Антон Карелин

Вторжение

Эту книгу я посвящаю Вале, участие и помощь которой вдохновляли меня в самые трудные дни.

ПРОЛОГ

Перед темным провалом окна, в комнате у самой вершины остроконечной Башни, сложенной из серого камня, стоящей на вершине высокого, желтоватого холма, сидела девушка и вглядывалась в ночную даль.

Звезды мерцали над Башней, отражаясь в неспокойной воде величественного озера, широким кольцом окружающего холм. Вечерняя роса переливалась синими и желтыми цветами, играла чередованием отблесков и теней. Ветер стелился у самой земли, лишь едва заметно колыхая траву, но вовсю терзая пенную озерную гладь.

Это было странно. Но девушка привыкла к подобным странностям, потому что родилась и выросла среди них. Даже свободный ветер и яростный ливень по-разному касались озера и земли, словно невидимая, но непреодолимая завеса отделяла остров от остального мира, и капли, ударяясь о нее, медленно стекали вниз, и только одна из десяти редким сверканием падала вниз...

Девушка молчала.

Если бы кто-то, достаточно могущественный или сказочно удачливый, смог хотя бы взглядом преодолеть защитное поле, окружающее выступающий из воды холм, и проникнуть сквозь завесу колеблющихся, настороженных теней, сюда, за толщу серых каменных стен, его взору предстало бы внешне холодное, очень красивое лицо, привычным спокойствием скрывающее явственное напряжение. И любой, практически любой из живущих на юге континента, в пределах Великих Северных Княжеств, южных Баронств и Империи Дэртара, увидев это юное, исполненное достоинства лицо, узнал бы его — знакомое по многочисленным портретам, по статуэткам, по оформлению множества ценных бумаг — и был бы несравненно удивлен.

«Что делает здесь, столь далеко на севере, за пределами обитаемых земель, в одной из редких прорех мрачного покрова кажущегося бесконечным Хельтавара, Ее Высочество Катарина дель Грасси?!» — спросил бы он.

Но был бы не прав, потому что девушка, сидящая у окна Башни и всматривающаяся в звездное небо, несомненно походя на Инфанту фигурой и лицом, ею не была.

Более того, присмотревшись чуть внимательнее к этой девушке, любой, не обделенный наблюдательностью и мудростью, заметил бы одно разительное отличие принцессы от затворницы серой Башни: будучи гораздо моложе Катарины дель Грасси, девушка выглядела гораздо старше ее.

В облике пленницы Башни явственно проступали достоинство без примеси властности, интеллект без привычного превосходства. Невольная затворница недавно овладела магией восьмой ступени[1]. Она была высокой эльфийкой, и ей было всего двадцать девять лет[2].

Еще у нее было имя, которого не слышал в целом свете никто, кроме знающих о ее существовании двоих. Звали ее Эртаил, и лишь годы спустя восхищенной и испуганной людской молве предстояло добавить к нему порывистое и опасное прозвище — Огонь.

Сидящая перед окном задумалась о чем-то важном, и ветер, неуверенно и вопросительно раскачивающий травы, терзающий пенные волны озерного кольца, небо, клубящееся сотнями вечно движущихся облаков, — все будто выражало внутренние колебания затворницы. В легком прищуре темных глаз чередовались сомнение и решимость.

С самого детства не управляемая и не воспитываемая никем, кроме спокойно и мерно мурлыкающего на кровати большого дымчато-серого кота, лишь дважды удостоенная встречи со своим отцом, она привыкла во всем полагаться на саму себя. Наизусть зная правила, теперь тем не менее она сомневалась в них.

Для жизни здесь, в узком башенном мирке, в рощице, окружающей подножие серых каменных стен, у холодной воды озера, питаемого струями восьми небольших рек, правила годились, так как своей отточенностью и полнотой исчерпывали все, что могло в этих пределах произойти.

Но вчера случилось нечто, нарушившее здешний покой. Кот сопел и мурлыкал во сне, будто разгоряченный объятием и ласковой рукой, теплая кровать едва заметно подрагивала от его мягкого, мощного мура, похожего на вибрирующий звук постоянно активного защитного поля; он казался воплощением ленивого спокойствия. Но он и был таким, насколько помнила Эртаил, всегда. А она не могла оставаться спокойной после внезапного прихода в ее Башню двоих.

Они появились неожиданно, полные напряжения, усталые и опасливые, ожидающие ловушки, хранящие каждый свои тайны, и перевернули всю ее размеренную, посвященную одной лишь цели жизнь.

Они хотели видеть в ней отгадку всех загадок, терзавших их миры, считая ее той, кто стоит в центре вращающегося вихря, набирающего обороты с каждым днем. Они говорили о мире, над которым нависла опасность, о Вратах, открытых по чьей-то воле, о многом и многом ином, что повергало ее в изумление и страх, рождало трепет в ее сосредоточенной, старательной и привычной к извечному спокойствию душе.

Эртаил никогда не интересовал окружающий мир, по крайней мере настолько, чтобы она оставила ради него свой дом и отправилась куда-то, пытаясь познать его так же, как знала Магию, истинной дочерью которой всегда была.

Но они говорили об опасности. И о том, что открытие Врат непонятным, тайным, загадочным образом связано с ней. С ее Башней, в которой одному из них уже доводилось бывать...

Девушка колебалась недолго.

— Шег! — громко окликнула она кота, поворачиваюсь в его сторону, от окна, от мерцающих с отдаленной, холодной нежностью звезд. — Проснись!

Кот встрепенулся, раскатисто всхрапнул, зевнул широчайшим ртом, оскаливая белые клыки, распахивая розовую пасть, затем захлопнул рот и медленно открыл свои волшебные, блистающие изумрудными искрами серые глаза.

— Что? — неслышно для уха спросил он, глядя на нее внимательно, как обычно, лениво и умиротворенно.

— Скажи мне, что будет, если я покину Башню? — спросила она.

— Башню? — отозвался кот, просыпаясь, оживая, тут же переставая мерно шевелить хвостом и всматриваясь в эльфийку с насмешливым прищуром. — Покинешь Башню?..

Привыкшая к непоколебимому спокойствию кота, она терпеливо молчала, ожидая ответа.

— Умрешь скорее всего, — наконец молвил он, видимо уверившись, что дополнения не будет.

— Как?!. — вырвалось у нее.

— Как?.. Это, кроха моя, зависит от того, куда ты направишься. В общем-то я мог бы сделать предварительный разброс вероятностей... — Он был бесстрастен и в то же время явно насмехался над ней, как умеют одни лишь кошки и коты.

Девушка надолго задумалась.

— Насколько абсолютно твое «скорее всего»? — через некоторое время спросила она.

— Не абсолютно. Как ты помнишь, вообще ничего...

— Помню. Так что же?..

— Ничего. Абсолютно ничего.

Она помедлила, прилежно стараясь понять вложенный в высказывание смысл.

— Что... ничего? — не сумев дать уверенный ответ на это вопрос, переспросила она.

— Ничего от тебя не останется, — довольный собой, зевнул прозванный Шегом, — абсолютно ничего.

— Почему? — взволнованно спросила она.

— Ты знаешь, Эрти, — тут же откликнулся кот, — основная причина, по которой твой отец решил содержать тебя здесь, состоит в том, что защитить тебя от окружающего мира без должного ухода до момента твоего совершеннолетия будет очень сложно, а поместить в сообщество, в Семью он по понятным причинам не мог.

Эртаил кивнула, вслушиваясь в его слова, пытаясь уловить, к чему же он клонит на сей раз.

— По этой причине ты не можешь покинуть Башню, пока не будет выполнено условие, содержание которого продемонстрирует мне твое соответствие существу совершеннолетнему.

— Я слышала.

— Так выполни это условие, и я отпущу тебя.

— Я не знаю, каково оно.

— Я знаю, что ты не знаешь. Но твое незнание не освобождает тебя от его выполнения.

— Как мне узнать?

— Мурлмум-м-м... Раньше ты не интересовалась этим.

— Ты не понимаешь. Раньше не было их. Разве тебя не взволновали их речи?

— Как тебе сказать?.. Мур-р-р... — Кот изогнулся, сосредоточенно почесал лапой за ухом, затем сменил позу и замер, пристально рассматривая Эртаил колодцами глаз. — Пока ты не решилась из-за них перевернуть нашу жизнь, абсолютно нет.

— Почему? — подумав над сказанным, спросила она.

— За спокойствие континента отвечают сотни, тысячи людей. Император Эйрканн, да будет он вечно прекрасен. Диктатор Гиллар, Совет, многочисленные правители, Конклав Магов вместе с его Главой... При чем здесь мы?

На сей раз девушка думала совсем недолго.

— Если опасность сравнима с силами, сохраняющими процветание, дорог выбор каждого из тех, чей разум имеет значение, — серьезно ответила она, стараясь, видимо, выговорить давно обдуманную и заученную наизусть фразу полностью, не ошибиться и сохранить при этом серьезное выражение взволнованного лица.

— С тем, что ты Высокий Мастер, хоть и не зарегистрированный в Конклаве, никто не спорит, — охотно согласился кот, — но кто может поспорить с тем, что ты ребенок?

— Таково твое решение, учитель Шег? — отвернувшись в сторону звезд, безуспешно скрывая охватившую ее горечь, спросила ученица.

— Нет, — шевельнув лапой, ответил кот, — таково твое решение. Решение юной эльфийки. Путешествие из Башни для которой губительно, а потому, соответственно приказам отца, невозможно.

Девушка вздохнула и ничего не ответила. Она думала медленно, осторожно, взвешенно и спокойно. Постепенно желания ее сформировались в решение, простое, как день.

— Прости, Шег, — поднимая на него глаза, сказала она, — но я хочу уйти. Не потому, что мне плохо здесь, но потому, что я нужна там. — Она замолчала, подавляя судорожный, взволнованный вздох, и добавила: — Извини, что противоречу тебе. Я делаю это впервые, и... это не каприз.

Затем она встала, стремительно развернулась, чтобы уйти, остаться наедине со своими переживаниями и крепнущей решимостью переступить правящий ее жизнью Закон, как вдруг услышала тихий, печальный вздох.

— Шег? — повернувшись и подавшись к нему, тихо спросила она. — Что с тобой?..

Он смотрел на нее грустными глазами, в которых мерцали изумрудные искры, и молчал. Морда у него была такая жалостливая, что Эртаил едва сдержала порыв подойти и заключить мохнатого учителя в свои объятия.

— Что с тобой, Шегушка? — горько и одновременно ласково спросила девушка, для которой происходящее было трагичным и значительным, впервые столь значительным за всю прошедшую юность.

— Ничего, — невесомо и едва слышно откликнулся тот, вставая. Затем быстрым, как всегда, неожиданным и легким прыжком скользнул к ней, начал тереться о подол длинного серого платья.

Эртаил опустилась рядом с котом на плотный серый ковер, хотела было погладить его, но Шег неожиданно проник сквозь ее руки, прижался мордой к нежному лицу и несколько раз лизнул горячую щеку.

— Как странно, — громко и пушисто подумал он, — я ждал этого и одновременно боялся. А теперь, когда это произошло, мне так грустно...

— Что? — спросила она, чувствуя, как рождается и разрастается внутри нее странное, пугающее предчувствие. — Что произошло?

Он не отвечал.

— Шег! Ответь мне!

— Мне не хочется покидать Башню, дурнуша, — тут же ответил кот, — неужели не понятно?

Она вскинулась, выпрямилась, сидя на ковре, и сверху посмотрела в его хитрые, смеющиеся глаза.

— Ты пожелала уйти. Пришла к решению взвешенному и самостоятельному. Впервые противореча Закону и мне...

— Я нарушила Условие? — с затаенным страхом в голосе спросила Эртаил, ожидая, что теперь будет передана в общину, навсегда лишена Магии и своего единственного во всем мире Кота.

— Нет, — мягко всопнув розовым носом, ответил Шег, — ты просто выполнила его, моя кроха... Ты совершила свой выбор.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: СТРЕМЯЩИЕСЯ ВПЕРЕД

Создания ночи и звездного света,

Предтечи жестокого, властного зла,

Мятежные сердцем, гордыней одеты,

И жгучим стремлением суть их была.

Принявшие землю, познавшие небо,

Коснулись ладонями тайны миров,

Проникшие в быль и создавшие небыль,

Впитавшие тайное знание слов,

Они не отринули счастье порока

И волей мятежной смешали века,

Уступки бросая с насмешкой жестокой,

В гордыне своей не признали греха.

И против незыблемой Воли Единых

Восстали, весь мир покоривши, они,

Не веря, что ропот и смерть — неделимы,

И скоро закончатся светлые дни.

Огонь разгорелся; стихающим словом

Взмолились они, оставляя тела,

И воля Владычицы огненным ревом

Сокрыла их помыслы, сны и дела.

Остались лишь пепел и ветер на месте

Всех тех, что ступили в багровый прибой,

И только Создатели слышат их песни,

И только Прекрасная знает их боль.

Песнь об Ушедших Высоких; автор неизвестен, датируется второй половиной II века эР; истоки юго-восточные, легенды об Огненном Прибое (варварские племена юга) и Ушедших Высоких (андары). Предназначено для всех категорий доступа. Библиотека Дэртара, седьмой холл.

Феномен Ушедших Высоких, исследованный сразу несколькими столпами Ордена Истории Империи Дэртар (Кравитц, Гленн, Ваэлна и др.), является тем не менее одним из наиболее неизученных белых пятен в истории. Так как исследуемое событие произошло еще до прихода в Элиду людей и даже до войны Высших Рас, открывшей, по эльфийским источникам, третье тысячелетие их существования — то есть случилось примерно две с половиной тысячи лет назад, — раскрыть мотивы, суть и все возможные последствия этого явления сейчас представляется практически невозможным.

С этим можно было бы смириться, если бы воздействия Ушедших на мир ограничивались изложенными в легендах и сказаниях разных народов. Но мы имели дело с необыкновенно сильной боевой и защитной магией на стороне врагов. Магией, адепты которой уничтожили шесть из семнадцати отрядов наших западных границ. С магией посвященных седьмой, восьмой и даже девятой ступеней, — с магией существ, не входящих в Конклав.

Я вижу недоумение и недоверие на ваших лицах, но, уважаемые, после анализа произошедшего два дня назад на севере Кархальдовых всхолмий, я пришел к выводу, опровергнуть который вам будет весьма сложно, если не невозможно, — мы имеем дело с магами из Ушедших Высоких. Тех, кого от Закона Всевидящего Брадалла защищает неоспоримая мощь Создательницы Ардат.

И до пяти часов сегодняшнего утра мы должны придумать, как нам с ними бороться...

Из вступительной речи Верна Ксалана, главы Гильдии Познания Конклава Магов Империи Дэртар на внеочередном заседании Общего Сбора Конклава 4 мая 199 года ВЛ, собранного для анализа неожиданно мощной магической поддержки Седьмого Нашествия кочевничьих племен на Империю Дэртара за два дня до начала собрания.

1

У Вельха, бездарно потерявшего одно маленькое зеленое яблочко в момент неожиданной встречи с Вайрой из Отверженных, теперь оставалось еще четыре. А потому, разделив на двоих, и Вельх, и Фрабар надолго пригасили чувства голода и усталости. Перебравшись через нагромождения поваленных стволов, вывороченных из земли валунов и корней, через сотню метров растрескавшейся, вздыбленной земли, они углубились в мертвый серый лес, который постепенно становился все более зеленым, живым и густым.

Обменявшись краткими рассказами (в основном говорил Вельх, пытающийся объяснить новому другу суть происходящего, обрисовавший Фрабару факт существования Врат Небес и основных легенд, связанных с условиями их открывания), они замолчали и шли вперед. Совершив эту попытку, Гленран ясно осознал, что для полного понимания Фрабару необходимо гораздо большее время и намного более искусный рассказчик, чем сам телохранитель...

