Русский фантастический, 2015 № 01.Черновики мира [Антология]

Владимир Яценко, Лилия Касмасова

Копилка молний

Дашка начала крутиться задолго до первого удара копра. Артем терпеливо придерживал одеяло, чтобы она не намотала его на себя целиком. Но вслед за сестрой завозилась Мария: приподнялась на локте, всматриваясь в стрелки механического будильника, перед которым маячил крохотный огонек масляной лампы.

— Ой, мамочки! — сказала она. — Мы же едва не проспали!

Артем знал, что с сестрами не поспоришь, но прикинулся неподъемным: вдруг они затеют утреннюю пробежку по лестницам, и тогда можно будет еще немного подремать.

— Артик, вставай! — закричала Дашка, прыгая на пружинном матраце. — Нас ждут приятные дела.

— Я — первая, — засуетилась Мария.

Она, как была в ночнушке, так и побежала в туалет, попискивая от соприкосновения босых ног с выстуженным за ночь полом.

— Хоть тапочки надень! — не удержался Артем, раскачиваясь вместе с Дашкой на кровати.

Его тут же ударили подушкой:

— А ты не подсматривай!

Поняв, что отлежаться не получится, Артем, кутаясь в одеяле, сел и принялся шарить ногами под кроватью, пытаясь отыскать тапочки. Задержав дыхание, тихонько выдохнул, присматриваясь к облачку пара, в котором сверкали искорки снежинок. «Мороз в спальне! — с отчаянием подумал он. — Неудивительно: жилая башня заряжалась еще весной, а сейчас уже поздняя осень. Все ждут молнию в дежурку. Но у неба свой план энергоснабжения. Отопление кварт этим планом не предусмотрено…»

Заметив его нерешительность, Дашка с восторгом закричала:

— Неженка!

В стену застучали соседи.

— Неженки! Неженки! Вот! — еще громче крикнула Дашка, соскочила с кровати и прошлась танцем по комнате.

Дистрофичный огонек масляной лампы задрожал под напором воздуха и ее оптимизма.

С сестрами жилось весело, а спалось тепло. Мужчины Артему завидовали, справедливо полагая его счастье незаслуженным. А сам он, привыкший к неспешным размышлениям и уютным мечтам, тяготился их завистью. Артем чувствовал себя спокойней, когда на него не обращали внимания или вообще забывали о нем. Сестры были из «другого теста»: едва выйдя из-под опеки семьи, они назвались артистками и организовали на верхнем этаже театр, где в дневное время развлекали кукольными представлениями малышню, а вечером играли спектакли для взрослых. Хуторские с удовольствием ходили на их выступления, поэтому в кварте сестер пахло не только свежей рыбой: на кухне царили ароматы чеснока, зелени и перца — приметы роскоши в обледеневшем мире. Артем часто помогал девушкам в подготовке реквизита и декораций, да и своей работы у него хватало, так что в иждивенцах не значился. Только поэтому он решился на недовольный тон:

— Соседей будить обязательно?

Как назло, копер ударил именно в этот момент. Противная дрожь стекол на мгновение опередила треск льда. Разочарованные крики с улицы подсказали, что одним ударом не обойдется.

— Это я бужу соседей? — скорчив невинную рожицу, спросила Дашка.

Акцентированное «я» делало вопрос издевательским, и Артем не нашелся что ответить. На помощь пришла Мария, все еще босая, но уже умытая и причесанная:

— Ты разбудила не соседей, а рыбаков, — с улыбкой заявила она. — А уж они…

Копер снова ударил. На этот раз удачней: стекла не вздрогнули, а треск льда прозвучал глуше, что означало полынью, а не кратер.

— Через десять минут начнут, — сказала Дашка, — нужно поторапливаться.

Артем и сам это понимал. Изголодавшаяся по воздуху рыба попрет к полынье, где ее поджидают рыбаки. Мелочь не тронут, а крупняк насадят на гарпун и тут же передадут обвальщикам. Бригада Михалыча — лучшая: разделка туши происходит в минуту. Если опоздать, дневное представление получится как обычно, и малышня, избалованная сюрпризами, останется недовольной.

Прыгая на одной ноге, натягивая непослушный валенок на другую, он выскочил на лестничную площадку, но шаги девушек уже затихали внизу. Они опять его обошли. «Ты слишком много думаешь, — припомнил Артем нарекания брата. — Попробуй хоть на минуту не грузить извилины мыслями».

— Как это «не грузить»? — сердито сказал Артем вслух. — Мне проще голову разбить, чем не думать…

*   *   *

Устроились на балконе третьего этажа. После заиндевевшей кварты открытый воздух казался теплым. Пасмурное утро и жиденький снежок не мешали наблюдать за деловой суматохой. Высота была идеальной: достаточный обзор, чтобы разглядеть нужную рыбу, и недалеко бежать, чтоб придержать обвальщиков.

Пока рыбаки меняли копер на гарпун, в нечаянной тишине слышались стоны натянутых между башнями тросов. Они казались нарядными из-за голубого инея. Покрикивали чайки, без опаски разгуливающие под ногами у людей. Артем мог поклясться, что слышит позвякивание кусочков льда в бородах рыбаков. Издалека неслись частые раскаты грома…

К его большому сожалению, волшебная симфония длилась недолго — обвальщики подступили с топорами к полынье и принялись ее выравнивать. Вот-вот должна была показаться рыба.

— Полундра! — выпустив из глотки облако плотного пара, зычно крикнул Михалыч. — Вира помалу!

Обвальщики неохотно разошлись, а рыбаки приложились к вороту. Гарпун, царапая лед, пополз к полынье, на мгновение скрылся в провале и тут же поднялся, недобро раскачиваясь заточенным наконечником над водой.

— Хорош! — дал команду бригадир, и рыбаки заклинили ворот.

Михалыч багром остановил маятник гарпуна и вместе со всеми уставился в темную воду. Пилот обеими руками держался за клин и не спускал глаз с бригадира. Обвальщики негромко переговаривались в сторонке.

Артем скорее почувствовал, чем увидел, как напряглись люди. Бригадир поднял руку. Пилот не изменил своего положения… его реакция как всегда впечатляла: казалось, гарпун упал вместе с рукой Михалыча. Рыбаки восторженно закричали. Кто-то бросился к вороту, но большая часть осталась у проруби с баграми на изготовку.

Деловито подтянулись обвальщики. Трое держали длинную заточенную шпильку, которой с разгону протыкали рыбину под жабрами насквозь. После этого добыча не могла уйти, даже если соскочит с гарпуна. Другая группа собралась с противоположной стороны полыньи: эти подхватят острый конец и вытянут его так, чтобы рыба оказалась на середине шпильки. Тогда-то бригада и приложит все силы, чтобы вытащить улов.

Но едва надо льдом показался плавник, Артем разочарованно вздохнул. Девушки, правильно истолковав перемену его настроения, отошли от перил. Это была не та рыба.

— Не все ли равно? — поинтересовалась Мария. — По размерам эти животные одинаковые…

Артем удивился: накануне вечером он потратил больше часа, зачитывая сестрам избранные страницы по воздухоплаванию.

— Потому что газы в плавательных пузырях разных рыб отличаются, — блеснула знаниями Дашка. — Нам нужны такие, в которых больше азота.

Она уже раскладывала на подоконнике прихваченную из кварты снедь: термос с горячей ухой, кусочки жареного краба, пропаренная морская капуста…

«Когда это она успела? — поразился Артем. — Выходит, давно на ногах? И крутилась под одеялом не спросонку, а чтобы согреться после кухни? Или наготовила с вечера, а утром только разогрела… все равно стыдно».

— Ах да! — вспомнила Мария, хлопая себя по лбу: — Азот легче и безопаснее. И если мы хотим показать фокус с летающим пузырем…

— …то до следующей рыбы нам нужно успеть перекусить, — весело продолжила Дашка, подхватывая с полотенца черную икру, завернутую в лист сушеной порфиры.

Артем без воодушевления жевал миёк и чувствовал угрызения совести. Он представил, как Дашка, крадучись, выползала утром из-под одеяла, чтобы не разбудить ни его, ни сестру, как она готовила завтрак… наверняка на углях, ведь шахта еле теплая!

«Остывание шахты сильно сказалось на рационе, — подумал Артем. — Еще бы: от теплицы избавились в первую очередь. А ведь совсем недавно на столе можно было увидеть и помидорчик, и редиску с огурцом». Сегодня община жила только морепродуктами: жиры, белки, углеводы и витамины — все доставалось из бездонных подледных кладовых. На всех хватало, никто не жаловался, но соли и рыбьего жира сдавали землякам больше прежнего. В основном в обмен на зелень, специи и дрова. В первые месяцы после зарядки раскаленная шахта давала достаточно тепла, чтобы всего наготовить впрок. Но ни соль, ни жир, к сожалению, дров не заменят…

Очнулся от удара локтем:

— Просыпайся, рыбу поднимают, — сказала Дашка и кивнула за перила.

Артем с удивлением обнаружил, что, пока он размышлял, сестры успели свернуть импровизированный столик, а из проруби показалась голова карпа.

— Наша рыба, девочки! — кивнул Артем. — Бежим…

Поздно! Он только вышел с балкона в пустующую комнату, а они уже пронеслись коридором и стучали каблуками по лестнице. «В следующий раз побегу первым, — решил Артем. — И „наша рыба“ крикну в дверях кварты».

За балконной дверью первого этажа его поджидал пандус из льда, густо усыпанный рубленой рыбной костью. Сестры уже договаривались с обвальщиками. Те, повернув головы к выскочившему на улицу Артему, дружно заулыбались. Их зубоскальство никогда не казалось злым, но всегда чуточку обидным. Так улыбаются встречая юродивого: доброжелательно и отстраненно. Артем вспомнил свой позорный полет с ворота, когда замешкался, пропустил команду бригадира «брысь!» и не успел со всеми отпустить перекладину. Тяжеленный копер крутанул ворот, а вместе с ним и Артема, который улетел на добрый десяток метров. Повезло, что разминулся с копром. Повезло, что тот не пробил полынью…

«Повезло, что дурак, — подумал он. — Нам по жизни везет».

После этого случая Артема навсегда отлучили от рыбалки. Но он не спорил, работы в башне хватало: носить с улицы в котельную ящики со льдом, а оттуда на верхние этажи ведра с водой, чистить от льда мусоропровод и канализацию… А когда открылось его бесстрашие перед высотой — с удовольствием сбивал наледи, которыми быстро обрастали окна жилых кварт. Звали много и часто, на помощь сестрам не всегда хватало времени и сил. Но Артем старался, как мог, успевая везде и повсюду. Даже на чтение выкраивал время, приспосабливая древние тексты для постановок Даши и Маши.

«Жаль, что библиотеку свернули, — Артем даже поморщился. — Разве можно так хранить книги? Россыпью и внавал… попробуй отыщи нужную. Неудивительно, что я — последний из могикан — других читателей давно не видел».

А вот на спектакли народ ломился. Артем помог сестрам снести перегородки, оставив только несущие стены. Но даже в таком состоянии не все желающие могли попасть на представление. А когда приезжали земляки, наступал полный караул: сестры обменивались радостными взглядами, восторженно шептали: «Аншлаг!» — и выступали с таким исступлением, что даже Артем забывал обо всем на свете, поддавшись магии их лицедейства.

— Опять спишь! — хлопнула его по носу Мария.

— Глянь, подходит? — строго поинтересовалась Дашка.

Плавательный пузырь не уступал размерами туловищу взрослого человека. Артем кивнул:

— Отлично! Почистим, высушим… подходит! Понесем или поднимем на веревке?

Сестры не трудились отвечать: взбежали по пандусу и скрылись за дверью, унося пузырь с собой. Кто-то из обвальщиков рассмеялся, разглядев растерянное лицо Артема.

Но тут бросили гарпун. И всем стало не до него.

Хрустя валенками на крошке из костей, Артем доковылял до двери. Прошел «гостиной» и вышел к лестнице. Зачем-то пошел не налево, вверх, а направо, где пятью ступеньками ниже замер лед.

Артем представил, сколько этажей башни осталось там, во мраке ледового плена, и поежился. Впрочем, трех десятков этажей, которые им благосклонно оставил океан, пока хватало. Сверху донесся радостный визг сестер.

«Опять кого-то едва не сшибли, — подумал Артем, — хороший повод для веселья».

Он приступил к подъему, как к восхождению на торос: плавно и не спеша, привычно отгораживаясь от нудной дороги размышлениями и мечтами. Приложил ладонь к шахте лифта. «Еле теплая. Сразу после зарядки ладонь не удержишь, а сейчас едва хватает, чтобы растопить лед. Генератор уже месяц не крутится. Не парим соль, не варим кожи… В былые времена рыбаки электричества на ночную охоту не жалели. Освещали лунку прожекторами и били рыбу, пока общинники нижних этажей не начинали под утро ругаться. Томили на пару печень, и рыбий жир вместе с морожеными филейными нарезками возили санями на землю чуть ли не каждый день. Меняли на грибную муку, сало, мех… все забываю спросить, зачем нам мех, если у нас вдоволь шкур? Тюлени, моржи… Почему к нам не едут торговать?»

Услышав, что кто-то спускается, Артем прижался к стене, делая вид, что пропускает человека, но на самом деле просто воспользовался поводом постоять и отдышаться.

Человек, будто разгадав его тайну, замедлил шаги. Почти остановился.

Артем поднял глаза: отец.

«Надо же!» — расстроился Артем. Его не радовали встречи с семьей. В глазах родни чересчур легко читался приговор.

«Папа стесняется меня. Стесняется моей неприспособленности. Пословицу „в семье не без урода“ всегда относил на мой счет. Сумею ли когда-нибудь объяснить ему, что просто иду своей дорогой? Ведь община меня не из жалости кормит — за работу. Так какого черта? Я не пошел по его стопам и не стал стрелком, не сделал карьеру рыбака, электрика или врача. Но ведь у меня еще есть время. Разве молодость не для того, чтобы искать свое место и призвание? Я хочу найти такую работу, которую лучше меня никто не сделает. Работу, которая ждет только меня. Может, попробовать объяснить ему сейчас? Да! Именно сейчас я все ему объясню!»

Отец кивнул и прошел мимо.

— Папа?

— Да, сынок, — с готовностью отозвался отец, останавливаясь.

— В книгах написано, что разряды молний длятся короткие мгновения, а на самом деле бьют десятки секунд. Ты не знаешь, почему так?

Отец сник, покачал головой и, не ответив, продолжил движение вниз.

«Что за дурацкий вопрос? — удивился Артем. — Я же собирался сказать про другое. Почему я вообще вспомнил о молниях?»

Он еще несколько минут прислушивался к затихающим внизу шагам.

«Теперь постарается быстрее забыть о нашей встрече, — горько подумал Артем. — Его можно понять. Трудно гордиться непутевым сыном-неудачником». Он остро пожалел, что так быстро закончилось детство. В родительской кварте прошли лучшие годы. Мама всегда поддерживала его увлечение чтением. Брат, пока не женился на землячке и не уехал со льда, заступался, когда местные хулиганы выбирали Артема для насмешек и недобрых шуток. Артем очень скучал по брату. Тоска по нему и маминой заботе заметно отравляла жизнь.

— Опять отстаешь! — чуть ли не хором закричали сестры, когда он выбрался на самый верх. — А мы с твоим папой чуть не столкнулись. Смешно, правда?

— Смешно, — давя комок в горле, прошептал Артем. — Хорошо, что «чуть». Если бы и вправду столкнулись, я бы, наверное, умер со смеху…

В таких ситуациях Артем забывал о своих страхах и опасениях. Он не боялся опоздать — его «тучка» взлетит вовремя. По сценарию, сразу после финала над ширмой поднималась «тучка» — выкрашенный чернилами осьминога плавательный пузырь с подогретым воздухом внутри. Высокая температура поддерживалась привязанной к пузырю свечой, а ширмой работала центральная декорация: зеленый холм и темно-коричневое дерево, в дупле которого трудолюбивые пчелы хранили мед.

Над кроной дерева следовало подняться тучке: секунда в секунду! Ни раньше ни позже… Артем, дожидаясь команды, удерживал пузырь за поддон свечи.

— А кто из вас видел тучку над деревом, ребята? — спросила Дашка.

Артем разжал пальцы. Недовольный гул ребятни, которая никогда в жизни не видела дерева, служил ему условным сигналом. Пузырь со свечой несколько секунд висел, будто раздумывая, потом неохотно поднялся к потолку, стукнулся об него и поплыл, увлекаемый сквозняком.

От визга и криков малышни заложило в ушах. За ширму заглянула Машка. Глаза у нее сияли.

— Быстро! — Она протянула руку и требовательно пошевелила пальчиками. — Быстро, пока они не выдохлись.

Артем вышел из-за «холма» и неловко поклонился. Шум в зале усилился, хотя всего минуту назад Артем готов был спорить, что такое невозможно.

Он хотел еще раз поклониться, но замер: у задних дверей маячили двое бородачей. Он узнал отца и бригадира.

«А этим что нужно?» — удивился Артем и вдруг заметил, что старшие смотрят не на него, а на плывущий под потолком выкрашенный пузырь с желтым огоньком пламени под брюхом.

— Кланяйся! — толкнула его в бок Дашка и заканючила: — Ну еще одну минутку, Артик! Ну, пожалуйста!

В ее голосе было столько мольбы, что он тут же забыл о неожиданных посетителях и низко поклонился.

— Если в ближайшую неделю молния не зарядит дежурку, нам придется отапливать кварты жиром, — сказал Михалыч.

— Если молния не зарядит, я объявлю эвакуацию, — хмуро ответил староста Тюхтий, шаркая носками из тюленьей кожи из угла в угол. — Нам придется перебраться на материк и проситься к землякам на постой. Конец нашим знаниям, умениям, обычаям…

Артем обратил внимание, что сидящие на стульях отец и бригадир принялись в смущении мять шапки. Эвакуацию еще ни разу не объявляли, но ужасом двадцатикилометрового перехода по льду пугали не только маленьких детей. Взрослые исхода боялись куда больше.

— Забудем грамоту. Нам будет не до книг. Мы растворимся в дикости степных племен. А ведь у нас есть свой театр! Какая еще община может похвастаться театром? — Старик всплеснул руками и горестно покачал головой.

Отец негромко кашлянул.

— Мы как раз сверху, — сказал он. — Из театра. Мой сын придумал фокус с летающим пузырем.

Тюхтий тяжело посмотрел на него и с усмешкой спросил:

— Изготовлению нового арбалета ты предпочитаешь детские утренники?

Отец сжал губы, но глаз не опустил:

— Расчетная высота подъема пять сотен метров. Может не хватить. Электричество с каждым годом уходит все выше. Я ищу новые способы.

— Да, — Тюхтий перестал улыбаться. — Уходит выше. Для нас — бедствие, но для мира — возвращение природы в привычные рамки. Так что дни Хутора по-любому сочтены. Но в наших силах сделать этот счет длиннее.

— Поэтому мы и решили со Стрелком поднять манок выше, — напомнил о себе Михалыч. — Пузыри Артема могут взлететь очень высоко.

— «Очень высоко» — это сколько?

— Километр.

Тюхтий насупился:

— Вы отыскали не лучшее время для шуток, молодые люди. У меня две беременные на сносях и десяток младенцев. Отключены котел, генератор, прачечная и кухня. Со дня на день замерзнет канализация, а водопровод уже месяц как осушили, чтобы не расперло трубы. Может, все-таки поговорим о деле?

Отец кивнул в сторону Артема и сказал:

— Мы хотим попробовать привязать манок с лентой из фольги не к стреле, а к горячему пузырю. Если он и вправду поднимется выше, то туча разрядится и разогреет металл дежурки. Тогда мы сможем перебраться в теплые кварты, а эту башню переведем в дежурный режим…

— Ты мне еще расскажи, как главную шину нанизывать на позвонки косатки, — ворчливо заметил староста, — я после зарядки молниевод восстанавливал, когда ты у мамки еще только сиську искал, щенок…

И вдруг он повернулся к Артему:

— Я видел твои игрушки на представлениях, мальчик, но мне и в голову не приходило попытаться найти им практическое применение. Ты полагаешь, что теплым воздухом сможешь поднять манок с лентой?

— Нет, — с сожалением сказал Артем. — Теплым воздухом мы вряд ли что-то поднимем…

Тюхтий развел руками и, вопросительно подняв седые брови, посмотрел на отца. Папа возмутился:

— Почему сразу «нет»?! Если один пузырь поднимает свечку, то сто пузырей…

— Не поднимут ничего, — пожал плечами Артем. — Пока я нагрею сотый пузырь, в первом выгорит свеча и воздух остынет.

Отец вскочил:

— Ты же сказал, что можно! Именно пузырями!

Артем тоже поднялся. «Я говорил, что можно, — подумал он. — Но не говорил, что теплым воздухом. Обвязка пузырей тоже имеет вес. Нам никогда не прогреть связку так, чтобы ее общая подъемная сила превысила вес такелажа. А ведь кроме мороза наверху еще и ветер. Там не отсидишься за ширмой, прогревая пузырь…»

Не дождавшись ответа, отец, негодуя, взмахнул рукой, круто развернулся и пошел к выходу. Бригадир встал со стула.

— А вы, собственно, куда, молодые люди? — негромко спросил староста. — Совещание не закончено. И разрешения уходить я не давал.

Артему стало не по себе. Судя по всему, он крепко подвел отца. Мнение о сыне-неудачнике получило новое скандальное подтверждение.

И вдруг он обнаружил, что Тюхтий подошел вплотную и смотрит прямо в глаза. Казалось, он разглядывает, что делается у Артема в голове. «Он просто уставился мне в переносицу, — успокаивал себя Артем. — Но из-за близкого расстояния возникает эффект проницательного взора…»

— Что же там у тебя происходит? — задумчиво проговорил старец. — Искра есть, но бьет куда попало… Свидетели утверждают, мальчик, что ты обещал поднять манок с помощью плавательных пузырей. Люди лгут или тебя неправильно поняли?

— Можно! — с вызовом заявил Артем. — Но не теплым воздухом, а ветром.

— Ветром?

— Оболочку плавательных пузырей нужно приклеить к ребрам рыбы и растянуть в крыло. Десять таких крыльев, расположенных этажеркой, позволят поднять манок вместе с лентой на любую высоту. Главная сложность не в изготовлении, а в запуске. Нужно поймать ветер, поднять первое крыло, а потом подзапускать по лееру новые крылья…

— Клей будешь варить из костей и чешуи? — спросил Михалыч.

— Нет, из того же плавательного пузыря. Только белуги. Он крепче, — ответил Артем. — И не варить, а выдерживать в слабом растворе соли…

Староста, не мигая, смотрел на него:

— Сам придумал?

— Нет. В библиотеке нашел книгу про самоделки. Там был рисунок такой леталки. Она называется «воздушный змей».

— Артем много читал в детстве, — пояснил подошедший отец. — Бывало, даже обед пропускал. Не могли оторвать.

— Мы, кажется, недавно закрыли библиотеку? — нахмурился староста.

Ответил секретарь, тихо шуршавший в углу бумагами:

— Нужно было переселить стариков ближе к теплой шахте. Вот книги и собрали…

— Но ведь не выбросили?

— Нет. Посчитали, что, если станет совсем холодно, пустим на растопку.

— На растопку?! — ужаснулся Артем и замолчал под колючим взглядом Тюхтия.

Морщины на лбу старосты собрались в густую сетку. Было заметно, что какая-то мысль не дает ему покоя. Все почтительно замерли, ожидая его решения.

— Тогда сделаем так, — сказал он. — Мальчишку определим к стрелкам, хватит ему отсиживаться на общих работах. А в качестве пряника пообещаем библиотеку. Когда зарядим башню, пусть подберет помещение, закажет плотникам мебель и вообще… будет у нас Библиотекарем. На правах начальника отдела. Взаимодействие с другими службами на обычных условиях: обяжем помогать, чем смогут. Но это потом. Сейчас главное — поймать молнию. Ты хорошо представляешь, что для этого нужно, мальчик?

Артем кивнул. От открывающихся перспектив кружилась голова. Его будут кормить за то, что он читает?!

— Сроку тебе — три дня. Подождем. Чтобы через три дня в шахте дежурки светился раскаленный металл. Если справишься, ходить тебе в героях и спасителях цивилизации. Если же нет… — Разгладившиеся морщины вновь собрались в тугой комок. Было видно, что возможность такого исхода старосте крайне неприятна. — Если не справишься, забудь о книгах. Назначим тебя глашатаем неприятностей. И для начала объявишь народу о переселении в связи с концом света. Объявишь и ответишь на вопросы. Их будет немало. И спрашивать будут неласково. Так что лучше бы тебе поднять манок и спровоцировать разряд на минуту, а лучше на две. Все понятно?

Артем почувствовал, как в горле стало сухо. Он кивнул, подумал, что этого кивка может оказаться недостаточно, и затряс головой. Михалыч чему-то улыбнулся, морщины Тюхтия разгладились, но отец оставался хмурым, что-то тяготило его.

На это обратил внимание и староста:

— Вижу, стрелку что-то не нравится. Не томи, Василий. И в себе не держи. Не веришь, что твой сын поднимет манок?

— Поднимет, — неохотно подтвердил отец. — Но, насколько я понял, поднимать «этажерку» он собирается с крыши дежурки? Как же он уберется оттуда, когда жахнет молния? Арбалет я спускаю с безопасного расстояния. Какая ни есть — автоматика…

— Об автоматике ты сам думай, — усмехнулся старец. — Твой сын, на тебе и забота.

* * *

Ветер на крыше оказался задиристым, но не «крутил», давил в одном направлении. Артем доставал из сундука клееные дуги крыльев и, поймав очередной порыв, уверенно пускал «змея» в черное небо. Раскаты надвигающейся грозы не беспокоили его. Он чувствовал себя в своей стихии. Один на один с ветром. Один на один с мечтой. Давненько ему не было так хорошо. Он знал, что община, оставив будничные занятия, собралась у окон жилой башни и наблюдает за ним. Но Артем не чувствовал их взглядов. И о спасении цивилизации тоже не думалось. Ему просто нужно поднять в небо манок для молний. Короткий прут арматуры и ленту из просоленных коричневых водорослей. Только и всего.

«Мне нужно разогреть металл, — думал Артем, — гору металла! Подумать только, если верить книгам, до прихода льда в этих шахтах ездили коробки, в которых люди перемещались с этажа на этаж. Очень удобно, чего там… А теперь в каждой из шахт — гора сплавленного металлолома. Его выменивали у земляков на рыбу и соль, везли за тридевять земель. Радиаторы, решетки, трубы, двигатели и части механизмов, опор или мостов… Молнии передают свою энергию металлу, который, остывая, позволял нам жить и думать. Староста прав, без этого изобретения людям некогда будет мечтать. Все силы уйдут на отопление. А в холоде сильно не помечтаешь…»

Что-то дернуло спину. «Страховочный трос?» Артем отвлекся от мыслей и с удивлением обнаружил все крылья в воздухе. Кабель черным хвостом струился по ветру волнами, на концах крыльев искрились бледно-голубые шарики — верный признак близкого электричества. С раскатистым грохотом молния расколола тучу.

«Попала? — обрадовался Артем. — Или мимо?»

Ему показалось, что веревка, которой он удерживал «змея», вспыхнула голубым пламенем одновременно из середины и сверху. Страшно заныли локти, подкосились колени. Чудовищная сила потянула назад. Стопорное кольцо выдернуло веревку из рук. Сразу стало легче дышать. Артем глянул под ноги и обомлел от пролетающей далеко внизу чайки. Посмотрел наверх: удерживающий его ремень лихо катился на ролике по тросу. Сердце тревожно сжалось: крепление троса на дежурке охватило голубое сияние. Да что там трос! — все здание опутывали огненные нити. И только сейчас загремело: волна сжатого воздуха ударила наотмашь, свирепо и безжалостно. От корневища коронного разряда отделился невзрачный отросток и по тросу погнался за Артемом. Он знал, что за его спиной, на крыше жилой башни, рыбаки изо всех сил крутят ворот, чтобы успеть перетащить его, Артема, через пропасть до того, как его догонит молния.

Они не успевали: голубая смерть была быстрее.

Но люди подготовились и к такому повороту: они разрубили направляющий трос и сбросили его в пропасть. Артем понял, что падает. Ролик соскочил с поникшего троса, а молния, упустив добычу, распустилась волшебным пионом и бросила в сторону беглеца несколько искр, растворяясь бледным дымком в воздухе.

Артем падал. «Теперь они соревнуются с тяготением, — подумал он. — Секунду назад опередили разряд, а теперь пытаются выбрать на ворот веревку, к которой я привязан…»

Он ударил спиной что-то звонкое и хрупкое. Стекло разлетелось сверкающей в свете молнии чешуей. Артем приготовился к сильному удару, но влетел во что-то мягкое, визжащее и теплое.

— Угадали! — давясь от смеха, кричала Машка. — Успели!

— А я еще спрашиваю: на кого Бог пошлет? — вторила ее смеху Дашка.

Они смеялись и выкручивались, выбираясь из-под него. А он лежал неподвижно, глядя через разбитое стекло на молнию, которая до сих пор пульсировала в ионизированном столбе, оставшемся на месте испарившейся ленты.

«Они обрубили направляющий трос, и я на страховке по дуге влетел в окно одной из жилых кварт, — подумал Артем. — Опять повезло!»

— Артик, хватит мечтать! — веселились сестры. — Нужно готовиться к переезду.

Он представил, как жар доменной печи из шахты лифта горячими языками расползается по заледеневшей башне. Туман, сырость, крупные капли влаги с потолка…

«Много работы: штукатурка, проводка, столярка… Тридцать этажей по восемь кварт. Это без учета складов и производственных помещений. Но начинать нужно с самого верха, с театра. И библиотека! Мне обещали библиотеку!»

Дверь в комнату распахнулась. Прибежали люди: сверкающие глаза, возбужденные голоса. От дружеских похлопываний плечам стало больно. И отец…

Он улыбался!

Кристина Каримова

В игре

— Понимаешь, игра такая вещь… Она затягивает, завлекает. В ней игрок становится царем. Богом! — Голос ораторствующего Маулдера звучал то громче, то тише. Иногда прерывался хрипотцой.

«Левый динамик фонит. Надо проверить», — мысль мелькнула где-то поверх сознания и пропала. После вирта Ящерице всегда бывало очень расслабленно и лениво, и не хотелось нарушать бытовухой это ощущение кратковременной гармонии.

— Игра затягивает, дает сознанию то, чего оно недополучает в жизни. И игрок будет приходить снова и снова. Тратить время, силы, ну и деньги, конечно. Тут главное — правильно угадать потребности целевой группы. Одним нужно всемогущество, другим — квесты, третьим — уютный уголок, где они могут тусоваться в полной безопасности… Вот я и ловлю их на это. И все — победа! Они мои до конца жизни.

— А мне что нужно? — спросила Ящерица, больше для поддержания разговора, чем действительно интересуясь ответом. Она валялась на кровати поверх одеяла, на животе покоился ноут, на стене тикали часы. Маленькая стрелка стояла на пятерке, большая — на двойке. До шести, когда придет мать с отчимом и начнется «семейный вечер», еще оставалось время. Время, когда она могла позволить себе быть собой — Ящерицей.

— Тебе… — протянул собеседник и замолчал. — Хммм. Никогда не думал…

Собеседник примолк — он был помешан на играх, но не как игрок. Он в своем роде тоже был богом — он их создавал. И ко всему, что было с ними связано, относился очень серьезно.

— Тебе нужна свобода. Вернее, разрешение на свободу. Ты слишком зажата.

— Чего-о-о?! — возмутилась оскорбленная Ящерица. Он говорит ей о зажатости, после того что сейчас было?!

Было действительно многое. Было то, о чем реальная Янка никогда не решилась бы даже подумать, а не то что выполнить. Да что там говорить, на самом деле она еще никогда даже не целовалась. Отличница. Правильная девочка. Ни слова против ни родителям, ни учителям. «А ведь он прав! — с ужасом вдруг поняла Янка. — Он прав!» Только здесь, в сети, она была той, которой хотела. А вне ее…

— Дурак! — бросила Ящерица, изображая равнодушие. — С чего это ты вообразил?

— Ну я так вижу, — кажется, невидимый собеседник пожал плечами. Она никогда с Маулдером не виделись ни в реальности, ни через сеть. Только голос. Только вирт. Только сетевые имена. Ни слова о реальности. Обоим это нравилось.

— Знаешь, по мне — так ты пролетел, — фыркнула Ящерица. — Но если в натуре так думаешь, возьми и сделай подходящую игрушку. Для меня. Такую, чтоб зацепила.

— Хм… Интересно. Я подумаю… — В голосе собеседника слышалась реальная заинтересованность.

— Ну думай-думай, — усмехнулась Ящерица. — А пока, может, ты займешь меня чем-нибудь на ближайшие полчаса?..

— Ну что, пляши! — Маулдер постучал неожиданно, во внеурочное время — совсем поздно. — Я сделал то, что ты просила!

— Что именно? — Она уже забыла, о чем они говорили Днем, и нервничала, переодеваясь: в любой момент мог зайти Павел Константинович. А прицепить к двери защелку — мама бы такого не пережила. «Как? В одной семье — и что-то скрывать друг от друга?!»

— Игру. Специально для тебя, — Маулдер выговаривал слова не совсем четко — видимо, был под кайфом. — Я тебе сейчас брошу на е-мейлик кое-что — нажмешь экзешный файл — пойдет движуха. Смотри не отрываясь. Ну особо-то не напрягайся, но глаз тоже не отрывай. Это для погружения в транс…

— Какой транс?! Ты опять обкурился?!

— Ну есть немножко… — хихикнул Маулдер. — Но ты не сомневайся, я ж профессионал! Войдешь в транс — будет игра. Специально для тебя, между прочим: про твою жизнь.

— Про какую мою жизнь? Чего ты мелешь? — Яна торопливо, воровато оглядываясь на дверь, стянула свитер, надела пижаму. Наглухо затянула тесемкой ворот.

— Все будет как в твоей жизни. Но это будет игра. Не по-настоящему. Можешь делать что хочешь. Хоть в зубы директору школы дать — и ничего не будет. Вернее, будет как в реальной жизни — может, посадят, может, поимеют. Тут все будет зависеть как вести себя будешь. Но, даже если что не так — не страшно. Это ж игра. Можно делать что угодно…

— И нафига мне это?

— Ну так. Ради интереса. Попробуй — тебе понравится. Цель — стать Президентом. Пока не станешь — из игры не выйдешь.

— Че-е-его?! Президентом?! Вот уж мечта всей моей жизни!

— Уж извини, — хмыкнул Маулдер. — Больше ничего не придумалось. Я же торопился.

— Ладно, Маулдер, извини, мне пора, — быстро шепнула Янка, услышав шаркающие шаги за дверью. Хлопнула крышкой ноута и быстро нырнула под одеяло.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась вытянутая физиономия с висящими, будто у собаки, брыльками:

— Яночка? Спишь уже? — Забота в голосе отчима звучала невыносимо фальшиво.

— Да, Павел Константинович, — тщательно контролируя себя, произнесла Янка. — Я уже легла.

— Ну тогда я пожелаю спокойной ночи, — благожелательно сообщил посетитель. Каким-то червячьим движением проскользнул в дверь, подергиваясь сочленениями, словно предвкушая добычу, сделал два шага по комнате, присел на краю кровати. Янка, вся сжавшись, подтянула одеяло к самому подбородку.

— Как дела в школе? — заботливо поинтересовался отчим и, будто желая лучше видеть Янкино лицо, склонился над ней, поставив руку по другую сторону Янкиного тела. Его тощий живот прижался к ее боку. И не только живот.

— Нормально, — сквозь зубы произнесла Янка, стараясь отодвинуться ближе к стенке. Но упертые, будто две колонны, руки отчима не давали мышке вырваться из капкана.

— Ты ведь молодец у нас… — произнес отчим, обнажив в улыбке ряд неровных зубов. Протянул руку и ласково — по-отечески — потрепал Янку по щеке. Локоть его при этом будто случайно коснулся Янкиной груди, поерзал, будто устраиваясь поудобнее. Янку затошнило.

— Павел Константинович, мне завтра вставать рано, — пробормотала она, борясь с омерзением.

— Ну спи, девочка, — покивал отчим и начал неторопливо поправлять Янкино одеяло. Подоткнул под плечи, потом под бедра — цепкие пальцы коснулись ягодиц…

— Паша, ты где? — послышался голос матери из глубины квартиры. — Я уже ложусь!..

— Иду! — недовольно отозвался отчим. Снова обернулся к Яне: — Спокойной ночи, девочка…

Он медленно нагнулся — не отрывая взгляда от глаз Яны, ловя в них испуг, страх, наслаждаясь им, — и холодные губы прижались к ее губам.

— Паша?.. — Дверь распахнулась: на пороге стояла мама. В новом голубом пеньюаре с рюшечками. Высокая грудь, тонкая талия — для своих лет совсем даже ничего, как сказал бы Маулдер.

— Иду, милая, — медовым голосом просюсюкал отчим, вскакивая с Яниной кровати. — Мы тут посекретничали немного…

Он проскользнул мимо матери. Та подозрительно посмотрела ему вслед, потом — строго — на закутанную до подбородка Янку:

— Яна? Все в порядке?

— Да, мама, — пробормотала Янка. — Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Янка начала лихорадочно тереть губы, с которых никак не желал исчезать мокрый противный след.

Ну что ей делать?! Не может же она все рассказать матери!

Она вскочила с кровати, заметалась по комнате. Гадость! Какая гадость!!! Она больше не может так жить! Интернет! Сеть! Забыться, стать снова Ящерицей. Не Янкой, зажатой в угол, запертой в своей жизни, в своем мире, а свободной, самостоятельной Ящерицей! «Транс» — вспомнилось вдруг. Маулдер сказал «транс». Да в какой угодно транс, только забыть чужое липкое прикосновение! Янка подскочила к столу, врубила отправившийся в сон компьютер. Засветился голубой экран. Скорее же! Побежали цифры. Пароль… Руки противно дрожали, не попадая по нужным клавишам. Пароль пришлось набирать три раза. Проводник, нужная папка… Где же она?! Вот! Янка нашла программу: «Igra.exe». По экрану пошла мелкая рябь. Стала шире, потом расплылась в стороны, и в центре возник квадрат. Плавно трансформировался в круг, перетек в многоугольник. Янка смотрела не отрываясь, будто от переплетения фигур зависела ее жизнь…

Она открыла глаза и в первый момент не могла понять, где очутилась. Стол, ноут с крутящейся заставкой на экране, она сама за столом — уснула, уронив голову на руки. Уснула? Она огляделась: комната была ее и в то же время не ее. Как-то шире, больше, светлее… Ярче. Краски вокруг были ярче, предметы — четче.

Что это? У нее получилось? Она в игре? Ее жизнь, в которой она не ограничена рамками? В которой она может делать все, что хочет? Или… Или она просто заснула под включенную медитативную программу и проснулась утром в своем собственном доме? Как это можно проверить? Спросить Маулдера?

Она ткнула в пробел, экран засветился, просыпаясь. Маулдера в сети не было. Что и следовало ожидать. По ночам он живет, а по утрам — спит.

Так, как бы определиться? Неужели она не сможет понять, реал вокруг или игра. Да нет, конечно же, реал. Невозможно воссоздать такую идеальную обстановку в игре. Чтобы все вот так точно совпадало: обои в мелкий цветочек, часы на стене, истершаяся, видавшая виды клава ноута… Но Маулдер ведь сказал, что это программа с элементами погружения в транс. Недостающие вещи ее мозг будет домысливать самостоятельно…

Янка накинула халат и решительно распахнула дверь комнаты. Ну не может быть, чтобы она не отличила реальность от воображения.

Мама была на кухне — сидела с утренней чашкой кофе и газетой. Журналист — ей надо быть в курсе всего.

— Привет, дочь, — на секунду оторвалась она от печатного листа. — Каша на плите.

И снова уткнулась в газету.

Янка вздохнула, оглядывая кухню. Все как обычно: плита, рабочий столик рядом, холодильник, увешанный магнитиками, кухонный стол с белой скатертью. Как же проверить?

— Мам, — произнесла Янка неуверенно. — Я не хочу кашу. Не буду ее сегодня.

— Не будешь кашу?! — Мать вскинула удивленные глаза. Каша по утрам — это было святое. Полезное питание — мамин конек. Сейчас она разразится прочувственной речью на эту тему, займет время, и каши все равно не миновать. — А чего ты хочешь?

Янка чуть не подавилась заготовленным согласием на кашу. Пробормотала, запинаясь:

— Колбаски… Бутерброд…

— Ну… — Мать помедлила: — Ну кушай что хочешь.

«Пять баллов», — вдруг прозвучал в голове Янки бесплотный голос. Она вздрогнула от неожиданности, закрутила головой: что это было? Кто это сказал? Или ей показалось? Или… Или она все-таки в игре и своими действиями, своим выбором заработала эти пять баллов?

А если попробовать еще?

— Ма-а-ам… — протянула она. — А сделай мне бутербродик?.. Пожа-а-алуйста…

— Дочь, а сама? — Мать смотрела не просто удивленно. Изумленно.

Самостоятельность — это главное в жизни. Никаких слуг, никаких кормежек. Надо чего — взяла и сделала. Янка даже к врачу с шести лет ходила самостоятельно, без мамы. Сначала было очень страшно, а потом — ничего.

— Хочется, чтобы как в детстве…

— Ладно, — мама вдруг улыбнулась. — Так и быть, сделаю. Пусть будет как в детстве.

«Десять баллов», — сообщил бесплотный голос. Янка, делая вид, что ничего особенного не происходит, уселась за стол.

У крыльца школы было людно. Шушукались и хихикали сбившиеся в кучки девчонки, косились на курящих в сторонке парней, перешептывались.

Янка уже почти миновала двор, когда заметила на крылечке Романа с планшетом в руках. Роман — гордость школы, сын мэра, победитель олимпиад по физике и химии и соревнований по физкультуре. Никогда раньше Янке не пришло бы в голову не то что заговорить, а даже поднять на него глаза. Но сейчас она будто споткнулась: она же в игре! Здесь можно все!

Решительно развернувшись, она зашагала обратно и на виду всей школы присела на скамейку рядом со знаменитостью:

— Привет.

— Привет… — Роман поднял глаза от планшета и с удивлением посмотрел на невысокую девчонку, уверенно устроившуюся рядом.

— Я на минуточку, — сообщила Янка. — Хотела сказать, что мне очень понравился твой доклад, напечатанный в прошлом альманахе.

Альманах — школьный журнал, печатающий научные статьи, выкладки, предположения. Попасть туда было довольно сложно.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарил Роман.

— Нет, правда. Мне очень понравилось. А то, как изящно ты подходишь к выводу, — это просто уммм, — Янка причмокнула от удовольствия. — Это просто пальчики оближешь.

— Спасибо, — на этот раз Роман, глядя на забавно состроенную рожицу Янки, улыбнулся. — Но твоя статья тоже ничего.

— О, ты читал? Польщена, — усмехнулась Янка. — Комплимент за комплимент, да? Ну бывай. Я пошла.

И двинулась к школе, краем глаза видя, как Роман смотрит ей вслед.

«Двадцать баллов», — сообщил бесцветный голос. «Двадцать? — усмехнулась про себя Янка. — Да тут на все пятьдесят потянет!» Но голос молчал.

— Так, что это за художества! — Пышненькая невысокая ботаничка шокированно смотрела на доску, обильно заплеванную жеваной бумагой, жвачкой, да и просто слюной. — Нельзя на минуту выйти!..

Попавшая в преподаватели по какому-то недоразумению, не умеющая справиться с классом, а потому старавшаяся проводить с ним как можно меньше времени, ботаничка покинула класс «на минуточку». Ее минуточка длилась полчаса. Каждый в это время развлекался как мог. В том числе и с доской.

— Да что ж это за люди-то… Вандализм какой… — бессильно разорялась ботаничка, взмахивая пухленькими ручками. — Кто это сделал?

Вопрос был риторическим, и, конечно же, все скромно молчали.

— Так, — ботаничка повернулась к группе, взгляд ее упал на сидящую на первой парте Янку. — Белозерова, иди протри доску.

Янка поднялась на ноги. Группа — кто сочувственно, кто издевательски — молчала: кому же приятно убирать чужие плевки.

— Антонина Павловна, — решительно произнесла Янка, не двигаясь с места. — А почему я должна вытирать? Сегодня Мостовицкая дежурит. Тем более, ее компания и плевалась.

Ботаничка опешила. Янка, всегда безотказная и послушная, раньше никогда бы не решилась на такое выступление. Другое дело Гера Мостовицкая — фифа и цаца с модельной стрижкой, крашеными волосами и на высоченных каблуках.

— Ну… — пробормотала пойманная врасплох преподавательница. — Ну вытрите вы, Мостовицкая.

— Не пойду я! — процедила Мостовицкая, гордо отворачиваясь к окну.

— Так… Ну что же это… — бессильно забормотала ботаничка. — Что это за поведение…

Неизвестно, чем бы все кончилось, но спас звонок.

— Конец урока, — сообщила ботаничка с облегченным вздохом. — Приберите тут, пожалуйста.

И быстро, чуть не бегом выскочила из класса — чтобы не увидеть, что никто ничего, естественно, прибирать не собирается. Видимо, удовольствие отчищать доску достанется приходящей уборщице.

«Десять баллов», — шепнул голос в голове Янки. Она улыбнулась и начала скидывать тетради в сумку — ботаника была последним уроком.

— Эй, ты, коза драная, — услышала она вдруг над собой: Гера Мостовицкая, в просторечии Гепардиха, возвышалась над партой Янки будто кран над стройплощадкой. — Ты че зарыпаешь? Силу почуяла?

Позади топтались подружки-прихлебательницы.

— Ну а коли почуяла? — произнесла Янка, поднимаясь из-за парты и заставляя Гепардиху отступить назад.

— Так, может, выйдем, поговорим? — прошипела та. И без того высокая, да еще снабженная каблуками сантиметров на двадцать, она была длиннее Янки на две головы.

— Пойдем, — бесстрашно кивнула Янка.

Вокруг зароптали: такого никто не ожидал.

— Обойдешься! — прошипела Гепардиха. — Здесь разберемся!

И потянулась вперед — схватить Янку за волосы. Недостаточно быстро. Янка ужом скользнула под ее рукой и со всего размаха пнула кроссовкой по коленке, облаченной в черный ажурный чулок. По самой косточке. Гепардиха, не ожидавшая нападения, немедленно согнулась вдвое, сделав доступными белесые патлы крашеных волос. В которые Янка немедленно вцепилась обеими руками и дернула изо всех сил.

— А-а-а, — пронзительно завизжала Гепардиха и попыталась вырваться. Да не тут-то было: Янка прилипла, как репей.

— Давай!.. Ату!.. Дави!.. Бей! — понеслись со всех сторон крики. Зрители — и прихлебательницы, и случайно оказавшиеся рядом — кричали, улюлюкали, визжали, поддерживая, подбадривая, науськивая. То ли Гепардиху на Янку, то ли Янку на Гепардиху. То ли просто выражая чувства и эмоции. Разбираться было некогда.

Янка, вцепившись в волосы Гепардихи, будто в мочалку, рвала и рвала белые пряди. А дезориентированная противница орала как недоеная корова и беспорядочно размахивала длинными руками. Но достать Янку не могла, потому что та, прыгая будто кузнечик, ускользала от направленных в пустоту ударов.

— Что здесь происходит?!! — Резкий голос разорвал вопящий круг болельщиков. — Что происходит?!! Прекратить немедленно!!!

Янка, в последний раз рванув белую паклю, отскочила в сторону. Поверженная Гепардиха разогнулась. Прическа ее стояла колом, глаза были в разводах размазанной туши, щеки покрыты лихорадочными пятнами, губы из-за расплывшейся помады казались бесформенным красным пятном. «Двадцать баллов», — прозвучало беззвучное в голове Янки.

— В чем дело?! — Директриса переводила возмущенный взгляд с растрепанной Гепардихи на тяжело дышащую Яну. — Что вы тут устроили?!

— Она… Она… — Гепардиха вдруг завыла навзрыд. — Она…

— Мостовицкая! Идите, умойтесь! Белозерова — со мной.

Возмущенная директриса, будто океанский лайнер, поплыла прочь из класса. Янка двинулась вслед. Жалкая Гепардиха, размазывая сопли и слезы, спотыкаясь на высоких каблуках, побрела в туалет.

— Белозерова, я от вас не ожидала! — были первые слова директрисы, когда она вплыла в просторный кабинет, попасть куда боялась вся школа. — Вы приличная девочка! Как вы могли!..

— Зря не ожидали, — сообщила Янка.

— Что?! — Глаза директрисы полезли на лоб.

— Зря не ожидали, — бесстрашно повторила Янка.

— Это… Это что такое?!

— Это ваша обязанность, как педагога, следить за порядком в школе, — невозмутимо продолжала Янка. — Вы знаете, что здесь творится? Вы знаете, что не проходит недели, чтобы кого-нибудь не избили?

— Что?! — опешила директриса.

— Спросите девчонок. Каждую неделю! Мостовицкая, Перминова, Кабакова… Кто там еще в их компании? На заднем дворе, за сараями — вызывают, как они говорят, на разговор. Почему вы, директор, не в курсе того, что тут творится?

Директриса стояла разинув рот.

— Я, как учащаяся в данной школе, хотела бы попросить вас разобраться в ситуации, — казенным тоном произнесла Янка.

— Я… Я разберусь, — машинально сообщила директриса, пытаясь прийти в себя.

— Хорошо. Спасибо, — царственно кивнула Янка. — Я могу идти?

— И-идите, — заикаясь, произнесла директриса.

«Двадцать пять баллов», — прозвучало беззвучное, пока Янка, оставив за спиной ошеломленную директрису, уверенно шла к двери.

Янка вышла на крыльцо школы, глубоко вдохнула свежий весенний воздух. От открывающихся в игре перспектив захватывало дух. Самое главное, она не делала ничего особенного. Она просто вела себя так, как ей хотелось. Так, как было правильно в данный момент, а не так, как требовало воспитание или правила приличия.

Она шагнула с крыльца.

— Яна… — раздался мальчишеский голос рядом. Она обернулась: прислонившись к дереву, стоял Роман. Он оттолкнулся от ствола, шагнул ближе. — Я тебя ждал…

— Зачем? — подозрительно спросила Янка.

— Хотел проводить. Можно?

— Да не вопрос, — улыбнулась Янка. — Буду рада.

И прислушалась, ожидая голоса. Но тот молчал. «Бонус, наверное», — улыбаясь про себя, подумала Янка.

— Привет, мамочка! Помочь тебе?

Мама стояла на кухне, крошила лук и время от времени вытирала тыльной стороной ладони слезы.

— Помоги, пожалуйста, — всхлипнула мать. — А то я вся уплакалась…

Она передала нож и доску с недокрошенным луком дочери и, перейдя к столу напротив, взялась за картошку. Произнесла, не оглядываясь:

— Везет тебе, не плачешь от лука. Вот появится у тебя мальчик, выйдешь замуж, будешь готовить каждый день, поймешь, как это ценно…

«Кажется, уже появился…» — скромно подумала Янка.

— Добрый вечер, девочки, — отчим по обыкновению полубоком протиснулся на кухню. Посмотрел на мать, на Янку. — Вижу, заняты делом? Не буду мешать вам. Позвольте только бутылочку пивка — для поднятия аппетита, так сказать…

Отчим шагнул к холодильнику и, проходя за спиной матери мимо Янки, как будто случайно — тесно же на кухне — прижался бедрами к ее ягодицам. Янка аккуратно положила нож и решительно повернулась к отчиму:

— Павел Константинович!

— Да, деточка… — фальшиво улыбаясь, произнес он, останавливаясь у холодильника.

— Если вы еще хоть раз позволите себе что-то такое, если еще раз будет хоть малюсенькое движение в мою сторону, я посажу вас. Клянусь. Как растлителя несовершеннолетних. От двух до пятнадцати.

— Что?! — Тощие щеки отчима затряслись от возмущения, но в глазах явственно плеснулся испуг.

— То, что вы слышали, — отрезала Яна.

— Яна! — Шокированная мать смотрела на нее широко распахнутыми глазами. — Думай, что говоришь!

— Мама, извини, но твой кобель ко мне пристает. Изо дня в день. Придержи его, пожалуйста, сегодня. А завтра я поставлю на свою дверь защелку.

Яна кивнула матери, перевела взгляд на отчима, по-рыбьи хватающего воздух, кивнула еще раз и с высоко поднятой головой вышла из кухни. «Тридцать баллов!» — шепнул в голове беззвучный голос.

— Привет, мелкая! — Маулдер был по обыкновению ленив. — Чего ломишься?

— Маулдер, ты — супер! Ты велик и могуч! Ты — бог игр! — затараторила Янка.

Она выжидала появления его в Сети весь вечер, решив, что если игра имитирует ее жизнь, то и Инет она должна тоже имитировать. И ее, Янкины, личные контакты в нем. И оказалась права. Потому она застучалась к Маулдеру, вызывая на связь, чуть ли не в тот самый миг, когда его контакт засветился зеленым.

— Ну это не новость, — усмехнулся собеседник. — Конечно, я — бог. Но с чего такой энтузизязм с твоей стороны? Обнаружила в сетке мою игрушку и сыгранула в нее?

— Ну да. В ту самую, которую ты мне вчера выслал. Супер! Мне только надо узнать, как из нее выйти. Ты же мне не сказал.

— Погоди, мелкая. Не тараторь. У меня и так башка раскалывается. Я тебе никакую игрушку вчера не высылал.

— Ты что?! Как не высылала? Это та, которую написал специально для меня. За один вечер. Которая с медитативной программой. Она чудо! Она просто нечто!.. Она…

— Мелкая, спокойно, — прервал ее излияния Маулдер. — Вот смотрю пересылку. Мои отправки тебе — только файл для расслабления уставших глаз. Типа после долгого зависания перед компом. И это все. Больше ничего нет. Ну теоретически это, конечно, можно спутать с медитативной программой…

— Но… Как же так? Не может быть! Программа… Я вошла в транс, оказалась в игре… Начала играть. И все пошло так, как я хотела… Баллы…

— Слушай, мелкая, я даже не знаю, о чем ты, — лениво произнес Маулдер. — Я вчера под кайфом был. Мог наболтать чего угодно. А игру я точно никакую не писал. Мне и так нормально было. Извини, мне звонят.

Схлопнулось, закрываясь, окно чата. Янка сидела тупо уставившись на экран.

Игры не было? Она была в реальной жизни? Все, что она понаделала сегодня, — это была она сама? Янка, а не Ящерица?..

Не может быть! Это неправда! Ну как это — Янка оглянулась вокруг — может быть реальностью? Яркие краски… Ощущение, что она может все, что пожелает… И Гепардиха… и глаза ботанички… И поцелуй в подъезде. Первый в ее жизни реальный поцелуй. Нет-нет! Это не могла быть она, Янка. Это была Ящерица. Смелая, решительная. Способная позволить себе все.

Но если допустить на минутку, что все это было… Что все это правда… Все это произошло на самом деле… Как она завтра пойдет в школу?! Как она выйдет из своей комнаты?! На глаза матери? И Павел Константинович… Все пойдет по-старому?! Нет! Это неправда! Она в игре! И она — Ящерица! Она хочет быть Ящерицей и останется ею! А то, что Маулдер не помнит, так немудрено. С его-то наркотой не то что игру забудешь, но и родных папу с мамой!

Она в игре, и у нее все получается. Первые шаги сделаны, начальные очки набраны. А какая там основная цель игры? Стать Президентом? А почему бы и нет? Ведь это игра, здесь все возможно. Она пройдет ее до конца. И получит свой выигрыш.

— Президент Яна Астафьевна Белозерова… — Ящерица, пробуя слова на вкус, произнесла фразу вслух. — А что, звучит!

Александр Тихонов

Тестер

— Присаживайтесь, — представитель следственного управления указал на кресло напротив широкого письменного стола. — Мистер Игнатов, я обязан вас предупредить, что наш разговор будет записываться. Вы не возражаете?

— Я не против.

— Замечательно. Тогда я включаю запись.

Следователь щелкнул по сенсорному дисплею лежащего на столе планшета. Электронное устройство отозвалось протяжным писком, сигнализируя, что запись начата. Выждав несколько секунд, представитель управления глубоко вздохнул и произнес:

— Главным следственным управлением Объединенной Евразии проводится допрос свидетеля по делу о гибели Николая Акимова. Допрос проводит старший следователь Восточноевропейского отделения следственного управления Даг Шолленг. — Он несколько секунд помолчал, потом перевел взгляд с планшета на меня и кивнул. — Назовите ваше имя.

— Андрей Игнатов. Год рождения называть?

— Не стоит… Я спрошу об этом, если потребуется. Вы работаете в фирме «Тест-технолоджи», предоставляющей услуги тестирования виртуальных программ?

— Да.

— Какова ваша должность?

— Тестер, — я замялся, не зная, что добавить. — Просто тестер…

— Мистер Игнатов, расскажите об обстоятельствах гибели мистера Акимова, свидетелем которой вы стали.

— Нам поступил заказ, — начал я, — на тестирование программы для географического общества Объединенной Евразии. Программа была составлена больше трех лет назад, и ее создатели опасались, что за период внесения мелких доработок, то есть за эти три года, что-то в ней могло пойти не так. Программа представляла собой трехмерную карту планеты с функцией просмотра любой точки Земли в масштабе один к одному. Амбициозный проект. Его планировалось запустить во всех школах Объединенной Евразии в качестве пособия по географии. Наше тестирование было контрольным. Ну это когда осталось лишь побывать в шкуре стандартного пользователя и подписать акт сдачи программы в эксплуатацию. Нас с Николаем отправили в составе парной группы. Я должен был поработать два часа, а потом он сменил бы меня, но Коля заупрямился — не хотел два часа впустую шататься по тестовому комплексу и попросился быть первым. Мы вошли в тестовый зал, Акимова подключили к креслу, зафиксировали датчики. Ну вы знаете, как это обычно делают. Потом запустили программу. А я пошел в буфет перекусить, чтобы через два часа вернуться и сменить напарника. Когда спускался на первый этаж, меня нагнал Шон Браун… он работает там… Нагнал и говорит: «Андрюха, там Акимову плохо». Я обратно по лестнице вбежал, смотрю, а Колян… ну Николай… корчится в кресле. Потом он начал срывать с себя все эти датчики и заплакал. А еще через несколько секунд он перестал дергаться и замер. Мы сначала подумали, что ему просто плохо стало — такое бывает на старых программах… Но пульса совсем не было. Шон вызвал врача, правда, было уже поздно.

Пока я говорил, следователь молча кивал, а когда я закончил свой монолог, покопался в документах, сложенных на письменном столе, и выудил из общей хаотичной, как мне показалось, кипы листок бумаги.

— Комиссия установила, — указательным пальцем Шолленг провел по напечатанным на листке строкам, — что смерть Николая Валерьевича Акимова наступила в результате перегрузки центральной нервной системы путем одновременного воздействия на сознание пострадавшего ряда искусственных раздражителей.

Он закончил читать и вопросительно взглянул на меня.

— Резкие колебания звука и изображения, которые вызывают галлюцинации, расстройство нервной системы и даже смерть, — пояснил я. — Программа зависла, вот все звуки с изображениями и смешались воедино. Психика моего напарника этого не выдержала.

— И при каких обстоятельствах такое может произойти?

— Обычно случается при зависании программы или сбое, произошедшем в графическом движке. Еще каких-нибудь десять лет назад такое частенько случалось. Гибли люди.

— Но сейчас технологический уровень позволяет практически исключить подобные случаи. За последние полтора года в мире зарегистрированы всего две смерти тестеров. Если считать вчерашнюю гибель мистера Акимова, то три…

— Наша работа всегда была сопряжена с риском, — я пожал плечами. — Необязательно это риск летального исхода. У тестеров порой происходит потеря рассудка тоже, но такие случаи обычно не добираются до следственного управления. Вопросы компенсации семье тестера решаются в руководящих кругах фирмы-заказчика и тестовой организации.

— И много таких случаев на вашей памяти?

— Мне известен лишь один случай. Женщина-тестер по имени Ольга Субботина, работавшая в паре со старшим тестером Европейского отделения, проверяла программу для военных. Она сошла с ума прямо в трансляционном кресле. Просто в один момент сорвала с себя шлем с датчиками, принялась плакать, и… и все…

— Понятно, — кивнул следователь. — А программу, убившую вашего напарника, до вас тестировали?

— Убивает не программа. А человек, ее создавший или допустивший ошибку. Убивает умник, который вовремя не проверил систему охлаждения установки. Программный код — это лишь инструмент, посредством которого безалаберность одних приводит к смерти других.

Шолленг хмыкнул:

— Мне ясна ваша позиция, мистер Игнатов. Но я бы попросил отвечать на поставленный вопрос, а не философствовать. Пустопорожние разглагольствования не помогут нам выяснить, кто является виновником гибели вашего напарника.

— Так ведь я о том и толкую. Невозможно найти человека, который виновен. Напарник погиб из-за случайности, но прежде была совершена ошибка. Кем совершена, мы не узнаем никогда.

— Не будьте так пессимистично настроены, мистер Игнатов. Отвечайте на поставленный вопрос. Кто-нибудь тестировал программу до вас?

— Да, разумеется, — я провел пятерней по волосам. — Было две группы, но с участниками тех тестовых команд все в порядке. После трагедии я звонил в компании…

— Раньше программу тестировали не ваши люди? Не из одной с вами компании?

— Нет, что вы… Тогда нашей компании еще не существовало. Это ведь было три с лишним года назад. Тогда на рынке тестинга работали всего две фирмы — «Скаут» и «Технотест». Те группы, кто тестировал программу, были из «Скаута». Мне они сообщили, что единственной проблемой были вирусы.

— Вирусы? — Следователь насторожился. — Вот об этом поподробнее. Что за вирусы?

— Обычные компьютерные вирусы. Их в программный код продуктов частенько вносят конкуренты, чтобы запороть финальный продукт. Есть вирусы, которые блокируют выход из программы. Есть такие, которые размножаются и портят программный код. Некоторые распространяют рекламу. Например, если вы пользуетесь программой трехмерной карты Парижа, то на Эйфелевой башне может висеть баннер порносайта… ну и так далее. Это обычное дело. У тестеров есть специальное оборудование для выявления вирусов. Они подключают его к стенду и чистят программу от вредоносного кода.

— А в той программе, которую тестировали вы, вирусов было много?

— Когда работали наши предшественники — порядком. Как мне ребята из «Скаута» рассказали, кто-то очень не хотел, чтобы программа вышла на рынок мультимедиа-продуктов.

— Так не хотел, что пошел на убийство тестера?

— Да бросьте вы! — Я усмехнулся. — Кто мог хотеть смерти тестера? Да и не станет никто изощряться ради того, чтобы за программой пошла дурная слава. Хотя идея, надо признать, довольно оригинальная. К примеру, погиб тестер, и программу закрыли. Следовательно, правительство больше не будет иметь дел с фирмой, распространяющей опасный для жизни товар. А если речь идет о программах для школы, то фирму вообще могут прикрыть. И госзаказ не поможет…

— Вот-вот, — следователь в задумчивости барабанил пальцами по лакированной столешнице. — А вирусы могут спровоцировать зависание программы?

— Могут, но мы перед тестированием все проверили и вирусов не обнаружили. Я понимаю, к чему вы клоните. Думаете, кто-то загнал в программу вирус, чтобы потом убить тестеров. Огорчу вас, это маловероятно.

— Но ведь возможно!

— Да… — я замялся, — но гения, способного написать вирус, обходящий наши сканеры, я пока не встречал. Теоретически можно полностью перекроить программу, но еще ни у кого не получалось реализовать это на практике.

— Значит, глухо… — Шолленг покосился на матово поблескивающий дисплей планшета, с помощью которого до сих пор велась запись разговора, и тяжело вздохнул. — А кто-нибудь мог «точить зуб» на вас с напарником и умышленно устроить все это?

— Исключено, — я отрицательно мотнул головой. — Двойки тестеров на тестирование программы утверждаются за сутки до непосредственного начала работы, чтобы свести к минимуму вероятность подкупа их представителями разработчика программы. Даже если бы нас и ненавидели так, чтобы подстроить несчастный случай, вероятность, что именно я или Акимов окажемся в тестовой группе, была слишком мала.

— Понятно… — Шолленг еще быстрее, чем прежде, застучал пальцами по столешнице. — А что, по-вашему, вообще могло привести к зависанию программы?

— Например, дополнительные функции, которые накручивали разработчики. Чтобы оставаться конкурентоспособными, создатели программ как только не изощряются. Эти, например, добавили кучу разных функций вроде встроенного компаса и прочего хлама. Будто жители Объединенной Евразии будут учиться с помощью компаса определять расстояние и направление, север и юг… Да при нынешнем уровне развития систем GLONASS и GPS это и не нужно вовсе… Вот…

Я замолчал, переводя дух.

— И каким образом все эти мелочи могли повлиять на программу?

— Представьте дерево, — вновь начал я, — оно крепкое и целостное. Но если к нему пытаться привить ветвь другого растения, может получиться все что угодно. Например, ветвь не приживется и погубит дерево. Это случается нечасто, но, тем не менее, случается. Так и с программами. Если в итоговый код добавляют нечто совершенно новое, может произойти что угодно. Лет сорок назад, когда все программы были ориентированы на стандартные персональные компьютеры, все было проще, но теперь…

— Понятно. Значит, случилось то, чего заказчики больше всего боялись. Мало того, погиб человек. Теперь правительство может отказаться от дальнейшей работы с фирмой… — Следователь словно что-то вспомнил — вскинул голову: — А какие фирмы с ними конкурируют?

Я пожал плечами:

— Я думаю, таких наберется не меньше дюжины. Сейчас подобные программы разрабатывают все кому не лень…

Шолленг помрачнел. Он несколько секунд барабанил пальцами по столешнице, затем с тяжелым вздохом поднялся с кресла и прошелся по кабинету.

— Мистер Игнатов, я прошу вас не злиться и не обижаться на меня. Допросы свидетелей — моя работа, не более того. Дома меня ждут жена и маленькая дочурка, и я бы не хотел, чтобы вы, покинув эту комнату, считали меня бездушным дознавателем… Понимаете ли, я обязан проверить все версии…

Следователь замер посреди кабинета и виновато посмотрел на меня.

— Спрашивайте, чего уж там… У меня своя работа, у вас — своя. Наверное, работенка похлеще, чем у тестеров.

— Да уж, — Шолленг слабо улыбнулся. — Мистер Игнатов, скажите… вы с мистером Акимовым хорошо ладили? Не случалось ли у вас с ним конфликтов?

Я растерянно поглядел на собеседника. В холодных, серых глазах следователя блеснул нехороший огонек.

«Он что-то знает, — предательски зашептал внутренний голос. — Может даже, навел справки про Кетти, разузнал, что эта мерзавка спала с Акимовым».

Вспотевшими руками я с силой сжал подлокотники кресла. Все внутри похолодело. Да ведь этот хитрый следователь знает…

— Мистер Игнатов, вы слышали мой вопрос?

— Да, да… я все слышал. Мы с Колей были приятелями. Хорошо ладили.

Шолленг кивнул.

— А Кетти? — бесстрастно поинтересовался он. — Неужели, узнав, что эта мерзавка спала с Акимовым, вы не захотели его убить?

Я задохнулся от ярости. Вскочил со своего места и хотел было крикнуть: «Что вы себе позволяете!» — но следующая реплика Шолленга пригвоздила меня к креслу:

— В постели он называл ее котенком. Она ведь рассказала вам об этом, не так ли? А еще о том, что ей обычно нравится быть сверху…

Я безвольно опустился в кресло, хватая ртом воздух, а следователь тем временем продолжал. Что-то в нем неуловимо изменилось, словно робкого и тактичного Шолленга внезапно подменили. Взгляд сделался жестоким, черты лица заострились. Теперь он по-военному вышагивал по комнате, бросая колкие реплики:

— Вы с ней давно не ладили. Может, причиной тому была твоя работа. Нервная, как ты ей говорил, работа. Все не находил времени на жену. А вот Акимов находил время и на свою жену, и на твою… Когда вы с Кетти поссорились в очередной раз, она высказала тебе все, что накипело. Помнишь? Она кричала, что выходила замуж не за пустую, холодную кровать… Сказала, что у нее есть другой, и зовут его Николай. Каково было тебе в ту минуту? Помнишь? «Котенок, — сказала она. — Коля зовет меня так, когда мы занимаемся любовью…»

— Кто вы? — просипел я, совершенно не понимая, что происходит.

— Твое второе «Я», твой внутренний голос, ангел-хранитель. Зови меня как посчитаешь нужным, Андрюша. Ты мог спрятать свои мотивы глубоко, но я-то знаю, где искать, — губы Шолленга изогнулись в гадкой ухмылке. — Котенок… Ну надо же, как тебя это задело. Ты ведь ее так никогда не называл, зануда. Что она там еще сказала? Дай-ка вспомню… Ах да, она поведала, как твой друг целовал ее… И тогда ты решил его убить. План родился в тот момент, когда вас назначили работать в паре. Вас всегда отправляли в паре, гнусный лжец! Вот и теперь, тестируя географическую программу, вы должны были работать вместе. Так все было, Андрей?! Ну чего ты молчишь?

Я лишь безвольно кивнул. Нет, даже не кивнул — лишь опустил голову, коснувшись подбородком груди.

— Ты не проверил систему на вирусы, да еще и включил дополнительные модули для верности, чтобы программа точно зависла. Ты знал, что все получится, и все получилось! Так все было, Ан-н-н-ндрей?..

Ответить я не успел. Пространство вокруг меня рассыпалось мириадами осколков, сменившись непроглядным мраком. Потом откуда-то сверху послышалось:

— Андрюха! Дрюня, твою личность! Подымайся, приятель. Я думал, ты умер… Программный модуль висанул…

Тьма перед глазами рассеялась, уползла вверх вместе с дымчатым забралом тестового шлема. Передо мной был стенд фирмы-заказчика: множество мониторов, сотни поблескивающих лампочек.

— Что случилось? — произнес я, оглядывая помещение.

Это и впрямь был не кабинет Дага Шолленга, а всего-навсего тестовый зал.

— Ты зачем в прикладные модули полез? — Передо мной возникла заросшая щетиной физиономия напарника. И что Кетти в нем нашла?..

— В какие модули? — непонимающе замотал я головой, сняв тяжеленный шлем.

— В прикладные, — раздраженно зашипел Акимов, — вместо основной программы полез шарить в прикладных библиотеках. Не, ну надо было такое придумать! Интересно стало? Забавным тебе все это показалось? А представь, если бы зависла вся программа? Хочешь Кетти вдовой оставить?

— Не тарахти, — я примирительно выставил перед собой ладони, — все равно ни черта не понимаю. Куда я там забрался вместо программы? В дополнительные модули? По ошибке, наверное…

— Наверное, — сдался Николай. — Я уже перепугался, когда тебя трясти начало. Думал, умрешь сейчас в кресле… Освобождай стенд, я сам полезу. А ты на вирусы еще раз эту чудо-программу проверь и, пока я буду ее тестировать, умойся сходи. У тебя такая рожа сейчас…

— Сам в зеркало давно смотрелся? — огрызнулся я — Образина!

Но напарник, казалось, пропустил колкость мимо ушей.

— Легкая небритость — это сейчас модно, — весело объявил он, садясь в освободившееся кресло и водружая на голову шлем.

— Твоя небритость была легкой неделю назад.

— А бабам нравится, — опуская забрало шлема, подмигнул мне Акимов. — Так и липнут ко мне, такому небритому и неаккуратному… Запускай, приятель. Может, успеем домой к ленчу, если быстро разделаемся с этой программой.

Я молча кивнул. Значит, бабам нравится. Интересно, Кетти напарник тоже причисляет к «бабам», которым нравится его небритость? Котенком зовет… Тьфу, блин, герой-любовник! А эта дрянь тоже хороша…

Я подсоединил к стенду антивирусный сканер. Когда устройство выдало запрос на удаление вирусов, рука сама потянулась к кнопке «Отмена». Одно касание сенсорного дисплея — и на экране возникла надпись: «Проверка на вирусы отменена. Немедленно прекратите тестирование до проведения полной проверки А»

Вот так… Все как говорил придуманный моим воображением Даг Шолленг. Он-то знал, чем все закончится.

План был продуман идеально: стоит Акимову сесть в кресло тестера, программа зависнет, и напарник отправится в мир иной. Нужно было лишь сделать так, чтобы он вошел в программу первым. Все едва не рухнуло, когда жребий садиться в кресло выпал мне. Следующего случая прикончить мерзавца пришлось бы ждать месяцы, и я решился — вместо основной программы забрался в нагромождения дополнительных модулей и устроил там небольшой сбой. Коля наверняка решил, что я ошибся, но ему и невдомек, что все было рассчитано заранее. Он должен был сказать, какой я болван, раз полез в прикладные модули. Он это сказал. Должен был заявить, что теперь ему придется тестировать программу, пока я приду в себя. Так оно и получилось. И вот теперь цель близка.

— Как там вирусы, дружище? Всех извел? — весело поинтересовался Акимов.

— Да, приятель, все сделано, — ответил я и в последний раз коснулся дисплея, закрывая надоедливое сообщение о смертельной опасности.

«Тестовый стенд запущен, — зазвенел в динамиках надменно-металлический женский голос, — оператор установки Николай Акимов».

— Да, детка, это я! — прозвучал из-под шлема голос напарника. — Киса, я иду тебя тестировать…

Замигали бесчисленные лампочки на тестовом стенде, экраны запестрели разноцветными графиками. Было в их сверкании что-то магическое, пугающее.

— Дат Шолленг, — проговорил я и улыбнулся, глядя на мельтешение датчиков. Черт возьми, на что же способно иногда человеческое воображение! Я ведь и впрямь решил, что Акимов давно мертв, а мне предстоит держать ответ перед следователем. Но, как бы то ни было, рожденный в моем сознании персонаж оказался прав — я знаю, как можно убить, и убью. Нужно лишь подождать несколько мгновений, пока вирусы начнут разъедать программный код, а когда напарник будет биться в конвульсиях — подключить дополнительные модули.

* * *

— Впечатляет… — Пожилой афроамериканец откинулся на высокую спинку кресла. — Не жалко?

— Их? — К компьютеру приблизился второй — сухощавый, скуластый. — Мистер Карфакс, неужели вы думаете, что жизни двух русских тестеров чего-нибудь стоят?

На мониторе компьютера был отчетливо виден тестовый стенд, возле которого колдовал над клавиатурой Андрей Игнатов.

— Это ваши люди… — Карфакс пожал плечами.

— Мне их не жалко, — собеседник улыбнулся, — давно хотел уволить обоих за непрофессионализм. Зато вы можете видеть воочию, на что способно мое детище.

— Детище… Вы как доктор Франкенштейн…

— Это совершенное оружие, мистер Карфакс, — самодовольно заметил Браун, которому сравнение с гениальным ученым явно льстило. — Вирус внедряется в сознание человека, выуживает из него все, что необходимо для составления команд, и зомбирует. Например, вот этот бедолага уверен, что его жена спит с его напарником, поэтому сейчас он прикончит парня в тестовом кресле…

— А это не так? — удивился собеседник. — Ну что спит…

— Может, оно и так, но подопытный ничего не знал. Мы же вложили в его мозг эту мысль, заставили поверить в то, что он придумал план убийства. Так расшатали психику, что этот болван даже под гипнозом будет доказывать всем, что он убийца.

— И сколько времени вам потребовалось, мистер Браун?

— Ровно пять минут, мистер Карфакс. Пока вирус искал лазейку в его сознании, разговор с выдуманным персонажем погружал бедолагу в транс. Мой… электронный протеже, — Браун усмехнулся, — расспрашивал тестера о чем-то, а сам копался в его голове, анализировал импульсы мозга… Представьте, на что вы будете способны с таким вирусом. Если мы договоримся — а мы наверняка договоримся — я лично подпишу акт о завершении тестовых испытаний. Программа попадет в каждую школу Объединенной Евразии. Каждый ребенок в этой стране будет вашим послушным рабом. Вы сможете вложить в их молодые умы любые идеи, запрограммировать на любое действие… Заманчиво?

Карфакс кивнул, несколько минут молча смотрел на монитор, после чего спросил:

— А с тестерами что?

— Они исчезнут. Навсегда. Оба.

Директор фирмы «Тест-технолоджи» в очередной раз натянуто улыбнулся.

— Ваш интерес, — бросил Карфакс, неотрывно следя за транслируемыми на мониторы событиями.

— Роль вашего соратника меня вполне устроит. Как вы понимаете, без вас мне не провернуть это дельце, как и вам без меня. Мы нужны друг другу. Вся разница между нами лишь в том, что я готов быть вторым номером.

— Неожиданное решение для столь амбициозного человека… И что это вы все время смотрите на часы?

Браун хмыкнул:

— Пять минут вот-вот истекут, сэр… Ваши пять минут…

Андрей Сульдин

Секреты деда Флегонта

В чане забулькало, напоминая о предстоящем отдыхе. Дед Флегонт, охая и ахая, еще раз спустился в погреб за льдом, наломал его в крошку, бросил в корыто, через которое змеилась тонкая медная трубочка. Подровнял огонь на плите, посмотрел на градусник: прекрасно, 78 по Цельсию. Умный этот мужик был, Цельсий-то, смекалистый. Видно, из наших, хуторских. И, словно подтверждая сию славную мысль, из трубочки засочилась прозрачная вожделенная влага.

Дед работал самозабвенно, лишь изредка поглядывая в окно: начинало смеркаться, и важно было не прозевать час, когда надо идти на работу. А к ночной смене Флегонт завсегда готовился основательно. Тем более сейчас: поздняя осень, и очень прохладно даже бывает. Да и сменщик — непутевый Ванька — все про магарыч в прошлый раз намекал. Ему что, Ваньке-то, молодой, всего 71 годочек, может и эту плодововыгодную пить. А нормальную бутылку на свой день рождения так и не поставил. Но «бормота» — она и есть «бормота», одна изжога да ночные кошмары… Ничего, я ему нос утру, скупердяю, полторы литры слезы выставлю, пусть напьется от души и знает, что дед Флегонт — совсем не жмот.

Флегонт был капитальным стариканом, все любил делать заранее, обстоятельно, а уж к праздникам готовился! Конечно, Ваньке можно и откровенную сивуху споить — и так нахваливать станет. Но… дед не пожалел большую банку смородинового варенья, ничего, что прокисло, — слаще будет. И корешков положил, и травок разных. Да и дрожжей. Он что, Матрена Кривая, которая совсем стыд потеряла и гонит из томатной пасты и гороха? Или спиртовую жидкость для стекол машин разводит и толкает под видом водки.

Старик проверил напиток на вкус: чудненько, просто душа вечером порадуется. Эх, сбросить бы годочков пять — десять! И сам бы Ваньке кумпанию составил. Сейчас, конечно, порох уже не тот, все-таки 112 исполнилось! Поэтому стаканчик-другой — и шабаш, здоровье надо беречь.

Ну ладненько, дело сделано. Теперь спрячем тебя, родименький, поилец ненаглядный, подальше, пока участковый работает у себя в кабинете. Сусло отработанное выльем в яму, песочком забросаем, чтоб и не пахло вовсе. А там и на работу начнем собираться, пора уже.

Собрал дед немудреную закуску: огурчиков малосольных, помидорчиков поменьше, чтоб на один укус, лучку зеленого — для баловства, прямо с грядки. Ну сальца шматок, густо перченного, такое и сам он любит. Ванька, понятно, на дармовщинку тоже. Хлебца ржаного обязательно, соли спичечный коробок… Вроде все? Впрочем, а что еще надо? Хотя это у нас такого добра завались, а в городе, говорят, такое едят только рвачи да коопираты. Разве не так? Вон внучка лет десять назад в область ездила, туфли на рынке купила, да на картонке… Дураков да дур только так и учат. Нашла где покупать — на барахолке! Сам помню, после еще той войны, Гражданской, мне тоже сапоги с негодными подметками всучили. А потом и часы, которые в своей жизни только пять минут и ходили, пока мы с тем цыганом торговались. С тех пор никогда и ничего больше с рук не покупал.

Сменщик Ванька сидел на крыльце склада и нарушал инструкцию — курил. Сигареты были ядреные, до самого Живота продирали, но зато иностранные и названию своему отвечали — «Портогаз». То ли «Портовый газ», то ли «Газ из порта» в переводе будет. Их в сельпо завезли несколько лет назад целых пять больших ящиков. Но курить-то здесь особо некому: мужиков на хуторе всего ничего. Раз, два, три, четыре… восемь душ. Из них три мальца да дед Флегонт, который магазинного курева никогда в рот не брал, все только свой табачок сосет. Понятно, жизнь у старика нелегкая была: вначале вообще никакого табака в сельпо не было, а потом только за 60 копеек. И кури, как хочешь. Вот дед и живет на самообеспечении. Где он свой табачок сеет, одному Богу известно, прячет старик деляночку от посторонних глаз. Эх, найти бы ее, да и попастись помаленьку. Не буду все сразу рвать, а так, по чуть-чуть, Флегонт и не заметит даже. А табачок у деда отменный, один дух чего стоит.

Эх, скинуть бы мне годочков пятьдесят — сам бы на коленях за дедом поползал, но обязательно узнал бы, где его делянка… В детстве Ваньку прозвали Баня-бес, потому что за женщинами да девками любил подглядывать, когда они в бане мылись. Ох, как любил это дело! Ну и сами знаете, живет такой бесенок в каждой бане. То водой холодной брызнет, то уголья задует, а то и в фонаре фитиль закрутит. Вот и Ванька шаловливый был, спасу не имел. А теперь, конечно, годы уже не те, тяжело на брюхе ползать по пересеченной местности. Может, попросить кого из пацанят проследить? Так они тогда сами весь табачок снимут, из баловства.

Была у Ваньки и еще одна задумка: все-таки выяснить, как же старикан свою слезу варит? Пробовал несколько раз сам сделать, да все без толку. Не получается. Вот и приходится в магазине винцо дешевенькое покупать. Дед его по привычке называет «плодово-выгодным», хотя на этикетке утверждается, что оно марочное. Но на водку с пенсии денег все равно не напасешься. А гонку мало кто делает, опасаются, а если и делают, то и запрашивают как за казенную. А если дешево просят, то это лучше и не пить даже. Совсем у людей не стало совести. Построй с такими светлое будущее! Вот и не построили…

Но как замечательно было бы все-таки секреты деда узнать!

Замки проверили, обошли склад. Все хорошо, все хорошо. Так пел знаменитый Утесов в прекрасном настроении. И от сознания, что сейчас начнется праздник, у сторожей поднимался дух, крепчала воля, ну и аппетит потихоньку разыгрывался.

В сторожке на столе расстелили чистое полотенце. Разложили хлеб, по-крестьянски крупно порезанный. Из кошели дед Флегонт потянул свою потрясающую снедь. Было видно, как у Ваньки потекли слюни. Да, совсем человек от дома отбился, если такой простой закуси его огород не родит.

Заключительным аккордом дед вытащил, аккуратно, словно боялся замутить прозрачнейшую влагу, первую бутыль. Запотевшее после ледника старинное стекло матово блестело квадратными боками. И откуда только Флегонт такого добра набрал? Эх, узнать бы и этот его секрет, подумал Баня-бес.

Налили по первой. Дед, не жалея: Ваньке полный стакан, а себе — чуть, на донышко. Негоже, если свалишься на работе, еще ведь и потрудиться надо — ночью не забыть обойти склад, замки проверить. А Ваньке что? Проспится — домой пойдет.

Гонка была потрясающей, Ванька и так дара речи лишился после первого стакана и слова вымолвить не мог, все сидел и слезы пускал. Да они сами из глаз так и лились, словно вода из испорченного крана, ничем не сдерживаемая. Оно и понятно, градус в ней весь остался, без туфты, до самой последней сахаринки. Когда делал, сам огнем проверял: сгорает до конца, даже капельки влаги не остается.

Наконец Ванька смог передохнуть, энергично огурчиком закусил, сала кусище в рот отправил и полез в карман за бумажкой. Нашел кус газетки, оторвал, сколько требуется, и протянул Флегонту, прося: угости табачком. Эх, Ванька-Ванька, как на халяву полжизни прожил, так и сейчас все не уймешься (Ванька до пенсии в колхозе был счетоводом). Но ничего, еще разочек тебе нос утру, размышлял дед Флегонт, а Добрые руки уже тянули из внутреннего кармана бесценный кисет, еще тот, что с войны — Гражданской — принес. Памятный кисет, его подарила одна сестра милосердия… Да, были денечки!

Развязал тесемочку, растворил пахучую внутренность, черпнул пальцами живительного табачку. Ванька от нетерпения даже весь затрясся, знает ведь, бес, что и с травкой мешаю, донником например. От этого вся сила и аромат. Да и вообще на организм хорошее действие оказывает. Вон старуха моя, хоть и ярая противница никотинового зелья, а и то признает, что в кое-каких делах мой табачок способствует.

Ну, дед, пожалел табачку, подумал Баня-бес, жадно наблюдая за манипуляциями Флегонта. Ровно на одну цигарку своими пальцами отмерил. Прямо как в аптеке лекарство сдозировал. Нет, есть в старике что-то от жадного Копсека, копившего в подвалах несметное добро. Книжку такую видел как-то, а книжки не врут, а тем более такие — про скупердяя-коопирата. Да, дед, ничего не попишешь: от жадности люди во все времена отдавали Богу душу.

Закурили. В сторожке поплыл ароматный дымок. И потекла беседа, неторопливая, под стать моменту. Ванька рассказывал про урожай на своем участке, спокойно выговаривая слова, будто его это и не шибко волновало. И все почему-то у Бани-беса плохо выходило: и огурцы не уродились, и помидорки, и капуста. Да и поросята все вес не набирают, несушки еле несутся. Яблок было всего ничего. Если еще и картошка подкачает, то совсем неизвестно, как жить дальше.