Трудность пути не останавливала молчаливых спутников, равно как и незнание точного местонахождения своей цели, — Фрабар помнил лишь, что посреди Озера возвышалась Башня, в которую он вошел, и смутно обрисовал Вельху высокую, стройную фигуру кого-то, кто встал ему навстречу. Вельх же, из слов Вайры помнящий, что до Башни тогда еще абсолютно прозрачному, «стертому» Шестому было около трех часов непрерывного бега, а на дорогу обратно понадобилось примерно часа полтора, решил, что нужно просто идти в указанном направлении до тех пор, пока она не появится, — и уж там решать все вероятные вопросы и трудности.

Они начали свой путь примерно в семь утра, сразу же после часовой передышки, дождавшись, пока окончательно рассветет и взойдет Солнце.

И уже через полчаса небыстрого хода по неровной, заросшей многочисленной растительностью земле Вельх почувствовал: вокруг что-то неладно. Лес вздымался по сторонам, дышал шелестом листьев и трав, зеленел, темнел, местами уже начиная желтеть и алеть; над головами идущих пели, свистели и перекликивались невидимые птицы, часто доносились и иные голоса; за первый час пути они видели и пару волков, внимательно рассмотревших идущих вперед мужчин, но так и не поднявшихся из травы, чтобы убежать или атаковать, и мощного, мрачного лося, покосившегося на людей, нарушивших его покой, опустившего в их сторону свои опасные ветвистые рога, и даже маленького зайца, серой тенью скользнувшего у Вельха из-под ног.

Но не лес вокруг заставлял Гленрана внутренне сжиматься, с постоянным напряжением ожидая атаки с любой из сторон, — нет, воспитанное долгой службой чутье неразборчиво шептало ему о чем-то или ком-то, чуждом этой мрачной, темной зелени северной земли. О постоянной опасности, скрытой за высокими темно-коричневыми стволами, погруженными в шелестящее зеленое, местами желтоватое или пламенеющее море, — опасности, ждущей своего часа, все время держащейся где-то поблизости, где-то здесь, за спиной; постепенно напряжение внутри воина дополнилось безотчетным, нервным страхом.

Ему все время чудилось, что кто-то неотвязным, тяжелым и злым взглядом буравит его спину, защищенную лишь тройным слоем очень крепкой, но вполне пробиваемой даже обычным мечом кожи; кто-то с тем ным предвкушением выискивает и рассматривает сквозь призму задуманного слабости двоих, идущих вперед. Гленран постоянно чувствовал нарастающую уязвимость своей спины и поминутно оборачивался, пытаясь поймать ускользающее темное пятно в полутьме лесных теней, отчего довольно быстро устал и все чаще потирал ноющую шею.

Сотня шагов сменялась следующей, за получасом беспрерывной ходьбы наставал новый получас, а Вельх, следуя все за тем же неясным подсердечным знанием, продолжал настороженно озираться, инстинктивно ожидая, что безмятежное, древнее спокойствие этих мест внезапно взломается яростной и смертельно опасной атакой.

Но время шло, всхолмие переходило в лощину, заросли обрывались полянами... и ничего не происходило.

Теперь, пять часов спустя, когда яркий и неожиданно жаркий для северных земель полдень сверкающим оком небес навис над бредущими по лесу воинами, просвечивая сквозь рябое зеленое покрывало над ними, оба продолжали, не ведая усталости, не быстро, но и не медленно, идти вперед, — и вдруг, в какое-то неожиданное мгновение гнетущая сила предчувствия заставила Вельха с новой силой ощутить неотрывный, полный внимательной, расчетливой злобы взгляд, исходящий откуда-то из темноты между густыми ветвями.

Вздрогнув, Гленран резко обернулся, пытаясь глазами поймать наблюдающего за ними, но в спокойной, безмятежной толще стволов, высоких, частых кустов и низких, плотных крон, в море листвы, тревожимой лишь легким свежим ветром, он не смог разглядеть ничего.

Передернув плечами, воин повернулся к Фрабару, который остановился вслед за ним и столь же внимательным взглядом прищуренных глаз исследовал лес вокруг.

Взглянув на мучимого предчувствием телохранителя, Фрабар кивнул на невысказанный вопрос, давая Вельху понять, что также испытывает нечто будоражащее и неясное, затем кратко пожал плечами, показывая, что ничего, выражающего конкретную опасность в окружающем их лесу, еще не отыскал.

Вид у темного воина был настороженный; решительный и мрачный, он казался замершим демоном войны, которого странное стечение обстоятельств вырвало с поля боя и поместило сюда, в центр великого, дышащего бесконечной древностью и непоколебимым покоем Хельтавара.

Собственно, подумал Вельх, так оно и есть. Он ведь действительно бился с кем-то, перед тем как прошел через Врата и оказался здесь... Телохранитель глубоко вздохнул и, приблизившись к Фрабару, негромко сказал:

— Думаю, осталось полчаса, самое большее.

— Наверное.

— Если за нами действительно кто-то следит, нужно разобраться с этим сейчас. Потом могут возникнуть новые обстоятельства, и со всем сразу мы можем не справиться.

Фрабар практически незаметно, легко-легко фыркнул, отвечая тем самым, что они двое и с этим невидимым, но постоянно ощущаемым наблюдателем вполне могут не справиться, а затем, уже двинувшись вперед, к виднеющейся шагов через сто освещенной ярким солнцем поляне, добавил:

— Как у тебя с магией?

— Сейчас практически никак, — скривившись и последовав за ним, тут же ответил Гленран, с неожиданно сильной злостью вспоминая свои просто сказочные меч, доспех и боевое кольцо, множество перекликающихся функций которых, призванных как усилить атаки носителя, так и даровать ему различные формы магических защит, делали бывшего телохранителя не то чтобы неуязвимым, но близким к тому.

— У меня тоже, — ровным голосом сообщил Фрабар, шагая вперед, — так что давай подумаем, что делать, если наш противник — маг.

— Основные действия против магов должны учитывать наличие у большинства из них трех ступеней простейших магических защит... — с некоторой насмешкой процитировал Вельх, вспоминая подготовку в элитном корпусе быстрого реагирования пограничных войск, предназначенном, кроме всего прочего, еще и для борьбы с кочевничьими магами-ренегатами, не входящими в Конклав, но тем не менее достигшими того максимума, который дозволен ренегату Законом Брадалла Всевидящего, и получившие весьма убийственное боевое могущество.

— Во-первых, это каменная кожа, во-вторых, силовая стена, а в-третьих, тривиальный полет, — без насмешки, спокойно откликнулся Фрабар.

— Хм... — пожал плечами Вельх, — весьма точно.

— Ирония?

— Нет. Ты действительно прав... Хотя в книге разграничение несколько иное: дистанцирующая магия, типа полета, силовой стены и так далее, магия физической защиты, вроде огненного щита, камнекожи или искрящегося доспеха, и, самое печальное, магия иллюзорная — всяческие зеркальные двойники, невидимости, неслышимости, защитники-фантомы и так далее, — ответил Вельх.

— Да, — серьезно кивнул Фрабар, — это более точно... Так что будем делать?

Вельх задумался. Но ответить не успел.

До поляны оставалось лишь два десятка шагов, когда оба воина услышали позади негромкое, едва различимое в шелесте крон монотонное бормотание, и резко, еще не успев осознать, что происходит, развернулись назад.

Голос шел откуда-то из пустоты сверху, рождаясь примерно в десятке метров над землей, — очевидно, пелена невидимости укрывала взлетевшего мага; не собираясь дослушивать заклинание до конца, оба рванулись в стороны, мощными прыжками выскакивая из возможной площади воздействия [3].

В тот же миг атакующий маг закончил свое заклинание, и позади них в землю врезалась невидимая Сила, мастерски сложенная в единый, сокрушающий удар. Нет, это не был шар жаркого огня или повергающий на землю ледяной шторм, — это был удар чистой силы, пронзивший воздух и землю, скрепивший их кратким тяжким стоном. Вельх ощутил, как мощная волна всколыхнувшегося от удара воздуха бросает его вперед, упал, не в силах устоять на ногах, и начал разворачиваться назад, одновременно вскакивая.

Глазам его предстало клокочущее полупрозрачное, темное пламя, извивающимися чернеными языками лижущее кусты, деревья и траву, которые съеживались, гибли за считанные мгновения на расстоянии вытянутой руки; незримый, давящий и окутывающий мгновенной слабостью поток бушующего сумрака вертелся в локте от вскакивающего Гленрана, а маг наверху так и не стал видимым, что лишний раз говорило о его мастерстве.

Фрабар на противоположном конце охваченного темным пламенем круга, гипнотизирующего бликами, резкими черными и серебристыми вспышками, также успел длинным прыжком уйти от стены движущегося, мечущегося огня, и уже встал, освободив от ножен свой меч; оба потратили мгновение на то, чтобы переглянуться, и еще одно на то, чтобы убедиться: черное пламя не угасает, не распадается на отдельные слабеющие язычки, а продолжает стремительно вращаться в пенно-черном вихре, который...

Вельх подавил захлебывающийся крик, успевая лишь выхватить из петли свой деревянный меч, когда от мага сверху вместе с краткими словами заклинания в поток черного огня снизошла новая доля беснующейся Силы, и круг темного пламени расширился внезапным резким рывком, поглощая и Фрабара, и его.

Серебряно-желтые, ошеломляюще яркие искры взорвались в голове Гленрана, как только яростное клокотание окружило и заполнило его. Темное пламя было ледяным, опустошающим и клейким. Словно жало гигантской черно-желтой осы, в сердце и голову Вельха впилась тусклая, давящая боль, ноги его подкосились, и он упал на колени, не в силах устоять, а затем, сминаемый кружащим голову шквалом, ничего не видящий из-за слезящихся глаз и не слышащий за сводящим с ума шелестящим криком бьющегося вокруг, поглотившего его тело черного огня, свалился на холодную землю, укрытую тонким покровом мертвой травы.

Сознание и тренированная воля Вельха бились с подступающей слабостью, но темнота, стремительно ломая защиту, все более высокими и пенными валами обрушивалась на него, сминая все, что еще осталось.

Правая рука неожиданно стала горячей, как заслонка пылающей печи, и он почувствовал чье-то присутствие, здесь, рядом, — присутствие, осененное спокойным, мощным гневом и цельной, необыкновенно устойчивой силой.

Неслышимый голос заполнил гаснущее сознание Вельха, повелевая ему прийти в себя и встать на колено, левой рукой упираясь в землю, а правой сжимая полыхающий ярким солнечным светом отросток Боевого Древа, друидский меч, когда сверху пришло новое заклинание, вяжущее, скручивающее тело в полный, бесчувственный паралич.

Вельх натужно взревел и вдруг, преодолев силу давящего заклятия, резко вскочил.

Голова вознеслась над жухлыми кустами, кровь прилила к щекам, и головокружение пронзило все тело, но заклинание паралича было пересилено, а темное пламя, за считанные мгновения повергнувшее одного из сильнейших воинов Империи, теперь опадало, рассеиваясь, впитываясь в землю, чтобы исчезнуть в ней навсегда.

Мага по-прежнему не было видно, и только лежал на земле без движения Фрабар, который, верно, тоже попал в темную волну, и, находясь там, пересилить второго заклинания не смог.

Все было рассчитано верно, и, судя по всему, против них действовал маг, в могуществе не уступавший Высоким Мастерам, а значит, то был либо представитель Конклава, либо высшего посвящения жрец одного из темных Богов, ибо ни один из магов-ренегатов повелевать такими силами не мог.

Сжимая в руках спасший его меч и посылая ему чувство яркой благодарности, воин подбежал к застывшему на земле Фрабару, глаза которого, прищуренные, зловеще смотрели с темного, застывшего в напряжении лица, отражающего проигранную борьбу с черным валом, вспыхнувшим мрачным желтым и сверкающим серебром.

— Эй, подожди! — громко крикнул Вельх, разворачиваясь и стремительно осматриваясь вокруг. — Я хочу поговорить с тобой!

Телохранитель считал, что, подготовивший простой действенный план по пленению и Фрабара, и его самого, маг (или жрец?) просчитался, не зная свойств друидского меча, и теперь дал Вельху несколько секунд на действия, раздумывая, что предпринять. Значит, понял Вельх, его нерешительность нужно использовать... И, кажется, в оценке ситуации телохранитель оказался прав.

Но мгновение спустя нападающий принял решение — и обрушил на Вельха и Фрабара всю мощь своего доступного ему боевого колдовства.

После кратких раскатистых слов сверху — Вельх дернулся, рванулся в сторону — вокруг него вздыбился огонь, опаляющий и причиняющий яростную боль; он мгновенно истаял, рассеялся, погас, но Вельх, избежавший центра, закрывший руками лицо, тем не менее ощутил крик обожженной кожи кистей, резкую боль плеч и спины, принявших жар, который источал его мгновенно раскалившийся доспех.

Но не эта боль, и не то, что маг уже начал читать следующее боевое заклятие, и даже не то ощущение бессилия, которое пронзило его резкой, полной холодной ненависти волной, заставили Вельха воскликнуть: «О Дьявол!..» — а вид распростертого на земле, беззащитного Фрабара, не имеющего никакой возможности спастись, Фрабара, лицо которого вспухало бордово-черным пятном.

Маг, целью которого, возможно, было остановить двоих идущих в Башню любой ценой, сцентровал огненный удар именно на нем, и теперь обугленная одежда, обожженное тело, изогнувшееся в муке и начинающее обретать свободу после разрушенного огненной болью паралича, все еще оставалось беззащитным против боевой магии из-за своей неподвижности, которая может продлиться еще пару десятков секунд...

В несколько мгновений осознав все это, Вельх развернулся и рванулся вперед, к поляне. Зная, что Фрабар в ближайшие несколько минут будет практически бессилен, он был уверен в том, что маг, опасаясь потерять ускользающего, последует за ним.

И не ошибся.

В спину мчащегося Вельха ударило второе огненное заклятие, точная копия предыдущего, и сила удара едва не свалила его с ног.

Боль в спине, которую жег опаленный, раскаленный, но все еще держащийся кожаный доспех, снова боль в обожженных руках, которыми пришлось прикрыть затылок и с которых словно содрали кожу, — Вельх вытерпел ее, сжав зубы, и практически вдвое ускорил свой бег.

Секунду спустя он вылетел на поляну, широким разноцветным пятном светлеющую посреди мрачной зелени северных лесов, и увидел огромное темно-синее озеро, под полуденными лучами сотнями слепящих бликов сверкающее впереди.

До него было около двухсот широких шагов, или чуть более того, и Вельх, не раздумывая, продолжил мчаться вперед, каждый миг ожидая нового удара и пытаясь предугадать, когда точно он произойдет.

Атаки этого мага были сильнее, чем все, с чем телохранитель сталкивался ранее. Чувствуя предательскую слабость всего тела, резкую, пульсирующую, сводящую с ума боль, изо всех сил подавляя рвущийся изнутри яростный крик, Вельх отчетливо осознал, что еще пары подобных ударов будет достаточно для того, чтобы убить его.

Отчаяние всколыхнулось в нем с новой, пугающей силой — он слишком часто в последнее время почти умирал! — и где-то в глубине сознания дернулась, пробуждаясь, Серая Тварь; от слабого, мягкого прикосновения, идущего изнутри, Вельх рявкнул, словно от раскаленного прута, глубоко вонзившегося в плоть, и, не видя перед собой ничего, кроме ожидаемого каждой клеточкой тела убийственного огня, он изо всех сил бросился вперед.

Выпуклый крутой бугор взметнулся под ногами, ярко синее небо ударило слепящими лучами в лицо, он прыгнул и, пролетев несколько шагов вперед, врезался ступнями в землю... неожиданно мягко встретившую его.

И только сейчас, чувствуя, что опережает летящего за ним мага, поскольку движется едва ли не втрое быстрее него, а потому получив краткую передышку, необходимую атакующему, чтобы резко ускорить свой полет, приостановившийся на мгновение Вельх ощутил, как боль, пульсирующая в спине, постепенно тает.

Мороз прошел по коже воина, когда, сглотнув пересохшим горлом, он почувствовал, что правая рука уже практически не испытывает боли, и прохладная, полная уверенной силы и свежести, волна стекает на обожженную спину с плеч.

Меч жил в его руке, жил самостоятельно и спокойно, справляясь с ситуацией вне зависимости от решений хозяина, и только сейчас, в момент абсолютного бессилия обретя эту странную, недоступную четкому пониманию помощь и опору, Вельх неожиданно понял, каким оружием наградил его седой Брат; а осознав это, едва удержал стремительный спазм, дернувший горло, и выступившие на глазах слезы.

Затем он вскочил и, крутанувшись на каблуках, пригнувшись, как замерший перед прыжком волк, развернулся навстречу тому, кто гнался за ним.

Сзади, приближаясь и нарастая, зазвучал мощный уверенный глас, бросающий очередное заклинание в убегающего Гленрана, и Вельх, узнавший заклятие по первым словам, метнувшийся в сторону мягко, словно кошка, точно полторы секунды спустя, успел ускользнуть от вонзившейся в землю ярко-синей, дышащей холодом стрелы; лопнув, она во все стороны рассыпалась сотнями осколков, которые закружил яростно воющий ледяной смерч.

Вельх знал действие этого заклинания. Чтобы не быть сваленным, он упал на землю сам и, перекатившись в сторону, ушел от большинства из осколков.

Однако тряхнуло его очень сильно, несколько светлых, прозрачных ножей пропороли доспех, вонзаясь в тело, и тут же, потеряв источник питавшей их силы, истаивая без следов, превращаясь в горсти холодной воды, алой от выступившей крови.

Вскочив, Вельх продолжил свой бег, резко набирая скорость снова, и хотя силы постепенно покидали его, а боль отнимала их все больше и больше, заполняя тело слабостью, он твердо рассчитывал выдержать еще несколько подобных ударов сверху. И остаться в живых.

В конце концов у каждого мага есть свои пределы. И даже самые искусные из них, вкладывая силы в одно единственное заклинание, затем вполне могут обессилеть, а ведь этот уже бросил на землю свой убийственный темный огонь...

И в этом Вельх так же оказался абсолютно прав. Потому что именно теперь, увидев, что обычными, даже такими испытанными и отработанными боевыми заклятиями этого воина не возьмешь, маг наверху приготовился нанести целенаправленный, мощный и неотвратимый удар, в который вкладывал все оставшиеся у него силы.

Сразу, как только он начал вещать размеренно и властно — голос послышался откуда-то спереди! — Вельх почувствовал незримые Силы, сводимые вкруг него, и под тяжестью этих сил, выдыхаясь, но поворачиваясь и пытаясь бежать в сторону, не смог не замедлить свой бег.

Затем — удар, еще удар сердца спустя, — будто молотом по наковальне, прозвучали последние страшные, непонятные, но несущие ощутимо темный смысл слова, и грянул сокрушительный, сминающий пространство Гром.

Звон наполнил небеса, сражая летящих над магом и Вельхом птиц, превращая их легкие, свободные тела в месиво из крови и костей, яростный крик, вопль сжатой судорогой, выворачиваемой наизнанку земли, — Вельх не успел избежать этого удара, отпрыгнуть в сторону, — и оказался в самом центре смертельного воя, ломающего почву у его ног и вдавливающего его в жадную пасть переворачивающихся, лопающихся земляных пластов.

Судорога и вибрация пронзили все его тело, и на краткое мгновение яростная боль, разрывающая голову, лишила воина сознания, но затем небо вспыхнуло над ним, превращаясь в черный провал, полный сияющих звезд, и оттуда на него глянуло юное, одухотворенное Тьмой лицо; тут же откуда-то изнутри пришел четкий, ломающий волю ответ: «Бей!» — Вельх изогнулся, вскидывая руку, перехватывая рукоять, и, не видя, не слыша более ничего, с яростью погибающего, мстящего за свою гибель, метнул наверх пронзительно-холодный деревянный меч.

Краткий звон лопнувшего стекла, свист летящего клинка, и быстрый, судорожный, задыхающийся всхлип, — давление мгновенно исчезло, нескончаемый вой погас, затерялся в небесах, — и Вельх, рывком вскинувший голову, пришел в себя.

Что-то липкое медленно течет по щекам и подбородку.

Кровь. Сочится из ушей. Из носа. Из прокушенной губы. Небо становится то синим, то серым, то раскаленным добела. Деревья прыгают, трясутся, дрожат, а кровь все течет и течет, ее не остановить.

Ничего не слышно. Весь мир прекратил говорить и даже шептать... или я оглох. Совершенно оглох...

Меч лежит на земле, пронзивший тело изогнувшегося в дикой судороге человека, зрачки которого из красных постепенно становятся зелеными...

Боги, как больно... Милосердия!.. Элис!.. О-о-о, Боги...

Темнота сомкнулась над ним.

Ноги его подогнулись, и он упал.

2

Сознание возвратилось к нему, судя по солнцу, часов примерно через пять. Глухота за это время не прошла, поэтому он слышал только постоянный, очень далекий звон, который, вкупе с холодом, пронизывающим все тело, собственно, и пробудил его.

Земля, принимающая в себя постепенное угасание дневного тепла (солнце медленно шло на закат, до которого, кажется, оставалось около трех часов), отдала Вельху весь идущий из глубины холод, так что первые несколько минут он едва мог двигаться.

Поверхность кистей бугрилась черной коростой, и каждое движение пальцев, каждый изгиб руки приносили раздирающую боль.

Рядом, всего в пяти шагах от него, застыл, привалившись к каменистому бугру, Фрабар, на которого страшно было смотреть. Лицо его, сплошная маска из обугленной кожи, пострадало больше всего, потому что маг метил именно туда. Волосы спереди и на висках спеклись в одно жженое бугристое месиво. Рот был открыт. Переносица, лоб и глаза превращены в черно-красную вздувшуюся опухоль. Непонятно было, как он мог еще жить, тем более — как он смог доползти сюда! — и Гленрану на мгновение показалось, что он уже мертв.

Застонав от внутренней боли, он проклял себя за неповоротливость и глупость, которых на деле не проявил. Ощутил, как сжимается сердце, как горит все внутри, как опустошение гложет солнечное сплетение и грудь.

Не вставая с колен, он пополз к воину и уставился на него, с навязчивой тупостью пытаясь не верить в случившееся... и увидел, как слабо вздымается его грудь. Фрабар дышал ртом, потому что носом дышать было невозможно. И смотреть на исковерканное лицо воина вблизи — тоже.

Вельха не вырвало. Наоборот, увидев, что темный воин пока еще жив, он ощутил прилив ярости и сил; рывком поднявшись, едва не упав от слабости, тут же нахлынувшей на него, Гленран осмотрелся в поисках своего меча.

Его не интересовало, жив или мертв преследовавший их маг, как не интересовало и то, что вслед за ним в любой момент здесь могут появиться остальные Мастера Конклава, обеспокоенные столь долгим отсутствием того, кто был послан остановить Фрабара и его.

Вельх хотел получить обратно свой меч. И вложить его в руки умирающего воина.

…Все осталось, как было: ни звери, ни люди не потревожили мага, выгнувшегося в судороге и застывшего с широко распахнутыми глазами, с вошедшим прямо в тело деревянным мечом.

Вельх дрогнул, увидев его лицо, ибо перед ним лежал не человек, а высокий эльф. Кроме того, ни на его свободном темно-сером одеянии, ни на земле вокруг не было ни единого пятна засохшей крови, и вошедший в его тело меч казался лишь застывшим куском инородного материала, намертво впаянного в плоть или даже выросшего из нее.

Прикосновение к его шее подтвердило, что маг все еще жив. Что меч не убил его, а сохранил для хозяина. Распахнутые глаза замершего эльфа отражали перенесенные им мгновенные удивление и боль. И в свете клонящегося к закату солнца отливали темной зеленью тонких прожилок. Словно вместо крови у мага в жилах теперь тек древесный сок.

Гленран был очень осторожен.

Не сталкиваясь ранее ни с чем подобным, он тем не менее знал о друидах и силах, даруемых им, достаточно, чтобы экстраполировать примерное их действие. Возможно, меч парализовал мага, погрузил его в кому или просто в крепкий, непробудный сон, и, как только он выдернет клинок, эльф очнется, истекая кровью. Быть может, умрет в конвульсиях, быть может, атакует, быть может, сбежит...

Но меч был нужен Гленрану. Более того, он был единственным, что могло в данной ситуации помочь. А потому, морщась от боли, Вельх лишь обнял ладонью рукоять и, закрыв глаза, мысленно произнес: «Спасибо тебе, Брат. Иди ко мне».

Легкокрылые птицы с янтарными глазами заскользили вокруг него, что-то неслышно крича, и тень высокого дерева с раскидистой кроной укрыла Вельха от жаркого, слепящего солнца. Искрящийся ручей простерся у его ног, и медленные капли воды одна за другой начали подниматься вверх, к его усталым рукам и лицу.

Время замедлилось, наполняясь зеленой тишиной, — медленно, издалека, словно пробуждаясь и пробуждая, к Вельху неторопливо пришло журчание воды, шелест листьев на ветру, клекот хороводом летящих птиц... Поднявшиеся капли упали на руки и лицо.

Холод обдал его, пронзил все тело до костей, сотрясая и пробуждая от усталости, изнеможения, тупого отчаяния, прошедших бессилия и боли.

Затем он открыл глаза.

Солнце клонилось к закату, тело мага лежало перед ним, распростертое, уже не изогнутое в напряжении, а, наоборот, вялое, как мешок. Меч приник к его руке, спокойный и едва заметно теплый.

Весь в крови, в пыли, но без единого ожога, царапины или шрама, вместо боли напоенный лишь животворящей силой, Гленран подошел к Фрабару и склонился над ним.

Тот редко, судорожно и тяжело дышал.

Жалость не всколыхнулась в Гленране, на нее не было ни времени, ни места. Осторожно разомкнув бессильную, багровую пузырями лопнувшей кожи ладонь, он вложил в нее рукоять меча, сам крепко держась за деревянное лезвие и снова закрывая глаза.

Все силы, заключенные в своем мощном, тренированном и от природы выносливом теле, теперь полностью восстановленные с помощью меча, всю волю, воспитанную годами службы и непрерывного самостоятельного труда, все более оттачивающего воинское мастерство, Вельх вложил в один властный, краткий приказ: «Излечи его!»

Не раздумывая, он сказал это вслух, потому что желание было очень сильно; краткая дрожь коснулась напряженных мускулов живота, рук и плеч, кисти дрогнули от сдержанного физического усилия, которым Гленран стремился подтолкнуть воздействие меча.

И Боевое дерево послушно ожило.

Окружившись невидимым, но хорошо ощущаемым полем, покалывающим кожу рук и разрастающимся во все стороны, Меч неслышно, но осязаемо запел.

Песнь его, далекая и непонятная, напоминающая вой ветра в скалах и одновременно шелест листвы, слабым дуновением прошлась вокруг двоих людей, всколыхнув Вельховы волосы и легко качнув его самого.

Безжизненная рука Фрабара внезапно сжалась, рот его еще шире раскрылся, из горла донеслось сухое надрывное клокотание-стон; затем, словно у новорожденного, пытающегося сделать первых вздох, у Фрабара появилась возможность вздохнуть, — и вместе со вздохом он громко, мучительно и яростно закричал.

Вельх держал его за руку и внезапно ощутил, как она становится все более шершавой и сухой. Миг спустя ощущение было похоже на прикосновение иссохшей длани мумифицированного... и внезапно короста лопнула, рассыпавшись в прах.

По всему телу черное, мутно-белое, красное и багровое рассыпалось, отделяясь от оживающего, стремительно регенерирующего тела, — и Фрабар, после первого крика стиснув зубы, лишь бился в судороге разрастающейся боли, зажмуривая все менее вспухшие глаза.

Затем, минуту спустя, содрогания воина стихли и совсем прекратились. Лицо его было чистым и даже на мгновение стало светлым, озаренным выражением внутреннего покоя, снизошедшего на него. Он лежал, сползши на землю, у поросшего жесткой травой бугра и, кажется, медленно пробуждался. Только сейчас Вельх обратил внимание на то, что трава вокруг, примерно в метре от них, стремительно пожелтела и теперь лежала на земле, словно скошенная невидимой косой.

Напряжение покинуло Гленрана. Телохранитель понял, что сделал все возможное и остальное зависит не от него. Однако опустошение покинуло его вместе с ожогами и кровоточащими ранами от лопнувшего льда, оставив вместо себя жажду деятельности.

Он встал, оставив Фрабара лежать, и направился к магу, распростертому на земле.

Тот по-прежнему жил, и рана, из которой вынул его Вельх, была покрыта плотным слоем засыхающего древесного сока. Но вид у эльфа был очень неважный. Серое отрешенное лицо, выражающее истощение и слабость, вялые члены. Запоминающаяся мелочь: тонкая нить странного зигзагообразного шрама, пересекающего правую скулу и висок.

«Надо же, — подумал Вельх, оглянувшись на Меч, застывший в руках Фрабара и заканчивающий свою почти неслышимую песнь, — совсем обессилел. Бедняга».

В данный момент никакой неприязни, даже легкой, к побежденному магу Гленран не испытывал, поэтому пожалел его. Но, понимая, что сила его, вполне возможно, была впитана мечом для излечения Фрабара, он испытал некоторое неожиданное удовлетворение.

Внимательно осмотрев его, он обнаружил под просторной и теплой шерстяной накидкой до колен черную шелковую рубашку на шнуровке и пояс, к которому была прикреплена небольшая кожаная сумка. На обеих руках у мага было по кольцу, правое запястье охватывал платиновый браслет, а на шее висел небольшой амулет (или символ?) в виде неровного, непрозрачного фиолетового камня в серебряной оправе.

Сложив все вещи в свою поясную сумку, Вельх открыл кошель мага и удовлетворенно улыбнулся, увидев там три маленьких темных пузырька. Каждый из них был отлит с аккуратным названием магического зелья на языке Империи Дэртара и значком гильдии, готовившей его. «Ветер», «Источник» и «Рука Милосердной». Напиток полета, живой силы и, конечно, излечения. На практике знакомый с подавляющим большинством магических составов, как выпускаемых в широкую продажу, так и строго элитарных, Гленран улыбнулся, вполне довольный.

Конечно, пригодятся и первый и третий. Но второй, редкий и весьма дорогой, полезнее всего. Выпив его, пару-тройку суток можно не заботиться о сне, голоде и холоде, и, что лучше всего, ни яды, ни болезни, ни усталость тебя не возьмут. Магам и жрецам он нужен еще более — весь этот срок их силы восстанавливаются гораздо быстрее обычного. Они могут кастовать, кастовать и кастовать.

Вельх вздохнул, убирая пузырьки обратно в сумку и доставая оттуда последнее, что там оставалось: маленькую шкатулочку из полированной и покрытой лаком черной кости, которую создавший ее мастер-ювелир украсил несколькими мелкими бриллиантами.

Выглядела она весьма и весьма впечатляюще. Но ключика, способного открыть крошечный замок, виднеющийся под крышкой, у Вельха не было.

Обыскав саму шкатулочку, затем мага с ног до головы (Вельху показалось, что тот уже начал приходить в себя, а потому он связал ему руки и, разорвав его же рубаху, сунул эльфу кляп в рот), он ничего не нашел.

Только внимательно осмотрев снятый с шеи амулет, Гленран увидел вправленный в обратную сторону серебряной оправы очень маленький черный ключик.