Вот раньше, когда был Святой родник, огороды просто ломились от урожая. А когда разрешили на рынок добро возить, все стали поливать этой водой все больше и больше земли, чтобы больше вырастить — и больше заработать. И в итоге вычерпали родник-то. Даже землю с него срезали, отжали, чтобы до капли. А Флегонт, видно, свой такой родничок нашел. Вон у него и урожай, и глаза хорошо видят, и зубы крепкие, и кожа гладкая. Точно, выкопал свой родничок и никому не говорит.

Самому, конечно, можно было бы тоже место поискать. Но масса дел накопилась: забор подлатать, колодец почистить, на крыше шифера четыре листа заменить. Где ж на это на все столько денег наберешь? Тебе-то хорошо, Флегонт, у тебя и огород справный, и баба работящая, и скотина удачная, и лошадка есть, так что от наших колхозных хлопцев ты совершенно независим и всегда в дом привезешь что надо. А как другим? В этом году вон перебои были с бензином — даже сена не накосил. А руками много ли намахаешь? Разве это жизнь?

Нет, старик, наливай еще по одной… Лучше и не забивать голову этими заботами, от которых мозги пухнут и мухи дохнут. И давай еще закурим, а то цигарка была такая тоненькая и такая коротенькая. Не распробовал толком, не то что насладиться по-настоящему.

Дед Флегонт, усмехаясь, по-хозяйски подливал, пододвигал сменщику закуску, угощал от души. Кисет уже не убирался в карман — лежал наполовину опустошенный на столе. Ванька заметно косел, его речь становилась все более отрывочной, он постоянно перескакивал с одного на другое, не изменяя своей колхозной привычке плакаться. И, в принципе, ему собеседник сейчас особо и не нужен был. Так что самое время обойти и проверить «вверенный объект».

Вышел старик из сторожки, и после прокуренной комнатушки аж дух перехватило: посвежело заметно. Прохлада разогнала облака, и на небе появились крупные звезды. Они весело искрились в перламутровом свете стареющей луны, окрашивая все вокруг в совершенно неестественные цвета.

Огни в домах хуторян уже погасли, собаки во дворах помалкивали. Кругом было тихо и пусто. Дед с удовольствием прошелся по улице, обошел склады, проверил замки. А на обратном пути неожиданно метрах в пятидесяти от сторожки на светлом грунте сельской дороги увидел некую темную конструкцию. Странно, полчаса назад ее еще не было. И около нее копошились несколько теней.

Вначале дед Флегонт испытал некое удивление потому, что не мог подобрать привычного объяснения этому пятну на сельской улице. Но, приглядевшись и немного подумав, понял: все это слишком смахивает на перевернувшийся «КамАЗ». И моментально успокоился: так, значит, ребятишки из Ярушина гоняли на центральную усадьбу за водкой? Конечно, они могли и по шоссе проехать, но там есть пост ГАИ… Видно, были выпимши и испугались? А здесь — напрямки, никакой инспекции. Только они нашу дорогу не знают, раз на самую выбоину завернули. Ничего удивительного нет, что перевернулись: не ведая броду, летите в воду.

Подойти, что ли? Может, помощь нужна? Сейчас только Ваньку проведаю-предупрежу да берданочку захвачу. Из нее, правда, уже лет тридцать никто не стрелял, и она вряд ли теперь на это способна, но для солидности совсем не помешает. Ребята хоть и соседские, но как бы хулиганить не начали.

Дед забежал в сторожку и расстроился. Ванька-бес храпел, упираясь лицом в огурцы и сало. Нет, точно — бес. Забрался в кошелку, меня даже не дождавшись, и один вылакал цельную «Чебурашку». Хорошо, что заначка есть, но все-таки не по-товарищески как-то. Самому нажраться, а вы — как хотите.

Ребята, действительно, были незнакомые. Они несколько обалдели, увидев Флегонта, и моментально позакрывали рты. Дед усмехнулся и деловито обошел вокруг грузовика, подсвечивая под ноги фонариком. Да, машину они перевернули классно, придется повозиться.

Дед, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал, что он сходит за лебедкой, и пусть они подождут немного, а если замерзли, то — вон сторожка, там можно посидеть. Только Ваньку не обижайте. Он хоть и пьяный, но иногда бывает слишком горячим.

Но ребята с грузовика, по всей видимости, деда не поняли, раз стали размахивать руками, показывая куда-то в сторону луны, и лопотать по-тарабарски. Точно, и эти тоже ничуть не лучше Бани-беса. Нет, ну как так можно безответственно относиться к жизни? Ладно, лучше уж сидите на месте, скоро буду.

Дед повернулся и пошел домой. Стараясь производить как можно меньше шума, чтобы старуху не разбудить, запряг лошадку, зацепил волокушу с мощной лебедкой. Ее Флегонт подобрал лет двадцать назад. Нашел прямо в поле… По всей видимости, потеряли солдаты-танкисты, когда проводили свои учения. Дед долго не знал, что делать с таким агрегатом, даже в часть ездил, хотел вернуть. Но полковник с буденновскими усами принять отказался: «Как это танкисты потерять могли? Не может быть! В армии всегда порядок!» Поэтому Флегонту ничего не оставалось, как притащить лебедку домой. Смазал, проверил и поставил в сарай, авось сгодится когда-нибудь. Как в воду глядел. В общем, не прошло и получаса, как дед с лебедкой был уже около перевернувшегося грузовика.

Ярушинские ребята вроде как в себя маленько пришли, действия их стали более осмысленными: они нашли пару бревен, подсунули под кузов и пытались вернуть машину в исходное положение. Когда Флегонт подошел к одному из них — тому, кто больше других размахивал руками, считай руководил, — то парень этот смог даже сказать несколько нормальных слов. Это хорошо, значит, хмель выходит, подумал дед.

Лошадь вызвала всеобщее оживление. Можно подумать, что они никогда ее и не видели. Хотя, если разобраться, мало кто на селе сейчас лошадку держит. А жаль.

Флегонт установил лебедку, вбил колья по краям волокуши, чтобы случайно не поехала. Ну а закрепить трос было делом одной минуты. Из бревнышек блок соорудил. Потом позвал своего недавнего собеседника, показал, как надо вращать ручку. Так что осталось совсем немного, почти ничего: давай крути! Мог, конечно, и сам. Но зачем надрываться, когда столько лбов вокруг? Все за два метра ростом, здоровые, как лоси, что ж самому уродоваться?

И вот грузовик встал на колеса. Правда, теперь он стал меньше походить на привычный «КамАЗ». Ну действительно, почему такой кузов, с округлыми боками, словно цистерна расплющенная? А впрочем, каких машин сейчас только нет?

А потом эта, может, какая заграничная? Мало ли их по полям нашим сейчас бегает. То-то маемся с ремонтом, никак из прорыва не выйдем… Ну ладно, чего рассуждать, пойдем, ребята, я вас чаем напою, а то замерзли небось?

В темноте все кошки серы, а на свету… Вот и в сторожке дед Флегонт просто оторопел. Ребята оказались все напрочь зеленые, словно трава после весеннего схода снега. Зеленые рубашки, зеленые куртки, зеленые штаны, носки, ботинки. И лица тоже были зеленые, не говоря уже о волосах. Дед разинул вначале было рот, чтобы выразить удивление. Ну а потом обо всем сразу догадался: так они же в болоте искупались! Видно, когда грузовик перевернулся, все горохом и посыпались в нашу лужу, которая уже три года цветет. Там же зелени столько, что на ближайшую трикотажную фабрику не надо зеленную краску привозить. Правда, они почему-то эту химию все равно из города возят, наверное, просто боятся, что «зеленки» не хватит.

Дед объяснил незнакомцам, где стоит в сенцах ведро с водой. Пусть немного умоются. Но ребята никак не прореагировали на слова Флегонта. Тоже вполне естественно: полотенце там грязное, Баня-бес не принес чистое, хотя его очередь. И мыла пожалел. А так — только тину размазывать по лицу.

Ванька по-прежнему упирался носом в стол — какая сейчас с него кумпания? С помощью гостей перенес сменщика на лежанку, прикрыл — по простоте душевной — ватничком. Баня-бес, правда, когда его стали укладывать на боковую, открыл глаза. Но, увидев кругом зеленые лица, нетвердой рукой перекрестился и жалобно зашептал: спаси и сохрани! спаси и сохрани! спаси… А потом затих, заснул наверное.

Гости, рассмотрев на столе сало и малосольные огурчики, заметно заволновались. Ясно, похмельная лихорадка. Ладно уж, не звери, похмелю я вас, ребята, подумал Флегонт. И полез в бесценную кошелку, где покоилась заначка. Она была завернута в несколько слоев материи и внешне выглядела как полбатона колбасы. Старый, испытанный способ бутылку так маскировать. Когда сало есть на столе, на вареную колбасу внимания никто не обращает. Вот и Ванька даже не ущупал.

Флегонт налил всем по треть стакана. Иначе не согреться. Но с огорчением заметил, что полбутылки как не бывало. Понятно, гостей трое да он сам. Да, надо было побольше напитка сделать, но кто ж знал? Ничего, оклемаетесь, ребята, дома догуляете. Давайте выпьем за ваше счастливое избавление от ямы… Показал, как чокаются у них на хуторе… и вперед. Но гости что-то носы сморщили, запах, что ли, не нравится? Да пейте, не отрава, сам делал!

Наконец один из этих зеленых купальщиков помочил в гонке зеленый язык — понятно, и тины наглотался. А потом неожиданно с гортанным рыком вылил содержимое стакана себе в рот. Вот это — по-нашему, одобрил дел. Закусывай, мил-человек, огурчиком, огурчиком. В самый раз будет! Но гость вертел в зеленых пальцах зеленый огурец и не решался надкусить. Нет, молодежь нонче непонятливая, не ведает своего счастья. Дед достал ножик и аккуратно разрезал малосольное чудо вдоль. И с хрустом вонзился в него зубами. Незнакомец, понаблюдав за манипуляциями Флегонта, повторил движение деда. Только хрустел гость громче приличного, чавкал, как малой поросенок.

Пример — заразителен, и вот уже все ночные гости отведали даров деда. Гости теперь блаженно улыбались, а дед — что с ним произошло? — начал вдруг неожиданно рассказывать про революцию, Гражданскую: как рубали беляков и шли на пулеметы. И все это совершенно безостановочно, не давая никому и слова вставить… Но, правда, и не прекращая хозяйского рвения: крутил всем цигарки — молодые, не знают, как козью ножку свернуть, давал прикурить. Раздул и самовар. С вареньем домашним, ох, какое дело хорошее! Ведь баночку хоть и маленькую, но прихватил.

А гости пускали дым под потолок, щурили от удовольствия глаза и внимательно слушали Флегонта.

Ночные посетители сторожки оказались настолько водохлебами, что с первым полуведерным самоваром расправились в десять минут. Оно и понятно, чай, сдобренный мятой и чабрецом, вызывал лишь одно желание — пить его дальше. И во втором самоваре кипяток не застоялся… А потом дед еще дважды бегал к колодцу.

На столе сиротливо пребывала в одиночестве отставленная в сторону недопитая бутылка, гости на нее уже не обращали никакого внимания. Зато за обе щеки уминали ржаной хлеб собственной выпечки с маслом и вареньем. Последнего, впрочем, хватило ненадолго, и банку вылизали настолько добросовестно, что ее можно было и не мыть.

Флегонт, видя, как ребята промывают внутренности, только радовался. Это хорошо, значит, утром будут как свежие огурчики и смогут нормально работать. Да, чай великий лекарь!

Проснувшийся Ванька, придерживая голову руками, подсел к столу. И снова увидел зеленых гостей. Только теперь уже не испугался, наверное, посчитал призраками, раз помахал — совсем слабо, в меру сил — пальцами перед глазами. Потом налил себе стопарик, выпил, прогоняя головную боль. И быстренько улегся на лежанку. Через минуту уже слышалось удовлетворенное похрапывание Бани-беса.

Дед осуждающе покачал головой: да, Ванька, ничего тебя не исправит. Ну ладно, гости дорогие, расскажите, откуда к нам пожаловали? Из Ярушина? Как там кузнец Митрич поживает? Мы воевали вместе… в Великую Отечественную… Что-то давненько он не приезжал… Не занемог ли? Сам же я с хутора выезжать не люблю: хозяйство большое, а старуха моя одна не справляется.

Нет, дед, пояснил один из гостей, тот, что «руководил». Мы не из Ярушина. Мы из района Тельца…

А, из Телецкого района? Тогда вы должны крестьянскую душу понимать. Что же получается: ядохимикаты, химудобрения, пестициды, дуст… Сколько можно землю травить?

Это точно, хватит. Куда уж дальше? Вот мы на своем аппарате и исследуем…

Так, значит, вы испытатели? То-то я смотрю, машина у вас немного странная. Теперь понятно, опытный образец. И ничего, работает?

Вполне нормально. Есть, конечно, недостатки, но разве бывает, чтобы все работало идеально?

Нет, такого и я не припомню, согласился дед. У нас в колхозе редкая машина полгода работала. Два-три месяца обычно, остальное время — в ремонте. Впрочем, по таким ухабам да с кривыми руками…

Ну ладно, спасибо, дед, за угощение… Уже светает. Нам, пожалуй, пора. Еще добираться и добираться… Кстати, дед, а не хотите к нам в гости? Места у нас славные, люди приветливые…

Да нет уж, ребята, спасибо. Куда я от своего дома да земли денусь? Старый же ведь. Не ровен час и девица с косой придет. А лежать-то лучше в родной землице. Здесь все мои предки…

Соглашайтесь, дед Флегонт. У нас и лекарства хорошие есть, и врачи отличные. Поживете у нас немного, а потом мы вас обратно доставим. Помолодеете прямо на глазах. И жену можете взять… Если хотите, и скотину тоже…

Спасибочко за приглашение, но я здесь останусь. С хутора уже давно никуда не уезжал и сейчас не поеду. Что за морем, за горами счастья искать? Когда здесь у меня все. Я уже и место себе на кладбище присмотрел… Так что… вон лучше Ваньку возьмите, он потом про ваши земли всем уши прожужжит…

Зачем он нам? Мы же хотим пригласить настоящего человека, который любит и умеет трудиться… А бездельники и пьяницы — они нигде не нужны… Ладно, жаль… Потому что опять сорвалось… Кому ни предлагаем — никто не хочет уезжать… Да… а то, может, все же поедете?

Нет, и не просите… Останусь, пожалуй…

Ну тогда до свидания. Мы через годик обязательно вернемся. Так что ждите.

Будем ждать, до свидания… Э… погодите-погодите… Я сейчас вам гостинцев на дорожку соберу. Пять минут, я мигом.

Дед, конечно, в пять минут не уложился. Но за десять поспел. Он семенил по рассветной улочке, сгибаясь под тяжестью мешка. Чего он только не положил туда! И картошечки, и пару тыквочек… со своего огорода, никаких нитратов! Отдельно завернул в холстину сала, немножко буженины. Копченую курочку. Пяток вяленых лещей… Ну, понятно, огурчики, помидорчики, морковка. Варенья облепихового литровую баночку. Клубнички в сахаре. В газетном кульке — табачок отборный. Не забыл, естественно, и поллитровочку. Приедут, дома с устатка после баньки первое средство от хандры и простуды!

Ребята ждали деда. За гостинец благодарили, говорили, что у них таких даров ни за что не приобретешь. Дед довольно усмехался: понятно, честные ребята, не коопираты и не бандиты, как могут платить по бешеным ценам?

На прощанье даже расцеловались, как родные. Эх, ребята, скинуть бы мне пяток годочков и рвануть с вами! Все-таки интересно мир посмотреть! Но годы, годы…

Зеленые гости погрузились в кабину. Хлопнули дверцы… Грузовик коротко разбежался на пыльной дороге и прыгнул в небо. Что значит опытная модель — умеем делать! Но все почему-то в единственном числе… На один экземпляр пороху хватает, а для всех… Странно мы все-таки живет.

Никак уехали? Это тихонечко спросил Баня-бес. Он окончательно протрезвел, поэтому говорил тихо. Кто же это был?

Из Телецкого района ребята, пояснил дед Флегонт.

Фу-у-у-у, выдохнул Ванька, мусоля в пальцах незажженную цигарку. А я думал уже горячечные черти являться стали. Понимаешь, они пришли, когда ты с обходом ушел. Я испугался, думал, бред наступил. Полез в твою кошелку, нашел «Чебурашку», маханул от страха и рухнул. А оказывается, все на самом деле. Надо же, зеленые!

Ну, во-первых, если пить много, сам в миг позеленеешь, огрызнулся Флегонт. Нашел кого пугаться: хорошие, симпатичные парни. Они просто в нашей зеленой луже перекупались… А во-вторых, Вань, кончай ты всем завидовать… Ну как так можно жить? Желчью исходишь, прямо сам зеленый скоро будешь… Покажу я тебе свою табачную деляночку. Но уговор один: или работаешь и куришь хороший табачок, или… И так во всем. Дед щелкнул пальцами, высекая из указательного огонь. Дал прикурить напарнику.

Да… все-таки странно люди устроены, подумал дед. Вот власть над огнем Флегонт получил после того, как его хотел сжечь фашист-огнеметчик под Ржевом в Великую Отечественную… Но никому до этого дела нет — все давно привыкли. А табачная делянка, глядишь, покоя не дает! В общем, Вань, или работаешь, или… Идет?

Ванька молча дымил, не торопясь ответить.

Дмитрий Маркевич

Циркциркцирк

Харроу не знал, почему ему нравилась именно щелочь. Он просто никогда об этом не задумывался. Как не задумывался о том, зачем он пришел в этот мир или в чем смысл его жизни. Он просто делал то, что ему нравилось. А нравилось ему утолять жажду, орать диким голосом в безлунные ночи и подкалывать своих друзей. Друзей у Харроу было много. Ровно трое. Харроу именно так и бормотал, напившись щелочи:

— Есть у меня ровно три друга, если Джу опять чего не натворил. Глупый Джу, шу-да-ду-да-ду.

И действительно, Джу часто терял части своего тела. Его довольно хлипкий организм страдал даже от не самого сильного воздействия. И когда, к примеру, болотные твари отгрызали Джу ногу во сне, Харроу никак не мог разобраться, сколько теперь у него друзей. С одной стороны — любая часть Джу возвращалась к своему хозяину и сливалась с ним, словно и не было вынужденного расставания. Но Харроу никогда не беседовал с частями Джу, не подкалывал их и не угощал щелочью. То есть разумным было бы считать, что иногда у Харроу три с половиной или три с четвертью друга. Но с другой стороны, не становился ли сокращенный Джу меньше, чем один друг?

От всех этих размышлений у Харроу начинался зуд, и он просто повторял:

— Есть у меня ровно три друга.

Но сейчас Харроу ждал не Джу, а кого-то совершенно иного. Того, кто называл себя Скушаю-Твою-Тень. Впрочем, Харроу никогда не обременял себя произношением такого длинного имени. Он просто говорил:

— Здорово, Ску. Хочешь жрать, Ску?

А есть Ску любил. Вот и сейчас, Харроу еще не видел друга, но уже знал о его приближении. Тень от холма, словно обглоданная по краям, предвещала скорую встречу. В солнечные дни Ску всегда был доволен и сыт. В безлунные ночи от него и слова не дождешься, и на то были причины.

Харроу опустил свой хобот в вазу и сделал вид, что не замечает приближения Ску. Он немного завидовал его способностям. В конце концов, чтобы насытиться, Ску достаточно источника света. А вот щелочь — товар редкий. Харроу знал несколько озер в дальней части горного плато, но ему не нравился привкус добытой оттуда щелочи. Хорошие образцы хранились на базе обслуживания кораблей. Харроу иногда воровал оттуда бочки, списанные в утиль. На дне всегда оставалось немного лакомства. Ни Джу, ни Ску не знали, кто использует эту базу, и почему вообще это называется «база». Харроу и сам уже толком не помнил. Память все чаще подводила его, и события недавних дней казались чем-то далеким и зыбким. Впрочем, и вспоминать-то особо ничего не хотелось. Разве что третьего друга Харроу — Цирк…

— Шууу, — отвлек Харроу от размышления знакомый звук.

Уродливую тень от вазы с шипением засосало куда-то в складки на шее Ску.

— И тебе привет, — буркнул Харроу. — Угощайся, милости прошу.

Старый друг совсем не изменился за те пару дней или месяцев (Харроу совсем потерял счет времени), что они не виделись. Длинное тело, покрытое блестящим панцирем. Вместо головы темный овал, словно изготовленный из вулканического камня. И бесчисленное множество складочек, готовых поглотить любое количество вкусной, свежей тени.

— Элементарные частицы, — просипел Ску.

— Что?

— Ты знаешь что это? — Все тело Ску вопросительно изогнулось.

Другой бы не понял, но Харроу за долгое время общения изучил язык тела Ску.

— Понятия не имею. Что-то съедобное?

— Да, — рухнул в пыль Ску, втягивая в себя тень от хобота Харроу. — Ссссказали на базе. Так сказали. Я это ем. Они так думают.

— Как ты с ними, вообще, общался? — удивился Харроу. — Я думал, что они не говорят.

Ску не ответил и откатился в сторону в поисках съестного. Харроу вытащил хобот из вазы и высморкал остатки щелочи в серую пыль. Нет, он бы никогда не подошел к обитателям базы. У них наверняка и оружие есть. Что такое «оружие», Харроу так и не смог вспомнить. А может, он никогда этого и не знал, и в нем говорит застоялая щелочь.

— Не ходил бы ты туда, — предупредил он Ску. — Я думаю, что это опасно и еще…

— Цирк.

Харроу вздрогнул от этого слова. И точно. Самое время. Как же он мог забыть о своем третьем друге. Большом друге, состоящем из десятков палаток и аттракционов. Существ, работающих в Цирке, Харроу не считал друзьями. Только сам праздник. Тот дух, что витал вокруг Цирка.

— Пойдем скорее, — откинул он опустевшую каменную вазу. — Надо найти Джу, пока не началось.

Ску ничего не ответил и пополз в сторону холмов. Харроу поспешил за ним. Когда он, наконец, догнал своего вечно голодного друга, тот развернул свою черную голову, словно спрашивая, почему Харроу отстает. Любитель щелочи отметил, что тень от холма почти восстановилась. Все еще блеклая, она с каждым мгновением темнела. Так и есть — хобот Харроу тоже восстановил эту способность.

— Смотри. Там. Вижу его, — изогнулся в сторону восходящего солнца Ску.

На горизонте нелепая фигурка ковыляла, постоянно спотыкаясь о камни. Сомнений быть не могло — Джу опять потерял одну из своих конечностей. Харроу поднял хобот к небу и протрубил, подзывая друга к себе. Именно в этот момент Джу в очередной раз упал. Услышав звук, недотепа оглянулся по сторонам. Увидев парочку, Джу радостно вскочил и побежал, теряя куски своего тела. Перламутровые капли скользили за ним, то и дело подпрыгивая.

— Ску был на базе, а еще Цирк приехал, — без приветствия начал сообщать новости Харроу.

Джу от удивления упал на землю в нескольких метрах от друзей. Спешащие за ним капельки, в последний раз подпрыгнув, слились с бледным телом. Не дожидаясь пока он придет в себя, Харроу продолжил идти в сторону базы. Цирк всегда останавливался именно там.

— Циркциркцирк, — Джу накрыла эйфория. — Я помню как там. Много вещей. Много света. А ты видел базу?

Харроу даже приостановился от неожиданности. Джу, конечно, был неординарной личностью и часто менял тему разговора, но привыкнуть к этому Харроу так и не сумел.

— Был. Да. На базе был я, — приостановился Ску, чтобы скользить рядом с Джу.

— А что у них под всякими штуками?

Харроу знал, про какие штуки говорит Джу. Такие же твердые и блестящие, как панцирь Ску. И Харроу знал, что хозяева базы под ними скрывают. Множество отростков на толстой оси, практически плоская голова и никакого хобота. Как-то ему попался в горах один из таких. Собирал что-то в какую-то мягкую вазу. Говорить с ним Харроу не стал, да и незнакомец не изъявил желания идти на контакт.

— Тело, — прошипел тем временем Ску.

— Ух ты! Тело! — восхитился Джу. — А ты бы не хотел обладать?

Такого издевательства над своим разумом Харроу уже не выдержал.

— Джу, выражай свои мысли яснее, — попытался принять грозный вид он. — Обладать чем? Что ты хочешь сказать?

— Что это? — обернулся вокруг своей оси Джу. — И чье это?

Харроу недоуменно почесал хоботом одну из складок на туловище. Иногда, при сильном ветре, туда попадал песок.

— Поле. Ничье, — подумав, ответил Ску.

— А они ставят препятствие, — кивнул Джу. — Которое принадлежит им. И накрывают сверху. И с этого момента называют все, что окружили, — база. Даже если это поле.

Харроу призадумался. Кажется, он уже размышлял на такую тему. Вроде бы Джу уже не в первый раз заводит этот разговор. Проклятое время, проклятая память. Харроу стало не по себе от мысли, что, возможно, жизнь забылась настолько, что он и не Харроу уже, а кто-то другой. Глупый и старый. До самого Цирка друзья продолжали путь молча. Яркий комплекс временных построек расположился в нескольких минутах ходьбы от базы. Со всех сторон стягивались всевозможные существа. Основную часть составляли хозяева, но были и жители гор и болот. Харроу удивился, увидев некоторых. Он был уверен, что эти существа не разумны.

— Только здесь и только сейчас! В этой точке пересечения времени и пространства, — зычный голос гремел над Цирком. — Невозможное рядом. Пожиратели Галактик и Ходящие по Солнцу, Эквилибристы Орбитами и Заклинатели Тьмы.

Харроу не удивился, увидев обладателя голоса. Невысокое существо, прикрывающее свое тело чем-то полосатым и ярким. Харроу смог выхватить воспоминание о нем из памяти.

— А, носатый! — Зазывала повернулся к Харроу. — Ха-ха! Не думал, что ты еще жив. Все так же хлещешь щелочь?

Ску не обратил внимания на зазывалу и пополз дальше, а Джу остановился.

— Какой ты яркий, — восхищению не было предела. — И маленький. И еще — куда мне идти?

— Туда, — махнул рукой зазывала, даже не удосужившись разобраться, чего от него хотят. — А ты, здоровяк, наверное, снова пойдешь в Балаган? Как-то раз я тебя оттуда за хобот вытаскивал.

Харроу сделал неопределенное движение всем телом. Балаган так балаган. До представления еще есть время. Скоро на площади перед сценой будет не протолкнуться от хозяев базы. А место, где пройдет представление, уже подготовили. Блестела на солнце ваза, из которой рождается вода. Харроу не любил воду. Ужасная субстанция, неприятная на вкус. Но обитатели базы, да и многие другие создания не могли без нее жить. К вазе выстроилась длинная очередь. Каждый хлопал по ее основанию, вроде бы что-то кидал в нее, и из широкого отверстия бил фонтан.

Что за место посоветовал ему зазывала, Харроу понял, только когда увидел необычное строение, напоминающее базу. Так и есть — он уже видел его. Равностороннее, с закрывающейся дырой. Харроу вряд ли смог бы описать точнее то, на что смотрел.

— Тоже пришел посмотреть на уродцев? — Толчок в спину заставил Харроу пошатнуться.

Рядом стоял один из обитателей базы. Смысл слова «уродцев» ускользнул от обладателя хобота. Однако незнакомец явно знал, о чем говорил.

— Вот уж потеха была три цикла назад. Пыльный Доктор тогда привез кремниевых. Ну, если ты понимаешь, о чем я, — и незнакомец снова толкнул Харроу в бок. — Вот уж твари так твари. Хорошо, что друг друга сожрали. Я не представляю, как бы он их утилизировал. Живучие, мерзкие… Ну посмотрим, что в этот раз получилось.

Харроу не стал слушать назойливого обитателя базы, пошел подальше от странного места и через несколько минут наткнулся на Джу. Тот подпрыгивал перед каким-то существом. Внешне оно напоминало карлика-зазывалу. Разве что вещи, которыми существо прикрывало тело, были гораздо старее. Перед работником Цирка лежала груда непонятных вещей, названия которых Харроу не знал.

— Не яркий, но интересный, — радовался Джу. — Куда бы еще сходить? А что это такое?

Неугомонный друг Харроу достал из кучи небольшой кругляш.

— Это монета, — существо обладало гораздо менее зычным голосом, нежели другой представитель вида. — С одной стороной. Кинешь вверх, можешь и не поймать. Забирай так, все равно ее нет.

Джу зачарованно зажал в своих отростках подарок. Затем подскочил на месте и бросился подальше от Харроу.

— Начинается! — прогремел голос. — Вы искали Цирк среди миров. Он открыт и готов удивлять! И для начала — шоу уродцев Пыльного Доктора.

Харроу понял, что знакомое ему строение подкатили к сцене, и поспешил подойти поближе. Он оказался прав — из дыры один за другим выходили уродцы. Теперь Харроу осознал, что означает это слово. А может, просто вспомнил. Мелкие твари неуклюже выстроились в линию.

— Да уж, — процедил кто-то в толпе. — Углеродные у Доктора опять не получились.

В этот момент из отверстия в Балагане, замыкая процессию, вышел и сам Доктор. Точнее — вылетел. Длинный и тонкий, он не касался земли. Вокруг трюкача клубился дым. Харроу решил, что это не особенность его строения, а просто еще один эффект.

— Узрите, — худой и туманный Доктор обратился к зрителям. — Невозможные и ужасные творения гениального разума.

— Это что у них там, антенны, что ли? — засмеялся кто-то в толпе. — Да, еще предки моих предков наплевали бы на шоу, в котором есть фибриллярные белки. Дешевка.

Харроу показалось, что дым вокруг Пыльного стал еще гуще. Уродцы в страхе отступили обратно к Балагану. Один из них, с наибольшим количеством антенн, подгонял остальных.

— А теперь — великолепный Взломщик Миров, — прогремел зазывала, догадавшийся, что надо спасать представление.

На сцене зажегся яркий шар. Во все стороны из него тянулись яркие нити. Почему-то Харроу решил, что они очень горячие.

— У меня монетка, — в ноги любителя щелочи уткнулся с разбегу Джу. — Что мне с ней делать? Куда это он?

— Сейчас я создам прореху в материи Вселенной. Можно сказать, разновидность черной дыры, — прогудел шар. — Затем деактивируюсь, и наша прекрасная ассистентка бросит меня в другой мир. Пока вы досчитаете до ста, я смогу выбраться из этого ужасного места.

По толпе пробежала дрожь. Пожалуй что, это было слишком даже для Взломщика Миров. Харроу заерзал от нетерпения. Все, что случилось потом, он ценил особенно. Эти воспоминания никогда не покидали его. И если бы однажды кто-то, например Ску, спросил его: «А кто ты такой?» — Харроу бы ответил: «Я тот, кто был тогда в Цирке и видел все лично».

Шар начал переливаться бесконечным числом цветов. Во все стороны от него по ткани бытия расползлись трещины. Черная дыра вовсе не темна. Она прозрачна и становится все шире. Перед Харроу открывается нечто похожее на их дом — серое поле и туманные горы. Но Харроу уже не видит, как шар перемещают на ту сторону. Он отвлечен криком Джу.

— Нашел! — Непутевый попрыгун кидает монету в аппарат, генерирующий воду.

Машина издает жалобный всхлип, и Харроу понимает, что сейчас произойдет нечто страшное. Фонтан воды! Да такой, что близстоящих зрителей смывает без следа. За какое-то мгновение Харроу понимает, что гибель близка, и в несколько прыжков залазит на самую высокую опору, расположенную рядом со сценой. Вряд ли он смог бы повторить это еще раз. Внизу творится что-то дикое. Напор воды становится все сильнее. Ну почему Цирк всегда ставят в низине около базы? Харроу с ужасом глядит, как проклятое соединение водорода заполняет все вокруг. Откуда-то издалека приходит боль. Так и есть — хобот болтается, наполовину оторванный. Как угораздило?

— Вкусно. Еще, — голос снизу так знаком.

Харроу смотрит на сцену и понимает, что либо перебрал щелочи, либо мир сошел с ума. Ску присосался к самому краю черной дыры. Обязанная закрыться, она становится от этого наглого акта насилия только шире.

— Да. Нравится. Еще, — Ску ликующе шипит.

— Это конец, — раздается голос рядом с Харроу.

Тот поворачивается и понимает, что не только ему удалось спастись. Пыльный Доктор парит рядом с ним и, кажется, совершенно не расстроен происходящим.

— Им не понравилось, — клубы дыма становятся гуще. — А мне кажется, что замечательное представление.

Одно из дымных колечек устремляется к Харроу и растворяется в поврежденных тканях хобота. Боль исчезает.

— Как это? — с удивлением щупает пораженное место исцеленный.

— Кто сделал, тот может и починить, — усмехается Доктор.

И тут до Харроу начинает доходить. Почему он ничего не помнит. Почему больше нет других, похожих на него.

— Это — свалка, — находит он нужное слово где-то внутри памяти.

— Свалка, пустырь, отстойник, — соглашается Доктор. — Иногда оставляю один экземпляр для коллекции. И то, если узнают — уничтожат и меня, и вас. Так что последний путь маршрута — всеми забытая база на краю мира…

Харроу почему-то совершенно не удивлен и не расстроен открывшейся ему правдой. Может быть, потому, что он всегда об этом знал?

— Какой спрос с циркача? — говорит уже сам с собой Доктор.

Тем временем Балаган срывает с места потоком и уносит в сторону сцены. Харроу кажется, что он видит среди дрожащих от страха уродцев Джу. Вот и славно, хорошо, что ему удалось спастись. Интересно, он боится воды или залез на борт ради любопытства?

— Прыгайте! — приказывает Доктор.

Цирковые диковины смотрят на него, но не повинуются. Тот, что с кучей антеннок, склоняется к Джу и о чем-то с ним перешептывается.

— Я сказал — прыгайте! — В голосе Доктора смешались гнев и удивление.

А Балаган уже вплотную прибило к черной дыре. Ску не видно из-за волн, но и дыра прекратила свой рост.

— Джу, прыгай, — кричит Харроу.

Маленький друг поворачивается, несколько мгновений смотрит на своего крупного товарища и прыгает в воду. Ску выныривает, радостно извиваясь всем телом. Обладатель антеннок победно вздымает отросток в тот самый момент, когда Балаган скрывается в прорехе, уносимый волнами. Занавес…

Солнце опускается за горизонт. День закончен. Уже полностью срослась дыра между мирами, прекратил бить фонтан воды. Харроу провел хоботом по складкам на теле. Теперь уж точно там не найдется ни одной песчинки. Ску нигде не видно — наверняка пошел отлеживаться после сытного обеда. А вот с Джу бы Харроу поговорил.

— Что? Очень мокро, да? — А вот и он, только вспомни.

— Ну ты и устроил, — усмехается Харроу. — И почему вода перестала течь?

— А где Ску? Тебе понравился Цирк? Не знаю.

И Харроу поверил бы, но есть один нюанс — перламутровая капля, скачущая за Джу. Капля, обволакивающая монету с одной стороной. Достал все-таки.

— А что ты сказал им?

— Спросил про стены и поле, — Джу неожиданно точен в ответе. — Их ли это Балаган?

Больше вопросов Харроу задавать не стал. Все мысли уплыли куда-то далеко — к вазе с такой вкусной щелочью. И он бы совсем провалился в дрему, если бы не тощий силуэт, проплывающий рядом.

— Слушай, — обращается к Пыльному Доктору Харроу. — А что это были за фибриллярные белки?

Дымный циркач замирает на месте и несколько мгновений не отвечает.

— Борода. Я думал назвать это — борода.

Владимир Зимин

Эфир

Полуденное небо над аэродромом пленяло чистотой и обманчивым невоенным спокойствием. Солнце ласково пригревало, и Алексей приветливо щурился ему в ответ. Сейчас меньше всего хотелось слушать наставления комэса Веснина об особенностях тактики воздушного боя в прифронтовой полосе. Мысли бурлили в густом вареве впечатлений от утренней стычки со звеном Me-109: «О какой теории может идти речь, когда каждую неделю полк теряет две-три машины? И это еще в условиях, выражаясь штабным языком, „оперативной паузы“. То ли еще будет, когда фрицы начнут наступление, уж больно много и давно об этом говорят, и все полушепотом. Изрядно нас сегодня потрепали господа из люфтваффе. Пашка только каким-то чудом успел увести свой подстреленный ЛаГГ. Я так и не понял до конца, что за хитрый маневр провернул мессер, но в результате он зашел от солнца, как по учебнику, чуть снизу и ловко всадил очередь в бок Пашкиной ласточки. Фюзеляж прошило от кабины до левого стабилизатора. Нажми фашист на гашетку полсекундой раньше, и писать бы замполиту похоронку матушке гвардии младшего лейтенанта Павла Остапчука. Исчезли супостаты так же неожиданно, как и появились. „Старый знакомый“ — Albatross, необычный позывной, больше морскому летчику подходит, и птичка эта на фюзеляже намалевана. Ну что ж, тебя-то, сволочь, я теперь безо всякого позывного достану! Только окажись в небе поблизости».

Очевидно, список неприятных сюрпризов для Алексея на сегодня не исчерпывался подбитым ведомым, и это отчетливо прозвучало в голосе командира:

— Лейтенант Соколов, отправляйтесь с посыльным. Вызывают, срочно. — Рядом с Весниным стоял щупленький солдат-узбек из аэродромной роты и с любопытством разглядывал асов, внимавших лекции командира с огромного бревна, послужившего импровизированной скамейкой для внеплановых занятий по тактике.

— Куда вызывают, товарищ гвардии майор? — Алексей вернулся мыслями с курского неба на грешную землю аэродрома.

— Куда-куда… — Герингу под м…да! — Подуставшие от тактических премудростей летчики громко расхохотались, но пояснение Веснина о вызове в особый отдел сменило хохот понимающим молчанием, а лица стали серьезнее прежнего. — Где и во что ж ты успел так вляпаться? — Командир с досадой покачал головой.

— Ну вот там-то мне все и расскажут, — растерянно улыбнувшись, Соколов посмотрел в глаза Веснину, раздраженно теребившему свои знаменитые на всю дивизию усищи. — Разрешите идти?

Алексей поднялся с бревна, одергивая гимнастерку.

— Поулыбайся мне еще! В учебку сошлю на хрен, к Гитлеровой матери. Будешь новобранцев гонять! — Майор оставил в покое усы, снял фуражку и, стряхивая с нее несуществующую пыль, сочувственно добавил, глядя в добродушную сероглазую физиономию молодого пилота: — Если вернешься к вечеру… Если вообще вернешься.

— Есть вернуться, — лейтенант подобрал неуместную улыбку, поправил пилотку и, механически козырнув командиру, обратился к посыльному: — Ну что, солдат, идем?

— Пойдемте, товарищ лейтенант. Товарищ капитан-особист приказал быстрее. Мрачный он и сердитый, очень сердитый.

Направившись вслед за узбеком, Соколов услышал за спиной продолжение лекции: «Немец — мужчина серьезный и дисциплинированный, а потому часто предсказуем. Моя задача — научить вас этим пользоваться. Мелочей в нашем деле не бывает. Бояться врага не следует, но недооценивать — тем более». Алексей поймал себя на мысли, что не выходивший у него из головы Альбатрос, был сегодня утром, вопреки Веснину, абсолютно непредсказуем. При этом действия звена Соколова легко были фрицем просчитаны. Уже четвертая встреча с ним в небе над «Курским выступом» закончилась конфузом для сталинского сокола (ох и наслушался Алексей шуточек на предмет своей фамилии). На счету неуловимого врага было уже двое убитых, один тяжелораненый, два сбитых новеньких Яка, да еще сегодня — не подлежащий восстановлению Пашкин ЛаГГ. И все только из родного полка, а сколько еще других? Разумеется, такие частые встречи с одним и тем же мессером должны были рано или поздно заинтересовать особый отдел. Но, как назло, никаких вразумительных объяснений всему происходящему у Алексея не было, и он целиком переключился на волну предстоящего разговора: «Не зря, ох, не зря командир так за меня опасается. Ну и поганую же картину нарисует сейчас особист, а уж выводы сделает — мама не горюй! О последствиях лучше не думать вообще». Однако, ожидая сурового допроса по подозрению чуть ли не в измене, доказательствами которой особый отдел вряд ли станет себя утруждать, Соколов не учел одну важную деталь. Жизнь любит поначалу удивлять нас обстоятельствами, которые при внимательном осмыслении находят себе вполне разумное объяснение.

— Гимнастикой занимаешься, Соколов? — Вопрос коренастого особиста, подволакивающего правую ногу, показался, скорее, легкой провокацией, чем попыткой психологического давления на прибывшего по его распоряжению пилота. Заинтересованный тон, которым он был задан, еще меньше вписывался в представления Алексея о допросе с пристрастием.

А неторопливый жест, с приглашением присесть на слегка повернутый по отношению к столу стул, вообще привел летчика в замешательство.

— Плаванием. Занимался. До войны, — конечно, интерес капитана мог быть продиктован простой и понятной завистью полукалеки к вполне здоровому молодому человеку. Однако в проницательных глазах особиста Алексей увидел кое-что другое. Взгляд был оценивающим и скорее испытующим, чем подозревающим. Все это дезориентировало Соколова окончательно, как смена расположения неба и земли в апогее петли Нестерова, — «Небо под ногами», лучше и не скажешь. Так когда-то пошутил командир учебной эскадрильи, потрепав в качестве поздравления русую шевелюру свежеиспеченного пилота. — Сейчас не до плавания, товарищ капитан. Все больше летаю.

Попытка лейтенанта поддержать непринужденный тон собственного допроса понравилась увечному капитану.

— Я тоже летал, но это до войны. Однако жизнь вносит свои коррективы, часто неприятные, а иногда еще и непонятные. А может быть, не жизнь, а Судьба. Кто знает? — Проковыляв за свой стол, капитан присел. Бросив два кусочка сахара и опустив ложку в граненый стакан с дымящимся чаем, стал размешивать, неинтеллигентно гремя ложкой. Тяжелые, вязкие, тягучие мгновения ожидания, пронизываемые только этим звуком, спустя почти полминуты нарушил вопрос: — Leutnant Sokoloff, schprehen sie deutsch?

— Товарищ капитан, я, кроме «ханде хох», толком и не знаю ничего. — Алексей улыбнулся, как обычно в таких случаях, добродушно и широко. — Говорила мне мама: «Учи языки!» — но мне не до этого тогда было, а потом и вовсе — война. Нет, ну пару фраз понимаю, когда фрицы в эфире орут, в бою. Ну да эти фразы каждый аэродромный солдат знает не хуже меня.

— А Остапчук какой язык предпочитает, русский или украинский?

— Сейчас он вообще молчит как рыба. В медсанбате лежит. Вы, наверное, в курсе обстоятельств, по которым он там оказался, товарищ капитан? — Вопрос о Пашке вывел Соколова из себя окончательно. Он плюнул на всякую осторожность перед лицом особиста и, обнаглев от непонимания сути задаваемых вопросов, решил спросить сам, в лоб: — Вы ведь из-за этого меня вызвали?

Реакция капитана поразила несокрушимым спокойствием:

— Соколов, зови меня Вячеславом Ивановичем. Да, ты прав, вызвал тебя из-за этого, но не только и не столько. Главным образом, тебе бы стоило беспокоиться по другому поводу. Как ты собираешься объяснить свою привычку вступать в бой последним из руководимого тобой же звена?

Алексей внезапно вспомнил, как притихли его товарищи, услышав от Веснина, что его вызывают в особый отдел. На лицах некоторых из них он уловил в тот миг легкий виноватый оттенок. Вполне допуская, что кого-то из них уже успели допросить, Алексей никак не мог предположить, что его рассказы о не слышимых другими в эфире фразах летчиков люфтваффе найдут заинтересованного слушателя в особом отделе: «Вот ведь товарищи-офицеры, мать их за ногу! Посмеиваются надо мной, Жанной д’Арк называют, за то что голоса слышу, которых не слышат они. А сами наложили в штаны перед особистом и выложили все как на духу, все, чем я с ними поделиться успел. Уж наверняка серьезными выглядеть старались, когда решили о сих чудесах поведать».

— Мне необходимо около двух минут, чтобы оценить в полной мере окружающую обстановку и расстановку сил. Уставом это не запрещено, товарищ капитан.

— Перестань мямлить. Оставь эту чушь для штабных связисток, — в голосе Вячеслава Ивановича зазвучали стальные нотки. — Рассказывай, когда это с тобой началось?

— Около двух месяцев назад. В учебном бою, как раз с Пашкой отрабатывали один прием, и я ненадолго вывалился. За что потом получил нагоняй от майора Веснина. Когда вернулся в бой, услышал в эфире, как Пашка песню поет по-украински. Я тогда подумал, что парень сбрендил, а когда сели, и я его спросил об этом, то впору уже было думать, что с ума сошел как раз я. Он меня уверял, что ничего не пел, да и не посмел бы, ведь это вообще запрещено.

— Дальше.

— Потом был вылет к линии фронта.

— Albatross hört Euch alle… Так? — От неожиданности Соколова резко передернуло, и он выпучил ошалевшие глаза на особиста — Что ты так удивляешься?

— Я никому об этом не рассказывал, Вячес… товарищ капитан…

— Да ты тут ни при чем. Твой немецкий визави — напыщенный индюк и хвастун. О его обыкновении напевать этот мотив рассказал один сбитый пилот Не-112. Колпачева из третьей эскадрильи знаешь?

— Да, знаю. Он вроде недавно хейнкеля завалил.

— Это больше не ему, а мне повезло, — капитан достал папиросу и начал разминать ее. — На допросе фриц, кроме прочего, рассказал о Теодоре Райхеле, Альбатросе, который твое звено гоняет по всей линии фронта. Да ты не заводись, Соколов, а то вон весь покраснел от негодования. А то не догадывался, что о твоих неудачных свиданиях известно на аэродромах люфтваффе под Белгородом? Альбатрос скромностью не страдает, и твой бортовой номер уже давно у всех на слуху. Ты уж помоги мне разобраться, почему он именно к тебе прицепился. — Догадка, озарившая разум Алексея, заставила сглотнуть подступивший к горлу ком из стыда и удивления:

— Он что, тоже меня «слышит»? — Лейтенант проорал свой вопрос, как ужаленный осой пятилетний ребенок.

— Ну наконец-то, — выдохнул особист, — а то я уже начал сомневаться в умственных способностях наших «соколов».

Объем полученной информации уже не оставил Алексею сил даже про себя выругаться на Вячеслава Ивановича за очередную аллюзию с собственной фамилией.

— Тебе придется задержаться у меня на пару часов, — сказал капитан, открывая ящик стола и доставая из него толстенную папку. — Твой Теодор-Альбатрос не совсем, так сказать, немец. — Папка рухнула на стол перед изумленным Соколовым. — Здесь все, что нам удалось о нем узнать. За некоторые сведения заплачено жизнями людей, имена которых еще долго не будут известны в силу их профессии. Сейчас принесут перекусить, а ты пока изучай и сразу мне сообщи, как найдешь что-то, по твоему мнению, заслуживающее внимания.

Перегруженное сознание пилота позволило только коротко ответить:

— Есть сообщить, товарищ капи… Вячеслав Иванов-во-во-вич.

— Ты получишь ответственное задание. И после его успешного, как я смею надеяться, выполнения отправишься в Особый Лабораторный Центр в Куйбышеве. Позже я немного тебе о нем расскажу. Только то, что тебе на данный момент положено знать. Но прежде всего поговорим о твоих с Альбатросом необычных способностях и о том, почему всю эту историю я лично принимаю так близко к сердцу. Как ты думаешь, в чем его преимущества перед тобой, кроме, не обижайся, боевого опыта?

Неимоверным усилием воли Алексею пока еще удавалось преодолевать медленно, но верно овладевающее им состояние глубокого мозгового ступора. Пришлось обреченно выдавить из себя:

— Он знает русский язык, а я не знаю немецкого.

На этот раз торжествующая, издевательски-ликующая улыбка расползлась по непреклонно суровому до этой секунды лицу особиста.

— Я начинаю тобой гордиться, лейтенант. Мы сварим с тобой еще ту кашу. Отложи пока папку, отдышись, соберись с мыслями и ответь на главный вопрос: почему он щиплет вас, как дохлых куриц, уже четвертый раз подряд?

— Читает все мои мысли, когда мы находимся близко друг от друга.

— Из тебя выйдет толк, Соколов. Заметь, ты сам признал, что не являешься единственным в своем роде телепатом. Ты осознал свои слабые стороны перед опасным врагом и его нынешнее превосходство. Высокомерие и замкнутость еще никого не доводили до добра, особенно в военном деле. Первый шаг к победе сделан.

— Вячеслав Иванович, а почему посыльный два раза подряд повторил, что особист, то есть вы, очень сердится?

— Задаешь правильные вопросы, а теперь ответь сам!

— Это вы ему приказали так мне сказать… но зачем? Чтобы я вас заранее испугался?

— Не буду тебя больше мучить, так уж и быть, подскажу. Ты слышишь мысли других людей в обыкновенной, рядовой обстановке?

— Нет, только в бою, и то не сразу. Мне как раз и необходимы эти две минуты, чтобы настроить себя на «другой» эфир.

— Верно! Пока ты шел ко мне, сопровождаемый смышленым и исполнительным солдатом, твой мозг работал в усиленном режиме. Страх неизвестности заставил сознание активизироваться. В данный момент нам с тобой это было крайне необходимо. Оборотная же сторона медали в том, что постоянно находиться в таком состоянии нельзя, это опасно. Поэтому сейчас, осознав, что тебя никто обвинять в измене или вредительстве не собирается, успокойся, попей чаю и, не торопясь, ознакомься с содержанием папки. Многие сведения о твоем оппоненте за линией фронта будут для тебя весьма полезны.

«Говорила мне мама: „Учи языки!“ И вот ведь какая забавная штука: майору люфтваффе гораздо проще в этом отношении. Русский язык он знает с детства. Более того, на русском языке он думает».

Заветная папка особиста поведала о многом. Райхель — из обрусевших немцев. В силу своего не больно знатного, но все же дворянского происхождения в молодости, на фронтах Гражданской войны, он оказался на стороне белых, а именно с Колчаком. Уже тогда, на тех стареньких машинах, коими в невеликом числе обладала армия верховного правителя России, он был классным пилотом. Дальнейшие события, то есть разгром Колчака, эмиграция в Харбин, потом Сан-Франциско, Нью-Йорк и наконец в Гамбург, где отыскались его дальние родственники, а также раскол и разлад в белоэмигрантском движении хоть и заставили его разочароваться в идеалах молодости, но неприязни к советской власти в его убеждениях не погасили. К началу тридцатых он вступил в нацистскую партию, а ближе к началу сороковых уже сам тренировал будущих пилотов, регулярно посмеиваясь в приватных разговорах на предмет стажировки немецких летчиков в СССР.

Вячеслав Иванович, как оказалось, тоже в прошлом был летчиком, еще в финскую, где первый раз о Райхеле и услышал. Позже, уже в апреле 1941-го, нынешний особист чуть не разбился, испытывая новый истребитель, а в июле был прикомандирован к одной из авиачастей Балтфлота, где заочно, но на этот раз уже в новом качестве и очень подробно познакомился с Альбатросом. Тогда многие советские пилоты с доводившим до бешенства гневом вспоминали столкновения с недосягаемым фрицем в небе над Балтикой. Но самым интересным в биографии немецкого аса оказалось совсем другое. В Гражданскую отец Алексея командовал одной из конных дивизий РККА и воевал с Колчаком на Урале. Красные кавалеристы вели тяжелые бои с соединением, в котором довелось служить авиатором будущему Альбатросу, в конечном итоге оно было разгромлено, но молодому поручику Райхелю в числе немногих других белогвардейцев удалось избежать плена и каким-то чудом выйти из окружения к своим.

Пять дней разведка всего Воронежского фронта отслеживала все боевые вылеты звена Райхеля. В итоге был определен участок, на котором решено было, наконец, сделать ему последний в его летной карьере сюрприз.

— Паша, если нам удастся выманить его в приготовленный коридор, мне придется повторять все твои маневры. Когда выйдем из общей кучи, и Альбатрос рванет за тобой, не забывай мысленно четко проговаривать все свои действия, а в мови я уж как-нибудь разберусь. — Алексей расплылся в улыбке. — Буду повторять каждое твое движение, при этом держась впереди, вне его зоны видимости, но не слишком далеко, чтобы не потеряться из «другого» эфира.

— Леша, ведь мне придется идти на твоей ласточке, но манеру управления машиной изменить трудно, да и времени на это нет. Думаешь, Райхель не заметит подмены?

— Может, но расчет на то, что его больше интересуют мои мысли. Альбатросу нужно помочь не отвлекаться от семейных счетов. — Соколов протянул товарищу папиросу. Сомнения в успехе все же оставались. — Мне важно быстро уйти вперед, когда он к тебе прицепится, до этого, в куче, все равно сам черт ногу сломит. В общей карусели трудно отслеживать соответствие мыслей летчика направлению полета машины, и если нам удастся его выманить, то все пойдет как по нотам.

Утро выдалось безоблачным, но волнение, которое испытывал перед вылетом Алексей, зашкаливало. Вновь и вновь вспоминались напутствия особиста: «Можно думать громко, а можно тихо. Думать громко — значит четко проговаривать что-либо про себя. Тихая мысль — нечеткая, ее трудно услышать и легко заглушить внутренней речью. Посему Остапчуку трэба думать громко и исключительно по-украински. А тебе — слушать, слышать и понимать. Райхель не будет сосредотачиваться на хоть и близком к русскому, но не знакомом ему языке. И в этом залог успеха. От вашей собранности и точности действий зависит все. Такого красавца, как Альбатрос, необходимо вывести из игры до начала полномасштабной наступательной операции врага. Обеспечение помощи в выполнении вашего задания возложено командованием на разведотдел штаба фронта».

Мессер Райхеля в компании звена поддержки из двух хейнкелей показался на горизонте минут через пятнадцать по прибытии Соколова и Остапчука в обозначенный разведкой район. Обменявшиеся машинами сталинские «соколы», имитировали короткую атаку на численно превосходящего противника с последующим отступлением. Некоторое время остальные немцы следовали за Альбатросом, намереваясь еще раз наподдать неразумным советским пилотам, но спустя несколько минут взяли обратный курс, не рискнув углубляться далеко за линию фронта. Алексей, как и было условлено, ушел вперед, не забывая создавать для телепата из люфтваффе необходимый фон в радиоэфире. Пришлось одновременно выполнять три задачи: слушать мысли Альбатроса и Пашки, повторять маневры напарника и нести всякую правдоподобную чушь по радио. Когда хейнкели легли на обратный курс, Райхель все-таки немного замешкался и в нерешительности сделал небольшой круг, не выпуская, однако, из виду машину Алексея, за штурвалом которой был теперь его товарищ. Но сила азарта и предвкушение легкой победы сделали свое дело. Мессер бросился в преследование. Прицепив на хвост немецкого аса и изо всех сил стараясь думать только по-украински, Паша шел на северо-восток. Спасительный для Альбатроса рубеж линии фронта остался далеко позади, но он уже догонял Остапчука. То, что пришлось выслушать о себе и всех своих родственниках Соколову из слишком громких мыслей Райхеля за неполные пять минут полета, вряд ли кто-нибудь посмел бы повторить при Алексее вслух. Терпение лейтенанта кончилось, и он заложил крутой вираж влево, уйдя в петлю с таким расчетом, чтобы после выхода оказаться у Альбатроса на хвосте. В сознании Алексея разливалась кипящей лавой воспевающая грядущий немецкий триумф чистая и правильная русская речь майора люфтваффе:

«Ну что ж ты все удираешь, сын кавалериста? Батя-то твой посмелей был!»

А Соколов отсчитывал секунды прохождения петли, четко, как в учебке:

«Раз. Два. Три. Четыре. — И перед глазами только бесконечное небо — как там у Толстого? Нет, не до него сейчас, и не Аустерлиц здесь, а кое-что посерьезней. — Пять. Шесть. Альбатросу живым не сесть. Да что ж такое в голову лезет? — И небо с землей меняются местами. Вот они, самые завораживающие секунды падения. — Семь. Восемь. — Мессер чуть правее и сверху. Взгляд Алексея неотрывно приклеился сквозь прицел к вертикальному стабилизатору с хорошо различимой свастикой. — Девять. — Штурвал на себя…»

Прозрение настигло Альбатроса. Всего на мгновение он заметил далеко впереди второй, стремительно уходящий влево, на петлю, ЛаГГ. Когда же Пашка, непосредственно им преследуемый, в свою очередь взял вправо, в голове Теодора Райхеля раздался торжествующий голос Алексея:

«Говорила мне мама: „Учи языки!“ Falcon hört Euch alle!» — и очередь, отягощенная накопившейся яростью последних недель, превратила в труху хвост мессера. Надменный и до сей поры неуязвимый, Альбатрос падал, объятый пламенем.

Ирина Лазаренко

Смертные не оригинальны

— Прушник! — с отвращением выплюнул инкуб и швырнул карты на стол.

Ифрит ухмыльнулся, мановением брови подгребая к себе очередную кучку металла. Играли по-простому, на железо.

— Это все потому, что ты упал на мизер и получил паровоз, — глубокомысленно изрек джинн.

— Нет, — окрысился инкуб. — Это все потому, что кто-то убил мой марьяж с подпоркой!

— Это все потому, что я таки прушник, — покаялся ифрит и длинными пальцами лихо отбил какой-то бодрый ритм на карточной колоде. Из-под ногтей сыпались искры. — Еще пульку?

— Давай, — легко согласился джинн.

— Да чтоб тебя по всему пятому кругу волоком! — ругнулся инкуб и махнул рукой: — Расписывай.

И тут джинн охнул и с неприличным громким чпоканьем дематериализовался.

— Ну твою ж, — окончательно расстроился инкуб, — какой-то умник решил призвать демона! Это мы теперь лет через пол сотни доиграем!

— Да выкрутится он, — уверенно возразил ифрит и принялся тасовать карты.

Пентаграмма на подгнившем дощатом полу была начерчена коряво, но старательно. Почему-то розовым мелком. Свечи, судя по всему, горели уже не один десяток раз.

— Так-так-так… — джинн с любопытством огляделся. — Какое угнетающее зрелище!

Холодный и ленивый утренний свет с трудом просачивался в помещение через сроду не мытые окошки. С потолка свисала паутина. Пушистая пыль барханами покрывала мебель в углах. Но из центра комнаты мусор вымели.

— И кто это у нас такой смелый?

Желтые глаза джинна, завершив осмотр помещения, без всякого восторга уставились на паренька лет двадцати, который с открытым ртом таращился на дело рук своих.

Забавный был паренек — вихрастый, темноволосый, загорелый, по-крестьянски одетый. Рассыпающийся фолиант в лопатообразных руках выглядел телом инородным: заподозрить паренька в любви к чтению можно было только сильно спьяну.

Впрочем, джинн видал и не такое.

— Ну? — с нажимом произнес он и засунул большие пальцы за пояс широких штанов.

— Так это, — хрипло выдавил паренек и решительно стиснул фолиант, — три желания у меня!

— Можно было догадаться, — проворчал джинн и лениво переступил розовую меловую черту. Свечи разом потухли. Паренек попятился. — И я действительно догадался. Эти смертные совершенно не оригинальны.

— Вы-вы-вы, — парень, допятившись до старого буфета, уперся в него спиной и зачем-то выставил фолиант перед собой, — вы же не можете выйти из пентаграммы!

— Да? — удивился джинн, вразвалку подошел к дубовому столу, вокруг которого стояло три почти целых резных стула, хмыкнул и уселся на один из них. — В чем еще твоя книжица тебе наврала? Впрочем, неважно. Что ты говорил про желания?

Паренек помялся, зыркая на джинна недоверчивым взглядом, но, видимо, все же решил, что жрать его немедля демон не станет, и чуть приободрился.

— Мне бы это, — сипло начал парень, прочистил горло и поуверенней продолжал: — Мне, во-первых — чтоб старший горшечник надо мной не ругался, уважал чтобы, значит. А то хожу на работу как на каторгу какую! То наорет, то подзатыльника отвесит, да все общение через такую-то матерь! Ты, говорит, Фельк, не подспорье, а наказание одно! И только ж делает, что под руку зыркает, лезет во все, а у меня ж с тех рук от этого внимания все валится прям веерами перьистыми! Нет моей мочи больше! Хочу, чтоб он уважал меня, вот!

— Фельк, — пробурчал джинн, цапнул из ниоткуда пухлую потрепанную книженцию и зашуршал страницами. Те выглядели так, словно должны были рассыпаться в прах примерно три тысячелетия назад. Однако небрежное джинново обращение переносили на удивление стойко. — Дали ж родители имечко… Эге. Ага. Ну с мастером сложно будет. Что дальше там у тебя?

— Дальше, — парень окончательно успокоился и даже чуток разрумянился. Замызганный фолиант отложил на низенький табуретик. — Дальше — чтоб сестренка не болела. Сердце кровью умывается прямо, сколько мучится дите! Чуть какой ветерок подует — таким кашлем заходится, что аж в грудях клокочет! Считай, на одном гусином жиру с золой живет. Мыслимо?

— Предсказуемо, — пожал плечами джинн, прищурившись на какие-то строчки в книжице. — На что еще могла рассчитывать твоя полоумная родительница, когда выкинула ребенка чуть ли не голышом на мороз в наказание за какую-то шалость? А ты тогда что ж сидел и глаза прятал? Постучал бы кулаком по столу, побежал бы забрать сестру с улицы. А ты что сделал? Ничего? Ну вот, что натворили — то и получили.

— Мамаша, конечно, того, — Фельк постучал себя костяшками пальцев по голове. Получилось звонко. — Да и я сплоховал. Но сестренка-то за что страдает?

Джинн неопределенно скривил губы.

— Ну а третье желание?

— А третье, — паренек прижал руки к груди, — чтоб мир настал во всем мире!

Джинн фыркнул.

— Чего? — надулся Фельк.

— Смертные, — джинн закатил глаза, — совершенно не оригинальны. Ну всякий раз одно и то же. Какой еще мир? Да вам только дай! Расплодитесь как крысы по всем континентам, все ресурсы выжрете, попутно еще загадите все выше своей головы. И что с вами делать потом? Молчишь, представитель тупиковой ветви эволюции? Астероидов на вас не напасешься, вот что! Ну нет, парень. Вы убивайте лучше друг друга и дальше, как у вас испокон веков повелось, — и сами дольше протянете, и всему вокруг мороки меньше!

Фельк восхищенно выслушал отповедь джинна и переспросил:

— Так нельзя, что ли, мир во всем мире? Тогда пусть так: чтоб с соседями воевать не довелось! А то слухи ходят нехорошие, ох и поганые!

— Они на то и слухи, чтобы быть погаными, — пожал плечами ничуть не впечатленный джинн. — Хорошие никто не побежит пересказывать, ломая пальцы. Или что там у вас на ногах в нынешней ипостаси? Это какое время хоть?.. Ай, да тьфу на вас на всех скопом! Мне не все ли едино?

Фельк переступил с ноги на ногу.

— Так чего с желаниями?

— Ну, скажем, так, — джинн сделал вид, что послюнявил палец, хотя у него и слюнных желез-то не было. — На то, чтоб этот твой мастер тебя зауважал, придется потратить года три. Но это если возьмешься за ум и за руки. Способности у тебя неплохие, сам до мастера можешь дорасти, только дурь из башки поганой метлой надо вымести. Понял? Старание и спокойствие — вот что тебе нужно. И неспешно так, понемножечку, потихо…

— Какие такие три года? — возмутился Фельк. — Я сейчас хочу!

— Тогда надо было начинать три года назад, — невозмутимо ответствовал джинн.

— Мне начинать? — еще больше обалдел парень. — Это ж ты желания исполняешь!

Джинн отвалился на стуле и с жалостью оглядел Фелька, изогнув одну бровь.

— Парень, ты что-то путаешь. Я ничего не исполняю, кроме пары оперных арий по праздникам. Советы вот дельные еще даю. Иногда. По доброте душевной, фигурально выражаясь, потому как души у меня нет. Но чтобы желания исполнять — ни в коем случае. Это тебя кто-то обманул.

Фельк сполз спиной по буфету.

— Это как же так? Как же так — не исполняешь желания? Ты джинн или кто?!

Демон вздохнул.

Парень нашарил на табурете фолиант и открыл страницу, заложенную подорожниковым листом. Хмурясь, отыскал нужную строчку и ткнул в нее грязным пальцем:

— Вот! Сказано ж ясно: «И ставший хозяином джинна вправе буде требовать с него выполнения трех хоть каких желаний, ежели таковые не превышают возможности оного джинна».

— И что?

— Как что? Я твой хозяин!

Джинн расхохотался. Смех странно и очень громко раскатывался по заброшенному дому. Фельк, сообразив, что сморозил чушь, нахохлился и засопел.

Отсмеявшись, джинн уставился на парня почти добродушно:

— Хозяин он мой. Ага. На каком таком основании, горшечник ты недоученный? Ты что, подчинил себе мою волю? Поборол в нечестном бою? Побил в магическом противостоянии? Или напоил меня до беспамятства, чтоб я тебе пообещал незнамо чего?

— А что, можно? — оживился Фельк.

Джинн закатил глаза:

— Ифрита на тебя нет! И чего я время теряю, спрашивается?.. В твоей книжице ничего не сказано про то, что вы, суетные человечки, не можете тягаться с джиннами по силе и возможностям? Да ты даже мизинца моего не одолеешь! — Мизинец, предъявленный разошедшимся джинном, стал быстро толстеть и удлиняться в сторону Фелька. — Или хочешь попробовать?!

— Нет! — в ужасе заорал парень и вжался в буфет, заполошенно загребая ногами по полу.

Мизинец тут же принял нормальные очертания.

— Это правильно, — одобрил джинн и как-то вроде бы подуспокоился. — Смертные!.. Подавай им все разом. Просто так, безо всяких усилий. Сидел дуралей на печи, поедал калачи, а потом раз — и все у него есть, да? Только и можете, что навыдумывать баек и ждать, когда ж ваша жизнь начнется по-настоящему.

— А что? — обиделся Фельк за себя и все человечество разом.

— А ничего, глаза-то разуй! Твоей настоящей жизни уже лет двадцать укатилось, а ты все сидишь и в небо пялишься в ожидании чуда. Придет добрый джинн и починит все то, что вы, человеки, наломали! И старший горшечник тебя, раздолбал, уважать начнет незнамо за что. И сестру твою я вот так вылечу, да? — Джинн щелкнул пальцами. Фельку показалось, что по комнате шухнуло горячим воздухом, и он отчего-то поежился. — И войнушки ваши мелочные отменю. И выключу вашу вечную тягу крушить все вкругаря. И благодать по земле рассыплю из большого мешка. Да?

— Нет, — понурился парень. — То есть оно-то да, но я уже смекнул, что нет.

— Правильно смекнул. — Джинн поднялся. — Что посеешь, то и сожрешь, или как там у вас говорят? В общем, сей, парень, сей, пободрей работай ручками! И разгребай свои посевы сам, не маленький уже. Все понятно?

Судя по взгляду исподлобья, которым Фельк наградил джинна, понятно парню было в основном то, что демон — большая сволочь. Но что-то еще в этом взгляде мелькало. Где-то в глубине. Джинн оценил мелькание как зародыш мысли и почти одобрительно хмыкнул.

— Ну бывай. И чтиво подыщи себе пополезней. А то как блаженный какой, честное слово! Джинны, пентаграммы, мир во всем мире… Тьфу!

С элегантным звуком плюхнувшейся в пруд больной коровы демон исчез. Фельк вздохнул, поднялся на ноги и потопал к двери. На замызганный фолиант даже не обернулся.

— Ну что я говорил? — обрадовался ифрит. — И получаса не прошло! Вразумил заблудшую душу?

— Отчасти, — после недолгого раздумья решил джинн и принялся наливать в обсидиановый стакан настойку пепельного корня. В горле ужасно пересохло после устроенной Фельку отповеди. Обычно джинн был далеко не столь многословен, — Терпеть не могу человеков. Желания им исполняй! Жар загребай! Соломку подстилай! Совсем обленились, ни работать, ни думать, ни дело делать не хотят!

— Что, правда выкрутился? — цокнул раздвоенным языком инкуб. — Просто так ушел, ни одного желания не исполнил?

— Почему? — возмутился-обиделся джинн. — Исполнил — девчонку одну подлечил! Что я, сволочь какая-то, что ли?

Сергей Трищенко

Нищенство — основа благополучия

Бик-Шмак блаженствовал. Оставалось совсем немного до осуществления заветной мечты: покупки должности главы гигантской корпорации. Он шел к этому всю жизнь. Пятьдесят долгих лет сидел на углу Пятой и Восьмой улиц с неизменной чашкой для сбора милостыни. Изо дня в день, с утра до вечера. Не делая даже небольших перерывов, чтобы сбегать в близлежащий туалет. Спасали бесплатные муниципальные памперсы.

Надо сказать, что мэрия в деле обеспечения нищих была на высоте. Да и как иначе, если все служащие — от консьержки до мэра — когда-то сами были нищими. Да что мэрия! Парламент страны целиком состоял из бывших нищих. Так что нужды и чаяния народа парламентарии знали.

И сам президент тридцать лет выпрашивал милостыню, пользуясь накладными шрамами и деревянной ногой, треснувшей посередине и жутко скрипевшей при ходьбе. Это, да еще черная повязка через глаз, да хриплый голос, да непревзойденные актерские способности и позволили ему в столь короткий срок сколотить требуемый капитал и сделаться самым молодым президентом в истории страны. Остальные Добирались до заветной должности лишь годам к семидесяти — восьмидесяти, и покрасоваться в золоченом кресле им удавалось недолго: один даже не успел принести присягу и скончался от долгожданной радости.

Но не все были столь честолюбивы.

Бик-Шмак вспомнил одного из своих знакомых, Карт-Фрайя, с которым когда-то начинал нищенствовать. Тот смог выдержать всего полгода, хотя был совсем молодой, и, накопив на фартук, рукавицы, бляху и метлу, устроился работать дворником.

— Я не могу нищенствовать! — заявил он. — Я не карьерист. Мне стыдно!

Стыдно ему, видите ли! Да ведь нищенство — основа благосостояния! Этот девиз красуется на государственном гербе!

Как иначе накопить денег, чтобы открыть собственное дело? Или купить нравящуюся государственную должность? Ведь любая должность, любой пост, любая профессия покупались в обязательном порядке. А других средств, кроме полученных нищенством, добыть неоткуда. Никто ведь не может работать без инструмента. А инструмент надо покупать самому. Хочешь стать плотником — покупай топор, пилу, молоток, гвозди. Иначе нечем работать. А нечем работать — ничего не сделаешь. А ничего не сделаешь — не получишь зарплаты. А не получишь зарплаты — не на что будет купить еды и одежды. А если нет возможности купить еду и одежду — значит, тебе прямая дорога в нищие. Круг замыкался.

Вот потому-то все с нищих и начинали. Кое-кто, правда, и заканчивал, если не удавалось укрепиться во вновь приобретенном статусе. Но такое случалось редко: если долго пестуешь и лелеешь мечту, то, когда она сбывается, делаешь все возможное и невозможное, чтобы сохранить ее.

Но все начинали с нищенства. Нищему хорошо: покормят бесплатно — на это есть кухни Армии Спасения. Бесплатно и оденут из запасов той же Армии. Обеспечат крышей над головой, то есть дадут направление в ночлежку. А там и душ, и туалет, и телевизор — чтобы от жизни не отрываться.

Немалые средства тратятся на нищих. Откуда все берется? Из налогов, конечно, откуда еще? Все работающие обязаны платить налоги.

Налоги идут на армию и флот, на космос, на фундаментальные научные исследования — помимо частных инвестиций, разумеется, — и на социальное обеспечение, то есть на нищих. Ах да, и на зарплату государственных служащих. Так что источник финансирования — у тех, кто произошел из нищих, — не меняется всю жизнь.

А налоги на работающих таковы, что им едва-едва хватает на еду, на одежду, на оплату жилья — в пределах своего социального статуса. Ну и, опять-таки, на воспроизводство источника собственных доходов, то есть на покупку материалов и инструментов, необходимых для выполнения работы. Мало у кого остаются средства на изменение статуса, об этом надо думать сразу, пока ты нищий.

А если кто хочет сэкономить, тот должен тщательно беречь свои средства производства. Но старыми инструментами много не наработаешь, и потом: для чего тогда прогресс? Да и вопросы престижа не последнее место занимают. Одно дело, когда ты работаешь на станке последней модели, а другое — рубанком двадцати летней давности. Тут к тебе и отношение соответствующее, и заказы, и оплата.

Бик-Шмак вспомнил Барг-Чизгена, решившего стать токарем и три года честно копившего нищенством на токарный станок и первую партию заготовок. Как-то тот навестил Бик-Шмака, подал какую-то мелкую монетку и долго извинялся, что не может дать больше: он работал на крупном заводе, и трудовой коллектив решил приобрести его в коллективную собственность. Поэтому все деньги шли на оплату выкупа.

«И что хорошего? — подумал Бик-Шмак. — Налоги плати, за материал плати, за реконструкцию завода плати…»

То ли дело нищим! Живешь на полном государственном обеспечении, да еще и знаешь, что каждый день приближает тебя к осуществлению мечты. А всего и делов: целый день выпрашивать милостыню, а вечером отнести деньги в банк и положить на счет. И радоваться, видя, как от года к году увеличивается число нулей.

Единственно, реклама задалбывает: к справке о состоянии счета неизбежно прилагаются проспекты, сообщающие, что на накопленные тобой деньги ты уже можешь купить… и далее идет перечисление постов, должностей и профессий с дифирамбами в адрес каждой.

Некоторые не выдерживают, ломаются. Слабаки! Ну и что, что к должности, например, директора банка прилагается возможность два раза в год ездить в экзотические страны на отдых, а также рыцарский средневековый замок? А содержать замок сколько стоит? И к тому же что это за должность — директор банка? Всего пятнадцать слуг и три автомобиля. Нет уж, если и променять свободу, то только на пост генерального директора крупнейшей корпорации.

Бик-Шмак не скрывал амбиций и на блюдечке, в которое собирал подаяние, так и написал: «Собираю на пост генерального директора…» — ну и так далее.

Многие относились с пониманием, ведь речь шла об осуществлении человеческой мечты, поэтому подавали неплохо.

Этому способствовал и солидный вид Бик-Шмака. Любой, взглянувший на него, мог сказать: «Да, этот будет неплохо смотреться в кожаном кресле!»

Обильному подаянию способствовал специальный закон о нищенствовании, согласно которому сумма налогов уменьшалась на величину подаяния. Тем более что все в свое время были нищими и понимали, как это мучительно — годами ждать осуществления мечты.

В тарелку плавно опустилась солидная купюра.

Бик-Шмак поднял глаза. И удивился: перед ним стоял Карт-Фрай.

— О! Это ты! — обрадовался Бик-Шмак. — Как дела? Вижу-вижу, неплохо: такими деньгами разбрасываешься!

Карт-Фрай присел на корточки возле Бик-Шмака.

— Я уже старший дворник, — тихо сказал он. — Избрали на общем собрании. А ты все копишь на мечту? Не думаешь заняться чем-нибудь другим?

— Нет, — покачал головой Бик-Шмак. — Я не меняю решений!

— Вот поэтому я и решил тебя поддержать, — Карт-Фрай кивнул на купюру в миске.

— Спасибо! — Бик-Шмак погладил купюру двумя пальцами, как котенка.

— А чем ты еще занимаешься? — спросил Карт-Фрай.

— А чем еще можно заниматься? — удивился Бик-Шмак. — Сижу с утра до вечера, ни выходных, ни отпуска… Ты же знаешь, нам не положено.

— А я картины начал писать, — неожиданно признался Карт-Фрай. — Скоро выставка будет. В Национальной Галерее.

— Это — оттуда? — Бик-Шмак указал пальцем на купюру.

— Нет, — покачал головой Карт-Фрай. — Выставка бесплатная.

— А я думал, ты начал подрабатывать…

— Чисто случайно начал рисовать, — признался Карт-Фрай. — Кто-то выбросил мольберт и краски. Я нашел и взял себе. Попробовал — получилось.

— Молодец…

Они помолчали.

— Ну я пойду, — словно извиняясь, произнес Карт-Фрай.

— Иди… Удачи тебе… на выставке.

— И тебе, в осуществлении мечты.

— Спасибо.

Бик-Шмак провожал взглядом Карт-Фрайя, пока тот не скрылся из виду.

А когда вновь посмотрел на мисочку, в нее планировала вторая купюра, крупнее первой.

Бик-Шмак поднял глаза и обнаружил источник купюры: Барг-Чизгена. Тот широко улыбался.

— Да вы сговорились, что ли! — вырвалось у Бик-Шмака.

— Ты разве не рад? — спросил Барг-Чизген, продолжая Улыбаться.

— Рад, конечно, рад! Только что поговорили с Карт-Фрайем. У него все хорошо, он старший дворник. А у тебя как дела? Все точишь?

— Точу. Но не только. Я… песни начал писать.

— Песни?

— Да. Шум станка однообразен, хочется чего-то нового. И, когда иду с работы, прислушиваюсь к шуму ветра, шелесту деревьев, пению птиц, стуку шагов, шуршанию шин… И песни слагаются сами собой. Их уже многие поют. Ты разве не слышал?

И он насвистел простенький мотивчик, который, случалось, доносился из окон проезжающих автомобилей или который намычивали прохожие, опускающие монеты в миску Бик-Шмака.

— Это — оттуда? — Бик-Шмак указал на купюру. Две смотрелись в миске намного солиднее одной.

— Нет. За песни пока ничего не платят. Может быть, потом…

— Понятно…

— А ты все копишь?

— Как видишь. Спасибо тебе. Теперь накоплю быстрее. А потом как-нибудь встретимся, посидим…

— Ну да! Потом у тебя будет другая компания…

— Что ты! Разве я забуду старых друзей!

— Ну смотри! Ты пообещал!

Барг-Чизген ушел.

А в миску Бик-Шмака опускалась третья купюра.

— Ба! Да это ты! — чуть не заорал он. Не на купюру, конечно, — на Чик-Спрая.

Чик-Спрай задержался в нищих, наверное, дольше всех из этой троицы. Он хотел стать шофером-дальнобойщиком, а приличный тягач и хорошая фура стоят довольно дорого. Конечно, меньше, чем пост генерального директора крупнейшей корпорации, но все-таки… К тому же Чик-Спрай хотел возить мороженое и охлажденные напитки в южные районы, чтобы повидать море, а рефрижератор стоил дороже, чем обычная фура.

— Как дела? — с подозрением спросил Бик-Шмак. — Ты, случайно, романы писать не начал?

— С чего ты взял? — удивился Чик-Спрай. — Шоферю, как прежде.

— Да тут сегодня ко мне подходили Карт-Фрай и Барг-Чизген, — важно протянул Бик-Шмак, — так один картины рисует, а другой песни сочиняет. Вот я и подумал: может, ты детективы писать начал?

— Нет, некогда, — отмахнулся Чик-Спрай. — Целыми днями за баранкой, до писанины ли тут? Песни Барг-Чизгена по радио слышал, знаю. А что Карт-Фрай художником заделался, впервые слышу.

— Сказал, выставка будет в Национальной Галерее.

— Молодец! Надо будет сходить, посмотреть.

— А ты точно ничем не занимаешься? — подозрительно спросил Бик-Шмак.

— Точно, — улыбнулся Чик-Спрай. — Я… города собираю.

— Го-ро-да? — протянул Бик-Шмак.

— Ну да. Я же дальнобойщик. Езжу, смотрю, запоминаю, фотографирую. Города, пейзажи, растения. Увижу что-нибудь интересное — остановлюсь, сфотографирую. А потом размещаю в Интернете.

— А в море искупаться удалось? — вспомнил Бик-Шмак.

— Всего один раз, — с сожалением вздохнул Чик-Спрай. — Пока разгружали рефрижератор. Но ничего, скоро опять на юг поеду, может, еще разок окунусь.

— Удачи!

— И тебе тоже.

Когда Чик-Спрай ушел, Бик-Шмак задумался: всем удалось осуществить свою мечту. Да еще и попутные занятия появляются. А чем бы ему заняться, когда осуществится мечта? Бабочек коллекционировать? Или старинные картины? А может, к тому времени и Карт-Фрай в моду войдет…

Додумать Бик-Шмак не успел: возле него остановился роскошный автомобиль.

Бик-Шмак улыбнулся: сегодня удачный день. Если владелец автомобиля даст хотя бы одну сотую от его стоимости, а такие случаи бывали, мечта Бик-Шмака приблизится еще на пару дней.

Человек вышел из автомобиля и приблизился. Бик-Шмак, улыбаясь, поднял мисочку и протянул навстречу. Пусть посмотрит, что перед ним не простой нищий, а успешный!

Вон сколько ему сегодня подали! Такой человек, несомненно, достоин того, что написано на тарелочке!

Человек наклонился и посмотрел Бик-Шмаку в лицо. Губы его искривились в странной улыбке.

— Так это ты намереваешься занять мое место? — спросил он. — Ну ты и наглец! Не бывать этому!

И, не успел Бик-Шмак опомниться, как нынешний генеральный директор крупнейшей корпорации схватил тарелочку с сегодняшним подаянием и высыпал себе в карман.

Андрей Фёдоров

Сверхновый завет

Все четверо влетают в кабинет одновременно: оба моих помощника и два их вопля:

— Срочный объект!

— Гарантийный вызов!

Я спокойно киваю:

— Давайте по порядку. Справа налево.

— Появился объект, — начинает Яго. — И проект, и монтаж, причем без предварительных согласований. Плюс троекратная оплата за срочность.

Это хорошо. Значит, клиент практически в отчаянном положении. Чем хуже ему — тем лучше нам. Не будет лезть под руку с советами.

— Требование по гарантии с последнего объекта, — докладывает Ким.

Вот же пакость! На той планетке мы поставили совершенно надежную систему, никаких неполадок даже предполагаться не должно. Да вот поди ж ты…

Я гляжу на второго помощника, он пожимает плечами:

— Я не в курсе, что там не так. Но клиент воет. Говорит, что весь его тысячелетний план летит в тар… тартары, что ли? И обвиняет нас. Говорит, система воздаяния отказала.

Угу… — Похоже, заказчик — бог старой школы. К ним обычно пафос высказываний прилагается.

Я стучу ногтем по столу. Парни заметно нервничают. Понимаю их, но паниковать не собираюсь. Если наша работа чему и учит, так это что спешка ни к чему не приведет. Вера не торопится и не опаздывает. Она всегда приходит вовремя. По заказу.

— Хорошо, пойдем, пообщаемся с клиентом. По пути ты, Яго, расскажешь мне, что там за срочный такой объект.

Пока я собираюсь, есть время подумать. Прошлая работа запомнилась хорошо. Там ставили старую, исключительно надежную религию — заказчик настоял на этом особо. Он и выбрал вариацию. Я произвел предварительные расчеты, несколько раз вышел на местность, долго согласовывал мелочи. И только после соблюдения всех тонкостей подготовил проект, а команда приступила к монтажу веры. Сначала, согласно плану, появился пророк, потом — по всем нормам, второй. Как и положено, между ними не менее двух веков. Созданием нестабильной обстановки, в которой и должна была зародиться религия, занималась дружественная организация. Работу свою они выполнили очень качественно, придраться было не к чему. Несколько сражений на религиозной почве — и мы организовали пару святых мест. Не так далеко от этой планеты (недалеко — в метафизическом плане) работали коллеги, поэтому, чтобы исключить опасные наводки, мы даже паломников экранированными сделали. Потом создали поле веры с тремя степенями защиты от неверия. Если бы кто-то из населения перестал верить в нашего клиента, то он автоматически переводился бы на поклонение чему-нибудь другому — по его мнению, но того же самого поля — по большому счету. Он бы думал, что атеист, и источал бы веру в атеизм. Ну, в общем, примерно так. И напоследок осталось самое сложное — программирование и присваивание религиозно-сетевого адреса каждому живущему на планете. Плюс создание запаса адресов на несколько тысяч лет вперед. Все сделано на ура, договор на обслуживание системы ждет подписания — и на тебе, неисправность…

Наконец, выхожу из кабинета:

— Итак. Что у нас с объектом?

— Помните, — спросил Яго, — мы делали проект для Тридцать Четвертой системы?

Помню. Прижимистое сообщество сущностей, «система орбитальных колец», как они себя называют. Ни монтаж, ни обслуживание объекта нам тогда не достались.

— Так вот. У них там была планета — неприкосновенный запас минералов. Ее никто не трогал, пока верхние и нижние кольца делили власть. Но за это время там жизнь успела зародиться! Мало того, даже маленькая цивилизация появилась. Инспекторы об этом узнали… Скандал, в общем. Теперь планету трогать нельзя, минералы — тю-тю. Инспекторы ведь что по этому поводу говорят? «Священна всякая жизнь разумная, ибо веление на то…»

— Не отвлекайся, — морщусь я. В свое время отсутствие нужных связей не позволило Яго стать сущностью, так он и оказался у нас. Однако некоторое время он успел поработать в дочерней организации инспекторов. И с тех пор его иногда срывало на цитирование устава.

— Есть! Не отвлекаюсь! Так вот… многие решили, что это провокация, и Властелин Верхних и Нижних Колец Тридцать Четвертой Системы очень напрягся и все придумал. В общем, нужно этих «появленцев» переселить. Наша задача — сделать этот процесс быстрым, безболезненным и, по возможности, добровольным.

— Поменять дом на веру?

— Что-то вроде.

— Они готовы предоставить новую планету?

— Говорят, все на наше усмотрение. Они потом оплатят все расходы.

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Подозрительно. Но отказываться нельзя.