Шкатулочка открылась с первой попытки. На бархатном дне покоилась книга в черном переплете. Вельх не пытался достать ее, зная, что навряд ли сможет сделать это правильно, — если это действительно была книга волшебства, по которой маги учат и повторяют формулы своих заклятий, чтобы не забыть их, в данный момент она не была Вельху нужна. Закрыв шкатулочку и вставив ключ обратно, в едва заметные пазы, он убрал и ее в сумочку мага, а затем сунул ее к себе в поясную сумку, завязав и закрыв ее.

Пленник все так же лежал неподвижно — либо не придя в себя, либо (в чем Вельх почти не сомневался) пытаясь казаться таким.

Не оставляя его связанные руки без внимания больше, чем на десять секунд, Гленран подошел к Фрабару. Тот смотрел на него спокойно и отстраненно. Меч лежал на коленях у воина, и, медленно кивнув, Фрабар протянул его хозяину.

— Боюсь, — хрипло и мрачно сказал он, — на меня он израсходовал всю силу.

Вельх принял Боевое дерево из рук друга и тотчас же почувствовал усталость. Клинок стал очень тяжел. Он явно нуждался в отдыхе и восстановлении сил. Погладив блеклое, безжизненное лезвие, Вельх вложил его в кольцо и хотел помочь Фрабару встать, но тот и без него вскочил, как будто и не лежал десять минут назад пластом, умирая.

— Я в порядке, — сказал он, неторопливо срывая с себя лохмотья, ранее бывшие черной полотняной рубашкой. Кожаные штаны его спереди и с боков также выгорели, и когда воин встал, угольными хлопьями отваливались от него. Освободившись от одежды совсем, Фрабар потянулся, с хрустом разминая кости, и неожиданно усмехнулся, глядя на Вельха, с некоторым недоверием рассматривающего его.

— Было совсем плохо? — спросил он.

— Ну-у... — против воли рассмеялся Вельх, избывая напряжение, даже до сих пор густым комом застывшее в груди, — вырвать меня не вырвало. Потому что крепкий парень.

— Не посоветуешь, что бы мне теперь надеть?

— Вон там лежит высокий эльф, который многим нам обязан. Если в ближайшее время не появятся его друзья, чему я буду весьма удивлен, и не сотрут нас в порошок, ты успеешь примерить его рубаху и штаны.

— Малы.

— Знаю... накидка полезет.

Они подошли к магу.

— Очнись, — перевернув его, приказал Вельх, — я знаю, ты уже пришел в себя.

Эльф открыл темные глаза, глядя на воинов отрешенно и беспристрастно.

Приподняв его, Гленран взглядом показал Фрабару на накидку, и тот стянул ее, тут же надевая на себя. Обтекая его широкие мощные плечи, она спускалась примерно до середины бедра.

Фрабар выглядел необычно, а оттого весьма забавно.

— Неплохо, — констатировал Вельх, вытаскивая изо рта эльфа кляп.

— Мое имя — Вельх, — сказал он, усаживая его спиной к валуну и сам опускаясь на колени напротив, медленно поглаживая деревянный меч. — Как зовут тебя, кто ты и почему ты атаковал нас? Если будешь говорить сам, без принуждения, мы обойдемся с тобой... — Он помедлил, подыскивая нужное слова.

— Спокойно, — ответил за него Фрабар. Глаза у него были очень, очень странные. В них царила черная, глубокая пустота. И эльф, отвечая ему взглядом на взгляд, едва заметно побледнел.

— Мое имя Верн Ксалан, я представитель Конклава, посланный для того, чтобы уничтожить вас, прошедших сквозь Врата Небес, — стараясь унять явственную дрожь, ответил он. Голос у него был чистый, мелодичный и глубокий. Темно-карие глаза блестели, выдавая волнение мага.

Вельх внимательно смотрел на него, раздумывая, ответить тут же, прерывая изначальную ложь, или дать эльфу рассказать еще. Тот, кто хотел пленить их, сначала не учел друидского меча, а теперь — личности самого Гленрана (он явно не знал или не узнавал его). Не понял, что разговаривает с лучшим телохранителем Империи. Разумеется, поверхностно знакомого с любым из Высших Мастеров Конклава, как и с любым из тех, кто что-то значил в политике Дэртара. То есть знающим Главу Гильдии Познания в лицо.

Мгновение подумав, телохранитель хотел было сразу же прервать его, но тут все трое — и пленник, и прежде всего стоящий настороже Фрабар — услышали тихое, но очень явственное:

— Это Дафар. Все сюда!

А затем — легкие, привычные Вельхову уху хлопки и резкие дуновения, обычно сопровождающие всякий мгновенный телепорт.

Воины обернулись. И если на лице Фрабара читалась лишь напряженная готовность, Вельх едва сумел сдержать растерянную улыбку.

В воздухе, метрах в пятнадцати от них по диагонали в кратких синих вспышках вокруг невысокого кряжистого человека проявились один за другим четверо: стройный эльф в белом, женщина в походном мужском костюме, высокий, седовласый мужчина и маленький золотистый дракон.

Они висели в воздухе, сложив руки на груди (или просто зависнув с распахнутыми крыльями), и рассматривали замерших людей у каменистого валуна. Пятеро, составляющих Малый Совет Конклава Магов Империи Дэртара. Высшие Мастера, владевшие всей полнотой Великой Магии так, как никто другой. Пятеро, личности которых были известны всей Империи и далеко за ее пределами. Не было лишь одного — Главы, фигура и лицо которого всегда оставались сокрыты.

Пленный маг в замешательстве открыл рот, понимая, что его ложь не прошла. Ибо в пятнадцати метрах впереди висел одетый в белое сам Верн Ксалан, представитель единственной в мире Высокой Семьи, и так же спокойно, изучающе смотрел. И Вельху было ясно, что плененный им маг гораздо, гораздо моложе того, кто состоял в Совете Конклава уже двести с лишним лет.

Теперь перед телохранителем и его другом стояла лишь одна проблема-вопрос: что с ними сейчас сделают?

Если маг-убийца был послан теми, кто пришел сюда, дальнейшая судьба Вельха и Фрабара просматривалась очень четко, а так как подтверждений тому было уже очень много (начиная с шести Теней сегодня ранним утром), Гленран хотел было расслабленно сесть на землю и ожидать приговора.

Однако тут же он почувствовал краткое, практически мгновенное присутствие. Пленный маг за спиной мучительно вскрикнул, пятеро наверху дрогнули, инстинктивно вскидывая руки, против воли складывая пальцы в начальные позиции защитных и боевых заклинаний, — но кроме секундного Взгляда Сверху ничего не произошло. Эльф, к которому обернулся Гленран, побелел, забился в судороге, резко выгнулся, словно от непереносимой внутренней боли, и неожиданно затих, глаза его закрылись, тело обмякло.

Подождав с десяток секунд, на протяжении которого маги наверху обменивались красноречивыми взглядами и мысленными фразами, не обращая на Вельха с Фрабаром никакого внимания, телохранитель наклонился к вытянувшемуся на земле пленному и коснулся его шеи рукой.

— Мертв, — взглянув в вопрошающее лицо седовласого, уверенно ответил он.

Высший Мастер вздохнул и снова повернулся к своим. Тихие фразы, которыми они обменивались, теперь уже не прибегая к телепатии, говорили о том, что члены Малого Совета чувствуют себя в безопасности.

Повернувшись к Фрабару, пожав плечами, а затем жестом показав, что пока еще для них все идет не слишком плохо, Гленран еще раз усмехнулся. Одновременно удовлетворенно и нервно. Довольно потому, что тупиковая ситуация практически разрешилась, а нервно потому, что ранним утром этого дня атаковал Убийц, тайное орудие Главы Конклава, о существовании которого знали лишь несколько десятков людей на материке, — Убийц, посланных, чтобы уничтожить Прошедших сквозь Небесные Врата. И совершенно не мог предугадать, что теперь ждет его и Фрабара. А оказывать какое-либо сопротивление Малому Совету в полном его составе могли, наверное, только Император Эйрканн, да сам Глава Конклава, и больше никто... Разумеется, сопротивление успешное, а не просто попытку, безумную и обреченную на провал.

— Приветствуем, уважаемые, — закончив краткое обсуждение, властно бросил седовласый, глава боевых магов Империи, герцог Дориан Анарант Стайн. — Просим прощения за вторжение. Мы узнаны?

— Здравствуйте, герцог Дориан, — кратко поклонившись, ответил Вельх, — а вы не узнаете меня?

— Вельх Гленран? — не собираясь скрывать своего удивления, ответил седовласый, прищурившись (остальные значительно переглянулись). — Думаю, не время спрашивать, как вы сюда попали. Хм, вы в курсе, кого держали связанным?..

— Нет, герцог. Понятно, что это высокий эльф и что он был магом. Атаковал нас боевыми заклятиями несколько часов назад... Огненные шары и ледяная молния. Остальные мне незнакомы.

— Опишите их действие, — быстро приказал кряжистый, плотный Нарант Дафар.

— Темное пламя, внутри поля сильная слабость, качественно понижается способность сопротивляться даже простейшим заклятиям, например заклятию паралича. Замедляет передвижение и действия, — по-строевому четко отрапортовал Гленран. — Кроме того, после формирования поля в него была вложена дополнительная энергия, позволившая расширить его и накрыть нас обоих. Затем заклинание чисто боевое, как бы это... Удар Силы. Структурные повреждения, потеря ориентации, контузия, сотрясение мозга, из носа и ушей идет кровь... Думаю, при большом вложении сил способен уничтожать материальные объекты, включая крепостные стены. Однако узкая площадь воздействия. Примерно метра полтора радиусом от центра... Если за счет чего-либо ее нельзя расширять.

Над простором предозерного луга повисла тишина.

— Какова причина нападения? — наконец веско спросил Стайн

Вельх только молча пожал плечами. Фрабар неподвижно молчал. На лице герцога медленно расцветала глубокая задумчивость.

— Как вы остались в живых? — неожиданно и негромко спросила женщина, известная под именем Илианы Кинаир, глава гильдии Чар.

— Силой милосердной Элис, — тут же соврал Вельх, ожидавший этого вопроса, — оба напитка высокой милости истратили. Если это важный преступник, мессир, и за его поимку полагается вознаграждение, не могли бы вы достать для нас новые без внешних наценок?.. Извините.

— Нечего извиняться, — наконец решившись (пожав при этом плечами, мол, а что делать?), кивнул герцог Дориан. — Вы заслужили и большую награду... готовы к телепортации в столицу?

— Вы же знаете, герцог, — уставившись на него, не мигая, ответил Вельх. Ему показалось, что Магистр смутился.

— В пределах территории Конклава вы будете в безопасности, Гленран. Это я вам гарантирую.

— Именно в пределах, — жестко ответил Вельх, — а я не очень-то хочу в тюрьму. Снова.

— Собственно, это было бы вашим делом, если бы не интересы Империи, которые затронуты в данном случае.

— Здесь территория, на которую претендует Империя? — сощурился Вельх.

— Империя, — усмехнулся герцог, — как вы знаете, претендует на весь мир, если не более. Так что не стоит валять дурака.

— Предложите мне альтернативу, прошу вас.

— Хорошо, — без особых раздумий (что о многом говорило) согласился Дориан Стайн, аккуратным движением поправив седую прядь, — пленника мы заберем, вещи его тоже. Если вы нуждаетесь в магическом оснащении, можете сделать заказ. — Сердце Вельха замерло на миг, затем словно рухнуло в ледяную бездну, он даже почувствовал, что бледнеет.

— Понятно, что силой тащить вас в Дэртар никто не собирается; ситуация с Их Высочествами и вами вышла очень щекотливая, — продолжал герцог Дориан, — однако... — тут он совершенно искренне улыбнулся, — если подумать, это нам с вами только на пользу.

— Я вас предельно внимательно слушаю, Магистр.

— Давайте так: слепок сознания я у вас просить не буду, потому что заранее предвижу ваш ответ; однако ситуация складывается презабавная, и, отказываясь от решения давить, я должен собрать все, что мне нужно, методом простым и эффективным — в ходе многочасового, быть может, многодневного разговора. Эффективного в том случае, если вы, Гленран, не собираетесь лгать мне и Конклаву («и Империи», не сказав вслух, добавил он) и будете при этом предельно лояльны.

— Вы хотите забрать его, — Вельх указал на пленного эльфа, — а затем, когда закончите с ним, допросить меня.

— Испросить с вас подробный устный или письменный — тут уж как вам удобнее — отчет о том, что происходило за последние пару суток с вами и с теми, кого вы в это время... хм, наблюдали.

— В этих краях что-то происходит?

— Вы что, слепой, Гленран? — с искренним недоумением осведомился Магистр. — Не видите, кого поймали?

— Хм... Извините. Не вижу.

— Вы сами только что описали нам спеллы, которые использовал сей... эльф. Разумеется, догадались, что по силе он равен Высокому Мастеру Конклава. И до сих пор считаете, что это его представитель?

— Ренегатов такой ступени могущества не бывает.

— Разумеется, нет. Разве он похож на ренегата? Разве высокий эльф может быть ренегатом?

— Кто же он?

Старик-маг замолчал, разглядывая Вельха, словно тупого осла.

— Один из Ушедших Высоких, — наконец сказал он, — кто же еще может сравниться в силе с Брадаллом и преодолеть его Закон, кроме Властительной Ардат?

Вельх осекся. Оглянулся, еще раз посмотрел на распростертого на земле. Затем, придя в себя, Вельх медленно кивнул и, подняв на Магистров глаза, сказал:

— Вот, значит, как... Вы все здесь потому, что искали его?

Герцог, не сказав ни слова, просто кивнул, из чего Вельх заключил, что к дальнейшей беседе в данной обстановке он не склонен.

Однако тут же за него ответил сам Верн Ксалан, непроницаемое красивое лицо которого хранило отпечаток легкой настороженности и едва заметного интереса:

— Хранитель зафиксировал кастование большой мощи примерно в этих местах сегодня рано утром. Оно не исходило от Брадалла, и не было им позволено, однако оно было. Единственный вывод, который мы сделали, получив от Главы приказ разобраться, был ясен, потому что, кроме Ушедших, никто кастовать в обход Закона не может. Мы направились сюда.

— Ясно, — кивнул Вельх, совершенно не утруждая себя изображением ошеломления, мешающего думать и воспринимать окружающее. Он действительно был ошеломлен.

— Вы поймали его, — продолжал Дориан, внимательно его изучая, — мы отыскали вас, и... держали его в поле направленной антимагии, проецируемой самим Хранителем. — Он усмехнулся уголком рта. — Однако воля Госпожи оказалась сильнее воли того, в чьем создании Она приняла участие. В итоге эльф мертв, и, понятное дело, все попытки оживления ждет провал. Тем не менее можно многое выяснить и по одному телу, без души. — Он скользнул взглядом по возглавляющему гильдию Познания Ксалану. — Сейчас произведем перемещение, оставляя вас здесь. Затем, несколько часов спустя, свяжемся с вами и уже тогда поговорим. Но будьте готовы к тому, что вам обоим лучше будет последовать за нами в следующий раз, чтобы поговорить... Разговор, вполне возможно, будет происходить не на территории Благодатного Дэртара. Вам все ясно, Гленран?

— Ясно, герцог. Мы будем ждать вас здесь, у озера.

Вельх вдруг заметил, как внимательным, очень глубоким, мерцающим взглядом рассматривает озеро замерший с расправленными крыльями золотистый дракон. Во взгляде Магистра было что-то странное: нечеловеческий, мудрый и проницательный, взгляд был направлен в самый центр сверкающей разноцветными бликами воды, — будто там, впереди, возвышалось нечто, невидимое другим.

Затем он повернул голову и внимательно посмотрел на Вельха своими янтарно-золотыми глазами.

— Давайте вещи, Гленран, — велел тем временем магистр Дориан (Ксалан и Дафар, приподняв руки и разведя их в стороны, держали открытым слабо сияющее желтое поле, напоминающее раскрытый мешок и бывшее, по сути, именно им).