Наконец мы у шлюза. Поворачиваюсь:

— Хорошо. Займетесь этим вдвоем. Монтируйте, а проект потом по горячим следам сваяем. Чуть что не так — связывайтесь со мной.

Они кивают, и я выхожу на местность.

Меня окружают пушистые облака. И какое-то бежевое марево. Впереди тропинка. Такой он — порядок. По крайней мере для меня. Возможно, кто-то видит не облака, а воду или проселочную дорогу. Порядок для каждого свой. Шагать нужно недалеко. Чем ты старше, тем короче становятся эти прогулки. Наш шеф, поговаривают, перед тем как окончательно уйти в Нирвану, работал с порядками на местности других планет даже не выходя из кабинета. И никакие шлюзы ему были не нужны. Охотно верю.

Итак, вот этот перекресток, теперь направо, пару шагов — и я на месте.

Порядок этой местности явно, извиняюсь за каламбур, не в порядке. Красные всполохи, рев сирен, общее настроение суеты и обреченности, расплавленный (в метафизическом смысле) запорник, мечущиеся в приемнике души… Вот люблю эту систему за наглядность. Вокруг бушевал самый настоящий…

…Каждый называет это по-своему. Конец света, апокалипсис, светопреставление. У нас в ходу рабочий термин «пожар». Суть проста: этот условный процесс автоматически начинается после того, как подконтрольным населением перейден некий порог «греховности». Система гибкая, поэтому мерилом греха может быть что угодно. Лично мне вся схема представляется примерно так: в безгрешную душу поступками ее хозяина вносятся частички греха. Они, как маленькие (или не очень) зеркала, отражают свет души на приемники поля веры. Чем больше таких отражений, тем меньше света остается самой душе. В итоге он может исчезнуть совсем — поле получает его без остатка. И, если этого света накопится достаточно много, плотинка-запорник, за которой находится «пожар», будет, грубо говоря, смыта. И дальше все по программе: глад, смерть, какая-нибудь нелепица вроде «последней битвы», ядерной зимы или огромного чудовища, питающегося небесными светилами, — все что угодно. Однако эта нелепица способна уничтожить планету и убить сущность над ней.

С одной стороны — туда им всем и дорога. Но с другой — инспекторы. Начальство над сущностями. Вопрос «откуда мы все взялись» не дает им покоя, поэтому они видят свой долг в надзоре за зарождающимися цивилизациями. Убеждают себя, что рано или поздно население этих планет возвысится и займет наше место. Если кто-то скажет: «Контроль», — они, ухмыльнувшись, возразят: «Забота». Каждому в порядке известно, что над «дикими» планетами поле веры формируется само. Все во что-то верят и одновременно не знают, во что именно им верить. Это поле беспокойно, нестабильно. И готово взорваться в любую минуту. Мы его стабилизируем, оформляем, натягивая на дикую веру цивилизованный костюм — религию. И все начинают верить в унисон. А тот кошмар, который может вырваться на волю и уничтожить вообще все, упорядочивается нашей системой «пожаротушения». Мы сводим последствия «пожара» к минимуму. Так что теперь планеты после светопреставлений описывают не жуткими словами вроде «а ведь когда-то на этом месте был цветущий мир», а скорее как «жили они дальше в праведности и вере, но количеством вполовину меньшим».

«Пожаров» перестали бояться. А для надежности сделали так, чтобы процесс можно было запустить вручную. Заказчик, например, имеет желание устроить в своей вотчине встряску. По разным причинам. Для того чтобы избежать большего «пожара» в недалеком будущем, или для пущего послушания, или просто из злонравия. Нажимает ИПР — «инициатор пожара ручной» — и начинается. Гипотетическая чаша весов резко уходит вниз, система кипит от возмущения на того, кто совершил столько грехов сразу, и дает команду на запуск. На моей памяти «пожары» только так и возникали. Редко когда теперь услышишь о «спожарившей» по вине населения системе. И то подобное происходит только в совсем уж устаревших религиях, где принесение в жертву двух младенцев вместо трех — ужасный грех. Так что фактически для системы самым большим грешником потенциально является сущность с кнопкой.

Внезапно из порядка приходит вызов:

— У нас трудности.

О, ребята споро взялись за дело. Я всегда знал: чем бодрее работаешь, тем раньше возникают проблемы.

— Что случилось?

Начинает Яго:

— Провели исследования. Вычислили один народец, мол, он будет в нашем деле ключевым. Заморочим их — остальные тоже заморочатся. Они в этом мире самые богатые, им все должны, их влияние трудно переоценить.

— Что пошло не так?

Яго хмуро смотрит на Кима, тот вздыхает и перехватывает эстафету:

— Прогнали народ этот.

— В смысле «прогнали»? Куда? Как их вообще кто-то мог прогнать, если они такие предприимчивые и богатые?

Тут уже вздыхает Яго, а Ким продолжает:

— В пустыню выгнали. Они слишком предприимчивые и неприлично богатые. Должны им были все, а отдавать не хотел никто. Вот и решили, что в пустыне долги как-то лучше забываются.

Ага. Вот оно что. Ключевое племя оказалось там, где все его влияние не имеет никакого значения. Значит, нового бога, волшебные штучки, знамения и всю прочую атрибутику придется демонстрировать посреди пустыни мелкому народцу. Очевидцев, конечно, маловато.

Сурово. Но не смертельно.

— Это дело поправимое. Надо просто обеспечить публику. Начинайте работать с этим племенем, но никаких масштабных чудес. Так, мелкое хулиганство вроде несгорающих кустов. Параллельно отправьте кого-нибудь в столицу. Для пропаганды. Пусть он рассказывает всем, что конец света близко, ужас рядом, смерть за дверью. После таких заявлений никто на месте не усидит. И вот, когда зрителей будет много, — нужно будет устроить что-нибудь впечатляющее.

— Ага, — Яго все схватывает на лету. — Ученых сделаем, которые по сообщениям каких-нибудь малограмотных древних туземцев выяснили, что конец света должен наступить уже буквально вчера!

— Ну вот видите, мысль пошла. Самое главное — запугать их, а все остальное приложится.

Лица помощников светлеют. Особенно у Яго. После службы нравится ему народ пугать. Парни кивают, и контакт рвется. Если они все сделают правильно, результаты не заставят себя ждать. Впрочем, если оплошают — тоже. Работа в порядке дает массу преимуществ. Одно из них — то, что нам необязательно привязываться ко времени, текущему в реальности объекта. Для себя мы можем заставить его идти быстрее, пропустить пару веков, наращивать силы постепенно. Выверять каждый шаг, не оставляя места для козней конкурентов — все же мы на этом объекте официально. Это в обычном случае. Но сейчас все решают минуты. Причем времени нашего. Парням приходится идти ва-банк. Пусть идут. А у меня все еще есть дело. Я оглядываюсь. Громко спрашиваю пустоту:

— И что здесь не так?

Тишина. Ну да, нужно было сразу догадаться.

— Приди же, владыка верховный земли сей недостойной.

Стандартная форма приветствия. Как излишне вежливая, была упразднена еще… давно, в общем.

— Слышу тебя, мастер дел духовных! — рокочет откуда-то справа, облака расступаются, и в сиянии появляется он, заказчик.

— Призванный волею вашей явился я, дабы выполнить обязательства свои. Так что не в порядке?

Клиент не отвечает и смотрит на меня так сурово, что аж страшно становится. Страшно за его брови, которые напирают друг на друга изо всех сил. Если вставить между ними монету, она точно деформируется.

— Не смею я давать советы, — наконец молв… то есть говорит он.

Коротко и ясно. Ты специалист — ты и разбирайся. Сколько гонора, а в итоге помощи никакой. Значит, будем разбираться. Клиент молча протягивает мне порядковую печать. Я касаюсь ее, и он уходит. Теперь все в моих руках, я авторизован в системе, можно работать.

Оглядываюсь. Удивительно! Никакого апокалипсического рева, красного сияния. Где все это? Тишина и покой. Я так удивлен, что даже забываю выругаться. Конечно, звуки и небесные иллюминации — это только спецэффекты, конец света может совершаться и без них. Но согласитесь, легионам света биться с легионами тьмы в хорошую погоду на зеленой травке как-то несолидно. Гляжу сквозь порядок на поверхность планеты. Тихо. Ни взрывов, ни ракет, ни чудовищ. Души не мечутся в ужасе, запаха крови и страданий не имеется. Как будто «пожар» и не запущен. Но ведь он запущен. Ладно, поверхностным осмотром тут не обойтись. Шарю по периферии порядка, где-то здесь есть панель индикации. Вижу: вот оно, знакомое завихрение. В руках у меня появляется вполне удобный для работы образ. Что она нам расскажет? Ага, панель тоже утверждает, что «пожар» все еще на месте. А сирена и подсветка отключились, потому что… кончилось время их действия. Небывальщина какая-то, честно. Все эти спецэффекты лимитированы, потому что понятия «вечности» в системе нет. Но чтобы временной лимит кончился — такого я еще не видел. Весь процесс «пожаротушения» занимает почти втрое меньше, чем максимальное время действия оповещения. Что, вообще, происходит?

Некоторое время размышляю. Хорошо. Сделаем как деды завещали: выключим систему, потом включим снова. Эта нехитрая манипуляция срабатывает не так уж и часто, но ее простота неизменно подкупает. Панель, повинуясь, превращается в некое подобие рычага. Поворачиваю его, система отключается. Гляжу краем глаза на порядок планеты, он пока что остается прежним: питомцы по привычке некоторое время будут верить во что нужно. Не будем испытывать их терпение. Поворачиваю рычаг снова, раздается легкомысленная мелодия — система пришла в себя. Были бы здесь мои помощники, уже начались бы ставки на то, помогла перезагрузка системе или нет. Ким бы ставил на то, что помогла, он оптимист, Яго — что нет. Он всегда ожидает худшего.

Клубящийся порядок формируется в инициатор. Подхватываю его и даю команду на запуск «пожара».

Мир становится таким же, каким был, когда я пришел. Багровое марево заливает порядок планеты. Проходит некоторое время, и панель честно сообщает мне, что «пожаротушение» сработало. Хорошо, осталось только дождаться сигнала, что процесс закончен. Вот еще чуть-чуть — и все. Ну вот уже практически сейчас. Через секундочку. Сверлю взглядом панель, но нужной мне информации так и нет. Умом я понимаю, что жду напрасно, но надежда еще жива.

Если и дедовский способ не сработал — дело куда серьезнее, чем можно было подумать. А это, в свою очередь, значит, что думать можно было бы и лучше.

И тут внезапно накатывает чувство, которого жаждут все, — благостное ощущение, что ты кому-то нужен, что без тебя не обойдутся… Будто со мной кто-то пытается связаться через порядок. Отрываю взгляд от панели — пусть передохнет, зараза.

— Да?

— Это Ким, — и это действительно Ким. — Я здесь один. Яго ушел на поверхность. Ведет пропаганду в столице.

Ну говорил же! Любит путать людей. Не стал доверять это Киму, пошел сам.

— А я тут начал обработку племени. Смонтировал доктрину.

— Какую?

— «Обетованная земля», — быстро отвечает Ким. Я киваю, он продолжает: — Но система не ставится.

Закатываю глаза:

— Конкретнее?

— Местный шаман открыто выступает против нашего пророка.

Звучит, конечно, глупо, но на стадии предварительного монтажа это серьезно.

— Базового программирования еще не проводили?

Ким мнется, затем говорит:

— Не могу задать даже общую программу. И с Яго связаться тоже не могу — помехи, — на мгновение затихает. — Мне кажется, это саботаж.

Резонно. Может, кто-то из инспекторов или их дочерних фирм пытается нас подсидеть. Если провалимся, Кольцам настоятельно посоветуют заключить договор с какой-нибудь конторой, которая совершенно случайно будет в курсе всего и с ходу решит ими же придуманные проблемы. Вероятно, так все задумывалось с самого начала, и моя работа по гарантии тут с этим связана.

— Что именно происходит?

— Ну как обычно. Начал дистанционно воздействовать на сознание одного из них. Начальник какой-то. Сделал из него пророка. Он принялся за базовую обработку, ну там, как обычно, накормить всех, воду из скалы добыть… С едой нормально — им с орбиты снабженцы Колец припасов поскидывали. А вот с водой не вышло: внезапные помехи — я на миг потерял контроль над пророком. Частично вернулась старая личность. Он начал лопотать чего-то про колыбель и крокодилов — есть у них там такие твари. Хорошего мало… В общем, чуда не получилось. Откуда там взялись помехи — непонятно…

Ким некоторое время молчит, собираясь с мыслями.

— А потом, — продолжает он, — возник этот старик на своей клятой ослице. Стал смеяться. Зло так. Сказал, что никакой Земли обетованной нет, мол, бред это. И его поддержали.

Да уж… Нет ничего хуже, чем обманутые ожидания чуда.

— Ладно. — Теперь моя очередь подумать. — Пока нет доказательств, веди себя тихо. Подготавливай почву, не трогай этого шамана. Как только Яго пригонит зрителей, покажем большое представление, они все поверят. Им деваться некуда будет. Договорились? Вот и хорошо, дерзай.

Контакт исчезает, и я вновь уделяю панели много внимания. Но нужного мне уведомления нет. Чувствую, как надежда на легкое разрешение проблемы, издав слабый писк, издыхает. Сегодня явно не ее день. А раз надежде конец — остается только работа. Я этого очень не хочу, но похоже, что погружение — единственная возможность разобраться.

В духовном плане мы слишком велики для порядка поверхности этих планет. А если возникает необходимость «сходить в народ», приходится погружаться в поле мира, которое позволяет снизить наше излучение настолько, чтобы оно не принесло вреда ни планете, ни ее обитателям. Потому сущности и не любят показываться своим питомцам. Удовольствие сомнительно, польза мала. Почти все боги, с которыми мы работали, отделывались старыми, но действенными отговорками из разряда «мой облик слишком велик, чтобы вы могли смотреть на меня невытекшими глазами» или сажали на месте своих аватаров. Это гораздо удобнее, но вместе с тем и гораздо дороже. Здесь, конечно же, никакого аватара нет. Поэтому остается только спуск.

Ну пора.

Внимательно гляжу на поле. От него отделяется небольшой лоскут и медленно плывет ко мне. Подмигиваю ему. В ответ он начинает вытягиваться в нить. С ее помощью я буду управлять системой. Кончик нити обвивает палец, и погружение начинается.

Оболочка планеты обычно состоит из нескольких слоев порядка. Не знаю, кто назвал их правдами, но термин прижился. В этой системе их три. Три правды, одна под другой, суть — скопище чувств, совокупность эмоций, которые усиливаются к центру.

Поверхность поля смыкается над головой, и кожу обдает горячим сухим ветром.

Гнев. Это очень хорошо, что вся ярость планеты — на внешней стороне правды. Уменьшает риск того, что в ядре я встречусь с чем-то откровенно враждебным и опасным. На внешности с этим справиться гораздо легче. Мне даже не нужно двигаться, стимулируя разум для дальнейшего погружения. Потоки негатива обволакивают, стараясь найти во мне отклик. Отмахиваюсь. Здесь можно не напрягаться. Да и вообще, с чего я должен напрягаться? Я могу стереть в порошок весь этот чертов мир. Вот только дайте выйти из долбаного поля, сразу позову знакомых ребят… Внезапно осознаю, что крепко сжимаю в кулаке нить и уже почти отдал команду на выход из поля. Весь гнев разом проходит.

Первый же уровень достал меня. Плохой знак. Двигаюсь дальше. Судя по всему, на каждой из трех правд придется давать генеральное сражение своему настроению. Чуть-чуть поддался — и уже ходишь кругами. А раз так — главное угадать, что будет на следующем слое. Иначе заблужусь, и система на время аннулирует мой доступ. Процесс затянется, а парням явно не помешает помощь. Можно, конечно, все бросить, отправиться к ним, а сюда вернуться позднее, вместе с командой. Ну в самом деле, кто же знал, что здесь такой сумасшедший дом творится? Эх, жаль старик-шеф ушел, он бы с этим справился в два счета. После его ухода на меня свалилось столько мороки, что прямо руки опускаются. Ведь он даже выбора мне не оставил. Не спросил, хочу я быть новым шефом или не хочу. Чужое мнение его никогда не интересовало, а расплачиваться мне. Кстати, вот прямо сейчас и расплачиваюсь.

На мгновение теряю ощущение нити в руке, и это приводит в чувство. Защита у этой планеты будь здоров. Я уже чуть не слезами истекаю от жалости к себе и только сейчас понимаю, что это действие очередного слоя правды. Сначала гнев, теперь горе. Интересно у них эмоции идут, нечего сказать. Я быстро успокаиваюсь, а значит, двигаюсь дальше.

Снова чувствую вызов. Вот это уже нехорошо. Парни опять каких-нибудь ужасов расскажут, а мне сейчас, как будущей роженице, вредно переживать. Чем спокойнее буду, тем меньше времени потрачу.

— Что случилось?

Это снова Ким:

— У меня трудности!

Где-то я сегодня уже это слышал.

— Вот взгляните. — Ко мне летит образ. Рассматриваю. Морщусь…Пляшут люди. Пляшут вокруг какой-то… — Это божественный платиново-палладиевый щупальцевидный яйцеглаз, — приходит объяснение. — У них там вроде водится такое. Они так и не придумали к чему эту тварь применить — в итоге взяли и обожествили ее. Я нашего парня повыше завел, чтобы без посторонних глаз протокол ему обновить, а они в это время…

Взяли и воздвигли идола. Пока монтажники налаживали связь с пророком, вредители развернулись на полную катушку. Наш бог им, видите ли, не нужен, подавай яйцеглаза.

— Опять шаман?

— Нет, я его нейтрализовал. — Удивленно смотрю на Кима. — Мы «запророчили» его ослицу. С ней связь наладилась мгновенно, враги этого не ожидали, — с видимым удовольствием сообщил герой. — Она его сбросила и начала вещать человеческим голосом. В нашу, конечно, пользу. Долго не протянула, но свое дело сделала. Теперь шаман в ступоре, до сих пор не отошел.

— Тогда откуда взялся идол?

— Видимо, шаман был не единственным.

Дела…

— Яго так и молчит?

— Нет, недавно вышел на связь. Его немного повело, когда он через правду продирался. Говорит, угодил прямо в какую-то странную лужу, теперь от него серой прет, что глаза слезятся, — улыбается Ким. Вот поганец, веселится над товарищем. С другой стороны, нечего по лужам всяким лазить. — Вот. А, когда вылезал, ногу ушиб — теперь хромает.

— А с пропагандой-то что?

Ким почесывает затылок:

— Кажется, все в порядке. В городе его побаивались, но вроде поверили предсказаниям. Запугал их, наверное, он это Умеет. Говорит, что собираются в погоню за нашими.

— Вот и хорошо. До их прихода постарайся разнести в клочья идола и серьезно пожурить этих грешников. Не нервничай. Притащится Яго с подкреплением — будет веселее.

Ким благодарит и рвет контакт. А ведь я ему толком ничего и не сказал. Главное — сохранить спокойствие в критической ситуации. Чем хладнокровнее ты, тем твое решение ближе к идеальному. Хотя, кстати, идол мог бы и заставить меня понервничать. Хоть чуть-чуть. Ага… Вот в чем дело. Секундное раздумье, прихожу к выводу, что это все-таки должно помочь. А затем бью себя с размаху в ухо. Голова дергается, слышу легкий свист в другом ухе, но мне плевать, потому что ОЧЕНЬ БОЛЬНО! Вот зараза! Зачем же в ухо-то, а? Боль постепенно затихает, прислушиваюсь к ощущениям. Злость на самого себя за такой сильный удар в нежное место быстро исчезает. Надо срочно будить эмоции, пока не поздно.

— Чертова планета!

Не помогает. Чем планета-то виновата? Зайдем с другой стороны:

— Ох и навалилось же на меня, бедного, столько! Как же жить-то теперь?!

Не помогает и это. Не могу жалеть себя, особенно когда сам, в общем-то, виноват. Монтаж мы ведь делали. Ударить, что ли, себя еще раз?! Хватаюсь, образно говоря, обеими руками за ощущение возникшего протеста и страха. Угрожать самому себе — такого еще не было. Все что угодно ради эмоций. Только они помогут преодолеть последний слой — спокойствие. Ловлю момент и бью еще раз туда же. Удар становится сюрпризом для меня самого.

— Твою ж мать! Чертов мазохист!

Не даю эмоциям уйти, концентрируюсь на них и, резко разогнавшись на волне праведного гнева, прорезаю слой со скоростью падающей звезды. Практически несусь через порядок. Этой планетке сегодня трижды удается меня подловить. Но теперь — все, испытания закончились. Ощущаю законную гордость. Нет, ну какой же я все-таки молодец! Радость переходит в ликование. Мне для счастья много не нужно — всего лишь прорваться через правды сумасшедшей планеты. Широко улыбаюсь. Надо было во второй раз себя по другому уху бахнуть — для симметрии. Было бы забавно.

Порядок кончается очень резко, я не успеваю среагировать, поэтому даже не выхожу из него, а выскакиваю. Трава. Поле. Я на месте.

Щупаю нить, тяну на себя — ядро где-то неподалеку. Иду по полю, надеюсь, в верном направлении. Гляжу по сторонам. И настроение становится еще лучше. Лето, хорошо! Солнышко, зелень, теплый ветерок. В прошлый раз тут была зима, волки и ни разу не уютно.

Залюбовавшись, не сразу соображаю, что ядро уже прямо передо мной. Невидимый для жителей сгусток порядка. Его легко принять за обычный туман, если только не задаваться вопросом, откуда днем прямо посреди поля взялось облачко тумана. Нить в руке искрится и потрескивает, будто ей не терпится начать. Глубоко вздыхаю. Теперь ничто не мешает увидеть все происходящее воочию. Посмотрим, что не так с «тушением».

Вздыхаю еще раз и ныряю в поле. На мгновение эйфория захлестывает, лицо так и норовит разодрать радостная улыбка — борюсь. Концентрированная вера опасна, особенно в ядре. Она, как яд, отравляет бессмысленными надеждами и мечтами.

На мгновение в душе поселяется странное предчувствие, что я что-то упускаю.

С трудом стряхиваю наваждение, тянусь к ядру. Активирую шлейф душ, система посылает запрос, врубаю инициатор. Воцаряется тишина. Как обычно в таких случаях, кажется, что ничего не заработает, что нить шлейфа оборвана. Но нет, она натягивается, мелко вибрирует, и я чувствую обратную связь: команда прошла. Сейчас. И в следующий же миг начинается преставление.

Зрелище греет душу ничуть не хуже, чем «солнце-травка-ветерок». Голубое небо становится кроваво-красным, облака приобретают угрожающие оттенки и формы. Тени удлиняются, начинают двигаться сами по себе. Любопытный эффект, интересно, кто его сделал? Ревут трубы, и вслед за этим распахиваются огненные Врата прямо в земле. Огромный всадник на коне совсем уж невероятных размеров вырывается из пламени. Он угрожающе оглядывается, как бы размышляя, залить здесь все кровью прямо сейчас или отложить на потом. Будто с сожалением великан отказывается от этой замечательной идеи и, быстро разгоняясь, начинает движение. Путь его лежит на запад. Как стрела, он мчится к своей цели, не оглядываясь. Впереди его ждет бой. Там, где ступают копыта монструозного скакуна, как бы это банально ни звучало, остаются выжженные следы, намекающие на то, что с урожаем в этом мире могут быть большие проблемы. Хотя кто об этом будет думать, если апокалипсис уже на пороге? Формирую несколько панелей для наблюдения — не бежать же мне за всадником! Горящие глаза, низкий лоб, волочащийся за ним призрачный шлейф грешных душ. Да, мы постарались на славу. Хоть это было и необязательно, но «пожар» выглядит действительно жутко.

Сбоку появляется новая панель и показывает, как немного дальше к западу разверзаются небеса, и в сиянии спускается существо с точеными чертами лица, то ли мужскими, то ли женскими. Да, это свои — система «пожаротушения» запустилась. Сейчас они устроят здесь сражение, которое научит местных жителей боженьку любить. Всадник и ангел устремляются навстречу друг другу, невидимые, но очень громкие трубы наигрывают что-то боевое и задорное. Все готово.

Но друг до друга противники не добираются. Буквально ниоткуда выскакивает группа копейщиков. Я не успеваю их толком рассмотреть, они не стоят на месте, сразу принимаются за дело. Длинные копья пронзают коня вместе с всадником. На панели хорошо видно его удивленное лицо. Оглядываюсь на ангела. Но там тоже не все ладно. Толстое древко торчит у него из груди. Он морщится, тянется вытащить, но в следующую секунду голова слетает с плеч. Ни куда она делась, ни того, кто ударил, я не вижу, панели не поспевают. Два тела падают. Сначала одно, потом другое, вместе с конем. И исчезают. Копейщики так же оперативно, как и появились, разбегаются.

«Пожар» нейтрализован. «Тушение» тоже. Не могу поверить.

Молча, снимаю тревогу, рев замолкает, а небо приобретает нормальный оттенок. Теперь единственное, что напоминает об очередном неудачном апокалипсисе, — это огромные следы подков на траве.

Эх, эх. Что за ерунда? Третий раз за день… Хоть вообще домой не ходи! Выныриваю из поля, оборачиваюсь, буквально шагах в десяти от меня стоит невысокий и к тому же тонкий, звонкий и прозрачный дед. Настороженно таращусь на него. Ни мой взгляд, ни ветер его не шатают, что странно. Судя по здоровенному копью на земле, он один из тех бравых молодцов, которые только что испортили такой замечательный конец света. Спрашиваю:

— Ты кто такой?

— Не такие вопросы полагается задавать богу, который сошел к своему народу, — вполне дружелюбно улыбается незнакомец.

— Я не совсем бог.

— Не бог так не бог, — легко соглашается он. — Значит, у нашего старичка большие неприятности.

— Стари?.. — полувопросительно выдавливаю я из себя.

— Ну боженьки нашего, краба ему в печенку, — сплевывает Дед. — Замордовал он своими светопреставлениями. Что мы ему, дети малые, что ли? Хоть ты ему передай, что не потерпим мы такого, — продолжает возмущаться мой собеседник. — Пусть нервишки полечит, а концы светов больше не затевает!

Оторопело киваю.

— Я было хотел, — тут он с откровенной усмешкой глядит на меня. — Тебе по мордасам надавать. Но раз ты не ОН, то и связываться незачем.

Он поворачивается и идет прочь. Я гляжу ему вслед, и до Меня медленно доходит.

Почему поле при ядре было вкуса счастья? Ведь последний слой правды — безразличие? Значит, и ядро должно быть укутано в него же. Вот оно. Все это проносится в голове со скоростью… в общем, очень быстро. Похоже, я нашел причину неисправности. Мне нужно подтвердить догадку.

Окликаю уходящего седого копейщика. Он оборачивается, вопросительно смотрит на меня.

— Ну и как вы себя чувствуете после этого… — подбираю слова. — После того как поняли?

Он ненадолго задумывается, поглаживает подбородок.

— Наверное… — наконец, говорит старик, — наверное, да, радость. Теперь, когда все устаканилось, — точно радость.

У меня вырывается вздох облегчения. Он с недоумением смотрит на меня, я машу рукой, мол, не обращай внимания, и поворачиваюсь к ядру. Почему же я не понял раньше? Как там говорится в кодексе установщика веры? «Дай им наблюдать за этим процессом. Дай под него подстроиться — и они не будут роптать. Решат, будто управляют тем, чего даже не понимают», — так? Ага, держи карман шире. Поле у ядра потому сочится радостью, что на самом деле при спуске я прошел не через три слоя, а через четыре. Когда меня захлестывало ликование — это был побочный эффект. Но во мне бурлили эмоции, поэтому этот барьер я проскочил даже не заметив его. И теперь у нас в наличии есть лишняя правда. Здорово звучит! Откуда она могла взяться? После монтажа системы никаких самовольных наростов быть не может. Неполадки? О, да! Саботаж? Никак нет. И мое дело не связано с делом парней.

Кстати, как там у них дела? Зов проходит легко, ребята тут же отзываются. Ким сосредоточен, Яго весь в пыли и злой.

— Яго, что у тебя там?

— Все нормально, — отвечает он и показывает рукой куда-то за спину. Гляжу. Куча людей с перекошенными лицами, кто на повозках, кто пешком, быстро передвигаются по пустыне.

— Гонятся за нашими?

Он кивает.

— Долго убеждал?

Морщится:

— Где-то полгода.

Ну да. Он не мог промотать время, как Ким, ему пришлось жить в местных минутах. Натерпелся, поди.

— Чем ты их напугал?

— Да не пугал я их, — возмущенно говорит Яго.

Ну да, конечно, не пугал. Ухмыляюсь. Он это замечает и, кажется, краснеет, хотя по его загорелому лицу трудно определить.

— Ну чуть-чуть попугал… Но без толку. Я им про конец света, а они смеются. Я им угрожающие надписи во дворцах колдую, а они на меня, хромого и вонючего, только сочувственно смотрят. И все подкормить норовят.

— Так чем же тогда?.. — Это уже Ким не утерпел.

— Не поверите!

Поверю. Я теперь во что угодно поверю.

— Короче, я сказал, что люди, которых выгнали, только притворились, что их выгнали. То есть они на самом деле знали, что скоро конец света, и сделали вид, будто их выгнали, а сами пошли спасаться. Вот. Бред, конечно, но городских это очень даже взбодрило!

— А вот моих очень даже нет! — снова влез Ким. — Они, как узнали, что за ними погоня, так рванули, что аж бегом. Мой пророк их остановить не может.

— А вот это нехорошо, — вмешиваюсь я. — Не дело, если они будут друг с другом по всей пустыне в догонялки играть.

— Так они уже играют! — возмущается Ким. — Мне отсюда хорошо все видно.

— Значит, надо принимать меры. Ким. Сооруди им какое-нибудь знамение. Пусть в небе указующий перст возникнет. Тогда все будут знать, куда идти. А ты, — обращаюсь к Яго, — поторопи своих. Пусть мчатся еще быстрее. Бог, знаете ли, Ждать не любит.

Ребята кивают и отключаются. Забыл их спросить про саботаж. Ну да ладно, будут проблемы — спросят. Устало тру глаза, поднимаю голову. Доброе солнце пристально смотрит мне в лицо. У него в этом преимущество, я на него в ответ так же посмотреть не могу. Для выхода отсюда нить мне не нужна. Отбрасываю ее, и она тает. Раздвигаю порядок, вхожу в него, позволяю радости захватить меня. Выходить — ха-ха! — всегда легче, чем входить. Нужно просто не думать ни о чем, позволяя чистым эмоциям пройти сквозь душу. Чувства и настроения целой планеты проносятся через меня — или это я проношусь, разницы нет никакой. И вот — снова в порядке, снова всесилен. Снова хочу повидать заказчика.

Надо же. Мне необязательно его звать, он сам уже поджидает. С благостным выражением гляжу на него. Пауза, а затем величественный жест — знак, что мне следует удовлетворить любопытство. Причем история должна быть как минимум хорошей.

Я киваю ему, мол, понял, и приступаю:

— Перед тем как я вам все расскажу, ответьте на вопрос. И давно вы сущнос… в смысле бог?

— И пары вечностей иному бы недостало…

— Мне важно знать. Как можно конкретнее!

Заказчик насупливается.

— Сей мир послужить должен основой для…

— Короче, он у вас первый, да?

Его брови затевают над переносицей сеанс вольной борьбы. Признание дается непросто.

— Истинно… — наконец сдается он. — Первый. До момента сего ассистировал лишь.

Угу. Поэтому и не начал бить тревогу раньше. Опытная сущность сразу бы заподозрила неладное. Гляжу на него. Молчим. И что мне теперь ему сказать? Рублю сплеча:

— Конфликт оборудования. Эта система не подходит под вас. Ни под вас, ни под кого другого.

— Что хочешь ты сказать этим, служитель сил духовных? — продолжает шпарить на «официалыцине» сущность-неудачник. — Автоматика же сие есьм. От меня потребно же лишь усилие и желание, что определяет бытие!

Киваю:

— Если бы все происходило само собой, то зачем тогда вообще планетам нужна была бы сущность? Ну в смысле бог? И вы, и система должны хотеть одного и того же. Вы — получить от питомцев веру, они — вам эту веру дать. Так же и с «пожаром». Они обязаны хотя бы догадываться, что в чем-то виноваты, и, пусть даже неосознанно, ждать наказания. Устав помните? «Не ведающий греха — безгрешен в глазах своих». А вы должны этот процесс наказания запустить. Поле веры, конечно, сработает в любом случае, но «пожар» будет, только если вы того действительно хотите. Сущность — воля системы.

Заказчик недоуменно смотрит на меня. Сейчас он удивится еще больше, гарантирую. Перехожу к самому главному:

— Вы читали доктрину инспекторов? — Он все еще молчит, но по глазам вижу — читал. — Вот. Вы не задумывались, откуда эта убежденность, что они, — киваю в сторону поля, — могут нас сменить?

Непонимающе смотрит на меня. Потом появляется понимание. Недоверие. Тревога. И у него действительно есть повод для беспокойства.

— Моя планета одна из… этих? — заикаясь, спрашивает он.

— К сожалению, да.

— Откуда?.. Как?

— Когда вы последний раз спускались? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Времени понятие для меня… — хочет в обычной манере ответить клиент, но вдруг сдается: — Не так давно. Но спуститься не получилось. Я заблудился в слоях, и меня вытолкнуло. После этого я и решил их тряхануть «пожаром», но… Остальное вы знаете.

— Угу. — Не могу сказать, что я удивлен. — Я тоже прошел с трудом. А вся проблема в том, что там не три слоя, как должно быть, а четыре. Гнев, горе, безразличие и радость. Порядок здесь важен.

— Это значит…

— Да, это значит, что еще до того, как мы начали монтировать вам систему, они уже обо всем знали. Поэтому, поняв, что над ними кто-то все-таки есть, но он совсем не тот, за кого его принимали, сначала разозлились, потом некоторое время горевали, потом свыклись с мыслью. А когда успокоились, поняли, что не все так плохо. Раз сущность не такая, как они думали, значит, она им и вовсе не нужна. Отсюда и лишний слой правды. Наша система на них не действует, потому что она контролирует тех, кто верит, а они — знают. Это совсем другое. Они считают, что ничем вам не обязаны. И ни в чем перед вами не виноваты.

Клиент угрюмо жует губу, переваривая информацию. Я его не тороплю. Все очень серьезно. Планета, которой не нужен бог. Мир, который, воспользовавшись нашей системой, сам настроился, упорядочился и прогнал собственную сущность. Опасения инспекторов становятся вполне объяснимыми и понятными. Никакой паранойи.

В общем, тот копейщик был прав, у их старичка большие неприятности.

— И что мне теперь делать?

Начинается. Терпеть не могу давать советы другим, если они, конечно, не мои подчиненные. Качаю головой:

— Идеальный выход — продать планету инспекторам. Угодите всем.

Он мрачно глядит на меня:

— А жителям? Что с ними будет?

Твердо смотрю на него. Мне скрывать нёчего. Он спросил — я ответил:

— Никто не знает. Но, скорее всего, тщательное изучение, а что потом… — Я запнулся, и он все понял.

— Ну уж нет. Планета моя. Я за нее отвечаю! Вмешиваться в их жизнь не буду, но не отдам никому. Пусть они считают, что я им не нужен, но они ошибаются. Возможно, когда-нибудь они поймут. А пока…

Он умолкает под моим насмешливым взглядом. Я не сразу заметил, но, похоже, бойцовые брови, пожав друг другу руки, разошлись по своим углам ринга. Он успокоился?

— В общем, спасибо, что разобрались…

Поверить не могу. Теперь он суетится, торопится выставить меня. Ну я, собственно, и не против. Свою работу сделал, в чем причина, разобрался. Теперь дело за ним. И мы расстаемся.

Уже на обратном пути меня настигает вызов помощников. В образе — светящееся небо, на фоне которого проходит грандиозное представление. Надо думать, битва сил Света и сил Тьмы. Внизу, на земле, — раскрывшие рот люди. Неподалеку уже приземляется эвакуатор. Значит, ребята справились, после первой партии «спасенных» переселение остальных — лишь дело времени. Я разрываю контакт, успевая заметить довольную ухмылку Яго. Ничего, сегодня ему можно ухмыляться — они здорово поработали. Я, не будем отрицать очевидное, тоже.

Иду по коридору к кабинету и прокручиваю в голове свое сегодняшнее приключение. Интересно, чем он теперь будет заниматься, этот наш клиент? Наверное, ждать. Когда они научатся выходить из своей правды — это только вопрос времени. Может быть, очень долгого, но время для нас не имеет значения, пока мы здесь. Пока мы в порядке. И, когда это произойдет, чем закончится встреча бывшего бога с бывшими воспитанниками? Встреча равных. Дракой или объятием с троекратными поцелуями? Скорее, первое. И он это понимает, не маленький уже. И все равно не продает планету.

М-да.

Такими темпами можно и веру в справедливость обрести. Если боги внезапно начнут относиться к своим планетам так же… Наверное, это и есть самый правильный путь. Не вмешиваться, но оберегать. Очень трудно удержаться и не перейти такую зыбкую грань. И с другой стороны, разница между безразличием и невидимой заботой не видна, поэтому этому богу вряд ли стоит ожидать большой любви со стороны своих пито… То есть, наверное, воспитанников. Таращусь в потолок. Улыбаюсь. Если над НАМИ есть сущность, то она ведет себя именно так.

Прикидываю размеры своего вознаграждения за объект, который сегодня раскололи парни. Думаю, самое время разузнать, почем у нас сейчас планеты.

Геннадий Ядрихинский

Письмо с Алькора

Осень обдавала случайных прохожих холодным дождем. Я смотрел на них через стекло и цедил «Гиннесс», сидя в баре «У Эдди». Сам Эдди стоял за стойкой и лениво протирал бокалы. Напротив меня сидели Боб и Ленивый Майк. Субботними вечерами мы заходим сюда, чтобы попить пива и переброситься сплетнями, накопившимися за неделю.

Дела, надо сказать, в тот день шли у Эдди нескладно. За весь вечер кроме нас в бар заглянуло от силы человек пять. Двое из них сидели в дальнем углу зала и что-то оживленно обсуждали. Наш же разговор уже иссяк, и мы просто допивали свое пиво. Было немного уныло. За окном третий день лил дождь и, по всему, обещал лить все выходные.

Я уже окликнул Эдди, попросил счет. В этот момент, рассекая косые струи ливня, к бару подъехал разбитый кадиллак Старого Джека. Джек неспешно вышел из машины и размытой фигурой на фоне серых улиц проволочился до дверей. У дверей он стряхнул воду с плаща, откашлялся и громко со всеми поздоровался.

После он прошел через зал и неуклюже сгорбился за барной стойкой. Джек заказал двойной виски и затих. Он был стар. Стоило поглядеть на его машину. Если, конечно, Майк не врал, по документам она была у Джека с пятьдесят третьего. На сто миль западнее и восточнее Калм-Сити не было более старой машины. Да и сам Джек выглядел не лучше. Никто не знал, сколько ему лет. Поговаривали, что сто, а то и больше.

В Арканзасе жизнь скрутит любого. Бывает, что и сорокалетний мужик уже похож на истлевшую ветошь. Так что я думал, что Джеку перевалило за семьдесят или около того.

У нас разгорелся спор насчет возраста старика, и, чтобы разрешить его, мы позвали самого виновника. Джек устало присел возле нас.

— Семьдесят два, — вымолвил он.

Я стукнул ладонью о стол, а со стороны Боба посыпались проклятия.

— А что толку! — произнес старик. — Во всей моей жизни и было только-то одно интересное событие. А-а… — Джек махнул рукой и налил себе виски.

И тут, конечно, все стали просить его, чтобы он рассказал. За этот вечер мы еще не слышали ни одной приличной байки.

— Ну что ж… Когда я был молодым, — начал свой рассказ Джек, и мы невольно улыбнулись. Никто из нас с самого детства не помнил его молодым, ну или хотя бы не старым. Старый Джек всегда был стар. — Так вот, когда я был молод, одно время я работал почтальоном в почтовом ведомстве Лейкер-Брук. Это в Орегоне, недалеко от Юджина. Я попал на эту работу не совсем честно, пришлось подменить некоторые бумажки, но не в этом дело, почтальон я был хороший, возможно, даже лучший среди тамошних. И жила в нашем округе одна семья, которая тоже совсем недавно туда переехала. Я слышал, у них произошла какая-то мрачная история, молодая мать погибла. Так что в небольшом домике на скале У моря жили только отец с дочерью. Каждый день я приезжал к ним на велосипеде, чтобы завезти почту. Письма к ним приходили редко, в основном это были газеты и рабочая корреспонденция. Месяц я оставлял почту и проезжал мимо, пока однажды у порога меня не встретила десятилетняя девочка, жившая там.

— Здравствуйте, — поздоровалась она со мной и спросила: — А вы настоящий почтальон?

— Самый что ни на есть настоящий, — произнес я, улыбаясь.

— Это хорошо. Потому что у меня есть для вас письмо. Вы не могли бы его отправить?

— Конечно, — ответил я.

Она подала мне обычный бумажный конверт. Я быстро глянул на него, все поля были заполнены, в уголке наклеены две марки по двадцать пять центов. Я положил его в сумку, попрощался с девочкой и уехал дальше развозить почту.

Когда вечером я вернулся в почтовое отделение, у меня в сумке оказалось всего лишь одно письмо. Я взял его в руки.

От кого: Солнце, Земля, Орегон, Лейкер-Брук, 1522, Клер Кэтлин.

Кому: Мицар, Клемента, Станция снабжения ВА-8, Линда Кэтлин.

Я призадумался. Была странновато заполнена форма отправителя. Хотя что мог написать ребенок? Я покачал головой. Страны с названием Мицар я тоже не мог припомнить. А, впрочем, мало ли в Европе или Африке всяких небольших республик величиной с Нью-Йорк? Я недолго думал над этим, просто положил письмо в ящик, из которого забирают почту.

На следующее утро я специально остановился у дома Клер, чтобы поздороваться и сказать, что отправил ее письмо.

— А где это Мицар? — спросил я мимоходом.

— Эпсилон Большой Медведицы. Там сейчас работает моя мама.

— И как там у них, на Большой Медведице? — шутливо спросил я.

— Тепло, у них два солнца, — мечтательно вспоминая, ответила она.

Потом мы недолго поговорили еще о чем-то, и я, наскоро попрощавшись, поехал дальше.

Была пятница и впереди выходные. Вечером я встречался с Джессикой, моей подружкой. Она работала в библиотеке, и я пошел прямо к ней на работу. Она еще обслуживала последних посетителей, и я бесцельно шлялся между книжными стеллажами. Не знаю почему, но случайно мой взгляд упал на потрепанный учебник по астрономии. Я пролистал его и открыл на странице с буквой М. Взгляд зацепился за знакомое слово.

«Мицар. Четвертая звезда созвездия Большой Ковш. Двойная звезда, звездные величины компонентов 2,4 и 4,0, оба компонента спектрально-двойные звезды».

«Ну вот, — подумал я. — Еще одна детская фантазия. Девочка где-то нашла учебник астрономии и пишет на другую звезду умершей матери».

Настроение у меня заметно испортилось, и лишь стройная фигурка Джессики привела меня в порядок. В целом выходные мы провели замечательно.

К утру понедельника я и вовсе забыл и про письмо, и про Клер. Я не удивился, когда среди пришедшей почты нашел ее письмо. Вернулось назад. Ну стоило ли сомневаться? Мицар! Но, когда я глянул на штамп, меня передернуло: «Адресат выбыл».

Там могло быть и должно было быть написано «Адресат не существует», но не «выбыл»!

Я заставил мыслить себя рационально. Наверняка при сортировке просто перепутали штамп. Обычная история. И все-таки мне это не понравилось.

Когда я подъезжал к дому Клер, она уже меня встречала.

— Извини, не дошло, — произнес я, отдавая конверт.

Она поглядела на штамп.

— У них там сейчас катастрофа. Могли не найти, — пожав плечами, произнесла она и дала мне другой конверт.

От кого: Солнце, Земля, Орегон, Лейкер-Брук, 1522, Клер Кэтлин.

Кому: Мицар, Клемента, Станция снабжения ВА-9, Брэд Кэтлин.

— Это моему брату, — пояснила она.

Я понимающе кивнул головой и сказал, что на этот раз оно Уж точно дойдет. Клер, кажется, была удовлетворена и, попрощавшись, убежала в дом.

Письмо вернулось на следующий день. Это еще могло быть совпадением: «Адресат выбыл».

— Его, наверное, эвакуировали, — произнесла Клер и отдала мне очередное письмо: — Возьмите, может, дядя еще там.

Я привычно прочитал адреса.

От кого: Солнце, Земля, Орегон, Лейкер-Брук, 1522, Клер Кэтлин.

Кому: Мицар, Клемента, Станция снабжения ВК-1, Джордж Кэтлин.

Подсознательно я уже знал, что и дядя тоже куда-то «выбыл». Потому даже не удивился, когда убедился в этом.

Целое лето Клер через меня отправляла письма своим звездным родственникам, которые выбывали с мест прописки. Почти каждый день она встречала меня с новым письмом и неунывающим видом. Мы хорошо подружились. Ее отец несколько раз приглашал меня на рыбалку. Тогда я впервые научился ловить форель. Встречи же с Джессикой, казалось, переросли во что-то более глубокое, нежели просто увлечение. В общем, было неплохое время.

В конце сентября я взял отгул на несколько дней, чтобы съездить к родителям во Флориду. Когда я вернулся, оказалось, что Клер тяжело заболела. Ее отец сказал, что это грипп. Я несколько раз заходил к ней в больницу, но в палату меня не пустили.

Незаметно наступила зима. Она оказалась теплой и бесснежной. И в один из декабрьских дней для Клер пришло письмо.

От кого: Алькор, Почтовое ведомство НК-01, Линда Кэтлин.

Кому: Солнце, Земля, Орегон, Лейкер-Брук, 1522, Клер Кэтлин.

Я очень долго вертел в руках это письмо, прежде чем смог отнести его Клер. Письмо передали, но саму Клер я не увидел.

Ее выписали к Рождеству. Как и раньше, я увидел ее у их крыльца. Она была в не по времени легком платьице. Клер сидела на пороге и что-то писала.

Я подошел, и она спрятала клочок бумаги. Я поинтересовался ее самочувствием. Мы поговорили о каких-то мелочах. Потом она произнесла:

— Идем, я что-то покажу.

И мы пошли куда-то сквозь высокие поросли не убранной кукурузы. Минут через десять мы вышли к скальному обрыву, открывшему нашим взорам тревожное зимнее море.

— Моя мама отсюда прыгала, — как-то спокойно произнесла Клер.

Мне от этого спокойствия стало не по себе. Я вспомнил, что ее мать вроде бы покончила с собой.

Я промямлил какие-то невнятные слова сочувствия.

— Какой вы глупый! — воскликнула Клер. — Она же ангел! Третьего разряда!

Она смеялась, не понимая, отчего мне так грустно. А я смотрел, как мерно дышит океан. Меня пробивала дрожь.

Клер подошла ко мне и вложила в руку какую-то бумажку. Я хотел развернуть ее и посмотреть, но она сжала мою руку и сказала:

— Потом.

Я согласился и спрятал ее в карман. Потом мы вернулись к ее дому, я взял свой велосипед и уехал.

Тем вечером, когда я приехал в почтовое отделение, я спросил у почтмейстера, правда ли, что мать Клер бросилась с обрыва.

— Чушь! Я сам помогал вытягивать ее из петли. Она повесилась, голубчик. Это было, дай бог памяти, на прошлое Рождество.

Меня снова трясло. Не то от той простоты, с которой про это рассказал почтмейстер, не то просто от холода, но я попрощался и ушел. Я не поехал домой. Я снова решил заехать к Клер.

Еще издалека я почувствовал что-то неладное. Меня обогнала машина шерифа, и я прибавил ходу. Когда я приехал, машина, подмигивая цветным маячком, уже стояла во дворе. Я бросился в дом, там никого не оказалось. Тогда сквозь жесткую высокую траву я побежал к обрыву и едва не сорвался, добежав. У обрыва стоял шериф и о чем-то говорил с отцом Клер. Я глянул вниз. На прибрежных камнях, раскинув, как кукла, руки, лежала Клер, а на скалах алым цветом горела кровь. Волны, словно заботливые руки, пытались укрыть ее тело. Они накатывали на нее и мешали спасателям в лодке подплыть к ней.

Я нашарил в кармане записку. Детской рукой было написано три строки:

«Приходи к нам, когда захочешь. Мы всегда будем тебе рады. Это просто. Достаточно только поверить».

И ниже:

«В следующий раз, когда я буду прыгать, у меня уже будут крылья».

А я-то думал, гадал, что может написать десятилетняя девочка.

Взрослому человеку трудно поверить в нерациональные вещи или попросту в чудеса. В то, что Клер писала не предсмертную записку, а делилась радостью предвкушения первого полета. И что где-то там, на Мицаре или Алькоре, живет ее мама, которой она завидует, потому что та не раз прыгала с обрыва, так как у нее уже были крылья.

Похороны состоялись под Рождество. Я пришел на них, говорил что-то утешающее отцу, смотрел на закрытый гроб. Похороны редко отличаются разнообразием чувств, но слез было не много. Впрочем, как и людей.

После меня вызывали к шерифу и предупредили, чтобы я не уезжал из города. Я уехал через неделю. Потом за пару лет я успел сменить дюжину городов, прежде чем осесть в Калм-Сити. А после моя жизнь уже не отличалась разнообразием. Вот и все интересное, что со мной случалось.

Джек умолк и устало улыбнулся. Повисла тишина. Как после всякого рассказа, сложилось ощущение, будто всплываешь на воздух из-под толстого пласта воды. Все заерзали на стульях.

Джек добил виски и произнес:

— Ладно, что-то я засиделся. Пожалуй, пойду. Прощайте, ребята.

Когда Джек вставал, Боб, словно очнувшись, спросил:

— А че, достаточно просто сигануть с обрыва — и ты, типа, на Марсе?

Джек не ответил. Дошел до двери, оглянулся, словно прощаясь, натянул капюшон и вышел в непогоду. Я смотрел ему вслед, не понимая, что задело меня в его рассказе.

Мы остались в баре одни. Над стойкой тихо бубнил телевизор:

— …предполагают, что это следствие некого коллапса. Во всяком случае никакой опасности для Земли эффект пока не представляет. Напомним, что четвертая по светимости звезда Большой Медведицы Мицар находится на удалении в пятьдесят световых лет от нас…

Мне совсем не понравилась эта сказка. Я хотел, чтобы старик вернулся и сказал: «Ха, как я вас разыграл!» Но он и не думал этого делать. В конце концов я выбежал под дождь и нагнал его у машины. Через завесу ливня Джек казался каким-то необычно молодым.

— Джек, неужели она вам после не писала?

— Роберт, я вижу, у вас самый пытливый ум. Вы писатель, кажется?

— Она писала вам! — почти кричал я, чтобы меня было слышно за дождем.

— Да, они звали меня к себе. А я старик и все боюсь на это решиться… Прощайте, Роб. Мне действительно пора.

Он сел в машину и уехал, оставив меня размышлять, где была правда, а где небылица.

Когда я подходил к бару, мое внимание привлекло белое пятно чуть в стороне. Я подошел ближе и достал из грязи почтовый конверт с двумя марками по двадцать пять центов.

От кого: Алькор, Веста, FJ-2, Клер Кэтлин.

Кому: Солнце, Земля, Арканзас, Калм-Сити, 356/2, Джек Олдмэн.

Я посмотрел внутри. Конверт был пуст. Я аккуратно его разгладил и сунул в карман пиджака.

На следующее утро я узнал, что ночью Старый Джек умер. Нет, не от старости — разбился на машине. Я и еще несколько человек, знавших Джека, устроили похороны. Пришло не очень много людей.

Я хотел побывать у Джека дома и поискать письма с Большой Медведицы, но у старика не оказалось наследников, и его вещи быстро прибрал к рукам местный муниципалитет.

Так закончилась история Старого Джека, и остались от него лишь ржавая машина на свалке и конверт с Алькора. Этот конверт до сих пор лежит в моем письменном столе. Иногда мне хочется написать Клер, спросить, что случилось на Мицаре, и как дела у Джека, и…

Но вряд ли я когда-нибудь напишу по этому адресу. Вдруг я напишу, и придет мне письмо обратно со штампом «Адресат не существует». И получится, что умрет эта сказка и не оставит ничего, кроме прогорклого вкуса разочарования.

А ведь на свете так мало чудес, чтобы убивать веру в них.

Светлана Тулина

Колбаса

…9 сентября, 206 год после ЕР

Конец света начался очень не вовремя.

Понимаю, насколько нелепой выглядит эта фраза в ежедневнике, но она точно выражает мои ощущения — более неподходящего времени для апокалипсиса было бы трудно придумать. Только все стало налаживаться после сотен лет оголтелого евгенического мракобесия, только объединенное человечество сделало первые робкие шаги в светлое завтра — плечом к плечу, без звериного деления на альф и омег… И тут такой сюрприз. Природа воистину обладает странным чувством юмора.

Но обо всем по порядку.

Вчера был эпохальный день — утвердили в последнем чтении закон об уголовной ответственности за употребление бранных терминов «маленький человек» и «маленькие люди». Вместо этих унижающих человеческое достоинство ругательств официально закреплено архаичное, но не имеющее никакой негативной смысловой нагрузки слово «быдло». Также решено использовать производные «быдлован» и «быдлоюзер» — в отношении отдельных индивидуумов. В бытовой речи разрешено самоназвание «мелкие», но из официальных документов позорное словосочетание «маленький человек» изгнано — отныне и навсегда.

Наша партия добивалась этого более полувека, и еще несколько лет назад у меня буквально опускались руки, когда кто-нибудь из коллег смотрел недоумевающе, пожимал плечами и говорил:

— Ну и что такого? Они же действительно маленькие…

А некоторые осмеливались добавлять еще и «простые» — конечно, если разговор происходил наедине, терять драгоценные баллы личного рейтинга никому из них не хотелось.

Но мы продолжали борьбу — тогда казавшуюся безнадежной.

В старинной классической музыке, которой увлекалась моя Люсиль, был такой термин — «колбаса». Постоянное повторение одной и той же темы, по кругу, с минимальными изменениями. В самые тяжелые дни мне казалось, что вся наша жизнь — такая вот колбаса, старинная заезженная пластинка, снова и снова проворачивающаяся по одному и тому же кругу и заставляющая нас наступать на те же самые грабли.

Постоянное стремление разделить людей на сверх- и недочеловеков. Постоянная борьба за власть — и коллективное попинание тех, кому в этой борьбе не повезло. И лицемерие, повторяющееся из поколения в поколение. Сурово осудить методы евгенистов, но продолжать пользоваться плодами их преступных деяний, оправдывая себя тем, что так исторически сложилось, — это ли не верх цинизма? Иногда мне и самому казалось, что мы ничего не добьемся, слишком все привыкли и не хотят никаких перемен, даже перемен к лучшему.

И вот — свершилось.

8 сентября 206 года после Евгенической Реформации

Эта дата войдет в историю как Великий День — так думал я, удирая с официального торжества после первого же тоста: хотелось немедленно разделить радость с теми, кто заслужил ее более всего.

Дома ждала жена, но она наверняка уже все знает, из зала велась прямая трансляция. Люсиль не могла ее не смотреть, этот проект — наше общее детище, шестой и самый любимый ребенок, отнимавший больше времени, чем любой из пяти настоящих. С Люсиль мы отметим вечером, а сейчас следовало порадовать тех, кто вряд ли смотрел тиви.

Я спешил в Мемориал.

Когда-то эти районы называли «резервациями» или даже «спальными», но те времена, к счастью, давно миновали. Колючая проволока, в несколько рядов окружавшая участок города, ныне съедена ржавчиной, и ужасные те слова тоже истрепались и вышли из употребления. Рыжие ошметки уничтоженного временем ограждения иногда попадаются между стенами полуразрушенных домов — они меня радуют, эти уродливые фрагменты прошлого.

Они показывают, насколько мы изменились.

Сейчас даже представить невозможно, чтобы часть города, здание или просто клочок земли был окружен колючей проволокой или забором. Однажды я попытался объяснить концепцию принудительного ограничения свободы своим детям, но не добился успеха. Они так ничего и не поняли, переспрашивая все время:

— Но забор-то зачем? Ведь он же мешает! Если забор, то как входить? И выходить как?

А потом Лайса, самая младшая, принялась смеяться и хлопать в ладошки — она решила, что папочка шутит. И они все смеялись вместе с ней: и двойняшки, и старший, Тимоти — уже вполне себе такой солидный первоклассник. И я тоже смеялся и утирал с глаз слезы радости. Это прекрасно, что дети больше не понимают такого!

Я шел по знакомой улочке между привычно обшарпанных Домов с картонками в оконных проемах, аккуратно перешагивая кучки мусора и здороваясь со встречными. И радовался, когда со мною здоровались в ответ или просто кивали. Десять лет назад, когда я начинал, добиться ответного «привета» — или даже просто вежливого кивка! — от местного быдла считалось невиданным достижением. А сегодня со мною здоровается чуть ли не каждый пятый. И некоторые даже не в ответ, а сами. Сами! И не все из них ходили в мою группу, раньше я не обращал внимания, а сегодня как громом среди ясного неба. Это ли не прогресс и не доказательство?! Значит, и между собою они тоже могут общаться и обучать друг друга, значит, наши труды не пропадают даром!

Жену я застал в клубе.

Как я мог только подумать, что моя деятельная Люсиль в столь важный и радостный день усидит дома и будет терпеливо дожидаться мужа с работы подобно средневековой домохозяйке! Конечно же, ей пришла в голову та же самая мысль, что и мне, — праздник будет неполным без наших развивающихся друзей, даже мысленно я не хочу называть их подопечными — это оскорбительно.

Люсиль очень энергична, но не всегда правильно оценивает ситуацию. Вот и сейчас она включила большой экран во всю стену ауди-зала и отыскала новостной канал. И теперь пыталась втолковать что-то собравшемуся в зале быдлу, радостно улыбаясь и широко размахивая руками, такая прекрасная в своем порыве, что у меня защемило в груди. Я хотел бы еще полюбоваться ею, но положение следовало спасать — кое-кто из быдлован уже начал проявлять первые признаки скуки, этого нельзя допустить, если не хочешь потерять аудиторию и закрепить негативный рефлекс, они ведь куда легче положительных закрепляются, иногда буквально с первого раза…

Громко хлопнув в ладоши, я шагнул в зал. Взмахнул обеими руками вверх, через стороны. И замер, улыбаясь навстречу обернувшимся лицам.

Вот чему никак не научится Люсиль. Широкие резкие жесты очень эффективны. Но ими, как и любым сильнодействующим средством, нельзя злоупотреблять, иначе наступает привыкание. Так природа устроила, и между обычным человеком и быдлованом разница невелика, что бы там ни утверждали евгенисты. Просто мозг обычного человека с раннего детства подвергается массовым атакам раздражителей и постепенно адаптируется. Быдловане куда ближе к природе, а потому быстро утомляются и теряют интерес.

В работе с ними главное — вовремя делать развлекательные паузы.

Вот как сейчас, например.

— Дядяденс! — кричит Вьюн, я узнаю его по щербатой улыбке и рыжим косичкам. — СбачкаІ Дядяденс!

Меня окружили, радостно дергали за одежду, выкрикивали приветствия. Вьюн пробился, сияя жутенькой улыбкой, в которой с прошлой нашей встречи зубов еще поубавилось. Протянул мне фонарик из гуманитарного набора и протараторил:

— Првет, Дядяденс! Сбачка гавк! Кажи сбачку, а?!

И я зажег фонарик и показал им «собачку» — на стене, тенью от ладони с оттопыренным мизинцем, при движении которого собачка «гавкала». Люсиль смотрела осуждающе.

Поиграв минут десять тенями на стене, передал фонарик одному из учеников и попытался «сделать собачку» ладонью Вьюна. Мимоходом удивился ее чистоте, но потом учуял запах фисташкового мыла и понял, что Люсиль не преминула первым делом прогнать всех через процедуру умывания, с гигиеной у нее строго.

Я аккуратно прижал большой палец Вьюна к ладони сбоку, чтобы крайняя фаланга торчала ушком, потом помог оттопырить мизинец, придерживая при этом вместе остальные пальцы. Вьюн способный, многие вообще не могут шевелить пальцами по отдельности.

Вьюн смущенно хихикал, смотрел на тень своей руки (я уже почти не придерживал, чтобы не мешать), вздувал жилы на лбу, пытаясь «гавкнуть». Когда же ему это удалось, уставился на собственную руку с недоумением и даже испугом, словно ладонь действительно превратилась в собачью пасть…

Позже, когда мы возвращались домой по плохо освещенным улочкам, Люсиль позволила своему неодобрению обрести словесную форму:

— Они же не дети, Дэнис!

Я успокаивающе приобнял ее за узкие плечи:

— Все мы в чем-то дети, Лю…

Спорить не хотелось. Люсиль в ответ фыркнула, но промолчала, только покрепче прижалась ко мне. Наверное, в этот прекрасный вечер ей тоже не хотелось спорить. Тем более — в таком красивом и романтичном месте, как бывшее гетто…

Полвека назад трущобы нашего городка были признаны самым классическим и первозданным вариантом типичного гетто, достойным для сохранения. Ободранные стены с остатками обоев внутри и граффити снаружи тщательно покрыли мономолекулярным слоем вечного пластика, препятствуя дальнейшему разрушению.

Местных эвакуировали, предоставив им комфортабельные надувные домики, я сам жил в таком, пока был студентом. Наводные жилища очень удобны, а к легкой качке быстро привыкаешь, многим она даже нравится.

Гроздь таких домиков была создана с учетом привычек и потребностей быдла, но то ли разработчики просчитались, то ли наши быдловане оказались нестандартными. Домики им не понравились. Еще до окончания консервации то одно, то другое семейство пыталось вернуться в привычное место обитания, не обращая внимания ни на какие уговоры. Когда же опасные процедуры закончились и охрану убрали — за пару ночей руины были обжиты заново. Так и получилось, что к моменту торжественного открытия наш Мемориал оказался куда более реалистичным и достоверным, чем задумывалось его создателями. Власти отнеслись одобрительно — ну вроде как одним ключом завернули сразу две гайки. И теперь уже трудно представить Мемориал без быдла и создаваемой им неповторимой культурной среды.

Вот и сейчас — руины красиво подсвечены неверным дрожащим пламенем разведенных у стен костров. Некоторые горят странно, разноцветным искристым огнем с длинными трескучими выплесками — от таких стараюсь держаться подальше. В них жгут пластик, хотя о вреде подобного мы не устаем твердить, и в гуманитарных наборах есть топливные брикеты. Но живой огонь горючего пластика — часть местной культуры. Раньше на нем даже еду жарили, неудивительно, что они такие низенькие, часто болеют и мало живут…

Ничего, с этим мы тоже справимся.

Главное — начать.

9 сентября 206 года после ЕР

Как я был счастлив вчера, какие надежды питал…

Вчера у нас была впереди вечность. Сегодня эта вечность схлопнулась до жалких ста, ну, может быть — ста пятидесяти лет.

Данные об активизации планетарного ядра подтвердились, последние зимы неслучайно были такими теплыми. Дальше будет хуже. По предварительным прогнозам, не пройдет и ста лет, как температура в наиболее глубоких океанских впадинах превысит точку кипения воды. Антарктида продержится еще какое-то время, такое количество льда не растопить сразу даже всепланетарным чайником, но через двести лет вся вода нашей планеты перейдет в парообразное состояние.

Люди вымрут раньше…

Для предотвращения паники сегодняшнее заседание не транслировали в прямом эфире — редкий случай, мне бы сразу насторожиться, но я был слишком упоен вчерашним триумфом.

А все-таки жаль, что заседание не транслировалось — поведение представителей Совета могло бы послужить достойным примером. Не думаю, что кто-то из них был оповещен заранее и имел возможность подготовиться, но ошеломляющую новость мои коллеги встретили весьма достойно. Никакой паники или проявления бессмысленной агрессии, свойственной низшим формам. Никаких лишних слов. Два безукоризненно обоснованных и корректно поданных самоотвода — это уже потом, после доклада ведущего инженера, когда стали распределять места в «ковчегах». С самоотводами все присутствовавшие согласились так же немногословно — да и о чем тут спорить? Кто, как не сам человек, лучше всего способен оценить полезность своего персонального вклада в общее дело?

Перешли к обсуждению «ковчегов».

Проект, задуманный как научно-исследовательский, неожиданно обрел практическое значение. На сегодняшний день достроен лишь один из четырех кораблей. Тут я стал свидетелем отвратительнейшей сцены. Ответственный за кораблестроение коллега повел себя неподобающе, сначала подав необоснованный самоотвод, а потом, когда общественный референдум отказался его принять, окончательно потерял лицо. Он рыдал как плохо воспитанный ребенок и кричал, что никогда себе не простит и более не способен ничем руководить, если не предвидел подобного развития ситуации и не настоял на ускорении строительства. Медики увели бедолагу, но осадочек остался тяжелый.

Хорошо, что все это безобразие не видит Люсиль. Она со многими из моих коллег знакома и даже дружит — вот с этим, например, русским со странным именем Саныч. Как она сможет его уважать, если увидит таким — растрепанным, с выпученными глазами и растопыренным ртом? Я так и не понял, чего он хотел от меня, почему повысил голос? Почему вдруг убежал, махнув лопатообразной рукой.

Ко мне подошли после заседания, когда большинство разбежалось паковать вещи — экипажу и будущим пассажирам предлагалось переселиться в гостиницу рядом с доками.

Подошел тип в штатском, я его и раньше видел на заседаниях, все гадал, что за ведомство он представляет, слишком уж мундирно выглядел на нем даже самый цивильный пиджак. Он представился, я сказал, что очень приятно, и сразу же забыл его фамилию. Так и буду теперь его называть — тип в штатском.

Он сказал, что мне присвоено звание старшего лейтенанта и что в состав экипажа я включен на правах полноценного офицера, а не как остальные. Потому что я лучший в своей области, и штатский мне доверяет. По основной профессии я адаптационный психотренер, специализирующийся на катастрофах. Ценный кадр. Я молчал, и тип добавил, что пассажирский талон распространяется на всю мою семью.

— Можно глянуть весь список?

Штатский поморщился, но список дал. Я просмотрел его мельком, чтобы лишний раз убедиться. Меня интересовала лишь одна графа, одинаковая у всех. И теперь настала моя очередь морщиться.

В списке были одни лишь представители генетической элиты. Сплошные синие карты. Ладно бы красных или черных — таких я бы и сам забраковал, но ни одной желтой или белой, даже зеленой! Виват, евгеника…

Я отложил список и поднял на штатского взгляд — очень надеюсь, что взгляд этот был тяжелым.

— У меня есть одно условие. И оно не обсуждается…

22 сентября 206 года

Моим условием было присутствие на ковчеге быдла — в количестве достаточном для создания полноценного социума.

Конечно же, обсуждать пришлось.

Даже голос сорвал.

С десятого числа впервые выдались свободные полчаса — меня выставили из зала на том основании, что даже своим молчанием я влияю на коллег и не даю им высказываться откровенно. Спешу записать хоть что-то, пока в зале решается моя судьба.

Официальные СМИ молчат — прослушиваю новостную выжимку ежедневно. Но какие-то слухи уже просочились, Саныч ходил в город и говорит, что в продуктовых магазинах не протолкнуться, метут все подряд — верная примета. Какой-то чрезмерно активный, но не слишком умный энтузиаст пригнал экскаваторы и затеял рядом с кампусом рыть убежище. Смешно. Нынче не та катастрофа, которую можно пересидеть под землей, и тот, кто зароется глубже прочих, просто умрет немножечко раньше.

«Ковчеги» — единственный шанс.

Очень много нерешенных дел, а времени нет… что же они там так долго, зря я, что ли, голос сорвал, мне не надо единогласного, мне чуть более половины вполне… Они же умные люди, должны понимать, в разнообразии наш единственный шанс, евгенисты неправы в самой сути, деление на касты — тупик…

За две недели ни разу не был дома, спал урывками, на диванчике. Люсиль видел пару раз на планерках. Но подойти не удавалось — только обменяться улыбками издалека.

Земля горит под ногами…

Очень верное выражение. Понимаю, что физически ощущаться еще не должно — но чувствую, как прижигает пятки сквозь тонкие подошвы ботинок. Даже здесь, в прохладном коридоре у зала заседаний, где до земли шесть этажей…

Кажется, выходят.

Сворачиваюсь.

Надеюсь, вечером допишу…

31 сентября 206 года

Сентябрь кончился три минуты назад, но я развернул клавиатуру раньше, так что пусть будет все-таки сентябрь, только тридцать первое.

Хороший день для подведения итогов.

Тем более, есть чем похвастаться.

Я добился достаточного генетического разноцветья на борту. Четыре десятка зеленых и двадцать восемь желтых, пришлось остальным потесниться, а некоторым так и вообще сдать билет и дожидаться следующего рейса. Никогда не забуду их лиц…

Нет, они вели себя в высшей степени достойно — никто не унизился до личностных просьб или выражения персонализированного негатива в чей-либо адрес. Большая часть вызвалась добровольцами — сразу, как только Совет согласился с моими условиями и стало ясно, что планы придется менять. Но все равно — ужасно было видеть их улыбки и прощальные кивки, и даже осознание собственной правоты не спасало. Это так отвратительно — портить кому-то жизнь и доставлять лишние хлопоты, пусть даже и во имя великой цели.

Зато теперь с нами будет Саныч. Никогда бы не подумал, что у него желтая карта, такой здоровяк, а вот поди ж ты… Понятно, чего он тогда так разволновался.

И конечно, быдло.

Правда, исключительно белокарточные, тут я и сам не возражал — равноправие равноправием, но у нас просто физически не будет возможности создать на борту полноценный стационар по поддержанию жизни в хрониках. Я осмотрел наш медблок и понял, для чего часть криокамер оставлена пустыми. Самые тяжелые случаи куда проще заморозить и долечивать уже после того, как сумеем развернуть полноценный госпиталь.

Восьмой день ночую в своей будущей каюте. Вдали от Люсиль и детей. Так лучше. Завтра (вернее, уже сегодня) вряд ли будет время что-либо записать, послезавтра намечен старт, потому постараюсь коротко.

Стыдно признаться, но кое-кто из моих коллег повел себя не слишком достойно. Подозреваю, что они сами не очень-то понимали, что делают и каким низменным инстинктам дают волю, когда поддались на провокацию типа в штатском, — а в том, что это была именно его провокация, я не сомневаюсь, слишком топорно сработано. Как раз в духе.

Меня пытались поймать на слабо — так это, кажется, называлось у примитивных народов. Грязный прием. Но грязь не липнет к таким чистым душам, как Люсиль, и, смею надеяться, я сам.

Мне было предложено выбирать между быдлом и семьей — на том основании, что система жизнеобеспечения не резиновая, и лишних мощностей взять неоткуда. Каюсь, в своем стремлении воспринимать быдлован как обычных людей, просто выглядящих и говорящих немного иначе, я зашел слишком далеко и совершенно не подумал о том, что стандартные гибернационные коконы для них не годятся. И поэтому семьям офицеров предложено провести часть полета в криокамерах — пока не будут достроены и подключены дополнительные фильтры. Офицеры выразили согласие — при условии, что исключений не будет.

Люсиль от криокамеры отказалась, и я ее понимал — это ведь означало расставание с детьми, до двенадцати лет человека опасно подвергать гибернации, а до восьми — попросту невозможно. Разница физиологии, как и с мелкими, забавное совпадение…

Нам не дали поговорить, просто объяснили ситуацию и потребовали немедленного ответа. Тип в штатском ухмылялся, считая разыгранную карту беспроигрышной.

А я смотрел на Люсиль, маленькую и гордую Люсиль, как она осунулась за последние недели… Лицо бледное, глаза лихорадочно горят, губы плотно сжаты. Ты боишься, маленькая? Ты ведь тоже знаешь, как сильно я тебя люблю, но ты знаешь и цену наших надежд, и потому ты боишься… Не бойся, я никогда тебя не предам.

Я ободряюще улыбнулся и вынул световое перо.

— Вы правы, — сказал я, ставя подпись на контракте и протягивая его оторопевшему типу в штатском. — Исключения подрывают дисциплину.

После этого я обернулся к Люсиль, но увидел только затылок — она протискивалась к выходу.

Подумав, что она хотела поговорить со мною без свидетелей, я тоже постарался выйти сразу, как только смог. Быстро не получилось, сначала пришлось утрясать множество деталей. Когда же я выбрался в коридор, Люсиль там уже не было. На проходной сказали, что она покинула гостиницу. Коммуникатор не отвечал. Она всегда его выключала, обижаясь.

Это было больно и несправедливо, я ведь все сделал правильно. Мне нелегко дался выбор, я хотел поговорить об этом и взаимно утешиться, на что же тут обижаться? Тем более — сейчас, когда у меня нет времени играть в эти глупые женские игры. Столько дел еще надо утрясти, столько проблем решить…

Не могла же она всерьез подумать… Или могла?..

Женщины иногда ведут себя так странно…

Они улетят вторым «ковчегом», первые в приоритетном списке, я проследил. Ей должны были сообщить. Даже не попрощалась… несколько раз пытался дозвониться, не хотел завершать на такой вот нотке.

Обидно и горько быть без вины виноватым.

Конечно же, я не поехал за ней.

А она так и не включила коммуникатор.

2 октября 206 г.

Сегодня не произошло ничего особенного, если не считать планового старта с мыса Джоу корабля класса «ковчег», в чью научно-исследовательскую миссию верят разве что самые наивные. На борту куча народу, как в живом, так и в замороженном виде, и ваш покорный слуга, который по этому случаю употребил малую толику алкоголезаменительной электростимуляции.

21 октября 206 г.

Думал, взлетим — и будет больше времени для заметок.

Ага!

Щаз.

Такое впечатление, словно время вообще исчезло.

Вчера правительство наконец объявило народу о грядущей катастрофе. И заверило, что беспокоиться не о чем, время в запасе имеется, и космические корабли, в которых можно достойно существовать веками, будут построены в достаточном количестве. Мест хватит всем. На данный момент строится восемнадцать таких кораблей, первые два будут готовы уже в этом…

Дослушать речь не удалось — нас обстреляли. С лунной орбиты — мы как раз в досягаемости оказались.

Хотелось бы, конечно, узнать, кто из союзников протащил сюда ракеты «космос — космос», о существовании которых настолько активно твердили, что всерьез в оное никто не верил. И чем этому кому-то так не понравился наш «ковчег»?

Впрочем, спросить не у кого. Да и нечем — единственной жертвой обстрела оказалась антенна дальней связи. Починить нереально, там все оплавилось. Запасной не имеется — кто же мог подумать, что в эту огромную и очень прочную дуру влепят торпедой с близкого расстояния?

Так что новостей с Земли больше не будет.

Впрочем, нам и без этого хватает проблем.

Не успели отойти от обстрела, прозвучал новый сигнал тревоги — полетела система генерации воздуха третьего яруса. Пришлось влезать в защитный костюм и мчаться чинить. Что я там мог? Так, ключ подержать. Но соседи бы не поняли, останься я в стороне, многие и так смотрят косо. Хорошо еще, что следующая авария произошла на нашем ярусе. Хотя, конечно, «хорошо» — это не тот эпитет, которым хотелось бы описывать прорыв канализации.

Впрочем, это действительно хорошо — физические нагрузки выматывают тело, не оставляя ни сил, ни времени. Сплю не больше трех часов в сутки, зато никаких кошмаров и засыпаю мгновенно. Часто хожу на третий уровень — занимаюсь с теми, кто выражает желание.

Таких мало.

Последняя месть типа в штатском — среди двух сотен быдлован нашего ковчега нет ни одного, с кем бы я работал в Мемориале. Чужие лица, недоверчивые ухмылки, подозрительные взгляды исподлобья…

Пройдет много времени, прежде чем кто-то из них улыбнется мне открыто и радостно крикнет: «Првет, дядяденс!» Но я точно знаю, что рано или поздно такое время настанет. И это помогает мне жить.

Даже хорошо, что здесь только новенькие. Те, с кем я работал в Мемориале, уже многого достигли и способны двигаться дальше без меня. Новеньким же предстоит проделать долгий путь, и я приложу все возможные усилия, чтобы помочь.

А пока я показываю им, как лает собачка.

14 ноября

Сегодня нехороший день. Саныч сходит с ума, и это ужасно, он ведь мой друг, его каюта рядом, только вход за поворотом. Мы иногда перестукиваемся, когда лень или усталость мешает сделать несколько шагов. Я радовался такому обстоятельству, тем более что с другой стороны у меня соседи из офицеров, они до сих пор не простили мне своих временно замороженных жен, хотя тогда это и казалось верным решением.

Давно бы стоило понять, что нет ничего более постоянного, чем временное. Наладить дополнительные очереди жизнеобеспечения не удается — да что там! На это просто нет ни времени, ни сил — починить бы то, что ломается чуть ли не каждый день и чуть ли не на каждом шагу. Не удается и набрать скорость, мы еще даже пояса астероидов не преодолели, хотя, по всем расчетам, должны уже быть за пределами орбиты Юпитера.

А вот сегодня еще и Саныч…

Я не видел его несколько дней. А прошлой ночью какой-то шутник вылил банку красноватой гадости прямо перед моей дверью и размазал ее, словно шваброй, протянув бурый след вдоль всего коридора к лестнице. Я, конечно, ни на секунду не поверил, что это кровь, но все равно было неприятно. Тем более что у Саныча вот уже несколько дней заперта дверь, и на вопросительный стук в переборку ответом служит молчание.

Он ввалился ко мне сегодня, грязный и страшный. Выхлебал почти полную бутылку воды, а потом разразился самой длинной речью, которую я от него когда-либо слышал.

— Это твои сволочи виноваты! — кричал он. — Они грызут переборки! Как крысы! Им тесно, понимаешь?! Простора не хватает! Вот и ломают стенки… и плевать им, что в стенках проходят кабели! Они так привыкли — ломать что дали. Все равно ведь дадут новое, так почему бы не сломать? Просто так, потому что за это не убивают.

Он крутанул выпученными глазами и схватил меня за плечо. Лицо его было безумным.

— Так вот запомни, — сказал он мне почти тихо. — И передай. Я. Буду. За это. Убивать. Так и передай. Понял? Троих уже замочил, и это только начало.

Отпустил мое плечо и вышел.

Конечно, я никому ничего не сказал.

Он совершенно обезумел, но он мой друг, и, кому будет лучше, если его запрут в изоляторе?..

3 декабря

Я не уверен, стоит ли записывать то, что сегодня со мною было. Я не уверен даже, что это было на самом деле. Я ни в чем не уверен…

Только в том, что как следует набрался — в столовой работал автомат псевдоалкогольной стимуляции. Обычно его включают только по праздникам, а тут такая удача… Я прижал электроды к вискам и набрался по полной.

А потом вдруг погас свет.

Я хихикнул и на ощупь стал выбираться. Думал, что это удачная шутка такая, погасить свет, как раз когда я набрался. И тут в коридоре кто-то закричал, скорее удивленно, чем испуганно. Крик смолк, но был явственно слышен легкий и быстрый топоток.

Продолжая хихикать, я пошел на звук, все еще полагая, что это шутка.

Уже в коридоре поскользнулся на чем-то липком и упал. Шутка резко перестала мне нравиться. Рядом раздавались странные звуки, какая-то возня и деловитое хлюпанье. Я нащупал в кармане фонарик, зачем-то взял его в зубы и включил.

Никогда не забуду того, что увидел, — или того, что мне привиделось в узком луче портативного фонаря…

Три окровавленных человеческих морды — именно морды, лицами такое не назвать — смотрят на свет, щурятся, изо рта одной свисает кусок чего-то черно-красного, быстро двигаются челюсти, дожевывая, втягивая с уже знакомым хлюпаньем…

Фонарик упал и погас.

Как оказался в каюте — не помню. Вроде бы бежал в полной темноте, не рискуя больше включить фонарик даже на миг. Как я умудрился его схватить, почему не потерял — не понимаю. Но фонарик вот он, лежит на койке… значит, я все-таки добежал, и фонарик не потерял, и сам никуда не сверзился…

Возможно ли такое?

Не уверен. «Ковчег» огромен, в нем полно закоулков и ловушек, в темноте куда проще споткнуться и свернуть шею, чем добраться до нужного места даже в трезвом виде, а я был далеко не трезв, киловольт триста засандалил, да на нервах, что усиливает эффект.

Было ли все привидевшееся пьяным бредом?

Не уверен.

Нос разбит, на руке глубокий порез, лицо и рубашка залиты кровью. Моя ли это кровь?

Не уверен…

22 декабря

Когда погас свет, я был на второй палубе.

Шел заниматься с мелкими, но встретил знакомого и задержался. Стыдно признаться, но в последнее время занятия не доставляют уже мне такого светлого удовольствия, как ранее. Я зарекся употреблять электростимуляторы, но все равно никак не могу отделаться от воспоминаний. Понимаю, что виноват сам, нафантазировал всяких ужасов, да еще Саныча наслушался, вот все и сложилось. Но ничего не могу поделать.

Понимаю, что это слабость, недостойная настоящего психотренера, и борюсь с собою. Не пропустил ни одного занятия. Но если по пути выпадает малейшая возможность хотя бы чуть задержаться…

Вот и сейчас — заболтался с малознакомым техником, с которым утром оказались рядом в столовской очереди.

В этот раз свет не просто погас — еще и тряхануло крепенько так. Я упал на пол, как и техник, только вот он сразу же вскочил, чертыхаясь и громогласно требуя объяснений непонятно от кого, я же вставать и не подумал. Вжался в щель между полом и навесной консолью и постарался не дышать, жалея лишь об одном — что щель слишком узкая, целиком не влезть.

И уже потом услышал легкий и совсем нестрашный топоток, от которого сердце пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро, словно у птицы.

Топоток стек по лестнице единым потоком и распался на отдельные ручейки, я слышал их все, несмотря на громогласно матерящегося рядом техника. Внезапно техник замолчал на полуфразе. Сказал удивленно:

— Что за черт?..

Забулькал, захрипел сипло и рухнул на пол. Пару раз еще дернулся, скребя ногтями пластик, но топоток уже окружил его, и дерганья прекратились. А потом стихло и бульканье. Его сменили звуки волочения, удалившиеся в сторону лестницы.

Я еще полежал в своем ненадежном убежище, глядя, как медленно разгораются аварийные лампы. Потом вылез из щели и сел на полу, обессиленно привалившись спиной к стене и стараясь не вляпаться в темную лужицу, от которой тянулся длинный смазанный след в сторону лестницы. Я долго смотрел на эту лужицу, как завороженный. Пока в нее не опустился с размаху грязный офицерский ботинок.

Подняв глаза, я понял, что окружен. Их было много, очень много. И они мне улыбались, радостно и предвкушающе, — так улыбается хозяйка аппетиному куску бекона, прежде чем бросить его на сковородку. Ножи были только у четверых, но этого вполне достаточно, даже будь я вооружен, — видел, с какой скоростью и мастерством они орудуют мелкими и бритвенно острыми заточками.

За углом вскрикнула женщина, крик был приглушен дверью каюты и оборвался быстро.

— Месть, — сказал один из тех, что был без ножа. — Нчего лчного. Дсять ваших за кждого ншего. Тбе не пвезло.

Двое с ножами шагнули ближе, кто-то схватил меня за волосы, запрокидывая голову. Говорят, в предсмертный момент человек видит прошлую жизнь… интересно, кто мог рассказать? Ведь оттуда не возвращаются.

— Сбачка! — вдруг закричал тот, что держал меня за волосы. — Сбачка, куси-куси! Наш чел, кажет сбачку! Дядяденс, кажи сбачку! Куси-куси!

Это был один из моих новых подопечных. Как же его зовут, не помню… Кажется, Клык. Точно, Клык — оскалился, и подпиленный острым треугольником левый хорошо заметен. Как он ест, ведь неудобно, наверняка все губы в кровь исцарапывает, господи, о чем я…

Они расступились, размазывая ботинками кровь по светлому пластику, продолжая смотреть на меня и улыбаться. Но это были уже совсем другие улыбки — детские и восторженно-просительные.

И я показывал им собачку. Прямо тут, на забрызганной кровью переборке, стараясь не вслушиваться в отчаянные крики из глубины коридора.

По счастью, крики были короткими и быстро кончились.

21 апреля 207 года

Полгода не брался за ежедневник. А вот взялся — и понимаю, что писать толком и не о чем.

Да и некогда.

Я был прав, хотя даже сам не понимал, насколько: быдло — наша последняя надежда. Мы, опомнившиеся потомки безумных евгенистов, оказались слишком рафинированными, слишком чистенькими, слишком зависимыми от нами же созданных приборов. Быдловане не таковы, они — плоть от плоти матери-природы, и нам бы стоило многому у них поучиться. Хотя бы умению выживать.

Но мы опомнились слишком поздно и ничего не успели.

Надеюсь, на остальных «ковчегах» догадаются раньше и сумеют перенять ценный опыт. Мне же остается только учиться — и учить, насколько хватит сил и времени. Выжить мои развивающиеся друзья сумеют и сами, но вот насколько они при этом останутся людьми — зависит целиком от меня одного.

Похоже, что одного…

Совсем недавно во время прожигания очередного прохода в одной из переборок мелкие перерубили кабель электропитания систем гибернации. Там пятикратное дублирование, этот кабель как раз и был пятым. Прежние четыре нашли и повыдирали из стен месяца три назад, тогда как раз была мода на плетеные фенечки, а у кабельных проводов такая красивая разноцветная оплетка…

Меня потрясает их детская бездумность. Когда в переборке выжигается дыра просто потому, что кому-то лень пройти полсотни метров и завернуть за угол. И ведь быстрее все равно не получится — расплавленный пластик жжется, приходится ждать, пока остынет.