Вельх послушно протянул сумочку мага, выложив в нее кольца с амулетом и браслет, но не отдав магам эликсиров; кроме того, он не колеблясь вырвал из головы волосок и присовокупил его к остальным вещам погибшего мага. Зная, что так им будет предельно легко отыскать Гленрана, где бы он ни был.

— Ключик от шкатулки на обратной стороне камня, — сказал он, наблюдая за тем, как, поднявшись с его протянутых рук, вещи скользнули в подставленную широкую ладонь Дафара, который затем убрал их в свой колышащийся желтый мешок.

— Благодарю вас, Вельх. Всего хорошего, — сказал Дориан и неожиданно добавил: — Берегите себя.

Затем он вежливо улыбнулся Гленрану, кивнул остальным, и вместе, совершенно синхронно сотворив одинаково сложные знаки (дракон быстро шевельнул хвостом), пятеро высших представителей Конклава озарились синими бликами по контурам фигур и исчезли вместе с телом пленного высокого эльфа.

— Уф-ф!.. — вытирая пот и все-таки опускаясь на торчащий посреди луга валун, сказал Вельх. — Дьявол, как же я устал!..

Фрабар стоял, невозмутимо и спокойно, и молчал. Взгляд его прищуренных темных глаз был вопрошающим.

— Сейчас, — кивнул Гленран, совершенно согласный с тем, что именно сейчас нужно все от начала и до конца подробно обсудить, — погоди чуток, только приду в себя... Вот Дьявол!..

— Итак, мы шестеро прошли Врата Небес, очень знаменитые в вашем мире, и попали из Кталла сюда, — не обращая особого внимания на его пыхтение и стоны, утвердил Фрабар, присаживаясь на траву.

— Да. Так оно и было, — ответил Вельх, вспоминая все, что произошло с ним за последние двое суток, и с сарказмом понимая, что проще всего ему было бы просто умереть в поединке с телохранителями Инфанты.

— Что же было потом?

— Ну, про себя ты знаешь...

— То, что помню.

— Да, то, что помнишь, — кивнул Гленран, вздыхая и готовясь рассказать Фрабару вкратце все от начала до конца. — Хм... В то время, как вы попали сюда, меня, по некоторым причинам, о которых долго говорить, изгнали из благодатной Империи, и, спасаясь от погони, я попал к друидам. Те, узнав об открытии Врат и о том, что сюда прошли шестеро из другого мира, были встревожены, и послали меня вместе с тем лучником, которого ты запомнил, думается, весьма хорошо, искать вас. По пути мы встретили Вайру, одну из Отверженных, ордена, который, как я понял, объявлен вне закона, является тайным, но в связи с этими событиями принял решение связаться с нами. Договорившись о взаимодействии, теперь используя информацию из двух источников, мы быстро отыскали вас, узнали о том, что ты бежишь из Башни прямо к нам, и успели вовремя, чтобы спасти вас от посланных кем-то Теней. Теперь о Тенях. Ллейн (это лучник) узнал в них Убийц, созданных магами и подчиненных лично Главе Конклава, из чего я заключил, что маги решили уничтожить прошедших сквозь Врата, скорее всего опасаясь нового Вторжения, — хотя на Конклав в обычном состоянии это не похоже.

То, что произошло потом, стало понятно мне только теперь.

— Изломанная земля?

— Да, во время нашего поединка. — Вельх неожиданно побледнел.

— Все-таки думаешь, они погибли? — тут же спросил увидевший его бледность Фрабар.

— Нет, не думаю, — качнул головой Гленран, приходя в себя, — так, накатило разом... Мы же говорили об этом. И Вайра, и Ллейн по меньшей мере остались бы в живых. Скорее всего им пришлось бежать. — Он вспомнил, как они с Фрабаром, проклиная дождь, пытались отыскать следы бегства, но так ничего и не нашли.

— Ладно... Теперь, после слов этого мага, ты считаешь, что и теней, и ломку земли, и этого эльфа послал не Конклав вашей Империи, а Ушедшие Высокие?

— Явно они. Если только мы не нужны Конклаву как свидетели, которые будут рассказывать об этом там, где им нужно. А это явно ерунда, потому что из нас обоих свидетели...

— Значит, о том, что в Элиду ступили шестеро чужих, знают Конклав ваших магов, Друиды этих лесов, Ушедшие Высокие и тайный орден Отверженных?

— Думаю, еще Император, потому что перед ним отчитываются Конклав и Храмы.

— Храмы?

— Кстати, высшие жрецы также вполне могут обо всем знать. Даже лучше Конклава и нас. Особенно жрецы Брадалла и Владыки Тарега.

— Кто они?

— Первый — Бог Магии, о нем рассказывать долго. Второй — Владыка Мертвых. К нему уходят души умерших, вернее, их большинство. Один из Троих, творивших этот мир... — и, видя вопросительное выражение Фраба- рова лица, дополнил: — ...вместе с Милосердной Элис, о которой я тебе уже говорил, и Ардат, Создательницей высоких эльфов, Госпожой Ушедших Высоких.

— Какая она?

— Сложно сказать. Ты видел, что она сделала со своим посланником, как только поняла, что ему не спастись. Ардат ненавидит Дэртар, которому покровительствует ее сестра Элис, бог Меча Радан и странник Лиин, храмы которых там наиболее сильны. Она могущественна и мудра, очень жестока... Мечтает, наверное, покорить весь мир, чтобы торжествовал ее Закон, а не законы смертных. Вот, собственно, и все.

— Ясно, — кивнул Фрабар. — Если Боги захотят, будем ли мы уничтожены?

— Ты спрашиваешь, насколько они властны? — поразился вопросу Вельх, неожиданно подумавший, что совершенно ничего не знает о мире, из которого пришли Шестеро.

Воин кивнул.

— Ну ты и... Как я могу тебе ответить?! С детства Богами и Их Законом воспитывают детей; Империя в руках Элис, Радана и Лиина, только благодаря Им мы смогли противостоять черной Орде, которая растоптала бы человечество без их помощи и покровительства; Брадалл наблюдает за деяниями смертных с небес, Черный Владыка воздает каждому по заслугам... Ардат вне закона, рядом с нею — бог предательства и подлости Тармаамрат; кроме них — Ррарг, божество собакоглавых, Хратту, демон-паук, — они жаждут крови Империи, которая в свое время встала на пути покорения у народов, которым они покровительствовали... Лишь Гар-Тагим Дух Земли, покровитель дварфов, нейтрален, да еще и Алмар, о котором так просто не объяснишь, кроме... Бог шуток, пожалуй... Ну, что тебе еще сказать?

— Если Бог захочет, чтобы ты умер, умрешь ли ты? — бесстрастно спросил Фрабар.

Вельха даже передернуло от такого вопроса.

— Не знаю, — мрачно ответил он, — может быть, и да.

Умирают же люди от болезней... Но так, чтобы как в старые Времена, если это было и это не сказки, — молния с небес, например, — не бывает. Для воздействия скорее всего нужны посвященные или жрецы. Согласно историкам, каждый из Троих Творцов ограничивает другого. Ты это хотел узнать?

— Да. Нужно оценить примерное расположение каждой из сторон... Насколько сильны храмы различных Богов?

— Наиболее сильны жрецы Тарега, Элис и Ардат, причем скорее всего в открытом столкновении побеждают посвященные Алой Госпожи: ее дары наиболее подходят для битвы на любом уровне. Но если исходить из известного мне об остальных Богах, жрецы Ра- дана также весьма и весьма сильны, — всякие там мечи света, повергающие удары и так далее. — Вельх вздохнул. — А жречество Темного Владыки опасно той властью над жизнью и смертью, которую имеет сам Taper.

— Ардат действительно вне закона?

— Да, Храм Госпожи был практически уничтожен много лет назад. На территории Империи монастырей Ардат не существует. Но по поводу тех же Княжеств, например, ничего определенного я тебе сказать не могу. Для Талера, допустим, Ее владычество было бы весьма и весьма, — а то не Великое Княжество, а настоящий бордель...

— Может она открыть путь ко Вторжению?

— Кто же знает?!. В прошлом Ее воины бились с Орками точно так же, как и рыцари Радана, хотя в то время Она уже была вне закона Империи. Фрабар, я не могу рассказать тебе того, чего не знаю.

— Это понятно.

— Тогда мы толчем воду в ступе.

— В детстве никто не рассказывал мне сказок о вашей жизни. Так хоть какое-то понимание. — Хорошо. Давай тогда попытаюсь описать тебе, в каком мире ты оказался, а мы живем...

3

Однако долго этот рассказ не продолжился. Впрочем, не потому, что Вельху нечего было рассказать о мироустройстве и истории Элиды, о народах и существах, населяющих ее, о тайных гильдиях, государствах и конклавах, преследующих свои интересы, о Богах, взирающих на все это с небес, — нет, им просто снова помешали.

Сверкающее озеро, отражающее алый свет уже заходящего солнца, окружалось широкой полосой сравнительно ровной земли, покрытой невысокой, стелящейся по ветру травой, испещренной крапинками совершенно разных цветов. За ней во все стороны вздымался темно-зеленый Хельтавар, непроницаемой стеной возносясь вкруг спокойного, красивого места, полного запахов, пения заметных и невидимых птиц, насыщенного жизнью совершенно разных созданий, от насекомых до многочисленных грызунов, не обращающих на Вельха и Фрабара практически никакого внимания.

Воины, ожидая решения Совета Конклава, отошли в тень, уселись под деревом и, недолго думая, съели еще по яблочку. За полчаса Вельхова рассказа мимо них (и вблизи, и в отдалении) прошествовали около десятка мощных, внимательных к каждому шороху рогачей, каждого из которых сопровождали осторожные лосихи и пугливые лосята.

Вельх всякий раз замедлял речь, стихал, и оба мужчины рассматривали собирающееся стадо, лениво щиплющее траву и ведущее негромкий, продолжительный говор, медленно подступающее к алеющей закатом кромке.

Вечерняя вода плескалась вокруг крупов и копыт. Ни одного волка так и не появилось. Гленран почему- то даже и не сомневался в том, что лапа никакого из хищников не ступит на зеленую траву, не примнет невзрачного или яркого цветка, — здесь, рядом с величавым, широким озером, спокойствие которого сочеталось с волнистой рябью. Ветер носился над землею, стремителен и чист. Медвяный запах вереска и отчетливо-пряный каких-то других цветов становился сильнее, но воздух был очень свеж.

— Холодно, — поежившись, констатировал телохранитель, с пониманием глядя на замершего у дерева Фрабара, закутавшегося в широкую шерстяную накидку и старающегося не шевелиться, чтобы не выпускать драгоценное тепло.

— Все-таки тепло, — возразил Фрабар, не качнув головой, — у нас на севере в это время холоднее. Лес?..

Вельх пожал плечами, внутренне соглашаясь. Здешняя погода тоже казалась ему необычно приветливой и теплой. Слишком теплой для севера.

— Озеро, — посмотрев на темнеющее алое сияние, ответил он.

Прошедший Врата медленно кивнул, глядя на стадо, неторопливо выходящее из воды. Вельх примерно с двухсот шагов разглядывал, как некоторые рогачи наклоняются и замирают на несколько долгих мгновений словно статуи. Телохранитель вспомнил, что лоси всегда выискивают соленые камни и лижут их; им нужна соль.

«Хотя, наверное, и лес тоже, — подумал Гленран, — живой старый Лес. Озеро смотрит в небо, словно широкий темно-синий глаз... Будто Его душа».

— Хельтавар очень древний, — сказал он, поежившись от порыва пронзительного ветра. — Еще когда в Элиде не было людей и велась Война Рас, он помогал одним и отвергал других, словно живой. По крайней мере эльфийские историки и поэты считают именно так, а у их предков, Высоких, преданных своей матери Ардат, есть причины ненавидеть его. Младшие эльфы бесконечно благодарны Хельтавару и преданы его спокойному могуществу: во времена Отречения и бегства он спас их [4]... Если бы в свое время я был более прилежным учеником хоть в чем-то, кроме воинских умений, я бы сумел вспомнить и прочесть тебе несколько строк о небе, звездах и коврах земли [5]...

Фрабар запрокинул голову и уставился в темнеющее небо, рассматривая то ли кроны, уходящие вверх, то ли редкие звезды, медленно проявляющиеся на раскрашенном алым мрачно-сером своде, в складках темнеющей ткани небес.

— Друиды называют его живым, причем особенным, не таким, как остальное в этом мире. Даже Та-Гарди, которые древнее его, не столь загадочны. Мало кто знает, что такое эти бесконечные леса... что они хранят в своем сердце.

Фрабар молчал, всматриваясь в сумрак, окутавший небо меж бледных мерцающих звезд.

Гленран помедлил и, все же решившись, негромко спросил:

— А что там, на севере, у вас? Где кончается самая северная из ваших Империй?

Фрабар опустил голову и взглянул на телохранителя; лицо его было темно, в глазах мерцала непроницаемая тьма.

— Дикие и опасные места, — ответил он после недолгой паузы. Вельх заметил, что голос его был немного ниже обычного, а оттого речь казалась тяжелее и звучала медленнее. — Нет четких границ, Империя постоянно борется за них, и раз в столетие с северо-запада на нее накатывается волна безумия и страха. Нисхождение.

В голосе темного воина не было ни сопереживания, ни гордости, лицо его никак не изменилось, но Вельх готов был поклясться, что Фрабар страстно, всем сердцем обожает свою родину, что он влюблен в север, с которого пришел сюда. Телохранитель вспомнил свои родные места, ощутил привычное, удручающее равнодушие и едва слышно вздохнул. За свои три десятка он так и не нашел родины. Хотя достиг гораздо большего, чем все, о чем в детстве мечтал.

— Сколько тебе лет, Фрабар? — неожиданно даже для себя самого спросил он.

— Тридцать пять, — ответил тот, отворачиваясь и рассматривая, как неторопливые лоси покидают вечерний водопой. Затем так же внезапно спросил, словно подумав и решившись:

— Сколько тебе?

— Двадцать девять, — ответил Вельх, ежась от холода и неожиданно чувствуя, что все его переживания по поводу почти уже тридцати — глупость и фальшь, что все они похожи на страх восемнадцатилетней девушки слишком долго задержаться в девичестве.

Фрабар внимательно посмотрел на него.

— Мне казалось, больше, — заметил он.

— Мне тоже, — усмехнулся Вельх, — и часто... Пришлось расти быстро. При Дворце юнцы не выживают, — тут он внезапно вспомнил юного, столь искреннего и фаталистичного Даниэля, и снова глубоко вздохнул.

— Все происходит очень быстро, — продолжил Гленран, объясняя молчаливому спутнику свой вздох: телохранитель чувствовал, что просто необходимо сказать все это Фрабару, и хотел сделать это сейчас, пока вокруг них царят минуты покоя. — Три года назад все было солнечно и спокойно, хотя уже тогда наследники играли в свои игры, а Император молчал; затем мы все словно начали падать в колодец, у которого нет дна. У меня был учитель, старший из воинов Краэнна дель Грасси, который учил и его самого, — но затем он погиб, и смерть его была такой глупой!.. Его не смогли оживить, хотя и Конклав и Храмы приложили к этому довольно много сил. — Вельх помолчал, наблюдая за внимательно смотрящим на него Фрабаром.

Мужчина с черными глазами ждал. В глазах его тлел едва заметный интерес. Телохранитель осознал внезапно, что этот столь малознакомый ему человек все понимает так, как не понимал до него никто и никогда.

— Все случилось во время Ирдалла, на гладиаторских боях. Давир бился на песке [6]. Официально считается, что он умер от яда, который был на клинке одного из гладиаторов, присланных из Фарна [7]. Почти никто не знает, как было на самом деле, потому что в данном случае знание очень опасно. — Вельх помолчал, рассматривая свои широкие, сильные ладони и вспоминая, как девять лет назад он впервые встретил человека, бывшего и физически, и духовно сильнее его.

«Что же случилось на самом деле?» — мог бы спросить Фрабар, но Вельх прекрасно знал, что он не спросит.