Все равно прожигают и ждут.

Или BQT фенечки эти опять же…

Как это сочетается с повышенной выживаемостью? Но ведь сочетается же как-то!

Продовольственные склады разграблены. Месяц пировали до кишечных расстройств, вонь стояла чудовищная, думал, очистители не справятся.

Справились.

Думал ли я, что смогу выжить в таком вот, даже не знаю, как его назвать?

Тоже справился.

Человек способен привыкнуть к любому миру. Если в этом мире для него есть ниша и цель. Мне повезло — я местный кинематограф и цирк в одном лице. Пытаюсь сеять разумное, доброе, вечное…

Вру.

Ничего я уже не пытаюсь.

Только выжить.

За мною присылают почти каждый вечер. Иногда удается привлечь их внимание песней или сказкой, но чаще требуют примитивный театр теней.

Посыльного зовут Дохляк. Примитивный юмор, как же иначе обозвать отвратительно жирного типа? На нем драная офицерская форма, на ремне болтается палка сырокопченой колбасы — своеобразный символ власти, подобными мягкими дубинками Клык одаривает только самых приближенных. Съесть такой атрибут — верх глупости, но некоторые съедают. Просто так, хохмы ради. Они очень многое делают ради хохмы. Мне грех жаловаться — я ведь и жив-то только из-за их любви к бессмысленному веселью.

Но все же — интересно, что это за колбаса?

Несколько раз пытался прочитать название, но никак не удается, Дохляк вертит ее в руке, словно специально дразня. Знает, паскуда, что я готов убить за эту палку, вот и дразнится.

Убить его легко — он слабый и низенький, даже по меркам мелких. Ручонки тонкие и шейка хлипкая, несмотря на пухленькое пузичко. Схватить за цыплячью шейку и треснуть мордой о переборку, все мозги наружу и вылезут.

Только вот что потом?

Вряд ли Клык пошлет другого.

Без театра теней они проживут. Я же без гонорарных консервов загнусь очень быстро, столовская автоматика не работает, ее кабели тоже пошли на фенечки. Так что представления у Клыка — мой единственный шанс. Я это знаю. И Клык знает, что я знаю.

Потому и не боится присылать Дохляка со столь вожделенным символом власти на поясе. Я не лишу себя шанса на будущее из-за одноразовой возможности полакомиться.

Клык — умница…

Начало мая

Числа точно не знаю, провалялся в отключке довольно долго, если судить по отросшей щетине. У мелких не спросишь — для них все, что больше перерыва между двумя хавками, — уже «долго-долго», уточнять бесполезно.

Соседей у меня больше нет.

Двери… я еще могу понять, в этом есть какая-никакая, но все-таки логика. Но зачем выворачивать из стены экран коммуникатора? И чем им помешал противоперегрузочный кокон? Он ведь прочный, это же как постараться надо было, чтобы на ленточки…

В каюте Саныча стены грязно-бурые, в разводах уже подсохшего и свернувшегося. Похоже, он таки успел доделать свою пилу. А я-то думал — откуда эта вонь… хорошо, что моя каюта за углом, а то бы вообще жизни не стало, кондиционеры не справляются.

От непродолжительной прогулки разболелась нога и в глазах зеленеет — оно и понятно, последний свой гонорар до дома так и не донес, значит, кормежка была за двое суток до отключки, да и что там есть-то? Банка спаржи, с детства ее терпеть не мог. Ничего, сейчас доползу до каюты, а там и Дохляк припожалует, они же знают, что я очнулся, они всегда все знают…

Я им нужен.

Моя каюта — единственная во всем коридоре с почти целой дверью, только замок словно бы выгрызен огромной крысой — если, конечно, есть такие крысы, зубам которых поддается армированный керамопласт. Теперь понятно, чем они двери дербанили, хорошая у Саныча пила получилась…

Полежу на койке, отдышусь, запишу все. Я ведь давно понял, только признавать не хотел — не для кого-то пишу, для себя. И с самого начала только для себя и писал — знал же, что не будет читать никто. Кому интересны чужие дневники? Разве что будущим историкам. Но тогда мне надо было вырубать свои послания в камне, они сохранились бы на века. А в ежедневнике заряд не вечен. Хотя, конечно, неизвестно еще, кто из нас кого переживет. Чаю надежду, что все-таки я, меня подкармливают, хотя и скудно, а раздобыть исправный зарядник в наших условиях — из разряда малонаучной фантастики.

Впрочем, я уже мог бы быть мертв, а ежедневник все так Же помигивал бы желтеньким сигналом наполовину разряженного аккумулятора.

Мне повезло, не успел далеко отойти, кормильцы оказались буквально рядом — прибежали, отбили у диких, донесли до каюты. Я к тому времени, получив удар железякой в висок, представлял собою вполне готовый к употреблению продукт, кто-то из наиболее шустрых нападавших даже успел разрезать куртку и оставил на груди длинную царапину. Правда, неглубокую. Повезло. Еще более повезло, что выбранный потрошителем нож оказался довольно чистым, — ни одной целой аптечки я ведь так и не нашел и мелкие тоже, а я ведь им за нее обещал последний бенгальский огонь и три раза прокукарекать, они почему-то высоко ценят эту глупость. Приходится дозировать и кукарекать только по особым случаям.

Все-таки я им нужен.

Клык скалит острые зубки, похлопывает по колену ободряюще, щебечет:

— Сами съедим! Никому не дадим!

И заливается дробным смехом, довольный.

Поэт.

Это он шутит так.

И уже убил двоих, которые не поняли юмора. Ну или подумали, что в каждой шутке есть доля чего-то другого, кроме. Зря они так подумали. Думать вредно. И я, наверное, зря привередничал — последний был вполне себе ничего, здоровый такой и прожарен в меру… а консервов все равно надолго не хватит…

Середина мая

Боже, какое же это счастье — знать, что ты был прав, что ты нужен, что тебя ценят и уважают и готовы порвать пасть любому, кто покусится… Я все-таки добился!

Слава Создателю всего сущего, что позволил мне дожить и воочию увидеть торжество справедливости и триумф толерантности. Быдловане — такие же, как и мы! Они тоже способны на большие чувства, надо им только помочь — и они раскроются во всей своей первозданной красе и величии. Чему я и явился свидетелем шесть дней назад и что — льщу себя надеждой! — произошло не без моей скромной помощи.

Не знаю, какой сегодня день, — но это шестой день Надежды. Схватка с дикими была около двух недель назад, переломный момент, надо обязательно записать! Вдруг повезет, и кто-нибудь все-таки… или даже я сам — когда-нибудь, потом, состарившись, буду зачитывать внукам…

Но — по порядку.

В тот день, когда я пришел в себя, меня не просто пригласили показать очередное представление — меня приняли в клан.

И Клык сказал речь. Прочувствованно так. Какое бешенство и какую горечь утраты они ощутили, когда увидели надо мной того дикого с окровавленным ножом. Раньше они не понимали, насколько я им дорог и как без меня будет плохо, а тогда сразу все поняли. И решили торжественно принять в почетные братья, и даже жен мне предложили — любых, на выбор…

Как я мог отказаться от столь щедрого и по-детски наивного дара? Их было пятеро, и недостаток мастерства они с лихвой искупали избытком энтузиазма. Сказали, что я могу прогнать любую, если не понравится, или же оставить всех. Пожалуй, склоняюсь к последнему, девочки так старались.

А потом меня торжественно проводили до каюты, и Дохляк опять вертел своей колбасой чуть ли не перед носом, но мне было плевать, пусть сам ею давится. Я был доволен и сыт — перед тем как предложить мне жен, Клык разделил со мною копченый окорок того дикого, что так резко изменил мою жизнь, попытавшись ее забрать. Я прослезился от умиления — они же специально не стали просто жарить, а закоптили, чтобы и я мог причаститься, когда оклемаюсь.

А кто-то еще смел утверждать, что им чужды благодарность и благородство?!

Пусть теперь подавятся своими утверждениями, как Дохляк колбасой!

Лишь одно огорчает — мне этого символа власти Клык так и не дал. Должно ли это что-то значить?

Вот ведь…

Никогда не любил копченых колбас, а тут даже приснилось, и вкусная такая…

Нет.

Все равно…

Не стоит оно того, мы же братья теперь.

Брат не станет убивать брата, даже за…

Вроде бы конец. Кажется, июля…

Колбаса оказалась тухлой…

Лилия Касмасова

Контракт

Да просто не было билета. Ни в купейный, ни в плацкарт. Григорий стоял у кассы, кляня отпускников и студентов, а заодно и директора «Барса». Вспомнил нагловатый голосок его секретарши: «Директор сможет подписать контракт с вами завтра в девять утра». И плевать им, что Гриша в Нижнем Новгороде, а «Барс» в Москве. Гриша понимал, что «Барс» ему нужнее, чем он «Барсу», и что, если он не явится в назначенное время, сделка может сорваться.

Вот Гриша и стоял у кассы, нервничал и думал, что предпринять. Пробормотав безнадежно: «Душу бы отдал за билет!» — он отошел от окошка. Может, получится договориться с проводником?

И вдруг услышал:

— Да, сдаю билет. На ночной московский поезд.

Григорий резко развернулся: к окошечку кассы наклонился высокий худой мужчина в штормовке. Григорий бросился обратно, дотронулся до рукава штормовки, крикнул кассирше:

— Переоформите на меня!

— Спокойно, — сказал мужчина, снял с себя руку Григория и ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом.

Громыхая, к перрону прибыл поезд. Вагон с нужной цифрой  «13» оказался прямо перед Гришей, и бежать никуда не надо.

Дверь открылась, выкинулась подножка. Продемонстрировав длинные ноги в сетчатых колготках, вышла темноволосая, с алыми губами проводница. Григорий едва не ахнул — почему-то она поразила его воображение, хотя красавицей ее назвать нельзя: нос был тонкий и кривоватый.

Григорий смущенно протиснулся мимо и от неловкости задел плечом ее высокий, будто нарочно выставленный вперед бюст. Не оглядываясь, он просипел: «Извините» — и вбежал по ступенькам, не ощущая тяжести дорожной сумки.

Едва Григорий уселся на свою нижнюю полку, в купе ввалился огромный, похожий на медведя парень с взлохмаченными волосами. Ухнув, он плюхнулся на противоположную лавку.

— Привет, — сказал он дружелюбно и протянул лапищу с тяжелой золотой печаткой. — Серега.

— Гриша.

Поезд тронулся.

— Быстро, — удивился Григорий.

Медведь хмыкнул:

— У них все так.

Григорий указал головой на незанятые верхние полки:

— А сказали — билетов нет.

Серега с интересом взглянул на Григория:

— Где сказали?

— В кассе.

— В какой еще кассе?

— Железнодорожной, на вокзале, — сказал Гриша, пытаясь понять, шутит ли парень или какой отсталый просто.

Тот спросил, будто не веря:

— Ты че, в кассе сюда билет покупал, что ли?

— А ты — нет?

Серега хмыкнул и не ответил. Но потом опять спросил, слегка наклонившись к Грише:

— И как ты его купил, интересно?

— За деньги, — сказал Гриша.

От попутчика сильно несло спиртным.

— Что-то новенькое, — пробормотал тот.

Гриша не стал продолжать разговор, лишь сказал:

— Я посплю, — лег и отвернулся к стене.

— Ну и выдержка у тебя! — сказал пьянчуга восхищенно. — Первый раз такое вижу.

Григорий резко повернулся:

— Слушай, может, тебе тоже… Проспаться?

Тот нахмурился, пробормотал:

— Ну дела!

Григорий снова уткнулся в стену. Но заснуть не смог. За тонкой перегородкой забренчали на гитаре и запели пьяным дуэтом: «Мы помчимся, мы поедем на оленях утром ранним…» Потом попутчик, выругавшись: «Оленеводы хреновы!» — включил радио. Там надрывался Кристовский: «Пойдем, за углом продается яд. По глотку — и опять помрем, по глотку — и опять в ад…»

Попутчик в такт застучал ладонью по откидному столику, потом спросил:

— Не спишь, Гриня?

Григорий вспылил:

— Не сплю. Потому что не взял затычки для ушей.

Сосед спросил тихо:

— Слушай, так ты, может, по собственной воле туда едешь, если уж за деньги?

— Естественно, по собственной! — Гриня сел. — А ты — нет, что ли?

Тот не ответил, снова спросил:

— Так ты — в Лог или сразу… — он нервно сглотнул, — туда.

— Куда туда? Какой Лог? В Москву я еду.

Серега засмеялся недоверчиво:

— В Москву?

— Да.

— Хы-хы.

— Что смешного-то?

— А то, что вовсе не в Москву, — мрачновато пояснил Серега.

Гриша даже не знал, что сказать на это безумное заявление. Пойти к проводнице и попросить, чтобы его перевели в другое купе, подальше от этого сумасшедшего?

А сосед продолжил — и глаза его были совершенно ясные, трезвые:

— Я лично еду в Сатанинский Лог.

— Ну, — сказал Гриша, — это твое дело.

— Не веришь, дурачина? — фамильярно спросил собеседник. — Ну хоть у проводницы спроси.

Гриша только вздохнул — попался же ненормальный. А ненормальный продолжал настаивать:

— Да хотя бы лист с маршрутом на стене коридора посмотри.

— Слушай, отвяжись.

— Нет, не отвяжусь. Потому что ты дурак и слепец.

Григорий пожал плечами. Ладно, еще час — и можно будет распрощаться. А пока он миролюбиво сказал:

— Пройдусь.

И вышел из купе.

В окнах темнела ночь — ни огонька, ни контуров пейзажа. Только коридорные лампочки отражались в стекле. Григорий повернулся от окна — и увидел прямо перед собой маршрут следования. Щурясь, приблизил глаза к ломаной линии и прочел пункты: Криворожкино, Ведьмина поляна, У-Черта-На-Рогах, Козлиное Копыто, Перекресток Трех Дорог и конечный большой черный кружочек — Сатанинский Лог. Бумага была за стеклом, привинченным к стенке блестящими шурупами.

«Розыгрыш!» — подумал Григорий.

Тут, толкнув Григория, мимо протопал лысый пожилой мужчина и вломился в купе проводницы.

— Выпустите, умоляю, дайте сойти! — зарыдал он туда. — Я откуплюсь! — Его толстые руки стали вытаскивать из карманов пачки денег и протягивать внутрь.

Григорий подошел ближе. Из купе вальяжный женский голос отвечал:

— Милый, разве она не стала твоей?

— Кто? — ошалело вопросил мужчина.

— Светочка Половцева, твоя секретарша.

— Стала, — сник мужчина.

— Давно ты к ней бегаешь?

— Недели три… Месяц…

— А просил всего одну ночь… — коварно заметил голос.

— Да ни одна баба этого не стоит! — взорвался лысый.

Раздался громкий плеск, и просителя окатило водой, будто из ведра.

— Да хватит ныть! — разозлился голос. — Подпишешь контракт и ступай себе домой.

— Но я п-передумал! Я не хочу заключать сделку!

— Ты ее уже заключил. Остальное — формальности, — беззлобно сообщил голос и вслед за тем расхохотался жутким, визгливым смехом, который эхо разнесло по всему вагону.

Несчастный, промокший с головы до ног дядька попятился от купе, развернулся перед носом ошеломленного Григория и припустил куда-то в конец вагона.

А дверь купе захлопнулась. Григорий подошел к ней, прислушался и нерешительно постучал, быстро придумывая, что сказать. «Спрошу чаю. А там видно будет». Еще он вдруг вспомнил, что проводница до сих пор даже билеты не проверила.

Но все мысли покинули его мозг, когда дверь, будто сама собой, бесшумно отъехала в сторону. Никаких полок в этом купе не было. А стояла роскошная мраморная ванна на золотых затейливо изогнутых ногах.

В ванне полулежа, облокотясь на бортик, читала книгу… русалка. Вернее, это была проводница. Но вместо ног у нее был толстый, будто от огромной селедки, хвост. И прическу она поменяла — распустила прежде затянутые в узел волосы, и они, отливая синевой, струились по плечам и слегка прикрывали белую грудь.

Григорий стоял и ошалело глядел на девицу.

— Ты тоже хотел бы сойти? — томно спросила она, легонько шлепнув хвостом по воде — отчего на пол полетели брызги.

Григорий молча закрыл дверь и побрел по коридору Хвост, без сомнения, был настоящим. Ванна — тоже. Как они затащили эту огромную ванну в купе? Она же в дверь явно не пролезет. Да при чем тут ванна?! Хвост — вот что поразительно! Розыгрыш? Телепередача какая-то?

«И населенные пункты по маршруту… — Григорий шел мимо белого прикрученного листа. — Козлиное Копыто! Криворожкино!» Тут на глаза ему попался стоп-кран — красная рукоять покоилась за стеклянной коробочкой, как нечто незыблемое, вечное, то, что могло спасти от сумбура и нереальности. «Я покончу с вашими издевательствами! Юмористы!» И Григорий, натянув рукав пиджака на кулак, ударил по стеклу. Оно осыпалось.

Григорий, улыбаясь, схватился за рычаг, предвкушая собственное падение по инерции, разборки с начальником состава и штраф. Но ничего из этого не последовало. Потому что рычаг вдруг сделался скользким, теплым и мокрым. В руке Григория, к его ужасу, извивался огромный, раздвоенный алый язык. А стеклянные остатки коробки на стене вдруг стали оскалившимися клыками, сжавшими руку.

Григорий вырвался и побежал. Увидел номер своего купе — 6 — и ринулся туда. Купе было пустым.

Окно! Выпрыгнуть в окно и разбиться к чертовой матери, только бы прекратить этот кошмар!

Григорий отдернул дешевые желтые шторки… Окна не было! Не может быть! Он же сам закрыл его, когда сел, — чтобы не дуло!

Он кинулся в соседнее купе. Трое якутов вповалку храпели на полу, на оленьих шкурах. Вместо окна на стене висела оленья с ветвистыми рогами голова. И голова эта жевала пучок мха.

Закричав, Григорий выскочил обратно в коридор — там-то уж точно были окна, он сейчас, только что пробегал мимо них. Его встретила голая, ровная, бесконечно длинная и совершенно глухая стена. И он побежал вдоль нее. Скорее — в тамбур и на площадку! Двери же у них остались! Как бы ему хотелось, чтобы остались.

И двери были. С обеих сторон. Как прежде. В безумной радости кинулся он к левой. Распахнул, не боясь встретить ни ветер, ни скорость, ни темноту. Единственное, с чем он не ожидал столкнуться, — это с еще одной дверью. Он рванул ее. А там ждала еще одна. И снова за алюминиевую холодную ручку. Еще дверь. Он распахивал их одну за другой, и они с лязгом открывались. В конце концов он отчаялся, упал на площадку и заплакал от бессилия.

Кто-то положил ладонь ему на плечо и ласково прошептал:

— Ну что ты, милый. Иди в купе.

Он повернулся. Прямо перед собой он увидел бледное лицо проводницы. А потом своими алыми, в размазанной помаде губами она поцеловала его прямо в губы. И он потерял сознание. Последнее, что он помнил, был запах тины и водорослей от накрывших его лицо смоляных кудрей.

Стук колес. Шорох. Тихое бормотание: «Карту крапом, ведьму храпом, на порог, вилы в бок…» Григорий, ежась от тянувшего откуда-то холода, повернулся. Напротив сидел Серега, вертел, тасовал, подбрасывал карты своими большими, неожиданно проворными пальцами. Печатка посверкивала в тусклом свете единственной в купе лампочки. «Сон. Какое счастье». И окно на месте — шторки весело трепыхались от ветра. Вот откуда сквозняком тянуло.

— Все твои разговоры дурацкие, — сказал Григорий соседу.

— Чего?

Дверь купе распахнулась, заглянула проводница — волосы забраны в узел, форма на месте, ноги — тоже.

— Подъезжаем, — сказала она. — Будут какие-то пожелания?

— Ага, — сказал Серега. — Спляши-ка джигу.

Григорий решил, что шутит сосед грубовато. Но проводница, вместо того чтобы призвать пассажира к порядку, вытащила шпильку из волос. Они рассыпались, обдав Григория уже знакомым болотным запахом. Потом она скинула туфли на каблуках и, грациозно вскидывая голени в сетчатых чулках, принялась плясать. Серега рассмеялся, сказал Григорию:

— Это что-то вроде последнего желания. Ну как у смертников.

Поезд дернулся, остановился. Проводница надела туфли, одним движением собрала волосы. Погрозила Сереге пальцем:

— Шалун. — И ушла.

Серега поднялся:

— Идем, горемыка.

— Куда? — Григорий тоже встал.

— В Сатанинский Лог.

В окне было не видно ни зги.

— Я никуда не пойду.

Серега криво улыбнулся:

— Как хочешь. Знаешь, какая следующая остановка?

— Нет. И знать не хочу.

— Узнаешь, — сказал Серега. — Если останешься.

— И какая остановка?

Серега наклонился, снова обдавая перегаром, и сказал тихо и серьезно:

— Ад — следующая станция.

Несмотря на очевидную абсурдность заявления, Григорий почему-то поверил. И видимо, это отразилось на его лице, потому что Серега сказал:

— Ничего, может, еще отыграешься.

Григорий заметил, что из коридора их внимательно слушает тот лысый, что водил шашни со своей секретаршей. Отодвинув его, в купе снова заглянула проводница и заботливо осведомилась:

— Выходишь, Сережа, или едешь дальше?

— Выхожу.

И картежник потопал по коридору.

— Я тоже! — Григорий выдернул свою сумку из-под лавки и ринулся следом.

Из всего поезда в ночную мглу высыпало человек пятнадцать. Они собрались толпой, освещаемые желтым светом окошек вагона: две женщины, остальные — мужчины. Три пьяных оленевода едва держались на ногах и не падали только потому, что цеплялись друг за друга.

Из тьмы к ним вышел маленький поросший шерстью человечек с рожками на голове, факел в его руке светился зеленым светом.

— За мной, — весело проблеял он и пошел прочь по едва видневшейся в траве тропинке, звонко стуча копытами.

Григорий с соседом по купе оказались в конце цепочки.

— Я думал, это сон, — простонал Григорий. — Мы же можем сбежать?

— То-то ты из поезда сбежал! — сказал Серега, а потом спросил: — Ты за что душу продал?

Григорий вспомнил пустячные свои слова у кассы:

— За билет.

— Хех. Ну и придумщики они. Ну подловили! — Затем сказал тихо: — Не дрейфь. Главное — не смотри, что за карта тебе выпала. Потому что когда он тебе в глаза посмотрит, то в душе твоей эту карту увидит и возьмет себе из колоды нужную. А глаза ты от него никак не спрячешь, никто не спрячет, не в человеческих это силах — не посмотреть ему в глаза.

— Кто — он?

Серега сглотнул нервно, потом просипел едва слышно:

— Сатана.

После всего, что Григорий видел сегодня, он поверил. И спросил, уже заранее зная ответ:

— А на что играем?

— На душу. Выиграешь — уходишь. Проиграешь — подписываешь контракт.

— А я думал, если уже продал — то продал, — сказал Григорий.

— Да он просто развлекается так. Скучно ему, видать.

— А какие правила игры?

— Простые. Ты тянешь карту. Он тянет карту. Если он попал в масть, то он выиграл.

— Ясно, — кивнул Григорий.

— Да, — сказал Серега, — чуть не забыл: если тебе выпала дама пик, то ты сразу в выигрыше.

— Понял.

Трава кругом поредела, под ногами заскрипел песок. Из тьмы к путникам тянулись сухие ветки деревьев.

— Скоро Лог, — сказал Серега.

— А ты ведь не впервые здесь?

— Шестой раз.

Григорий присвистнул. Серега пояснил:

— Как по-крупному проигрываю, не выдерживаю и закладываю ее.

— Может, тебе бросить играть?

— А зачем тогда жить?

На это ответа у Григория не нашлось. А его пустой желудок вдруг заурчал, и Григорию вспомнились вкуснейшие котлеты, которые делала его мама. Из мглы выступили кусты, за ними был овраг, наполненный туманом до краев, словно чашка молоком.

Приговоренные один за другим нырнули в туман.

Сначала было абсолютно ничего не видно, потом, чем дальше спускались, тем реже становился белый сумрак. Шедшие впереди остановились. Григорий подошел и увидел того, к кому они пришли.

На золоченом, оббитом красным шелком кресле сидел худощавый брюнет лет сорока, с пронзительным взглядом черных глаз и повадками хищника. Он криво улыбнулся, сверкнул золотой зуб, и Гриша признал в нем того мужчину в штормовке, который сдал билет.

Сатана будто принюхивался к воздуху, и время от времени его заостренные уши слегка поворачивались в сторону каких-либо звуков.

По бокам от кресла чадили факелы-треноги.

Сатана взмахнул едва заметно ладонью — перед ним появился низкий круглый столик. Потом взглянул на прибывших и предложил любезно:

— Вина, сигар… котлет по маминому рецепту? — Его насмешливый взгляд встретился с глазами Григория.

Гриша только помотал головой. Остальные тоже не откликнулись на предложение хозяина Лога.

— А то, может, передумаете играть и сразу на поезд до следующей станции? — спросил Сатана. — Там будет очень весело, — он засмеялся: — Мне, по крайней мере.

В руках его оказался трезубец и на нем котлета — Григорий готов был поклясться, что он спер ее с маминой кухни. Сатана стал жевать, а другой рукой тасовать и раскидывать карты.

— А правила к-какие? — стуча зубами, вопросил лысый любитель секретарш.

— Садись, на твоем примере всем покажу, — улыбнулся черт.

Мужчина отступил назад:

— Ну зачем же на моем…

— Не бойся! — успокаивающим голосом сказал Сатана. — Мы же с тобой давно знакомы…

— Вовсе и не знакомы, — надувшись, пробормотал лысый.

— Не знакомы, говоришь? — рассердился черт. — А разве не меня ты умолял пойти к Половцевой и внушить, что ты ее суженый, и прочую чушь?

Лысый засопел, потом сказал:

— Не помню… Не знаю…

Сатана всмотрелся в него, потом засмеялся и сказал:

— Да-да. Может, оно и интереснее, если ты иногда кого и не узнаешь… То ли еще будет! — А потом рявкнул: — Садись!

Откуда ни возьмись прилетела табуретка, ткнулась лысому под зад, тот сел, и табуретка подъехала к столику. Один из оленеводов всхлипнул.

Сатана кинул колоду на стол. Приказал:

— Возьми карту. Мне не показывай.

Лысый дрожащей рукой взял верхнюю. Посмотрел.

— Ну, — спросил Сатана, — хорошая она?

Лысый неопределенно промычал что-то. Моргая, посмотрел черту в глаза.

Тот засмеялся:

— Сладенькое любишь, значит… А теперь моя очередь.

Он когтистой лапой вытянул карту из середины колоды.

Скомандовал:

— Открывай.

У лысого оказался червовый туз. Сатана положил рядом червового короля, сказал ледяным глуховатым голосом, будто припечатал:

— В масть.

— И что это значит? — в страхе спросил лысый.

Сатана, протянув лапу куда-то в сторону, потребовал:

— Контракт.

На руку ему упал свиток. Сатана развернул его, сказал лысому:

— Значит, ты проиграл.

Любитель секретарш задрожал, протянул руку за свитком. Но потом вдруг предложил:

— Но вам же нужны еще души? Я… я… добуду две вместо моей одной.

— Да? — заинтересованно вгляделся в него хозяин преисподней.

— Я предложу контракт другим.

— Полдюжины вместо твоей одной, — сказал Сатана. — Они ведь могут и отыграться, — он засмеялся.

— Да, хорошо, — пробормотал лысый старик.

— Проваливай, — сказал Сатана.

Табурет выскользнул из-под старика, и он едва не упал. А потом откуда-то в него полетели свитки. Старик поймал несколько, другие подобрал с земли и, кланяясь, стал пятиться, бормоча:

— Я добуду, добуду обязательно.

А потом припустил прочь и скрылся в тумане.

Сатана расхохотался и уставился вдруг на Григория, спросил:

— Ты с кем в купе ехал? Никак с Серегой?

Гриша молчал.

Сатана нахмурился, потом сказал:

— А не дать ли мне сеанс одновременной игры вам обоим?

У стола возникла вторая табуретка.

Гриша и Сергей прошли и сели к столу. Гриша поставил сумку рядом с собой. Потом вытащил из колоды карту и положил рубашкой вверх перед собой на стол. Сергей поступил также.

Сатана с издевкой поглядел в глаза Григорию и спросил:

— И не взглянешь, что там?

— Нет.

— Почему же?

— Не хочу, — одними губами ответствовал Григорий.

Неожиданно дьявол пригвоздил трезубцем его левую кисть к столу. Жуткая боль прожгла руку. Григорий закричал.

— Взгляни в свои карты, — приказал Сатана.

Григорий стиснул зубы и помотал головой. Сатана чуть повернул трезубец. У Григория все поплыло перед глазами. Рядом прозвучал голос Сереги:

— Я, пожалуй, полюбуюсь на свою.

Трезубец, высвобождаясь, прыгнул вверх, из руки ручьями текла кровь. Григорий прижал рану другой рукой.

Серега посмотрел свою карту, а потом зажмурил глаза и голову отвернул.

Сатана засмеялся:

— Что это ты, Серега, и смотреть на меня не хочешь?

Тот только помотал головой.

— Правда, что ли? — спросил Сатана.

Серега будто против воли повернул к нему лицо, но глаза еще сильнее зажмурил.

— А разве душа твоя не жаждет быть прочтенной? Разве кто-нибудь еще поймет ее? Поймет до самой малой мысли, поймет все ее желания и устремления? — Его голос повышался, становился все громче и громче: — Разве она не хочет быть понятой хоть кем-то, хотя бы мной, вечным грешником?

— Не поддавайся, — одними губами смог прошептать Григорий Сереге.

Но тот открыл глаза и посмотрел на Сатану.

Сатана улыбнулся Сереге ласково, потом медленно вытащил карту из колоды и проговорил:

— Открываемся.

Григорий левой здоровой рукой перевернул свою карту, залитую кровью. Протер ее, чтобы увидеть, что там. Это оказалась девятка крестей.

У Сереги был валет крестей.

Одна масть. Одна масть! «Значит, проиграем оба», — обреченно подумал Григорий.

Сатана перевернул свою карту.

Туз крестей.

— Что ж, — вздохнул Сатана и протянул лапу в сторону. На нее упал свиток, и Сатана отдал его Сереге:

— Спалился, наконец. — Потом он посмотрел на Григория: — А ты чего ждешь? Иди прочь.

— Что? — не понял Григорий.

— Новичкам везет, — сказал Сатана. — Пиковая дама редко кому выпадает.

— Что? — Григорий посмотрел на свою карту, кровь с его руки снова закапала знаки, и пришлось снова протереть ее.

Он не поверил своим глазам. Это и правда была дама пик.

Сатана подмигнул ему:

— Так интереснее. То ли еще будет.

Григорий встал, поднял сумку. Но потом посмотрел на поникшего Серегу, разворачивающего свиток с контрактом:

— А как же он? Он же из-за меня…

— Пошел прочь! — гаркнул Сатана, махнул на Григория когтистой лапой, и его будто ураганом подхватило и понесло вверх. А потом он вдруг полетел вниз, рухнул на землю и потерял сознание.

Очнулся он в предрассветных сумерках. Поднялся на ноги. Он был посреди того же оврага. Но никого здесь не было. И никаких следов не осталось. Недалеко журчал ручей.

Григорий посмотрел на руку. Раны на кисти не было. Только белая полоска.

К рассвету он добрался до какой-то дороги. На попутках доехал до Москвы. И в девять ноль пять стоял у здания фирмы.

В приемной директора «Барса» его встретила секретарша — красивая блондинка, ну просто фотомодель. Попросила подождать. И он сел на диванчик под пальмой.

Она зашла к директору и пробыла там довольно долго, Гриша прочитал пару статей в журнале «Форбс». Наконец она вышла — прическа ее была растрепана, а щеки розовели — и сказала, что директор готов его принять. Григорий сказал: «Спасибо» — и распахнул дверь в кабинет. Секретарша оказалась напротив, и на левом кармашке ее блузки Григорий увидел беджик с фамилией Половцева. Что-то всколыхнулось в памяти, но он не успел вспомнить, где слышал эту фамилию, и шагнул в кабинет.

А там, за столом, сидел и перебирал бумаги тот лысый из поезда.

От неожиданности Григорий даже не поздоровался.

Лысый поднял голову:

— Прошу, присаживайтесь.

Он что же, не узнал его? Гриша продолжал стоять столбом.

— Контракт готов, — проговорил директор и достал из ящика стола пачку бумаг.

Гриша прошел и сел в кресло. Вспомнил фразу, сказанную директору Сатаной: «Может, интереснее, если ты кого и не узнаешь».

— Поставьте свою подпись на каждой странице, — сказал директор и протянул бумаги.

Григорий взял авторучку и стал подписывать. Первые страницы он посмотрел, остальные подмахнул уже не читая. Стандартный договор, чего там читать. Главное, цифры правильные: «Мы вам столько-то станков, а вы нам столько денег».

Директор взял контракт, вытянул из середины какой-то полупустой листок, сложил его в конверт, а конверт заклеил и вручил Григорию со словами:

— Не могли бы вы поехать на вокзал, на… э-э, например… Казанский и передать это проводнице поезда? — Он смутился и пояснил: — Это что-то вроде игры…

— Какой еще игры? — не понял Григорий.

Директор замялся.

Григорий начал догадываться, он разорвал конверт, вынул листок — там было напечатано всего два слова: «Закладываю душу», — и стояла Гришина, только что поставленная, подпись. Гриша проговорил:

— Ну ты и сволочь, — и разорвал листок. Вернее, попытался разорвать. Потому что листок оказался каким-то скользким и на удивление прочным.

Гриша вытащил из кармана зажигалку, щелкнул и интуитивно зашептал пришедшие на ум слова молитвы «Отче наш», слышанные от бабушки в детстве. Листок вспыхнул и сгорел.

— Ничего, — злобно сказал директор, — других кандидатов найду.

— Отдай мне все контракты, — сказал Гриша.

— Еще чего! — сказал директор. — И прошу покинуть мой кабинет, а то я охрану вызову.

Рука старика скользнула вбок по столу, видимо, там была кнопка вызова охраны.

— Ах ты гад! — заорал Гриша и кинулся через стол на директора.

Они свалились на пол, директор вдруг крякнул как-то и затих. Гриша посмотрел в его остекленевшие глаза: директор, похоже, был мертв. Гриша приподнял его и увидел, что тот ударился затылком о тяжелое пресс-папье в виде пирамиды, которое слетело со стола, когда Гриша напал на директора. По полу растекалась лужица крови.

Значит, Сатана знал заранее, как все произойдет? Как он там повторял: «То ли еще будет»? Из-за того, что Гришу директор не узнал, он подсунул контракт и нарвался на Гришин гнев и на это дурацкое пресс-папье! Сатанинские проделки! Развлекается он!

Что же теперь делать? Гриша отошел от директора, взял свою сумку и пошел к выходу. Сбежать из страны? Удастся ли? Хорошо, что он не женат. Хотя какая разница…

А потом Гриша остановился и проговорил отчетливо:

— Отдаю душу за свободу.

В воздухе раздался тихий щелчок. Григорий отворил дверь кабинета… и вместо приемной вступил в купе.

Мерно стучали колеса. Колыхались желтые шторки. На полке валялась забытая колода карт.

Маргарита Малинина

Доктор Рылеев, или Право на смерть

— И почему же вы решили это сделать? — искренне поинтересовался доктор Рылеев, печально разглядывая молодую темно-зеленоволосую девушку.

Ресницы пришедшей затрепетали в праведном негодовании.

— «Никто не вправе вынуждать независимую личность, каковой является каждый человек планеты Земля, отвечать на вопросы относительно причин принятых решений». МПК, гл. 196, статья 20589, пункт 45469877! Как вы могли, доктор?!

Александр Андреевич вздохнул и снял очки, чтобы их протереть. Еще одна начитавшаяся Международного Правового Кодекса личность на его голову! Что-то стало модно его досконально изучать. Лучше бы литературу с таким рвением штудировали… Но не ту, которая пошла теперь. Вон до чего докатились — Пушкина, Лермонтова, Толстого переводят на новый международный язык! Скоро по-русски разговаривать разучатся.

«Ой, — поправил сам себя доктор, — нельзя же произносить слова, обозначающие национальную привязку. Хорошо, что передо мной не полицейский. Их недавно снабдили портативными электронными мыслечтецами. Плати потом штраф…»

— Я просто должен предупредить, — спокойно ответил он девушке, — что последствия необратимы. Это моя прямая обязанность. Не понимаю, чем вызвана ваша реакция.

Они находились в приемной Александра Рылеева, заведующего отделением таназийной терапии. Кабинет был выдержан в традициях современного офиса — с псевдоводяным полом и электронной акулой, встречающей клиентов радостным вилянием хвоста. Потолок был тоже банален — неоновое солнце, синий металл «неба». Главврач не приветствовал появившийся пару лет назад тренд оформления клиник в «старом стиле» — металлические стены «под краску» и потолок «под побелку». Говорил, что, во-первых, это признак дурного вкуса, а во-вторых, белый металл для потолка и верха стен будет стоить очень дорого.

Девушка, назвавшаяся Лаурой, стыдливо опустила голову с татуированным золотыми чернилами лбом и понуро произнесла:

— Простите, доктор. Пожалуйста, не подавайте на меня в суд за грубость.

— Да что вы. Нет, конечно. К тому же у нас свобода слова. Факт грубости тяжело доказать. Ну так, вернемся к нашему… хм… делу. Вы приняли окончательное решение? Мне нет смысла вас отговаривать?

— Да. Да, — оба раза кивнула Лаура.

— Тогда позвольте уточнить, как именно вы собираетесь… это сделать?

Темно-зеленоволосая с сомнением оглядела Александра Андреевича.

— Но вы же будете это делать, — неуверенно промолвила она.

— Да, конечно. Операции, требующие специального образования, провожу лично я. Для иных случаев мы держим команду профессионалов во всех областях — от мясников до физиков-ядерщиков. — Доктор достал толстенный каталог и с легким неудовольствием шмякнул его о стол. — Я бы порекомендовал вам способ № 1131. Безболезненно. Тело сохраняет почти то же состояние, что и при жизни. Метод прост в исполнении, испугаться не успеете. Стоит недорого. Одни плюсы.

Несмотря на то что завотделением описывал «плюсы», тон его скорее подошел бы под «минусы». Ему категорически не нравилось то, чем он занимается в этой клинике вот уже второй год. Останавливала высокая оплата труда — главврач утверждает, что стоит только взглянуть на кислую физиономию Рылеева, и этого достаточно, чтобы даже закоренелый оптимист решил покончить со своей жизнью. Клиника носит статус коммерческой и от этого только выигрывает. Вот до него, как утверждал главврач, работал заведующим в этом отделении некто Шутиков. Так пациенты из его кабинета выскакивали чуть ли не с песнями и улыбкой во все лицо. Любил человек анекдоты рассказывать да приободрять, когда его не просили об этом. За «вмешательство в психоэмоциональное состояние пациентов без их документального разрешения» его и уволили из больницы. И лишили лицензии. Впрочем, используя статью того же МПК, Шутиков лицензию себе вернул. Так как «никто не вправе…», мм, чего-то там… Рылеев, в отличие от других, не был озабочен зубрежом статей Кодекса. Короче, никто ничего не может лишить без возможности на восстановление — как-то так, если в двух словах.

Будущая ушедшая, прочитав описание способа, поморщилась.

Вообще, это определение к тем, кто хочет несвоевременно умереть, всегда вызывало у доктора Рылеева недоумение пополам с комическим спазмом. «Ушедшие». Раньше были самоубийцы, а теперь… скромненько так… ушедшие. Куда ушли? Зачем? Как будто в магазин за хлебом. «Он ушел, но скоро вернется». Бред! И «умереть» в разговоре с клиентами употреблять тоже не рекомендуется. «Вы решили уйти?» — надо так спрашивать. Все эта долбаная политкорректность!

— Укол… Пока он дойдет… Это долго, — пояснила она причину своего недовольства. — Понимаете… — Девушка потянулась через поверхность стола, чтобы максимально приблизиться к лицу врача, и трагически зашептала: — Он может успеть мне помешать.

— Но ведь каждый имеет право… — Неожиданно для себя Рылеев стал цитировать Кодекс, одновременно слегка отодвигая стул назад. Просто что-то было в ее глазах… Пугающее.

— Ему все равно, — отмахнулась она, усаживаясь обратно, за что Александр Андреевич был ей весьма благодарен. — Он из этих… антилибералов, — выговорила она трудное слово. — Они специально нарушают права личностей и не слушаются буквы закона.

«Буква закона… Это явно не ее слова. Девочка кого-то повторила сейчас», — подумал Рылеев, затем ласково предложил:

— Не хотите ли все-таки рассказать, что произошло?

— Старо, как национальности, — выдала она красивый оборот речи. — Он изменил мне. Я понимаю, что в наше время это звучит глупо и как-то… по-деревенски — по слогам проговорила она устаревшее выражение, — можно подумать, что мужчина обязуется быть только с одной женщиной за период их отношений! Смех. Но он же антилиберал! Им присущ… как это, он же говорил… консерватизм. И в отношениях тоже. Он за браки, понимаете? И за воспитание детей в одной семье. То есть мама, папа, ребенок — как раньше было. Он не понимает этого нового веяния, когда дети сами выбирают себе родителей, кочуя из семьи в семью. Когда люди живут по трое, по четверо, по пятеро, и все друг другу жены и мужья, и никто официально не зарегистрировал брак. Доктор, скоро их никто и не будет регистрировать! Осталась парочка загсов в разных уголках планеты. Всем лень туда лететь. Зачем, если можно жить и так?

— Но ваш парень… — испугался ухода от темы Александр Андреевич.

— Доктор, нельзя говорить «ваш». Никто никому не принадлежит. — Рылеев мысленно стукнул себя по лбу. Да что с ним сегодня такое? Молодежь таких, как он, умилительно называет ретроманами. — Так вот, он часто рассказывал мне про… про… монолитность.

— Моногамию? — полувопросительно поправил он.

— Да-да, про нее самую. И после этого взять и… так просто изменить? Для него же это куда более важный шаг, чем для меня. А это значит, что он хотел унизить меня и выбрал самый чудовищный, по его мнению, способ.

— Может быть, наоборот, он знал, что для вас это ерунда, ведь вы сторонница свободных отношений, не так ли?

— Ну мы живем в мире свободных отношений.

— Вот. Поэтому делаю вывод, что он не хотел причинять вам зла. Что же заставило вас выбрать этот путь — уход?

— Но это же не конец истории, доктор!

— Ой, простите. Внимательно вас слушаю. — Рылеев со скучающим видом уставился за окно. Огромные роботокраны с удаленным компьютерным управлением выстраивали новые двестиэтажки. В небе — серая пыль. Этажи близрасположенного дома смотрели на него унылыми зеркалами.

«Как давно я не видел зелени!» — мысленно воскликнул он и вспомнил с грустью свой садовый участок, который недавно пришлось продать. Он находится всего в двадцати километрах от Москвы. В смысле от Новой Москвы. Несколько десятков лет назад это место гордо именовалось Воронежем. Теперь это пригород Новой Москвы — этого жуткого монстра, где, кроме бетона, асфальта, неона и бесконечных зеркал, уже ничего не увидишь. Районы похожи один на другой, как близнецы. Горожане путаются в новых названиях, поэтому кое-что именуют по старинке — Тула, Владимир, Ярославль, Смоленск… У Рылеева в голове всплыло выражение «Золотое кольцо». Его отец часто ругался, повторяя, как можно это самое кольцо втиснуть в Москву. Рылеев слабо представлял себе, что это может быть, так как был еще очень молод, когда правительство решило создать один из огромнейших мегаполисов планеты. Очевидно, «Золотое кольцо» — это города, расположенные близко к столице и имеющие какую-то культурно-историческую ценность. Так или иначе, их больше нет. И кто бы мог подумать, что Питер тоже когда-нибудь станет пригородом Москвы? А ведь пятнадцать лет назад стал.

Страшная фраза вывела доктора из транса и заставила вернуться к пациентке:

— Что-что вы сказали?

— Я говорю, пришлось его убить. Теперь меня посадят, понимаете, доктор? А мне в тюрьму нельзя.

— Почему? — хлопнул глазами Рылеев.

— Ну я же рассказывала! — обиженно надула губы молодая девушка. — Там интернета нет!

— И поэтому вы решили покончить с собой?! — еще не веря услышанному, вопрошал Александр Андреевич.

— Что вы? Как можно? Это вы покончите со мной. А сама я не умею. Деньги у меня есть, не переживайте. Только чтобы это быстро все. И лучше прямо сейчас.

У Рылеева начали вправляться мозги на место.

— Подождите, вы же сказали, что он придет и остановит вас. Как? Если вы его убили?

— Да не его я убила, доктор, как вы слушаете? Я убила брата-близнеца, думая, что это он!

— Что ж вы не удостоверились? — полюбопытствовал Рылеев, неожиданно поняв, что рассказ начал его занимать, хоть он и не слышал добрую половину.

— Так сейчас же никто не признается, что у него есть близнец! Если человек выглядит как ты, он тем самым посягает на твое право выделяться и заявлять о себе. Это же против духа либерализма! Каждый — индивидуальность! Каждый имеет право отличаться от других!

— То есть он скрывал от вас факт наличия брата?

— Он соврал мне, говоря, что есть кузен. Но двоюродный брат не может быть похож, как две капли воды, и иметь совпадающую дату рождения, верно?

— Вы очень умны, — без сарказма заметил он. Кого ему только не приходилось встречать в этом кабинете… По сравнению с ними, эта девушка была не так плоха. И реально не заслуживала в таком юном возрасте покинуть сей мир. Но что он мог сделать?

— Вот, — продолжила девушка, — а теперь он не даст мне уйти, чтобы я не могла избежать справедливого наказания. Он, как выяснилось, очень любил своего брата. Поэтому нам надо поторопиться.

«Умереть, чтобы избежать тюрьмы? Тюрьмы, в которой на данный момент есть все, что нужно человеку, включая еду, душ, кровать, телевизор, но нет интернета? Да реально ли вообще то, что происходит сейчас?» — билось в голове у Рылеева, пока он подбирал слова. Наконец он выговорил:

— Я не думаю, что это основательный повод уйти. Что ваша матушка думает об этом? — Доктор прикусил себе язык. Матушка! Пора прекращать читать Чехова на ночь.

— Моя официальная мать наверняка будет против, — кивнула Лаура. — Но узнает об этом слишком поздно.

— То есть вы не предупредили ее о своем намерении?

— А я не обязана. Человек становится независимой личностью с момента своего рождения. Международный Правовой Кодекс гласит: «Каждый имеет право на смерть», глава 202, статья 18578, пункт 687857. Так что же — я не каждый? Доктор, вы же проценты имеете с каждой смерти, я не понимаю, чего вы ко мне привязались?

Рылеев же думал о своем. «С момента рождения…» Если младенец приползет в его кабинет и проагукает, что хочет уйти, что скажет главврач? Что мы обязаны исполнить волю личности? До пятнадцати лет за детей платит его нынешний родитель — тот, который числится им по документам на момент свершения сделки. То есть мы потом маме этого малыша вышлем счет электронным письмом?

— А почему вы все-таки его убили? — не оставлял он попыток докопаться до истины и, возможно, найти подсказку, как вернуть девочке желание жить. — За то, что он вам изменил?

— Да нет же, за это я его ударила. Кулаком по лицу. А из носа пошла кровь… Понимаете? Он бы меня посадил за причинение вреда здоровью. Поэтому пришлось его убить. Чтобы он не смог на меня заявить. А тут и зашел он… Точная копия. Ну я и поняла, что это был близнец, и дала деру в окно. И вот я перед вами.

— Так, может, это и была точная копия? Клонирование сейчас далеко ушло.

— Да нет же! Я говорю, у него вся семейка повернутая, они против клонирования. К тому же клонов создают для будущей пересадки внутренних органов, они содержатся в боксах в специальных учреждениях. А этот себе гуляет. К тому же я, когда убила его, паспорт скачала на флешку. А из его носителя удалила. Чтоб не сразу опознали. Ну вот по дороге к вам и прочитала. Имя другое, а отчество, фамилия и дата рождения — те же. Я ж говорю, брат.

Рылеев снова окунулся в воспоминания. Как хорошо, когда были бумажные документы. А теперь… Кто-то шутя удалит электронный паспорт — и поминай как звали. Потом столько штрафов платить за восстановление!

— Ну хорошо, так кто же все-таки изменил вам? Тот, с которым вы состояли в отношениях, или его брат-близнец? Ведь тогда фактически измены вовсе не было.

— Ой, доктор, а я как-то не подумала над этим…

В этот момент дверь с надписью «Таназийная терапия» сотряслась от многоваттного стука. Следом появился парень, здоровый, широкий в плечах, волосы, несмотря на моду красить в разные яркие цвета, были русыми.

— Ах, вот ты где! Ты ответишь по закону за убийство моего кузена!

— Кузена? — хохотнула девица (впрочем, это была лишь маска, Рылеев заметил, как ее кожа покрылась мурашками, а пальцы мелко затряслись) и подкинула на ладонях флеш-накопитель. — У меня есть паспорт. Я знаю, что он твой брат-близнец. И всем расскажу.

— В здании суда расскажешь!

— Вот еще! Все процессы давно ведутся онлайн. Зачем мне ехать в само здание? Я только через шесть дней там буду.

— Да что ты мне роботную пыль втираешь?! Думаешь, я не понял, зачем ты здесь?! Ты и не собиралась регистрироваться на сайте правосудия! Ты решила просто уйти!

Рылеев наконец-то пришел в себя.

— Молодой человек, — рыкнул он грозно на пришедшего. — Назовите номер электронного талона. Без талона в этот кабинет входить нельзя!

Парень сперва таким взглядом окинул доктора, словно собирался вцепиться ему в глотку выбеленными лазером зубами, но быстро стих.

— Хорошо, я добуду талон, — покорно произнес он и вышел в коридор.

— Итак, вы на чем-то остановились? — хмуро спросил он девушку, кивнув на каталог.

— Да, — тут же оживилась она. — Отрубание головы подойдет!

— На отрубание очередь. Дайте-ка глянуть. — Рылеев полез в электронную таблицу. — Я запишу вас на одиннадцать часов послезавтра. Платеж должен поступить в течение четырех часов, иначе сделка отменяется. До свидания.

— Как послезавтра? Мне нельзя послезавтра! — залепетала Лаура, вцепившись пальцами в крышку металлического стола. — Давайте что-нибудь другое! Отравите меня газом!

— Газовые баллоны завезут через два дня. Я запишу вас на послезавтра на одиннадцать часов.

— Убейте меня током!

— У электрика отпуск, он выходит через два дня. Я запишу вас на послезавтра на одиннадцать часов.

— Что? Вы что, издеваетесь?

— А сейчас прошу покинуть мой кабинет. Другим тоже надо уйти, а я не могу их пригласить, пока вы здесь.

— Что?! Вы что… Вы… выгоняете меня, доктор? Туда? Но там же… этот… Он же сдаст меня в руки правосудия, вы же слышали! — В ее голосе слышалось отчаяние. Она снова перетянулась через стол и схватила Александра Андреевича за руки своими все еще трясущимися ладонями. — Как вы можете?! Вы же доктор! Вы должны быть гуманны!

Посидеть без интернета двадцать лет, потом выйти на свободу молодой привлекательной женщиной (учитывая, какого развития за двадцать лет достигнет косметология, может, она выйдет вообще такой же)? Да, Рылеев знал, что он гуманист. Засим он кивнул, высвободил руки и нажал на мониторе кнопку «следующий». Высветился новый номер талона.

*  *  *

Зашла расфуфыренная дамочка из «новых мегаполисных». Одежда — от разрекламированных дизайнеров (кусок из искусственного меха, кусок из чего-то атласного, кусок из грубой шерсти, кусок прозрачного шифона и еще куча всеразличных кусков, образующих накидку, блузку и брюки); на ногах — лапти, которые сейчас считаются писком моды; наращенные до талии волосы выкрашены радугой: у корней красные, до ушей оранжевые, ниже — желтая полоса и так далее до фиолетового на концах. Сразу видно — денег роботокуры не клюют.

Она уселась возле Рылеева и тут же, как по заказу, разрыдалась в платок. Затем убрала абсолютно сухую ткань в сумочку и посмотрела на доктора сухими глазами. Ну-ну, плавали — знаем. Модно сейчас плакать, только не все могут.

— Доктор, я хочу уйти.

— Что случилось? — по обычаю деловито задал он вопрос.

— Международный Правовой Кодекс: «Каждый имеет право на смерть», глава 202, статья 18578, пункт 687857.

— Да-да, слышал неоднократно. Только вот приходят некоторые, время отнимают, а по счетам не платят. Скучно им. Вот и для потехи способ ухода себе выбирают. Поэтому я обязан спросить. Не обижайтесь.

— Ах, конечно, доктор, какая я глупая!

Рылеев нахмурился. Что это, уловка? Если я соглашусь, на меня повесят штраф за грубость? Уж эта дама, с ее-то связями, доказать сможет все что угодно.

На всякий случай он заявил:

— С виду вы вполне умны.

— Ах, спасибо, — порозовела дамочка. — Меня зовут Либерта.

«Сколько же дурацких имен придумали в связи с новыми порядками», — негодующе покачал он головой, хотя женщина, казалось, гордилась своим именем.

— Александр Андреевич, — представился доктор, хотя в этом не было нужды. Когда она регистрировалась на сайте, чтобы получить талон, конечно, видела и как он выглядит, и как зовут.

— Александр… можно вас так называть?.. Александр, у меня беда. Моя дочь решила от меня отказаться. Она выберет себе другую мать. Поэтому мне незачем больше жить. Я должна уйти.

— Вы вдвоем живете? — поинтересовался доктор Рылеев.

— Нет, почему? Я живу с мужем. Да-да, не смейтесь, но мы официально зарегистрированы. Впрочем, это было давно, тогда еще это не считалось излишком.

— А я и не смеюсь.

Ее смущение тоже было наигранным, как и слезы, которые, впрочем, так и не появились. Ей, напротив, нравилось выделяться. Если бы браки сейчас не вызывали недоумение, она бы не стала говорить про свое семейное положение.

— Ну еще и подруги с нами живут, которые помогают мне время от времени.

— Слуги?

— Ой, ну что вы, доктор! Это же запрещено законом. Они сами хотят… помочь. Ну там… постель заправить. Еду приготовить. Знаете, на робототехнику не всегда можно положиться. В прошлый раз нам такой суп наварили… Нет! Отныне только люди на моей кухне!

— Что ж. Вернемся к вопросу ухода. Что у вас за отношения с дочерью?

— Вот не далее как неделю назад она мне устроила скандал, из-за того что я постирала ее вещи без разрешения!

— Подождите, — Рылеев усиленно потирал виски. — Стиральные машинки запрограммированы таким образом, что без разрешения владельца вы не можете постирать его вещь. Они должны дать согласие сканированием отпечатка пальца. Как вам это удалось?

— Да глупость это нововведение с машинками, я вам так скажу. Мать всегда лучше чада знает, что требует обновления, а что нет. Я загрузила ее отвратительную однотканевую майку как свою! Машинороботы не всегда различают размеры, а мы с дочерью, кстати, почти одинаковые. — Мадам втянула живот и приподняла грудь. Наверняка доктор по сценарию должен был как-то среагировать, но он не стал. Вместо этого он попросил продолжить рассказ. — А две недели назад я так же поступила с ее юбкой. Вы знаете, доктор, что мужчины недавно тоже начали носить юбки? Они заявили, что это дискриминация, женщины брюки носят, а мужчинам юбки нельзя.

— Знаю, — кивнул доктор.

— На мой взгляд, юбка добавляет образу женственности. Так что это ошибка. Мужчина должен быть… мужчиной! Таким… роботосильным! Роботонепробиваемым. Я именно таких люблю, — томно проворковала женщина, собирающаяся покинуть этот свет в считаные часы. Однако!

Рылеев в очередной раз задумался над тем, что он здесь делает. Когда его пригласили на эту должность, Александр Андреевич ответил категорическим отказом. По специальности Рылеев врач-терапевт, долгое время он вел удаленный прием пациентов через интернет, но это не приносило большого дохода. Многие сейчас перешли на тариф «Бесконечный», когда ты вносишь единовременный платеж за пользование всемирной сетью, и все платные услуги навсегда становятся бесплатными. В другой клинике ему знакомый пообещал место заведующего терапевтическим отделением, так как нынешний был при смерти. Уволить его не имели права, а сам бы он никогда не ушел, пока бы не умер на рабочем месте. Деду было девяносто девять, коллеги делали ставки — будет юбилей или нет. Рылеев потому и продал садовый участок — чтобы было на что кормить семью, пока не освободится место. Однако ждал он вакансию напрасно, тот завотделением оказался не так прост: он вскоре изобрел какое-то лекарство, испробовал сам на себе и в результате омолодился лет на сорок. В смысле не внешне, а внутренне. Сердце заработало с новой силой, и знакомый Рылеева развел руками — уволить не имеем права!

Александр Андреевич очень хотел купить новый участок. И электромобиль, чтобы туда ездить, потому что у них свои выделенные трассы и почти неограниченная скорость. Но позволить себе такое средство передвижения может пока не каждый. Рылеев точно не мог. А на обычном автомобиле, который был у доктора, в целях сокращения заторов разрешается ездить не быстрее тридцати километров в час — таков закон. И тем не менее, невзирая на то что ему стандартно каждый квартал прибавляют зарплату, приближая эти мечты к осуществлению, он все-таки хотел работать обычным врачом, а не тем, кто помогает «уйти».

«Скорей надо заканчивать с этой мадам», — подумал Рылеев и строго изрек:

— Вернемся к уходу.

— Подождите, я еще не дорассказала про юбку! У нее совсем не модный черный цвет был. Я и сунула в колормашину. Сделала красно-оранжевую. Очень миленько вышло. А дочь потом вопила! Что я, мол, лезу в ее личную жизнь! Что это незаконно! Ну скажите, какая личная жизнь в девять-то лет? Ладно еще в одиннадцать…

— Уход! — нервно напомнил доктор. — Как вы собираетесь уходить?

— О! — приложила дама к груди ладошки. — Это будет нечто! Доктор, помогите. Нужно выбрать что-то такое… такое… экстраординарное! Во-первых, самый дорогой способ, который только есть у вас в каталоге. Во-вторых, он должен быть таким, чтобы весь мир замер, а потом ахнул! Я шокирую всю планету! Я уже договорилась с репортерами, и…

— Что-что? — Доктор Рылеев ошалело выпучил глаза. — С какими репортерами?

— Да, я вызову телевидение и прессу. Я хочу, чтобы эта малявка поняла, на что толкнула собственную мать! — Дамочка вновь полезла за платком. «Боже, как мерзко», — мелькнула в голове завотделением мысль. — Я дам свое последнее интервью, сидя прямо на… Кстати, доктор, а где я буду сидеть? Или, может, лежать?

— Летать, — пробормотал Рылеев чуть слышно.

Но женщина услышала.

— Летать? Умереть в полете? Доктор, это прекрасно! У вас есть такой способ? Я хочу уйти именно так.

— Нет. Хотя… — Рылеев задумался. — Если аэродинамическую трубу подсоединить к молекулярному дезинтегратору… То вы будете парить в воздухе прямо перед тем, как распадетесь на атомы.

— Распадусь на атомы, — мечтательно закатывая зрачки, медленно повторила барышня. — Как сказочно это звучит… А что это, доктор? То есть от моего тела ничего не останется?

— Ваше тело превратится в атомную пыль.

— Атомная пыль? Хм, «звездная» лучше звучит. Вижу заголовки статей. «Либерта Хазинштейн превратилась в звездную пыль». Диво дивное!

— Это точно, — кивнул определению Рылеев. Надо же, как метко ей удалось охарактеризовать саму себя.

— Вы можете дать свой профессиональный комментарий к статье.

— Нет уж, спасибо.

— Александр, я настаиваю. Я вам доплачу десять процентов от суммы счета. С этими всякими медицинскими терминами, кои вы, врачи, обожаете вставлять в любую речь, даже в приветствие, материал получится интереснее. Все, звоню в редакцию. — Дама убрала ни разу по назначению не использованный платок и достала роботофон. Нажала на нем пару кнопок. — Доктор, роботофон спрашивает, на сколько ему договариваться о встрече. И где. Это все здесь будет происходить?

— Здесь, на минус первом этаже. Но пара дней уйдет на установку оборудования.

— Ничего, это как раз подходит. Я успею обсудить с редакцией все моменты, связанные со статьей, и, может, даже взгляну на наброски.

— Стоить будет дорого.

— Замечательно! Чем дороже, тем лучше.

— Я записал вас на послезавтра. Счет нужно оплатить в течение четырех часов. Время назначу по имэйл, когда все будет готово и когда поступит платеж.

— Отлично! Роботофон сам оплачивает все приходящие на имэйл счета. — Чуть потупившись, с сияющими глазами добавила: — Это новая модель! Мне муж подарил!

— Девушка, — не выдержал Александр Андреевич, — вы понимаете, что вас послезавтра не станет? Операция расщепления необратима!

— Прекрасно. Зачем мне жить, если дочь от меня отказалась?

— А как она аргументировала это?

Дама со всем возмущением закатила глазки и, всплеснув руками, выговорила:

— Это неразумное дитя полагает, что я, видите ли, чересчур много внимания уделяю себе и своему пиару. С чего она это только взяла?

— Да уж, непонятно, — фыркнул Рылеев, нажимая долгожданную кнопку «следующий».

* * *

После ужасной гламурной дамочки Рылеев долго приходил в себя. Было еще пять клиентов, кого-то он согласился убить, кого-то пожалел. Но все будто было затянуто иссиня-серой дымкой тумана. Когда пришел пожилой мужчина, невысокий, в разноцветной футболке и кепке, Александр Андреевич нежданно-негаданно полностью вернулся к действительности. Оцепенение прошло. После того как гость сел, доктор бодро прошествовал к дринк-машине и налил себе попеременно черный кофе, чай с лимоном и кофе глясе. Быстро выпив три напитка один за другим, он вернулся за стол. Вопросительно глянул на мужчину. Тот понял немой намек и произнес:

— Дайте мне, пожалуйста, глянуть ваш каталог. Я ищу нечто конкретное.

Доктор послушно передал толстый журнал в руки пришедшему и все же услужливо поинтересовался:

— А вы объясните, что хотели, может, я быстрее найду? — Улыбнувшись, добавил: — В нашем каталоге немудреное дело заблудиться.

— Я даже не знаю, как объяснить… — Гость принялся с нетерпением листать. — Мне нужна изощренная казнь.

Рылеев сперва не понял, что именно вызвало у него удивление. То есть он начал обдумывать, зачем старику выискивать наиболее болезненные способы самоумерщвления, потому что обычно бывает наоборот — мучимые страшными болями пожилые люди ищут менее болезненный способ уйти. Но тут до него дошло, что наиболее странно в пожелании клиента. Именно слово «уйти»! Точнее, его отсутствие. Более того, старик называет эту процедуру «казнью».

— Вы тоже кого-то убили? — предположил доктор, вспомнив первую клиентку.

— Что? — изумился пациент такому повороту. — Нет, конечно! С чего вы взяли?

Рылеев вдруг заметил, что все руки старика в районе локтя исколоты. Такой устаревший способ получения кайфа? Сейчас молодежь использует иные методы. В то же время мужчина на наркомана никаким образом не походил.

— Можно поинтересоваться, что с вашими руками? — ведомый любопытством, спросил доктор, стоя на грани нарушения Кодекса.

— О, это опыты, — запросто ответил мужчина и отмахнулся, как от чего-то незначительного.

— Опыты? — нахмурился Александр Андреевич. — В смысле научно-медицинские?

В последние годы ученые были сверхозабочены открытием эликсира бессмертия. Брали кровь на образцы у всех подряд. И не только кровь.

Собеседник отрывисто кивнул.

— А в вашем возрасте это не опасно? Простите, но я как доктор спрашиваю.

Рылеев покраснел. Он, как доктор, собирающийся умертвить пациента, пеняет ему не непредусмотрительность, которая впоследствии плохо скажется на его здоровье! Каламбур-с. Завотделением досадливо покачал головой. Он положительно сходит с ума. Пора обращаться к коллегам с семнадцатого этажа.

— А ничего другого мне не оставалось, — совсем не удивился вопросу будущий ушедший. — Мне нужны были деньги на эту… хм… экзекуцию.

— Послушайте, у меня создалось впечатление, что вы не очень-то хотите ум… уходить. Зачем вам тогда это делать, более того, выбирать какую-то жуткую кончину?

Продолжая листать каталог и не поднимая от него глаз, пациент ответил:

— Дело в том, что мне нужна казнь самая изощренная и как бы не до конца. Поэтому я заплачу больше.

— Что-что? — переспросил ничего не понимающий доктор, но старик до того углубился в поиски, что, казалось, его не слышал. Он только шумно и быстро переворачивал страницы и бормотал себе под нос: «Ну где же это… Мне говорили, что у вас это есть…» — Не понял, как вы сказали? — настолько громко, насколько позволяли приличия и злополучный Кодекс, прокричал Александр Андреевич.

Старик дернулся и поднял на него глаза:

— Что ж, попробую объяснить… Похоже, что сам действительно не найду. Понимаете, мне нужна такая казнь, когда по очереди отрубают руки-ноги, а потом оставляют умирать. — Вдумчиво нахмурив брови, через пять секунд Рылеев кивнул.

Означало сие «да, такое у нас есть». За год работы он выучил почти весь каталог. И даже цены. — Вот, мне надо, чтобы вы начали с рук и… на этом остановились. Ну, допустим, аппарат у вас сломался, — старик хитро подмигнул, но Рылеева вместо полагающегося в таких случаях заговорщицкого задора объял священный ужас. — Ну или электричество отключили не вовремя. Вот, и казнь якобы по техническим причинам не доведена до конца. Вы перенесете ее на другой день, ну а я просто не приду.

— Так, я не понял, вы что… Хотите без рук остаться, что ли? Не умереть?

Старик чего-то вдруг испугался и расширил глаза. Затем пояснил причину своего страха:

— Я ведь жив останусь после такого… верно?

В Рылееве заснул гуманист и проснулся профессионал. Он деловито изложил:

— Во-первых, вы можете умереть от боли. Тогда к вам нужно будет применить анестезирование, и даже не местное, а общее. А такого способа ухода в нашем каталоге нет. Видите ли, методы, связанные с мучительным уходом вследствие отделения тех или иных частей тела, потому и носят название «изощренных», что не предусматривают никакого обезболивания. Во-вторых, даже если я, обойдя порядки нашей клиники, вколю вам что-либо сильнодействующее, вы можете умереть от потери крови. Скорее всего, так и будет. Правда, уже появились на рынке препараты, в сорок раз повышающие свертываемость крови в локальных участках при местном уколе, но… они очень дороги. Не думаю, что за опыты ученые вам так много заплатили. До свидания.

Рылееву перестал нравиться этот разговор. Он уже решил, что старик — типичный сумасшедший, такие частенько заглядывали к нему на прием, просто оттого, что нечем заняться. И он уже не мог понять, отчего приход этого человека так вначале его взбодрил. Не стоило тратить на него время. Александр Андреевич уже потянулся к кнопке «следующий», но тут случилось непредвиденное. Старик зарыдал. Причем так жалостливо, так искренне, что Рылеев понял: его приход не какая-то глупая шутка. За этим кроется что-то серьезное. Он уже открыл рот, чтобы попросить пришедшего рассказать о своих проблемах, но не пришлось — старик заговорил сам:

— Моя внучка учится в московском институте. Говорят, что когда-то образование было бесплатным, но теперь в это верится слабо, правда же? Мы с ней живем вдвоем. Пенсию по возрасту отменили тринадцать лет назад, я как раз не успел ее получить. Осталась только пенсия по инвалидности. Только как ее добиться? Вот парадокс. В нашем свободном мире нельзя по собственному желанию стать инвалидом. Вот что пугающе странно. Убить себя можно. А стать инвалидом нельзя. До вас доходит весь ужас ситуации? Ведь покойники требовать денег не будут. А инвалидам вынь да положь. Зачем это правящим элементам?

— Я вас правильно понял: вы хотите стать инвалидом, чтобы оплачивать учебу своей внучке?

Мужчина в знак согласия моргнул. Тихо продолжил:

— У нее никого нет. У нее ничего нет. У нее ничего не было. Единственное, что есть у этого дивного ангельского создания, — это мечта. Она хочет стать скульптором. В наш компьютерный и робототехнический век она, среди очень немногих, любит работать руками. Всего один остался институт в этом мире, который учит скульпторскому искусству. Я договорился с богатыми друзьями наших соседей, когда она получит диплом, они возьмут ее работать в свой загородный дом. Там очень большой участок, они хотят обставить его индивидуальными скульптурами непременно ручной работы. Чтобы заплатить за первый год обучения, я продал дом и машину. Мы живем в гараже. Мне осталось оплатить еще один год. Я договорился, там возможна помесячная оплата. Как раз тристапроцентной пенсии мне хватит. И даже на жизнь останется. Надо же, в мою молодость мы учились пять лет в институтах… А сейчас только два. И называются они как-то… интерколледжи, вот.

Рылееву не понравился отход от темы:

— Как вы сказали, тристапроцентная пенсия? Это, безусловно, хорошо, но, может, есть другой способ стать инвалидом и ее получать?

Старик покачал головой:

— У любых инвалидов сто- и стодвадцатипроцентные пенсии. Астму сейчас лечат, диабет тоже. Только частей тела осталось лишаться либо внутренних органов. Без ног было бы проще, но и государство не лыком шито. Оно понимает, что все дела можно вести из дома через интернет. Безногим платят только стопроцентную пенсию, а это немного. На учебу не хватит, ведь надо еще поесть что-то, налоги все заплатить… Незрячим тоже платят триста процентов, как и безруким. Я бы мог попросить вас проколоть мне глазные яблоки, но я не могу лишить себя единственной радости — глядеть на моего ангела, как она растет, как пыхтит над электронными учебниками, как с аппетитом уминает соевую клубнику…

У Рылеева против воли навернулись слезы. Запретив себе принимать близко к сердцу чужую историю, он все же спросил:

— Знаю, что с шестидесяти лет на работу никого не берут, давно уже так. А внучка почему не идет работать? Временно, пока нет образования.

— О чем вы говорите? Кто ее возьмет? Это раньше брали без диплома на какую-нибудь низкоквалифицированную должность. А потом даже с поломоек стали требовать диплом уборщика помещений. А год назад все интерколледжи по уборке позакрывались, и уборщиц перестали на работу брать. Даже вакансия эта упразднилась, недавно читал в онлайн-новостях. Сейчас каждая маленькая фирмочка может себе позволить автомойки и роботов-пылесосов. Да что уборщицы — ныне и для проституток открыли колледжи во всех уголках планеты! Засилье разврата! Прости, Господи, — набожно перекрестился пришедший, тут же кинул боязливый взгляд на сидящего рядом человека.

— Все в порядке, — успокоил его доктор. Хоть в мире и была провозглашена свобода вероисповедания, все равно на явно набожных смотрели искоса. Верить в Иисуса было «не в моде». «К сожалению, — внезапно для себя добавил мысленно Рылеев. — Ну точно, старею… Назад хочу, на пятьдесят лет назад… Когда меня еще не было. И МПК тоже не было. И было то самое… „Золотое кольцо“».

— Вот, — продолжил клиент, — когда управление компьютерами и техникой одной силой мысли станет общедоступным, тогда и безруким самую низкую пенсию будут платить. А пока для меня это единственный шанс сохранить внучке учебу. С дипломом она спокойно войдет во взрослую жизнь.

«В жизнь с серой пылью и без зелени», — про себя уточнил Рылеев, а вслух сказал:

— А вы прикинули, как вы жить будете? Я понимаю, что внуки — святое, но о себе тоже подумать надо. Сейчас такие законы, что она запросто может от вас отказаться и выбрать себе другую семью. А вы останетесь один и без рук. То есть даже помогать себя обслуживать будет некому. Подумайте.

— Доктор, на тристапроцентную пенсию я найму себе сиделку Я ж не фирма, я диплома не потребую. А много ведь таких, кто учиться никуда пойти не может, и им деньги очень нужны. Хоть на ту же учебу, хоть и на еду с налогами. Так что с этим проблем не будет. Да и внучка у меня не такая, как вся теперешняя молодежь. Она от меня не отречется. К тому же, когда узнает, на что я пошел ради нее…

Александр Андреевич издал тяжкий вздох. Наконец у него родилась новая мысль:

— А как же вы будете вести дела? Документы заверяются отпечатком пальца. Те же платежи… Как вы будете платить по счетам?

— Доктор, за тристапроцентную пенсию я найму себе юриста для разовой консультации. Думаю, это решаемый вопрос. Пальцы ног, как вы, конечно, знаете, тоже имеют неповторимый рисунок. Потом, можно, думаю, заверять сканированием сетчатки глаза… В общем, что мне подскажут, то и буду делать. Ну как, по рукам? — Рылеев молчал. — Последний раз могу такое сказать, ха-ха… Доктор, ну не переживайте так! Даже если я сейчас не наберу всю сумму, чтобы провернуть такой масштабный обман государства, я с пенсии с вами по частям рассчитаюсь. Обещаю.

— Что? — удивленно переспросил Рылеев. — Ах, ну да, деньги…

— Доктор, поверьте, вы внакладе не останетесь, я честный человек. Так что перестаньте хандрить. Жизнь продолжается!

— Жизнь продолжается… Электромобиль… Садовый участок… Почему я не могу быть как все?..

Странный доктор еще долго бурчал что-то нечленораздельное, пока пациент, устав ждать вердикта, не взял его за руку, нарушив какую-то статью какой-то главы составленного высшими умами мира Кодекса. Заведующий отделением замолчал и уставился на дедушку.

— Доктор, я лучше завтра приду. А вы пока подумайте. И выпишите мне новый талон, хорошо? На следующий день.

— Да-да, конечно… — тихо просипел Александр Андреевич и завел в базе новый талон.

* * *

— Что это? — Главврач, тучный высокий человек с копной нечесаных седых волос, тупо разглядывал присланный Рылеевым имэйл.

— Это заявление, — сдержанно пояснил пришедший Рылеев. Он не понимал, почему его вызвали на двадцать второй этаж. Нельзя было задать все вопросы по скайпу? За год с лишним он впервые в этом кабинете. Главврач раньше никогда не решал вопросы очно.

— Я читать умею, уважаемый Александр Андреевич. Я спрашиваю, что это?! С вашим приходом число смертей увеличилось. Одна бабушка перекинулась с вами парочкой слов в магазине и тут же решила умереть. Вы умеете вселять в людей пессимизм и депрессию. За это я вас и люблю.

— Зато я себя не очень.

— За этот день только три оформленных счета. Почему?

— Трудный выдался денек, — индифферентно пожал плечами доктор.

— Ну хорошо, всякое бывает… Солнце утром выглянуло, вот они и решили остаться. Ничего, зачем же так переживать? Завтра улов будет лучше. Обещают кислотные дожди. Только сиди и подсовывай каталоги. И документы оформляй. Не работа — рай! Как можно самовольно уходить?

— Уходить? — грубо усмехнулся Рылеев и покачал головой. — Действительно, не понимаю. Как можно самовольно уходить, да еще и деньги приплачивать за это.

— Ну у вас и шуточки, — фыркнул главврач. Поднялся, нажал на дринк-машине кнопку «коньяк». Из ста одиннадцати наименований выбрал что-то и разлил по емкостям. — Выпьем?

— Увольте, — качнул головой непьющий Рылеев.

Главврач расхохотался:

— Ни за что.

— Не имеете права. Почитайте МПК. Я по собственному желанию увольняюсь. Желания личностей планеты Земля — закон, разве нет? Хотят ли они быть порезанными на куски, сожженными на костре или просто свободными ото всего этого — неважно. Это закон.

Начальник в три глотка осушил напиток. Сел. Пару раз шмыгнул носом, пытаясь всплакнуть. Не получилось. Рылеев мог объяснить почему. Только те, у кого сохранилась душа, могут заплакать. Как сегодняшний старик, к примеру. Как сам Рылеев.

— Не заставляйте меня снова брать на работу Шутикова! — заныл главврач. — Он всех клиентов своими шуточками-прибауточками распугает!

— Поверьте, он лучший человек для этой должности, — осторожно кивнул собственным выводам Александр Андреевич.

Выходя из кабинета, Рылеев подумал: «Прощай, электромобиль… Прощай, новый садовый участок… Здравствуй, свобода!»

Магеррам Зейналов

Переезд

День первый

Одиновичу клиент не понравился с самого начала. Был он какой-то скользкий, все высматривал, вынюхивал, расспрашивал что да как.

— А ядро как? Тянет?

— Сами ж видите.

Клиент окинул Одиновича очередным подозрительным взглядом. Кажется, восьмым по счету.

— Молодой человек, я не люблю врать и маскарад тут устраивать не намерен, — взыграла в Одиновиче гордость. — Если хотите знать, я вообще не тороплюсь продавать. Не вам, так другому.

— Нет, что вы, я совсем не хотел вас обидеть, — сказал клиент самым мирным тоном, впервые одарив хозяина столь же мирной улыбкой. — Просто мне же здесь жить, ну и хочу знать, все ли нормально, не рухнет ли в тартарары.

— Уж на наш с вами век хватит.

— Так что там насчет ядра?

— Сами подумайте. Шестнадцать километров плотной атмосферы. Тянет же.

— Стало быть, железное?

— Железное, — с нескрываемой гордостью подтвердил Одинович.

Клиент скривил рот.

— Железное сейчас никто не делает. Вчерашний день.

— А какое же делают? — опешил Одинович.

— Водородное.

Глаза Одиновича полезли на лоб.

— То есть как водородное?

— А они водород прессуют, получается вроде керамзита, но долговечнее, не фонит и тепло держит лучше.

— У меня железное, я двадцать лет тут живу, и оно меня устраивало.

Клиент попытался было опять просверлить Одиновича взглядом, но ему не хватило харизмы.

— Спустите цену. Девяносто тысяч — нормальная цена. Ни ваша ни наша.

К слову, Одинович изначально рассчитывал минимум на девяносто пять, а в объявлении претендовал на все сто десять.

— Я ж вам уже до ста спустил, куда дальше! Ни ваша ни наша — это как раз сто. Круглая цифра, красивая.

Старик Одинович попытался искренне улыбнуться, но улыбка вышла кривой — врать он действительно не умел, даже лицом.

— Вы уверены?

Одинович задумался. Это был первый клиент, другие вполне могли заплатить и больше.

— Уверен.

День второй

— Господин Одинович? — спросил вкрадчивый голос неопределенного пола.

— Слушаю.

— Это из «Юниверс Риэлтере Грейт Галактик Индастриал» вас беспокоят. Планету продаете?

— Продаю, — нехотя признался Одинович.

— Малогабаритную? — полуутвердительно спросил маклер.

— Почему малогабаритную? — обиделся Одинович за планету. — Вполне себе нормальную.

— Радиус-то какой?

— Двенадцать и шесть, — похвастался он. — Тысяч.

— Стало быть, малогабаритную. — как бы искренне вздохнули на том конце провода.

— Знаете что, я вас вообще-то и не звал. В газете ясно было написано «риэлторов прошу не беспокоить».

— Так я их и не беспокою, — усмехнулся собеседник.

— Я имел в виду, чтобы они не беспокоили.

— А, понял.

Положить трубку Одиновичу не позволила врожденная интеллигентность.

— Так я приведу клиента? — спросили на том конце после недолгого молчания.

— Не стоит, пока.

— В смысле пока не стоит?

— Я имею в виду «до свидания».

— А, понял, понял. До свидания, Саваоф Иеговович.

«Еще и имя-отчество откуда-то узнал», — подумал про себя Одинович, предпочитавший представляться по фамилии.

До вечера Одинович просидел у окна, загадывая желания на звезды. Но в тот день ни одна не потухла и не взорвалась да и клиентов не было.

День третий

Утром маклер все же пришел. Одинович не был уверен, что это тот, что звонил вчера, и потому претензий предъявлять не стал. Тем более что, прежде чем прийти с клиентом, риэлтер деликатно позвонил.

Клиентом же оказалась полная, крашеная блондинка средних лет и с крысиным лицом. Она брезгливо прошлась по планете, потерла каблуком грунт, многозначительно поцокала языком. Вид у клиентки был такой, словно она угодила в канализацию и не уходит сию же секунду исключительно из вежливости перед пригласившими ее подругами-крысами.

Сначала она что-то недовольно бурчала себе под нос, потом как бы про себя, но так, чтобы все слышали, выдала:

— Конечно, тут не хоромы…

— Да, — сочувствующе закивал маклер.

«Что ж ты, змей, мне цену сбиваешь!» — подумал про себя Одинович, но мысль эту озвучивать не стал — опять-таки из-за своей пресловутой интеллигентности.

— Кору давно меняли? — поинтересовался маклер.

— Давненько, уж двенадцать годков как, — признался Одинович. — Но она у меня добротная.

В подтверждение он топнул ногой, как бы демонстрируя прочность.

— Ну, — затянул маклер, — стало быть, четыре миллиарда оборотов назад.

— Вы еще мне в секундах посчитайте! — насколько хватило характера, огрызнулся Одинович.

— Ну хорошо, какая ваша цена? — спросил маклер.

— Девяносто пять, — ляпнул Одинович.

Клиентка и маклер переглянулись, а затем отошли посоветоваться. Когда они заворачивали за хребет Гималаев, Одинович увидел, как маклер стал что-то шептать клиентке на ухо, а потом обнял женщину-крысу за обширное нижнее полушарие.

— Мы можем заплатить восемьдесят, — сказал маклер спустя пять минут.

День четвертый

Ночь Одинович, мучимый размышлениями, почти не спал. Четырежды вставал покурить и выпить чаю. Это ж надо было так с ходу признаться про девяносто пять тысяч! Надо было так ляпнуть! А если бы сказал сто, то, может быть, и до девяноста пяти естественным образом скинули бы. И все — продал бы он планету и перебрался ближе к центру Галактики, где и теплее, и со светом нет перебоев.

Невеселые мысли тяготили Одиновича и утром. Казалось, не продать ему злосчастную планету ни в жизнь.

Наконец, зазвонил телефон.

— Здравствуйте, третью желтого карлика вы продаете?

— Да, я.

— В объявлении написано, что сто десять.

— Можем договориться, — поспешил ответить Одинович. — Вы маклер?

— Отлично, я знал, что вы здравомыслящий, интеллигентный человек, — не ответил на вопрос маклер.

— Спасибо, это и я знаю.

— Как насчет семидесяти пяти?

— Спасибо. Но мне уже предлагают девяносто пять. — По телефону врать было проще.

— Знаете, я не первый год в этом бизнесе. И можете мне поверить, все это просто разговоры. А у меня для вас есть реальный клиент. Придет, если понравится, заплатит на месте наличными. Наличными!

— Спасибо, я не тороплюсь.

— Саваоф Иеговович, но вы же знаете, что цены падают. Ипотеку вот недавно опять прикрыли, это очень сильно подорвало рынок. Вот цифры, — зашуршала бумага, — в сравнении с аналогичным кварталом прошлого года, цены на недвижимость на окраинах Спирали упали на пятнадцать процентов. Как заявили нашему корреспонденту в…

— Не звоните мне больше.

— Но, Саваоф Иеговович, я ведь столько времени на вас потратил и вот экономический бюллетень для вас выписал. Он ведь денег стоит. А вы меня подводите.

— Не звоните мне больше.

— Саваоф Иеговович…

День пятый

Целый день не было ни звонков, ни визитов. В обед Одинович поймал себя на мысли о том, что упустил того первого клиента, который предлагал девяносто тысяч. Предательская, пораженческая мысль говорила, что «от добра добра не ищут» и «надо было соглашаться». Он отогнал ее от себя самым надежным способом — мыслями о еде.

Хлеба не было. Он долго стоял босиком перед выбором между уличными тапками и ботинками. С одной стороны — холодало, с другой — ботинки надо было шнуровать. Победила лень.

В ларьке хлеба не было, в магазине напротив тоже, в супермаркете охранник суровым взглядом проводил его грязные мокрые, почти босые ноги. Было неловко и стыдно. Конечно, если бы Одинович мог знать, что будет дождь, он надел бы ботинки.

У подъезда он вдруг вспомнил одно из своих жизненных правил о том что «не хлебом единым…», но в ларьке вина не было, а возвращаться в супермаркет сквозь слякоть было опять-таки лень. Пришлось взять воду, с тем расчетом, что дома он превратит ее в вино.

Вечером, когда он спускался в аптеку за жаропонижающим, он так и сделал.

Забравшись с ногами в кресло, надев вязаные носки и шапку, накрывшись одеялом и грея руки о чай с кизилом, Одинович смотрел в окно, где сквозь барабанящий по стеклу дождь светил в рентгеновском диапазоне далекий квазар. К вину он так и не притронулся.

Раздался звонок в дверь. Обернув вокруг себя одеяло на манер тоги, Одинович подошел и посмотрел в глазок.

— Меня нет, — сказал он.

— Но ведь я знаю, что вы есть, я ведь говорю с вами, — ответила женщина, та самая давешняя блондинка-крыса.

— Одна тоже думала. Потом ее сожгли за это на костре.

— Я пришла без маклера. Я согласна на девяносто пять. Маклер, понимаете ли, хотел с меня десять тысяч. А так девяносто пять меня устраивает.

— Значит, вы хотите, чтобы я участвовал в обмане?

— Ах, значит, вы меня слышите?

— Слышу, но я не стану помогать… грешникам. Уходите.

День шестой

Ночь была тяжелой. Одиновича знобило так сильно, что пришлось несколько раз воскреснуть и ждать в астрале, пока не прекратится лихорадка. А утром началась мигрень.

И тем же утром начались звонки. Звонили маклеры — требовали, угрожали, умоляли, давили на жалость и на «здравый смысл».

Логическим продолжением стали беспрерывные стуки и звонки в дверь.

Одинович в отчаянии лежал на кровати под одеялом и накрыв голову подушкой. «Меня нет, меня нет», — шептал Одинович. В дверь застучали сильнее.

Наконец он собрался с силами, встал и пошел к телефону. Долго искал измусоленную записную книжку, потом с трудом нашел в ней написанный карандашом и почти стертый номер участкового.

— Я не могу в это вмешиваться, не в моей компетенции, — сказал участковый. — Но, если подогреешь, может, чего и придумаю.

— Гореть тебе в аду, — пообещал Одинович.

Дверь была единственным слабым местом его планеты. Не прошло и часа, как петли зашатались и она рухнула. «Гости» без труда преодолели нижние слои атмосферы, вошли в комнату и встали в ряд. Их было восемь. Маклеры, блондинка и еще трое бородатых смуглых парней в чеченках и спортивных костюмах с надписью «Дагестан» на широких спинах.

— Решай, старик, — сказал один из маклеров.

— Планета не продается. — ответил он.

Врачи говорят, после простуды с сильным ознобом иногда наступает эйфория и кажущийся странным прилив сил.

Старик Одинович шагнул к врагам. По воде аки посуху.

Под ногами занялся штормом Тихий океан, а в руке появился длинный кусок арматуры. Одинович взял его на изготовку.

— Ну-с, господа хорошие! — сказал Одинович и в первый раз замахнулся.

День седьмой

В глубоком синем небе боролись с ветром оптимистки-чайки. Солнце приятно согревало тело, а шум прибоя казался лучшей во всей Вселенной музыкой.

«Хорошо, что я не продал ее, — размышлял Одинович. — Экология тут лучше, конечно, не то что у них в центре». Одинович лежал на спине, закрыв глаза и вдыхая соленый морской воздух.

Одинович отдыхал.

Юрий Бархатов

Тихие игры

— Эрни, твоя очередь, — сказал Ким.

Эрни молча кивнул и полез наверх по железным скобам. Невысоко, ровно три метра. Строить трамплин выше не было смысла, терялась роль мастерства в прыжке.

Мы смотрели на силуэт Эрни на фоне яркого голубого в белую сеточку неба и знали, что он не раздумывает, а просто рисуется.

— Сегодня будет рекорд! — крикнул он, разбежался и прыгнул. Мы смотрели, как он переворачивается в полете — ноги вверх, голова вниз, — как врезается головой в бетонный фундамент, как разлетается брызгами кровь и как замирает в нелепой позе сломанное тело.

«Опасные повреждения организма. 7’ 56 до полного восстановления» — вспыхнула над Эрни индикация Системы.

Не рекорд, но сегодня Эрни опять у всех выиграл.

Мы уже два месяца играли в эту простую игру. Кто же придумал ее? Ким, кажется. Или Саф. Но точно не Эрни. Если бы изобретатель игры стал ее чемпионом, мы бы заподозрили неладное гораздо раньше.

— Достало, — произнесла недовольно Иша. — Обман! Я вот тоже научилась ложиться виском, а не лбом и что? Семь двадцать, и все!

Все одобрительно зашумели, но, как всегда, уже к моменту, когда Эрни пришел в себя, успокоились. Игра, в конце концов, — это только игра, и всем в ней чемпионами не быть. Ише, конечно, обидно за свое всегда второе место. Но остальным-то что до того? А обвинять чемпиона в жульничестве только из-за того, что он чемпион, как-то глупо. Да и потом — как здесь сжульничаешь? Все на виду.

Но, после того как все стали расходиться, Ким подошел к Ише и негромко спросил:

— Ты думаешь, он что-то делает с собой? Заранее?

Одно время мы пытались прыгать на бетон второй или третий раз сразу после восстановления, и результат с каждым разом получался все лучше. Но так выходило слишком много времени на один турнир.

— Ну а как это еще объяснить? Ты же знаешь, что я прыгаю не хуже.

— Но мы его видим… сколько?., полдня до турнира. Да еще Эрни прыгает теперь всегда последним, когда про твои подозрения узнал. Эффект бы весь прошел. Как ему удается?

— Я не знаю. Знала бы как — сразу бы сказала.

— А не хочешь узнать?

Иша поглядела на Кима исподлобья:

— Хочешь проследить за ним?

— Ага. А ты, Биф, пойдешь с нами? — спросил меня Ким, заметив, что я слушаю.

Дождавшись, когда все разойдутся, Ким, Иша и я встали на самокаты и поехали к дому Эрни. Эрни жил у папы, а мамы Эрни никто из нас не видел, и мы не спрашивали, где она и что с ней. Система учит, что такие вопросы как Детям, так и Взрослым задавать неприлично, и сама на них тоже не отвечает. Дом папы Эрни стоял вдалеке от поселка, потому что он реконструктор и ему требовалось много места для исследований. Даже, наверное, больше места, чем занимает Детская площадка.

— И что теперь? — спросила Иша, когда мы подъехали к дому. Совсем маленький домик из трех этажей. Но Эрни не раз говорил, что под землей дом гораздо больше, как айсберг.

— Проберемся в дом! — ответил Ким.

— Нас за это не накажут?

— Скажем, что искали Эрни.

— А если мы его на самом деле найдем? — спросил я.

— А ты что предлагаешь? Под окнами прятаться? Так мы ничего не узнаем.

Пришлось согласиться с Кимом. К тому же мы не делали ничего плохого — если бы делали, Система немедленно сообщила бы нам об этом. Речь шла об игре, значит, мы продолжали играть, только и всего.

Подвал действительно был громадным. И полным каких-то приспособлений и механизмов, ужасно древних на вид. Как в музее. Ну да это и был музей, просто с ненастоящими экспонатами. Рассказывать про все я не буду, да и забыл уже. Но мы почти сразу нашли нечто очень подозрительное. Большую пирамиду в четыре человеческих роста, сложенную из брусков чего-то матово-черного, блестящего и очень маркого. В пирамиде через равные промежутки были проделаны небольшие отверстия, в которые были вставлены куски тусклого и очень тяжелого металла. Я попытался вытащить один из них, чтобы разглядеть, но понял, что мне не хватит сил вставить его обратно. А еще рядом с пирамидой было такое странное ощущение, что Система вроде бы хочет тебя предупредить о чем-то, но не делает этого.

Возле пирамиды стоял шезлонг, а на нем лежал обруч погружения. Иша тут же схватила его и натянула на голову.

— Ну что там? — спросил Ким.

— Айлурия, — разочарованно ответила Иша, снимая обруч. — Надоела мне еще в прошлом году.

— Вряд ли туда ходит папа Эрни, — заметил я, — да и размер детский. А это значит…

— Тихо! — вдруг сказал Ким.

Я тоже услышал, как вдалеке хлопнула дверь. Мы замерли, не зная что делать. Прятаться? Пытаться убежать?

Послышались приближающиеся шаги. Взрослый. Идет прямо к нам, видимо, мы сделали что-то, что Система показала нас ему. Бежать бесполезно.

Он подошел к нам и укоризненно покачал головой:

— Здравствуйте, Дети. Вы друзья Эрни?

— Да, — ответила Иша за всех. — А вы его папа?

— Ну, разумеется, — усмехнулся тот в усы. — Ах, ребятки, как же вы не вовремя. Ищете Эрни? Он уехал на неделю к тете. Нужно было представиться сначала. Тут совсем не безопасно.

— Простите, — протянул Ким.

А меня вдруг кто-то дернул за язык сказать:

— Да что тут может быть опасного? Система предупредит, а если надо — восстановит!

Ответил мне папа Эрни тихо, скорее произнес про себя:

— Система… Хорошо, что хоть Дети еще верят в Систему.

И погладил меня по голове. Я почувствовал, как дрожит его рука.

— Ну что же, — папа Эрни вдруг повеселел, — пока еще есть немного времени… Добро пожаловать в мой музей-лабораторию Атомной Эры! Вижу, вас заинтересовала Чикагская Поленница?

«Первый ядерный реактору построенный Энрико Ферми» — объяснила Система.

— Это одна из тех опасных вещей, про которые вы говорили? — спросила Иша.

— Нет, — засмеялся папа Эрни, — для нас с вами она не опасна. Вот для древних людей, построивших Поленницу, — да. Но не для нас. Микродоктора вылечат нас гораздо быстрей, чем успеет навредить такая низкая радиация.

— Но пока эти доктора лечат, они же заняты и не могут лечить от чего-нибудь другого? — продолжила Иша. — И если долго просидеть рядом с этой пирамидой, доктора устанут и должны будут зарядиться.

— Уверяю тебя, деточка, совсем маленькая часть докторов. Не больше, чем у тебя в одном или двух пальцах. Какие пустяки!

— Совсем не пустяки! — возмутилась Иша. — Достаточно, чтобы сжульничать в игре!

— В какой еще игре?

Мы ему рассказали про прыжки на бетон, и папа Эрни опять помрачнел.

— Разве вам не больно?

— Больно, — ответил Ким, — но ведь это же игра. Во время игры часто бывает больно.

Папа Эрни покачал головой, не зная что возразить.

— Пожалуй, то, что я делаю, — правильно, — сказал он, опять, видимо, самому себе. — Послушайте! Сейчас вас ждет еще одна игра. Вот видите — самолет под потолком? Это «Энола Гэй» в натуральную величину. И внутри у нее тоже все натуральное, включая «Малыша». Представим, что мы с вами в Хиросиме в 1945 году, двадцать семь тысячелетий назад… Эй, Система вам объясняет, надеюсь?

— Да, — пробурчал Ким, — так в чем игра?

— А игра в том, что сейчас восемь утра, и радары обнаружили одиночный самолет. Ровно через пятнадцать минут он сбросит бомбу, но воздушная тревога не объявлена. Для жителей Хиросимы. Но не для вас. Вам я объявляю воздушную тревогу и взорву «Малыша» через пятнадцать минут. У вас есть это время, чтобы убраться из зоны максимального поражения. Ну же! Бегом — и на самокаты!

— А вы?

— А я реконструктор и должен остаться в эпицентре. Бегите же! И передайте Эрни, что я сделал это ради него!

И мы побежали. Пять минут, чтобы добраться до самокатов. Дальше на максимальной скорости по дороге. За пригорок и улечься лицом в землю — так подсказала Система. Ощутив толчок, я приподнял голову, чтоб увидеть взрыв. Зря. Впрочем, Иша голову не поднимала, но ей тоже досталось. Самокаты почему-то поломались, все сразу, но за нами прилетели спасатели. Первый раз в жизни увидел спасателей, а ведь мне уже… сколько?

«Четыре тысячи семьсот сорок девять лет» — подсказала Система.

Через неделю Эрни приехал попрощаться.

— Папа умер, и мне предложили стать Взрослым, — сказал он просто.

— И ты согласился? — пошутил Ким.

Мы невесело рассмеялись. А кто бы не согласился?

— И с Системой ты как Взрослый теперь общаешься?

— Нет, конечно. Для этого нужно сдать экзамены и тесты, уйму сколько. А для этого учиться нужно еще лет двадцать. Так что, какой я Взрослый, мне метаболизм разблокировали вчера только.

— Вот почему все ему, этому Эрни? — тихо возмущалась Иша в сторонке. — И то, что с игрой сжульничал, все уже забыли, и вот Взрослым теперь стал! Чтоб он сдох! Хотя, что проку, что он сдохнет, — у него своих детей нет пока, все без толку.

— Не слышал я раньше, чтоб ты так говорила, — потупился я.

— Раньше — это сколько? Пятьсот лет? Тысячу? Мы ведем так себя, потому что нас так выучили. Натренировали. Мы же Дети, нам нельзя рассуждать по-взрослому. И не надоело тебе все это? Чем мы занимаемся? И как с нами обращаются? И то, что мы выглядим как десятилетние дети?

— Мы и есть Дети, — сказал я. — А десятилетние или тысячелетние — неважно.

— Мне — важно! Во время Постсингулярности я была бы уже старухой. А еще раньше — не знаю, остались бы от меня даже кости. А вот теперь я навечно ребенок!

— Не навечно.

— Да? Ты вот, например, хочешь, чтобы твоя мама умерла?

— Нет, конечно.

— И я тоже не хочу. Никто не хочет. И значит, мы навечно Дети.

— Но ведь можно стать Взрослым и по-другому?

— По какому по-другому? Ты хоть раз об этом слышал?

Как всегда, когда меня что-то интересовало, я спросил Систему. Но ответов не было.

Система же может восстановить любого Ребенка. А Взрослых, получается, восстановить нельзя?

«Можно восстановить любого человека».

Почему тогда не восстановили папу Эрни?

«Информация для Взрослых».

Он ведь хотел умереть? Почему?

«Информация для Взрослых».

Сколько времени нужно ждать Ребенку, чтобы стать Взрослым? Без того, чтобы его мама или папа умерли? Дети играют, но и Взрослые тоже играют. В реконструкцию, в лингвогенез, как мама. Какая разница? Какой во всем этом смысл?

«Информация для Взрослых»

А если я спрошу у мамы? Она мне ответит?

«Нет».

Можем мы с мамой выключать Систему, чтобы поговорить?

«Информация для Взрослых».

Я хотел рассказать обо всем Киму, но ему было не до того. Он стоял в окружении других Детей и азартно о чем-то рассказывал, подпрыгивая и махая руками. Похоже, он то ли выдумал, то ли узнал от Системы новую игру.

— Разбиваемся на две команды, нужны поле, двое ворот вот таких здоровых с сеткой и мяч. Мяч пинают ногами и пытаются попасть в ворота. Это одна команда, а другая не дает. И наоборот. А когда мяч попадет в ворота, значит, плюс одно очко команде. Классная же игра, гораздо лучше прыжков на бетон, да, Биф?

Владимир Бутрим

Зеркало без героя

Ніе Rhodiis, hie salta[1].

В тот день я проснулся поздно. Зачитался накануне вечером «Вариантом „Прим“», как давно уже не случалось со мной. И всю ночь то принимал судьбоносные для страны и мира решения, обремененный непостижимым грузом ответственности и маршальскими звездами на погонах, а то заходил в хвост и валил, пользуясь преимуществом на вертикальном маневре, американские «Сейбры» в раскаленном арабском небе.

В реальном мире за окнами девятиэтажки тоже плавился зной. Идти никуда не хотелось, разве что сгонять, поближе к обеду, в ларек, где недавно открылась продажа в розлив свежего пива. Но отпуск стремительно катился к экватору, а затеянный с полгода назад ремонт неумолимо требовал своей доли сил и внимания. Поэтому я на скорую руку зажарил яичницу, выпил чаю и, устояв перед соблазном «всего лишь на минутку» включить компьютер, отправился заниматься делами. Путь мой лежал к городской окраине, где на территории бывшего завода имени Куйбышева одна фирмочка арендовала пару складских помещений, открыв, согласно слухам, торговлю стройматериалами по небывало гуманным ценам.

На улице стояла невероятная духота. Выплыв, распаренный, из тесного салона маршрутки, я всеми фибрами души алкал хоть немного прохлады. Как это порой случается, небо вняло моим пожеланиям с чрезмерным усердием. Откуда ни возьмись налетел шквальный ветер, пригнавший себе в сообщницы огромную косматую тучу. В недрах ее заворчало, грохнуло, и на землю обрушился ливень. Красная футболка моя, бывшая влажной от пота, мгновенно промокла до нитки. Спасаясь, я заскочил под навес заброшенной автобусной остановки, где и переждал разбушевавшуюся внезапно стихию. К счастью, все длилось недолго. Дождевые капли еще с мягким шелестом срывались с деревьев, а я уже зашагал по дорожке вдоль кирпичной ограды упраздненного предприятия.

Когда из-за угла заросшего бурьяном забора выскочил краснозвездный грохочущий паровоз, удивиться я не успел. Что есть прыти рванулся в сторону, а он, черный, блестящий, мокрый, обдал меня клубами пара и покатил, уверенно набирая ход, дальше. Машинист, загорелый, с испачканными сажей светлыми волосами, крикнул на прощание что-то витиевато-нецензурное, но за грохотом слов было не разобрать. Я остался стоять у самого края насыпи, по которой бежали удивительно новенькие, блестящие рельсы. Будто не врастали они, забытые, в землю, не ржавели, заброшенные, все эти годы. Будто не прорастали между гнилых рассохшихся шпал наглые толстые стебли лебеды и репейника.

Приходя в себя, огляделся — что-то еще было не так, кроме внезапно вернувшихся в пору собственной юности железнодорожных путей и едва не переехавшего меня нахального паровоза. Что-то не укладывалось в привычную для глаз картину. Забор? Нет, забор был «мой», знакомый. Правда, он тоже помолодел, втянул отвисший живот и расправил плечи. А может, это гроза так хорошо отмыла его старые кости? Гроза… я поднял взгляд к горизонту, где всего минуту назад вдалеке над крышами облезлых девятиэтажек клубились набрякшие облака и косые нити дождя сшивали небо и землю… Облака висели. Домов не было! Весь огромный, построенный на моей памяти микрорайон исчез, словно смытый ливнем!

Обеспокоенный, я повернул вспять и сначала пошел, а потом побежал, все быстрей и быстрей, будто бы еще мог успеть на какой-то немыслимый, отправившийся вне всякого расписания, поезд.

Когда ставший неимоверно длинным забор свернул вправо, худшие опасения подтвердились — вместо «сталинских» трехэтажек, чьи желтые стены еще недавно виднелись в просветах разросшегося призаводского парка, простирались шеренги бараков. Сам парк едва угадывался в робком рисунке нескольких асфальтированных тропинок, обрамленных жиденькими, чуть зеленевшими прутиками. А там, где когда-то бетонный микрорайон «брежневок» остановился в своем наступлении на ветшающее трехэтажное прошлое, простирался необъятный пустырь.

В смятении, я снова зашагал вдоль своего кирпичного провожатого, просто потому, что он являлся здесь чем-то единственно знакомым и близким, и не ошибся. Здание заводоуправления стояло на том же месте и осталось прежним — серого камня, с высокими окнами и коричневой крытой жестью покатой крышей. И так же стоял перед входом, простирая руку, гипсовый Ильич, только без черных потеков и уродливых граффити, за последние годы покрывших постамент статуи.

Над зданием вместо привычного триколора реяло красное знамя, и я вдруг сообразил, что завод работает. Мертвые в моем мире трубы выбрасывали к облакам дымные шлейфы, за оградой металлически вздыхало и отдувалось что-то огромное и неповоротливое.

Гремя расхлябанным кузовом, промчалась мимо виденная только в кино «про войну» полуторка. Я машинально посторонился — потоки грязной воды летели из-под ее скатов. Выглянуло, прорвав свинцовость туч, солнце, заиграло бликами в лужах, и странное спокойствие упало на меня золотой пеленой.

Я пересек пустынную площадь — здесь начинались несколько кварталов частного сектора, которые у нас называли «рабочим поселком». В моем мире они предназначались к сносу еще лет сорок назад и потому оставались за бортом любых планов коммунального водоснабжения и газификации. Теперь маленькие аккуратные домики смотрелись весело и свежо. Даже выкрашенные в синий цвет водяные колонки, которые «там» выглядели вопиющим анахронизмом, «здесь» оказались уместны и хороши. У одной из них я остановился и вдоволь напился холодной воды — жара вновь вступала в свои права, после дождя ощутимо парило.

Напротив, в палисаднике чьего-то дома, буйно цвела черемуха. В глубине двора каталась на качелях девочка лет десяти — двенадцати. Я приблизился к ограде, окликнул ее:

— Здравствуй! Ты не подскажешь, который час?

Девочка глянула с любопытством, прокричала в ответ:

— Не знаю!

— А день?

— Среда!

— А год?

Захихикала:

— А вы почему спрашиваете?

— Просто. Ну так что, год какой, знаешь?

— Девятьсот сороковой! — звонко отозвалась девочка, раскачиваясь все сильнее. Подол голубого, в темный горошек, платья то раздувался, как парашют, то опадал, облегая худые длинные ноги. Рукава-фонарики, белый отложной воротничок, колеблемый ветром… Я рывком осознал, насколько нелепо и странно, должно быть, выгляжу в черных вытертых джинсах и красной футболке с надписью «LEVTS» через всю грудь. Хорошо хоть рабочий день в самом разгаре, и вокруг нет прохожих.

Я поспешил прочь, пока во дворе не появился кто-то из старших. Вступать в разговор со взрослыми не хотелось. По крайне мере пока не обрету вид более подобающий текущей эпохе. Сороковой год! Черт бы меня побрал! Когда, как я сюда провалился?! Казалось, виною всему паровоз, невесть каким образом вынырнувший из прошлого и утащивший меня за собой следом. Проклятие! Быть может, иди я чуть медленнее или, наоборот, немного быстрее и успей пересечь пути до встречи с ним… Я еще не знал, что сюжет этот сделается отныне навязчивой мыслью, идеей фикс и будет являться во снах, снова и снова терзая душу ощущением невозвратной потери.

Вновь охватившее меня чувство тревоги побуждало двигаться быстро, не останавливаясь ни на секунду: бежать, вернуться на исходное место и там, если повезет, перенестись в свое время! А ведь сколько раз примерял я на себя эту роль — открутить назад ленту аппарата истории и подправить слегка в его недрах, чтобы нам, в будущем, жить в могучей и не утратившей былое величие стране. Чтобы гордиться не только Гагариным и Победой. Сейчас эти мечты казались глупыми и неважными, а страх диктовал иное — стать незаметным, отсидеться в каком-нибудь уголке, собираясь с мыслями. Ведь если канал во времени существует, то он никуда не денется, а если ключ ко всему — паровоз, то крайне неразумно ожидать его отсвечивая красной футболкой на манер семафора.

Я метался, не зная что предпринять. Собаки гавкали из подворотен, сопровождая мои бессмысленные перемещения. Несколько раз наступил в лужу, в кроссовках ощутимо захлюпало. В моем времени тут лежал хоть и разбитый, плохонький, но асфальт, а сейчас хляби кое-где перекрывали улицу от края до края. В одном месте увидел вывешенное на просушку белье. Должно быть, его постирали с утра, развесили, в надежде, что солнце и ветерок сделают свое дело, и забыли. Но налетела гроза, и все еще больше вымокло. Повинуясь внезапно пришедшей на ум мысли, я быстренько огляделся, перемахнул невысокий штакетник и вскоре стал обладателем брюк неопределенно-темного цвета и белой рубашки. На задах чьего-то двора в узком простенке между курятником и сараем примерил свои трофеи.

Все оказалось ужасно — штаны коротки, но широки настолько, что спадали. Рукава рубахи едва достигали запястий, и я закатал их до локтя. Брюки пришлось вновь заменить на джинсы. Теперь я хотя бы не привлекал взгляды иностранной надписью на кричащем фоне, но вид мой мог вызвать подозрения у любого мало-мальски наблюдательного человека.

— Эй, ты там! А ну вылазь! — послышался хриплый, опасливо-строгий голос, и из-за дощатого угла заглянул в мое убежище хмурый мужик. В руках он держал длинную, внушающую уважение жердину.

* * *

— Так вы, Игорь Сергеич, значит, пришелец из будущего? — Человек напротив слегка улыбнулся. Нас разделяли широкий, обитый коричневым сукном стол и желтый круг света, источаемого расположившейся с краю стола лампой. Красные лучи заходящего солнца силились пробиться в комнату, но гардины были задернуты, и в помещении царил полумрак.

Я промолчал. Все уже было рассказано, и не по одному разу, прежде чем я оказался здесь. Хотя мое путешествие из-за сарая в уютный сумрак маленького кабинета оказалось быстрее и комфортнее, чем я мог ожидать. В районном, а затем городском отделении НКВД на меня смотрели то ли как на выжившего из ума шпиона, то ли как на безумного фокусника. Из карманов выгребли все, но одежду оставили, так что везде я становился объектом повышенного внимания и любопытства.

Я молчал, но собеседник, немолодой, с гладко зачесанными назад волосами, кажется, и не спрашивал вовсе, а подводил итог очередному изложению короткой исповеди. Напоминал он моего шефа, только был одет в защитную гимнастерку, на малиновых петлицах которой поблескивали три вертикальных «шпалы».

— Да… семьдесят лет — срок немалый… — уже серьезно сказал офицер и смолк, не закончив мысли.

— Товарищ… Товарищ капитан! Конечно, вы мне не верите. И я мог бы солгать, хотя и не понимаю, зачем мне это. Но ведь вещи не лгут! У меня изъяли несколько артефактов, в том числе электронные часы и мобильный телефон. Не знаю, передали их вам или нет, но ведь даже то, что осталось, говорит за себя! Я знаю доподлинно, что у вас не умеют печатать на ткани и синтетическую обувь пока что нигде в мире не делают!

Капитан опять улыбался, но смотрел с интересом, и я продолжил:

— Отдайте их на экспертизу, пусть специалисты скажут! А потом, я ведь готов и хочу сотрудничать. Точнее… да, господи, что я несу — не сотрудничать, а работать, работать на благо страны! Я ведь дипломированный инженер, недавно институт закончил, машфак…

Он неожиданно придвинулся к столу, резким движением выложил передо мной карандаш и чистый листок бумаги:

— Пиши!

— Что? — Я оторопел. — Чистосердечное признание?

— Ты высшую математику в институте своем изучал?

— Ну да…

— Тогда пиши: скобка открывается, косинус икс, скобка закрывается, штрих, равно минус синус икс. Записал? Доказывай!

— Что доказывать?

— Вот, что записал, то и доказывай. Неужели не ясно?

Я опешил:

— То-о-варищ капитан… Но ведь это на первом курсе было! Да и не могу я вот так сразу…

— Не можешь? Понятно. Электротехнику ты тоже учил?

— Ну да.

— Первый закон Кирхгофа?

— Сумма токов в каждом узле схемы равна нулю!

— Ну примерно похоже… — хитро прищурился. — А второй?

— Там что-то о сумме ЭДС и падении напряжений… кажется…

— Кажется? — усмехнулся он.

Я ожидал чего угодно — обвинений в шпионаже, пыток, ссылки в ГУЛАГ без следствия и суда, но что офицер НКВД устроит мне экзамен в объеме программы вуза… это выходило за всякие рамки.

— Вы понимаете… Я ведь потом, после института уже, совсем по другому направлению специализировался… Вам, конечно, это ни о чем не скажет, но там, у себя, я программистом работал. Это, знаете… к концу века вычислительные машины станут использоваться повсеместно… А начнется с того, что американцы в сорок шестом году сделают ЭНИАК… Но как же мне вам доказать? Ведь у вас пока и фортран не придумали…

— Опять программист… — с неудовольствием пробурчал капитан. Но я не уловил смысла его странного замечания.

— А может… — Меня осенило: — Товарищ капитан! Я знаю, у вас автоматические линии вот-вот появятся! А в сорок третьем году академик Патон наладит автоматическую сварку танковой брони! Вот, может, я там буду полезен? Булева алгебра, логические элементы — это я очень хорошо знаю! Честно! Или… еще лучше — я вам историю будущего напишу! И вы сможете многих ошибок избежать. Вот, например, в СССР кибернетику лженаукой считали, продажной девкой империализма, а это неправильно, и отстали потому от Запада. Но в космосе все равно мы первые будем!

Я готов был продолжать и вывалить вот прямо здесь и сейчас все-все — про нападение Гитлера, холодную войну, гонку вооружений, застой, избрание Горбачева, путч, восшествие Ельцина, но моего собеседника, похоже, не интересовала история будущего. Он полез в ящик стола, извлек оттуда что-то плоское, на манер портсигара, и толкнул в мою сторону по коричневой суконной поверхности этот блестящий предмет. В первое мгновение я решил, что капитан возвращает мне «Нокию», отобранную при задержании. Машинально поймал то, что считал своим гаджетом. Но это не была «Нокия». Предмет удобно ложился в руку и больше всего напоминал калькулятор. Металлический корпус, большой дисплей, кнопки с цифрами, а в верхней части рельефная черная надпись: «Электроника МТ-13». Наверное, в таком устройстве не было бы ничего удивительного… покажи мне его кто-нибудь через семьдесят лет. Ну, может, лишний повод сказать с досадой и гордостью: «Ведь могли же, когда хотели!» — но здесь, в самом начале сороковых… Я впал в ступор, а капитан, чрезвычайно довольный произведенным эффектом, заговорил, уверенно и четко выстреливая короткие фразы:

— В сорок третьем СССР вступит в войну. В сорок пятом Победа. Европа будет красной, включая Германию. Во Франции социалистическое правительство. Британская империя распадется. Индия возьмет курс на социализм. Наш первый спутник и первый человек в космосе. В шестьдесят пятом высадимся на Луну. К восьмидесятому году СССР — мировой лидер. Но коммунизма мы не построим.

Я хотел сказать, что он ошибается, история пойдет немного иначе, но спросил только:

— Откуда вы это знаете?

Капитан ухмыльнулся:

— Работа такая.

— А дальше… тоже знаете?

— Дальше? Красивой жизни людям захочется. Ведь, если никто не голодает, логично хотеть жить красиво, правда? И к девяностым начнутся реформы, под лозунгом «больше разнообразия», а по сути — ползучий возврат к частной собственности. Возобладает мелкобуржуазная психология, пойдет расслоение общества. К концу века партия утратит руководящую роль. Чуть позже переход к парламентской республике по буржуазному образцу.

— Но Союз? СССР сохранится?

— Сохранится. Только название поменяет.

Ошеломленный, я не знал что сказать, но капитан не собирался ждать, пока я созрею:

— Ну а теперь валяй, излагай свою версию. Обстоятельно и подробно, как на духу.

И я изложил. Он слушал внимательно, не перебивая. Иногда переспрашивал, если я выражался нечетко и он не мог сразу уловить мысль. Несколько раз задавал наводящие вопросы, и я вновь удивился, как много он знает о том, чему только еще суждено произойти. Когда я, наконец, закончил, капитан встал, подошел к окну, раздвинул гардины и открыл форточку. Как будто хотел, чтобы в комнату влилось настоящее и разбавило прозрачным воздухом улицы густую пелену только что отзвучавших слов.

Достал из кармана галифе помятую пачку «Казбека», вытряхнул папиросу, замер, глянул в мою сторону:

— Курить будешь?

— Нет, я не курю. Спасибо.

— А я буду. — И задымил, присев на подоконник.

За окном висела июньская ночь. Звенели цикады. И мне показалось, что ничего не случилось. Просто засиделся я на работе, как часто бывало перед сдачей продукта заказчику. Но вот сейчас шеф выкурит сигарету, произнесет долгожданное: «Ну, по домам», — и, может быть, даже подкинет до угла квартала. Только где он теперь, мой квартал? Наверное, еще не родился тот архитектор, что когда-то приколет к чертежной доске чистый ватманский лист, проведет остро оточенным карандашом осевые линии и задумается, где и как расположить ему стандартные девятиэтажки типового проекта.

— Товарищ капитан, а все же, откуда вы так хорошо про будущее знаете? И вот это? — Я так и держал в руках блестящую «Электронику». Почему-то казалось, что капитан ответит, — ведь не осадил же, когда я впервые обратился к нему со словом «товарищ», а товарищи обычно доверяют друг другу. Капитан помедлил, продолжая смотреть в окно, потом повернулся ко мне:

— Ну а сам-то что, не догадываешься?

— Догадываюсь. Только почему оно разное?

Он пожал плечами:

— Потому что не наступило еще.

Я хотел возразить, но тут же понял, что капитан прав. Здесь, как везде и всегда, существовало одно только настоящее, которое каждую секунду, каждый неуловимый миг становилось прошлым, ветвясь и порождая миллиарды путей в многоликое будущее. Я подумал, что был бы вовсе не против оказаться в том его варианте, где сменивший имя капиталистический СССР производит такие вот, как эта «Электроника», штучки, но…

— А ведь это, наверное, секретные сведения?

— Секретные. Но ты пока от меня ничего не узнал. Что война с фашистами будет, не только мы оба знаем. Остальное — домыслы.

— И победа?

— И победа. Ее нет еще. Может статься, до Урала немцы дойдут. К счастью, Америка с Японией быстро разделается и окажет помощь. Но за такую цену… Как тебе этот вариант? Правда, источник был из пятьдесят пятого года, так что горизонт краткосрочный и, что там дальше, неясно.

«Источник!» — вот, значит, кто я в здешней терминологии! Это что же, НКВД умеет выдергивать информаторов из разных вариантов грядущего? Как-то слишком невероятно. Покруче, чем гитлеровцы со своим Анэнербе.

— А лучшее будущее, о котором вы знаете, каково? Что там?

— В лучшем? Ясное дело — Мировая Республика Советов! Союз от Японии до Британии! — сказал капитан и засмеялся, и невозможно стало понять, шутит или всерьез говорит. — Игрушку верни, посмотрел, и хватит.

Я с некоторым сожалением выложил на середину стола «Электронику».

— Телефон мой и часы у вас?

— У нас. В надежных руках, не беспокойся. Только, сам понимаешь, вернуть их тебе не могу.

— Да. Я и хотел сказать — технологии позаимствовать можно.

— С этим как раз не очень. Отрыв слишком велик. Разобрать можем, рассмотреть под микроскопом, понять что-то, в самых общих чертах, но воспроизвести — нереально. Слишком много ступеней пропущено.

Он замолчал. Снова закурил, отвернулся к окну. Кажется, меня для него больше не существовало — «источник» сделал свое дело. И… что? Как там спецслужбы с информаторами поступают? «Скрипач не нужен?» Еще две-три затяжки, и он крикнет: «Конвой!» Явятся двое, выведут меня в черную ночь, и ничего, кроме этой ночи, я уже никогда не увижу…

— Товарищ капитан! — От моего крика капитан вздрогнул — Это вы меня из две тысячи десятого вытащили?

Обернулся:

— Чего кричишь? Нет, конечно.

— А кто?

— «Знал бы прикуп — жил бы в Сочи» — слышал там у себя такую пословицу? Ну вот вы и думаете, что прикуп знаете. Настоящее вам претит, с души от него воротит, а изменить — кишка тонка. Вот и валитесь сюда, потому что считаете, что здесь поворотная точка. Может, оно и так, конечно, только знаниям вашим цена — грош ломаный. Нет никакой предопределенности, понял? А есть — громада исторического процесса, свернуть которую неимоверно трудно. Это не костяшки домино, что только и ждут толчка, самого мизерного. Может, думаешь, если бы Ленина в восемнадцатом застрелили, так вам бы сейчас в Российской империи жить? А вот дудки!

Ничего я такого, конечно, не думал, но не отговариваться же? Обычно, когда оправдываются, то только хуже выходит…

— А как же точка бифуркации, странный аттрактор?..

— Ишь ты! Производную взять не может, а туда же — об аттракторах рассуждает! Чему вас только учат в ваших институтах… С чего ты взял, что аттрактор — это именно то всеобщих воздухов благорастворение, что тебе желательно? А Восточный протекторат Третьего рейха с трехклассным образованием, дешевой водкой в каждом ларьке и круглосуточной музыкой по радио не хочешь? Впрочем, кому и то — благо…

— Да что вы меня все немцами пугаете! Ведь если я у вас не один такой, то закономерности изучить можно, какую-то стратегию вывести… А может, и вовсе — машину времени сделать! Не сейчас, конечно, попозже… Одним словом, исследовать явление надо! — Я говорил, все более распаляясь, а капитан уселся на угол стола, смотрел на меня сверху вниз, и во взгляде его сквозило не то удивление, не то жалость. Я осекся.

— Пойми, — произнес он мягко, — нет у нас ни ресурсов, ни времени. Да и что за теорию можно вывести по десятку случаев? Притом что половина из вас, таких умных да грамотных, историю своей страны с пятого на десятое знает.

Мне нечего было сказать. Молчал и капитан. Потом вскочил, одернул гимнастерку и занял свое место напротив. Лицо сделалось жестким и непроницаемым. Я понял, что разговор подходит к концу.

— Три дня назад фашисты вошли в Париж. Франция пала, — говорил он, поймав мой взгляд, и я не смел уклониться. — В запасе, может, как ты утверждаешь, год. Может, больше. Но одно я знаю наверняка — будущее у нас теперь общее. Каким оно станет — зависит и от тебя. Ясно?

* * *

Старик замолчал, откинулся на спинку кресла, прикрыл веки. Юноше показалось, что прадед заснул. Он подождал немного, потом осторожно коснулся худой морщинистой кисти, покоившейся на подлокотнике. Старик повернул голову:

— Водички принеси. Устал я чего-то, — слабо он улыбнулся. — Давно ведь не говорил по стольку.

Парень метнулся на кухню, набрал в кружку воды из чайника, принес и смотрел как пьет прадед, будто впервые в жизни видел его. Острый кадык двигался в широкой прорехе ворота теплой, не по сезону, рубахи, пробуждая чувство пронзительной, немыслимой жалости. И хрупкости, такой, что тронь — рассыпется.

— Ну а дальше что?

— Дальше понятно. Заставили написать все, что знал, снова беседовали. Продержали с месяц, а потом выпустили. Подписку о неразглашении, ясное дело, взяли. Документы выдали, по которым выходило так, что родители погибли в Гражданскую, а я в детдоме воспитывался. Справку дали, что семилетку закончил.

— А потом?

— Потом? Экий ты недалекий… Да ведь говорил я тебе — пошел на завод, учеником токаря. Дальше война. В сорок четвертом, после тяжелого ранения, попал в тыл и больше не воевал уж. Страну восстанавливал. В сорок пятом Катю встретил, прабабку твою. Вот так жизнь и прошла.

— Дед! Ну неужели не хотел обратно вернуться?

— А как же? Очень хотел! Первое время бегал все на то место, ждал паровоза, машиниста высматривал. Только напрасно. Нельзя дважды в одну реку войти. Тогда решил, что если не я, то обязательно дети мои должны в этом выверте разобраться. Но Женечка в «лирики» пошла, способности у нее к языками открылись. Не зарывать же в землю… А с ее сыном, отцом твоим, не сложилось у нас. Притом что я-то его понимал, все же по годам рождения близкие мы. Да только ему на мое понимание начхать было. Вам сейчас в школе говорят и по телевизору вдалбливают, что СССР из-за плохой экономики рухнул, но ты не верь. Неправда это. Главное, что люди цену всему забыли. А когда цены не чувствуешь, то любая экономика плоха будет. И никакие слова здесь не помогут, пока жизнь лично тебя на грань не поставит. Сам таким был… — Старик замолчал. — Ты прости, что морали тебе читаю, не надо бы этого…

— И ты про себя никому не рассказывал?

— Первое время нет. Боялся, говоря по правде. Потом, много позже, Кате открылся.

— Поверила?

— Поверила. В начале шестидесятых меня в «органы» вызывали. Опять написать все заставили, расспрашивали долго. Опять подписку взяли. Думаю, сверялись, по какому варианту развитие пошло. После того я долго помалкивал — от греха подальше. Правда, не удержался-таки, съездил на родину своих родителей. Как раз они скоро должны были познакомиться. Только вышло, что и вправду я сирота здесь — деда моего по материнской линии аккурат в сороковом году на западную границу отправили. Там он и погиб, не оставив потомства. А семья отца, оказывается, была в Среднюю Азию эвакуирована, и там следы затерялись. Вот такие дела.

Прадед снова закрыл глаза. Веки его подрагивали. Вздохнул глубоко, собираясь с силами. Правнук ждал. Тихо отщелкивали секунды кварцевые часы на стене, отчаянно билась в оконное стекло муха.

— А я ведь тогда верил, что все совершенно иначе сложится. Просто невозможно было не верить — такой был подъем в людях! Казалось — горы свернем! А когда в космос вышли? Еще два шага — и все звезды наши! Потом, правда, чем ближе к моему времени, тем тревожнее становилось. А уж когда в восемьдесят третьем Меченый и здесь к власти пролез, окончательно понял — плохо дело. Пытался голос поднять, рассказать, чем все кончится. В газеты писал. И не один я, да только поздно было. Капитан прав оказался — все красивой жизни хотели, так чтобы комфорта и удовольствий побольше. И все это ведь не тогда началось. Раньше, много раньше. Не строили мы коммунизм, понимаешь? Болтали только. Живу вот теперь… за девять десятков перевалило… Зачем? Почему? Может, надлежит мне круг завершить… А ты вот что — поди-ка в спальню. Из нижнего ящика комода сверток достанешь, в белом пакете. Сюда принеси.

Правнук повиновался. Принес бережно запечатанный скотчем сверток, положил прадеду на колени, поверх клетчатого старого пледа.

— Нет. Это не мне. Это твое теперь. Открой. Там дневники. Начал вести после войны, записывал различия в событиях и датах, как мог вспомнить. Ну и другое всякое.

— Дед! Да ты что надумал?! Не возьму я!

— Открой, говорю! — Парень открыл, вытащил несколько пожелтевших общих тетрадей, пролистал наудачу — исписано убористо, плотно. — Вот только это могу тебе передать. И еще, итог всей жизни моей, — не беги в прошлое. Знай его, помни, но не беги. Смотри и стремись только вперед, только в будущее! Вас сейчас по-другому учат: «Живи настоящим», — но неправильно это. Так вся жизнь одним днем пройдет. А ты ведь человек, не бабочка-однодневка.

— Дед! Дед! Все равно не возьму! Ты еще сам в них допишешь! А может, в издательство отдать? Книжка будет.

— Да ведь нечего мне больше писать. Всего одна дата осталась. Разве что точку поставить. А ты, дурак, чего же, решил, что я помирать собираюсь? Э, нет! Я еще посмотреть должен, как ты наследством моим распорядишься! — Старик улыбнулся. Морщины собрались на лице мелкой сетью, впитали выступившую на глазах влагу. — А сейчас иди. Устал я, побыть одному хочется. К вечеру мать твоя забежать обещала. Так что за меня не волнуйся.

Правнук замешкался. Оставлять старика не хотелось. Но перечить не смел. В конце концов подоткнул прадеду плед, чтобы удобней сиделось, и ушел. Старик задремал. И снова, как прежде, снился ему все тот же мучительный сон: он, молодой, бежал изо всех сил вдоль длинного, омытого ливнем забора, и времени не хватало, и грохочущий паровоз вот-вот должен был пронестись мимо. Время тянулось, прыжки казались огромными, забор бесконечным. Черная громада медленно-медленно выплывала из-за угла, но вдруг с пронзительно-долгим скрежетом остановилась. Русоволосый чумазый машинист выглянул из кабины, улыбнулся и протянул старику руку.

А правнук размашисто шагал по асфальту. Сверток он так и не взял — украдкой запихнул в коридоре на антресоли, твердо решив, что непременно придет за ним завтра. Но в кармане джинсов лежала маленькая алая «Книжка красноармейца». На выцветшей фотографии — испуганные глаза, решительно сжатые губы. И речитативом, в такт широким шагам, звенело в памяти предпосланное прадедовым дневникам четверостишие:

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

Воздух был тяжел и влажен. Где-то далеко на западе стояли в небесах косматые свинцовые тучи. Проблесками били молнии. Сонно ворочался гром.

Надвигалась гроза.

Ирина Станковская

Секреты кафаев

Вечерняя заря бросала приветливый отсвет в окна престижной клиники «Поможем!». В кабинете невропатолога было темновато, горела только старомодная настольная лампа под зеленым абажуром. Пациенты чувствовали себя в полумраке уютнее, а розоватый свет из окна успокаивал и внушал чувство оптимизма. Врач, средних лет полноватый брюнет в очках с аккуратно подстриженной бородкой и седеющими висками, уже провел беседу и теперь раздумывал, что посоветовать своему новому подопечному с забавной фамилией Водяной. «Ролекс» на левом запястье пациента знаменитого невропатолога не впечатлил, но оставить такого клиента за собой хотелось. Однако там видно будет.

— Ну что мне делать? — прервал затянувшееся молчание пациент.

— Я пропишу вам антидепрессанты, но… — замялся доктор.

— Выслушайте меня, умоляю! — перебил Водяной.

Он сидел на краешке стула, сцепив руки в замок, короткие толстые пальцы заметно подрагивали. Перстень-печатка на мизинце его левой руки посверкивал золотой полировкой в такт нервическим движениям.

— Обратитесь к профессору Штейну, — мягко сказал врач. — Я невропатолог, в вашем случае мои возможности ограниченны… Штейн замечательный доктор, лучший не только в нашей клинике! Думаю, он в первой десятке европейских специалистов!

— К психиатру? — Пациент угрожающе привстал, но переборол себя и тяжело опустился на стул. — Слышал про него. Мне только этого не хватало! У меня серьезный бизнес! Прошу вас, я хорошо заплачу!

Доктор задумался. Алименты, кредит, неудачи в покере… И еще кое-какие траты… По мелочам набегают внушительные суммы!

— А это не криминал? — спросил он осторожно.

— Нет! — воскликнул Водяной. — Но, если я пойду к Штейну, он решит, что я и правда псих! Мои конкуренты только внешне выглядят приличными людьми… смокинги, гаванские сигары… В моей сфере настоящие джунгли! А ведь когда-то я был романтиком, про атлантов пел… Аспирантуру закончил еще до перестройки! И эти хищники при возможности меня с потрохами сожрут!

— Ладно, — смирился врач. — Но учтите, я не смогу дать вам медицинский совет не по своему профилю. Прошу вас.

Невропатолог изобразил на лице внимание и поощрительно кивнул.

— Недавно на сафари в Африке мы попали в аварию. Нас спасло кочевое племя кафаев, — начал пациент.

— Знаю-знаю, бывал в тех краях, — вставил врач. — Работы там непочатый край — раньше много наших медиков туда отправляли. А вот в сафари на джипе не довелось… Не до того было…

— Кафаи — хранители магической живой воды, которая может менять плотность, объем и цвет, — продолжал Водяной, недовольно покосившись на невропатолога. — Они носят ее с собой в виде комков… как бесцветное желе! И поэтому никогда не страдают от жажды. В любую засуху их племя выживает! Кафаи считают эту воду одним из подарков богов, когда-то посещавших Африку. Смотрели «Воспоминания о будущем»? Этот фильм только ленивый не ругал, но все-таки теории о пришельцах не на пустом месте возникли!

Доктор задумчиво покачал головой, хотел было написать что-то в карту, но вовремя отдернул руку под сердитым взглядом пациента.

— Кафаи случайно узнали, как переводится моя фамилия, и к тому же я починил вождю зонт! Знаете, такой огромный зонт из пальмовых листьев… Сложная конструкция, пришлось покумекать. Никто из местных не справился! Вот когда инженерное образование пригодилось! И старикан сказал, что я истинный жрец воды, и подарил один комочек священного желе!

— Повезло вам! — не удержался доктор, скептически улыбаясь.

— Если бы! — с чувством воскликнул пациент. — Вода действительно оказалось живой! Но до чего же ревнивой! Она меня доконала своей любовью! Текла там, где надо и не надо, совсем от рук отбилась, вредничала! Последний раз я наполнил ею бассейн для гостей, а она вдруг взяла и ушла, и девушки чуть не убились! Пришлось платить колоссальные отступные, но все равно в прессе появились кое-какие намеки… Представляете? Известный бизнесмен издевается над группой эскорт-девиц! Жена подала на развод, вода и ей досадила. На приеме в посольстве платье намочила, в туфлях все время хлюп-хлюп! Как зимой в мокрых сапогах ходить? Так и до пневмонии недалеко! Я ее понимаю! Дети еще не знают, они в Англии учатся… Боюсь звать их на родину… А ведь двадцать лет вместе! Ужас! И какой я после этого жрец воды?! Скорее, жертва!!!

— Отдайте ее ученым, — посоветовал врач. — Тогда все прояснится. Если нашим не доверяете, то тем же британским…

— Вы что?! — вскричал пациент. — Я жить хочу!

— Тогда не знаю, чем вам помочь, — развел руками невропатолог. — Мы опять вернулись к тому, с чего начали. Профессор Штейн…

Водяной вдруг заерзал и посмотрел на часы.

— Ой, мне пора принимать ванну! — воскликнул он испуганно.

Пациент встал, раскрыл бумажник и положил на стол перед невропатологом несколько крупных купюр.

— Я еще приду? Вы меня примете?

— Да, конечно, — любезно ответил доктор и сунул деньги в карман халата.

Провожая пациента взглядом, врач заметил у его ног почти прозрачное, студенистого вида существо на множестве коротких лапок, которое бойко семенило рядом с хозяином. Или со жрецом? Или с жертвой?

— Ух ты! — вырвалось у доктора, когда парочка удалилась. Он опасливо оглянулся на дверь и осторожно выдвинул ящик стола, из которого потянуло приятным запахом леса. Постепенно оттуда вылезло что-то белесое, грибовидное.

— Потерпи, скоро домой! — проворковал врач ласково. — Я куплю тебе мороженое! И лимонад!

Существо неохотно скрылось в ящике.

В дверь постучали, на пороге возникла медсестра.

— Глеб Иваныч, еще одного больного примете? Такой настырный, говорит, только к доктору Груздю пойду!

Лариса Петровичева

Черновики мира после конца света

1. Божий человек

— Эшелон номер 8-2Б прибывает на вторую платформу Эшелон номер 8-2Б прибывает на вторую платформу.

Лязгающий голос механического диктора далеко разносился в жарком сухом воздухе. Алексей слез с остова качелей и пошел к ржавой лестнице, что вела на перрон. На детской площадке за его спиной что-то протяжно заскрипело, но он не обернулся. Детей тут давно не было.

Команда приема уже выстроилась на перроне в ожидании эшелона. Алексей оглядел желтые комбинезоны радиационной защиты и надвинул на лицо респиратор. Хуже не будет. Некоторое время группа стояла молча. Перрон заливал грязно-желтый свет некрасиво разбухшего на закате солнца, который превращал станцию в старинную фотографию.

Хвойный лес за рельсами неприятно содрогнулся, рассыпая оранжевые выгоревшие иглы с нижних ветвей, и Алексей увидел эшелон. Уродливый механический дракон, переживший три ядерные бомбардировки, с грохотом и треском выползал из леса. Его безобразную морду покрывал жирный слой радиоактивной грязи.

— Эшелон номер 8-2Б прибыл, — известил репродуктор. — Команде приема занять свои места.

На боку чудовища с грохотом распахнулась дверь, и фигурки в желтых комбинезонах принялись выволакивать носилки с мертвецами. Алексей подошел и принялся пересчитывать: раз, два… Мертвецов было восемь. Команда приема живо поволокла мертвецов в погреб на опись, а бригадир Денисыч вдруг страшно заорал на машиниста, который между делом отколупывал ломом грязь с морды эшелона.

— Ты куда, сучий сын, ее на рельсы кидаешь? С собой забирай, нам тут вашего дерьма не надо!

Машинист не стал спорить, вынул из-за пояса толстые перчатки и стал собирать грязь. Команда приема утащила мертвецов и приволокла к поезду несколько канистр с отфильтрованной водой для раненых.

— Под Смоленском большие бои, — сказал офицер в медицинском халате. Халат когда-то давно был белым. Денисыч вдруг всхлипнул и перекрестился.

— Гоните их, сынки, — проникновенно вымолвил он. — Гоните к чертовой матери.

Офицер сдержанно кивнул, отдал Денисычу честь и скрылся в вагоне. Дверь захлопнулась, и эшелон выпустил в тусклое серое небо высокий столб вонючего дыма. Команда приема отступила от края платформы, и поезд пополз по рельсам, сперва медленно, а затем все быстрее и быстрее. Вскоре он скрылся за мертвым лесом, и команда неспешно стала разбредаться. Алексей хотел было вернуться на свое привычное место — качели на детской площадке, — но ноги сами понесли его к погребу с мертвецами.

Погреб был устроен в искусственно насыпанном холме. Возле двери росли подсолнухи с липкими ядовито-желтыми лепестками. Алексей толкнул дверь и вошел.

Мертвецы лежали ровно и тихо, словно поленья в дровяном складе. К босой ноге каждого была привязана бирка с указанием имени и звания. Когда придет запрос, то Алексей спустится в погреб, выберет нужного мертвеца и отправит по месту требования, чтоб родня похоронила. На некоторых бирках значилось «Москва». Этих следовало закопать через месяц, потому что не было уже никакой Москвы. Атомная бомба «Малыш Джимми» шутить не любит.

Один из мертвецов, впрочем, еще был жив и, сидя на лавке, довольно шустро препирался с капитаном Дудко. Капитан хотел привязать ему на ногу бирку, а мертвец не давался. Он вообще собирался встать и ехать под Смоленск.

— Война, — серьезно сказал мертвец. — Некогда валяться. Врага прогоним, тогда и делайте со мной, что хотите.

Алексей посмотрел на него — мертвее мертвого. Половины лица нет.

— Ложись, глупый, — сказал Алексей, укладывая мертвеца на лавку. Дудко подхватился и шустро навязал бирку на щиколотку. — Ты свое отвоевал. Велика Россия, найдутся те, кто займет твое место.

— Точно найдутся? — спросил мертвец, глядя на Алексея единственным уцелевшим глазом.

— Точно. Спи, — сказал Алексей и перекрестил мертвеца. — Господи, помилуй и прости.

Мертвец вздохнул и закрыл глаз. Вскоре он вытянулся и окоченел, теперь ничем не отличаясь от прочих мертвецов на полках. Дудко смотрел на Алексея с восторженным уважением.

— Ну и лихо же ты с ними управляешься, — сказал он. — Любо глянуть.

И подумал: хоть и дурачок.

Алексей посмотрел на мертвецов и вышел из погреба. Солнце сползало за рыжий лес, выжженный радиоактивным дождем год назад. В лесу кто-то тоненько выл, и Алексей подумал, что неплохо было бы съездить одним днем в Тулу, купить ружье. Денег у него не было, но он рассчитывал поговорить на эту тему с Денисычем.

Он поднялся по лестнице к детской площадке и сел на качели. Станция отсюда была видна как на ладони. Залитая тяжелым закатным светом, она словно грезила наяву о мире, в котором не было ядерных бомбардировок и встающих мертвецов, а на качелях играли дети станционного смотрителя.

Ровный строй подсолнухов на холме стоял неподвижно, словно маленькая армия, и жирные раздувшиеся стебли не шевелились. Из погреба вышел Дудко и крикнул:

— Алеша! Дуй сюда! Еще один поднимается!

Алексей спрыгнул с качелей и пошел к лестнице. Под ребристыми подошвами его башмаков взвизгивала зеленая пыль.

2. Пророчица

Пророчица пришла утром, по первому снегу. Бригада носа не высовывала из барака и, дрожа от страха, вслушивалась в колкий хруст снежинок под ногами гостьи.

— Плачет Богоматерь, — тоненько раздавалось из-за изгороди, отделявшей станцию от леса. Пророчица то уходила под деревья, то подбиралась вплотную. — Плачет Богоматерь, убили ее младенца…

— Денисыч, делать-то что? — спросил Петров. — Через час эшелон должен прибыть, а я ее боюсь. Вот тебе истинный крест, боюсь.

Денисыч и сам боялся. В неверном свете лампы Алексей видел, что лицо бригадира посерело, а на висках выступил пот.

— Может, я ее того?.. — спросил Максудов и взглядом указал на оружейный ящик. Стрелял он очень хорошо, лучше всех в бригаде. Словно в ответ на вопрос со стороны погреба послышались тяжелые глухие удары.

— Встали, — обреченно произнес Денисыч. — Алеша, сколько их там?

— Двенадцать, — откликнулся Алексей. — Вчера троих по запросу отправил.

— Богородица Дево, радуйся, — донеслось со двора. — Безликие блудницы пляшут на могилах. Плачет Дева Пречистая, отняли ее младенца…

Бригада затихла. Некоторое время слышались только легкие шаги на снегу да редкие удары из погреба. Туп… туп… туп.

— Я слышал, — сказал Максудов, — что она из самой Москвы пришла. Дескать, видели ее мародеры у развалин Кремля. Она там ходила и плакала. А потом так и пошла по Руси.

— Иди ты врать, чурка, — зашептал Денисыч, — иди ты врать! Какая Москва, нет тут никакой Москвы! Все там в лепешку сплавилось!

— А я что говорю? Глянь, как счетчик заливается! Только из эпицентра такой грязи можно натащить!

Алексей выглянул в окно и в неверном утреннем свете увидел, как дрожит дверь погреба. Мертвецы хотели выйти. Кто их знает, что им потом понадобится. Могут потребовать отправки на фронт, а могут и взяться за топоры и пойти вырубать лес на дрова. Как в прошлый раз. Алексей тогда еле-еле смог им втолковать, что бараки отапливаются углем.

Пророчица стояла у калитки. Была она бледная и босая, в руках держала тряпичный сверток. Лежала ли там кукла или ребенок, Алексей не видел. Светлые косы пророчицы были присыпаны грязно-серым снегом.

— Ничего не из Москвы, — подал голос Дудко. — Это Мельникова дочка из-под Лебедяни. Всю ихнюю Лебедянь сожгли, когда отступали. Жителей в яме кончили. А ее оставили, смотри, мол. Там она ума и лишилась. А мельника-отца на мельничном крыле распяли.

Алексей смотрел, не отрываясь. И пророчица увидела его лицо за стеклом.

— Инок бедный, — жалобно сказала она. — Убили младенца. Давай поплачем.

Алексей послушно слез с лавки и пошел к выходу. Тулуп решил не брать — недалеко.

— Сержант Иннокентьев, — прошептал Денисыч. — Сядь. Алеша, сядь, Христом Богом прошу.

Алексей вышел из барака и пошел к калитке. В дверь погреба ударили сильнее, а потом вдруг затихли. Пророчица посмотрела на Алексея, склонив голову к плечу.

— Бедный, бедный, — сказала она и протянула ему сверток.

Алексей всмотрелся: там была не кукла, а мертвый ребенок. Девочка. От жалости у него сжало горло.

— Ты добрый, — сказала пророчица. — Ты не убивал младенца. Не бойся, инок, война скоро закончится.

Она протянула руку и коснулась его виска. Алексей ощутил слабый разряд тока и спросил:

— Ты кто? Откуда ты меня знаешь?

— Божья Матерь говорит, что ты никого не обижал, — серьезно сказала пророчица и принялась укачивать сверток.

Во тьме леса что-то заворочалось и хрипло каркнуло. Снег посыпался с нижних ветвей и тяжело упал на остовы мертвой травы.

Алексей пошарил за пазухой и нащупал шнурок с иконкой.

— Возьми, — сказал он. — Возьми и не плачь.

Пророчица взяла иконку и, сжав в кулаке, застыла — словно к чему-то прислушивалась.

— Богородица тебя любит, инок, — серьезно сказала она и медленно двинулась к лесу. Алексей стоял неподвижно. Вскоре тонкая женская фигурка растаяла в отравленной тьме за изуродованными стволами.

Хлопнула дверь барака. К Алексею, матерясь и плача, бежал Денисыч с канистрой дезактивационной жидкости.

3. Братишка

— Братишка.

Алексей обернулся и увидел нищего. Бывший солдат разгромленной центральной группы войск сидел на земле и погромыхивал монетами в кружке. На груди побирушки сиротливо болтался погнутый орден «За отвагу». Мертвое дерево сыпало ему на голову оранжевые хрусткие иглы.

Монет было мало.

— Братишка, дай закурить, — попросил солдат. На грязный лоб свисала прядь седых волос.

Алексей наклонился к нищему и только теперь понял, почему его фигура выглядит неправильно, — у него не было ног. Алексей протянул ему свою пачку «Беломора», но нищий не взял. В кружке брякнули монеты.

— Братишка, — попросил нищий снова. — Братишка, дай закурить.

Светло-синие глаза солдата были похожи на мутное стекло. Ядерных зарядов нападавшим было мало, и они пустили на центральную группу войск пси-волну, которая стирала разум, словно ластик — ошибку в ученической тетради. Алексей опустил в кружку папиросы и пошел к храму.

В город он выбрался одним днем — получить почту и пополнить по возможности запасы медикаментов. Уложившись в положенные два часа, Алексей решил заглянуть к храму — тем более что Денисыч просил при случае поставить свечку за пропавшую семью. По пути Алексею попалась пара мертвецов, что деловито латали забор, и этот несчастный нищий.

— Прости, — сказал Алексей. — Прости, бедный, не могу я тебе помочь.

Храма как такового больше не было. Потрудилась вражеская авиация — и теперь от часовни осталась только одна стена с грудой кирпичей внизу. Архистратиг Михаил смотрел с фрески устало и грустно. Возле кирпичей возились мертвецы — разбирали завал и стаскивали камни в кучу, ближе к воротам. У одного из них недоставало пальцев на руке, и он постоянно ронял свой камень. Священник, отец Илья, стоял возле походного кандила со свечами и негромким голосом читал молитвы. Заметив Алексея, он улыбнулся и ласково ему кивнул.

— Здравствуйте, — сказал Алексей и неумело перекрестился.

Мертвецы взяли очередные камни и посмотрели на него с неудовольствием, словно боялись, что он уложит их, и они не смогут завершить работу. Алексей подошел к кандилу и взял одну из свечей из тощей связки.

— Здравствуй, Алеша, — произнес отец Илья. — Как у вас на станции?

Свеча потрескивала, словно счетчик Гейгера. Алексей закрепил ее на кандиле и снова перекрестился.

— Живем потихоньку. Мертвые вот часто встают. Вчера их с эшелона сгружали, а они упирались и не хотели.

— А чего хотели?

— Воевать. Говорят, на западе большие бои.

Отец Илья только головой покачал.

— Ни конца ни краю не видать.

Алексей перекрестился еще раз и поправил сумку на плече. В сумке негромко звякнули ампулы, которые он выменял в аптеке на тощий рублевый сверток и золотое обручальное кольцо. Его отдал вчерашний мертвец, который плакал и не хотел ложиться в погреб. Времени оставалось немного: как раз чтобы спокойным шагом дойти до станции и сесть в поезд. Женщина в цветастом платке вошла в сохранившиеся церковные ворота и, перекрестившись, опустила монету в кружку солдата.

— Братишка, — повторил тот. — Дай закурить, братишка.

Андрей Серов

Удачный обмен

— Слушай, этот ветер когда-нибудь стихнет?

Под копытами лошади хрустит сухая трава. Сверху нещадно палит солнце, но воздух ледяной. Без ветра еще ничего, но сейчас холодно. Безумно холодно.

— Молчишь, скотина неумытая?

Посвистывание ветра и стук копыт. Орлы и те куда-то подевались. Безжизненная, бесплодная равнина.

— Молчишь… А все почему? Потому что тебя никто английскому языку не учил. И одежду менять не учил. И морду умывать. Каменный век!

Два месяца в горах. Гималаи вдоль и поперек — чертова куча гор и ущелий. Машины, вертолеты и просто пешком, с караванами и в одиночку, с одним лишь проводником, а иногда и без него. Сейчас вот эта мохнатая кобыла и не менее мохнатый абориген, в меховых шубе и шапке. Хотя с лошадью, надо сказать, повезло: на высоте пять тысяч моторы уже не тянут, задыхаются, а эта все трусит неторопливо, не останавливаясь, оставляя за хвостом милю за милей.

На спутниковый телефон пришло очередное сообщение. Главный вежливо интересуется, сколько еще его лучший фотограф — хрен собачий, если цензурно передать содержание послания, — собирается торчать в этих горах и тратить немалые деньги, добытые его, редактора, потом и кровью. И развернутый фоторепортаж в стиле «милитари экзотик» — о бутанской армии, некоторые подразделения которой до сих пор вооружены копьями и дубинками, — это очень мало. Да, читателям «Военного обозрения» интересно почитать такие статьи на досуге, но журнал должен выходить каждый месяц, и каждый месяц в нем должны быть новые фотографии. Актуальные и высшего качества. Такие, которых больше ни у кого нет.

А он ничего не мог с собой поделать. Один раз зацепило и теперь уже не отпускает. Дернул же черт завернуть в ту деревушку! С единственным нормальным заведением категории «все в одном» — гостиницей, харчевней, борделем и свинарником. А еще с пристройкой, в которой проводились кулачные бои. Никаких правил, перчаток и шлемов — лишь крики и кровь. Неудивительно, что там собиралось все население не только деревни, но и окрестностей.

Впрочем, раз уж попал на представление, профессиональный репортерский интерес обязывал досмотреть до конца. Двенадцать раундов, как в боксе? Здесь все значительно быстрее и жестче. Вышли на площадку, поклонились, короткая схватка — и одного уносят. Выходит следующая пара.

Ну с исключениями, конечно. Один раз унесли сразу обоих. Как так получилось, никто, похоже, и не понял, но все вокруг радостно заревели. Еще один бой продолжался минут пятнадцать. Бойцы подобрались близкие по силе и на редкость упорные. Победителя приветствовали стоя, но сражаться за главный приз он отказался: уже не мог самостоятельно стоять на ногах.

И еще один бой… Точнее, боец… Не смуглый, как все здешние обезьяны, а вполне европейской внешности. Отборочные бои он прошел легко и быстро, а вот в финале его противником стал детинушка два метра ростом и ширины такой же. Весовые категории явно не совпадали. Но европеец оказался на удивление живучим. Летая из конца в конец площадки и орошая песок кровью, он раз за разом поднимался на ноги. И, когда удавалось дотянуться, наносил противнику пусть не эффектные, но очень точные и резкие удары. Хотя в тот момент, когда его изловили за ногу и с размаху ударили спиной о пол, казалось, что ему конец. Ничего, брыкнулся, заехал противнику ногой в солнечное сплетение, чем обеспечил себе передышку в несколько секунд, а затем двумя ударами уложил громилу на песок.

Как ни странно, за этого европейца болели очень многие. Он явно был здесь не первый раз. И не впервые побеждал. Джон просто не мог упустить случай пообщаться с ним.

— Пятнадцать лет, представляешь?.. Пятнадцать!.. — плакался час спустя пьяный вдрызг чемпион. И не сказать что выпил много, но местный, хм… «виски» и козла горного с ног свалит. А Джон не уставал подливать. Все это уже влетело ему в круглую сумму, но он нутром чувствовал, что здесь нужно копнуть глубже.

А вот потом Джону стало страшно. По-настоящему. Потому что на осторожно заданный вопрос о том, каким образом парню удалось встать на ноги после серии таких ударов, тот не стал терзать свой заплетающийся язык, а просто показал. С пьяным упорством резал ножом свою руку, глубоко, до кости. Как в «Терминаторе», только наяву. Рана сразу затягивалась, и не оставалось даже шрама. А потом он, истерично хихикая, медленно перерезал себе горло.

Джона чуть не стошнило. А перед ним был заляпанный кровью стол и живой, но вдрызг пьяный собеседник.

— Вот ты в буран попадал когда-нибудь? Не-е, не вообще. А здесь, в этих чертовых горах?.. Черта с два ты такое видел! Все исчезло, и жутко холодно… Налей еще. Еще, до краев. Вот так. И жутко холодно…

…Высота четыре тысячи над уровнем моря, разреженный воздух. Здесь все чувствуется значительно острее, чем там, внизу. Уже удалось, и не один раз, проверить на себе…

— У меня уже бред начался. Наклоняется надо мной рожа и так тихонько спрашивает, гад. Что ты хочешь, говорит. А что я хочу? Да жить хочу, неужто непонятно? Вот так ему и сказал. Ты погоди, сейчас еще выпьем. Что?.. Не, вот… Наклонился, спросил. Да… А потом — что ты за это дашь? Ну не гад ли? Видит же, что подыхаю… Я ему — да все. Все бери. Вот он и взял…

В глазах — звериная тоска и безысходность.

— Пятнадцать лет привязан к этой деревне. Отхожу чуть подальше — и все, начинаю умирать. А здесь — представь, если деревня исчезнет? И я один, в пустоте — навсегда.

Рюмку залпом, до дна. Виски течет по подбородку, капает на куртку.

— Жизнь в обмен на свободу. Справедливо?

Трясущейся рукой ухватил бутылку, разом влил в себя остатки. И перед тем, как без чувств свалиться под стол, добавил:

— Я искал его… Далан-Нур. Не добраться мне до него, понимаешь?..

* * *

Джон всегда был материалистом. Еще циником, но это уже профессиональное, по-другому в его профессии нельзя.

Бессмертный боец — это реальный факт. И есть кто-то вполне материальный, кто раздает чудеса. Не бесплатно.

Парня спросили, что он может дать взамен. Значит, можно договориться…

Далан-Нур… Странное имя даже для этих мест. Но вряд ли тот страдалец, умирая, интересовался, как зовут его спасителя. И едва ли запомнил, если б даже спросил.

Значит, он говорил потом с кем-то из местных, кто со всем этим уже сталкивался. Значит, Далан-Нура можно попытаться найти.

И вот уже два месяца поисков в горах…

* * *

— Ты, лохматая обезьяна! Долго еще?!

И зачем спрашиваю?.. Не понимает ведь ни слова. Так, чтобы пар спустить… Вот ведь нашел проводника — заведет в гости к далай-ламе и сделает вид, что туда и просили. Но другого нет. И просто чудо, что хотя бы этот нашелся. Далан-Нур…

* * *

Небольшой храм, притулившийся под отвесной скалой. Не монастырь даже, просто храм. Строению давно нужен капитальный ремонт. Странно это все… Такой человек — и здесь?

А впрочем, мало ли на свете отшельников, которым плевать на земное существование. Неважно. Лишь бы оказалось правдой…

Тепло. Обволакивает, дурманит… Стены начинают покачиваться, словно храм плывет по волнам. Лицо, словно маска, без эмоций. Отблеск свечей в глазах.

— Что ты хочешь от меня?

Не спать, не поддаваться дурману. Иначе пожелаешь не то, а заплатишь слишком дорого. Ведь обдумано уже все, тысячу раз обдумано. Что такое фотограф? Сто, двести, триста «пустых» снимков — и лишь один по-настоящему удачный, который будет опубликован и за который заплатят.

— Удачи.

Мерцание свечей, дурманящий дым благовоний. Сознание словно растворяется, куда-то уплывает… Только не спать, держать себя в руках.

— Что дашь ты мне?

По голосу — ему как будто все равно. Вряд ли, хотя кто знает…

— А что ты можешь взять?

Не ожидал? Задумался. Не на того напал, приятель. Вот чего-чего, а времени обдумать разговор у меня было очень много, пока по вашим горам себе задницу морозил.

— Я возьму твою совесть.

И всего-то? Думаешь, она так нужна военному фотографу? Хотя… Наверняка ведь здесь какой-то подвох…

Резкий, дурманящий аромат бьет по чувствам… Мерцающее пламя свечей сливается в сплошное сияние, мир покачивается перед глазами. Велика ли потеря?..

— Я согласен.

Яркий свет бьет в лицо. Нужно открыть глаза, но как же не хочется… И почему во сне так холодно?..

Он стоит у закрытых ворот храма. Снаружи. Рядом две лошади и все тот же лохматый проводник. Во всем теле слабость; подташнивает, словно всю ночь усиленно курил. А ехать надо, иначе на этом ветру быстро замерзнешь. Обратно, в тепло, судя по всему, пускать не собираются. Да и нечего там делать.

К вечеру добрались до какой-то забытой даже местными богами деревушки. И вот удача — здесь же остановился на ночлег большой караван. Какая-то научная экспедиция возвращается из гор в цивилизацию. Один из их вездеходов порвал гусеницу, пришлось останавливаться на ночь. Удачно? Еще как!

Сутки спустя Джон уже летел в замызганном самолетике в сторону Камбоджи. Можно было возвращаться сразу в Нью-Йорк, но являться пред очи главного вообще без материала — лучше сразу сделать харакири. А так, остановка на один день — и готов развернутый фоторепортаж о минувшей гражданской войне. Такие кадры всегда производят впечатление: дети-калеки, без ног, — жертвы противопехотных мин.

Даже не цинизм, а просто трезвый расчет.

Выволочки, естественно, избежать не удалось, но в целом все прошло значительно спокойнее, чем можно было ожидать. В «наказание» последовал приказ отправляться в командировку не на престижный авиасалон, а в самое, пожалуй, гиблое место — в Афганистан. Но любой военный фотограф знает: самые лучшие, уникальные кадры получаются именно на полях сражений.

* * *

Палящее солнце, выжженная земля. База, обнесенная высоким забором, пулеметы на вышках. Чрезмерный, неестественный оптимизм внутри и давящая напряженность снаружи.

Через неделю после прибытия произошло нападение на колонну. Джон не первый раз был в Афганистане, случалось попадать в ситуации и намного серьезнее. Но сейчас, с непривычки, стало как-то очень неуютно, когда автоматная очередь хлестнула по корпусу бронемашины.

В бою ты или помогаешь другим — подносишь патроны, перевязываешь раненых, — или отстраняешься, с фотоаппаратом в руках фиксируя все происходящее вокруг. Снимок раненого солдата может завтра разойтись по всему миру, символизируя ужасы войны или готовность любой ценой защищать свою страну — смысл зависит от того, какую статью к нему напишут журналисты. А альтернатива — не снимать вообще, не искать выгодный ракурс, а зажать парню перебитую артерию, чтобы не скончался до прибытия помощи. Выбор военного журналиста: работа или совесть.

Свой выбор Джон уже сделал. И теперь в нем не было силы, что заставила бы пожалеть об этом.

Две недели в Афганистане. Главный в целом доволен. Джон — не очень. Не для того он исползал все Гималаи, чтобы все продолжалось как обычно. Хороших снимков мало, отличных — единицы. Обычные «пейзажи» раздираемой войной страны уже никого не удивляют. А бой — слишком скоротечное событие и больше всего похож на хаос и свалку, когда непонятно, кто где и кто кого, когда в тебя стреляют и ты не можешь высунуться и как следует «поймать» кадр. Нужно как-то выйти из боя до его начала, снимать со стороны…

Изучение сводок, ненавязчивые беседы с солдатами — через несколько дней у Джона на карте была отмечена подборка мест, где талибы чаще всего устраивали засады. Уходить с базы в одиночку было запрещено не просто так, но тут уж приходилось полагаться на удачу. Ту самую.

Выжженный солнцем склон холма. Между крупными камнями вполне приличное укрытие: обзор хороший, а со стороны заметить сложно. Внизу в ложбине дорога. Скоро должна пройти колонна.

Неожиданно Джон обнаружил, что он не один на этом холме. Пониже по склону, ближе к дороге появилась группа людей в полосатых халатах. С автоматами и гранатометами. Быстро окопались и словно растворились.

Первой мыслью было позвонить и предупредить, благо рация с собой. Но с другой стороны — зачем? Они военные, сами смогут за себя постоять. А тут такой шанс…

Камера настроена и поставлена на автоматическую съемку — пять кадров в секунду. Здесь главное не упустить момент, не зазеваться. Карта памяти большая, неудавшиеся снимки всегда можно стереть. Приближается головная бронемашина…

Выстрел гранатомета ударил по натянутым нервам. Сам бы держал палец на кнопке — не успел бы. А так точно что-то получится. Теперь схватить камеру — и крупные планы, пока дыма еще немного. Оптика позволяет уверенно снимать и с такого расстояния.

Серия из трех снимков. Противотанковая ракета выглядит размытой белой полосой, но вполне уверенно распознается и, главное, выглядит очень эффектно.

Вот она на подлете. Следующий снимок — ракета на фоне борта бронемашины, который она спустя доли секунды пробьет насквозь. И третий — огненное облако. Разлетаются осколки.

Уникальные кадры. За которые хорошо заплатят. Но не идеальные.

Слишком медленно работает фотоаппарат. На одном снимке оказывается сразу множество событий, которые накладываются друг на друга, смазываются.

Одной удачи мало. Нужна новая техника.

Забыв про отдых, Джон мотался по афганским горам. За снимок с ракетой и бронемашиной журнал отвалил приличную сумму. Затем еще одно удачное фото. Репортаж об очередном нападении на колонну, с целой подборкой фотографий. На счете постепенно накапливались деньги.

Джон взял кредит. Потом еще один. Сделал заказ. Через месяц с завода, производящего оборудование для физических лабораторий, пришло электронное письмо: «Высылаем». За посылкой Джон смотался в Пакистан. Там и сложностей с получением груза меньше, и коллегам-конкурентам вовсе не обязательно знать, что к чему. Краткосрочную поездку главный, скрипя зубами, оплатил. Видимо, чтобы ни с чем более серьезным к нему не совались.

Камера для скоростной фотосъемки быстротекущих физических процессов. Оптика переделана для съемки с дальних расстояний. Тяжелая и громоздкая. Стоит как небольшой самолет. Зато полторы тысячи снимков в секунду высочайшего качества.

*  *  *

У Джона не было никакого желания пародировать афганских ишаков — таскать по горам многие килограммы оборудования. Да и настройка камеры — дело тоже не мгновенное. Бой должен был произойти в удобном месте в заранее обозначенное время. Значит — прямая дорога к талибам.

Деньги решают все. А в таких местах, как Афганистан,— и все остальное. После недели поисков, переговоров на пальцах (вот о чем Джон действительно жалел, так это о том, что так и не выучил местный язык — так, отдельные фразы), расставшись с приличной пачкой долларов, он получил возможность встретиться с командирами каких-то местных банд. Ну на первое время и это неплохо.

Джон рассказал все как есть. Что он фотограф, что ему нужны хорошие снимки. Местным же нужно отчитываться перед соратниками и спонсорами, а что может быть для этого лучше, чем хорошая подборка фотографий? В качестве презента Джон преподнес несколько особо кровавых снимков последнего боя.

Обсуждение шло долго, под какую-то травяную настойку и опиумные косяки, но в итоге время и место пробной операции все же было согласовано. Усталый, но довольный Джон на нетвердых ногах побрел на базу, даже не заметив, что большую часть пути его ненавязчиво сопровождали два автоматчика — отпускать гостя в ночь одного, пусть и такого, хозяева не рискнули.

Талибы решили свести риск к минимуму. Правильно, у них были все основания не доверять. Зато и Джону не потребовалось таскать по горам аппаратуру. Все произошло прямо на базе.

Красная ракета взмыла в небо, когда Джон уже порядком прожарился на афганском солнце. Зонт прикрывал только от прямых солнечных лучей, но днем вся крыша барака раскалялась как сковородка. Камера настроена, нацелена на плац, на котором сейчас строятся солдаты — организуется конвой в аэропорт.

Он едва успел нажать кнопку — минометный залп накрыл Центр площади сразу же за ракетой. Честно говоря, Джон был уверен, что талибы промажут, даже несмотря на то, что он нарисовал им подробнейший план базы. Время сбора конвоя боевики получили тоже от него — не стрелять же по пустому месту. Но сейчас обезьяны в полосатых халатах оказались на Удивление точны: мины легли в центре строя.

Грохот, дым, крики, кровь. Беспорядочная стрельба из пулеметов в никуда. Камера бесстрастно фиксировала происходящее на тысячах снимков. Джон, глотнув виски из фляжки, подумал: чтобы разобрать все это, потребуется как минимум целая ночь и пара литров кофе. Вот с кофе на базе в последнее время было напряженно: снабженцы недоглядели. Но Джон, как истинный журналист, одним из первых пронюхал о надвигающейся проблеме и успел кое-чего запасти.

Пять утра. Полная пепельница окурков, красные, воспаленные глаза. На экране компьютера он — тот самый снимок. Единственный. Уникальный.

Мина взорвалась прямо у ног солдата. Пару снимков спустя все закроет облако дыма и пыли, но сейчас — лишь вспышка и веер летящих осколков. Парень еще не понял, что уже мертв. Пройдет целая секунда, прежде чем на бетон рухнет его разорванное пополам тело. Сейчас же с его лица еще не стерлись эмоции — возбуждение, растерянность… Страх?.. А глаза уже мертвы. С фотографии на Джона пристально смотрел покойник.

Главный не решился на публикацию. Видимо, решил сначала посоветоваться с военными. Иначе как объяснить внезапное задержание в два часа ночи?

Полковник был удивительно похож на своих коллег из комиксов о Вьетнаме. Короткий седой ежик, массивная нижняя челюсть, тяжелый взгляд глубоко посаженных глаз. Кулаки размером с утюг. Голос, чуть с хрипотцой, от которого мурашки по спине.

— Ты должен понимать, что публикация такого… — полковник попытался подобрать в своем словарном запасе наименее матерный эквивалент, не преуспел в этом и сердито плюнул, — …нанесет непоправимый удар престижу армии, нашей службе здесь и вообще всему. Кто поддержит войну, если солдаты на ней гибнут вот так… красиво? Особенно если написать подходящую статейку. Поэтому будь паинькой, уничтожь это фото, и мы обо всем забудем.

«Странно, что он снизошел до элементарной вежливости, — отрешенно подумал Джон. — Кто ж на него так надавил? Сам бы он сейчас с удовольствием достал пистолет».

Происходящее его ничуть не волновало. Возможно, устал за последнее время, а может, был уверен в том, что рыба с крючка никуда не денется, как бы она ни дергалась.

— Это не единственная копия, полковник. Другие у надежных людей. Если со мной что-либо случится, он будет опубликован. Не только у нас, но и в Европе. Не думайте, что я блефую. Я знал, на что иду, когда начинал все это.

За следующие полчаса Джон узнал о себе много нового. Полковник топал ногами, размахивал кулаками, орал так, что с потолка отвалился кусок штукатурки. Джон же лишь убедился в том, что можно и нужно просить больше. Вчера он несколько раз повторил про себя «миллион долларов», и ему понравилось, черт возьми, как это звучит.

Но сейчас сказать такое — значит продешевить.

Военные не решились на открытый конфликт, на тихое исчезновение строптивого журналиста например. Видимо, было в этой фотографии что-то такое, чего не осознавал и сам Джон. Решение принимал явно не седой полковник, и даже не командование здесь, в Афганистане.

Джон подписал договор, по которому Пентагон получал все копии снимка плюс флеш-карты, на которые они были записаны, и все мыслимые авторские права. Джон обязался никогда не упоминать об этой истории и немедленно покинуть Афганистан.

Взамен на его счет были переведены двадцать миллионов долларов.

Шел седьмой день пребывания в Нью-Йорке. Джон отлежал оба бока и спину, от пива и женских духов уже начало тошнить. Коробки с аппаратурой сиротливо пылились в углу комнаты, навевая тоску. Даже главный не звонил.

После того как Джон, ввалившись в редакцию с бутылкой пива, высказал боссу все, что о нем думает, и, главное, не услышал ничего в ответ, его авторитет среди сотрудников поднялся до верхушек небоскребов. Главный же, почесав в затылке, попросил не бросать работу и дал двухнедельный отпуск. Сам, добровольно. Впервые, наверное, за всю свою жизнь.

Почему-то радости это не доставило. Все было не так, как еще недавно рисовало воображение. Все просто признали его превосходство.

Видимо, Джон слишком привык к тому, что всегда есть противник, с которым меряешься силами и, если повезет, побеждаешь. Няня в детском саду. Преподаватель по математике в колледже. Родной отец. Потом вот главный. Война, на которой враги — все. А сейчас никто не машет кулаками, не пытается морально задавить. Теперь твой удел — сидеть и слушать о себе сплетни…

Джон почувствовал, что жизнь налаживается, лишь когда выгрузился с горой багажа на пыльное поле аэродрома. Милая маленькая страна, в которой идет милая маленькая гражданская война. Устроиться с камерой на бронетранспортере и снимать, снимать, снимать…

Их поймали в засаду прямо на городской окраине. Грохот автоматных очередей, разрывы гранат, шелест осколков. Бронетранспортер, натужно ревя мотором, отползал под прикрытие каменного забора, огрызаясь из крупнокалиберного пулемета. Джон, скатившись с горячей брони, занял позицию в канаве. Отсюда сквозь оптику ему хорошо были видны засевшие в руинах дома противники.

В забор попали из гранатомета, осколки камня разлетелись в стороны, хлестнули по спине. Джон снимал, забыв обо всем на свете. Здесь он наконец был собой, на своем месте, занимался тем, что хотела душа. Он был счастлив.

Пуля попала точно в голову.

* * *

Россыпь фотографий на столе. Мелкий, нудный дождь за окном.

— Уникальный кадр. Удивительный. Просто шедевр.

— Чудо, что она разбила лишь объектив и не повредила карту памяти.

— Точно. Иначе бы снимок пропал. Нет, ну это просто чудо — парень заснял собственную смерть. И как, с каким качеством!

Пуля в центре кадра. Все вокруг смазано, но она получилась необычайно четко. Видны даже обтекающие ее потоки воздуха. Доли секунды до того, как она пробьет стекло и войдет в мозг. Мгновение, которое может поймать лишь истинно удачливый фотограф.

— Жалко камеру… Восстановить уже нельзя, а она столько стоила…

— Ничего. Он ведь все еще работал у нас, значит, весь отснятый материал по контракту принадлежит нам. Организуй его персональную выставку, ребята пусть составят некролог поторжественнее. Что-то вроде — «он всегда будет в наших сердцах». Ну придумай что-нибудь. И нужно срочно переделать ближайший выпуск журнала. Все материалы сдвинуть на номер вперед, новости обновить. А сейчас будет номер, посвященный только ему. «Лучший фотограф „Военного обозрения“ погиб на боевом посту» — как-то так. Писать о нем особо нечего, так что поменьше текста, побольше фотографий. Эту — на первую страницу. И сразу продумайте реализацию прав на ее перепечатку. Я знаю, сколько Пентагон отвалил ему за ту с солдатом, уверен, что за эту получим больше. Нет, ну ты посмотри — удача в чистом виде!

Елена Тополева

Тузик

Дорога закончилась. Метров пять гравия, столько же песка — и целина. Вокруг ночь: летняя, короткая, темная. Руку протяни — не найдешь, а дорогу видно, будто светится. Камни не местные, все больше белые, не лень везти было? Да и накладно. Не иначе местный хозяин жизни чудит. Разве что, мужикам работа…

В костре потрескивали еловые сучья, терпко пахло смолой. Андрей подвинулся ближе к огню и подставил ладони. По лицу замелькали тени, отчего нос, и без того тонкий и острый, обозначился еще резче, а серые глаза сделались почти черными.

— И как вы строите? Вас же двое всего?