— Его убили свободные купцы Южных Баронств. Убили за то, что он никогда не шел ни на какие сделки с южной Гильдией, сильнейшим из торговых кланов. Использовали для этого яд, который был одним из драгоценнейших оружий Гильдии и который теперь, после его смерти, знают и умеют воссоздавать алхимики Империи... Убили, зная, что Император не поддержит конфликт, а чиновники, маги, жрецы и знать будут напуганы и более склонны отвечать на вопросы, которые Гильдия намерена ставить перед ними в будущем.

Фрабар молчал. Вельху показалось лишь, что в глазах его что-то мелькнуло. Нечто, похожее на усмешку.

— Да, — кивнул Гленран, — я был счастлив, узнав, как они ошибались. Его Величество лично посетил Кар- хард, Тальгду и Гефар. И после его визитов политика баронств в отношении торговых Гильдий внезапно изменилась... Они держали в руках очень большие деньги и серьезную власть; не было ни одного Барона, который не имел бы собственноручно подписанных векселей, хранящихся в тайниках Гильдии, — как и ни одного сколь угодно влиятельного в Баронствах лица... поэтому, когда шесть из восьми Гильдий были обвинены в преступлениях, список которых занимал на каждую по нескольку листов, и все имущество их было конфисковано, а все векселя уничтожены, мало кто не был счастлив или доволен.

— Ваш Император светел или жесток? — неожиданно серьезно спросил Фрабар.

Вельх Гленран, лучший телохранитель Империи, вздрогнул, не сумев сдержать своих чувств.

— Я не хотел... — начал было черноволосый.

— Нет, — отрицательно покачал головой Вельх, опуская глаза и неожиданно для себя самого краснея, — ты, наверное, задал вполне закономерный вопрос. Только я не могу ответить на него. Не могу быть уверенным в истинности своих слов.

Фрабар молчал, ожидая продолжения.

— В том, что ты сказал, большая доля богохульства. Практически любой житель Империи, если не брать приближенных ко Двору, услышав твои слова, счел бы тебя сумасшедшим или насмешником, которому полагается по меньшей мере десяток плетей; кроме того, ты был бы облит презрением, молчаливым или крикливым, со всех сторон. Империя любит Его. Он герой. Возможно, полубог. Уж точно, Высокий... нет такой женщины, которая не желала бы его. Практически нет мужчин, которые считали бы его недостойным править. Его мудрость и воля не подвергаются сомнению... — Вельх внезапно закашлялся, согнулся пополам и, выпрямившись, вытер с глаз слезы.

— Дьявол, так было еще три, даже два года назад... Но теперь все по-другому. Теперь все боготворят Катарину, его дочь. Потому что ответ Гильдиям за смерть Брана был последним из дел, которые Император свершил, да и мало кто из простонародья увидел эту далеко не афишируемую взаимосвязь... И уже пять лет он угасает, питаясь лишь скорбью по своим матери и жене.

Вельх помолчал, вспоминая учителя, и продолжил, поднимая голову и снова встречая этот краткий, спокойный, собранный темный взгляд.

— Убийство Давира многое изменило у нас во Дворце. И Катарина, и Краэнн начали после его смерти всерьез задумываться о политике, о возможностях и ловушках власти. Три года назад мы все стали падать в бездонный колодец.

«Дьявол, как объяснить тебе все это?!. — думал Глен- ран. — Как показать тебе, не знающему практически ничего, пришедшему из темной, безликой для меня бездны в наш мир, все то, что сам я пытался понять годами, и сейчас, освободившись от вяжущей, сковывавшей меня пустоты, только начинаю понимать?..»

Но Фрабар кинул на него лишь еще один-не содержащий никаких видимых чувств взгляд, и Гленран неожиданно осознал, что Прошедший Врата понимает все, от первого до последнего слова.

Видно, столь разные, миры их были все же похожи в своей основе. Верно, старая пословица южан правдива, люди и вправду везде одинаковы.

Вельх лениво потянулся и зевнул. Напряжение оставило его.

И именно в этот момент легкая волна холодного воздуха обдала их обоих, рождаясь где-то метрах в пяти выше, вместе с тихим хлопком и краткой, отчетливой синей вспышкой.

Воины задрали головы, вскочили каждый по-своему: Вельх перекатившись в сторону, Фрабар — ухватившись за черный древесный ствол, и, оттолкнувшись от него, прыгнувший в сторону.

Это был маленький дракон. Кожа его в свете заходящего солнца пьшала, словно червонное золото. Он спустился вниз и, усевшись на нижнюю из ветвей, замер, сложив крылья за спиной. Вельх и Фрабар, как по команде, подошли поближе. Почему-то обоим казалось, что голос у дракончика будет очень писклявый и негромкий, а потому слушать то, что он сейчас скажет (ведь скажет непременно), нужно было шагов с двух-трех.

Высший Магистр внимательно смотрел на обоих. Черные глаза его блестели.

— У нас немного времени, — мощным, глубоким, слегка вибрирующим голосом, не похожим ни на один другой, сказал он. — Практически все первичные процессы исполнены, скоро здесь появится герцог Дориан; вполне возможно, вам придется решать непростую дилемму, быть может, несколько. И даже последовать за ним в Дэртар, если на то будет истинная воля Главы.

Вельх едва заметно вздохнул. Дракон, не обращая на это никакого внимания, без паузы продолжал.

— Первое: мне известно, кто этот воин, — острым кончиком длинного хвоста он указал на Фрабара, — но я не желаю предпринимать самостоятельных действий до того момента, как со своим решением определится владелец Хранителя. И до того, как сегодня вечером начнется Общий Сбор, где будет обсуждаться проблема Врат. Второе: ты, Гленран, раз уж оказался волей судьбы и друидов здесь, рядом с ним, думайте о жизни шестерых и о благе Империи. Близятся странные, возможно, очень тяжелые времена. От имени Совета Конклава и, собственно, от самого себя я призываю тебя действовать исходя из побуждений гражданина Империи. Приближенного к Высокому Двору. Это понятно?

— Да, — ответил Вельх, раздумывая, спросить или не спросить.

— Третье: вы практически у цели. Возможно, ваше присутствие у Башни повлечет за собой разгадку столь старой загадки, быть может, нет, но в любом случае сами войти на остров и даже увидеть его вы не сможете. Я хотел бы вам помочь, но находиться здесь более нескольких минут, а тем более творить волшебство, я не могу, потому что буду замечен и вычислен мгновенно. Возьмите это. — Тонкая, изящная и кажущаяся весьма сильной золотистая лапа вытянулась вперед, когти разжались, и на подставленную Вельхову ладонь медленно опустилось белое птичье перо. — Ключ к дверям Башни, — продолжал дракон. — Как только наступит ночь, попытайтесь войти туда. Ночью... — он явно хотел сказать что-то важное, но передумал в самый последний момент, — ночью сделать это будет... вполне возможно.

— Четвертое? — с непроницаемым лицом спросил Гленран, все еще неспособный решить, спрашивать или не стоит.

— Нет, пока это все, — ответил дракон.

— Могу я задать один вопрос?

— Быстрее.

— Почему вы действуете втайне от Конклава?

В глазах маленького дракончика что-то блеснуло. Кажется, это было недоумение заданным вопросом.

— Ты что-нибудь знаешь обо мне, человек? — без тени презрения, очень по-деловому спросил Магистр.

— Я многое слышал о вас, — улыбнувшись, ответил Гленран.

— Тогда к чему этот глупый вопрос? Спрашиваешь ли ты, предаю я Империю или нет? Или желаешь услышать о моих подозрениях насчет предателей внутри Конклава? Это полный абсурд — думать, что я отвечу на такой вопрос...

— Слишком многие в последнее время пытаются управлять мной, считая, что имеют на это полное право, — не прекращая широко улыбаться, заметил Вельх, — а потому я все же хотел бы просить вас об ответе, Магистр.

Дракон открыл пасть, полную мелких острых зубов, и усмехнулся. Втягиваемый воздух кратко зашипел, вместе со слабым прозрачным дымком заплясал вокруг блестящих белых клыков.

— Почему я действую в одиночку?

— Да.

— Потому что я не человек, — ответил дракон, — не эльф, не схарр и не дварф. Я старше всех их и могу рассчитывать только на себя. Ты же говорил, что слышал обо мне.

— Да, Магистр, — кратко поклонившись, пряча перо в поясной карман, кивнул Гленран, — я слышал о вас.

— Тогда, полагаю, вопрос исчерпан.

— Вы не дали мне даже намека.

— Ошибаешься, дал.

— Я не вижу его, — пожал плечами Вельх.

— Спроси того, кто не так слеп. — Дракон расправил крылья, изогнул длинную шею, вытянул и завил кольцом тонкий хвост.

— Мне пора, — сказал он, — к сожалению, в данный момент телепортнуться отсюда я не могу, так что придется лететь.

— Спасибо вам. До встречи.

— Удачи.

— И вам, Магистр Орандо.

Высший Магистр Сол’Орандо кивнул, грациозно встрепенулся и, рванувшись вверх, сорвался с ветки, словно ало-золотая птица. Хлопанье кожистых крыльев дракона, главы магов школы Трансформации и старейшего из магов мира (исключая, возможно, лишь самого Главу), быстро затихло вдали, а силуэт его истаял в сумерках, затерявшись во взволнованном колыхании ветвей и крон.

— Что он имел в виду? — задумчиво спросил Вельх, вглядываясь в темноту и в общем-то совершенно не ожидая ответа. — Что за намек?

— Мне кажется, это был даже не намек, — неожиданно ответил Фрабар, — он прямо сказал тебе, что подозревает кого-то из высших мастеров Конклава в предательстве.

Вельх уставился на него, растерянно и одновременно улыбаясь против воли, даже едва не смеясь.

— Дьявол, ну мы и влипли! Весь материк замер на краю пропасти, и по собственной привычке к миру или, проще говоря, непроходимой тупости, ждет неожиданного толчка в спину; все ищут предателей, в столице начинается, очевидно, последний и решающий этап борьбы брата и сестры, а далеко на севере, в глубине вечных лесов, появляются Шестеро, Прошедшие сквозь Врата. Ушедшие Высокие пытаются убить нас; возможно, того же хотят (или о том же решат сегодня вечером) Высокие Мастера на общем сборе Конклава; мы потеряли своих друзей и не знаем, где их искать... Но мерзость нашего положения не в этом, а в том, что практически каждая из сторон, с которой мы имеем дело, осведомлена о происходящем на порядок лучше нас!.. И возможные предатели скорее всего уже знают наперед все наши возможные шаги!..

— Может, в Башне мы найдем ответы на вопросы, — ответил Фрабар, пожав плечами и снова усаживаясь у дерева на траву.

— И одежду для тебя, — кивнув, добавил Гленран, который все никак не мог избавиться от охватившего его веселья. Даже понимая, что в данный момент оно может привести к опасной расслабленности...

...Примерно через полчаса прибыл герцог Дориан. Один, с небольшой холщовой сумкой через плечо.

— Возьмите, — сказал он, слетая на землю и протягивая сумку воинам, — все, что лежит там, ваше. Паролем к каждому из отделений является порядковое числительное на эльфийском языке, всего их пять.

— Вы отпускаете нас? — услышав это, удивленно спросил Гленран.

— Да, — бесстрастно ответил Стайн, в лице которого не было ни тени разочарования или недовольства, лишь только одна деловая, светская вежливость. — Главой Конклава только что была достигнута договорен ность с друидскими Отцами, и вы можете продолжать свой путь. Прямо сейчас начинается общий сбор Высоких Мастеров, мне нужно идти. Позволю себе заметить только одно: где бы вы ни оказались и что бы с вами ни случилось, помните, что вы, Гленран, гражданин Империи... Независимо от капризов и решений Принца или Принцессы. Непрерывно помните о том, что только ваша лояльность Империи в конце концов... спасет вас.

— Будем надеяться, — пожав плечами, ответил телохранитель, — но я хотел бы спросить вас.

— Да?

— Как вы думаете, что нас ждет? Можете дать четкий, недвусмысленный ответ? Тот из Братьев, что посылал меня сюда, не удосужился сделать это на языке, приятном моему скудоумию, быть может, вы?..

— До тех пор пока не будет вынесено решение, я не знаю даже общей политики Конклава относительно Ушедших и инцидента с высоким эльфом, тело которого благодаря вам попало в наше распоряжение... Одно, впрочем, могу сказать вам определенно.

— Что же?

— Если я правильно понял, друиды послали вас сюда и корректируют ваш путь, Гленран, ради одной-един- ственной цели. Они хотят, чтобы вы вошли в некую, весьма древнюю и малоизученную Башню, которая скрыта где-то в этих местах магией очень старой, не раскрытой и непонятой нами до сих пор, а потому является недостижимой для нас.

— Вы считаете, это безопасно для... всего вокруг?

— Башня? Нет, я так не считаю. Никто не знает, что там, внутри нее. Быть может, скованное и спрятанное с глаз смертных зло, которое вы с помощью Отцов сумеете пробудить и которое уничтожит мир... Но полномочий решать этот вопрос у меня нет. А Глава Конклава и Хранитель уже договорились на ваш счет с Отцами, как я только что сказал.

— Значит, мы пешки?

— А вы сомневались в этом? — Герцог сделал удивленное лицо. Но затем, смягчившись, добавил: — Не стоит воспринимать происходящее столь однобоко. Никто не в силах предвидеть узора многоликой Судьбы. Возможно, именно вам, сейчас отверженным, легко управляемым и относительно безвольным, впоследствии будут принадлежать знание и власть... Мне пора. Всего вам хорошего.

— Удачи и вам, герцог Дориан.

Герцог внимательно посмотрел на молчащего Фрабара, сухо кивнул и, щелкнув пальцем, растворился в надвигающейся на воинов темно-синей, медленной патокой спадающей с небес тьме.

Вельх не стал дожидаться, пока стемнеет еще больше и пока в небе оформится узкий серебристо-желтый серп. Было холодно, и, несмотря на постоянный поток теплого воздуха от озера, становилось все холоднее.

— Инн, — негромко сказал телохранитель, без труда вспоминая первое числительное эльфийского языка, означающее бесконечную малость, и раскрывая сумку.

Там лежали два одинаково маленьких темных свертка, которые Вельх узнал тотчас.

— Класс, — сказал он, вынимая из сумки один из них, как обычно не успевая среагировать на момент, в который произошло увеличение вынутого в несколько раз, поворачиваясь к Фрабару и протягивая сверток ему:

— Давай одевайся. Нам подарили по комплекту снаряжения элитных бойцов Империи... Ланн, — продолжил он, произнося эльфийское «один».

Сумка с магическими карманами слегка дрогнула, одно отделение сменилось другим — и Вельх увидел, что дно устилает множество крошечных свертков, каждый из которых был «железным» рационом; пока Фрабар одевался, телохранитель продолжал исследовать содержимое столь неожиданного и щедрого подарка далее.

Третий карман был заполнен практически доверху, и, осознав, что именно находится там, Гленран побледнел, чувствуя, как сильно забилось взволнованное, не верящее в это счастье сердце; осторожно ухватившись за маленький наплечник, состоящий из нескольких пригнанных к кожаной и кольчужной основе пластин, он вытащил его на свет, вернее, почти в темноту.

Лунный отблеск скользнул по вороненой темной стали, покрытой гравировкой по краям, изображающей овивающий плечи плющ...

— Радан! — воскликнул Гленран, едва не заливаясь счастливым смехом. — Благодарю тебя!

То был наплечник от его доспеха. Одного из лучших доспехов в Империи. Остальные детали лежали в сумке.

Фрабар, одевшись во все серо-черное, закрепив на плечах трехцветный камуфлирующий плащ, подошел к нему и внимательно посмотрел на плечевую деталь. Одобрительно кивнул. В глазах Прошедшего Врата медленно разгорался огонек спокойной уверенности.