— Ну… — неопределенно протянул первый дорожник и заискивающе глянул на второго, будто дворовый кобель, перед тем как стянуть со стола кусок колбасы. Андрей тут же окрестил его Тузиком. Второй же, огромный бородатый молчун — форменный медведь, — пошарил за спиной, достал две жестяные кружки, уместившиеся в одной ладони, плеснул в каждую кипятку.

— Нас ведь не торопит никто, делаем и делаем, — словно получив разрешение, заговорил Тузик. — Хозяин понимает: не до первой распутицы — на века строим.

Андрей улыбнулся. От скромности не умрут. Ладно бы стройка века какая была — ширь, масштаб, шумиха в прессе. А то грунтовка местного значения, от деревни на погост… Хотя, надо признать, сделана на совесть: полотно будто вылизано — ни сучка ни задоринки. И ведь чем! Лопаты возле бытовки свалены да ровнялка из досок. Россия, Россия…

— Ты на лопаты не смотри, — обиделся Тузик, — рано тебе еще в такие вещи вникать. Сперва ночь переживи.

Медведь что-то буркнул в бороду. Тузик вскинулся и умчался в темноту. Странные они. Впрочем, кто еще будет в такой глуши дорогу лопатами строить? Медведь явно за главного, а Тузик шестерит с полпинка. Может, зэки бывшие? Андрей поежился, вытянул ноги поближе к огню. Идти все равно некуда. Да и взять с него нечего — телефон и тот дома забыл. И чего в лес понесло? Горожанин… Шампиньонов ему не хватило, белых решил поискать. А нашел овраг и пень еловый. Метко нашел, затылком. Если бы не Медведь…

Андрей уважительно посмотрел на здоровяка. Хотели бы — раньше прибили. Дело Тузик сказал, сейчас только сидеть остается, а утром покажут дорогу. Дорожники же, невесело пошутил он про себя, потрогав изрядно припухший затылок.

Захрустел гравий, и откуда-то слева вынырнул Тузик с брезентовым мешком. Рожа довольная — вылитый барбос, палочку притащил.

— Так-так, — Тузик запустил руку в мешок, — что нам бог послал…

На широкий кряжистый чурбан упруго шлепнулись полбатона вареной колбасы с кубиками жира, буханка хлеба, пачка рафинада, три банки тушенки. Андрей не поверил глазам — советская еще! Странно как-то… Может, их тут вообще забыли? Списанные продукты завезли, лопаты вручили — и поминай как звали? Хотя нет, колбаса вроде свежая. Да и зарплату наверняка платят. Наш мужик за пайку работать уже не станет.

— Чего ждешь? — Тузик толкнул Андрея локтем. — Налетай, трюфеля не предусмотрены.

Медведь сграбастал тушенку, вогнал нож, одним движением вскрыл банку и поставил перед оробевшим Андреем. Тузик бесцеремонно заехал пальцем в застывший бульон, облизнул.

— Ммм… Нормально, есть можно. Ты чего как неживой?

Андрей было засомневался, но Тузик так бойко принялся уминать тушенку из второй открытой Медведем банки, что рука сама потянулась к ложке. И правда, тушенка оказалась мясной, с горошками черного перца и тонкими прожилками нутряного сала — объедение. А с ломтями хлеба, что шустрый Тузик уже успел обжечь до хруста, да под ароматный смородиновый чаек…

Странные они, опять подумал Андрей, мужики — и без водки. Какой-никакой самогон должен быть, бормотуха, тормозная жидкость, наконец. Как же они строят без ракетного топлива?

— А покрепче нет чего? — решился он.

Тузик подмигнул и улыбнулся. Широко, понимающе, с бездонной тоской в глазах.

— Хозяин… — Он задрал голову. — Высоко сидит, далеко глядит.

Андрей потянулся взглядом к небу, но против воли уставился на острый белый кадык Тузика, перехваченный темной полосой. Всполохи костра заставляли полосу шевелиться, и казалось, будто она раззявила рот и вот-вот вывалит на грудь Тузику пережеванную тушенку. Андрей сморгнул и отвел глаза. Привидится же такое. Ну вешался мужик, бывает. Не повод.

Тузик наконец оторвался от звезд:

— Поел? Все. Детское время. Марш в бытовку, а мы еще посидим, правда, Миша?

Таки Медведь, сонно подумал Андрей. На него вдруг навалилась усталость, затылок запульсировал, ноги одеревенели.

— Э! — возмутился Тузик. — Только не в костер, ты нам еще нужен.

— Ладно, — пробормотал Андрей, сполз с чурбана и улегся тут же, на теплом гравии.

Сколько он спал, не помнил, а только начал урывками просыпаться: то плечо на камнях занемеет, то ветерок спину захолодит. И показалось ему, что дорожники спорят меж собой, будто делят чего.

— А я говорю, отлично подойдет! — наседал Тузик.

— Коротковат, — бубнил Миша. — Ростом долог, умом короток.

— Вот всегда ты так говоришь, — не уступал Тузик. — Вспомни-ка Бориску последнего. А Гришка? И проститутку ту не забудь!

— Другое там, — буркнул Миша совсем рядом.

Андрей с ужасом почувствовал, как по его телу шарит корявая лапища. Он крепче зажмурил глаза — не дай бог поймут, что проснулся, — тут же пригвоздят, маньяки. Черт, вот влип!

— Да чем же другое-то, чем же? — частил Тузик. — Точно поперек ляжет. Вот смотри, и штука эта его как раз в ту дыру встанет — не придерешься.

— Штука, может, и встанет… — Лапища передвинулась ниже, к пупку, Андрей замер. — А с той стороны выпрет. Долбить придется.

— Эка невидаль, спишется все.

— Отходов много, — веско сказал Медведь. — Хозяин будет недоволен.

Тузик забормотал себе под нос:

— Это сюда, это туда, дырка стянется, сверху само схватится, после полирнем — комар носа не подточит… Мишенька, я все рассчитал! Пойдем, покажу, а?

Лапища выдернулась из-под толстовки, корябнув напоследок по ребрам.

— Идем, Иуда.

Захрустел гравий, глухо отдаваясь в голове. Андрей осторожно приоткрыл глаза. Костер почти догорел, темень вокруг: шагни в сторону — никто не найдет. Он пошевелил руками, ногами — повезло, даже не связали. Только шея не двигалась. Сунул руку за ворот и нащупал что-то лишнее, будто сучок. Ладно, потом разберется. Снова прислушался: Тузик самозабвенно тараторил что-то метрах в десяти, наверняка и Медведь там. Пора. Андрей перевернулся и стал тихонько, по-тюленьи, отползать из освещенного круга, стараясь не шуршать. Ночь-полночь — уже не волновало, хоть к черту на рога, лишь бы подальше от этих чокнутых. Родилась мысль сперва к лопатам пробраться, но тут же сдохла — против Миши только танк.

Под руками заскользили стебли, толстовка на животе промокла, и Андрей понял, что отполз за бытовку, к канаве. Оглянулся, неловко, всем корпусом, — далеко позади белесым пятном расплывался костер. Теперь не услышат, можно припустить во весь дух.

Он и припустил, только в штаны, когда перед носом вырос грейдер в тельнике, а за шиворот будто крюком зацепили и — вира помалу!

— Майна, — скомандовал Тузик. — Удрать решил, болезный? Да кто ж от Хозяина удерет…

Медведь закинул оцепеневшего Андрея на плечо, придавил лапищей и понес к костру. Тузик бежал позади и радостно жаловался:

— Как тушенку жрать, так первый, как за дела отвечать, так — в кусты. Что за народ пошел? Мы к нему со всей душой: и накормили, и поговорили, и спать уложили, чтоб, значит, мягонько так все сделать. Ан нет — уполз аки червь поганый.

— Иуда, помолчи. Тошно.

— А мне, Мишенька, не тошно? Мне не тошно? С прошлым-то праведником облажались, где я теперь столько подлости возьму? Вот ни столько ни полстолько, а ровнехонько на укус? И этот попался чистоплюй — капли греха не выжмешь, хоть сам ложись.

Медведь остановился, опустил Андрея на гравий, шепнул в самое ухо:

— Рыпнешься — удавлю.

И с разворота заехал напарнику в голову.

Андрей смотрел, как тщедушное Тузиково тело дергалось на камнях, из смятого виска сочилась кровь, губы кривились в судороге. Потом перевел взгляд на небо, на звезды… Сон, все сон.

— Не робей, морок это. — Медведь снова принялся ощупывать Андрея, на этот раз голову: прошелся по темечку, за ушами, плотно прижал ладонь к шее.

— Дай-ка поправлю.

Раздался мерзкий хруст. Андрей покрутил головой, недоверчиво посмотрел на Медведя. Тот ухмыльнулся в бороду и задрал грязный тельник. Посреди мощной волосатой груди чернела обугленная дыра размером с кулак.

— Чечня? — зачем-то спросил Андрей.

Медведь помрачнел:

— Брест.

— А-а…

— Вставай. Некогда рассиживаться. Светает.

Повинуясь коротким командам, Андрей помог раздеть и уложить Тузика поперек дороги, там, где гладкое, почти зеркальное полотно обрывалось и начинался гравий.

— Смотри, — приказал Медведь, — твой первый.

Андрей заставил себя взглянуть на белое дряблое тело. Оно лежало на дороге, лишнее, нелепое, неправильное… Не так. Не так! Живот! Андрей бросился к телу и принялся мять остывающую плоть, словно под кожей двигались воздушные пузыри, и нужно было согнать их в заведомо правильное, единственно верное место. Пальцы вязли в белом жире, растягивали мышцы, плющили кости. Не зная что, не зная как, Андрей перемещал и направлял, творил и растворял, лепил и одухотворял, пока дорожное полотно не начало поглощать тело Тузика. Последней исчезла полоса с белого кадыка. Вильнула черной змейкой и юркнула в толщу гравия.

— Довольно, — шепнул Медведь.

Андрей очнулся, отпрянул. На границе полотна в первых рассветных лучах поблескивал серый неправильной формы камень. Он был корявый и живой, как… Тузик. А впереди разворачивалась бесконечная, пестрая, галдящая на все голоса дорога из людей. И каждый стоял как кусочек смальты в мозаике, неповторимый, плотно спаянный с другими: глупость обнимала мудрость, ненависть тянулась к любви, подлость доверчиво льнула к честности. А больше ничего и не было — свет и дорога: чистая, прямая, равняющая всех.

— Упокоился, Иудушка. — Медведь прижал ладонь к глазам, провел по лицу, стряхнул что-то невидимое.

Андрей подошел к погасшему костру, сел на чурбан.

— Скажи, почему я?

— Ты дальше меня пойдешь. — Медведь помолчал. — Тузиком буду звать, уж не взыщи. А меня теперь Иудой кличь.

Он тяжело побрел к бытовке: огромный белый камень со свежей трещиной. Обернулся:

— Идем. Покажу, как лопату держать. Щас повалят, родимые.

Михаил Казьмин

Петрович

— Петрович, ну расскажи!

— Да, расскажи!

С разных сторон раздалось еще несколько голосов. Все требовали рассказать, но крепкий ладный мужик лет пятидесяти, которого назвали Петровичем, только отмахивался:

— Да ну вас! Уж сколько раз рассказывал, надоело уже! Как будто сами не знаете, что там было!

— Ну мало ли чего там после тебя приврали! Интересно же тебя послушать! — настаивал молодой бородатый парень, кажется геолог. Или шахтер, Петрович не помнил.

— Блин, да рассказывать-то особо и нечего, — сдался Петрович. — Я тогда старшим смены был, ну и когда Володька, экскаваторщик наш, побежал ко мне с криками, честно говоря, испугался… Думал, случилось что…

— А что там случиться-то могло? — недоуменно спросил кто-то.

Петрович повернулся, чтобы разглядеть, кто там такой непонятливый. А, Дмитрий, из экипажа корабля. Ну эти да, эти не понимают, что на карьере всякое случиться может.

— Да мало ли что! Тогда пошла очередная кампания насчет травматизма… Много было случаев, не у нас, слава Богу. Но все равно замучился бумаги подписывать по технике безопасности, а тут тебе такое…

— А что такое?

— Ну Володька как раз ковшом по куполу и попал.

— Как?! По голове, что ли?! — испуганно спросил совсем молодой еще парнишка. И кто ж его, такого балбеса, отпустил-то?

— По какой еще голове?!

— Ну сам же сказал — по кумполу…

— Тебе по кумполу, башка дурья! — под общий хохот ответил Петрович. — Я же сказал — по куполу! Ну дырку в нем и пробил… Вылез, посмотрел, что там, и бегом ко мне.

— И что там было?

— Да все то и было. Телевизор, что ли, не смотрел?

— Ну смотрел… А чего там такого было, что не показывали? — Этого здорового мужика со сломанным носом Петрович не помнил.

— А ничего такого и не было. Все показали. Я ж говорил — чего рассказывать-то?

— Ладно, Петрович, не слушай его, — загалдели вокруг. — Давай по порядку, дальше-то что было?

— Что-что… Прибежал ко мне Володька, орет, что там пустота под экскаватором, надо отводить его. Я на него ору, что ж, говорю, ты, такой-сякой-разэтакий, сам машину не отвел? Ну и добавил матюгами, как полагается…

— А он что?

— Страшно, говорит. Испугался, что провалится туда вместе с экскаватором. Ну матюгнул я его для порядка еще разок, и пошли с ним туда. Он еще идти не хотел, пришлось рявкнуть.

— Строго ты с ним, — уважительно отозвался кто-то.

— Нормально, — довольно сказал Петрович. — Не хрен панику разводить. В общем, приходим мы туда, там уже народ чуть не со всего карьера сбежался. Короче, смотрю — дырка. По краям если смотреть, то не грунт, а какой-то другой материал… Я на Володьку еще разок рявкнул, он вроде совсем в чувство пришел, в кабину залез, экскаватор отогнал. Попробовал я в эту дыру заглянуть, так не видно ничего, темно. Ну, пока фонари принесли, работа встала совсем. Я уж на народ не стал орать, все равно не разгонишь, интересно же всем.

Тут и там раздались понимающие смешки.

— Ну а как фонари принесли, то и увидели…

— Что? Что увидели-то, Петрович?

— Ну те самые самолетики и увидели.

— Прям те самые? Которые потом по телевизору показывали?

— Ну да, те самые. Странные такие… Крылья сзади, хвоста нет. Крылья тоже странные — двойные такие, как будто раскладываться должны вроде как буквой X. Ну это-то мы на самом деле потом разглядели, когда туда спустились.

— Что, прям туда и спускались?

— А что такого?

— И не страшно было?

— Ну… Так, немножко. Только все равно же интересно. Вот ты бы сам удержался? Или полез? Вот скажи мне, только честно?

— А что я? Полез бы, конечно… — сконфузился тот самый бородач. Да, точно, Петрович вспомнил, что это геолог. Вот только имя не припоминал, Юра кажется… Или Серега? Нет, Юра. Серега — это вон тот, который строитель.

— Вот и мы полезли, — продолжил Петрович. — Сначала меня на веревке спустили, потом уже еще несколько ребят тоже.

— Ты, значит, там первым был, — завистливо протянул тот самый незнакомый мужик со сломанным носом.

— Ну да, первым, — Петрович как будто даже и не понял, чему тут завидовать. — Все равно все там потом побывали.

— И как там? — спросил кто-то из-за спины.

— Как-как… Интересно и ни фига не понятно. Вроде база какая-то. Самолеты эти, куча всякого барахла непонятного… Вот что странно — ни скелетов никаких, ни трупаков. Вроде если бы просто ушли, так забрали бы самолеты те же, а если бы там война какая, то почему никого не осталось?

— Да уж, точно непонятно, — согласился Дмитрий, который с экипажа.

— А чего непонятного? — подал голос еще один из экипажа, имени его Петрович не знал. — Кто остался, летать на этих самолетах не умели, вот и ушли пешком. Или уехали на чем. Машин там ведь не было?

— Точно! — согласился Петрович. — Машин не было! Блин, и как я сам не додумался? — Впрочем, Петрович, судя по всему, никак не переживал, что загадку отгадал кто-то другой. — Начальству мы сообщили, оно распорядилось работы на карьере остановить. Потом и с Земли приказ пришел — работы прекратить, карьер взять под охрану, никого не пускать.

— Вот так всегда, — молодой строитель Серега был обижен так, как будто не пустили туда именно его. — Сам нашел, а тебя же потом и не пускают…

— Да ладно, — усмехнулся Петрович. — Пока с Земли спецгруппа не прилетела, мы туда все равно лазили. Охраны отдельной у нас не было, свои же ребята и охраняли. Еще и подрастащить кое-чего по мелочи успели.

— А что тащили-то? — живо поинтересовался геолог Юра.

— Да я ж сказал — по мелочи. Пистолетов несколько штук нашли. На старые маузеры похожи, ну как в кино про красных и белых. Правда, не стреляли ни фига, а как и чем стреляют, тоже непонятно. У нас был один фанат всяких оружейных дел, пытался разобрать, тоже не вышло.

Вокруг раздались тяжелые вздохи. Похоже, любителей повертеть в руках стреляющие железки и здесь хватало.

— А остальное — так, сувениры на память, всякая хрень непонятная, — продолжал Петрович. — Какие-то финтифлюшки, шмотки…

— Что, и шмотки? — встрепенулась единственная в компании женщина, точнее, молодая и очень даже симпатичная девушка, тоже, кажется, из строителей. Весь разговор она слушала молча, а тут уцепилась за вечную женскую тему. — И какие?

— Да комбезы навроде пилотских, — хмыкнул Петрович, — не платья же.

Мужики злорадно заржали.

— Ничего смешного, — Петрович неожиданно для всех пришел на помощь бедной девчонке, решившей влезть в мужской разговор. — Вот что интересно, сшиты как на людей.

— Это как? — удивилась девчонка. — А на кого же еще?

— На кого, на кого… Откуда я знаю, на кого? Самолеты — не такие, как у нас, стрелялки не такие, все не такое, а комбезы эти — как на нормального мужика пошиты. С двумя руками, двумя ногами… И размеры! У нас несколько человек эти комбезы примеряли — ну на человека это сшито, не на какого-нибудь марсианина или семинога пятирукого!

В воздухе повисла полная тишина — похоже, собравшиеся пытались представить себе пятирукого семинога. Получалось, судя по лицам, явно не у всех.

— А вот резак, жалко, один только был, — с сожалением вздохнул Петрович. — Вот это была вещь!

— Что за резак-то?

— Хороший резак, — Петрович опять вздохнул. Похоже, вещь действительно была неплохая. — Такой железный, вроде пульта от телевизора, только круглый. И кнопок всего две. На одну нажал — выскакивает луч такой голубой побольше метра в длину и жужжит так — уууу…. На другую нажал — луч исчез.

— А почему резак?

— А потому, что режет все. Вообще все. Камень, бетон, железо — все. Даже титан пробовали, все равно режет влегкую. Ох, мы им попользовались… — Петрович аж зажмурился. — Отдавать потом жалко было.

— А зачем отдавать? И кому? — опять влез мужик со сломанным носом.

— А догадайся с трех раз, — мрачно ответил Петрович. — Как тогда летали в космосе, все помнят? — Народ согласно закивал. — Ну вот те семь месяцев, что до нас спецгруппа летела, мы этим резаком и пользовались. А потом — все до самой последней хреньки бестолковой пришлось отдать.

— Сурово, — мужик задумчиво почесал сломанный нос.

— Ну не так чтобы очень сурово, — подумав, сказал Петрович. — Нет, конечно, страху нагнали, но больше на сознательность давили. Инопланетные технологии, непредсказуемые последствия и все такое прочее… Только ни я, ни кто еще из наших так ничего из всего этого потом и не увидели. Разве только по телевизору. На карьер государство лапу наложило, тут «Косморуду» подвинуться пришлось. Нас сначала на другие участки распихали, потом на Землю забрали…

— А дальше что?

— Дальше? Дальше все и сами знаете. В самолетиках этих нашли этот самый гиперпривод, разобрались, как там и что… Вот теперь к звездам летаем только так.

— Слышь, Петрович, — нарушил снова повисшую тишину Дмитрий. Кем именно он был в экипаже корабля, Петрович не знал. — А что ж ты опять в космос подался, а? Ты ж на весь мир вон как прославился, тебе небось и на Земле жилось неплохо?

— Да ну, — Петрович даже махнул рукой. — Надоели эти журналисты, всем расскажи, всем чего-нибудь хочется этакого… На улице через раз узнают… Бабы совершенно достали, каждая, блин, хочет женой мировой знаменитости стать… Ну его к чертовой матери. Раз уж космос теперь такой близкий стал, хочу по нему помотаться как следует. Интересно же!

— Ага, помотаться, — строитель Серега аж хихикнул недоверчиво. — Хочешь еще что-нибудь такое открыть, а?

— А если и так? — не стал спорить Петрович. — А если и хочу? Я вот такое открыть хочу, чтобы корабль моим именем назвали!

— Ну ты и даешь! — уважительно протянул Дмитрий и тут же хитро усмехнулся: — Звездолет «Петрович» — звучит гордо!

Вокруг засмеялись. Смеялись долго, весело, громко.

— И чего ржете, кони? — Петрович ни капли не обиделся, спокойно дожидаясь, пока вокруг не отсмеются. — Звездолет «Иван Кузнецов» и правда звучит гордо. Хотя… — Петрович на несколько секунд задумался.

— Что — ХОТЯ?

— Хотя тоже потом скажут: «А кто такой был этот Иван Кузнецов?»

— Да ладно! Ты ж знаменитость, тебя вон весь мир знает!

— И что? Ваша-то посудина первый вроде звездолет с этим гиперприводом? — повернулся Петрович к Дмитрию. Тот утвердительно кивнул.

— Ну вот, — продолжал Петрович. — Уж первому-то кораблю имя небось долго подбирали. И со смыслом. А назвали — «Джордж Лукас». Вот и скажите мне, — Петрович победным взглядом обвел притихшую компанию. — Кто он такой был, этот самый Лукас?!

Аарон Макдауэлл

Рейтинг

В полвосьмого. Записываю. Это важно. Двадцать второго числа.

— Ты уверен, что двадцать второго?

— Да.

— Можно встретиться чуть пораньше, — говорю. — Выпить кофе. Как раз пятнадцать минут на все про все.

— Тут не до кофе, — сухо отвечает Хоббс. Его голос, искаженный телефоном, неприятен. — Ты понимаешь? Они рванули школьный автобус. Там было сорок два ребенка.

— И все мальчики?

Это я уже работаю. Почему-то мне кажется, что там были мальчики.

— Что? — Хоббс удивляется. — Почему мальчики?

— Не знаю, или девочки. Это хоть как-то оправдывало бы пошлость этого замысла. Школьный автобус, взрыв… никакого стиля. Никакой фишки.

— Это ты не мне рассказывай, а репортерам. Они уже придумали тысячу фишек для этих ублюдков. Мы должны их поймать. Это наш шанс. Большие деньги, телевидение. Будем богаты и знамениты…

— Хоббс.

— Что? — Он осекся.

— Прекрати меня уговаривать — это раз. И два — ты никогда не замечал, что разговариваешь так, как будто ты в плохом кино?

— Пошел ты!

— Ага. До понедельника. В полвосьмого, правильно?

— Да.

— Можно встретиться чуть пораньше. Выпить кофе.

Хоббс отключается. Мобильник издает негромкий звук, подтверждая это. Спрятав телефон, я закурил и задумался, поправив шляпу.

Сорок два горящих мальчика. Плачущих, умоляющих о помощи. Нет, чушь собачья. Горящий человек не может плакать, умолять, кричать. Огонь сразу травмирует дыхательные пути и горло, тут не покричишь. И кислорода нет. Человек просто горит, в лучшем случае бегает вокруг. Плюс запах. Неэстетично. Это тупик.

Хорошо. Допустим. Тогда сам взрыв. Что привлекательного?

Идея тем более дурацкая, хотя… хотя в ней что-то есть — тот момент, когда маленький Билли не понимает, что случилось, — вот он хорош. Билли дурачится с соседом, увлеченно обсуждает с ним какую-то очередную игрушку, где нужно убить всех русских — или кого там сейчас положено убивать? — водитель кричит на них, чтобы они угомонились, ибо, Бог свидетель, они пойдут пешком до самой школы несколько миль. А затем что-то происходит; маленький Билли успевает каким-то нервом почувствовать, что здесь что-то не так, за долю секунды до взрыва. Он уже приоткрывает рот, чтобы… нет, он не знает, что он хочет сказать или сделать, он представления не имеет, но все равно не успевает. И — бабах! Все. Ножки Билли летят в водителя, а верхняя часть через окно наружу. Или наоборот. Или от него остается только красная пыль, которую даже никак не опознать.

Нервно выдыхаю дым. Вот это — прекрасно.

Только слишком сложно ради одного-единственного момента.

Я дрожу. Выбрасываю окурок и тут же закуриваю снова. Отчего меня чуть не вырвало на тротуар. Или от чего-то другого. Я, похоже, не в форме.

— Хоббс, — затягиваюсь. — Работка в этот раз что надо. Спасибо, старый черт.

Нам предлагают очень крупные деньги, и это шумное дело, грех не взяться.

Но я чувствую знакомый след.

Нужно выпить.

* * *

Двадцать второго числа в полвосьмого они — почему-то Хоббс уверен, что это они, хотя я могу настроиться только на одного злодея, — собираются напомнить о себе. Хоббс знает время, моя задача узнать место.

Почти точно могу сказать пока лишь то, что он снова будет убивать мальчиков. Это его фишка. Не знаю, что там репортеры насочиняли. Его фишка — мальчики. Возраст предпочтительно от восьми до двенадцати-тринадцати лет.

Пью кофе.

Вообще-то я пью многовато кофе.

Хоббс обещал прислать фотографии всех погибших детей. Но я не думаю, что полиция даст их ему. К тому же они вряд ли смогут чем-то помочь — я уверен, что вопрос совсем не в личности этих детей. Это просто сорок два мальчика.

Мне приятно думать о сорока двух мертвых мальчиках. Не о каждом в отдельности. А вообще.

Это значит, что по отдельности они не важны.

Кроме Билли — я не знаю, как его зовут, но пусть будет Билли. Рискну предположить, что ради него все это затевалось. А остальные лишь приятный бонус.

«Билли», — делаю пометку на планшете. И три восклицательных знака. Вот его фотография мне бы пригодилась. Понятия не имею, как его звали, но лицо помню отлично. Симпатичный парнишка, но мне нельзя его жалеть.

Я на контакте.

Черная точка. От нее должны идти лучи, по ним я могу выследить убийцу. Зажмурившись, всматриваюсь в черноту. Возможно, проклятие. Возможно, безумие. Не рассмотреть.

Нет. Сознание четкое. Его гонит не безумие.

Он вменяем и прекрасно знает, что делает. Расчетливый хладнокровный садист.

Откидываюсь на спинку кресла и делаю большой глоток остывшего кофе. Левая рука, лежащая на подлокотнике, невольно дергается. Я сжимаю подлокотник со всей силы.

Это тот же след.

Тот же чертов след. Эту вонь я ни с чем не спутаю.

Не включаться. Ты на контакте.

Вспомни, как они горели. Тебе же нравится это?

— Я по берегу бродил, — сам не узнаю своего голоса. — Карасей в пруду удил. А поймал одну лягушку…

Но было поздно.

*  *  *

Я сорвался несколько лет назад. Главное правило любого пси — никогда не включаться во время работы. Надо заблокировать свою личность в самых дальних уголках сознания, чтобы она лишь контролировала процесс и анализировала происходящее. Ну и запоминала все, что видит.

В остальном внутри пси должен сидеть тот, кого он ищет.

Ты видишь все, что он делает. Ты знаешь, почему он это делает. Ты чувствуешь то же самое, что и он. Задача — понять мотивы, состояние сознания и предугадать дальнейшие действия. За свою почти пятнадцатилетнюю карьеру я впускал внутрь себя столько различной пакости, что мог бы диссертации писать. Но я, увы, не научный работник, а лишь пси высокой квалификации. Мои данные принципиально не проверяются, поэтому лишены научной ценности.

Когда ты на контакте, есть два способа все испортить: включиться и отключиться. Если ты отключаешься, то превращаешься в то, что ты в себя впустил. С известными оговорками, конечно, но приятного мало. Нужна долгая реабилитация и отдых, специальные диеты… короче, мрак. Это происходит от небрежности.

Но если ты перестарался и включился…

Все. Эти убийства и мотивы теперь твои. Ты помнишь их до мелочей и, хоть и знаешь, что совершал их не ты, не веришь в это. Как можно поверить, если прекрасно помнишь, как держишь нож, а рядом умирает девушка, зарезанная тобой? Когда на твоих глазах во всех чертовых подробностях умирают люди, а ты, мало того что ничем не можешь им помочь, мало того что чувствуешь все, что чувствуют они, так еще и уверен, что это твоя вина…

Это несколько выбивает из колеи, да.

Настолько, что пси, включившийся на контакте, практически не пригоден для дальнейшей работы.

Шансы есть, конечно. Но по факту почти все включившиеся пси бросают практику. Этот ужас никто больше никогда не хочет переживать. Оттуда появляются нервы и чрезмерная старательность — что дает гарантию ошибок, перестраховки и высокий шанс повторного включения.

Я подал в отставку после случая с Дэнни.

Но видит Бог, я знал, что если не вынесу себе мозги свинцовой дозой, то не оставлю практику.

Хотелось бы, знаете, кое-кого найти.

* * *

Под вечер позвонил Хоббс:

— Есть успехи?

— А у тебя? Где фотографии?

— Ну… — Он замялся.

— Не удалось, да?

— Увы.

— Хоббс, — говорю. — Мне нужна информация по одному парнишке, который там погиб. Белый, светлые волосы. Невысокий. Почему-то я упорно зову его «Билли», хотя уверен, что зовут его иначе.

Хоббс некоторое время помолчал. Затем осторожно спросил:

— Что-то не так?

— Все нормально, — соврал я. — Работаю. Просто именно этот мальчик… почему-то именно он был важен для «клиента».

— Из-за одного взорвали весь автобус?!

— По большей части, да. Но не думай, что этот хмырь об этом жалел.

— Не сходится, — возразил Хоббс, чуть подумав. — Я четко вижу дату и время, четко вижу минимум четверых виновников. И уверен, что следующую цель они тоже взорвут.

Я потер виски. Мой напарник не самый сильный пси, но еще никогда не ошибался. Хотя и в своих ощущениях я был уверен.

— Ладно. Все равно поищи мне этого мальца. Маловато примет, я понимаю.

— Спрошу у заказчика. Через фараонов было бы удобнее, но для дела можно и побыть бестактным. Ты точно в порядке?

— Все отлично. А согласись, Хоббс, хорошо было бы все наши компьютеры объединить в одну общую сеть, чтобы можно было быстро обмениваться данными и иметь к ним полный доступ, правда?

— Фантазер, — сказал Хоббс и облегченно рассмеялся. Поверил, что со мной все в порядке.

* * *

Но я не в порядке.

Мы с Хоббсом начали частную практику в прошлом году. Когда раскрыли первое дело, пресса, разумеется, тут же с ума сошла. О нас писали в каждой газете, нас приглашали на телевидение, мы давали интервью и автографы, а какой-то экзальтированный писатель объявил, что будет писать о нас книгу. Уверен, что все это раздул Хоббс, он всегда был отличным дельцом и неважным пси.

Тигр бизнеса, чтоб его!

Дело о взрыве могло поднять наш авторитет до заоблачных высот. Мой жадюга-напарник уже давно всерьез подумывал о собственном шоу на телевидении, а последний наш успех сделал эту мечту реальностью. Рейтинг, поначалу высокий, стремительно шел вниз — работа пси на самом деле не очень зрелищна, — но репортер с камерой все еще бегал за нами в офисе, преследовал нас на улице, когда мы с поддержкой полиции шли брать очередного мерзавца. Снимал он, по большей части, Хоббса. Меня это устраивало. Я не очень любил всю эту шумиху, в отличие от моего коллеги. Держу пари, он всегда мечтал о пластиковых фигурках Кельвина и Хоббса, которые покупают дети и потом играют в пси, побеждая преступность. Супергерои, от которых не скроется ни один злодей. Вот раскроем это дело, и нам останется только сочинить себе клоунские костюмы — супергероям они вроде как полагаются.

Правда, нужны ли супергерои, если нет суперзлодеев?

Уверен, нас еще не грохнули лишь потому, что мы всегда работали по отмороженным одиночкам, ни разу не перейдя дорогу мафии или другим серьезным ребятам.

Так кому куда вперлись такие супергерои? Моего Дэнни никакой герой не спас.

Всю ночь я думал над этим.

Это очень мешало распутывать след.

Поэтому я решил просто покурить с чашкой кофе и ни о чем не думать. Но мысли упорно возвращались к работе.

— Вянет лист, проходит лето, иней серебрится, — затягиваюсь. — Юнкер Шмидт из пистолета хочет застрелиться.

Декламация всякого дурашливого бреда — лучший способ сбить образы.

В последнее время это мне не помогает.

* * *

Я работал по одному садисту, который убивал детей. Просто убивал. Его радовал сам момент смерти, ему нравилось наблюдать за их ужасом и медленно угасающими жизнями. Множество маньяков, которых я выслеживал, в глубине души осознавали, что они такое, боялись своих действий после того, как их совершали, они придумывали себе сотни оправданий, винили в своих психозах кого угодно. Внутри них постоянно шла борьба человека и зверя, сидящего внутри, и зверь неизменно побеждал, а когда он, насытившись, забирался в свое логово, человек пытался придумать, почему он позволяет зверю побеждать.

Этот был не таким. В его сознании я ни разу не увидел хоть какой-то крупицы раскаяния.

Время было названо неделю назад. Всю неделю мы топтались на месте — я никак не мог ни за что уцепиться. И не только я, весь отдел не мог уловить ни одной эмоции, относящейся к делу. Но, когда оставались считаные часы, меня вдруг прорвало.

Меня проткнули штыком и бросили умирать где-то в лесу. Я не умею останавливать кровь, а даже если бы и умел — мне очень, очень страшно и больно. Как будто вокруг меня что-то лопнуло, — в ушах звенит, движения заторможены. Я вижу машину. Красный «Ховер XI2», не могу разобрать номера. Я не знаю, зачем я сел в эту машину, вспоминать не буду, мне не до того, потому что страшно и впервые в жизни приходит понимание — это конец. Я умираю. И умру.

Становится очень обидно и жалко. Себя, родителей. Друзей. Но настолько ослаб, что не вижу их лиц.

Хотя тому мне, который наблюдает за мной, это очень бы помогло.

Я, наверное, о чем-то мечтал и чего-то хотел, но сейчас чувствую только жажду. Идти не могу из-за страшной слабости.

Голова кружится, я падаю и выключаюсь. Но даже тогда мне очень больно.

— Это лес, — говорю вслух. — Это будет лес.

Подробно описываю вслух все, что я вижу. Теперь надо переброситься на владельца «XI2». Это обычно очень просто — я-жертва вижу убийцу, но не могу увидеть лица. Я знаю, что он питается моим страхом, поэтому перебросить контакт очень легко.

Теперь я с восторгом наблюдаю за мальчишкой, медленно угасающим на моих глазах. Его одежда пропитана кровью, а лицо какое-то по-особенному тупое — он пытается что-то сообразить, но у него ничего не получается из-за потери крови. Он уже мертв, но почему-то двигается. Это смешно, приятно и немножко, самую чуточку, трогательно. Жаль, что скоро он затихнет совсем.

Я узнаю этого мальчишку.

— Что вы делали, юнкер Матросов, там, в полярных снежных торосах? — четко и нараспев произношу вслух в кабинете. Надо сбить образ, но я не могу себя заставить. Это не помогает и уже не поможет. Не прекращая испытывать дикое, извращенное удовольствие от смерти мальчика, ору что-то бессвязное. Сознание пульсирует, смешивая отвращение, боль, ужас и сладкую истому в тошнотворный коктейль.

— Он включился, — слышу я встревоженный голос и хочу убить того, кто это говорит.

Вот бы он был маленьким и беззащитным.

Вот тогда бы точно убил.

— Только не сейчас, Господи, только не сейчас. У нас почти не осталось времени.

Сейчас и всегда. Мне больно. Мне хорошо. Мне страшно.

Я падаю на пол. Меня рвет.

Три мои «я» объединяются — и я понимаю лишь одно: я убил Дэнни, и мне было хорошо. И простить себя за это я не смогу никогда.

Через несколько дней я пришел в сознание. Отключение сознания — хороший защитный механизм.

Еще через пару дней я перестал думать о самоубийстве. Успокоительные уколы, капельницы. Плохо помню. Какие-то звонки, люди.

Потом я начал разговаривать. Мне постоянно задавали вопросы: «Как тебя зовут?», «Год рождения?», «Где живешь? Можешь назвать точный адрес?». Я тогда не понимал, к чему все это, а потом дошло — врачи проверяли, работают ли у меня мозг и рассудок.

Через время я почти поправился и начал узнавать людей.

Это было кстати — нужно было опознать Дэнни.

Я видел, как этот урод его зарезал. Еще я понимал, что потом было вскрытие и экспертиза, где моего Дэнни резали опять. Они там все ему внутри развалили, сволочи, потом в беспорядке накидали назад, я знаю, как происходит процесс вскрытия.

Его накрыли простыней, когда я подтвердил, что это он. Дэнни лежал на металлическом столе в холодном морге. Мне показалось, что ему неприятно так лежать и что он простудится.

Потом я долго курил во дворе, ни о чем не думая.

Потом неожиданно расплакался.

Я живу, а он — нет. Я ненавижу себя за это. Он в холодной земле, и я в этом виноват. Именно я его убил. Это моя высшая мера наказания. Мое пожизненное заключение.

Я знаю, они после смерти становятся ангелами на небе.

Если это не так, я нахер там все разнесу.

В голове словно застрял раскаленный гвоздь. Он почему-то хочет выбраться наружу через правый висок. Ночью я уснул перед телевизором на диване в неудобной позе. Утром меня разбудил звонок. Днем и вечером меня ожидает мигрень. Хорошо бы пробраться в башку к тому парню и оставить мигрень ему. Пусть порадуется.

— И что мой Билли? — с трудом поднимаюсь на ноги.

— Джеральд Фицджеральд Фокс твой Билли. Да ничего особенного. Никаких фактов из биографии, связывающих его со взрывом.

— Фото, Хоббс.

— Уже отправил. Я сам пытался — глухо.

— Спасибо. Погляжу.

— Кельвин, поторопись. У нас очень мало времени.

— Если бы каждый раз, когда я это слышу, мне давали по доллару…

— …то ты бы сколотил состояние, бездарь. Давай, до связи.

— Пока.

Дружеские подколы. Как мило. Но Хоббс прав — времени и правда оставалось очень мало.

Когда я был моложе, мне помогала сосредоточиться музыка. Но музыку нет смысла слушать тихо, а слушать громко я уже не могу — наверное, постарел. И соседи не обрадуются джазу, во всю прыть несущемуся по тонким стенам современных домов.

Надо было смотреть фотографии.

Я открыл присланный Хоббсом архив, отправил фотографии на распечатку. Пока это сочетание нулей и единиц, любезно превращенных компьютером в картинку, — не годится.

Первая. Улыбающийся мальчишка в вязаном джемпере и галстуке. Счастье, немного разбавленное скукой от того, что приходится сидеть и позировать, нежелание выглядеть глупо на фото, стремление скорее покончить с этим и уйти. Безмятежное, безоблачное сознание. Все это в серых тонах мертвой энергетики, питающейся моим пси.

Я потерплю.

Вторая фотография. Сосредоточенный вид, футбольная форма с надписью через грудь «Билли Бой» — тем, кто придумывает названия для детских команд, надо, по-моему, лечиться. Зато понятно, почему контакт называл его Билли. Внутри мальчика на фото слились лихорадочная оценка ситуации, желание забить гол, азарт, толика стеснения и подражание жестам любимого форварда — все это немного нарочитое. Скорее всего, успел заметить, что его снимают.

И снова ничего, кроме мертвой серости.

— Давай, Джеральд Фицджеральд, помоги мне, — прошептал я.

Я взял третью фотографию, и меня словно пронзило тонкой иглой. Здесь все казалось нормальным: мальчик на фоне фонтана в центре города, там все фотографируются, — но вместо спокойной энергии воды его окутывала тень. Эта тень касалась его тонкими длинными пальцами, поглаживала по затылку и готовилась убивать. Мои губы невольно расползлись в злобной ухмылке предвкушающего удовольствие маньяка.

Билли, я тебя нашел.

Билли, Билли-бой, теперь ты мой. Я залпом выпью твои последние минуты.

А пока живи, ты должен успеть пожить. Это мой тебе подарок.

И в никуда. Небольшое разочарование и снова спокойствие. Пусть не я, пусть не так, пусть не качеством, а количеством. Но удивителен, Билли-бой. Было интересно наблюдать, как ты забрал с собой остальных.

С трудом отложив эту фотографию, я зажмурился.

Минуту просто смотрел в потолок, — но следовало вернуться к работе.

Следующая. Паренек уже был мертв, когда ее сделали. Он ходил, он дышал, он даже пытался играть и учиться, но все, кто хорошо знал его, могли заметить — Джеральд стал каким-то другим. Тень почти сожрала его, до смерти физической оболочки и освобождения души от обреченного тела оставались считаные дни. Он был энергетически уничтожен.

Когда я прорвался через обреченность и тупую боль, которые излучала фотография, моя рука сама по себе скользнула по фотографии. Зажмурившись, я прогнал образ и ушел от контакта. И снова вернулся к картинке.

Мальчик смотрел на меня, грустно улыбаясь. У меня защемило сердце.

А вот неподалеку за ним, маленьким трупом, глядящим в камеру, стоял красный «Ховер Х12». Как раз под моим указательным пальцем.

Я с шумом выдохнул.

— Спасибо, — я закрыл глаза. — Мы нашли его, Джерри. Мы нашли его.

Собираясь с мыслями, я выбрался на балкон и закурил. Сейчас начнется самое сложное — работа по четкому следу «Ховера». Я не мог оставаться в комнате — я чувствовал, как мне в спину смотрят глаза Джерри и Дэнни. Дэнни дрожал и кашлял — ему было холодно, и он простудился, Джерри просто всхлипывал. За ними безмолвной стеной стояли еще несколько мальчиков, их присутствие в комнате я ощущал всем телом и слышал все это как наяву. И не решался обернуться и посмотреть. Я знал, что если увижу этих серых детей с пустыми глазницами и тонкими длинными пальцами, изъеденными тенью, то выброшусь с балкона. Реальность рассыпалась, рвалась на куски, и я на секунду подумал, что не бросил контакт и включился. Но я знал — это не так.

— Зачем ты взорвал автобус, сволочь? — вслух подумал я. — Как тебе…

И тут меня осенило. Он никогда не взрывал этот автобус.

Просто так совпало. Оттуда все его противоречивые эмоции, оттуда кардинально другие оценки Хоббса. И кроме мальчиков там были и девочки — просто подонку хотелось, чтобы это были мальчики. И многое другое — все встало на свои места, но я уже слишком далеко зашел.

И распутывать оба дела сразу уже не оставалось ни времени, ни сил.

Я ворвался в комнату прямо с сигаретой.

Остановился, словно натолкнувшись на стену.

Медленно повернул голову.

Они стояли в два ряда, глядя на меня пустыми глазницами, освещенные только холодным светом монитора. Просто стояли и молчали, лишь Дэнни дрожал и кашлял, а Джерри всхлипывал. Они молчали, но им было страшно, больно и обидно.

— Дэнни…

Все шесть серых мальчишек приставили к безгубым ртам длинные тонкие пальцы.

— Мы нашли его, и я его уничтожу, — пообещал я им, чувствуя, как они высасывают мое пси. Пускай, если это позволит им продержаться еще немного, пускай. Пускай. А я уничтожу его.

Они синхронно склонили головы набок, словно приглядываясь ко мне.

Затем синхронно кивнули.

Я зажмурился и затянулся.

А когда открыл глаза, в комнате никого не было.

Дело Хоббса было куда важнее. Мой «клиент» убил шесть детей — точнее даже, пять, — а террористы-аматоры Хоббса уничтожили играючи сорок два просто так, из каких-то фанатичных побуждений. И завтра в полвосьмого вечера они будут убивать снова. Урод на красном «Ховере» никуда не денется, он будет искать нового мальчика, чтобы убить его лично. Им можно заняться после террористов.

Я понимал это, но все равно отправил Хоббсу сообщение, что выхожу из дела и у меня ничего не получается.

Потом меня замучила совесть, и я, словно пьяный слон в посудную лавку, ворвался на след, работая впопыхах и неаккуратно. Эти четверо явно несколько раз проснулись этой ночью от кошмаров. Я же несколько раз чуть не включился, уходя с контакта за считаные мгновения до непоправимого. Но в конце все-таки сделал ошибку и отключился на секунду.

Этого хватило, чтобы меня переполнила фанатичная, яростная решимость идти до конца. И это оказалось весьма кстати — я уже умирал, цепляясь остатками истощенного до предела пси за реальность.

Теперь все стало просто.

Теперь или он, или я. Или вместе. Но сегодня же.

А Хоббс со своим шоу и популярностью пусть идет на хер.

Впрочем, меня хватило на то, чтобы отправить ему адрес, где случится завтрашний взрыв. Больше я ничего не рассмотрел, но этого должно хватить. Потом я отключил телефон и взял со стола фотографию с «Х12».

Внутри меня пело ликование.

У меня была цель, и я обязан был достичь ее любой ценой.

* * *

В комнаты на седьмом этаже здания на Третьей авеню тускло забирается рассвет. В коридоре — лампы.

Я вежливо стучусь.

Мне никто не отвечает, но я стою на следе и знаю — меня прекрасно слышали.

— Надо поговорить, Доу, — сиплым, незнакомым мне голосом говорю я.

Истощенное почти до нуля пси бьет из меня ключом и подсказывает нужные слова.

Облегчение, злость.

— Да какого?.. Слушай, ты…

Когда дверь открылась, я впечтываю его ногой в грудь со всей силы.

Затем бью по нему еще раз. И еще.

Растерянность. Боль. Непонимание.

Я аккуратно закрываю дверь и защелкиваю оба замка. Достаю пистолет.

— Я от Билли-боя, Доу. — Страх. Сладкий страх. — Он плачет, Доу.

— Я… я не виноват…

— Знаю, — соглашаюсь. — Ты не виноват. А Дэнни помнишь? А, ну ты даже имени не знаешь. Ему холодно, и он простудился.

— Кто ты… такой?

— Они пришли ко мне, Доу, — я закуриваю и сажусь на кровать. — Они такие серенькие, в них никогда не узнать прежних мальчиков. Этот, Коди кажется, да, непонятно, во что ты его… куда? Не дергайся. Ты меня боишься? Правильно. Потерпи, я сейчас докурю, и… послушай, никогда бы по тебе не сказал, что ты убиваешь детей.

Отчаяние и попытка найти выход. И страх, страх в каждом ударе сердца. На секунду вхожу в контакт ближе, смотрю на себя его глазами. У меня небритое осунувшееся лицо, в глазах безумный блеск.

— Доу, — слышу я свой голос его ушами. — А ведь я тебя не отдам фараонам. Я сам тебя убью. И так, что мне самому станет страшно.

Я коротко смеюсь, закрываю глаза.

И, грубо, насильно ворвавшись в его сознание, отключаюсь.

Я не умею и не смогу убивать так, чтобы самому стало страшно.

А он — умеет и может.

Сейчас это мне пригодится.

— Да.

— Кельвин, мать твою разэдак, что ты творишь? Что с тобой?

— А что со мной?

— Почему телефон отключен? Что случилось?

— Хоббс, все нормально.

— Нет. Я слышу, что ненормально. Мы уже на месте, с копами и телевизионщиками, ты где?

— Адрес точный.

— Что?..

— Адрес точный. В полвосьмого, верно? Через сорок минут. Я на Третьей авеню, это недалеко.

— Да, но…

— Встретимся чуть раньше. Кофе выпьем.

— Ты что, включался? Что с тобой, Кельвин?

— Нет, ни разу. Все нормально, поверь.

Отбиваю вызов и выбрасываю телефон в окно. Мысль о том, что он может упасть кому-то на голову, вызывает приятный импульс сладострастия.

Поправляю галстук, приглаживаю волосы. Надеваю шляпу.

Я иду по городу к Хоббсу, сверху донизу покрытый кровью. Люди в ужасе разбегаются — остановить меня героев не находится. Будет тебе шоу, Хоббс. Будет тебе представление. Рейтинг на телевидении взлетит до небес.

Я истерически хохочу. В голове моей громко играет джаз.

За мной в шеренгу по двое, взявшись за руки, понуро идут серые мальчики.

Алексей Верт

Гипертоник

Полет Ковчега откладывался не один раз. Руководители проекта перестраховывались, назначая все новые проверки. Требовали отчета по каждой детали, по каждому техническому узлу, привлекали аналитиков для перерасчета курса, созывали медицинские комиссии для экипажа и проводили бесконечные согласования в высших инстанциях. Раз за разом находили какие-то мелочи, недостатки, точки уязвимости, затем устраняли их… И начинали проверять по новой.

Со стороны казалось, что они просто тянут время. Или боятся сделать первый шаг. Неужели не нашлось более решительных, особенно для такого прорыва?..

Но люди ждали. Они понимали, что здесь спешка не нужна.

Ковчег был «первопроходцем». Новым словом в планомерном освоении космоса. Даже планета с незатейливым названием Надежда находилась всего в нескольких световых годах от Земли.

Три года пилотируемого полета. Или семь дней в гиперпространстве. Выбор очевиден.

Несмотря на то что раньше в гипер позволяли входить лишь разведчикам и исследователям с минимумом экипажа, человечество больше не могло ждать. Население Земли превысило критическую массу. Человечество настолько выросло, что вот-вот может выпасть из своей колыбели. Нужен был толчок, прорыв, цель для преодоления кризиса. Нужна была Надежда.

Именно сейчас. Пока в нее верят. Пока улицы земных городов не захлестнула паника.

Тратить три года на пилотируемый полет было слишком неразумно. Даже опасно. Как знать, возможно, через три года Надежда может уже не понадобиться.

Команда Ковчега была странной. Капитан, который никогда раньше не летал в гипере, но считался легендой управляемой космонавтики. Команда гипертоников — лучшие из лучших — правда, их не выносил ни один экипаж. Слишком много гипертоников на борту — все равно что пересадить крыс из террариума в тесную банку. На остальных должностях специалисты тоже не с самым легким характером. Гении-одиночки.

Куда смотрели психологи?

На календарь. Или нет, скорее, на часы. Ведь экипажу достаточно было продержаться неделю. Одну. Всего. Потом Ковчег окажется на орбите Надежды. Корпус корабля используют для создания базы. Миллион колонистов, выведенных из состояния искусственного сна, покинут кома-капсулы и начнут освоение нового мира. Несколько маленьких кораблей увезут ту часть экипажа, что не пожелает остаться.

Правда, до этого надо дожить. В первую очередь гипертоникам.

Большинство из них подозревали, что они смертники. Часть действительно собиралась умереть в будущем — не все болезни человечество научилось лечить за годы своего существования. Некоторые собирались выжить, пусть это и будет трудно.

Смешное, казалось бы, открытие, сделанное совместным русско-американским центром, на первый взгляд, казалось незатейливой и очевидной игрой слов. Установили, что созвучность слов «гипертоник» и «гиперпространство» не случайна. Они чувствовали друг друга. Опыты показали, что гипертоники — даже те, кто никакого понятия не имел о космосе и вовсе не мечтал о полетах к звездам, — блестяще ориентировались в новых условиях. Только эти люди, которые в большинстве своем жили обычной жизнью, разве что изредка кляня скачущее давление, могли входить в гипер. Выходить из него. И вести корабль внутри так, чтобы его не размазало в искривлении измерений.

Сейчас от них зависело все.

По исследованиям выходило: чем больше масса корабля, тем больше нагрузка на мозг гипертоника. Раньше им приходилось водить маневренные, небольшие корабли разведки. Теперь же им готовились вручить огромный, неповоротливый борт. С ответственностью за миллион чужих жизней — в придачу.

Гипертоников не собирались щадить. Чисто математически высчитав и набрав в два раза больше, чем нужно, их использовали как ездовых собак. Неважно, сколько умрет, но груз должен быть доставлен в нужное место и в нужный срок. Даже если упряжку на последнем издыхании дотащит пара полумертвых псов.

Гипертоники оценили шутку. Каждый из четырнадцати сделал татуировку на тыльной стороне правой ладони. Очень простую, символичную, но понятную отнюдь не многим.

Белый собачий клык.

* * *

Меньше всего капитану Джеймсу Бранделлу были нужны неприятности. Однако экспедиция еще толком не успела стартовать, как произошел первый конфликт. Разумеется, между гипертониками и членами экипажа.

Сейчас в кабинете перед капитаном стояли двое. Максим Свиридов, негласный лидер гипертоников, и штурман Грег Звидерски. Оба держались настороженно и старались не смотреть друг на друга. По внешнему виду и не скажешь, что еще каких-то пятнадцать минут назад эти двое, вцепившись друг другу в горло, катались по коридору. Бранделл еще раз вывел на экран записи с камер наблюдения. Этим двоим тоже полезно будет посмотреть.

Какое-то время сквозь тишину, воцарившуюся в кабинете, слышно было сопение, подбадривающие крики обеих сторон и приглушенные звуки ударов.

— Что это? — спросил Бранделл так резко, что провинившиеся, увлеченные записью, вздрогнули.

— Драка, кэп, — отозвался Свиридов. — Подозреваю, не первая, которую вы видите. И, думаю, не последняя.

— Капитан, позвольте мне… — начал было штурман.

— Не позволю. Это действительно не первая драка, которую я наблюдаю, но первая на этом корабле. И следующую я желаю видеть где угодно, только не здесь. Долетим до планеты, а потом хоть поубивайте друг друга. Ясно?

Оба кивнули. Один покорно, а другой — насмешливо.

— Теперь расскажите мне причину. Начни ты, — капитан ткнул пальцем в штурмана.

— Я поинтересовался, когда гипертоники заступят на вахту. Не очень вежливо. Признаю.

— Как именно?

— Когда кто-нибудь из вас, смертники, уже придет полежать в гробу… — выдавил из себя Грег. — Но это была шутка. Дурацкая, но все же. Они, — он махнул рукой в сторону Свиридова, — сами себя так называют.

— Это правда?

— Да, — Свиридов сначала замялся, отвечая на вопрос, но потом заговорил уверенно. Даже твердо. И в глазах — пусть приглушенная, но ярость: — Крысы тоже называют друг друга крысами. А воры ворами. Но если кто-то чужой поступит так, то ему несдобровать.

— Ясно. Я надеюсь, мы все сделаем выводы из этого инцидента. Штурман сообщит команде правила хорошего тона в общении, а вы разъясните коллегам, что существуют более цивилизованные способы решать проблемы.

— Крысы тоже знают, что есть более цивилизованные способы. Но они, знаете ли, предпочитают по старинке. Силой.

— Вы разве крысы?

— А кто же, кэп? — Свиридов улыбнулся. Несмотря на его насупленный вид, улыбка неожиданно выглядела доброй. — Крысы, которые чуют опасность и первыми бегут с корабля. Только убегаем мы в смерть.

Капитан помолчал. Он чувствовал — надо что-то сказать. Не для того, чтобы в одночасье переменить мировоззрение Свиридова или как-то его ободрить. Нет, это был какой-то психологический тест. И от его итогов зависело, будет ли Джеймс Бранделл пользоваться доверием.

— Крысы не ведут корабль, — наконец сказал он.

— Так и мы тоже, — Макс перестал улыбаться, — не ведем. Нас, разве что, можно назвать навигационным прибором. Одним из многих на этом корабле. Разрешите идти?

— Идите.

Свиридов развернулся и вышел быстрым шагом. Следом, помедлив несколько секунд, вышел и Звидерски. А капитан еще некоторое время гадал — прошел он тест или нет. Нашел правильные слова или потерял возможное уважение и понимание со стороны «навигационного прибора, одного из многих». Хотелось бы верить, что он справился с задачей.

Иногда Джеймсу казалось, что у него получилось стать хорошим капитаном именно потому, что он считал понимание краеугольным камнем успеха. Если ты способен правильно понять кого-то или что-то, гораздо больше шансов преодолеть любые сложности.

* * *

Спустя сутки Свиридов пришел к Бранделлу сам. Некоторое время постоял у порога, стараясь не смотреть на капитана. Тот тоже едва скользнул взглядом по гипертонику, будто и не заметил его прихода. Только через минуту поднялся со стула, прошел к бару и достал тяжелую бутылку из темного стекла. Спиртного на корабле было мало. Спирта, правда, хватало, а вот настоящих напитков с Земли, вместо суррогатного пойла, которым баловалась команда, — почти не было.

Налив стакан до краев, Бранделл подошел к Свиридову.

— Пей, — сказал он.

Молча, без каких-либо эмоций на лице, Макс мелкими глотками выпил стакан до дна и задумчиво стал вертеть его в руках, не зная, куда пристроить. Капитан поморщился, отобрал и поставил на полку.

— Сядь, — скорее попросил, чем приказал он.

Гипертоник кивнул, но остался стоять. Бранделл тоже решил не садиться.

— Вы же знали, на что идете, — сказал капитан и сам понял, что это не те слова.

— Знали, — кивнул Макс. — Только не думали, что будет так тяжело. У нас вахты — два часа. За два часа у Карла случился инсульт. Мало того что теперь он не помощник и неизвестно, выживет ли, так еще и пришлось спешно выводить кого-нибудь на замену.

— Значит, теперь вахты удлинятся?

— Теперь — да. И скоро кто-нибудь еще сдаст.

— Все так плохо?

Макс поднял глаза на капитана. В них была боль за погибшего друга, но помимо этого что-то еще. Бранделл некоторое время пытался понять, что именно, пока его не посетила догадка. Свиридов смотрел затравленно. Как рулевой, который знает, что волны несут корабль на скалы, и ничего не может сделать. Ему остается лишь молиться и надеяться, что пронесет. Но с каждой секундой надежда становится все более призрачной, а молитва — все тише.

— Пока еще нет. Это как в спорте, кэп. Можно таскать каждый день пятикилограммовую гирю и привыкнуть. Но потом тебе дают двадцать кило и говорят — должен держать час. И вас много таких с этими гирями. Стоите, как идиоты, и держите. По очереди. Одну и ту же гирю. А потом кто-то не выдерживает, падает и отползает. И теперь держать надо час и десять минут. Казалось бы — фигня, десять минут. Но усталость копится. Потом не выдерживает еще один, и еще, и еще… А время между тем увеличивается и увеличивается…

Бранделл ударил Свиридова в живот. Резко и неожиданно. Тот согнулся пополам, тяжело задышал, закашлялся и, кажется, некоторое время пытался сдержать рвоту. Затем поднялся.

— Спасибо, кэп. Понимающий ты мужик. С таким и сдохнуть не жалко.

Гипертоник ухмыльнулся и подмигнул Бранделлу. Капитан, подумав секунду, подмигнул в ответ.

— Ковыляй, — сказал он. — Прими душ и приведи себя в порядок. У тебя тоже вахты.

Свиридов ничего не ответил, но каким-то образом Бранделл понял, что кризис преодолен.

Знать бы только — надолго ли?

* * *

Это был насыщенный полет. Все из них хотели бы, чтобы он сложился иначе. Наверняка многие, будь их воля, отказались бы. Но теперь было поздно что-то менять.

Гипертоники умирали. Вахты удлинялись, нагрузка возрастала, и человеческое тело, во многом уже подточенное болезнями, не выдерживало.

Не все умирали сразу. Многие поначалу впадали в кому, однако потом непременно наступала смерть. В один момент. Как штепсель из розетки.

На пятый день пути из четырнадцати гипертоников лишь трое еще могли нести вахты. Оставалось преодолеть всего чуть-чуть, но силы были на исходе. Ездовые собаки выдохлись, и теперь, по большей части, все держалось лишь на упрямстве.

Гипертоники осунулись. Лица их побледнели, глаза горели лихорадочным блеском, а на губах плясала полусумасшедшая улыбка. Они походили на узников, выпущенных на время на свободу. Или на безнадежно больных.

Они должны были умереть и знали это. Никто не продержался бы больше нескольких часов, никто из них не знал, какая именно вахта станет последней, а потому всегда назначали ей ближайшую. Кажется, предложи им умереть быстро, не растягивая мучений, они бы согласились не раздумывая.

Команду это тоже нервировало. Все насмешки и подколки прекратились, лишь только случился первый несчастный случай. Затем наступил черед настороженного молчания.

Гипертоников избегали. Их уважали, за них переживали, но сторонились. Так избегают взгляда больного родственника, который должен оставить тебе свое состояние. С одной стороны, это очень кстати, с другой — возникает ощущение, что ты пируешь на чужих костях.

Так и было. Одни гибли, чтобы сохранить жизнь другим и многим тысячам из тех, кто даже этого не знал. Принцип меньшего зла во плоти…

* * *

У доктора М’Боли капитан бывал в последнее время часто. Постоянно справлялся о здоровье гипертоников. Просил информировать обо всех изменениях. Старался быть в курсе. Толку от этого мало, но ему самому так было спокойней.

Сейчас, однако, он пришел сюда совсем по другой причине.

— Разве ничего нельзя сделать? — спросил он. Ноги не держали на месте. Хотелось ходить от стены к стене и желательно при этом материться. Но это не помогло бы в сложившейся ситуации, потому капитан предпочел прислониться к переборке.

— Я делаю все, что могу, — доктор пожал плечами.

По мнению Бранделла, он был слишком меланхоличен для человека, ответственного за судьбы людей. Впрочем, наверняка это профессиональная деформация.

— И что?

— Ну вы сами видите. Лучше им не становится. Хуже, впрочем, тоже.

— Скоро у нас никого не останется, — высказал капитан мысль, давно обсуждавшуюся командой.

— Именно, — кивнул М’Боли. — Но и тогда мы сможем попробовать сделать кого-нибудь гипертоником искусственно.

— Так это возможно? Почему вы раньше молчали?

— Это крайне опасно. Подобные опыты начались лишь недавно. Выживают не все. Возможны также побочные явления. Не стоит забывать и о необратимости процесса. Но пока об этом не стоит беспокоиться. Может быть, они дотянут.

— Они дотянут… — повторил капитан.

Он подошел к доктору и, в последний момент успев перенаправить движение, ударил кулаком по столу.

— Это люди. И они там умирают. А вы знаете, чем можно облегчить их участь, но при этом сидите и молчите. Как будто вас это не касается. Как будто вам наплевать на их жизни. Как будто вы не летите на этом корабле. Как будто… — Бранделл тяжело задышал.

— Прошу вас, капитан, успокойтесь. Думаете, я об этом не размышлял? Сомневаюсь, что найдутся добровольцы. Это крайний случай и крайний метод. Думаю, надо будет тянуть жребий.

Бранделл вновь отошел к переборке. Вздохнул несколько раз, успокаиваясь.

— Как минимум один доброволец у вас есть. Ручаюсь, что их будет больше. В этой команде вряд ли есть место трусам и перестраховщикам. Сейчас же начните подготовку к процедуре. Пока мы тут с вами разговариваем, кто-то из них, может быть, рвет последние жилы, чтобы довести нас до цели.

Доктор лишь кивнул и закрыл лицо ладонями. Он очень устал за последние дни.

* * *

Это было… странно. Чувствовать себя скользящим по потоку. Контролировать движение. Ощущать рядом стенки, настолько близко, что можно дотянуться рукой, — хотя, казалось бы, откуда может взяться рука у корабля?

Больше всего это напоминало русские горки. Или аквапарк. С одним лишь небольшим различием — здесь от твоей воли зависело, коснешься стенок или нет. Гладких. Бесцветно-радужных. Бесконечно крутых. И, без сомнения, опасных.

Их нельзя было касаться. Ни за что.

Бранделл попытался представить себя со стороны. Погруженный в биораствор, он лежит в специальном резервуаре. А вокруг стоят люди. Наверняка стоят, потому что увидеть такое зрелище не каждому дано.

Не-гипертоник ведет корабль сквозь звезды.

Пусть зрелище не было интересным — что может быть интересного в лежащем человеке? — но это было. И каждый из тех, кто сейчас смотрел, наверняка хотя бы на секунду представлял себя на месте Джеймса. И у них был шанс занять его.

Если он не справится.

Если так же, как и другие, он сломается под воздействием давящего чувства сближающихся стенок.

Если…

Уже сейчас тяжесть потихоньку наваливалась. Тоннель не был прямым. Он извивался, сворачивался в узлы, и все они располагались в хаотичном порядке. От малейшего движения корабль начинал заворачивать. Сила инерции была слишком большой, а сам борт слишком тяжелым, потому любое движение отнимало силы.

И все же это было приятно. Не физически, а скорее духовно. Приятно от возможности почувствовать себя покорителем пространства.

Бранделл даже испытывал радость, разбавленную чувством стыда, что полет сложился именно так. Иначе он бы никогда не узнал, каково это — быть гипертоником.

И даже боль, которая в какой-то момент ворвалась в сознание и размазала его по реальности, не в силах была уничтожить эту радость…

* * *

В медотсеке было тихо. Спокойная тишина с привкусом стерильности. Капитан огляделся — на соседней койке лежал Свиридов и улыбался.

— Ты молодец, кэп, — сказал он, заметив, что Бранделл очнулся. — Дотянул нас.

— Мы прилетели?

— Да, док сказал, уже на орбите. Готовимся к посадке. Перепроверяем все тысячу раз. В общем — рутина. Но мы долетели.

Бранделл вздохнул и закрыл глаза. Долетели. Значит, все позади. Значит, никто больше не умрет. По крайней мере на его корабле.

Воспоминания вернули капитана к тому моменту, когда он летел через гиперпространство. Даже сейчас, потускневшие, они все равно будоражили кровь. Казалось, он до сих пор чувствует где-то рядом стенки тоннеля.

— Не понимаю, — пробормотал Бранделл. — Почему никто не хочет попробовать? Это ведь так красиво.

— Проняло, да? — Свиридов хмыкнул.

— Да.

— Скоро этого не будет, — гипертоник перевернулся на бок, так что теперь капитан мог видеть лишь его спину. — Раз уже придумали, как создавать гипертоников искусственно, значит, скоро придумают прибор, который будет нас заменять. Эра ездовых собак закончится.

— Зато никто не будет умирать.

— Да. Но лебеди с подрезанными крыльями не летают, кэп. Их хотя бы держат ради красоты, а нас? Строчка в учебнике. Может быть, параграф. Гиперпространственный двигатель и гипертоники. Вот и все, что нас ждет.

Бранделл промолчал. Ему нечего было ответить, да и Свиридов не ждал никакого ответа. Это больше было похоже на прощание со звездами. У ребенка отобрали велосипед и сказали, что теперь его будут возить на машине. Это комфортно, безопасно, удобно… но это не свобода…

* * *

Надежду стоит посещать весной. В другие времена года она, без сомнения, бывает куда более приветлива и красочна, но именно весной отмечается День Основания. Торжественная церемония, равной которой не найти. Администрация не жалеет средств, а поселенцы — сил, потому что мало кому выпадает такая честь, как организация дня рождения целого мира.

Разноцветные салюты, угощения из риса — он наилучшим образом оказался приспособлен к климату планеты, — выступления артистов. Казалось бы, подобное можно увидеть на любом торжестве, но масштабы, поверьте, несравнимы.

Водоворот музыки, людей, событий — все это захватывает и не отпускает до рассвета, когда, по традиции, происходит завершение праздника. И если с открытием и программой организаторы каждый год продолжают экспериментировать, то последняя церемония всегда остается неизменной.

С первыми лучами красноватого солнца Надежды народ устремляется к главной площади. Поразительно, но людей, которые еще недавно вовсю веселились, охватывает молчание. Даже туристы с Земли проникаются этой атмосферой.

В центре площади установлен памятник. Огромная в человеческий рост ладонь, на которой нарисован белый собачий клык. Каждый, от самых маленьких до стариков, знает, кому посвящен этот монумент, но говорить об этом вслух не принято.

Люди касаются гладкого — от миллионов прикосновений — камня и уходят отдыхать. Вскоре на площади остаются лишь уборщики и памятник, который, как гласит табличка, поставлен по распоряжению первого президента Надежды, Джеймса Бранделла.

Если соберетесь побывать на Надежде, обязательно сделайте это весной. Достаточно пары дней. Благодаря новому гиперпространственному двигателю перелет займет лишь считаные часы…

Александра Давыдова

Путь к удовольствиям

Андрей протиснулся сквозь ржавые прутья решетки и перебежками двинулся в сторону старого дома. Прозрачно-молочный свет луны освещал путь, разделенный остановками у поваленных бочек. Размышления о том, кто и зачем их притащил на задворки этой развалины, хорошо занимали ум и не давали слишком бояться, а сами жестяные громадины служили отличным укрытием на случай слежки. В последние дни ему постоянно чудился враждебный взгляд, который упирался в спину, стоило на секунду потерять бдительность. Достигнув двери, парень еле слышно простучал условленным образом и стал дожидаться ответного сигнала. Однако никто не отозвался, а дверь скрипнула и приоткрылась сама собой. Андрей вздрогнул и отступил назад, чуть помешкал на пороге, но взял себя в руки и все-таки скользнул внутрь. Глупо было бы повернуть в самом конце пути, когда желаемое уже совсем близко.

В подъезде было светло. Лунные квадраты лежали на полу и стенах ровной дорожкой — несколько окон, одно над другим, позволяли лучам света свободно проникать сюда. Поэтому настораживала вовсе не темнота. В подъезде не было лестницы, только местами из стен торчали куски арматуры и бетонная «борода», напоминающая о том, что раньше жильцы пятиэтажки все-таки поднимались к себе домой, а не взлетали, к примеру, на крыльях. Андрей поднес к глазам коммуникатор и внимательно перечитал сообщение, где указывалось место встречи: «…Четвертый этаж, там вас встретят».

Нет, само отсутствие ступенек было не настолько серьезным препятствием, чтобы о нем беспокоиться. Гораздо неприятнее оно выглядело вкупе с постскриптумом в сообщении: «И не забудьте выключить мышечный стимулятор. Если воспользуетесь им по дороге сюда, все пойдет насмарку». Андрей подошел к стене и задумчиво тронул кирпич, боком выступающий из-под штукатурки. Так просто не зацепишься. Да, без мышечного стимулятора здесь можно и до утра, провозиться. А если не повезет, то и до больницы, если сорвешься.

Однако делать было нечего. Идти домой значило выставить себя трусом, да и просто было глупо. В самом деле, четвертый этаж — не сороковой же.

Андрей вздохнул, помахал руками и присел пару раз, попрыгал на месте, стараясь при этом особо не шуметь… И полез вверх.

За неделю до этого Андрею пришел ответ, которого тот уже и не ждал.

Несколько месяцев назад он наткнулся на сайт, где обещали весьма заманчивые вещи. Новые ощущения, неизведанные эмоции, интеллектуальные озарения. При этом все абсолютно легально, без наркотиков и стимуляторов: «Мы задействуем скрытые ресурсы вашего собственного мозга!» Авторская программа тренингов, по словам ее разработчиков, обещала удивительный эффект. Единственное «но» — не было указано никаких контактов фирмы.

«Напишите нам, заполните форму заявки, и мы с вами свяжемся, если сочтем это возможным». Парни абсолютно явно ценили свои услуги весьма высоко. Никаких «клиент всегда прав» или «любой товар за ваши деньги». По всей видимости, желающих испробовать новые ощущения было гораздо больше, чем предполагалось.

Андрей заполнил и отослал анкету — громадную форму, включающую в себя не только чисто психологические вопросы о нюансах темперамента и эмоциональном фоне, но и требования сообщить данные о социальном положении клиента. Ему очень хотелось попасть в программу, но он отдавал себе отчет, насколько шансы малы. И вдруг, через полгода, сообщение: «Вы можете стать нашим клиентом. Если не передумали, то предлагаем встретиться завтра в „Риццо“ и обговорить за ужином возможность сотрудничества. С уважением, Евгений Гольд, менеджер по работе с клиентами. P. S. Ужин — за наш счет». Предложение, от которого сложно отказаться, особенно если учесть, что «Риццо» — один из лучших ресторанов в городе.

Путь к удовольствиям оказался на удивление прост. В течение недели требовалось прочитать брошюру, в которой описаны ограничения на каждый день, — при этом никаких изматывающих практик, отнимающих моральные силы и требующих полного напряжения. Вечерами — просмотр специальных роликов в течение нескольких минут. А в конце недели — итоговая встреча, в ходе которой клиент получает вожделенный продукт. Треть денег — вперед, остальное — по результатам сделки.

— Если формальные аспекты устраивают вас, Андрей Игоревич, то давайте перейдем к конкретике. — Евгений, оказавшийся весьма импозантным седым господином, отодвинул десерт в сторону и откинулся на спинку стула. — Вы можете заказать переживание из любой сферы: эмоцию, чувственное ощущение, интеллектуальный казус…

— Последний кажется мне наиболее привлекательным, — улыбнулся Андрей. — Получить новые эмоции сейчас не проблема. Те же кинотеатры 4D чего только стоят…

— Поверьте, наш арсенал воздействия гораздо богаче, чем кошки, которых специально натаскивают, чтобы они незаметно пробирались по рядам и кусали зрителей за ноги в самые волнительные моменты триллеров! — рассмеялся Евгений. — По сравнению с нами, в кино и театре царит прошлый век. Они недалеко ушли от тех времен, когда бога из машины с картонными крыльями спускали с потолка на веревке. И, предваряя ваши вопросы, виртуальную реальность мы тоже обходим на несколько корпусов. Никаких специальных гаджетов. Ни одного барьера между вами и новым чувством.

— Звучит привлекательно.

— Еще бы. Тем более, если вам не понравится, мы возвращаем задаток.

— Теперь я понимаю, почему к вам такая очередь желающих.

— Итак, что бы вам хотелось пережить?

— Хм, — Андрей задумался на секунду— Какую-нибудь логическую аномалию. Несуразность. Конфликт точек зрения. Наверно, я слишком абстрактно объясняю…

— Нет-нет, я отлично вас понял! — Евгений внушительно кивнул, подтверждая свои слова. — И готов подписать договор, выдать необходимые материалы — и до встречи через неделю!

Когда Андрей встал, уже собираясь уходить, Евгений сказал вместо прощания:

— И не пейте желудочный стимулятор уже с сегодняшнего дня.

— Но… — Андрей вспомнил про съеденные шесть блюд, не считая десерта, и нервно сглотнул.

— Понимаете, если вы не будете выполнять наших указаний — а именно данное ограничение стоит в брошюре первым — ничего не получится. И что же, мы с вами зря потеряем время, деньги и — главное — возможность получить переживание, которого вы больше нигде не найдете.

— С каких это пор путь к интеллекту лежит через желудок? — пошутил Андрей, все еще надеясь, что предложение отказаться от стимулятора — розыгрыш, проверка или, может, условная фраза. С которой начинается сотрудничество. В самом деле, какие глупости!..

Но Евгений оставался убийственно серьезным. Только еще раз утвердительно кивнул:

— Именно. С настоящего момента и до окончания действия контракта.

Придя домой, Андрей подключил флешку к компьютеру и честно просмотрел трехминутный ролик, озаглавленный «Первый день на удивительном пути». На экране перетекали одна в другую какие-то странные фигуры, переливающиеся всеми цветами радуги. И вправду, удивительно. Глаза абсолютно не уставали следить за ними. Яркие цвета не раздражали, хотя обычно Андрею они весьма мало нравились — и в интерьере, и в одежде, да и вообще — в жизни.

После просмотра файл с роликом самоуничтожился — видимо, чтобы не было соблазна поглядеть его еще раз. «Каждый день только одно определенное видео, один раз», — говорил Евгений. Что ж, компания, не понадеявшись на сознательность клиента в этой части тренинга, подкрепила свои рекомендации жесткими программными методами.

Потом Андрей достал брошюру. Первый разворот повторял главную страницу сайта, общие слова о характере деятельности фирмы и заманчивые перспективы. Второй содержал всего один абзац, который гласил: «Итак, в этот понедельник вы начинаете путь к своей необычной цели. Теперь каждый день вы должны соблюдать все большее число ограничений, чтобы очистить сознание и тело и приготовиться к встрече с новым ощущением. И первое, от чего нужно отказаться, — желудочный стимулятор».

И вправду, не шутка. Андрей поморщился. Слева под ребрами ворочалась тошнота. Желудок болел, отчаянно требуя у хозяина образумиться и выпить стимулятор. А еще лучше — вколоть.

— Потерпи недельку, а? — поморщился Андрей. — Ну что тебе стоит? Вот выиграю обещанный казус и буду о тебе заботиться.

В ответ послышалось обиженное бурчание.

Одну половину ночи Андрей провел в холодном поту, свернувшись на смятой простыне, а вторую — в туалете. После нескольких приступов рвоты у него лопнули сосуды в уголках глаз. Кружилась голова. А пищеварительная система отказывалась переваривать ужин, судорожно требуя положенный стимулятор, на котором Андрей сидел… с двух лет? с трех? — уже и не вспомнить.

Наутро он уже серьезно сомневался, что ему повезло в «лотерее». Какого черта он вообще решил заполнить эту анкету? Идиот! И вдвойне идиот, что не вызвал врача… который в первую очередь всадил бы пациенту пропущенную дозу.

«И тогда вся задумка — насмарку…» — устало подумал Андрей.

Он позвонил на работу и слабым голосом — достоверно больным и достойным сочувствия — пробормотал, что диетолог пересадил его на новый стим. «С адаптационным периодом — просто беда, на ногах не стою… Можно я удаленно поработаю? Пару дней или… неделю?.. Да-да, постараюсь быстрее вернуться в строй. Спасибо».

После разговора он облегченно плюхнулся в кресло. Попросить недельный отгул было отличной идеей. Кто знает, какой именно фармацевтический «костыль» потребуется отключить в следующий раз?..

К вечеру Андрей чувствовал себя голодным и злым.

— Если это шутка, — бормотал он, вставляя флешку в ноут для просмотра следующего видеофайла, — если это они так шутят, то ребятам не поздоровится.

В этот раз узоры не были абстрактными. Из мешанины цветов и образов на экране постепенно складывались картины с удивительными блюдами. Сочные куски мяса, медовопрозрачный виноград, бордовая вишня, рыба, чебуреки из хрустящего теста…

Файл давно уже самоуничтожился, а Андрей сидел на месте, как приклеенный, и сглатывал слюну. Стоило всего на день отказаться от стимулятора, и чувство голода породило в сознании такие яркие и вкусные образы, каких он не видел до этого ни в одной ресторанной рекламе!

— Мне кажется, я понял вашу задумку, — усмехнулся Андрей и полез на второй разворот брошюры. И через секунду констатировал: — Сволочи!

Безжалостный текст призывал его отказаться от стимуляторов зрения. А значит, никакой «подсветки» ночью, не заглянешь сквозь двери шкафов и не посмотришь ролики 4D.

В среду Андрей добровольно отказался от стима «замедлитель времени» — сутки оказались неожиданно короче, чем его привычные тридцатичасовые.

В четверг — от защитного термального слоя на коже, который позволял носить одну и ту же одежду в течение всего года. На дворе стояла осень: пришлось бежать в магазин и покупать теплый комплект. Продавец, должно быть, подумал, что Андрей из тех нищих, которым даже на слабенький терм не хватает денег.

В пятницу «ушел» обостренный гармонизированный слуховой аппарат, и мир погрузился в какофонию. Оказалось, что ночами в этом районе трудно заснуть — под окнами орали коты.

Но Андрей уже перестал жалеть себя.

Вечерами он наслаждался картинами, которые создавало его воображение, освободившись от привычных костылей. После просмотра видеофайла он закрывал глаза, проваливался внутрь себя и наслаждался…

Бешеный галоп времени — он чувствовал себя настоящим ковбоем, с трудом удерживающимся на спине норовистой лошади.

Ледяные пустыни и песчаные барханы — он содрогался от ужаса и восторга перед природными условиями, в которых человеку просто не выжить.

Громовые симфонии и одиночные мелодии, от которых сжималось сердце и хотелось плакать.

Без стимуляторов внутренняя жизнь оказалась гораздо интереснее.

Правда, в ущерб внешней. Без защиты стимуляторов Андрей просто боялся выходить на улицу — даже на десять минут, в магазин возле дома. Ему казалось, будто его постепенно раздевали, и теперь он совсем беззащитен. Он натыкался на стены в сумерках, не мог есть ничего, кроме бульона, сухого печенья и йогуртов, мерз от сквозняков, ворочался без сна из-за несносных голосистых котов и решительно ничего не успевал. Вдобавок к этим «маленьким неудобствам», как Андрей иронично называл их, появилась паранойя — ощущение чужого враждебного взгляда, постоянно направленного в спину.

Отвлечься удавалось только в объятиях воображения или размышляя о природе процессов, которые происходили с ним.

«Насколько все же внешнее благополучие гасит движения внутреннего „я“, — размышлял Андрей. — Сколько красоты я бы просто никогда не додумал и не представил, если бы не это задание. Больше похожее на эксперимент. Спасибо ему, что уж. Даже если обещанный казус окажется не столь фееричным, подобное стоило пережить. Я ведь сам до этого никогда бы не додумался… Да никто бы не додумался! Интересно, многие, кроме меня, имеют подобный опыт?..»

*  *  *

Когда Андрей добрался до четвертого этажа, у него дрожали руки и ноги, глаза заливал пот, в груди что-то тоненько дрожало, грозясь вот-вот оборваться. Отряхнув колени от бетонной пыли, он подслеповато вгляделся в темноту заброшенного этажа.

— Эй, здесь есть кто-нибудь?

— Конечно, — Евгений шагнул в квадрат лунного света, протянул руку для встречи. — Не думали же вы, что мы пошутили над вами?

— Признаться, сначала были подобные мысли, — Андрей нервно улыбнулся и пожал руку. На запястье у него защелкнулось стальное кольцо. — ЭйІ Что за…

Договорить он не успел, получив удар по затылку.

Очнулся Андрей в удобном кресле. На нем не было ни ремней, ни наручников, однако пошевелиться не получалось, как ни пробуй.

— Представлю обещанный интеллектуальный казус, — Евгений широко улыбнулся и продемонстрировал шлем, из которого торчали разноцветные провода. — Вас никогда не занимала мысль, каким образом в обществе людей, которые живут в защитной ледяной корке, кто-то ухитряется писать музыку, снимать фильмы или рисовать новые картины?

«Нет!»

Андрей хотел крикнуть в ответ, но не смог открыть рот. Громко замычал и прикусил щеку.

— Вот-вот. Эмоции. Им не хватает эмоций и воображения. Почему же искусство не стоит на месте и продолжает нас радовать? Хотя бы пресловутыми 4D фильмами? — Евгений отдал шлем лаборанту в халате и взял со стола планшет. — Искусству требуются такие, как вы, Андрей. Одинокие, чтобы не искали родственники, и не слишком хорошие специалисты, чтобы не беспокоились работодатели. Любопытные, чтобы самостоятельно слезть со стимуляторов. И с хорошим воображением. В которое можно нырнуть не как в мелкий бассейн, а как в настоящую горную реку. Честно говоря, я вам завидую. Пока я буду есть шесть блюд в ресторане, присыпав их стимом, вы придумаете себе роскошный восточный пир — без всякой помощи. Чего стоит хотя бы картинка, которую вы представили, пока пробирались к этому дому… Достойное начало для любого триллера.

«Хозяин, меня надо было слушать!» — желудок сжимался, заставляя чувствовать себя героем того самого триллера. Впрочем, так оно и было.

Воображение заставляло блаженно щурить глаза, представляя себе будущее — цветные сны до самой смерти.

Андрей наконец выкашлял немоту и прохрипел:

— Ничего себе казус.

Пальмира Керлис

Фейки

Нелька задернула пыльную занавеску. Комнатка в дачном домике погрузилась в таинственный полумрак.

— А ты точно знаешь, что делать? — засомневалась я и почти выронила свечи из пакета.

— Конечно! — Подруга отобрала у меня пакет и критически изучила его содержимое. — Я же просила принести нормальное блюдце. А не какую-то дрянь из «Икеи».

— Ну уж что было! — обиделась я.

Тоже мне! Нагрузила достать «самое необходимое», и нате вам — претензии. Она-то явно не перенапряглась. Подумаешь, стащила у предков ключи от пустующей бабушкиной дачи. Велика заслуга.

— Ничего поручить нельзя, — буркнула Нелька и вытащила из пакета блюдце. Лежавшая под ним бутылка минералки выкатилась на пол. — Ты что, издеваешься?

— Почему? Ты же просила воды. Это разве не вода?

— Позорище какое, блин! — запричитала она. — Ладно, приступим.

Нелька поставила блюдце на облезлую табуретку и подняла бутылку с пола. Вид у подруги был такой, будто она сейчас лопнет от важности. Я тогда непременно лопну от смеха, и мы окажемся в расчете.

— Что дальше будем делать? — скромно поинтересовалась я, глядя, как подруга наполняет блюдце.

— Будем призывать нечисть!

— Это я поняла. А как именно?

— Свечи зажжем, добавим в блюдце с водой ложку меда, три капли крови туда капнем, и я заклинание произнесу.

— Чьей крови?

— Твоей, конечно. Или я вообще все делать должна?

Пришлось подавить желание влепить ей затрещину.

Я молча расставила вокруг блюдца свечи, зажгла их против часовой стрелки и посмотрела на Нельку. Та старательно мешала в пузырящейся воде мед, который никак не хотел растворяться.

— Могла бы и без газа минералку взять! — скривилась подруга, размазывая пчелиные дары по дну. — Ладно, сойдет. Кровищу в студию!

— Я читала, что это в двенадцать ночи делать надо. И на кладбище, а совсем не на даче посреди дня.