— Как это работает? — спросил он, показывая Вельху круглую полированную палочку размером с ладонь с утолщением на конце, слева на котором был виден маленький выступ.

Вельх, взяв из его рук наименее мощный, но наиболее универсальный из армейских фонарей, большим пальцем двинул выступ вперед на одно деление.

Тонкий луч рассеянного света вырвался из фонаря, упав на скрытые в темноту цветы и траву.

— Есть четыре деления, чем дальше жмешь, тем больше света.

— У нас не совсем такие.

— А какие?

— Внутри кристалл, который очень ярко светит примерно год. Но степень силы задается командным словом.

— Это же дороже.

— Да, — кивнул Фрабар, отворачиваясь. Вельх понял, что черноволосый воин сказал больше, чем хотел. Возможно, он был не простым солдатом элитного отряда. Быть может, даже не генералом. Что он, в самом деле, знал о черноволосом?..

Но размышлять на этот счет Вельх сейчас не собирался.

— Мне кажется, там два доспеха, — сказал он, засовывая наплечник внутрь и, как всегда, безуспешно пытаясь поймать момент трансформации. — Посвети сюда на второй... Сир. — В четвертом отделении покоился малый оружейный склад, и Вельх с внутренним возгласом среди прочего по ножнам и рукояти узнал свой меч.

— Ток. — Пятое было заполнено меньше других: здесь лежали, вернее, висели на стенках, аккуратно закрепленные завязками, около двух десятков эликсиров, а также крошечное, едва заметное Вельхово боевое кольцо.

. — Элис Милосердная, Радан-воин, благодарю вас, — искренне произнес Вельх, который был практически уверен, что его благодарность будет услышана. — Да-а-а... Ты готов, Фрабар?

— Готов.

— Тогда выбирай себе оружие, пока я переодеваюсь... и пошли.

Фрабар безошибочно вытянул из сумки Вельхов меч и, со свистом проверив его, усмехнулся.

— Хороший клинок, — сказал он, — очень хороший.

— Я думаю! — кивнул Гленран. — Первый приз воинских состязаний двухсотпятидесятилетней годовщины Основания Империи... улучшенный Высшими Мастерами Конклава по приказу Его Высочества Краэнна дель Грасси... Хочешь пить?

Вдвоем они в несколько глотков опустошили дарованную друидами флягу, почувствовав сладковатый привкус этой странной, убирающей всякую усталость воды, и, с полминуты постояв у кромки леса, синхронно двинулись вперед.

ГЛАВА ВТОРАЯ:

БЕГУЩИЕ В РАССВЕТ

«Сегодня, когда время для переосмысления произошедшего наконец-то пришло, во дни, когда нам требуется снова, внимательно и скрупулезно, пересмотреть каждый лист хроник и каждое материальное свидетельство тех с точки зрения Истории недавних, но одновременно столь далеких от новой цивилизации дней, мы неожиданно начинаем понимать, что большинство имеющихся в архивах данных обрывочны, предположительны, недоказуемы и неточны. Что Знание о событиях 259—270 годов ВЛ, наиболее значительных за все тысячелетие, прошедшее с момента первого Открытия Врат, практически недоступно оттого, что чуть ли не полностью утеряно!

Долгое время правители Империи довольствовались официальными теориями, закрепленными в хрониках, из которых и нам приходится исходить. Однако недавние события отчетливо показали, что из-за этого общегосударственного равнодушия вся полнота информации, которой обладает мир, есть не что иное, как скопление разрозненных сведений, домыслов и гипотез, до сих пор не объединенных в единое, целостное во всех смыслах полотно, неоднократно проверенное фактически и аналитически соответствующими уровню значимости профессионалами!..

Между тем именно сейчас, когда после долгого периода смуты наступили и укрепились времена спокойствия, уверенности и равновесия, Империи и ее гражданам требуется понять, что же происходило тогда, разобраться с тысячами преувеличений и мифов, раскопать знания, запорошенные песком времени и более поздних событий, и вывести под свет чистых небес то, что ныне в среде ученых называется Безымянными Хрониками. А в народе получило стойкое название Истории... Истории Опустошенных Земель.

Я счастлив, что именно мне и моей группе выпала честь провести это столь долго ожидаемое расследование. От имени каждого из комиссии я могу обещать, что ни одна из сотен гипотез, бытующих в любом из людских сообществ, не останется без тщательного рассмотрения и анализа; более того, каждый из нас будет стремиться к рассмотрению даже заранее неправдоподобных версий и рассказов, ибо в каждом из них, возможно, есть отблеск того, что было на самом деле и что мы теперь с таким трудом пытаемся восстановить.

* * *

Теперь о результатах.

Предварительных, но в то же время весьма многозначащих для всех нас.

Сразу же хочу предупредить: направляемые Советом, Храмами, Конклавом и самим Светлым Престолом, мы действуем пока еще собирательно, на ощупь, пытаясь рассматривать сразу все возможные версии произошедшего. Однако, исходя даже из небольшой части данных, собранных по территории всего севера и рассмотренных в столь короткий срок, мы уже начинаем постепенно нащупывать — нет, даже не почву под ногами, — а контуры, общие контуры того, что происходило на территории Северных Княжеств и затронуло в результате весь континент, и то, что разрастается, раздается вширь под нашими пока еще слепыми, неуверенными и чуткими руками, все сильнее поражает всех нас, затягивает все глубже.

Мы начинаем понимать, что истинное значение событий 259—270 годов преуменьшено не просто в силу обстоятельств, сложившихся стихийно, исторически, а намеренно! И вся неполнота официальных версий произошедшего в Гаральде, в Империи, а затем на территории Опустошенных Земель, вся пока еще нераскрытая для нас темень, укрывающая одиннадцать главных в последнем тысячелетии лет, была порождена недоброй волей тех, кто сумел скрыть истину от Совета и Империи намеренно.

Да, господа, я заявляю об этом всем вам, с полной ответственностью и уверенностью, которую даруют мне источники, происходящие из...

<...>

Само начало активных действий, та жуткая и до сих пор, по имеющимся у меня сведениям, неизученная Волна, захлестнувшая в едином порыве весь Север и приведшая к фактически моментальному захвату северных пограничных территорий Гаральда, началась ранним утром, еще до рассвета, двадцать первого октября 259 года. В день, который позже был назван днем Вторжения.

И первой на пути Орды Второго Нашествия была...»

Выдержка из вступления к отчету Глена Кирдана, председателя специальной комиссии по исследованию причин распада ОСВ и последующего уничтожения Гаральда в ходе Второго Нашествия Орды; датировано 24 октября 361 года; строго секретно, предназначено только для категорий доступа «В» и «А». Библиотека Дэртара, седьмой холл.

4

Алеющий рассвет вставал над широким полем, поднимаясь над оврагами, изрезавшими морщинистое лицо земли, медленно перетекающей волной света заливая ее тело, одетое сорной травой.

Зеленые курчавые волосы Великой Матери начинались у них за спиной, — темной громадой возвышающегося леса, печать извечности которого неотступно преследовала их в последние два дня. Судя по Солнцу, они стояли спиной к северо-востоку; сзади и далеко справа от них темнела бесконечная непрерывно ветвистая полоса. Но теперь Хельтавар кончился, а потому впереди и слева, на юго-запад и просто на юг, расстилались волнистые, чуть всхолмленные поля, за которыми, быть может, начинались земли, населенные людьми.

Несколько минут они стояли молча, почти неподвижно, но алчущие крови комары быстро привели их в себя. Ллейн махнул плащом, отгоняя их, и косо глянул на Вайру. Та едва заметно кивнула и, прикрыв на мгновение глаза, застыла, взывая к силе, подвластной ей.

Элейни с удивлением увидела, как жужжащая прямо в нее маленькая тварь резко остановилась, словно лбом ударившись о невидимую стену, и принялась тыкаться, пытаясь пробиться к манящему человеческому теплу. Лицо и руки девочки тем не менее уже зудели от нескольких укусов. Кроме того, было холодно; она ведь по-прежнему шла по земле чужого мира в тонком платьице на голое тело и простых сандалиях, в которые постоянно набивались камешки и трава.

А дарованная Мариттой молитва о тепле сейчас, после переноса, выветрилась, будто ее и не было.

— Знобит? — заметил внимательный Герт, снимая с плеч свой меховой плащ и укрывая ее.

— Где же они? — удрученно и жалобно спросила Элейни, вытирая слезы, кутаясь в тяжелое одеяние воина, невольно продолжая играть роль маленькой девочки, не в силах снять надетой маски, — чувствуя, что не доверяет никому из них настолько, насколько доверилась старому Илламу, за краткие сутки ставшему единственным в мире близким для нее существом.

— Маритта, господин Иллам и ученик Венал, — пробормотал Герт, поежившись и так же вопросительно посмотрев на Ллейна, — как вы думаете, господин лучник, они остались там или перенеслись куда-то еще?

— Бесполезно гадать об этом, — пожав плечами, ответил эльф, поправляя перевязь и привычно проверяя, все ли в порядке с его луком, — важнее узнать, где оказались вы. И понять, каков смысл ответа, дарованного Камнем Времен.

— Если это ответ, то весьма загадочный. Больше похожий на очередной вопрос, — нарушила свое молчание до того замершая с внимательным прищуром Вайра, лицо которой было немного бледно.

— Ты считаешь, Камень не дал нам намека или знака? — спокойно поинтересовался эльф, отрешенно и задумчиво разглядывая ее.

— Думаю, твои Братья ожидали чего-то более конкретного и простого, — пожав широкими плечами, ответила женщина. — Кроме того, вопрос, который был только что поставлен передо мной, перечеркивает полезность и достоверность информации, которую можно извлечь из случившегося с нами... Путем построения абстрактно-логических или любых теистических теорий.

— Какой именно?

— Где мы? В каком краю? В Элиде или уже нет? — громко и смело спросила женщина, словно обращаясь к невидимому собеседнику, вызывая его вступить в диалог.

Но невидимый собеседник никак не проявился, предпочитая, возможно, не вмешиваться в размышления смертных и оставляя открытым интересующий всех заданный вопрос.

Отверженная вздохнула.

— Что будем делать? — спросил Ллейн, обращаясь сразу ко всем. — Есть у кого-нибудь пожелания, идеи или озарения, способные снабдить нас хотя бы крошечным знанием? — При этом лучник мельком взглянул на Элейни, и у девочки от его проницательного, видящего сквозь нее взгляда по коже прошел мороз. Она поняла, что остроглазый лучник, поливая Черных Тварей дождем бесполезных и смертоносных стрел, успел заметить, как попятилась от Элейни ее собственная Холодная Тень; кроме того, вполне возможно, он видел, как внимательно прислушивается к ее словам Иллам. И, наконец, он наверняка слышал тогда, на поляне, неся неусыпную стражу, что именно она посоветовала Маритте обратиться к Милосердной Элис... Значит, считал ее не такой уж маленькой и глупой. Но он не мог знать, что малозаметное, пронизывающее весь ее разум шестое чувство исчезло уже много часов назад — в момент появления Шестого, Прошедшего Врата.

Элейни покраснела и опустила голову, отрицательно покачав головой.

— Есть, — неожиданно ответила за нее Вайра, разглядывая лежащие впереди холмы.

— Что? — тут же спросил лучник, пытаясь проследить направление ее пристального взгляда.

— Ничего хорошего.

Повернувшись к ним, женщина скривила губы, и Элейни заметила, как расслабились ее до того напряженные руки. Мгновение она колебалась, мельком пройдясь по лицам Герта и самой девочки, затем пожала плечами и ответила на вопросительные взгляды всех троих:

— Я пыталась связаться с Видящими, призвать их силу и знания к нам, чтобы понять, где мы и что происходит вокруг. Использовала несколько наиболее сильных и точных способов, И не почувствовала ничего. Либо мы перенеслись слишком далеко, за тысячи миль от крайнего из Убежищ, либо...

— Либо попали в иное время, — ответил Ллейн, лицо которого оставалось спокойным и непроницаемым, — в тот год, когда ни о каких Отверженных еще не было и мысли, даже у Троих Творцов. Помните, что мы были направлены сюда Камнем Времени.

Элейни была уверена, что взрослые должны быть умнее ее; обратного мнения не допускала вколоченная в нее неполноценность, забитость и пригоршня страхов; одним из них был страх нескромности, за которую обязательно накажут, — не взрослые, так Судьба. А потому девочка с удовлетворением кивнула, решив про себя, что эльф замечательно, великолепно умен: раз, во-первых, сумел разгадать загадку Серого Камня, а во- вторых, раз счел нужным поделиться ею со всеми, без колебаний, которые испытала Вайра. Тем самым показав, что отныне они вместе, все четверо, будут думать и решать, прислушиваясь к словам и мыслям друг друга. По крайней мере девочке хотелось думать, что в словах его крылся именно этот смысл.

— Тогда, может быть, — неожиданно высказался взволнованный Терт, — ответ, который должен был дать Камень, это именно то, что нас перенесло сюда? И только здесь мы сможем повлиять на ход вашей истории, потому что уже знаем, что произойдет, а чего нужно не допустить, и сможем спасти то, ради чего нас призвали?

— Никаких особенных событий былого, в которых мы своими силами могли бы повернуть ход истории в иное русло, так, чтобы будущее стало безопаснее, мне на ум не приходит, — без насмешки ответил Ллейн, вынимая из-под рубахи маленькое серебряное деревце, которое, как знала Элейни, было напитано магией живой природы и служило, кроме всего прочего, для разговора на расстоянии, — с Братьями, пославшими эльфа и великана Вельха их спасти.

— Будем надеяться, что нас перенесло не в годы войны Высших Рас и что нам не предстоит закрыть Врата Небес, перед тем как мои предки войдут в Элиду сквозь них, — мрачно усмехнувшись, кивнула Вайра. Затем вздохнула, поежившись, вглядываясь в темноту, колышущуюся впереди между холмами, и справа, за кромкой Хельтавара, — в темноту, еще не разогнанную восходящим светилом.

Элейни вдруг очень захотелось подружиться с ней, узнать Отверженную получше. Она посмотрела на женщину, пытаясь поймать глазами ее лицо, и, встретив темные зрачки, слабо вздрогнув от этого внимательного, цепкого взгляда, робко предложила:

— Возьмите Гертов плащ, госпожа Вайра. Мне он слишком тяжел, — и, не дожидаясь, пока кто-нибудь из них возразит, сняла его с себя, не без труда протягивая женщине в платье синем, как ночь.

Отверженная скупо улыбнулась.

— Иди сюда, — сказала она, рассматривая девочку спокойно и доброжелательно, — тут хватит места нам обеим. Спасибо тебе, воин Герт.

В голосе ее не было насмешки, даже доброй, но Элейни была уверена: Вайра дала молодому охраннику понять, что видит его симпатии и желания насквозь. Вот только, подумала девочка, до него все это так и не дошло. Кивнув женщине, с широкой белозубой улыбкой он посмотрел на Ллейна, изучающего поля впереди, и спросил:

— Может быть, нам лучше быстрее идти туда? Если здесь найдется какое-нибудь поселение, мы, наверное, быстро узнаем, где оказались... И когда.

— Ты прав, — обернувшись, кивнул до того момента молчавший, даже прикрывший глаза эльф, обеими руками сжимавший серебряный амулет, — мудрые не ждут солнечного ветра в краю вечной ночи. Мои новости также нерадостны. Никто из Братьев не отвечает на мой зов. И это никак нельзя объяснить простой удаленностью... Очаги Тейо раскиданы по всему миру и связаны в единую неразрывную сеть. Вернее, весь мир является ею. И только в мертвой земле невозможна или трудна связь одной Обители со всеми остальными. А вокруг нас явно живая земля.

Все трое, люди вздрогнули от того, как это прозвучало. Элейни замерла, боясь пошевелиться, и кровь прилила к щекам. В словах Ллейна она услышала что-то, недоступное ее пониманию сейчас, но оставшееся в глубине сознания... до поры, до времени.