— Без разницы. Главное, Хеллоуин сейчас. Нечисть лезет из всех щелей — только лови. Я лучше знаю.

— Откуда? В интернете вычитала?

— Не спорь! — гаркнула Нелька, окончательно утвердив мои подозрения. Точно — в интернете. На каком-нибудь дурацком форуме. — Уже струсила?

Я презрительно фыркнула. Нет, не струсила. Вот еще!

— Чем резать-то?

— Резать… — передразнила подруга. — Маньячка. Иголку возьми. Где-то тут корзинка должна быть, с крышечкой, бабкина, родичи пока не все вещи вывезли.

Я нашла корзинку в шкафу, рядом с целой коллекцией слежавшихся антисанитарных букетиков, и принялась в ней рыться, надеясь найти допотопный игольник или спицу. Нелькина бабушка была той еще рукодельницей. Вечно что-то шила, вязала, а в свободное время пекла пирожки и сушила эти самые букетики. Старушка выглядела милой, но я ее побаивалась. Сама не знала почему.

Среди бесполезного хлама я нашла старинную булавку. Наверное, раньше такими прикалывали шляпы. Изящная вещица, что и говорить, — даже залюбовалась.

— Заснула, что ли?! — прикрикнула подруга.

Я занесла над блюдцем раскрытую ладонь и резко уколола палец булавкой. Малюсенькая темная капля крови плюхнулась в воду.

— Три надо, — напомнила Нелька.

Колоть еще раз не хотелось. Я вздохнула и с силой сжала ноющий палец. С горем пополам получилось выжать недостающие капли.

— Отлично, — хищно улыбнулась Нелька. — Теперь молчи. Я буду заклинать.

— Давай-давай, — хихикнула я.

Шоу собственной кровью оплачено. Грех не поржать. Не зря же школу прогуляли.

— Зум Зор Знаб! Повелеваю тебе, приди! — грозно выдала подруга.

Я хихикнула громче:

— Это что, заклинание? Могла бы нагуглить и поприличнее…

Договорить я не успела. Нас озарило яркой вспышкой, в комнату ворвались блестящие мыльные пузыри. Из них вылупились пестрые бабочки и проворно захлопали крыльями перед нашими лицами. С потолка посыпались блестки, а в центре комнаты взорвалось мыльное облачко. Ничего себе заклинаньице!

— Что за фигня? — недовольно спросила Нелька, внимательно разглядывая полную женщину в цветастом балахоне. В руках та держала сверкающую розовую палочку со звездой на конце.

— Приветствую вас, юные волшебницы! — нараспев произнесла тетка.

— Офигеть! — только и смогла выдать я.

— Я добрая фея! — восторженно объявила она.

— Ты же обещала нечисть. — Я ткнула Нельку в бок. — А это что за хрень?

— Столько лет меня никто не призывал, — сладко залепетала та, что представилась феей. — И теперь я исполню любые ваши желания!

Жаловаться сразу расхотелось.

— Она разве джинн? — шепнула я Нельке.

— Да какая разница? — отмахнулась та. — Берем, раз предлагают.

— Мы хотим много друзей, — задумчиво протянула я.

— Без проблем! — воскликнула фея. — Добрых, отзывчивых, чтобы звали в гости и кормили вкусненьким?

— Не-е-е, — промычала Нелька. — Хотим много друзей в контакте. И в фейсбуке, и на твиттере. Чтобы фоточки комментировали.

— И статусы плюсовали, — добавила я.

— Ничего не понимаю… — Фея озадаченно захлопала ресницами. — Может, таких друзей, чтобы в беде выручали?

— Таких, чтобы популярность поднимали, — уточнила подруга.

— Так… ладно… — смутилась обладательница волшебной палочки. — Вы хотите что-нибудь… кроме этого?

— Любви хотим, — сказала я после недолгих раздумий.

— Большой и чистой, — кивнула Нелька.

— Милого мальчика? — подмигнула фея.

— Нет, хотим вампира. Стильного, — беззастенчиво заявила я.

— Простите, что? — округлила глаза исполнительница желаний.

— Ну красивого такого, романтичного.

— Вы что-то путаете, — замялась она. — Вампиры злые, бездушные создания, и они вовсе не любви хотят от школьниц.

— Мы точно знаем, что хотят, — возразила я. — И пусть у него будет большая машина.

— Серебристая, — поддакнула Нелька.

— Девочки, ну это же противоестественно. Вы понимаете, что он мертвый?

— Он бессмертный, — не согласилась я.

— Нет, он просто труп! — В голосе феи послышались истерические нотки.

— Короче, хотим вампира, — топнула ногой Нелька.

— Девочки, — сладким голоском прожурчала фея, — вам сегодня очень повезло. У меня есть для вас замечательный принц…

— Не-е-е, — хором запротестовали мы, а я пояснила: — Какой еще принц? Это не модно. Засмеют. Хотим вампира, и точка.

— Извините, — развела руками фея. — Вампиров никак нельзя. Правилами не положено.

— Тогда оборотня хотим, — сообщила Нелька.

— Что?!

— Оборотня хотим, очень, — повторила она. — Накачанного такого, чтобы без маечки ходил.

— То есть вам нужен парень, который обязательно вас сожрет?

— Почему сожрет? — недоуменно переглянулись мы с Нелькой.

— Давайте рассмотрим другие варианты. — Фея удрученно потопталась на месте. — Например, вы будете получать только хорошие оценки в школе!

— Не, нафиг не надо, — высказалась я.

— Родители всегда будут вами довольны!

— Лажа какая-то, — авторитетно изрекла Нелька. — Лучше сделай так, чтобы у нас торренты мгновенно скачивались.

Фея бессильно простонала:

— Может, богатства пожелаете?

— Точно! — просияла я. — Хотим бесконечный кошелек вебмани! И симку безлимитную на мобильном.

Волшебница пошла зелеными пятнами, но в следующий момент побагровела от злости и угрожающе подняла палочку вверх. Схватила ее второй рукой за острие и с размаху саданула о колено. Палочка хрустнула и разлетелась в пыль.

— Все, с меня хватит! — рявкнула фея. — Я увольняюсь!!!

Сотни мыльных пузырей взмыли ввысь, слившись в перламутровую воронку. Она яростно покрутилась, пыхнула розовым и исчезла вместе с бабочками. Мы с Нелькой остались стоять одни посреди пыльной темной комнаты.

— А желания? — обиженно проскулила подруга.

— Этот твой Хэллоуин — отстой и пафос, — фыркнула я. — А заклинание? Надо же было выдумать: «Зум Зага Зуб»! Фу!

Тут сверху донесся звук удара, затем шаги. С потолка посыпалась штукатурка, домик заскрипел так, будто на крышу дачки приземлилось что-то крупное, тяжелое, с когтями…

Марина Ясинская

Соломенный человек

— Daemon — recedi! Во имя Отца и Сына, in nomine Patre et Filii… Демон — изыди!

В ведьмином круге, очерченном головней на земляном полу в кузне, метался разъяренный демон. Яркий, летучий, с красными глазами, он был похож на пламень. И, несмотря на призывы изыйти, исчезать не торопился.

Но ведь должен! Когда Свейн с отцом отвозили товар на городскую ярмарку, он порасспрашивал кое-кого, и ему рассказали, как призывать демона. И когда попробовал, все у него получилось: демон явился, на вопросы ответил. Точнее — на самый волнующий его вопрос: позволит ли Марла себя поцеловать и… и еще кое-что. Только вот после не пожелал исчезать.

Свейн переложил нательный крест в другую руку и попробовал снова:

— In nomine Patre — recedi! Демон, изыди!

— Да ты в сороковой раз повторяешь! — зло зарычал демон. — «Recedi! Изыди!» Слышал уже! И сам бы рад изыйти! Но видишь же — не выходит! Ты меня как-то запер!

Свейн застонал и в отчаянии вцепился пятерней в вихры на затылке. Может, он слова не так запомнил? Или напутал чего?

— Заклинатель недозрелый! Бестолочь брыдлая! Сдергоумок королобый! Не умеешь вызывать — не берись! — разразился бранью демон и с яростью бросился на невидимые стены ведьминого круга, словно пытаясь пробить преграду.

От столкновения на пол посыпался сноп искр.

— Слушай, я, кажется, очаг дома забыл потушить, — задушенно пискнул румяный круглощекий Гарди, друг Свейна, и попытался прошмыгнуть к дверям кузни.

— Э, нет, приятель! — застучал зубами Свейн, перехватывая Гарди. Ему было страшно до судорог в животе, и он обрадовался, что сможет отвести душу и на кого-то накричать. — Как узнать, залезешь ли ты под юбку Джейни, — на это ты храбрец, первым спрашивать сунулся. А как паленым запахло — так сразу очаг забыл потушить, да?

— И что нам теперь делать? — всхлипнул Гарди, глядя на запертого демона с ужасом в глазах.

— Не знаю, — обреченно признался Свейн. — Беги за отцом Бельтраном, — наконец, сказал он и вздохнул, подумав о том, какие епитимьи наложит за их грехи священник и как распухнут колени от стояния на горохе.

* * *

Отец Бельтран совсем не обрадовался истошным воплям, разбудившим его посреди ночи. А, услышав сбивчивые пояснения непутевого Гарди, помрачнел, натянул коричневую рясу и, подумав, из всех имеющихся у него крестов надел на себя тот, что побольше и потяжелее. Он, разумеется, знал, что не размер распятия имеет значение, а вера, с которой к нему обращаешься, и все же… так было как-то спокойнее.

Прихватив с собой святой воды, отец Бельтран поспешил за Гарди, кляня про себя на чем свет стоит этих олухов Всевышнего, которым вздумалось баловаться вызыванием демонов. Двадцать лет! Двадцать лет спокойной службы в приходе! Всю паству держал под сенью Экклезии, ни в одного демон не вселился, выученные за время послушничества экзорции почти позабылись за ненадобностью — и тут на тебе!

Демон яростно взвыл, увидев входящего в кузню священника.

— Вы, выжимки чахлые! Межеумки малахольные! Дуботолки! Вы на брюхо его посмотрите, на брылы лощеные! Да он же, кроме мессы и литургии, знать ничего не знает — он и козла прогнать не сможет, не то что демона в геенну вернуть!

Отец Бельтран гневно покраснел и стиснул пальцы на кувшине со святой водой. Да, слова экзорций побледнели в памяти — но вера-то по-прежнему крепка! Ох и покажет он сейчас этому демону!

Но то ли с поры его послушничества появились новые демоны, то ли слова экзорций доминиканин вспомнил не те — но попытки изгнания оказались бесплодными, и демон по-прежнему метался в ведьминой круге, поливая отца Бельтрана оскорблениями.

Священник заметил, как Свейн с Гарди с ехидцей переглянулись, насмехаясь над его неудачей, — и рассвирепел:

— Вы! Вы что натворили? Грех смертный! Мало того что демона вызвали — еще и заклинания запутали! А мне за ваши дурости теперь отвечай! Да вы у меня до кровавых мозолей грехи отмаливать будете, спины не разогнете! Да я на вас такую епитимью!.. — Отец Бельтран задохнулся от возмущения, перевел дух, а потом, вместо того чтобы продолжить кричать, вдруг покачал головой и спокойно, почти печально добавил: — Крепко вы его заперли. Тут обычными средствами не справишься.

— И как же теперь? — робко спросил Свейн.

— Ну… — Отец Бельтран задумался и неосознанно схватился за распятие на груди. — Я слышал, на постоялом дворе «меч езуитов» остановился. Идите и приведите его сюда.

Гарди спал с лица и испуганно икнул. Свейн непроизвольно попятился и осенил себя крестным знамением. Не было таких, кто не слышал бы про рыцарей, связанных обетом с Орденом. И не было таких, кто бы слышал о них что-то хорошее. Лучше с демоном остаться, чем по доброй воле идти к «мечу езуитов».

— Страшно? — спросил отец Бельтран, глядя на вытянувшиеся лица непутевых недорослей. — И поделом вам! Бегом, кому сказал!

* * *

«Мечом езуитов» оказался неразговорчивый рыцарь по имени Рандар с холодными, серыми, чуть раскосыми глазами и маленьким шрамом на правой скуле. На плечах у него был ношеный серый плащ, на тяжелом поясе — меч, а на шее — несмываемый знак солнца с крестом внутри — символ самого страшного Ордена святой Экклезии.

Демон при виде его взвыл.

— Вы кого привели? Это же «меч езуитов»! Он не умеет демонов изгонять — он нас только убивать умеет! А я же не сам пришел — меня силой вызвали! Я — жертва обстоятельств!

Рыцарь не обратил на причитания демона никакого внимания. Оглядел его, неторопливо выпростал из-под куртки распятие — и не простое, а серебряное, с красным камнем внутри, вытянул меч, взял его в левую руку, правой достал кинжал, сложил их крестом, направил на ведьмин круг и выкрикнул что-то страшное и непонятное.

Жутко громыхнуло в кузне, вспыхнул нестерпимым светом ведьмин круг — и ослепил. А когда перед глазами перестали плавать солнечные круги, отец Бельтран и горе-заклинатели увидели, что демон исчез. На его месте стоял Рандар и спокойно убирал меч в ножны.

— Кто демона-то вызвал? — негромко спросил он, не поднимая головы.

Свейн с Гарди затравленно переглянулись. Не признаться не выйдет — если не они, так скажет отец Бельтран. Но, как только выяснится, что это они демона вызвали, рыцарь заберет их с собой. Как пить дать заберет — всем известно, что езуиты собирают ведьм, колдунов и заклинателей демонов и изучают их, ставят на них страшные опыты в своих подземельях.

Видимо, отец Бельтран подумал о том же.

— По недомыслию они, господин Рандар, по ошибке, — сказал священник, глянув на олухов царя небесного, которым сам еще недавно грозил страшной епитимьей, и Свейн с Гарди растерянно переглянулись. Неужели отец Бельтран их защищает? — Что с них взять? — продолжал доминиканин. — За одно лето вымахали, недоросли, со взрослого мужика, а умишко за ростом не поспел. Дурачились они, вот и все. Сами не знают, как вышло, так ведь?

Последние слова отца Бельтрана были обращены к ним, к недорослям, и Свейн с Гарди отчаянно закивали.

Рыцарь продолжал молчать, переводя холодные серые глаза со священника на приятелей.

— Вы, господин Рандар, не думайте! Они у меня еще долго грехи будут отмаливать, — уверил встревоженный молчанием рыцаря доминиканин. — И никогда больше ничего подобного не сотворят.

— До его превосходительства епископа Сан-Руэнского дошли слухи о том, что в округе появились адсиденты, — медленно произнес Рандар, сверля Свейна с Гарди пристальным взглядом. — Он отправил меня узнать, сколько в этих слухах правды…

Свейн с Гарди сдавленно застонали. Адсиденты — это люди из тайного клана: они вызывают демонов и служат им. Сейчас рыцарь решит, что они — как раз из адсидентов, и тут даже отец Бельтран их не выгородит. И не докажешь, что они — по недоразумению, ведь у «мечей езуитов» — ни сердца, ни сострадания.

— В нашей округе они, милостью Всевышнего, пока не объявлялись, — развел руками доминикан. — Но, раз уж вы слухи поехали проверять, — говорят, в Кольгриме странные дела творятся. То ли ведьминские, то ли демонские. По ночам появляется огромный соломенный человек и ходит по деревне, дома рушит и скот разгоняет.

— Благодарю, — наклонил голову рыцарь, полоснул напоследок холодным взглядом по Свейну с Гарди и, начертив в воздухе крестное знамение, попрощался: — Крест стоит.

— Воистину стоит, — ответил священник.

Убедился, что рыцарь вышел, и с облегчением перекрестился. Слава Всевышнему, обошлось. И с демоном — и с «мечом езуитов».

А потом перехватил полные беспредельного облегчения и безграничного обожания взгляды горе-заклинателей, спрятал усмешку и нахмурился:

— Ну а теперь, что касается вас…

* * *

Вместо зажиточного Кольгрима с вершины холма Рандар увидел только руины. Какая-то неведомая сила пронеслась по селу, разрушила дома и сараи, разогнала скот и распугала людей.

Скромная, приземистая каменная церковь казалась единственным зданием, устоявшим перед напором неизвестной стихии, и именно к ней направил коня рыцарь. Спешился, подошел к наглухо закрытым дверям, уверенно постучал.

— Крест дому вашему! — громко поздоровался он.

Никто не ответил.

— Отпирайте, я вам не враг!

Внутри кто-то зашебуршал, зашептался, а потом в ответ раздалось:

— А нам откуда знать? Может, ты — одержимый. Или колдун.

Рыцарь хмыкнул. Как доказать, что ты — не враг, через закрытые двери?

— Меня зовут Рандар Гире, — сказал, наконец, он. — Я — «меч езуитов». Ну открывайте!

Кто-то зашаркал, засуетился внутри — и дверь, скрипнув, чуть приотворилась.

Рандар усмехнулся. Он рассудил правильно. Никто в своем уме не станет по доброй воле называться «мечом езуитов». Никто, кроме них самих.

И, что бы ни напугало селян, оно, выходит, было страшнее рыцарей Ордена.

В дверную щель просунул голову худой — коричневая сутана висела над ним мешком, совсем еще молоденький доминиканин, почти мальчишка, со следами юношеских прыщей на лице. Он оглядел местность у рыцаря за спиной, проверяя, не притаилась ли там опасность, и только потом перевел взгляд на Рандара. Увидев у него на шее несмываемый знак солнца с крестом внутри, облегченно прижал к губам распятие и выдохнул:

— Крест с тобой!

И широко распахнул двери.

— Всевышний, помилуй! — охнули люди при виде открывшейся им картины разрушений и хлынули наружу Воздух немедленно наполнился плачем и испуганными восклицаниями: «Где жить?», «Как быть?», «Всевышний — за что?» и «Отец Никода, что делать-то?».

Обложенный со всех сторон растерянными и вопрошающими взглядами, юный отец Никода затравленно огляделся, и у него запылали уши. От него ждут дельных советов и разумных решений, а ему совсем нечего сказать! Он ведь еще молод, не нажил ни житейской мудрости, ни опыта. Все, на что он горазд, — это посоветовать своей пастве уповать на Всевышнего, но отец Никода смутно догадывался, что сейчас от него ждут совсем не этих слов.

Спас юного священника — вольно или невольно — «меч езуитов», вмешавшись с вопросом:

— Кто это ваше село так разгромил?

Охваченные горем люди позабыли, что перед ними — служитель самого ненавистного из пяти Орденов Экклезии, и ответы посыпались на рыцаря со всех сторон:

— Адское порождение!

— Соломенный человек!

— Демон! Как есть демон!

— Ведьмино создание!

Отец Никода за это время успел взять себя в руки и принять вид спокойный и благообразный.

— С некоторых пор, господин Рандар, странные дела у нас творятся, — степенно начал рассказ юный священник. — По ночам стало к нам являться какое-то… существо. Сначала он был маленький, ростом с ребенка. Бродил между домов, ухал, колодезными ручками скрипел, собак дразнил — словом, пакостил по-мелкому. Но ночь от ночи он становился все больше и сильнее. Начал скот разгонять и огороды топтать. Сараи ломал и плетни валил. Отравил колодец, с корнем выдрал мельничный круг, ну а там и за дома взялся. Последние дни стал при свете солнца появляться, так что мы его хорошо разглядели. Ростом он сейчас с три человека, круглый, как бочка, руки, ноги и большая голова. А еще из него отовсюду сухие пучья торчат, будто он соломой набит.

— Экзорции проводили? — поинтересовался рыцарь.

— Не раз, — ответил отец Никода и, покраснев, признался: — Но толку никакого. Прочитаю, он пропадет, а потом снова появится. И каждый раз становится только больше прежнего. А вчера после экзорций словно взбесился — и ну как пошел дома крушить! Вот мы в церкви-то и спрятались — переждать под сенью Всевышнего. А я теперь экзорции читать опасаюсь: как бы он от них еще сильнее не вырос. Думал у францискан помощи просить или даже у воинов-хоспитальеров, а тут как раз вы появились.

Рандар задумчиво покачал головой. Непохоже на ведьмино заклятие. И на творение рук адсидента тоже. Но, что дело нечистое, нет сомнений. Правда, хоть и нечистое, к поручению епископа Сан-Руэнского оно не имеет никакого отношения, а значит, останавливаться в Кольгриме нет причин.

Молоденький отец Никода нерешительно мялся рядом с рыцарем.

Рандар прекрасно понимал его затруднение. С одной стороны — соломенный человек, с которым сам священник ничего поделать не может, и перепуганные селяне, ждущие от него защиты. С другой — «меч езуитов», который, вероятно, помочь может, но только кто же в своем уме обратится к нему с такой просьбой, когда всем известно, что интересы Ордена для них прежде всего и до чужих бед им дела нет.

Рыцарь глянул на юного отца Никоду, нервно теребившего край коричневой сутаны, и обронил:

— Я у вас, пожалуй, немного задержусь.

И едва не усмехнулся, увидев, как облегчение затопило юного доминиканина. В каком же отчаянии должен быть человек, чтобы обрадоваться подобному заявлению из уст «меча езуитов»!

* * *

Соломенный человек не заставил себя долго ждать.

Он взялся словно из воздуха: в один миг его еще нет, а в другой — вот он, уже тут, медленно шагает среди разрушенных домов, волоча за собой по земле вырванное с корнем деревцо.

Селяне тут же устремились к церкви — под сень Всевышнего, под защиту толстых каменных стен. Когда внутрь забежал последний из жителей, отец Никода налег на тяжелые двери, собираясь их захлопнуть, — и тут увидел «меча езуитов».

Рыцарь неподвижно стоял среди разгрома и разрухи, прямо на пути соломенного человека. Спокойный и невозмутимый, руки скрещены на груди, темный плащ чуть колышет ветер, голова склонена набок, будто он разглядывает что-то любопытное.

Отец Никода замялся. Да, они просили Рандара о помощи, и рыцарь обещал. То есть — не совсем. Собственно, он вообще ничего не обещал. Сказал только, что задержится. К тому же он — «меч езуитов»; беспокоиться за него — все равно что беспокоиться за волка. И все же… Спокойно смотреть, как соломенное чудище того и гляди растопчет человека, оказалось нестерпимо.

— Господин Рандар! — ломким, непослушным голосом выкрикнул юный священник. — Господин Рандар, сюда!

Рыцарь то ли не услышал, то ли не обратил внимания. Выпростал из-под куртки нательный крест, вспыхнувший на миг красной искрой, и оставил на виду. Затем вытащил меч, перехватил его прямо под гардой, острие опустил вниз. Стало видно, что навершие и рукоятка образовали крест. Левую ладонь Рандар распрямил и поднял над плечом, словно замахивался.

«Боевые литании Ордена», — сообразил отец Никода, завороженно наблюдая за рыцарем. Он слышал, что их существуют дюжины и дюжины. Что есть езутские монастыри, которые только и занимаются тем, что создают и опробывают новые и новые. Но он ни разу не видел ни одной боевой литании в действии и сейчас позабыл о страхе. В глубине души проснулся почти позабытый детский восторг. Так восхищается мальчишка, глядя на взрослого рыцаря и мечтая, что в один прекрасный день он сам будет сидеть в сверкающих доспехах на коне и так же храбро разить врагов.

— Отец Никода, двери, двери закрывайте! — кричали селяне, но священник их не услышал. И не заметил, что, отчаявшись его дозваться, люди попросту захлопнули двери церкви и заперли их изнутри, оставив доминиканина на пороге.

Рандар тем временем произнес слова боевой литании, бросил левую руку вперед и послал в соломенного человека sagitta volante per diem — стрелу, летящую днем.

Серебристые лезвия прошили чудище насквозь. Соломенный человек пошатнулся — и исчез.

Но рыцарь не опускал меча — ждал.

И не напрасно.

Всего несколько мгновений спустя соломенный человек появился у него за спиной и замахнулся деревом, которое по-прежнему держал в руке.

— Сзади! — выкрикнул отец Никода.

Рандар мягким, удивительно быстрым движением припал к земле, и дерево просвистело над ним. Потом взмыл, словно выпущенная стрела, странно растопырил пальцы и выбросил с рук laqueo variantium — сеть ловца.

Соломенный человек задергался в невидимых путах — и снова исчез.

Рыцарь продолжал ждать, держа наготове еще одну боевую литанию. И только несколько минут спустя, когда стало ясно, что чудище не собирается объявляться немедленно, расслабил руки.

Отец Никода перевел дух и понял, что восторженно улыбается. И тут же одернул себя. Негоже ему так по-детски радоваться при виде боевых литаний в действии.

Боевые литании оказались ничуть не эффективнее экзорций. Соломенный человек снова появился среди ночи, а затем еще и рано утром. И каждый раз, возвращаясь, он был выше и больше, чем прежде.

— Это не демон, — подвел итог рыцарь после того, как в очередной раз прогнал соломенного человека боевой литанией laqueo vanantium. — Это чье-то колдовство. Ведьмы в округе есть?

— Ни одной, — заверил Рандара отец Никода.

— Значит, кто-то среди ваших наворожил.

— Не может быть! — дружно ахнули селяне.

— И до тех пор, пока мы не нашли того, кто его вызывает, — невозмутимо продолжил Рандар, спокойно оглядывая собравшийся народ, — соломенный человек так и будет продолжать приходить. Так что думайте, кто это может быть.

Жители разрушенного Кольгрима сдержанно зашумели, неприязненно поглядывая на «меча езуитов». Сам с черным сердцем — и думает, что все такие же!

Отец Никода отвел рыцаря в сторонку и искренне, от всей души сказал:

— Господин Рандар, я, конечно, понимаю, что вы в своем деле мастер и многое знаете, но я… Я второй год уже тут, я хорошо знаю свою паству. Все они — набожные, добрые люди, все как один под сенью Экклезии. Ну не может среди нас найтись такой, кто бы подобное сотворил!

Что-то мелькнуло в холодных глазах рыцаря. Что-то, похожее на сожаление. Мелькнуло — и пропало, и лицо снова стало непроницаемым.

— Паству свою вы, может, и хорошо знаете, но людей, похоже, не знаете совсем.

* * *

Первым к Рандару явился мельник:

— Я вам скажу, кто за этим соломенным человеком стоит. Это наш кузнец. Почему? Да потому, что все у него не как у людей. И жена у него молодая, красивая, да еще и из чужого села. И пес у него черный, неизвестно откуда приблудившийся. И детей они не сразу народили, как все, а только через три года после свадьбы. Кузницу на отшибе построил. А еще он за травами в лес ходит, из земли разные глины и пески выкапывает, а потом варит из этого всего зелья, прости, Всевышний, адские. Говорит, что для ковки, что травы и глины, если их особо сварить, железо закаляют и питают, но кто ж так делает? Да и кует он больно хорошо, к нему со всей округи нарочно приезжают. Наверняка не без колдовства обошлось. Он это, точно вам говорю.

— Это старая Гельда, — заявил гончар. — Она сварливая сквалыжница и склочная попрешница. Никто в деревне ей не хорош, а больше всех — я, меня она вообще со свету бы сжить рада, — пояснил он, упустив, впрочем, из своего рассказа то, что Гельда ему — нелюбимая теща и что не терпит она его потому, что он частенько гуляет от ее дочери на сторону, и все в селе это знают.

На старосту указал трактирщик; семь лет назад он сам метил быть старостой, но так и не уговорил народ выбрать его. А на трактирщика указал местный пьяница, которому тот не давал пить в долг. На пьяницу — его сосед-дровосек, давно уставший от его шумных загулов. На дровосека — сыродел, потому что тот отказался продать ему свою самую молочную корову. На сыродела — его жена, которую он под горячую руку поколачивал. На его жену — старшая дочь мельника, которую она когда-то назвала болтливой расщеколдой, на дочь мельника — жена старосты, которой та в муку как-то подсыпала отрубей… Наконец, на белокурую Биргиту указали едва не все девки села, потому как местные парни смотрели только на нее, а их словно и не замечали: без приворота тут точно не обошлось.

К обеду Рандар узнал все об обидах, которые затаили друг на друга набожные и добрые люди Кольгрима, — и ничего о том, кто действительно мог наворожить соломенного человека. А когда поток желавших помочь иссяк, Рандар решил сам осмотреть село. Может, найдутся какие-то мелочи или зацепки, которые смогут пролить свет на тайну соломенного человека.

Разрушенный Кольгрим пустовал: жители не торопились его отстраивать. Зачем, если в любой миг может явиться чудовище и снова его разрушить?

Среди обломков домов и разметанных по улице жердей и досок деловито вышагивали, поклевывая что-то, пестрые куры и лениво лежали, вывалив языки, тощие псы. Припекало солнце, чуть поскрипывало от ветра колодезное ведро на железной цепи.

Возле разрушенного амбара рыцарь заметил девочку лет семи, укрывшуюся среди рассыпавшихся снопов сена. Светлые волосы спутаны, на чумазых щеках — сухие дорожки от слез. Девочка сидела на земле, старательно набивала соломой куклу и что-то бормотала себе под нос.

Рыцаря охватило нехорошее предчувствие, и он подкрался поближе.

То, что девочка не творила ворожбы, стало ясно с первых же подслушанных им слов.

— Вот так, Флавик, — приговаривала она, аккуратно засовывая в куколку пучок соломы. — Вот так, еще немножко. Ты не переживай, я тебе еще чуть-чуть подложу, и ты у меня будешь совсем здоровый.

— А он что, болеет? — постарался как можно более непринужденно спросить Рандар, присаживаясь напротив девочки на корточки.

Та вскинула на рыцаря глаза. В них не мелькнуло ни испуга, ни отвращения. Блаженны дети, ибо еще не научены, что людей надо судить по тому, как они выглядят, откуда родом, насколько богаты и чьи знаки на себе носят.

— Не знаю, — расстроенно шмыгнула девочка. — Но только что-то худеет у меня Флавик. Я ему каждый день соломки подкладываю, а наутро он опять худой.

— Можно на него глянуть?

— А вы что — лекарь?

— В некотором роде.

Девочка помялась, но все-таки протянула Рандару соломенную куклу.

Кукла была незатейливой — руки, ноги, толстое тело и большая голова. На туловище Рандар усмотрел два едва заметных тонких пореза — именно там, где вчера прошла по соломенному человеку его боевая литания sagitta.

Кукла была сшита давным-давно и не очень умело — словно тот, кто ее мастерил, делал ее второпях и без сердца.

Она была затискана и затерта, но цела и невредима — словно тот, кто играл куклой, холил ее и лелеял.

Подражая лекарю, Рандар прощупывал соломенной кукле спину и слушал сердце, а сам коснулся нательного креста, незаметно сложил пальцы нужным образом и прошептал слова требы сути. Они прошли насквозь, не задержавшись. Не было в этой кукле ни ворожбы, ни колдовства. Разве что много нерастраченной любви, обращенной на нее ее владелицей, но это рыцарь определил и без требы.

Рандар вернул куклу девочке и серьезно сказал:

— Думаю, с Флавиком все будет хорошо. Тебя как зовут?

— Нэдди. А тебя?

— Меня Рандар. А ты почему здесь прячешься?

Девочка нахмурилась, прижала куклу к груди и зарылась в нее носом. На рыцаря она не смотрела и говорить, похоже, не собиралась.

— С родителями поссорилась? — продолжил Рандар, отметив про себя, что не видел, чтобы кто-то из селян метался в поисках пропавшего ребенка.

Нэдди, по-прежнему уткнувшись носом в соломенную куклу, кивнула.

— Пойдем, — позвал рыцарь, поднимаясь на ноги и протягивая девочке руку. — Пойдем, сейчас здесь одной гулять нельзя.

— Не хочу, — тихо сказала девочка. — Не хочу к ним. Несколько мгновений Рандар смотрел на съежившуюся фигурку, отчаянно обнимавшую соломенную куколку.

— А к отцу Никоде пойдешь? — предложил он.

Девочка подняла глаза на рыцаря.

— К отцу Никоде пойду, — согласилась она и вложила ладошку в руку Рандара.

* * *

— Это дочка усмаря, — тихо пояснил отец Никода, глянул на Нэдди, устроившуюся неподалеку в обнимку с куклой, и вздохнул: — Точнее — падчерица. Нелюбимая.

— А мать девочки? — спросил Рандар; серые глаза были непроницаемы.

— Да и Ольда ее лишний раз не приласкает, — признался юный священник. — Уж не знаю, отчего. То ли потому, что муж постоянно ее попрекает ребенком от другого, напоминает, что беременной замуж взял, то ли потому, что тот, другой, принудил ее…

— Вот ты где, паразитка! — перебил доминиканина резкий возглас.

К Нэдди подошла измученного вида женщина с красными, распухшими от работы руками и отвесила ей подзатыльник. Девочка зажмурилась и уткнулась носом в свою соломенную куклу.

— Опять сбежала, бездельница, вместо того чтобы матери помочь!

Голос у женщины был визгливый, противный, глаза — пустыми и равнодушными, словно кричала она бездумно, по привычке, а не от настоящего гнева. На шее пятнели уже пожелтевшие синяки, а на скуле разливался новый, еще не набравший синевы.

— Вот сейчас отец тебя стеганет разок — вмиг пропадет охота убегать, демонское отродье! — выпалила она, схватила Нэдци за руку и поволокла прочь.

Рыцарь проводил их взглядом, а потом повернулся к доминиканину.

— Демонское отродье? — повторил он последние слова Ольды.

— Понимаете, господин Рандар, тут вот какое дело, — сбивчиво начал отец Никода и затеребил край коричневой сутаны. — За девочкой с раннего детства водится странная привычка. Она все время разговаривает с кем-то невидимым. Говорит, будто это ее лучший друг. Смеется, жалуется, секретничает, ну как с самым настоящим человеком. Только вот нету его, этого человека. Поначалу думали, что демон в нее вселился, даже специального экзорция вызывали, но никакого демона тот не нашел. Я, грешным делом, хоть и не специалист по экзорциям, а как службу свою тут начал, тоже ее украдкой проверил, и — ничего. Видимо, просто блаженная. А блаженных, сами знаете, обычно сторонятся.

Со стороны, куда мать увела Нэдци, раздался тоненький визг, а затем надрывный, пронзительный плач пополам с криком.

Рыцарь вопросительно посмотрел на юного священника.

— Усмарь ее розгами воспитывает, — пояснил тот, прекрасно расслышав незаданный вопрос.

— «Родитель, наказывай чадо свое, доколе есть надежда, и не возмущайся криком его, ибо иначе не видать ему Царствия Небесного», — медленно, бесстрастно процитировал Рандар, глядя на юного священника холодными серыми глазами.

— Славословия, двадцать — тридцать три, — не раздумывая, отозвался отец Никода.

А Нэдди все захлебывалась плачем и криками.

— Действительно набожные и добрые у вас люди, отец Никода, — прищурился рыцарь. — Вон как стараются, чтобы дитя попало в Царствие Небесное!

Юный священник сглотнул, его лицо побледнело, и на нем особенно ярко проступили следы сошедших юношеских прыщей, а в глазах появились растерянность и потрясение.

И тут раздался новый крик — громкий и многоголосый.

Это испуганно кричали селяне, потому что снова появился соломенный человек. Он опять возник словно из ниоткуда и шел среди руин Кольгрима, ожесточенно пиная ногами обломки домов и яростно сметая все, что было у него на пути. Между соломенных ног метались переполошившиеся куры, перепуганные псы и очумевшие люди.

Кто-то, особенно храбрый, подбежал к соломенному человеку с выхваченной из костра веткой и попытался подпалить чудище. Солома огромной ножищи задымилась, но так и не занялась огнем. Разозленный соломенный человек взмахнул рукой — и смел неудачливого поджигателя. Тот пролетел несколько саженей в воздухе и тяжело рухнул на каменистую землю.

— Скорее, скорее! — выкрикивал в это время отец Никода, стоя у широко распахнутых дверей церкви и торопя свою паству быстрее укрыться за толстыми каменными стенами.

В поднявшейся суматохе никто не заметил, что Рандар быстрым, решительным шагом зашагал прямо к соломенному человеку. Только на этот раз он не вытянул меч, не выпростал из-под куртки нагрудный крест и не сложил пальцы для боевой литании. Когда до чудища осталось всего ничего, рыцарь не остановился, не встал в боевую позу. Не замедляя шага, он проскользнул между огромных ножищ, левая из которых все еще дымилась, и стремительно пошел дальше, оставляя соломенного человека позади, крушить и громить останки села.

Рыцарь направлялся к одному ему известной цели.

Он нашел ее съежившейся под огромной яблоней. Уткнувшись носом в соломенную куколку, Нэдди сидела на земле и тихонько покачивалась вперед-назад. Она уже не плакала, просто смотрела перед собой застывшим взглядом.

Рандар стремительно опустился рядом с девочкой, подхватил ее на руки и принялся баюкать, словно маленького ребенка. Ласковые, бессмысленные слова — слова, которые, как он думал, он давно позабыл, легко слетали с губ:

— Все хорошо, Нэдди. Ш-ш-ш… Все будет хорошо, девочка. И с Флавиком, и с тобой. Все пройдет, — тихо шептал он, гладя ее по волосам.

Нэдди, наконец, моргнула, перевела взгляд на Рандара — и вдруг, всхлипнув, уткнулась носом рыцарю в плечо и обняла его за шею. Рандар продолжал мерно ее баюкать, нашептывая что-то, и гладить по волосам. Соломенная кукла валялась на земле: левая ее нога дымилась.

Так и нашел их отец Никода через некоторое время.

— Соломенный человек исчез, — негромко сказал он, с изумлением оглядывая открывшуюся ему картину.

Рандар кивнул. Отцу Никоде на миг показалось, что в глазах «меча езуитов» теплилось что-то, но рассмотреть, что именно, он не смог.

— Но почему он исчез? — растерянно спросил доминиканин. — Ведь никто ничего не делал. Ни боевых литаний, ни экзорций…

Взгляд священника упал на валявшуюся на земле соломенную куклу с дымящейся ногой, и в его глазах сверкнул ужас.

— Так это… так это… — силился выговорить доминиканин.

Рыцарь поднял на отца Никоду глаза — серые и холодные.

Ничего в них не теплилось, священнику просто показалось.

— Давно у нее эта кукла? — спросил он.

— Кукла? — растерянно повторил отец Никода, не сразу сообразив, о чем спрашивает рыцарь. Потом собрался, сосредоточился: — Даже не знаю. Когда я сюда приехал, она уже была старая и затасканная. Кажется, ее дядя мастерил кукол на ярмарку; одна не вышла, и он ее выкинул. Ну а Нэдди подобрала — игрушками она не балованная, так что ей и такая оказалась за радость…

Голос отца Никоды умер.

— Девочка с рождения никому была не нужна, — тихо заговорил рыцарь, не глядя на доминиканина. — Даже матери. И, чтобы скрасить одиночество, она придумала себе друга, Флавика. С ним она беседовала, с ним секретничала, с ним делилась горестями и радостями, ведь больше ей поговорить было не с кем — только с ним, с выдуманным приятелем. Нэдди так сильно в него верила, что он постепенно, изо дня в день, становился все более и более настоящим. И однажды Флавик стал достаточно силен, чтобы принять физическую форму и броситься защищать Нэдди от обид. А обижали ее часто.

— Колдовство… — прошептал отец Никода и осенил себя крестным знамением.

— Нет, — жестко отрезал рыцарь. — Колдовство — особые, темные материи; колдовство призывает диабола, использует его силы.

— Но не от Всевышнего же она… — пробормотал доминиканин, и Рандар кивнул:

— Не от Всевышнего. Это другие силы, отец Никода. Не злые и не добрые. Это силы природы, которые как-то затронула и всколыхнула отчаянная вера одинокой девочки. Ну а мы своими литаниями и экзорциями только подпитывали эти силы. Такой вот редкий, необычный феномен.

— То есть… — Юный священник сглотнул, и глаза у него стали виноватыми. — То есть если бы… если бы…

— Да, — закончил за него Рандар. — Никакого соломенного человека и не появилось бы, если бы ваша добрая, набожная паства была бы хоть немножко человечнее.

* * *

— Нам колдунью в селе не надо, пусть даже и малолетнюю, — выразил всеобщее мнение староста.

За его спиной собралось все село. Среди них, в первом ряду — Ольда. Измученная, растрепанная, глаза пустые и равнодушные, синяк на щеке налился полноцветной синевой.

Рядом с ней стоял усмарь — щуплый, затрапезного вида мужичишка. Он согласно кивал в такт словам старосты и прожигал жену взглядом, словно говорившим: «Мало того что дите нагуляла, так ублюдок еще и колдуньей оказался!» Казалось, ему так и не терпелось подкрепить свои слова подзатыльником, но на людях приходилось сдерживаться.

— Но послушайте, я же вам все объяснил! — всплеснул руками юный священник. — Это — не колдовство! Это совсем другой феномен!..

— Вы, отец Никода, эти свои заумные словечки бросьте! — ответил староста. — Ежели дерьмо пометом назвать, оно дерьмом от этого быть не перестанет. Вот и колдовство, ежели фемеменом обозвать, оно так колдовством и останется, правильно я говорю?

Селяне одобрительно загудели.

Доминиканин растерянно оглядел свою паству.

— Но это же не по Писанию, — пробормотал он. — Возлюби друга и недруга, возлюби доброго и злого, ибо любовь — от Всевышнего… Пятая проповедь, шесть — одиннадцать…

— Но возлюбить диабола — это разгневать Всевышнего, — непререкаемо заявил староста, и селяне снова согласно закивали.

— А ты что же, Ольда? Это же твоя дочь! — с отчаянием в голосе обратился к измученной женщине отец Никода.

Ольда ответила ему бесконечно усталым взглядом.

— Колдунья мне не дочь, — сказала она.

Стоявший рядом усмарь одобрительно кивнул.

Взгляд юного священника затравленно метался по внезапно ставшими совсем чужими лицам, пока не наткнулся на единственный взгляд, в котором ему почудилось сочувствие и понимание.

Отец Никода вздрогнул, обнаружив, что смотрит в серые глаза «меча езуитов».

* * *

Рыцарь усадил Нэдди впереди себя на седло и собрался было пришпорить коня, когда прямо перед ним появился отец Никода. Кадык нервно ходил по худой шее, руки, схватившие нательный крест, тряслись.

— Не пущу! — выкрикнул он. — Костьми лягу, но не позволю отвезти ее в ваши казематы!

Возвышавшийся на коне Рандар едва заметно усмехнулся:

— А почему ты решил, что я везу ее именно туда?

— А куда еще? Всем же известно, что ваши езуиты собирают по всему свету ведьм, адсидентов и одержимых демонами, а потом изучают и пытают их в своих подземельях и казематах. А про Нэдди ты сам сказал — редкий, необычный феномен.

Рыцарь и не думал отвечать на обвинения доминиканина. Он собирался просто-напросто проехать мимо юного священника, но что-то в бледном лице отца Никоды, что-то в его отчаянных, безумных глазах, в тряском голосе остановило Рандара. И, вместо того чтобы проскакать мимо, он наклонился в седле и спросил:

— Ну оставлю я тебе Нэдди — и что? Думаешь, если она с тобой будет, твоя набожная паства ее примет? Нет, отец Никода, они вас обоих выгонят.

— Я знаю, — неожиданно ответил доминиканин и взглянул прямо на рыцаря — открыто и смело. — Но они не виноваты. Это я. Я виноват. Я — никудышный пастырь. Как я мог вести их по истинному пути, если сам бродил во тьме и только сейчас это понял?

— И что же ты хотел делать? — помолчав, спросил Рандар.

— Я вернусь в Орден, — твердо ответил отец Никода. — Буду молиться о том, чтобы Всевышний наставил меня на путь истинный. Буду замаливать свои грехи. Буду просить избавить меня от гордыни. Буду просить показать мне истинный путь… Буду заботиться о Нэдди.

Несколько долгих мгновений рыцарь изучал бледное, со следами юношеских прыщей лицо отца Никоды, а потом чуть улыбнулся:

— За Нэдди не беспокойся. Как это ни странно прозвучит, очень многие мне обязаны. И я найду ей хороший дом.

Отец Никода посмотрел в холодные серые глаза — и понял, что рыцарь говорит правду.

— Что до возвращения в Орден, — продолжил Рандар, — это, конечно, не мое дело, но думается мне, ты уже увидел истинный путь. И теперь сможешь показать его своей пастве.

Юный священник судорожно вздохнул. На глаза против воли навернулись слезы; он отчаянно заморгал и с трудом проглотил вставший в горле ком.

— Спасибо тебе, — справившись, наконец, с голосом, сказал отец Никода. — Ты очень хороший человек, — добавил он. Посмотрел на несмываемый знак солнца с крестом внутри на шее Рандара, и у него неожиданно вырвалось: — Не знаю, что заставило тебя принести обет Ордену езуитов, но дай тебе Всевышний когда-нибудь его разорвать… Крест стоит, господин Рандар, — произнес он, прощаясь, и сотворил в воздухе крестное знамение.

— Воистину стоит, — дрогнувшим голосом ответил Рандар и пришпорил коня.

Джон Маверик

Разбилась душа о камни

Солнечная Гора от самого подножия щетинится молодым лесом и, словно оправдывая свое название, изумрудно сверкает, теплая и мшистая, пропитанная солнцем. Только над ее вершиной — словно птица распластала черные крылья — нависает плотная, нездоровая аура.

С первых шагов по территории клиники Эрика почувствовала себя плохо. Не болезненно, как при гриппе, а тесно и дискомфортно в собственном теле. День выдался знойным, и у нее взмокли подмышки. Кроссовки точно ужались на один размер и сдавили ступни, а джинсы, наоборот, растянулись и мешковато топорщились при ходьбе.

«Тоскливое место эта больница, а почему? — размышляла Эрика, огибая здание за зданием в поисках нужного корпуса и сверяясь то и дело с бумажкой, на которой мелким неряшливым почерком были накарябаны имя и номер кабинета главного психолога. — Вроде все как обычно, и территория красивая, воздух сухой, сосновый, а душно, будто в чернильницу с головой нырнула. Вытягивает силы».

Конечно, шесть недель можно проработать хоть стоя на голове, да только работы как таковой не получалось, а вместо нее выходила какая-то бестолковая маята. Долговязая застенчивая практикантка с самого начала не приглянулась персоналу, и ее то и дело отфутболивали из отделения в отделение. То на поведенческую терапию посылали, то в группу алкоголиков, то в корпус к «острым», то в психосоматику. Пациенты реагировали на нового человека настороженно. Психиатрическая клиника — не то место, где верят испуганным улыбкам и бодрым приветствиям. Искусанная чужими взглядами, как злыми осами, Эрика терялась, искала в себе сочувствия к больным, но не могла думать ни о чем, кроме собственной неловкости.

На пятый день — как будто мало было всего прочего — ответственный за практику психолог Хайко Керн навязал ей господина Фетча.

Того самого Фетча, тихого шизофреника, который уже третий год томился в стенах клиники без надежды на ремиссию. Замкнутого, окаменелого, словно залитого янтарем, за последние двадцать пять месяцев не извлекшего из своего сумрачного внутреннего мира ни единой человеческой эмоции.

— Поработайте с ним немного, — Керн слегка пожал плечами, словно говоря: «Все равно не будет толку от вашей работы, как, собственно, и вреда». — Вы изучали в группах всякие приемы? Вот и опробуйте их, потренируйтесь. Влезьте хоть на пару недель в шкуру… кхе-кхе… лечащего психотерапевта.

Легко сказать. Отучившись в университете четыре семестра, Эрика имела о терапевтических техниках лишь смутное представление. Шагая вслед за доктором Керном по гулким коридорам корпуса «острых» и отчаянно потея, она, словно мантру, повторяла про себя скупую выписку из анамнеза. «Тридцать один год, разведен, по образованию архитектор. Наследственность — неотягощенная. Бывший спелеолог-любитель. Первичный диагноз — посттравматический психоз…» Значит, не просто так заболел. Что-то случилось.

Господин Фетч оказался плечистым великаном с гигантскими ступнями, корявым и сутулым, точно криво выросшая сосна. Черты лица смазанные, как будто недоделанные. Топорные — вот подходящее слово. Словно кто-то — раз-два — и вырубил из цельного куска, а напрягаться, вытачивая мелкие детальки, не стал или, может быть, не успел отшлифовать, отвлекся от работы. Фетч сидел на постели, сложив безвольные руки на коленях и уставившись в стену. В халате, накинутом поверх линялой майки и раскрытом на груди, перехваченном кое-как бинтом вместо пояска, с закатанным одним рукавом и спущенным — другим, в сбитых войлочных тапочках и разных носках, он выглядел жалко и неряшливо и больше всего походил на завсегдатая бесплатной ночлежки. Но, судя по всему, Фетчу было все равно, как он одет.

Хайко Керн громко поздоровался и представил Эрику.

Больной даже не посмотрел в их сторону, только его левая кисть дернулась и судорожно скрючила пальцы, словно от удара током. Тик, не иначе.

— Господин Фетч, — настойчиво повторил психолог, — вы меня слышите?

Он склонился к уху пациента и говорил, четко артикулируя каждый звук, будто с ребенком.

— Слышу, — бесцветным голосом отозвался тот. — Очень рад.

Вялая мимика, ни радость, ни удивление, ни грусть не держатся на лице — сползают, как порванный чулок. Глаза тусклые, с замутненным зрачком, вроде бы и зрячие, но непонятно, куда смотрят и что видят. Этот мир или какой-то иной, причудливо искаженный, зазеркальный.

Эрика поежилась. Ее пробрал озноб, точно мокрого щенка на морозе. От одинокой фигуры на кровати веяло холодом, таким, что хотелось запахнуть пальто и натянуть шапку на самые уши. Но ни пальто, ни шапки на Эрике не было, а только легкая хлопчатобумажная блузка и заколка-бабочка в волосах.

— Чему вы рады? — профессионально улыбнулся Хайко Керн и машинально поправил на тумбочке поднос с остатками завтрака.

Маленький кофейник, чашка с бурым осадком на дне, на тарелке — сыр, колбаса, хлебные крошки. Рядом с подносом — рисунок. Карандашные угловатые линии, не то паутинки, лучисто-осенние, узорчатые, не то кристаллы, а может, то и другое вперемешку. Сумрачные формы сумрачного мира, бессмысленные — каждая сама по себе, все вместе создающие некую дикую гармонию.

— Ну все в порядке? — Психолог потер ладони друг о друга — словно грея их над костром, видно, и его коснулся потусторонний холод, — кивнул Эрике и вышел.

Надо было что-то говорить, а не стоять столбом, бледнея и стуча зубами. Эрика опустилась на стул у кровати и, не глядя на Фетча, принялась рассказывать о себе. Мол, студентка, учится на третьем курсе, здесь проходит обязательную шестинедельную практику. Интересуется клинической психологией, планирует защищать диплом по психическим расстройствам. А сама родом из-под Гамбурга, и дед ее после войны работал психиатром. А старший брат покончил с собой из-за депрессии, пять лет назад.

Больше чем нужно разболтала с перепугу. Спохватилась, вытащила из сумочки сложенный листок. Анкета, палочка-выручалочка, на тот случай, когда совсем не знаешь, что сказать и что сделать. Повод завязать хоть какое-то общение. Мол, не согласились бы вы заполнить… всего несколько вопросов… мне для учебы надо.

Фетч не противился, взял ручку — двумя пальцами, как будто не писать ей собирался, а шить, вот только для иглы ручка была чересчур велика. В нем не ощущалось никакой враждебности, в этом гиганте, а тем более — злобы. Только апатия и странная заторможенность, словно каждое движение давалось ему с трудом.

«Нет, — корябал он на листке неуклюже, по-птичьи, — нет… не знаю… нет… нет». Напротив имени и фамилии — прочерки. Человек-никто, ни за чем и ниоткуда.

Эрика поблагодарила:

— Очень любезно, господин Фетч. Большое спасибо. Может, вы чего-нибудь хотите? Немного погулять? Я могла бы составить вам компанию.

«Прочь из холодной палаты! На солнце! В тепло!»

— Там, под окнами, очень приятный садик, — добавила она умоляюще, облизав непослушные губы, — прямо райский уголок…

О «райских уголках» Йохан узнал из интернет-форума и чуть ли не с первой буквы влюбился в курьезный слух, в подземную фата-моргану, в очередной, непонятно кем выдуманный миф. Тот, кто хоть раз погружался в толщу скал, знает, как много там необычного, удивительного, такого, что и вообразить трудно. Вырываясь на поверхность, пещерная быль становится легендами, прекрасными и жуткими, от которых кровь стынет в жилах у непосвященных и глаза блестят у романтичных неофитов.

Конечно, Йохану и прежде доводилось слышать и о двуликой хозяйке, и о холоднокровных нагах, и о белом спелеологе. Не то чтобы эти истории его не волновали. Он верил им и не верил, вышагивая по залитым солнцем улицам верхнего мира, и они становились реальностью, стоило очутиться внизу, в кромешной темноте и безмолвии, в котором умирает даже звук шагов, — становились тем, что может случиться в любую секунду. И все-таки, планируя с группой очередную экспедицию, он думал именно о «райских уголках». Йохан мечтал о них, как о чуде, и он нуждался в чуде, потому что существование его было тускло и безрадостно, как осенняя морось за окном. Городская квартира с видом на автостраду. В одной комнате — он с женой, в другой — наполовину парализованная теща. Жена наотрез отказалась отдавать старуху в дом престарелых, а вместо этого наняла сиделку — дебелую тетку лет сорока пяти, властную и громкоголосую, с утра до ночи ревущую будто иерихонская труба. К Йохану супруга и теща относились как к рабочей скотинке. Пили его деньги, точно соленую воду, — чем больше пили, тем сильнее делалась жажда. Чуть ли не вся его зарплата улетала на тряпки и лекарства да на услуги трубы иерихонской… Но это полбеды. Каждый вечер Йохан возвращался в пропахшую лекарствами и заваленную тряпками квартиру — и не знал, куда приткнуться. Не было у него своего угла, места, где можно спокойно посидеть, выпить чашку кофе с печеньем, расслабиться, вытянув ноги к горячей батарее, подремать или подумать. Всюду его тормошили, отвлекали, предъявляли какие-то претензии. Он устал… и от безнадежной усталости что-то сдвинулось в его голове, так, что зловещие и непонятные «райские уголки» вдруг показались олицетворением уюта и покоя. Того, чего Йохану не хватало в жизни.

Между тем призрачные пещерные оазисы сулили что угодно, только не отдых и не домашний уют. «Ловушки подземных демонов — так о них писали — Лживая красота, навлекающая смерть на всякого, кому откроется. Они так неожиданны и прекрасны, что в первый момент просто цепенеешь от изумления. Если это оцепенение тотчас не стряхнуть, оно сковывает тебя всего, так что и пальцем не двинуть, перерастает в нервную слабость, в паралич, а после — в гибельный сон. И все — пропал человек. Душа уйдет в камень».

Другие возражали, что есть способ выйти из переделки живым и невредимым, главное — не забывать о тех, кто наверху, тогда и обманки подземного мира не страшны. Надо вспомнить кого-нибудь очень любимого. Лучше — женщину. Сосредоточить на ней все мысли, ухватиться за ее зов, как за спасительный канат, и паралич отступит.

А некоторые считали, что никаких «райских уголков» и вовсе нет, а есть скопления ядовитого газа, от которых у людей приключаются галлюцинации.

Готовясь к своему последнему спуску, Йохан облазил спелеологические сайты вдоль и поперек. Он читал о подземных оазисах все, что только попадалось под руку: свидетельства якобы очевидцев, домыслы, размышления скептиков, и каждый новый факт сверкал ему в глаза необычайным по яркости и красоте алмазом.

Даже псевдонаучные объяснения, как ни жалко они выглядели, Йохан проглатывал с лету, как доверчивая рыба заглатывает наживку. Мол, порода в тех местах молодая, пластичная, потому и принимает любую форму. В идеале нижний мир способен один к одному скопировать мир верхний и стремится к этому — вот только слишком многое в нем уже застыло и отвердело, утратило первозданную гибкость.

Ерунда, в общем, сетевые бредни. Как, скажите на милость, камень может быть пластичным? Остается только головой покачать. Но Йохан читал — как некоторые слушают музыку — задумчиво и вдохновенно, сам не понимая толком, что влечет его с такой силой. Не иначе какое-то дежавю.

За сорок пять минут он выжал ее, как половую тряпку, этот Фетч, выкрутил и шмякнул о стену, да вдобавок еще и выморозил все кости так, что спустя сутки они продолжали болеть и похрустывать при каждом движении. Стоило неудачно повернуться или резко выпрямиться, как поясницу заламывало, а перед глазами разлетался целый рой огненных мошек. Предобморочное состояние. Согреться никак не могла — всю ночь тряслась в ознобе. Всего-то поболтала немного с пациентом да посидела рядом с ним на лавочке в больничном саду. И вот — на тебе — ощущение такое, как будто целый день глыбы ворочала.

«Видно, не мое это, — разочарованно думала Эрика, — вытягивать больных… Неблагодарное занятие. Ты их вытягиваешь, а они снова втягиваются, как улитки в раковины. Наверное, тут особая душевная сила нужна, чтобы таким бедолагам помочь, а у меня ее нет. Не каждый может стать хорошим психологом. Надо было на экономику пойти учиться, с моим-то характером, говорили мне…»

Расспрашивать психически нездорового человека — то же, что ходить по минному полю. Чуть ступишь не туда — взорвется. Эрика, как могла, продвигалась осторожно, но все ее попытки разговорить пациента окончились ничем.

— Там темно и тихо, — цедил Фетч сквозь зубы, по-бычьи наклонив голову, так что отчетливо напряглись жилы на мощной шее. — Очень тихо и темно. Вода сочится… По капле. Темная вода. Своды — красные, в острых сосульках. Холодно. Зачем меня оттуда забрали? Я не хотел… — бормотал он бессвязно, и слова, казалось, сочились по капле, как та самая вода.

«Воспоминания о перинатальном опыте? — размышляла Эрика. — Похоже на то… Не исключено, что у него была родовая травма. А может, кесарево сечение — слишком резкий переход из одной среды в другую. Для младенца это шок. Надо поинтересоваться у Керна, хотя может и не сказать, конечно…»

— Откуда забрали, господин Фетч? — спрашивала она, стараясь говорить, как Хайко Керн, ясно и четко. — Чего вы не хотели?

— Не хотел уходить… Там я — на своем месте, не следовало забирать… Сопротивляться не умею, — продолжал он бубнить себе под нос, с видимым усилием выталкивая из себя звуки и слоги.

Солнечного мира вокруг он словно не видел.

«Бред», — в отчаянии думала Эрика. Она как будто примерзла к скамейке. Как в кошмарном сне — пытаешься встать и не можешь. Сто пудов на спину навалились. На лопатки давит, на шею — не вздохнуть. «Неужели с каждым пациентом так? Да, наверное, с доброй половиной — так… Вынести на собственных плечах чужую боль — и самому не сломаться, каково это? Нет, не мое, точно не мое. Где угодно готова работать, только не в психиатрической больнице…»

Под конец прогулки Фетч выглядел немного поживее — даже улыбка оформилась, тусклая, стылая, и все-таки улыбка, — но несчастной практикантке стало к тому времени не до него. Не отпросившись у Керна, она еле-еле добрела до автобусной остановки — медлительная, будто сомнамбула, — и сама не поняла, как вернулась домой.

Но делать нечего. На следующее утро, поболтавшись без толку в отделении эрготерапии — депрессивные клеили там какие-то аппликации, бесполезное, если вдуматься, занятие, — к одиннадцати часам Эрика отправилась в корпус к «острым». В кармане у нее лежала маленькая шоколадка.

Фетч сидел в той же позе, уставившись в одну точку, но — удивительное дело — он как будто ждал Эрику. Во всяком случае, сразу обернулся и сфокусировал взгляд.

«А глаза-то у него зеленые. Нет… померещилось. Просто так свет упал».

— Руке стало легче, — произнес он без всякого выражения. — Спасибо. Она не моя, но — болит.

«При чем тут рука?» — не поняла Эрика.

— Хотите, пообщаемся в саду? — сказала она бодро. — Как вчера. Вам полезно. Я имею в виду, свежий воздух…

— Полезно, — согласился Фетч и покорно встал. Точно скала воздвиглась. Он тут же занял всю палату, и без того тесную. Кровать, тумбочка, пахнущий хлоркой, но все равно как будто грязноватый столик испуганно отступили к стенам.

«Большой, как медведь, и такой беспомощный».

Они устроились на лавке под яблоней-китайкой, недалеко от входа в корпус. Прозрачная разлапистая тень трепетала возле их ног на песке, точно кружевная ткань на ветру, над головами наливались кисловатой сладостью мелкие плоды. Разгар лета.

— Если вы не против, господин Фетч, сделаем упражнение.

«Как в группе показывали. Концентрация на здесь и сейчас».

Эрика достала из кармана шоколадку. Разломила прямо в фольге и протянула половину Фетчу.

— Положите конфету в рот… Бумажку, бумажку снимите… извините, надо было мне, но боялась, что растает в руках.

Гигант чуть не сжевал шоколад вместе с фольгой.

— Сосредоточьтесь на вкусе… ощутите сладость на языке… как она растекается… медленно-медленно, — она говорила, подражая плавной, медитативной речи терапевта, зажмурившись от усилия, так что золотые солнечные стрелы вонзились ей под ресницы.

— Я ничего не чувствую, — сказал Фетч.

Эрика обхватила себя за плечи.

«Он не чувствует вкуса. Черт бы его побрал. Симптом болезни, конечно, — ей казалось, что она вспоминает что-то такое из университетских лекций о шизофрении. — Тогда упражнение не получится, надо другое. Может, цветы поразглядывать — зрение-то у него в порядке? Еще музыку послушать можно, надо завтра плейер принести. До чего же зябко, опять все вокруг заморозил. Плюс тридцать в тени, а рядом с ним — как в холодильнике».

Дрожа и пытаясь успокоиться, она сунула за щеку свою половину шоколадки. Рот наполнился запахом ванили и липкой сладостью, которая растеклась по нёбу, делая его скользким и гладким, окутала язык, болью отозвалась в дырявом зубе. Эрика поморщилась.

«Надо к зубному сходить, — в который раз с тоской подумала она. — Кончится эта дурацкая практика, так сразу…»

— Вот теперь почувствовал, — вдруг произнес Фетч.

До Зальцкаммергута добирались на четырех машинах. Йохан сидел в замыкающей — не за рулем, хотя водить автомобиль он умел, но на узких горных дорогах у него всегда начинала кружиться голова. Чудилось, что они парят над пропастью вместе с орлами и грифами, на фоне бегущих по склонам ручьев и желтоватых пятен затерянных внизу деревушек. Одно неверное движение баранки — и покатишься с обрыва, точно кусок скалы.

Тревожное, нереальное ощущение. Три тяжелогруженых «Фиата» и одна «Киа Шума» ползли вверх по серпантину, как упрямые букашки.

Йохан щурился на бледный, словно политый молоком горизонт и, слушая вполуха рассказ своего товарища, думал, что в этот раз поездка чуть не сорвалась. Тещу разбил на днях повторный инсульт, она уже не приходила в сознание и медленно умирала в больнице. Жена от горя стала сама не своя. Глядя на этих двух женщин — старую и пожелтевшую и молодую с красными от слез глазами Йохан удивлялся, как они на самом деле похожи и как любят друг друга.

— …и тогда он нагнулся посмотреть, кто его зовет, и увидел резинового пупса величиной с настоящего человеческого младенца. Он схватил со стола нож и взрезал резину, а под ней оказалась другая кукла, фарфоровая. Такая, в народном стиле, кукла-девица в баварском дирндле… Размером, конечно, поменьше первой. Он ее — хвать об пол. А там совсем крошечная, не больше ногтя, стеклянная фигурка. Как на ярмарках иногда продают, из разноцветного стекла. Он ей, не будь дураком, голову-то и свернул, но там ничего больше не было — только проводок.

— Что? — озадаченно переспросил Йохан и лишь в этот момент сообразил, что товарищ пересказывает сюжет какого-то фильма.

«Так и уедешь? — спрашивала жена, отчаянно цепляясь за его плечи. Когда, интересно, она обнимала его последний раз? — В такое время — не будешь рядом?»

Йохан смотрел сверху вниз на ее макушку.

«А я-то тут при чем?» — сказал он себе.

Сделал внутреннее движение ей навстречу — мелкое, незаметное движение, крохотный шажок — и тотчас отступил, сжался, пятясь, как рак-отшельник, заполз обратно в свою скорлупу. Может, и зря… но чего уж теперь.

— Проводок, говорю. Спишь, что ли?

— Замечтался.

Во второй половине дня пейзаж заволокло туманом, и четыре машины превратились в утлые лодочки, плывущие по дымному морю. Группа остановилась в кемпинге, возле горного озерца, и до вечера вытаскивала из машин и раскладывала по рюкзакам снаряжение. Спальники, коврики, веревка, карабины, газовые горелки, сухой спирт, запасные батарейки, консервы… много чего. На следующее утро начали спуск в пещеру.

Под землей совсем другой микроклимат. Холодно, плюс четыре градуса. Сыро. Повсюду сквозь камень сочится вода. В лучах налобных фонарей известняковые своды кажутся зелеными. Под ногами — мягкая грязь.

Сначала гили вдоль подземной реки, густой и черной в темноте, потом старший в группе сверился с картой и сказал, что дальше будет сифон — затопленный участок. Они свернули в сухой коридор, наклонно уходивший вверх, и, согнувшись в три погибели, поднимались несколько часов, пока не очутились в небольшом гроте, метров десять в ширину и пятнадцать в длину. Здесь и разбили лагерь.

Грея ладони о кружку горячего чая, Йохан вспоминал последний разговор с женой в отделении интенсивной терапии. В чересчур просторном халате она походила на ощипанного цыпленка с тонкой шеей, и так же тонко, пискляво-жалобно, звучал ее голос.

«Ладно, потом обсудим», — сказала устало и отвернулась.

«Ерунду болтают, что будто бы сила женщины в ее слабости, — размышлял Йохан. — Нет в слабости никакой силы и не может быть. Слабый всегда жалок».

Отправляясь в экспедицию, он обычно полностью расслаблялся и отключался от всех наземных проблем, как бы переходил в другой режим. Но в этот раз почему-то не получилось, и даже во сне, ворочаясь в теплом спальнике, Йохан продолжал оправдываться перед самим собой. «Все к лучшему, — бормотал он в беспокойной дреме, — старуха отдаст концы, а мы с Эллой… мы…» Он никак не мог представить, на что станет похожа их жизнь после смерти тещи, слишком пропитался их маленький мир запахом ее лекарств, ее сварливыми нотациями, стонами и ночными вздохами.

Бывают такие сновидения, после которых вскакиваешь, точно ошпаренный, до конца не проснувшийся, и начинаешь что-то искать, а что именно — и сам не знаешь. Утром клянешься, что всю ночь дрых как убитый, веришь этому — и только на дне сознания остается смутное беспокойство. Нечто подобное приключилось с Йоханом. Он очнулся внезапно и, хотя не мог спросонья сообразить, что ему почудилось, выскочил из палатки и заметался по гроту, натыкаясь на рюкзаки и хаотично ощупывая своды лучом фонаря. Окликнул ли его кто из темноты, или чужая тень мелькнула на переферии зрения, но что-то его смутило, увлекло в узкий боковой ход.

«Я тогда он нагнулся посмотреть, кто его зовет, и увидел… что? К дьяволу эту чушь, нет здесь резиновых пупсов в человеческий рост. Засядет же в голове этакая дрянь».

Как ни странно, никто из группы не проснулся — Йохан не слышал за спиной голосов. Храпа — и того не доносилось, как будто люди в палатке не спали, а умерли. Коридор оказался покатым и скользким — нога ступила на гладкий камень, покрытый тонкой пленкой воды. Йохан взмахнул руками, неестественно изогнувшись, — но сохранить равновесие не сумел, упал на спину, больно ударившись затылком, и заскользил вперед, все быстрее и быстрее.

Жак с горки на санках, — мелькнула совершенно неуместная мысль.

Должно быть, от удара ощущение опасности притупилось. Все происходило мучительно-затянуто — точно фильм прокручивали на замедленной перемотке — и как будто не с ним. Стремительный спуск. Падение. Грохот летящих откуда-то сверху камней. Резкая боль в левой руке, шок — и беспамятство.

Четыре с половиной недели проползли кое-как, и Эрика облегченно вздохнула. Не так все оказалось страшно. Даже к господину истукану, как она про себя называла Фетча, худо-бедно притерпелась. Сорокаминутные прогулки по территории клиники, медитативная музыка, рисунки на песке, гладкое крашеное дерево скамейки, пирамидка из камешков, солнечный зайчик от карманного зеркальца, земляника, пчелы и стрекозы, виноградная улитка на парапете, зеленое яблоко, хризантемы с разноцветными лепестками. Эрика учила флегматичного гиганта воспринимать окружающий мир: видеть его, слышать, осязать, чувствовать на вкус и на запах. Вернее, учила — это сильно сказано, взрослого человека не надо обучать тому, что заложено в него от природы. Оно или проявляется — или нет. Оба просто встречались — на неполный час, после обеда — чтобы играть в двух детей. И пусть то, что они делали, было бесконечно далеко от классической психотерапии, игра помогала неплохо убить время одной и слегка расцветить убогие больничные дни — другому.

В конце месяца Хайко Керн пригласил Эрику в свой кабинет для беседы.

— Ну-с, фрау Каспер, — начал он, листая на столе какие-то бумаги, — и как вам у нас? Впечатления? Вопросы? Пожелания?

— Хорошо, — застенчиво сказала Эрика. — Я уже освоилась.

Она никак не могла взять в толк, доволен Керн ее работой или нет.

— Вы не особенно общительный человек, так? Хотелось бы большей открытости, понимаете? Искреннего интереса, улыбки… наши пациенты очень отзывчивы на это. Как и все люди. Если собираетесь в дальнейшем работать в клинической области — то имейте в виду.

Скорее, недоволен. Эрика вздохнула.

— Ну а как ваш подопечный? Удалось найти общий язык, ну более или менее? — И, прежде чем она успела ответить, добавил, слегка озабоченно: — У него, похоже, начинается ремиссия.

— Вы думаете, господин Керн?

— Да. Он потеплел.

«А ведь и правда, рядом с ним уже не так морозно. Вот только моей заслуги тут никакой, увы».

— Господин Фетч стал контактнее, чем в первые дни, — осторожно произнесла Эрика. — Но, о чем он говорит, по-прежнему понять трудно. Собственно, говорит он всегда одно и то же: «Темнота, вода капает, красные сосульки, хочу назад…», «Зачем меня оттуда забрали…» Я подумала, что это такая регрессия на эмбриональный уровень развития… тоска по внутриутробному состоянию… Он и сидеть любит согнувшись, упираясь локтями в колени, как будто стремится принять позу эмбриона в матке.

Эрика почувствовала, что краснеет — густо-малиново, неровными пятнами, как умела краснеть только она. Кошмар ее школьных лет.

Какой из нее диагност?

— Нет, — улыбнулся Керн. — Вы не знаете, что с ним случилось? Засыпало в пещерах. Каким-то образом Йохан Фетч откололся от группы и очутился один в опасном месте. Когда спасатели вытаскивали из-под завала — а у него рука застряла в камнях, боль, видимо, была сильная — сопротивлялся, как мог, и просил его не трогать. Дневного света боялся первое время.

— Господин Фетч не помнит, кто он и что.

Психолог кивнул:

— Ретроградная амнезия. Забыл все, что с ним происходило до того злополучного спуска. Жену не узнавал. Потом память восстановилась — фрагментарно, очень узкими фрагментами. В основном то, что касается предыдущих экспедиций. Видно, хобби было для него важнее, чем профессия и семья, но это как раз не редкость. Такая вот история. Его бывшая до сих пор сюда звонит, хотя они два года как в разводе.

Эрика зажмурилась и представила себе Йохана Фетча — большого и сутулого, с фонариком в руке бредущего по длинному темному коридору. Узким лучом он водит по стенам, выхватывая из гуталиновой черноты красноватые плиты, с тонкими, как птичьи лапы, рисунками, и каменные сосульки сталактитов, и глубокие щели, и белесые лишайники, и гладкие холодные выступы, маслянистые от пещерной влаги. Вспыхивают причудливые кристаллы, складываются в узоры и соцветия и снова распадаются на отдельные яркие точки. Письма. Фотографии в семейном альбоме. Стихи. Наспех снятое, записанное, сохраненное. Они текут и меняются, как Млечный Путь, как вечно горящие звезды… Там, куда падает луч фонаря, на доли секунды становится светло, но свет умирает быстрее, чем успеваешь хоть что-то разглядеть, и все опять пожирает тьма. Вездесущий мрак забвения, которому нечего противопоставить.

Человек и фрагменты его памяти.

Сначала вернулись левая рука и затылок — горячие, полные боли. Вывернутое запястье слегка пульсировало, а затылок глухо, натужно гудел. Йохан попытался повернуть голову — но шеи словно не было вовсе, или она настолько сильно затекла, что ощущалась инородным телом. Затем вернулся слух, а вместе с ним — серебряный шепот воды, не вкрадчивый и не мелодичный, каким обыкновенно бывает журчание подземных потоков. В нем чудилось что-то ядовитое, в этом звуке, как будто десятки вертких меднокожих змеек, извиваясь и шипя, прокладывали себе путь по горячему песку. Потом Йохан открыл глаза и увидел вокруг себя райский уголок.

Глубокий кварцевый свод — синий, как небо, только не ясный, не воздушный, а мутный и как будто облачный. Лужайка, поросшая разноцветными анемонами… Бабочки над цветами. Они бархатистые, словно плюшевые, во всяком случае на вид. Повсюду разбросанные глыбы песчаника и кварца напоминают альпийские горки. Откуда-то сверху, сквозь камни, сочится золотой солнечный свет — настоящий или такой же иллюзорный, как все остальное, Бог его знает. Йохан различает каждую травинку — крепкие, чуть синеватые стебли, непонятно каким колдовством выросшие в полумраке, на голых камнях и сами окаменевшие у корней, — и каждый прозрачный лепесток, голубой или фиолетовый, с искристыми прожилками — чуть более плотный, чем полагается быть обыкновенному лепестку цветка.

Вот бабочка села на плечо — тяжелая, как булыжник. От ее веса опять свело руку — от кисти до предплечья. Йохан хотел прогнать насекомое, но не сумел пошевелить даже мизинцем. Сонное оцепенение навалилось и сковало его от макушки до пят. Даже боль утратила остроту, сделалась унылой и тянущей. Он чувствовал, что лежит в неудобной позе, согнутый и перекрученный, и с каждой секундой теряет силы, — но ничего не мог поделать.

«Надо вспомнить… вспомнить… — говорил он себе, — ведь остался же кто-то там, наверху, ради кого стоило бы выкарабкаться, оттаять, жить дальше… Элла?» Йохан старался вызвать в памяти образ жены — цыплячья шея в грубом воротнике, неправильно, в спешке застегнутые пуговицы, отчего халатик перекосился. Острые пальцы комкают на спине его рубашку. «Что, так и уедешь? В такое время — не будешь рядом?» — «Ну и что, при чем тут я?» Он не испытывал к ней жалости. Вообще ничего не испытывал. Действительно, при чем тут он? Кто ему эта женщина? Кто он ей? Он себя самого не способен пожалеть, тем более — другого.

Пустота, в какие одежки ее ни ряди, все равно остается пустотой. Хорошо, если внутри обнаружится хотя бы проводок. Тот, который приводит в движение все остальное. Йохан заглянул внутрь себя — и понял, что проиграл. Никакого проводка. Последняя куколка оказалась полой.

Каменная глыба в паре шагов от него оплывала огромной свечой, и что-то странное на ней прорисовывалось, что-то, смутно напоминавшее человеческое лицо. Большой, смело очерченный нос, переносица почти без перегиба — от самых бровей, высокие скулы, нижняя губа — пухлая, а верхняя — вялая, изжеванная. Такой рот выдает слабость. Скошенный подбородок — как у неандертальца. Йохану неприятно смотреть, его тошнит, он ненавидит это лицо, но черты постепенно выкристаллизовываются, проступают все четче и четче. Камень — это по сути своей зеркало, только очень медленное, очень тягучее. Отражаешься в нем не сразу, а сперва краешком, фрагментом души. Тайным желанием, какой-нибудь глупостью — обрывком детства, пустой беседой, кадром из фильма, который посмотрел полгода назад, любимой ручкой, потерянной в шестом классе, первой пещерой, запахом лекарств и мочи, ужином в кемпинге вместе с друзьями.

Под каменной головой начали проявляться могучие плечи, грудь, живот, округлые колени… Грубый слепок с человека.

Йохан с трудом понимал, где он, а где — отражение, так: размылась, растянулась влажной пленкой по камням его собственная личность. На какую-то долю секунды вспыхнуло желание жить, настолько острое, что он застонал в давящем своем полусне, и ему почудилось, что истукан напротив — застонал тоже. Вспыхнуло и перегорело, как лампочка. Йохан остался в темноте.

— Черт знает что такое! — возмущался Хайко Керн за закрытой дверью. — Просто черт знает что!

Эрика остановилась и прислушалась. Она не понимала, с кем говорит психолог, но второго голоса не было слышно, так что, похоже, разговор велся по телефону.

— Вообще-то, дело полиции устанавливать его личность. Но ерунда какая-то. Форменная ерунда. Что? Да, фотографии я видел, конечно. У него брата-близнеца не было? Нет? Странно, очень странно.

Не то чтобы все это как-то ее касалось — скорее, нет. Она — всего лишь практикантка. Но что-то заставило Эрику прислониться к стене и дождаться, пока психолог повесит трубку и, пошуршав с полминуты бумагами, выйдет из кабинета.

— Здравствуйте, господин Керн. Извините, я опоздала на четверть часа, из-за автобуса, но группа у меня начинается только в…

— Да-да, — быстро сказал психолог. — Очень хорошо.

Он хотел обойти докучливую практикантку и бежать дальше по коридору. Его голубая рубашка с резиновым якорем поверх кармана, надувшись ветром, уже летела вперед — нетерпеливая, как парус. Во всяком случае, так показалось Эрике.

— Простите, что задерживаю, но… что-то случилось?

Керн взглянул на нее с удивлением.

— Да… да, вам, наверное, следует знать, фрау Каспер. Звонила жена Йохана Фетча, бывшая в смысле, и сказала, что в той пещере, под Зальцкаммергутом, нашли останки ее мужа. ДНК-анализ подтвердил и все такое. Вчера были похороны. А теперь вопрос — кто же такой наш пациент, мнимый, так сказать, Фетч?

— Мнимый… — ошарашенно повторила Эрика.

Она никогда не читала в Сети ни о райских уголках, ни о пещерном зеркале и не знала, что камни бывают молодые и любопытные. Она и вообразить себе не могла, как о скалы разбивается душа, но правда словно вырвалась из глубины сердца: «Они вытащили из-под земли не того истукана!»

Хайко Керн направился к корпусу «острых». Йохан Фетч — вернее, мнимый Фетч — сидел на лавочке под яблоней-китайкой, привычно сгорбленный, как огромный холм, и пятнистый от просеянного сквозь листву солнца. Он гулял перед завтраком. С каких это пор у Фетча появилась привычка гулять? Месяц назад его невозможно было выманить из палаты.

Керн приблизился и увидел, что великан держит на ладони бабочку и с легкой улыбкой разглядывает ее, поворачивая руку то так, то эдак — чтобы солнечные блики играли на крылышках, — а глаза у него зеленые, как у Эрики.

— Черт знает что, — снова пробормотал психолог.

Майк Гелприн

Рыжие нашего времени

Более идиотского дня Герка не помнил. Началось с того, что накануне позвонил Павлов из кадрового агентства.

— Завтра в семь утра надо явиться. — Павлов продиктовал адрес. — Фирма называется «Статистик». Именно так, с ударением на последний слог. Ваше резюме уже там. Чем раньше вы явитесь…

— Чем занимается фирма? — встрял Герка.

— Официально — статистическими исследованиями, а там кто его знает. Совместное предприятие, головной офис в США. Филиал в Питере только открылся, так что они набирают штат. Если удастся туда устроиться, считайте, что вы счастливчик.

— Почему счастливчик?

— Заработная плата там потолочная. Ожидается столпотворение из желающих к ним попасть. Поэтому приходите пораньше. Лучше вообще в шесть утра. А то и в пять.

Герка, полгода назад потерявший работу в банке и с тех пор перебивающийся с хлеба на квас фрилансингом, пришел в четыре и едва не ошалел, увидев длиннющую очередь. Она начиналась у входа в серое четырехэтажное здание на Разъезжей и заканчивалась у автобусной остановки метрах в шестидесяти. Дородный дядька в пенсне занес Герку в список под номером сто четырнадцать.

Народу все прибывало. К семи утра номера перевалили за тысячу, к восьми толпа запрудила Разъезжую, перекрыла движение и вылилась на Лиговку.

— Что-то это мне напоминает, — обернулась к Герке девушка, за которой он занял очередь и которой теперь едва не дышал в затылок ввиду общей скученности. — Не могу вспомнить что.

Герке стояние в очередях напоминало разве что древние фильмы о тоталитарных временах.

— Интересно, как они собираются проинтервьюировать такую толпу? — спросил он риторически.

— Стадным методом, не иначе, — девушка улыбнулась. — Первая сотня напра, вторая нале. Меня, кстати, Дашей зовут.

Герка вгляделся. Девушка была вполне себе ничего. Миниатюрная, тоненькая, со смешливыми карими глазами и каштановой челочкой до бровей.

— Герасим, — представился Герка и приготовился выслушать фразу про Муму, непременно поступающую при знакомстве.

— Ой! Вы, видимо, думаете, я сейчас сострю про утопленную собачку? — рассмеялась девушка. — А вот и не буду.

— Правда? — Герке ни с того ни с сего стало вдруг приятно. — Спасибо. Вы не представляете, как мне надоело выслушивать про собачку.

— Вполне представляю. Ой, смотрите, очередь стронулась, кажется, они начали запускать.

Очередь двигалась на удивление быстро. Уже через полчаса Герка поднялся на третий этаж и, провожаемый внушительным детиной в камуфляжке, вошел в кабинет.

— Проходите, садитесь, — скороговоркой бормотнул прилизанный очкарик со стикером «Статистик» на лацкане пиджака. — Вот сюда, пожалуйста. Замрите, я должен вас сфотографировать. Спасибо, — очкарик навел на Герку объектив монстроподобного аппарата на треноге. — Замечательно. У вас есть вопросы?

— Э-э… — замялся Герка. — У меня пока нету. Я думал, вопросы будут у вас.

— И напрасно. Их мы зададим, лишь если вы нас устроите.

— Мм… Простите, а как вы собираетесь это выяснить? Ничего не спрашивая и вообще…

— Видите, а говорите, вопросов нет. Значит, так, я сейчас дам вам задание. Вы немедленно приступаете к выполнению. Когда закончите, отправляетесь домой, если вы нас устроите, мы вам позвоним.

— Какое задание? — Герка смутился, такого интервью он не ожидал.

— Через, — очкастый бросил взгляд на часы, — сорок минут вы должны занять пост наблюдателя на углу Старо-Невского и Суворовского. Вам предстоит сосчитать количество легковых автомобилей, следующих по направлению к Лавре. Считать будете до шести вечера, всего, получается, на протяжении часов девяти с половиной. Вот вам блокнот и ручка, хотите пишите цифры, хотите ставьте галочки. И — вам не позволяется отлучаться — вообще. Ни на минуту, советую заранее посетить туалет. Вам все понятно?

— Вы шутите? — Герка опешил. Что-либо более дурацкое трудно было представить.

— Ничуть не шучу. Результаты подсчетов пришлете нам по почте. Мы сравним их с показаниями кинокамеры. Если число будет достаточно близко к реальному, у вас все шансы получить работу. Мы платим сотрудникам хорошие деньги — от ста до ста пятидесяти евро в час.

— Сколько-сколько? — переспросил ошеломленный Герка.

— От ста до ста пятидесяти, в зависимости от квалификации. Если вас устраивает, рекомендую приступать к выполнению немедленно. И — прошу простить, время вашего интервью истекло, вы же видите, сколько у нас желающих.

— Выход с черного хода, — остановил Герку давешний детина в камуфляжке. — Вот сюда, прошу вас.

На выходе Герка столкнулся с Дашей, девушкой из очереди.

— Я, кажется, знаю, что это напоминает, Герасим, — сказала она. — Помните «Союз рыжих» Конан-Дойла?

— Это где рыжего парня наняли переписывать энциклопедию, а сами под шумок собирались обнести банк?

— Вот-вот, именно это. Рыжего наняли как прикрытие для жуликов. Куда вас послали?

— На угол Старо-Невского и Суворовского считать проезжающие мимо легковухи.

— А меня на вход в «Эрмитаж» считать посетителей. Как вам это?

— Идиотизм.

— Угу. Тому рыжему тоже казалось идиотизмом. Ладно, удачи вам.

* * *

Первые десять минут Герка лихорадочно пестрил в блокноте галочками. Автомобили шли сплошным потоком, и он не успевал. Тридцать восемь, тридцать девять, сорок… — отчаянно пытался не сбиться Герка.

— Тьфу, проклятье! — сказал он вслух. — Сорок один, сорок два…

На пятнадцатой минуте он все же сбился. От машин рябило в глазах, они двоились, множились, расплывались аляповатым цветастым пятном. К тому же внезапно захотелось пить. Герка сглотнул слюну, округлил количество машин до ста, принялся считать по новой и сбился опять.

Августовское солнце палило нещадно, пот заливал глаза и мешал считать. Пива, осознал Герка. Умираю, хочу пива. Холодного, темного и непременно марки «Бочкарёв». Двадцать четыре, двадцать пять… Бутылка «Бочкарёва» возникла перед глазами, застила автомобильный поток. Герка сморгнул. Холодная, запотевшая, с нарядной этикеткой. Герка проморгался, «Бочкарёв» не исчезал. Протер глаза, не помогло. Вот же проклятье, дался ему этот «Бочкарёв», которого он ни разу в жизни не пил. Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре…

Бессмысленно, понял Герка. Он не выдержит так и часа. Хотя… стоп, какого черта. Достаточно посчитать количество автомобилей за пять минут. Лучше за несколько пятиминуток, потом усреднить. И умножить на двенадцать, затем на количество часов. Герка перевел дух. Интересно, додумается ли до этого метода Даша. Людской поток в «Эрмитаж» небось ненамного меньше автомобильного на Суворовском.

Герка прислонился к фонарному столбу, чтобы меньше толкали прохожие. Со вкусом закурил и расслабился. Три раза по пять минут он сдюжит. Или даже четыре. Точность по-любому будет не хуже, чем если бы он пересчитывал автомобили загибая пальцы.

Герка бросил окурок под ноги, затоптал. Что ж, до вечера он продержится. Если бы еще не жажда и не идиотское требование стоять на посту неотлучно, то вообще без проблем.

Его наверняка снимают на камеру. На ту же, что ведет подсчет автомобилей, или на другую, по соседству. И проверяют исполнительность и смекалку. Ладно, пускай проверяют.

К полудню Герка уже изнемогал от жажды и по-настоящему мучился. Вот он, ларек, за полтора квартала всего. Сколько стоит бутылка проклятого «Бочкарёва». Рублей сорок, от силы пятьдесят.

— Мужик, эй, мужик, — позвал Герка неспешно бредущего вдоль поребрика доходягу. — Заработать хочешь?

— А то, — доходяга встрепенулся.

— На тебе сотню, возьми две бутылки «Бочкарёва». Одну мне, другую сам выпьешь.

Ходок завладел купюрой и ускакал. Вернувшись, протянул бутылку «Балтики», другую упрятал за пазуху.

— Я же «Бочкарёва» просил.

— Так не было, — развел руками доходяга. — Ларечница говорит, с утра все смели. Всем, мол, подавай «Бочкарёва». А по мне так «Балтика» получше будет. И забирает крепче.

— На, оставь себе, — Герка протянул доходяге свою бутылку.

Он осознал, что «Балтику» ему совершенно не хочется. К тому же выпьешь, потом пойди продержись здесь до шести вечера. В Голландии, говорят, проблем нет. Или в Индии. Где приспичило, там и побрызгал. Здесь, однако, не Голландия, живо загремишь в ментовку.

Жажда не отпускала. Последние полчаса Герка уже приплясывал на месте и, когда они, наконец, истекли, припустил в ближайший пивбар. «Бочкарёва» не оказалось и там.

— С утра все выдули, — сообщил бармен. — Чешское есть. Бельгийское. Баварское.

Герка отказался и пошел из бара прочь. Выбравшись наружу, он вдруг понял, что пить расхотелось. Проклятый «Бочкарёв» теперь вызывал лишь раздражение и досаду, но никак не жажду.

Полный идиотизм, бранился про себя Герка по пути домой. Сколько же кретинов они подписали на бессмысленное дежурство. Явный розыгрыш, притом дурацкий. Ни о какой работе, естественно, можно не мечтать. Герка внезапно остановился и хлопнул себя по лбу. Трижды кретин, он забыл даже посчитать автомобильный оборот за пятиминутку. Мало того что страдал целый день на солнцепеке, так еще и страдал зазря.

По возвращении Герка в озлоблении написал на бумажном обрывке число «20 000», поставил подпись, опустил обрывок в конверт и нацарапал адрес. Пускай повеселятся, юмористы хреновы.

Вечером, лениво переключая телеканалы, Герка думал о том, какой он, в сущности, болван. Остальные небось свинтили, едва поняли, что их разыгрывают. А он, придурок, разумеется, остался на посту до конца. Настоящий солдат. Меднолобый.

— Рубрика «Хроники дня», — между тем распространялся с экрана ведущий канала новостей. — Как отмечают наши корреспонденты, необыкновенной популярностью сегодня пользовались у питерцев товары, до сегодняшнего дня мало востребованные. В частности, морская капуста в банках. Во всех торговых точках города запасы морской капусты полностью раскуплены. По свидетельствам очевидцев, в некоторых местах разгорелись спонтанные потасовки, затеянные гражданами, которым консервов не хватило. Схожая ситуация возникла сегодня в городе с зубной пастой «Лесная свежесть», бюстгальтерами отечественными производства Норильской трикотажной фабрики, пивом марки «Бочкарёв», конфетами «Драже мятное»…

Герка переключил программу. Норильский бюстгальтер, надо же. Не один я, значит, маялся этим «Бочкарёвым», подумал он. А вообще говоря — полный маразм.

* * *

Неделя прошла без происшествий, и Герка начал было о дурацкой истории забывать. Не дал забыть телефонный звонок.

— Поздравляю! — басил в трубку Павлов. — Вас берут на работу.

— Вы серьезно? — опешил Герка.

— На полном серьезе. Завтра к восьми по тому же адресу. Спросите Бориса Львовича, дальше вам объяснят.

У входа в «Статистик» Герка нос к носу столкнулся с Дашей.

— Однако тенденция, — рассмеялась та. — Вас что, тоже взяли?

— Если это не очередной дебильный розыгрыш, то да.

— Я тоже думала, что розыгрыш. Мне сказали спросить Бориса Львовича.

— И мне его же.

Борисом Львовичем оказался плешивый субъект с крючковатым носом, оседланным умостившимися на самом кончике очками.

— Пройдемте, — предложил он, глядя поверх очков. — Сюда, пожалуйста. Сейчас я дам вводную, потом надо будет пройти в отдел кадров, подписать бумаги.

Вводная началась через полчаса, когда в обширной, залитой солнечными лучами комнате набралось семь человек.

— Поздравляю, — Борис Львович протер очки. — Вас отобрали из более чем десяти тысяч соискателей. Наша фирма занимается статистическими исследованиями, с подробностями вас ознакомят. А пока что вот распорядок. Работа сдельная, начальная ставка у каждого из вас сто евро в час. Работать придется по три-четыре раза в месяц, вам заблаговременно позвонят, перед выходом проведут инструктаж. Рабочий день девять часов, расчет сразу по его окончании. В дальнейшем ставки будут расти, фирма заботится о своих сотрудниках. Вопросы?

— Что придется делать? — поднял руку высокий парень в тенниске.

— Собирать статистические данные. Примерно таким же образом, как на испытании. Еще вопросы. Нету? Ну и прекрасно. Моя визитка у каждого из вас есть. В случае чего не стесняйтесь, звоните. А сейчас прошу, вами займутся кадровики.

— Все это слишком нелепо, чтобы оказаться правдой, — сказала Даша, когда они с Геркой выбрались из здания фирмы наружу. — Про бесплатный сыр вы, конечно, в курсе. Однако решительно не вижу, в чем тут подвох.

Герка пожал плечами. Подвоха он тоже не видел.

— Отработаю один раз, — сказал он. — Если что — соскочу.

— Вы уверены, что удастся соскочить?

— Знаете что, давайте сходим куда-нибудь, — предложил Герка. — Отметим, повод у нас есть. Простите, забыл спросить, что вы делаете сегодня вечером.

Даша улыбнулась:

— Иду с вами «куда-нибудь». Да-да, я не замужем.

С Дашей оказалось весело и легко. Они посидели пару часов в недорогом ресторанчике на Обводном канале, немного потанцевали, поболтали ни о чем, посетовали на нелегкую жизнь выпускников экономических вузов. Потом брели под руку через ночной город, и выяснилось, что оба любят джаз, меньше рок, а металл постольку-поскольку. Еще выяснилось, что у Даши месяц назад закончился последний роман, и она до сих пор не отошла, потому что думала, что все серьезно, а все оказалось никак. И, наконец, выяснилось, что хотя и не в деньгах счастье, но без них очень скверно, и особенно когда тебе уже целый четвертак, а перспектив особых нет, да и, по чести сказать, не предвидится.

К Дашиному дому на Охте подошли в третьем часу ночи, выкурили по сигарете у парадной.

— На кофе напрашиваться стоит? — поинтересовался Герка.

— Не знаю, — Даша опустила глаза. — Нет-нет, я абсолютно современная женщина, — сказала она быстро. — Просто боюсь испортить возможную хорошую дружбу плохой любовью.

Герка рассмеялся и сказал, что согласен. Он наклонился, легко коснулся губами Дашиной щеки, вдохнул травяной аромат, выпрямился.

— Пока, — сказал он. — Увидимся на задании.

— Яволь, штандартенфюрер, — вытянулась по стойке смирно Даша. — Пароль прежний — «Кривой на явку не пришел».

Герка бросил ладонь к отсутствующему козырьку несуществующей фуражки, развернулся и быстро зашагал прочь.

* * *

— Вы сейчас сядете в метро, — Борис Львович поправил очки. — Выйдете на «Горьковской», от нее пешком направитесь к «Петроградской». Быстрым спортивным шагом. Дойдете и повернете обратно. И так далее. Будете передвигаться между станциями до семи часов вечера. Ваша задача: сосчитать детские коляски с младенцами. Если одну и ту же посчитаете дважды, не беда. Основное условие — никуда не заходить и ничего не покупать. Ни в магазинах, ни в закусочных — нигде вообще. Вам все понятно? — Борис Львович положил руку на кожух массивного аппарата на треноге, брата того, из которого Герку фотографировал прилизанный очкарик на интервью.

— Как насчет гонорара?

— Вернетесь, его вам немедленно выплатят. Незначительную сумму проведут по ведомости, остальное в конверте с рук на руки. Теперь все понятно? Приступайте.

К полудню Герка едва волочил ноги. Коляски он считать давно перестал, да, по правде сказать, толком и не начинал вовсе. То, что дело не в них, было понятно. А вот, в чем дело, сообразить Герка не мог. Ко всему, жутко хотелось выкурить мексиканскую сигару. Почему сигару и почему именно мексиканскую, Герка не имел понятия, однако именно она, толстая, дорогущая «Миранда», упорно маячила перед глазами. Герка с вожделением смотрел на витрины табачной лавки, мимо которой всякий раз проходил.

К трем пополудни желание выкурить «Миранду» стало нестерпимым. Плевать на все, отчаянно подумал Герка и, приблизившись к лавке, нырнул вовнутрь.

— А «Миранды» нет, — развел руками продавец. — Сегодня с утра все как с цепи сорвались — разобрали сколько было. И главное — только ее. Рекламу, что ли, гоняли вчера по телику?

Герка, бормотнув «извините», метнулся на выход. Вновь, страдая по мексиканской сигаре, зашагал по направлению к «Горьковской».

Желание курить пропало без четверти семь. Внезапно, как и началось. Ноги подкашивались, сил не было, Герка пересчитал наличные и, вздохнув, поднял руку. Через пятнадцать минут таксист высади его на Разъезжей, у входа в здание «Статистик».

— Поедем ко мне, — запросто предложила Даша. Она раскрыла сумочку, быстро пересчитала купюры в конверте. — Не могу до сих пор поверить. Девятьсот евро ни за что. Хотя… я, если честно, валюсь с ног.

Даша целый день простояла у входа в «Гостиный Двор», пересчитывая покупателей. При этом мучаясь и страдая от навязчивого желания выпить бананового ликера. И не какого-нибудь, а непременно производства республики Сомали.

— Не знаю, что на меня нашло, — жаловалась она, пока поднимались в лифте. — Я эти ликеры терпеть не могу. Приторные, противные, а тут… Тоже мне латентный алкоголизм.

— Знаешь, мне кое-что пришло на ум, — сказал Герка, переступив порог Дашиной квартиры. — В первый раз, ну помнишь, они еще называли это испытанием. Ты тогда стояла у «Эрмитажа». О чем ты думала?

Даша покраснела.

— Стыдно сказать. О лифчиках. Мне безумно хотелось напялить на себя ту дрянь, от которой груди могут запросто отвалиться. То ли в Воркуте ее производят, то ли в Кандалакше.

— А не в Норильске ли?

— Ой! Точно, в Норильске. Откуда ты знаешь?

— Да понимаешь, я тогда ящик вечером включил. И в новостях сказали, что народ раскупил в городе норильские сиськодержатели. Я еще удивился, кому они на фиг нужны.

— Ты что же, думаешь, мы каким-то боком к этому причастны?

— В том-то и дело, что думаю. Люди ведь не только бюзики с прилавков смели. Консервы какие-то, как сейчас помню. Потом мятное драже, еще всякую дребедень. А главное — пиво «Бочкарёв».

— Почему главное?

— Да потому, что я по этому «Бочкарёву» весь день сох. Знаешь что, давай-ка ящик включим.

— Н-да, — сказала Даша, когда закончились новости. — «Небывалый интерес населения к банановому ликеру, мексиканским сигарам, сачкам для ловли бабочек». Постой, все равно не понимаю, при чем здесь мы. Похоже на массовое помешательство? Ну похоже. Оно захватило тысячи человек? Пускай даже десятки тысяч. Ну и нас с тобой заодно, что ж мы, рыжие?

— Рыжие. Именно что рыжие, — сказал Герка убежденно. — Словно со страниц того рассказа про Шерлока Холмса. Понимаешь, народ бросился расхватывать всякое барахло. И мы как бы среди прочих, но есть два отличия.

— Да? Какие же?

— Во-первых, деньги ни за что на период массового психоза заплатили только нам. А во-вторых, нам-то как раз барахла и не досталось.

— Ну, допустим, заплатили не только нам. Люди вообще-то работают, и им за это платят. Да и тех, кому не досталось барахла, наверняка было немало. В общем, не вижу подвоха хоть убей. И связи не вижу.

— Ладно, — Герка задрал руки над головой. — Сдаюсь. Чаю мне сегодня нальют?

— Нальют-нальют. И спать уложат.

— По последнему пункту можно подробнее?

— Конечно, можно, — улыбнулась Даша. — После чаепития.

* * *

Утром Герка разлепил глаза, потянулся блаженно и привлек к себе тихо посапывающую рядом Дашу.

— Хорошую дружбу в плохую любовь превратить не удалось, — Даша уткнулась носом Герке в грудь.

— А во что удалось?

— Пока неясно. Давай еще поспим, милый? Благо на работу не надо.

На работу оказалось надо через пять дней. На этот раз Герке предстояло подсчитывать коэффициент заполненности пригородных электричек на Финляндском вокзале. Очередной идефикс не заставил себя ждать. Облокотившись на цоколь памятника Ильичу, Герка с некоторым даже удовлетворением обнаружил, что хочет трехколесный велосипед. Желто-красный, с черным седлом, для ребенка трех-четырех лет. И не какой-нибудь там голландский или, упаси боже, японский, а самый что ни на есть отечественный, произведенный в городе Ижевске.

— О чем мечталось сегодня? — осведомился он, встретившись после окончания трудового дня с Дашей.

— Палки лыжные, пластиковые, китайские, — отрапортовала та.

— Хорошо не чукотские. Новости можно не смотреть. Бьюсь об заклад, что завтра ни китайских палок, ни ижевских лисапедов в городе днем с огнем не сыщешь. Поедем к тебе или ко мне?

— Как хочешь, милый. Знаешь, я боюсь.

— Чего же?

— Вот чего — не знаю. Но думаю, что мы ввязались в опасное дело. Рано или поздно с нас за это спросят. По полной.

— Ты предлагаешь соскочить?

— Нет. Я предлагаю нанять сыщика. В отличие от бедолаги рыжего, Шерлока Холмса у нас нет, поэтому кого-нибудь попроще.

— Постой, у меня есть лучший вариант. Саня Кубышкин, друг детства. Мы с ним учились в школе, он считался вундеркиндом, да и был им. Сейчас работает аналитиком в какой-то крутой фирме.

* * *

— Понятно, — сказал Саня Кубышкин, выслушав получасовой сбивчивый рассказ на два голоса. — Вас, ребята, используют, тут к бабке не ходи. А раз используют, то, как только запахнет горячим, киданут. Мало вам не покажется.

— Вы уверены? — Даша побледнела, закусила губу, прижалась к Герке.

— Однозначно, — кивнул Саня. — Давайте, Даша, на «ты». Случай у вас, безусловно, занятный. Когда следующий трудовой подвиг?

— Нам звонят, — ответил Герка. — Заблаговременно.

— Ну и славно, — Саня поднялся. — Я должен подумать, поговорить кое с кем. И как только что-то выясню, с вами свяжусь.

Позвонил Саня через две недели.

— Не по телефону, — прервал он Герку, начавшего было выкладывать новости. — Бери свою Дашу и дуйте сразу ко мне.

* * *

— Ну что выяснил? — спросил Герка, пожимая школьному приятелю руку.

— Про это потом. Садитесь. Что тебе приспичило в последний раз?

— Польский шоколадный тортик. А в предыдущий — магнитола «Весна» пермского производства.

— А тебе, Даша?

— Клетка для канарейки и детский конструктор «Умелые руки».

— Замечательно. Я тут навел справки. Выяснилось, что партию мексиканских сигар «Миранда» купила у поставщиков торговая фирма «Утро». Она же, среди прочего, приобрела по дешевке сомалийское банановое пойло. И она же, только неделей позже, — ижевские велосипеды для детей и китайские лыжные палки. И то и другое в приличном количестве. И вот что характерно: товар был раскуплен населением едва ли не мгновенно — буквально через несколько дней.

— А мы к этому каким боком? — удивленно поднял брови Герка.

— Это я еще не выяснил. Зато выяснил кое-что другое. Вот этот тип вам знаком? — Саня протянул фотографию.

— Да, — ахнула Даша. — Это Борис Львович Кац, наш шеф.

— Я так и думал. Он же некий Волков Илья Петрович, владелец фирмы «Утро», его знает мой шеф. Так вот, в прошлом господин Волков никаким бизнесменом не был. А был он мошенником, аферистом, отмотавшим лет эдак пятнадцать в весьма морозных местах.

— Многие бизнесмены раньше сидели, — сказал Герка задумчиво.

— Верно, многие. Итак, наш, а скорее ваш Кац-Волков, отсидев, эмигрировал. Вернулся в Россию и взял у банка кредит на значительную сумму. На какую именно, разумеется, неизвестно, но денег хватило, чтобы открыть пару фирм, набрать штат и приступить к афере.

— Почему именно к афере? — с протестом в голосе спросила Даша.

— Что такое информационная война знаешь?

— Слыхал что-то, — ответил за Дашу Герка. — Вроде это когда воюют за то, кому владеть информацией.

— Не только, дружище. Это еще и целенаправленное оболванивание населения. Когда людям систематически скармливают противоречивую информацию или заведомо ложную. Навязчивая реклама некачественных товаров — элемент этой войны. Производитель товара, поставщик или распространитель, а чаще все вместе воюют с населением. Если им удается раскрутить товар и заставить людей его покупать — они победили и обогатились. Если не удается — проиграли и обанкротились.

— Ну хорошо, — сказала Даша. — Вопрос ребром: при чем здесь мы?

— А вы в этой войне солдаты. Пушечное мясо, которым в результате пожертвуют. Вы — сотрудники компании, занимающейся противозаконной деятельностью. Рано или поздно ее возьмут к ногтю. Волков сорвется и удерет за кордон. А вы останетесь расхлебывать.

— Да что расхлебывать-то? — взмолился Герка. — Что противозаконного мы делаем? Собираем статистику, нам за это платят, каким образом на нас спустят собак? За что?

— Ты что же, дружище, думаешь, Волков на том, чем сейчас занят, остановится? Да ни в жизнь. Уже сейчас от его деятельности сотни жертв. Криминальную хронику в газетах почитай. Драки, поножовщина, разбой. Два мужика грохнули третьего, чтобы завладеть магнитолой. Еще один зарезал старика-соседа — тот купил для внука детский конструктор. Женщина затеяла в общественном месте драку — ей не достался шоколадный тортик. И так далее. Не доходит?

— Мы с Дашей хотели поднакопить денег, — растерянно сказал Герка. — Пожениться. Что ж теперь, все бросать?

— Сами думайте, — бросил Саня. — Пока что неясно, как именно вас используют. Но я это выясню. В ближайшие дни. Зато ясно другое. «Статистик» ваша наверняка под колпаком. И хорошо, если у прокуратуры. Потому что такими делами вполне может заниматься и ФСБ.

* * *

Борис Львович позвонил на третьи сутки, утром.

— Завтра на работу, — скороговоркой выпалил он. — Возможно, придется потрудиться несколько дней подряд и сверхурочно. И — хорошая новость, фирма решила поднять ставки. Лучшим сотрудникам — до ста процентов. Вы входите в число лучших, поздравляю. Завтра, пожалуйста, не опаздывайте.

— Что будем делать? — Герка обнял Дашу за плечи, заглянул в глаза.

— Ох, милый, не знаю.

— Надо идти, — сказал Герка твердо. — За день мы заработаем сколько люди — за полгода. Сане легко говорить, ему платят дай боже как. Побыл бы он в моей шкуре!

— Будете ходить по Невскому, — инструктировал Борис Львович. — От площади Восстания до Адмиралтейства и обратно. Подсчитывать людей в форме — военных, курсантов училищ — в общем, всех, у кого на плечах погоны. Никуда, как обычно, не заходить, ничего не покупать. Рабочий день не ограничен, трудитесь хоть до полуночи. Понятно ли вам? Отправляйтесь.

Выпить Герке захотелось, едва он миновал «Маяковскую». Водки. Непременно марки «Рыбацкая» производства Саратовского ликероводочного завода. Вмазать стакан, а лучше два, закусить и вмазать еще. Герка прошел десяток шагов, остановился и утер лоб. Выпить хотелось нестерпимо, сильнее, чем курить сигары или хлестать пиво, намного сильнее. Герка, превозмогая желание, двинулся дальше. Через час его уже трясло, колотило, как алкоголика с чудовищного похмелья. Усугублялось к тому же тем, что навстречу стали попадаться пьяные. Поначалу одиночки, затем целые компании крепко врезавших, пристающих к прохожим мужиков и подростков. На углу с Литейным наряд милиции заталкивал в машину с зарешеченными окнами детину с разбитым в кровь лицом. В ста метрах дальше расхристанная, в заляпанном грязью платье девица швырнула камень в окно автобуса. Со звоном разлетелось стекло, испуганно заголосили люди. Девица сделала неприличный жест, разразилась гоготом и, пошатываясь, побрела прочь. К ней через проезжую часть бежал, придерживая фуражку, милицейский сержант.

Герка сглотнул слюну. Он не мог отделаться от чувства вины за происходящее, но осознать вину мешала навязчивая идея немедленно надраться, она подавляла разум, не давала думать, не позволяла даже сосредоточиться.

Саня вырос перед Геркой внезапно, словно материализовался из ниоткуда.

— В машину, — гаркнул он, ухватил Герку за ворот и швырнул в распахнутую дверцу притормозившего у поребрика седана. — Где Даша?

— Она, у н-нее… — заикаясь, залепетал перепуганный Герка. — Пост н-на Литейном.

— Поехали, — бросил Саня водителю. Раскрыл портфель, извлек из него бутылку «Рыбацкой», сдернул пробку, до краев набулькал в стакан. — Пей, — велел он, протянув его Герке. — Залпом, быстро! Пей, я сказал!

Герка одним махом опорожнил стакан. Закашлялся, на глазах выступили слезы.

— Налей еще, — попросил он.

— Хрен тебе. Тормози, Петя, вот она.

Водитель притер автомобиль к поребрику. Саня выскочил, уцепил Дашу за рукав, потащил к машине, усадил, захлопнул дверцу и прыгнул на пассажирское сиденье рядом с водителем.

— Все, Петя, уезжаем. Пей, — Саня протянул Даше наполненный водкой стакан. — Залпом. Эту отраву лучше залпом.

Даша жадно влила в себя содержимое, зашлась кашлем.

— Закуси, — Саня протянул конфету. — Водки больше не дам, можешь не клянчить. Неизвестно, сколько народу от этой дряни сегодня загнется.

* * *

Герка пришел в себя у Сани дома. Его мутило, Даше было не лучше.

— Ну что, доигрались? — Саня разлил кофе по чашкам. — Хорошо, вовремя успел вас перехватить.

— Ты что же, следил за мной? — ошеломленно спросил Герка.

— Не я. Петя, водитель. Он бывший опер. В общем, так: размотал я вашу историю. Тем самым шерлок-холмсовским методом, дедуктивным. Вот что получается, ребята. За неделю Кац, который Волков, пропускает через механизм отбора десяток тысяч человек. Из них в результате отбирает семерых. Вы не задумывались почему?

— Нам говорили, что отобрали лучших счетчиков, — сказал Герка. — Бред, конечно. Пересчитать машины на Невском — все равно, что песчинки на пляже. Видимо, мы угадали с цифрами. Попали в правильную статистику.

— Плевать Волков хотел на статистику. Каждый из соискателей получил задание, хотя об этом и не подозревал. Ничего общего со статистикой не имеющее. И взяли на работу только тех, кто с заданием справился. Вы — справились. Рекламируемый вами товар смели с прилавков. И еще пятеро справились, а остальные провалились. Теперь доходит?

— Нет. Мы не получали никакого задания.

— Получали. Каждый раз, перед выходом. Помните, вы рассказывали про прибор, которым якобы вас фотографировали? Так вот, никакой это не фотоаппарат, а стационарный инспиратор, видимо, приличной мощности. Или, если угодно, гипнотический генератор. На ваше сознание воздействовали, внушая навязчивую идею. После чего отправляли вас в людное место, туда, где всегда полно народу.

— Постой… — ахнула Даша. — Боже мой, какая гадость. Но почему именно нас?

— Я думаю, дело в том, что абсолютное большинство людей, хотя и подвержено внушению, распространять его дальше не может. Вы же — исключение. Твой мозг, Даша, оказался способным внушение ретранслировать. И Теркин тоже. Представь себе это как заражение вирусом. Людям, которые оказались в радиусе действия ваших личных инспираторов, вы внушили ту же навязчивую идею, от которой страдали сами.

— И поэтому… — несмело проговорила Даша, — нам запретили покупки? И отлучки?

— Угу. Имей вы возможность сойти с маршрута, вы удовлетворили бы свой идефикс и в дальнейшем стали бы нефункциональны. Я тут навел справки: Волков в прошлом — врач-недоучка. Занимался гипнозом, крутил аферы, подвергая жертв гипнотическому психозу, внушая идефиксы, завораживая. В основном кустарно, по мелочи. А в этот раз поставил дело чуть ли не на промышленную основу. Теперь картина складывается?

— Складывается, — подтвердил Герка ошеломленно. — И что теперь?

— Теперь, — задумчиво повторил Саня. — Что в городе творится, знаете? Тысячи жертв. Это в результате пьяных разборок, а в больницы уже поступили первые ласточки с алкогольным отравлением. Волков, видимо, закупил огромную партию этой отравы.

— Я не о том, — Герка посмотрел на друга детства в упор. — Что теперь делать нам с Дашей?

— Валить отсюда. Как можно быстрее и как можно дальше.

— Почему?

— Не доходит? Вы оказались не просто солдатами в информационной войне. Вы — бомбы, живые бомбы наподобие бактериологических. Если вас начинить информацией, вы будете ее распространять в тысячи раз эффективнее любого СМИ. Заражая ею всех, кому доведется оказаться поблизости. Представьте, что завтра кому-нибудь придет в голову организовать государственный переворот. Или народное восстание. Или резню. Да что там… Достаточно внушить вам ненависть к кому-либо, и этот кто-либо обречен — толпа его растерзает. Понятно?

— Понятно, — сказал Герка, поднялся и потянул Дашу за руку. — Спасибо тебе.

— Не за что. Чтобы назавтра обоих в городе не было. А на будущее — никаких больше авантюр. Знаете, сколько вокруг желающих организовать еще один «Союз рыжих»? С любым уставом и любыми целями.

— Скорее, «Союз нерыжих», — поправил Герка.

Даша вздохнула, улыбнулась невесело.

— Именно рыжих, — сказала она. — Времена Конан Дойла в прошлом. Сейчас рыжина — это не цвет шевелюры, а свойство того, что под ней. Так что рыжие мы с тобой, милый, ры-жи-е, но только не снаружи, а изнутри. Рыжие нашего времени.

* * *

— Почуял что-то, сволочь, — с досадой сказал капитан ФСБ Лапин напарнику. — Сдернул господин Кац, теперь ищи его.

— Опытный, — согласился напарник, сплюнув на тротуар. Вход в здание «Статистик» был опечатан, находящиеся в здании сотрудники задержаны.

— Вон она, первая ласточка, — кивнул Лапин на приближающуюся к ним по Разъезжей девушку. — Бондарева Галина Георгиевна?

— Да, это я.

— Пройдемте в машину, вы задержаны.

— Осталось еще двое, — сказал Лапин после того, как взяли пятого по счету. — Сапрыкин Герасим Матвеевич и Ленская Дарья Игоревна.

— Придут, никуда не денутся. А не придут, все одно найдем.

— Жалко мне этих семерых. Огребут, мама не горюй. Ни за что, в общем-то.

— Помнишь классику? — напарник прищурился, подобрался. — Наказания без вины не бывает.

Алексей Провоторов

Волк, Всадник и Цветок

Снова наступал вечер, и Волк С Тысячей Морд опять нагонял меня.

Я уже слышал этот топот, от которого дрожала трава и умолкали смущенные птицы. Он мчался за мною, перепрыгивая реки и прошивая стрелою леса.

Я решил не гнать Коня, чтобы Волк С Тысячей Морд догнал меня засветло.

В долине меж зеленых холмов, именуемой Эллентрэй, он меня и настиг.

Он забежал наперед, и мы остановились.

— Стой, тебе не проехать дальше! — заявил он, ссаживая со спины Фолма и Макхама. У Макхама развязалась шнуровка на сапоге, и он в ней запутался. Я удивлялся, как он поутру находит край у кровати, чтобы с нее встать. Я сказал ему об этом, и он окрысился, показывая длинные и тонкие, как иглы, зубы. Их я уже видел раньше.

— Перестань, в конце концов, смеяться над моими людьми! — оскорбился Волк С Тысячею Морд. — Ты, между прочим, ничем не лучше их, да к тому же воришка!

— Где ты здесь заметил людей? — спросил я, озираясь по сторонам. Голубые и розовые мотыльки порхали над травами, не решаясь сесть на дрожащие еще стебли.

— Отдай мне мое! — рявкнул он и бросился вперед. Но стальная бабочка, что я выпустил из руки, села ему на нос и укусила его ядовитой иглою. Он умер в прыжке, и, когда рухнул на траву, она запылала под его телом.

— Ну вот, опять он умер, — сказал я Фолму и Макхаму. Они не осмелились заступить мне путь, и я погнал Коня дальше, зная, что у меня снова появилось время, теперь уже до полуночи.

«Сие Волк С Тысячей Морд, — сказано в книге, — и число ему — тысяча».

Я поправил цепь, которую мне так и не пришлось размотать, и дальше гнал Коня на пределе.

Кругом были зеленые холмы, только над головой — алое закатное небо. Мой светлый конь тоже казался красным, а узоры на его шкуре, днем темно-синие, теперь выглядели угольными рисунками.

— Потерпи, Конь, — сказал я ему. — Когда мы доберемся до Поля Вод, я дам тебе отдохнуть.

Я звал его просто Конем, ибо его создатель не озаботился такой мелочью, как дать ему имя, а никто другой сделать этого был не вправе: даже я.

Мы скакали уже сутки, с того времени, как я выжулил у Волка С Тысячей Морд его сокровище. Он не сразу бросился в погоню, а то мне было бы не уйти. Два раза он уже догнал нас: на рассвете и в час зенита. Первый раз он был очень удивлен, когда стальная змея, что я выпустил из мешка, скользнула к нему в траве и убила его. Волк С Тысячей Морд двигался куда быстрее моего Коня, но это здорово задержало его. Во второй раз я отделался от него, выпустив стальную мышь, которую, правда, Фолм чуть не разрубил мечом. Вот теперь это повторилось снова, и до полуночи я мог его не ждать.

Мы летели во весь опор, ноги моего Коня слились в сверкающие полосы; первые звезды на небе, как обычно, сложились в знакомое имя; потом взошла луна, и в ее свете Конь снова обрел свои настоящие цвета: серебристо-белый с темно-синими спиралями узоров. Луна же в эту ночь была огромной и странной: видно, где-то неподалеку творилось колдовство.

Мы проехали земли Тарамиска, Нижней Дельвии и Поймута. Дельвийские эльфы, нервничая, с криками бросались прочь от моего Коня, горстями выскакивая из-под копыт. Большой черный ворон какое-то время летел за нами, выкрикивая всякие слова; белые цветы в заводях Поймута провожали нас, поворачивая вслед пышные соцветия; у Левой горы Вечный Повешенный приветливо помахал нам рукой из своей петли; я улыбнулся и помахал ему в ответ, когда мы пролетали мимо.

Постепенно луна поднималась все выше, и странные знаки наконец исчезли с нее, так что стало светлее. Полночь застала нас в безмолвных лесах Кератаса. На широкой лесной дороге, откуда ветер вымел все палые листья, я снова услыхал поступь Волка С Тысячей Морд. На этот раз я не придерживал Коня, пытаясь выиграть время.

Он догнал меня быстро, пролетел мимо — его халат развевался на ветру — и развернулся мордой ко мне, так резво, что его даже занесло. Мой Конь встал на дыбы. Я на всякий случай ослабил обмотанную вокруг руки цепь, а вторую руку запустил в мешок, откуда ранее извлек змею, мышь и бабочку. Честно говоря, на мешок у меня было больше надежды, чем на цепь.

Волк С Тысячей Морд остановился, и Фолм с Макхамом спрыгнули на землю. Они явно были злы. Фолм вытащил меч, лезвие которого появлялось, лишь когда он держал его в руках; так он носил на поясе лишь рукоять. Макхам, доигравшийся в свое время с магией до того, что начал терять человеческий облик, хотел произнести какое-то заклинание, но, по обыкновению, прикусил язык. Ума не приложу, зачем Волк С Тысячей Морд его с собой таскает.

— Ты не уйдешь далеко, даже если у тебя в запасе еще есть фокусы, — хрипло сказал Волк С Тысячей Морд. — Я уже разослал почтовых птиц: тебя задержат. Впереди по дороге много тех, кто должен мне за проигрыш в карты!

— Недоумки, которые умудрились проиграть даже тебе, вряд ли сообразят, с какого краю сесть на лошадь, — сказал я. Нарочно, конечно: Волк С Тысячей Морд был отличным игроком. Но я-то, можно сказать, у него выиграл.

Волк С Тысячей Морд какое-то время стоял молча. Сейчас у него была одна башка, только морды постоянно менялись, словно на болванку волчьей головы проецировали «волшебным фонарем» лики разных волков.

Потом он сказал:

— Ты ведь выиграл у меня нечестно. Ты жульничал.

— Но ведь ты тоже жульничал! — отвечал я, тихонько шаря в мешке.

— Но ты жульничал ПО-ДРУГОМУ! У тебя была ДРУГАЯ тактика! — Волк С Тысячей Морд побелел от возмущения. Он орал и брызгал слюной: — Кто тебе не давал жульничать в том же ключе, что и я?! Я бы и слова не сказал!!! Это было бы ЧЕСТНО!! А ты сделал НЕЧЕСТНО!!!

Я вытащил руку из мешка, и стальная птица, с клювом, полным яда, порхнула к нему.

Фолм взмахнул своим громадным палашом и припечатал мою птицу к земле. Пружинки и шестеренки рассыпались в ядовитой лужице.

Волк С Тысячей Морд замолчал и посмотрел на птицу, приподняв переднюю лапу. Какое-то время он стоял так, а потом нахмурил лоб и поинтересовался:

— А кто делает все эти штучки, скажи на милость?

Я с досадой отмахнулся:

— Кузнец Логин из Тембло. Он ковал их специально под мой заказ.

Я мог назвать имя, абсолютно не беспокоясь о его безопасности. Я знал, что Волк С Тысячей Морд никогда зря не подставит свою жизнь под удар.

И впрямь, он отошел от птицы и задумчиво промолвил:

— Спасибо, что сказал. Буду обходить десятой дорогой двор кузнеца Логина, если меня занесет в это чертово Тембло. Взять его, ребята.

Фолм и Макхам рванулись вперед, и я взмахнул своей боевой цепью. Фолм перекатился через лопатки, а Макхам, как обычно, замешкался. И шипованный шар на конце моей цепи раздробил ему голову.

Фолм замахнулся мечом, но я стегнул цепью еще раз, и ее кончик, обвившись вокруг рукояти, вырвал оружие из его рук. Клинок моментально исчез, рукоять я отбросил в сторону. Через секунду Фолм погиб. Моя цепь скована таким образом, что каждое следующее звено более плоское и более острое, чем предыдущее, так что на конце это уже хлыст из отточенных лезвий. Еще на конец цепи надевается железный шар, чтобы удар был тяжелее. Его можно снять, но сегодня я этого не сделал.

Волк С Тысячей Морд зарычал. В отличие от него, у его людей не было никакой форы на убийства, и теперь они умерли насовсем.

Он прыгнул, низко, стелясь над землей, и полоснул Коня по ногам. Конь взвился свечой, одна из спиралей в узоре закрутилась туже, а раны на ногах мгновенно затянулись. Существует поверье, что мой Конь падет лишь тогда, когда узоры сплошным ковром скроют его шкуру; до тех же пор он неуязвим, и каждый шрам лишь добавляет богатства рисунку.

Мы кружили по поляне, и я едва успевал отбиваться цепью. Волк С Тысячей Морд был куда крепче своих ныне мертвых помощников, и мы дрались всерьез. Затем мне повезло, и цепь, обмотавшись ему вокруг шеи, перерезала его горло. Он упал, и палые листья вокруг сразу же запылали. Я подхватил цепь, и мы полетели во весь опор дальше, получив передышку до утра. Я оглянулся лишь раз. Волк С Тысячей Морд пылал, и горели листья вокруг него, чтобы он вскоре вышел возрожденным из собственного погребального костра.

Когда мы играли в карты у него в саду, я проиграл ему довольно много раз. Мы играли на форы, и в конце первого этапа у него оказалось куда больше фор на смерть от моей руки, чем у меня — от его. Но что поделать: серия проигрышей была частью моего плана, необходимой, чтобы выманить его на большую игру.

Потом, когда он поставил на кон свое сокровище, я сжульничал, используя другую технику, чем он, и выиграл. Он ничего не заметил поначалу, будучи расстроен проигрышем. Знаете, грыз землю, катался на спине и все такое. Я не дал ему опомниться, подхватил выигрыш и был таков.

Потом, видимо придя в себя, он что-то заподозрил, начал вспоминать партию и понял, что я его обманул. У него своеобразное понятие о честности, и он в самом деле и слова бы мне не сказал, надуй я его тем же способом, каким он все время пытался надуть меня. Мой же поступок он посчитал за оскорбление и взвился в погоню.

Теперь я убегал от него, стараясь как можно скорее добраться до дому. Пока мне везло, и при таких делах он мог догонять меня не чаще четырех раз в сутки. Но фокусы в мешке у меня кончились, а цепь, хоть и серьезное оружие, против Волка С Тысячей Морд была слабовата. Да к тому же, если бы он убил меня, ему не надо было бы никуда скакать. Он мог спокойно дожидаться моего воскрешения, греясь у костра, чтобы попытать счастья снова. А меня от роковой черты отделяло куда меньшее количество смертей, чем его.

Поэтому мы с Конем старались покрыть до утра как можно большее расстояние. Мы покинули Кератас, проскочили Навейский мост — кощунственное строение из ребер дракона; спугнули стаю светящихся птиц у какого-то болота; пересекли вброд реку Дилак, разгоняя некрасивых разжиревших сирен с крашеными волосами; и наконец выбрались на широкую дорогу, что вела в Зеленую Аламейду, где во всех семьях рождалось лишь по одному ребенку. Страж-У-Ворот, отупевший от трехсот лет охранной работы без отдыха, даже не заметил нас; призраки в оставшихся слева Зеленых Башнях дули в призрачные трубы, пытаясь привлечь внимание, но никто, конечно, их не слышал. В общем-то, все шло как обычно в этих краях.

Мы продолжали скачку, надеясь затемно покинуть Зеленую Аламейду, ибо у Волка С Тысячей Морд могли быть здесь союзники. Джуд фон Плейн, хозяин здешнего края, был любитель поиграть в карты.

Но по всему было видно, что мы не успеем. Нас пытались остановить бродяги, чтобы продать ворованных коней. Нас пытались остановить какие-то девушки в коротких одеждах. Нас пытались остановить вежливые молодые люди, чтобы спросить время и денег на дорогу до дома.

Мы, конечно, не остановились, но времени потеряли довольно. Ночь складывалась не в нашу пользу, и меня одолевали нехорошие предчувствия.

В конце концов взошло солнце, и Волк С Тысячей Морд догнал меня снова. Он хотел вышибить меня из седла, но я пригнулся, и он пролетел у меня над головой. Потом он остановился, развернулся, и мы тоже остановились.

— Нет, ты все-таки негодяй, — сказал Волк С Тысячей Морд, тяжело дыша. — Какой черт дернул тебя убивать Макхама?

— Но ты же не стал бы мешать им убивать меня? — поинтересовался я, делая ударение на последнем слове.

Волк С Тысячей Морд (теперь у него было десятка два голов, морды на которых все время менялись) помолчал, поскреб лапой бок под шелковым халатом, а затем заявил, что я сам виноват.

— Но послушай, — ответил я, — как можно обвинять меня в нечестном выигрыше, если любой посторонний наблюдатель вообще не засчитал бы нашу игру! Во имя Четных и Нечетных Богов! Мы ведь мухлевали оба!

— Я! Уже! Объяснял! — заорал Волк С Тысячей Морд, подпрыгнув на месте. — Ты мошенник, и сам это знаешь!

Я не стал спорить. Я и впрямь отлично знал, что смошенничал не по правилам, но, черт возьми, ведь выигрыш того стоил! Ни у кого больше не было такого чудесного сокровища, как то, что я вез за спиною, в хрустальном футляре и кожаном чехле. Я представил, как привезу его домой, и довольная улыбка появилась на моем в общем-то непримечательном лице.

Вот только Волк С Тысячей Морд готов был убить меня за это сокровище, и я вовсе не был уверен, что он ограничится первым убийством и ускачет восвояси с отобранным богатством. К тому же ему вряд ли захочется лезть в костер. Он отлично знал, что огонь футляру не повредит.

— Отдай мне его, и мы расстанемся. Я даже это тебе верну — пришлю с птицей. — Он показал мне короткую нитку синих бус, три из которых треснули и помутнели. Форы.

Честно говоря, на моей нити бусин было только две. Я редко выигрывал, вплоть до финала.

Я накрутил на палец прядь своих светлых волос. Пора было помыть голову. Да и подстричься не мешало — волосы отрасли почти до пояса, и я напоминал какого-то дурачка из героических сказок.

— Нет, — сказал я. — Мне он нужнее, чем тебе.

И распустил цепь.

— Ах ты гаденыш! — возмутился Волк С Тысячей Морд и выпрямился на задних лапах. — Слезай с лошади! Будем драться на земле!

Я скептически вздохнул и спрыгнул с Коня. Шар с цепи я снимать не стал.

Волк С Тысячей Морд скользнул ко мне, нырнул под взвившуюся цепь и угодил мне лапой в челюсть. Я перехватил его вторую лапу, а левой нанес апперкот.

Удар был хорош, жаль только, попал в пасть. Я еле успел выдернуть руку — ободрал, конечно, — и пнул сапогом его в живот.

— Вот подлец, — пробормотал он, складываясь пополам. Я был слабее его, но в кулачном бою на двух ногах он был не силен. Он сманил меня с Коня только затем, чтобы я не мог толком орудовать цепью.

Я отскочил назад и намотал цепь на руку, так что под низом были обычные звенья, а верхним слоем уже шли заточенные. Шар противовесом болтался у локтя.

Волк С Тысячей Морд снова бросился ко мне, метя когтями под ребра, но я уклонился и с разворота ударил защищенной рукой в ухо. В какое именно из сорока, я не обратил внимания. Главное, он покачнулся, и, хоть и ткнул меня сжатой лапой под дых, но несильно. Я врезал ему в центральную морду и пнул в лодыжку носком сапога. Потом отскочил и приспустил цепь. Дюймовые комары накручивали спирали вокруг нас, на лету ловя брызги крови.

Волк С Тысячей Морд остервенело помотал головами и прыгнул — на четвереньках, как зверь.

Это был сигнал к окончанию честной драки, и я в момент размотал цепь, орудуя ею, как хлыстом. Минуты две он гонял меня по поляне, вокруг восьмерками скакал мой Конь, так что было весело. Потом я запнулся и упал.

Волк С Тысячей Морд вонзил когти мне в грудь, а потом, несмотря на мои попытки задушить его цепью (я не продвинулся дальше поиска подходящей шеи), полоснул меня лапой поперек горла и отскочил.

Последнее, что я увидел сквозь пелену собственной горящей крови, это Волк С Тысячей Морд, пытавшийся тяпнуть моего Коня за ногу.

Я пришел в себя посреди кучи горячего пепла. Солнце уже давно взошло и светило мне прямо в глаза. Я лежал на спине, и футляр неудобно врезался в тело даже сквозь одежду и кожаный мешок.

Я приподнялся на локтях, морщась, и огляделся.

Конь пасся неподалеку, докуда не достало спалившее траву пламя; Волк С Тысячей Морд сидел на границе сожженного круга, зажав передние лапы между коленями.

— Привет-привет, — кивнул он. — Поднимайся, мне нужно то, что у тебя за спиной. — Он поднялся, почесывая лапой нос.

— Блохи? — поинтересовался я, вынимая из-за пазухи нитку с форами. Все тело болело, от пепла и солнца резало глаза. Щурясь, я осмотрел бусы. Один из вишневых стеклянных шариков лопнул почти пополам и затуманился некрасивым сизым оттенком. Я вздохнул и спрятал их обратно.

Волк С Тысячей Морд подошел и поставил лапу мне на грудь. Сил не было никаких.

— Ты же отлично знаешь, — сказал он, — что это не смешно. У меня не больше блох, чем у тебя.

Я издевательски почесал в затылке, потом поскреб в боку. Он вздохнул, закатив глаза к небу. У него пока была одна голова.

— Перевернись-ка, я заберу футляр, — сказал он, убирая лапу.

Я сел посреди пожарища, опираясь на руки. Вся кожа щемила, все кости ныли. Я начинал сочувствовать Волку С Тысячей Морд.

— Подожди, сейчас отдам, — сказал я. — Не лезь своими лапами.

Я встал на ноги, еще шатаясь, хоть силы быстро возвращались ко мне. Стянул со спины длинный кожаный чехол на ремне, распустил завязки.

— Держи, зараза, — пробурчал я, вынимая футляр.

— Нет, почему это я зараза?! — возмутился он.

Вместо ответа я стукнул его футляром в висок, прямо углом, а потом подхватил свою цепь и накинул ему на шею.

Я хотел его задушить, но цепь была острая, и я случайно перепилил ему горло. Из раны вырвалось пламя, и тело Волка С Тысячей Морд запылало.

Мой посмертный костер выжег всю траву, и Волк С Тысячей морд горел в гордом одиночестве. Я подозвал Коня, засунул футляр с выигрышем на прежнее место, и мы поскакали дальше.

Ближе к полудню рослый рыцарь в белых доспехах заступил нам дорогу. Я остановил Коня, потому что дорога за спиной рыцаря была перегорожена раз пять хорошей шипованной цепью.

— Эй, слезай, слезай! — крикнул он мне. — Именем Джуда фон Плейна, Властителя Аламейды, стой!

— Джуд, хватит дурачиться, — укорил я его. — Ну что за манера давить авторитетом? Кроме того, ты хозяин только Зеленой Аламейды, а не всей.

Джуд фон Плейн смутился:

— Ну так, это… В долг чести моему товарищу, Волку С Тысячей Морд, я останавливаю тебя и велю в счет платы за проезд отдать то, что ты выиграл у вышеозначенного господина в карты!

— Хватит ходить вокруг да около, — сказал я. — Я выиграл, например, пару фор на убийство. Одна осталась. Нужна? — Я посмотрел на него и не думая слезать с Коня.

И черт меня подери, если он не задумался на секунду.

Потом до него дошло положение, и он довольно осклабился.

— Поскольку я волен забрать весь выигрыш, то и фору в том числе, — объяснил он скорее себе, чем мне. — Но не забудь о главном — о том, что в хрустале у тебя за спиною!

— Джуд, как тебе не стыдно! — сказал я. — Проигрался в карты и обираешь честных людей. Я же тебе заплатил в тот раз за проезд в обе стороны. А если тебе еще чего-то надо, подойди и возьми, если можешь.

Джуд потоптался на месте, глядя на распущенную цепь. Она покачивалась, как маятник, длинная, из серебристо-зеленого металла, с железным шаром на конце. Когда-то Логин выковал ее из позвоночника Злого Змея, которого я убил на Поле Вод. Она утончалась к концу, где была отлично заточена. К ней не приставала кровь.

— Хорошее у тебя оружие, — сказал он. — Как называется?

— Сейчас оно называется Убийца Фолма Иногда Меченосца, — ответил я. — И если ты будешь продолжать задуманное, то оно может сменить имя на Убийцу Джуда фон Плейна.

Джуд цокнул языком.

— Так Фолм Иногда Меченосец мертв?

— Да. И Макхам тоже. Пропусти меня, и у цепи пока останется прежнее имя.

Джуд покачал головой. В нем было футов семь росту, на нем были его знаменитые перфорированные доспехи. Удар меча они держали отлично, а сквозная перфорация обеспечивала мобильность и вентиляцию. От любой же стрелы они, как известно, были заговорены. У пояса висел его меч. Он ничего особенного собой не являл.

— Не грозись, — сказал он. — Мы с тобой силой пока не мерились.

Я убрал шар с цепи.

— Джуд, — сказал я, — если мне повезет, я смогу снять тебе голову одним взмахом руки. Ты слишком близко стоишь. Подумай, хочется ли тебе погибать из-за глупого долга? Я ведь не отдам тебе ничего. Не затем я был убит на рассвете на твоей земле, чтобы позволить этому произойти еще раз.

Джуд какое-то время смотрел мне прямо в глаза, затем отвел взгляд.

— Тогда мне снимет голову Волк С Тысячей Морд, — сказал он. — Что я скажу ему?

— Скажи, что я победил тебя, — ответил я. — Он тебя не тронет. Ты ведь и впрямь хорошо меня задержал. Я не думаю, что ты хочешь быть убийцей либо жертвой, но тебе достанется одна из этих ролей, если мы начнем драку.

— Он мне не поверит, — сказал Джуд.

— Давай я хлестну цепью тебе по доспехам, — предложил я. — Останется след.

Он молчал где-то минуту, а затем кивнул головой.

Когда мы понеслись дальше, я еще какое-то время слышал звон снова натягиваемых им цепей, которые он снимал, чтобы пропустить меня.

«А сие Джуд, повелевающий Зеленою Аламейдою, — сказано в книге. — Телом он могуч, а духом в сомненьях. Числом же он один».

Мы теперь ехали по землям Розовой Аламейды, где всегда родилось множество близнецов. Волка С Тысячей Морд следовало ждать к зениту — хоть я убил его позже, чем встало солнце, но Джуд задержал меня.

Конь скакал все так же быстро, как и сутки назад, но я знал, что даже он рано или поздно устанет. Хотя он отдохнул, пока я горел, и это было неплохо, ибо я боялся, что он не продержится до Поля Вод. Теперь была еще надежда на Глухую Ночь. А пока альбиносы-вороны выделывали спирали в небе над нами, сопровождая нас до границы, а черные лебеди скалили на нас свои зубы из грязных болот. Мы оставили справа Розовые Башни, где призраки все так же, как всегда, били в призрачные барабаны, тщетно пытаясь отвадить любопытных; но, как всегда, их осаждали толпы, собравшиеся посмотреть на диво — привидений, что не исчезали при свете дня. В общем, все было так, как и должно было быть в этих землях в это время года.

Мы достигли Мостика Ведьм. Как всегда, ведьмы-близняшки, Джессика и Эшли, с горящими запавшими глазами и грязными белыми волосами, похожими на паклю (потому что, ручаюсь, они белили их магией), стояли у моста в надежде содрать с проезжающих денег. Жадность состарила их прежде времени.

— Эй, стой, всадник, а не то заколдую! — крикнула Эшли. Я их неплохо различал по блеску зрачков.

— Сестры, протрите ваши запавшие глаза! — прикрикнул я на них. — Я же прежде заплатил вам за проезд в обе стороны!

Джессика досадливо мотнула головой, и я въехал на мост.

— Задержите лучше Волка С Тысячей Морд, — попросил я. — Он будет грызться из-за каждой лишней копейки.

Сказав это, я свистнул Коню, и мы поспешили убраться, пока ведьмы не передумали. Этот мост принадлежал им и был построен на заклинаниях. Стоило сестрам хором произнести ключевое слово, и он обрушится. Так же по заклинанию они могли и восстановить его обратно.

«Сие ведьмы, одинаковые лицом и равные по сестринству, — сказано в книге. — Они завистливы и жадны, как и все в этих землях. Число же им — двое».

Незадолго до зенита меня снова остановили. Это были хозяева Розовой Аламейды, близнецы с противными именами Йональд и Джональд Офзеленды.

— Стоять! Всем стоять! Коню стоять! — закричал Йональд Офзеленд, указывая на широкую яму, дно которой было утыкано кольями. Яму вырыли недавно. Она была велика и занимала всю дорогу.

Я остановил Коня.

— Чего вам надо от меня, Офзеленды? Сестры пропустили меня. Что ж вы не задержали меня там? Или те, кто живет на ваших землях, вам уже не подчиняются?

— Слезай с коня и отдай долг, — заявил Джональд, мрачный и небритый. На гербе у них был изображен вепрь на зеленом фоне.

— Ступай своей свинье под хвост, — ответствовал я, разматывая цепь. — Я не должен тебе ничего, ибо заплатил за пересечение твоих земель в двойном размере. В тот раз, когда ехал здесь несколько дней назад. Ты забыл?

— Ты должен Волку С Тысячей Морд, значит, должен мне. — Джональд обнажил меч. Это был несуразно огромных размеров палаш, которым можно было перерубить пополам коня. Йональд был вооружен подобным же образом. Меч Джональда назывался Джоксель, а у его брата, соответственно, Йоксель.

— Это ты должен Волку С Тысячей Морд, — ответил я ему. — Он сейчас будет здесь. Убейте его, и вы никому не будете должны.

Я был все еще зол на него за то, что он разодрал мне горло утром. Кроме того, я сказал это, чтобы разозлить Джональда и перейти наконец к активным действиям, потому что я не хотел терять время.

Я не думал, что они согласятся.

Как раз в сию же минуту показался Волк С Тысячей Морд; в один прыжок достигнув нас, он остановился, тяжело дыша.

— Ну, ребята, спасибо за помощь, — прохрипел он, пуская слюни. Он уже явно устал. — Отдавай футляр, — сказал он мне, протягивая лапу.

— То, что в футляре, принадлежит нам, — сказал Йональд, упреждающе опустив палаш между мной и Волком С Тысячей Морд. — Мы с братом так решили. Я думаю, это справедливая плата за вторжение сразу стольких личностей в наши земли.

Волк С Тысячей Морд какое-то время молчал.

— Хватайте его, пока вы в силе, — сказал он потом, — и я все прощу.

Глаза его сузились.

Йональд колебался какую-то секунду. Потом поднял палаш и опустил его на Волка С Тысячей Морд.

Тот взвился вихрем, вынырнув из-под удара; тяжелая лапа раскровенила Йональду лоб. Джональд бросился справа и рассек Волку С Тысячей Морд бедро. Тот обернулся и с разворота сорвал Джональду голову; меч Йональда, как гильотина, опустился ему на спину и разрубил позвоночник.

Волк С Тысячей Морд рухнул. Его пасть сжалась на стальном сапоге Йональда, и он рванул его на себя, а когда тот запнулся и упал, слепо озираясь залитыми кровью глазами, Волк С Тысячей Морд в отчаянном рывке подтянулся на передних лапах и вцепился Йональду в горло.

Через секунду все было кончено. Я спрыгнул с Коня и подошел к тому, кто так долго преследовал меня, что уже успел стать привычным.

— Я умираю, — сказал он. — Насовсем. И они тоже. Мы никогда не играли на форы. — Тут его взгляд затуманился, зрачки из желтых стали розовыми. Изо рта текла темная кровь. — Но и ты не пройдешь дальше. На закате ты будешь у Делты, и Красные Девы не дадут тебе пройти.

Он закрыл глаза.

Я хотел сказать ему, что, если он умрет, мне не нужно будет больше спешить, и я смогу переждать опасный закатный час. Но я ничего не сказал. Я молча взмахнул цепью, проклиная себя за мягкотелость, и добил его.

Потом сел в седло и поехал дальше, сначала медленно, по кромке над ямой, а потом все быстрее и быстрее. У меня было время до заката.

За моей спиной пылало волчье тело и придорожная трава, да еще волосы убитых Офзелендов. О них в книге не сказано уже ничего.

Номинально Волка С Тысячей Морд опять убил я, и это значило, что вскоре он снова оживет и бросится за мной в погоню. Это обещало мне проблемы, но я не хотел, чтобы Волк С Тысячей Морд умирал так, как это устроили хозяева Розовой Аламейды.

Мы покинули ее, когда солнце было на полпути к закату.

Красная и оранжевая трава на полях пестрела серебряными цветами, и серебряные же рыбы пели из прозрачных ручьев. Голоса у некоторых были хриплые — наверное, от холодной воды. Дриады из ближних рощ звали всякого проезжего расчесать им волосы, но далеко не каждый соглашался на эту нудную работу, хотя платили дриады всегда наличными.

У озера с белой водой я встретил монаха в черных одеждах. Он сидел на мостках и болтал ногами.

— Подай денежку на храм, благородный путник! — попросил он, вежливо улыбаясь.

— А чей храм? — спросил я, придерживая Коня.

— Азгарота, Хтонического Ужаса, — ответил монах, показывая мне кулончик с пентаграммкой.

— А, — сказал я, развязывая кошелек, — тогда держи.

Я дал ему тяжелую золотую монету, и мы поехали дальше, благословляемые добрым монахом.

Время летело, дорога стлалась Коню под копыта, и мы непрестанно приближались к Делте в недобрый закатный час.

В любое другое время здешние места были абсолютно безопасны, но на закате тут появлялись Красные Девы и не пропускали никого, пока тот не отдавал им все до нитки. А если кто думал сопротивляться, то из их черепов потом делали шары для игры в кегли, склеивая воедино самые округлые их части.

Я надеялся миновать их земли прежде, чем Волк С Тысячей Морд догонит меня. Они ведь были способны задержать и его тоже.

И, как он и предсказывал перед прошлой смертью, я въехал в их земли как раз на закате.

Сам Волк С Тысячей Морд догнал меня минутой позже.

— Отдавай Цветок и сматываем назад, — запыхавшись, проговорил он. — Утром поедешь домой.

— Нет, — ответил я, — я тебе его не дам.

Волк С Тысячей Морд оскалился и приготовился сшибить меня с Коня.

— Подожди, — взмолился я, — давай отложим это на потом. Прислушайся, они уже идут!

Поросшие травой холмы задрожали, и Красные Девы, именуемые также Рыжими Девками, все на конях, высыпали из-за холмов и окружили нас плотным кольцом. Их было очень много.

Все они были рыжеволосые, кареглазые, в красных штанах и безрукавках; ногти у всех были покрашены в красный цвет, а губы накрашены ярко-алым. Кони у всех были тоже рыжей масти. В руках они держали сабли оттенка меди, и в свете заката клинки тоже казались алыми.

Мы стали спиной к спине, вернее Волк С Тысячей Морд стал спиной к заду Коня. Я не собирался ничего им отдавать, и он, ясное дело, тоже.

Вперед выехала главная Девка, именуемая Матильдой.

— Отдавайте все, — сказала она, — и езжайте в любую сторону.

— Ни за что, — сказал я.

— Никогда, — прорычал Волк С Тысячей Морд.

— Тогда вы умрете, — сказала Матильда, подняв руку.

— Уже случалось, — сказал я и расчехлил футляр.

Правду говорили об этом Цветке, будто любая девушка застывает на месте пораженная его красотой. Красные Девы, увидевшие его, изумленно ахнули и прижали руки к сердцу, опустив оружие. Я тронул Коня шагом вперед, и они начали расступаться передо мной.

Но Девы за моей спиной, Цветка не разглядевшие, угрожающе рванулись на нас. И тогда Волк С Тысячей Морд на мгновение явил все свои лики, ужасной тысячеголовой тенью нависнув над толпою, и две тысячи глаз обожгли каждую, что видела его в то мгновение. И Девы шарахнулись назад, охваченные страхом.

Так, ужасом и красотой очистив путь, мы рванулись напролом, но минутное замешательство прошло, и Девы, зажмурив глаза, со свистом ринулись на нас в атаку. Саблями они управлялись и вслепую.

Я был ближе к спасению, чем Волк С Тысячей Морд, ибо стоял впереди него по ходу движения; и я прорвался. Десяток сабель ударил Коня в грудь, но раны зажили в мгновение, только узор на шкуре пустил новые ветви; и мы вылетели на дорогу. Конь стрелой пустился вперед, и последнее, что я видел в неверных изломах хрусталя, это отражение того, как Волк С Тысячей Морд, теперь о двух десятках голов, пачками раскидывает Красных Дев, мешающих друг другу в толпе, прорываясь на свободу. Я верил, что у него получится.

«Сие Красные Девы, — сказано в книге, — и их кони и люди червонны. Числа же им несть».

Солнце село, и вместе с темнотой на землю стала опускаться давящая тишина. Птицы засыпали прямо у Коня под копытами, у меня начали слипаться глаза. Я заметил, что Конь тоже подволакивает ноги.

Наступала шестая ночь недели, и, как обычно, это была Глухая Ночь. В такую ночь ни человек, ни зверь, ни нелюдь не может ничего, кроме как спать до самого утра. Бороться невозможно, и нет такой магии, чтобы преодолеть эту силу природы. Звезды и луна никогда не светят в такую ночь, и блуждающие огоньки, а также светящиеся растения и существа теряют свою силу. Огонь не горит такими ночами.

Поэтому мы дотащились до ближайшего придорожного дуба, и я упал на землю, сунув под голову кулак. Конь повалился рядом на траву, и мы заснули.

Утром мы пришли в себя поздно: солнце уже встало, и птицы просыпались в дорожной пыли. Все тело ломило, голова соображала плохо, в руках не было силы, как и всегда, когда ночуешь в Глухую Ночь вне дома.

Седлая Коня, я подумал о том, как там Волк С Тысячей Морд. Если он пробился сквозь армию Красных Дев, то, наверное, заснул, израненный, где-то неподалеку от Делты и не скоро еще мог догнать меня.

Цветок в хрустале я снова повесил за спину, упрятав в кожу. Он пока еще мог обойтись без воды, но мне не терпелось привезти его домой.

В кронах зеленых дубов пересвистывались невидимые птицы (иногда они стайкой перелетали с дерева на дерево, но их и тогда не было видно — лишь дрожало марево в воздухе да слышался шум крыльев). Становилось жарко, яркие ажурные цветы красовались в сочной траве; бабочки с девичьими портретами на крыльях порхали слева направо; солнце затягивали сизоватые облака; пахло сладко и дурманяще.

Близилось Поле Вод, почти родное; близился и полдень.

В полдень, на дороге среди луга, я повстречал всадника.

— Эй, остановись-ка на минуту! — попросил он, поднимая руку.

Это был рослый молодой детина в сверкающих хромом доспехах, с благородным цинизмом на чистом лице; при нем был белоснежный клинок длины непомерной.

— Здравствуй, рыцарь, — сказал я, останавливая Коня, — и прости, что тороплю тебя, но я спешу. Что за дело у тебя ко мне?

— Здравствуй и ты, — ответил он. — Мое имя Хлодвиг, и я ищу дракона, чтобы сразится с ним! Не знаешь ли ты драконов в здешних местах?

— Штырь тебе в забрало, Хлодвиг! — морщась, воскликнул я. — Ты что, драконобоец?

— Я драконобоец от прадеда! — гордо отвечал Хлодвиг. — Это семейное дело.

— Так небось и твои предки приложили руку к Навейскому мосту? — спросил я.

— Мой дед лично пожертвовал восемь ребер из своих запасов на его постройку, — ответил он мне, подбоченясь. Малый явно гордился своим дедом.

— Интересно, что бы сказал твой дед, вздумай кто-нибудь соорудить что бы то ни было из его костей? — поинтересовался я хмуро. Драконов я любил.

— Но такой у меня бизнес! — Хлодвиг развел руками, показывая, что и он драконов режет не из ненависти.

— Да ну его, такой бизнес, — сказал я. — Говорят, до тридцати доживает лишь один из девяти драконобойцев?

— Меньше, — сказал он. — Драконы перестали нас бояться. Злые они пошли какие-то. Намедни Тинкельвиндля, коллегу, оранжевый дракон из Гедда опозорил на всю округу. Стянул с него латные штаны и отхлестал хвостом по полной программе, а потом отпустил. Представляешь?

Я представил жесткий и шиповатый тяжеленный драконий хвост и поежился.

— А доспехи зачем такие блестящие? — спросил я, щурясь.

— А это чтоб дракон вообще заметил, с кем ему надо драться. Мелкие мы в их глазах, понимаешь? — вздохнул Хлодвиг, глядя в горизонт. — Так не знаешь, нет тут драконов в округе?

Я пожал плечами:

— Нет вроде. Был Злой Змей на Поле Вод тут неподалеку, так его я убил. Вот видишь, цепь из него сделал. — Я показал Хлодвигу цепь.

Он разглядывал ее какое-то время.

— Хорошая, — сказал он, помолчав. — Ну ладно, поеду искать дракона. А то мне уже за замок нечем платить в этом месяце.

— Слушай, а ты не мог бы на другое магическое существо поохотиться? — спросил я его.

— Например? — осведомился он.

— Например, на Волка С Тысячей Морд?

— Исключено. — Хлодвиг вздохнул. — Я ему в том году проиграл фору на убийство, и, боюсь, это поставит нас в неравные условия.

— У меня как раз есть одна, — сказал я, доставая ее из-за пазухи. — Хочешь, подарю?

Он заинтересованно вскинул бровь.

— Если задержишь его на часок-другой, я пришлю тебе пару сотен серебром, только скажи адрес.

— Хорошо, — согласился Хлодвиг, — подожду его здесь. Мимо не проедет, он меня знает. А гонорар отошлешь в Риэрдин, леди Рент. Я у нее замок снимаю.

— По рукам, — ответил я, и мы, скрепив сделку, разъехались.

Солнце достигло зенита и перевалило на западную половину неба. Наконец мы выехали к родному Полю Вод, и я дал Коню напиться, а сам умылся теплой прозрачной водой. Я не ел уже несколько дней, и в голове кружилось, но я не мог не залюбоваться голубой гладью воды под прядями тумана, что раскинулась от лесов слева до зарослей справа. Потом я снова сел на Коня, и мы шагом поехали по неглубокой, по колено, воде. Вокруг цвели кувшинки и лотосы, а серебряные змеи с мохнатыми гривами сопровождали нас, ныряя и выныривая, прошивая воду стежками. Кругом росли огромные кораллы, белые, красные и желтые, а иногда красные с зеленым или синие с желтым. Дальние дождевые леса скрывал влажный туман.

Мне оставалось проехать миль десять до границы моих владений. Поле Вод осталось позади, и вокруг теперь были невысокие холмы, поросшие травой и ягодами, и обычные деревья — клены, ясени и бузина.

Я уже не спешил. Видно, Хлодвиг сдержал обещание и задержал Волка С Тысячей Морд. Я очень хотел поскорее оказаться дома, но я уже так устал от бешеной скачки, и Конь мой тоже устал.

Я вез домой Самый Красивый Цветок, единственный в мире. Он стоил того, чтобы за него умереть, и я уже сделал это один раз, а Волк С Тысячей Морд — и не один. Цветок был невыносимо прекрасен, он был идеален. Он был главным сокровищем Волка С Тысячей Морд, пока я не обманул его в карты. Многие думали, что моим главным сокровищем является Конь, но это было не так. Мое главное сокровище всегда было дома.

Когда уже наметились сумерки, я услышал его позади.

До моих владений оставалось всего ничего, и мы припустили по дороге во всю прыть. Конь, отдохнувший и напившийся воды с Поля Вод, летел как стрела, тоже чуя близость дома. Позади гремел Волк С Тысячей Морд, прошивая воздух, который с ревом закручивался в вихрь за его хвостом.

Он летел быстрее птицы, но он находился вдали от своей земли, был множество раз лишен жизни, участвовал в полудесятке драк и просто устал.

Какое-то время я видел его — даже теперь он плавно, но неумолимо догонял нас, — а потом он рванулся вперед в отчаянном рывке, на мгновение слившись в сияющую полосу.

Но секундой раньше мы успели.

Конь легко и непринужденно замедлил бег, пошел по кругу и остановился. Я сполз на родную землю и рухнул на траву у дороги. Только теперь я понял, как же я устал.

Волк С Тысячей Морд лежал недалеко, шагах в десяти от меня, по ту сторону пограничного столба, и тяжело дышал.

— Это нечестно, — спустя какое-то время прохрипел он. — Это нечестно. Пригласи меня.

Я поднял голову и рассмеялся.

— Ну я же пригласил тебя в свои владения, — обиженно сказал он.

Я покачал головой:

— Нет, Волк, — на своей земле я имел силу не именовать его полным титулом, чего не мог за ее пределами, — я тебя никогда не приглашу. Можешь бегать взад и вперед по транзитной дороге, сколько хочешь. Она прорезает мои земли западнее, и все имеют право ездить по ней, не ступая на обочину.

Волк устало отмахнулся лапой. Рваный и грязный халат на нем, бывший когда-то золотым, оказывается, был расшит серебряными розочками — я только сейчас заметил.

— Ладно, чего уж там. Посадишь его в тени и поливай почаще. Рядом можешь зажечь свечу.

— Так ты признаешь проигрыш? — спросил я, перевернувшись на живот.

— Ну ты же его довез, — Волк почесал лапой под ребрами. — А я еще один выращу: лет через десять. Покажешь мне его еще раз, перед тем как уйти?

— Конечно.

Я подумал о всей нашей гонке. Второй раз я бы такого не хотел.

— Слушай, а сколько ты заплатил Сестричкам? — спросил я его.

Он усмехнулся:

— Я просто перепрыгнул их дурацкую речку.

Я засмеялся.

— Ладно, а что ты сделал с Хлодвигом?

— С кем? — Волк нахмурил лоб, явно не понимая, о чем я.

— Ну с драконобойцем. Такой верзила в латах, что поджидал тебя недалеко от Поля Вод.

— А, этот Хлодвиг? Вот не думал, что ты его знаешь! — удивился Волк С Тысячей Морд. — Так его там не было. Я видел его последний раз в прошлом году.

Я помолчал.

— А что, ты его нанял, что ли? — спросил Волк.

— Угу. У него теперь та фора на убийство, что у меня оставалась. Ну твоя, в смысле.

Волк снова усмехнулся:

— Встречу его, верну на исходные позиции.

— У него клинок метра полтора, — предупредил я.

— Засуну ему в какое-нибудь естественное отверстие, — пообещал Волк, улыбаясь.

Я поднялся на ноги. Солнце уходило в дымку, и начинало вечереть.

— Смотри, — сказал я, снимая с хрусталя чехол. Самый Красивый Цветок засиял мягким светом. Волк С Тысячей Морд какое-то время смотрел на него, потом вздохнул и опустил голову.

— Передавай привет, — сказал он, поднялся на четыре лапы и, попрощавшись, ускакал.

Мы с Конем остались одни. Отсюда до дома было еще миль десять. Я снова сел в седло, и мы поехали домой.

Пели соловьи в темной листве, где-то шумел ручей, полевые колокольчики цвели у обочин. Дорога по родной земле, без спешки и драк, была просто наслаждением. Я улыбался.

Я подъехал к моему двухэтажному дому, когда уже начало темнеть. Я не знал, спит ли Эми или уже проснулась (когда я уезжал, она спала, заснув, может быть, на неделю. Это иногда с ней бывало).

Она встретила меня, стоя в дверях и улыбаясь. Моя Эми.

— Привет, милый! — сказала она мне. — Я проснулась, а тебя не было. Я тебя ждала.

«Сие Всадник, — сказано в книге обо мне. — Он счастлив, ибо его всегда ждут дома. Числа же ему безразличны».

— Привет, любимая, — сказал я. — Кажется, я нашел, что поставить в ту терракотовую вазу у лестницы.

— Правда? Как хорошо! А я уж собиралась ее убрать!

Я наконец слез на землю, и мы поцеловались.

— Посмотри, — сказал я, снимая чехол с футляра с Цветком. — Правда, красиво?

— Ой, — сказала Эми своим бархатным голосом, — милый, это же, наверное, самый красивый цветок в мире!

— Угадала, — сказал я, беря ее за руку. Я оглянулся. Конь уже ушел на свой любимый луг за левым крылом дома, чтобы отдыхать и валяться по траве. — Потом посадим его в саду. А пока пускай постоит в доме. Только налей в вазу воды и зажги радом свечу.

— Я тебя люблю! — сказала она, и мы вошли в дом. И, прежде чем задвинуть дубовый засов на шершавой деревянной двери, сквозь прозрачный витраж я увидел, как первые звезды на сиреневом небе, как и всегда, складываются в ее имя.

Александра Груздева

Послание просветленному человечеству

«Все, кто не может телепатически передать мысли на расстояние, подлежат уничтожению! Все, кто не может телепатически передать мысли на расстояние, подлежат уничтожению! Все, кто не может телепатически передать мысли на расстояние, подлежат уничтожению!» — звенело в ушах и неслось из репродуктора.

«Неожиданно быстро наступил конец света», — написал Скептик в блоге, стараясь еле слышно шелестеть пальцами по клавиатуре. Не дай Бог, или, как сейчас принято говорить, Свет-Свят, соседи донесут, что он дома.

Всю жизнь он просвещал и разоблачал. На его портале Skeptik.org скрещивали мечи фантазеры и ученые. Одни твердили о ересях: экстрасенсорике, видении будущего, левитации, телепортации и тому подобной чепухени. Другие доказывали им с физикой, химией и биологией в руках, что они неправы, что все это «брэд оф сив кэйбл» (бред сивой кобылы — по-простому), придуманные заезжими шарлатанами термины, чтобы дурачить доверчивых граждан на ярмарках, а на самом деле, чего стоит их видение с закрытыми глазами, если в черной повязке на глаза у самого носа малюсенькая щель? И эти «видящие» то задирают голову, то клонят ее на сторону, да так, что очевидно становится — хотят подглядеть и подглядывают же, а потом с честной пеной у рта кричат: «Я вижу с закрытыми глазами!» А если чего и не вижу, то лишь потому, что вы мешаете мне своим скептицизмом. (Ага!!!) Волны посылаете отрицательные. Туман на экран наводите. (Как же, как же!!!) И уж, казалось, легче доморощенному «экстрасенсу» признаться в однократном вранье, чем громоздить ложь кирпичами и коробками, складывать из нее неустойчивую башню. Все равно ру-у-у-у-хнет.

А началось все с простых тестов на экстрасенсорные способности. Придумал их один умник. Просты они, как стол. Или даже проще — как кусок картона. Собственно, это и есть кусок картона. В ряд — круг, треугольник, квадрат, ниже — квадрат, треугольник, следующее изображение закрыто плотной карточкой. Что там? Нормальный мозг тут же попадает в ловушку аналогии. Или цвета: красный, зеленый, ниже — красный, и… снова глухая карточка. Скажете, в дихотомичных тестах можно угадать? Да и в тех, где три фигуры, можно попытаться ткнуть пальцем в небо. Где фигура и цвет совмещены — уже сложнее, но — где наша не пропадала… Загвоздка в том, что у экстрасенса стопроцентное попадание. Остальные — подлежат уничтожению.

Тест Айзенка на интеллект, только наоборот — вот и вся их проверка на экстрасенсорику. Ничего сами придумать не могут. А ведь туда же, в творцы записываются.

И начали проверять, сначала для смеха. Для развлечения объевшейся картошки фри, заплывшей телевизионным жиром толпы. Битвы экстрасенсов — это называлось. Попадались и смешные экземпляры: ребята с черепами то козы, то медведя, то неизвестного науке зверя. Любители попить перед испытанием крови. Или раскинуть картишки таро. В черных плащах, с кинжалами, с посохами. Заросшие от ушей до пупка волосами. Женщины с цыганскими глазами. Они с фотографии на стол выкладывали прошлое человека, и нельзя было скептически не хмыкнуть, а сколько они заплатили организаторам, чтобы так споро и чисто читать судьбу по лицу? Конечно, устроители телепередачи божились на словах, что они беспристрастны и неподкупны. Но кто же верит телевизионным людям? Все битвы их не более чем реклама магов на столбах: «Сниму-наведу порчу за сто долларов», «Отыщу любимую собаку за пятьдесят», «Заряжу воду на здоровье за тридцать». А барыши после проекта, наверное, вместе делят. Потому что к победившему колдуну валом идет народ. Спешат купить десять капель надежды.

Пошли со своими тестами в школы. Детям-то — вот радость — думать не надо, говори, что первое на ум взбредет. И оказалось, чем младше класс, тем процент попаданий выше. Задумались умники, в детские сады их потянуло. Еще выше. Стали докапываться до правды, а ну как взять детей на домашнем воспитании и обучении, до детского сада. Стопроцентное попадание. И вывод — мы душим экстрасенсорные способности устаревшей системой образования.

А Скептик все разоблачал…

Дети-индиго из малышей со сверхспособностями к познанию становились в его интерпретации капризными, избалованными отпрысками. Чадушками, в которых родители души не чают и хотят видеть исключительно гениев, спасителей человечества.

Видение ауры. Совет «видящих» — как достичь просветления: перед белой стеной или белым экраном (используйте простыню, раз ничего не приходит на ум!) поставьте стул, сядьте на некотором расстоянии и сфокусируйте взгляд не на предмете, а за ним, на белой стене или экране, через некоторое время краем глаза вы увидите прозрачную дымку вокруг предмета, она может уплотняться и становиться молочной. Будете тренироваться — дымка обретет цвет. Это и есть аура. Как можете удостовериться, увидеть ее доступно каждому. Скептик доказал, что «видение ауры» таким способом не что иное, как «световой шум», воспринимаемый периферией глаза. Абсолютно не загадочно, зато вполне научно.

Теперь они утверждают, что видение ауры не имеет никакой связи с обычным зрением. Глаза — лишь инструмент настройки. А видение происходит, если выражаться грубо материалистски, областью живота. Видеть ауру животом… Каково? И, оказывается, видят вовсе не оболочку, а энергетическое цветовое поле — не вокруг, не посередине, а вместо человека. Доказали, сволочи, что представление об ауре как об оболочке — всего лишь аналогия с попытками древних художников изображать нимбы над головами святых. А эти попытки — не что иное, как старание передать то, что не поняли своими мизерными «человеческими» средствами.

Как мы пропустили тот момент, когда квантовая физика превратилась в физику веры?

Физика веры. Что за глупость? Однако теперь это официальный предмет даже в школах. Все результаты наблюдений зависят от личности наблюдателя. От его установок, знаний, ожиданий. Вся наука — не более чем ожидания и установки шаблонно обученной толпы. Вся наука рухнула. Рассыпалась. Ценным стало только то, что может выдать «Бог-мозг».

И вот вам — «Богом-мозгом» обладают все. Новомодные спецы даже указывали, где он находится и каких размеров. Но пользоваться им может далеко не каждый. «Бог-мозг» — это то, что выходит за рамки знаний и умений, информация, которая будто льется с неба, сравнимая с подключением к вселенскому разуму. Смешно? А нам уже не до смеха. Обычно мы используем «обезьяний мозг». Он стремится к шаблонам и безопасности. Обезьяний мозг логичен, он выводит цепочку рассуждений от общего к частному, от частного к общему. Так, как это было принято всегда. Но логика больше не приходится ко двору. Этим людям нет места в новом мире.

Медицина полетела к чертям собачьим. Если человек болен — это его выбор. Если он не может помочь себе сам — туда ему и дорога. Таблетка работает за «спасибо». Ты можешь принимать от своей болезни любые лекарства — даже витамины, даже спрессованный крахмал, но каждой таблетке ты должен говорить «спасибо», а перед приемом представлять себе тот процесс, который она, по твоему мнению и желанию, должна проделать в организме. Если ты не выздоравливаешь — ты подлежишь уничтожению.

Мы всего лишь уловленный свет, свет, ставший плотным объектом, точно так же мы вновь можем стать светом. И для этого нам не нужны телепорты, звездные врата, порталы, черные дыры, временные воронки. Мы можем перемещаться по ткани времени горизонтально и вертикально, в любом направлении. Хорошо, если бы они объявили световую концепцию новой религией, признали бы, что человек становится светом после смерти. Без проблем, без обязательств. Поклонялись бы новому Богу — Свету, выводя его из древнеегипетского бога Сета, из ранней его интерпретации: защитника Солнца-Ра. Бог с раскаленными докрасна глазами. Воин, побеждающий тьму. И только потом противник Гора, бог ярости, войны и смерти. Но они потребовали демонстрации. «Каждый, кто не может превратить себя в свет и обратно, — подлежит уничтожению!» Зачем тянуть балласт в новый мир? Мерцателей еще оставляли. Мерцатели — те, кто еще пока не могут стать стопроцентным светом, но уже нащупали у себя точку изменения, они, как неисправная голограмма, мерцают в пространстве, когда силятся преобразоваться. Зачем нам балласт, когда мы можем в секунду насильно преобразовать их в свет, они родятся вновь, и уже новыми людьми?

Смерть получила новое направление. «Смерть — для смертных, а мы за преобразование!» — выкрикивали лозунг хозяева Вселенной. Головы летели пачками. Души отлетали толпами. Смерть — не смерть, а всего лишь преобразование.

Выражение «Свет души моей» приобрело другое значение, буквальное. Вообще, все стало буквальным. Метафоричность сошла на нет. Ее теперь считают злейшей ересью.

Все случилось после 2012 года. Майя предсказали конец света. Надо бы сказать — начало Эры Света. Был осуществлен Великий Квантовый Переход. В чем он заключался, так никто и не понял. Помигало электричество, подул ветерок, в Таиланде снова случилось цунами, по Канзасу промчался смерч, пара аварий на атомных станциях (но их нужно еще доказать, вдруг это снова попытка безнаказанно слить ядерное топливо в океан, как тогда в Японии?) и аномальное лето в умеренных широтах…

Что случается, когда альтернативная парадигма становится официальной наукой? Начинается борьба с неверными.

Я не смог пройти экстрасенсорные тесты. Всегда считал их чепухой. И сейчас считаю. Я не смог преобразовать себя в свет. Стоял на тестовой площадке и не представлял себе, как выйти из физического тела. Как схлопнуть свою жесткую материальную оболочку в невидимую точку. А рядом со мной, на других тестовых квадратах исчезали люди и появлялись вновь или больше уже не появлялись. Но никому до этого не было дела. И я думал, что мир сошел с ума.

Пусть прежний мир был несовершенен, но он был более человеколюбив. Нынешний — светолюбив. До человека — всего лишь формы света — никому нет дела. Но есть дело до той самой формы света, которая обладает хотя бы малой долей скептицизма.

На площади сложили костер из скептиков.

— Хватай его. Тащи. Бей! Жги! Поджигай-гай-гай-ай-ай!

И это просветленное человечество? Именно проСВЕТленное. И во всем, что они нынче делают, они видят смысл.

Они утверждают, что мы — те, кто не может проявить новомодные способности, задерживаем их будущее. Сеем в них сомнения. Сеем семена неверия в их собственных силах. Казалось бы, этим экстрасенсам на всех плевать. А вот же нет, они утверждают, что могут неосознанно брать с нас пример. А потому мы подлежим уничтожению.

Они жгут нас, чтобы души скептиков не вздумали вернуться в прежнем обличье. Оказывается, инквизиция была интуитивно права. Огонь очищает. Очищает от колдовства и от скептицизма. Может, и те мрачные средневековые времена нам засчитать за просветленные?

Как теперь известно, любое действие на земле зависит от ожиданий экспериментатора. Эти экспериментаторы уповают на то, что они увидят новый мир, когда нас, неверных, уничтожат. И они увидят этот мир в дыме костров, почувствуют его в запахе сгоревших тел. Кто скажет, что новый мир лучше прежнего?

Примечания

1

Здесь Родос, здесь прыгай (лат.).

Content

Русский фантастический, 2015 № 01.Черновики мира

Владимир Яценко, Лилия Касмасова Копилка молний

Кристина Каримова В игре

Александр Тихонов Тестер

Андрей Сульдин Секреты деда Флегонта

Дмитрий Маркевич Циркциркцирк

Владимир Зимин Эфир

Ирина Лазаренко Смертные не оригинальны

Сергей Трищенко Нищенство — основа благополучия

Андрей Фёдоров Сверхновый завет

Геннадий Ядрихинский Письмо с Алькора

Светлана Тулина Колбаса

Лилия Касмасова Контракт

Маргарита Малинина Доктор Рылеев, или Право на смерть

Магеррам Зейналов Переезд

Юрий Бархатов Тихие игры

Владимир Бутрим Зеркало без героя

Ирина Станковская Секреты кафаев

Лариса Петровичева Черновики мира после конца света

Андрей Серов Удачный обмен

Елена Тополева Тузик

Михаил Казьмин Петрович

Аарон Макдауэлл Рейтинг

Алексей Верт Гипертоник

Александра Давыдова Путь к удовольствиям

Пальмира Керлис Фейки

Марина Ясинская Соломенный человек

Джон Маверик Разбилась душа о камни

Майк Гелприн Рыжие нашего времени

Алексей Провоторов Волк, Всадник и Цветок

Александра Груздева Послание просветленному человечеству

Примечания