— Дитя, возьми мой плащ, — сказал он, снимая с себя и протягивая ошарашенной Элейни серую шерстяную накидку, тонкую и легкую, как шелк, теплую с виду и уж тем более на ощупь. — Идемте.

Вайра улыбнулась своим мыслям, выпустила девочку из-под тяжелого гертовского одеяния и поправила эльфийский плащ на ее узких плечах. Затем приподняла волочащийся по земле подол и подоткнула его.

— Идемте, — согласно кивнула она.

Элейни, получившая из рук столь красивого, далекого от нее и настолько величественного эльфа шерстяной дар, молчала, приходя в себя.

Тропинок в этом безлюдном краю, похоже, не было совсем. Они шли вперед, огибая частые овраги, по колено утопая в траве, которая невысокой Элейни касалась то бедер, то даже пояса; вокруг было свежо, и носились, подгоняемые свистящим ветром, смешанные запахи цветов и трав.

Солнце встало почти наполовину, широким диском показываясь из-за горизонта; Элейни поняла, что здесь, в Элиде, оно гораздо больше и краснее, чем в Кталле, — но отчего-то не ощутила очередного укола тоски по против воли покинутому дому... наверное, оттого, что дома-то никакого у нее почти никогда и не было. Лет с пяти.

— ...По крайней мере в десятке лиг отсюда никто из людей не живет, — через двадцать минут ходьбы, когда они забрались на третий невысокий и пологий холм, констатировал Ллейн, осматривая окрестности. — Иначе были бы хоть какие-то следы.

— Точно, — кивнула Вайра, минутой ранее закончившая изучать окружающее их пространство, заполненное алым светом восходящего светила и волнующимся морем бесчисленных цветов и трав. — Никаких скоплений. Ничего разумного. Только растения и звери. Между прочим, крупное стадо вон там, впереди, милях в трех.

— Пройдем до обеда и устроим привал, — решил Ллейн, начиная неторопливо спускаться с холма.

И вот тогда-то Элейни почувствовала, как земля и небо вокруг нее наполняются звуками, запахами, деталями, которых мгновение назад было просто не разглядеть, и как чуткость ее оглушающим скачком возрастает в несколько раз. Так, подобно открытию третьего глаза у отшельников, познающих Вселенную, к девочке вернулось дарованное у Серого Камня неосязаемое тонкое чутье, с присутствием которого мир менялся мгновенно и безвозвратно.

Небо над ними, клокочущее алыми облаками вокруг встающего из-за леса Солнца, неожиданно показалось Элейни живым. Вскинув глаза, девочка зажмурилась, пытаясь из-под прикрытых век разглядеть пылающий диск, на фоне которого за краткое мгновение она узрела крылатую черную тень; но глаза лишь слезились и не могли выделить из красного марева ничего. Пытаясь отыскать ускользнувшую от нее птицу (птицу?), девочка развернулась вправо — туда, где прятались от мощи наступающего дня клубящиеся над полосой леса серые облака, остатки ночного одеяния Луны, — и неожиданно для самой себя почувствовала идущий оттуда, из-за края горизонта, где еще царила Ночь, из темных, недоступных прямому взгляду лесных недр и черненых небес над Хельтаваром, — холод и темноту...

Там было холодно и темно. И еще там, в безлюдной, полумертвой небесной пустоте, в покрове вкрадчивого, пронизанного свистящим ледяным ветром сумрака, под пристальным взглядом Элейни прямо сейчас медленно, едва заметно, но неостановимо исходило из толщи звездных небес Нечто — живое, крылатое, бесформенное и огромное.

На мгновение девочке показалось, что, привлеченное ее вниманием, Это медленно потянулось к ней, прямо сюда, — и резко отпрянуло, встретившись жалящими алыми лучами.

Элейни продрал быстрый, сильный озноб, и девочка едва не вскрикнула от испуга... Но ощущение давящего, сковывающего волю наблюдения уже исчезло.

Элейни вздрогнула, покрываясь мурашками, часто задышала, словно после долгого бега, спотыкаясь, отступила назад и услышала удивленный окрик Терта, ушедшего уже на десять шагов вперед:

— Эй, ты что?..

Сглотнув, все еще чувствуя тянущийся к ним беспросветный, мрачный и сильный взгляд гигантского бесформенного глаза в ночных небесах, девочка растерянно взглянула на остановившихся троих, каждый из которых смотрел на нее по-своему... И вдруг тонко почувствовала суть, четкую эмоцию взгляда каждого: цепкую, молниеносную, неожиданную и очень подозрительную мысль Вайры, спокойный и внимательный интерес Ллейна и непонимание, настороженность, свитые с некоторой обидой и каким-то мальчишеским желанием, исходящие от пылающего изнутри Герта.

Мгновенно покраснев, девочка тем не менее тут же ощутила себя гораздо увереннее и сильнее, и вздохнула с облегчением, осознав, что шестое чувство вернулось к ней сполна.

— Что ты видела? — негромко спросил Ллейн, мельком пройдясь взглядом по небесам.

Мгновение Элейни размышляла, отвечать ли при Вайре, которая, оказывается, думала о ней что-то не очень понятное и точно не совсем хорошее... но вспомнила, что сама двадцатью минутами назад желала, чтобы решения среди них принимались сообща и чтобы каждый высказывал пришедшее ему на ум вслух, для остальных. Затем страх почувствованного вернулся к ней, и девочка превратилась в саму себя. Не слишком уверенно ответила, слегка запинаясь:

— Мне показалось, что там, — она указала на солнечный диск, — пролетел кто-то крылатый... будто большая птица или... дракон. Я посмотрела туда, но ничего не разглядела. Потом обернулась назад, туда, где еще темнота... — Элейни запнулась, собираясь с мыслями и не зная, каким образом правильно описать почувствованное и увиденное. — Там, в темноте, — понизив тон почти до шепота, сказала она, — есть что-то, которое очень хочет увидеть нас. Но не может, потому что Солнце мешает ему.

Герт, уроженец Империи Хор, народ которой прежде появления Богов Союза поклонялся Великому Солнцу, тут же сотворил солнечный знак, призывая небесного хозяина в защиту и одновременно благодаря за нее.

— Он был такой большой-большой и совсем не имел... никакой формы. Как облако, — добавила Элей- ни, — только одно: почти весь он, кажется, был огромный Глаз. Вот. Все.

Вайра подошла к ней (Герт и Ллейн также двинулись назад) и посмотрела, куда указывала тонкая девочкина рука. На несколько секунд лицо ее стало светлее, словно из-под темной кожи высвечивалась разгорающаяся сила, а глаза и вовсе сияли двумя яркими звездами; брови Отверженной сошлись к переносице, между ними пролегла отчетливая короткая линия яркого напряжения. Черты лица ее на несколько мгновений утончились, женщина стала странной, светящейся изнутри, красивой...

Затем она осунулась, побледнела. Дыхание ее резко замедлилось. Элейни показалось вдруг, что душа ее начинает выплывать из тела, белесым, прозрачным призраком поднимаясь ввысь, в черненые небеса той земли, все еще находящейся во власти Ночи, и что там встает, проявляется, разрастается ей навстречу огромный, завешанный грязными облаками, сереюще белесый Зев.

— Стойте! — звонко крикнула Элейни, хватаясь за рукав облегающего темно-синего платья и дергая Вайру назад. Женщина сильно вздрогнула, хватаясь за Элейнино плечо и до боли сжимая его; эльф, что-то почувствовав, стремительно шагнул вперед и схватил ее за руку; Отверженная качнулась, словно начиная падать в разверзшуюся перед ней пропасть, и вдруг, очнувшись, обессиленная, рухнула на колени, тяжело дыша, снова до боли сжала плечо девочки, опуская глаза.

— Что с вами?! — через силу прошептала Элейни, в которой снова дрожал, перекатываясь, переливаясь, разрастаясь, ее извечный страх.

— Не знаю, — честно ответила Вайра, размеренно и глубоко дыша, восстанавливая мгновенно растраченные силы. Ллейн отпустил ее руку, отошел немного назад, осматриваясь вокруг. Герт, придя в себя, с тяжелым, испуганным, покрасневшим от мелькнувшей мысли о собственном бессилии лицом, последовал его примеру.

— Очень странно... — отдышавшись наконец, продолжила Вайра, вставая, глядя на Элейни и отвечая в первую очередь именно ей. — Там будто есть кто-то, и в то же время его словно нет. Я почувствовала шевеление... а затем почти провалилась в бездну, в разверстую пропасть ночной темноты... и там кто-то ждал меня... — Ее передернуло.

— Там было холодно, — странным тоном заметила Элейни, все еще часто вздрагивая в такт частому биению собственного сердца.

— Да, было холодно, — кивнула Вайра, поворачиваясь к Ллейну и Герту. i

— Думаю, нам нужно спешить, — пальцами потирая виски, сказала она, — что-то зловещее и непостижимое там... в лесах. В недрах Хельтавара. Что-то, чего я так и не смогла ощутить. Не могу пока понять. Даже на уровне базовых эманаций.

— Может быть, стоит пойти прямо на юг? — задумчиво спросил Ллейн. — Чтобы удаляться от опасности в прямо противоположную сторону?

— Оказавшись к ней спиной? — тут же возразила Вайра, но в голосе ее не было однозначной решимости.

— Мне кажется, — довольно неуверенно подал голос Герт, — что если Камень перенес нас так... стоящими лицом на юго-запад, то, наверное, идти следует именно туда. Не сворачивая.

— Кстати, да, — тут же поддержала его Вайра, — в этом есть смысл, согласись, лучник.

Ллейн задумчиво кивнул и посмотрел на Элейни.

— Что думаешь ты, дитя? — непроницаемо спросил он.

— Не знаю, — поежившись, ответила девочка, — мне... мне очень хочется есть и пить. Простите. — Она опустила голову.

— Мне, кстати, тоже, — тут же кивнула Вайра, и, не видя ее лица, Элейни была уверена, что хотя бы глазами Отверженная улыбнулась, поддерживая ее, — сейчас я очень слаба, и было бы совсем не плохо пару часов отдохнуть.

— Понимаю, — сухо кивнул лучник, — но мне это не нравится. Давайте перекусим на ходу и... — тут он на мгновение раздумчиво умолк и, решившись на что- то, кивнул самому себе, заканчивая фразу, — хотя нет. Действительно, постарайтесь быстро поесть и отдохнуть, а затем отправимся дальше на юго-запад, потому что Герт скорее всего прав, — здесь тон его изменился, став несколько спокойнее и глуше. — Пока вы отдыхаете, я постараюсь призвать для нас кого-нибудь, кто мог бы в этом помочь. Но учтите, на отдых у вас самое большее — полчаса.

С этими словами он подал Герту поясную сумку, в которой хранились яблочки-рационы и немного обычной еды, снял с плеча завернутый в холщовую ткань лук и оба колчана, поправил перевязь и направился вниз, сходя с вершины холма.

— Далеко? — спросила Вайра, бросив плащ Герта на траву и явно собираясь на него опуститься.

— Нет, — эльф отрицательно покачал головой, — шагов сто пятьдесят.

Элейни неожиданно увидела лицо Герта и поняла, что воин очень хотел бы попросить лучника разрешения идти вместе с ним, но не решается.

— Герт, — особенным голосом позвала она, — идем кушать... садись! — И улыбнулась ему.

Сердце отчего-то сжалось, когда мрачноватый мужчина, словно ласковый пес, радостно улыбнулся в ответ широкой открытой улыбкой и двинулся к ним.

5

Ллейн неторопливо спустился с холма, размышляя о своем. Больше всего его волновало не бессилие Вайры отыскать своих братьев и не странное чутье Элейни, способной открывать невидимое и непонятное другим, и даже не обретение камнем, брошенным друидами в цель, неожиданной и, быть может, опасной свободы. Более всего этого, больше непредсказуемости и неизвестности нынешнего положения лучника волновал хаос, подступающий к тому, что раньше было размеренным, спокойным и постоянным.

К Империи и Княжествам, к Конклаву, к братствам друидов и Отверженных, столь различным между собой, к лесам и полям, равнинам и холмам, к рекам и ущельям, предгорьям и болотам, — ко всему, что лучник знал, сейчас подступал невидимый, крадущийся Хаос, за которым следовали, вполне вероятно, смерть, страдания и боль.

Никто не мог сказать, что происходит, хотя многие чувствовали надвигающуюся угрозу; обладающий врожденным расовым и развитым профессиональным чутьем охотника-следопыта, Ллейн, так же как и Братья, ощущал грядущие изменения, видел по ночам сны, полные бегущих с насиженных мест сотен тысяч теней...

«Что же ты? — думал он, спускаясь в лощину меж двух холмов и направляясь дальше, в еще более низкую, ровную ложбину, мимо которой они минут десять назад прошли. — Где же твоя мудрость и сила, так необходимые сейчас? Почему же ты беспробудно пьян своей тоской?»

Тот, к кому лучник обращался, не отвечал ему, потому что не слышал его, и слышать не мог. Но Ллейн и не ждал ответа. Он всего лишь размышлял о своем.

Трава колыхалась, ласково касаясь его колен, поглаживая его, склоняясь ему вслед. Ллейн спустился в низину, осмотрелся, убеждаясь, что вокруг никого нет, и, остановившись, достал из-под кожаной рубашки, укрывающей тонкую эльфийскую кольчугу из адамантита, амулет призыва, в который старший из Братьев, седоволосый хейрофант, вложил несколько могущественных заклинаний-молитв... ставших наименьшей из сил, которыми амулет распоряжался до того.

Несколько секунд эльф держал в руках серебряный прямоугольник с чеканным узором переплетенных листьев и стеблей, постепенно оживающий от его тепла, — он никак не мог решить, к кому именно обратить свой зов.

Друиды призывали существ не совсем так, как большинство из жрецов, и уж точно не так, как маги. Те чаще всего шли путем мгновенного переброса, который «выдергивал» искомое существо из его окружения и телепортировал его в нужную призывающему точку; воля его подавлялась силами добавочного заклинания, если в этом была нужна, и полностью послушное существо представало перед магом, готовое выполнять все команды, кроме, возможно, тех, что ведут к смерти, увечью или связаны с получением прямых повреждений. Однако призвать таким образом существо сильнее обыкновенной лошади или собаки мог бы только весьма искусный маг, потратив на преодоление пространства и воли призванного немало сил. Друиды действовали по-другому.

Они уважали мир, окружающий их и дающий им все, для того, чтобы жить, а потому их магия призыва действовала зачастую гораздо эффективнее, при меньших затратах позволяя добиться большего. Она была более вариативна и связана с меньшим вредом для природы.

Однако наполнять силой вещи они умели несколько хуже, чем маги, более искусные в манипуляциях с чистой энергией. Поэтому сила, заключенная в предмет, полученный Ллейном, в несколько раз уступала силе создателя амулета, примерно приравниваясь к силе последнего его владельца — самого хейрофанта. Кроме того, было еще множество оговорок, условий и условностей, затрудняющих окончательный выбор для того, кто решился воспользоваться серебряным прямоугольником с чеканкой из листьев и стеблей.

Амулет Брата был способен призвать множество совершенно различных существ, как магических, так и совершенно обычных, но их количество, дружелюбность, быстрота их появления зависели от местности, из которой шел призыв. Довольно легко кинуть клич нескольким лошадям, находясь в степи, — они просто прискачут из ближайшего табуна, причем скорее всего силы заклинания хватит на призыв лучших из них; однако попытка вызвать гидру, находясь вне болот, неразумна и жестока по определению: многоглавая королева болот погибнет, так и не преодолев расстояния, которое должна проползти. Если призываешь существо летающее, например пегаса, сложностей еще больше, — крылатые кони сильнее обычных, врожденная магия позволяет им более успешно сопротивляться призыву, да и лететь им издалека, — в результате прилетают наиболее слабые из них, через долгое время, часто равное дням или даже неделям.

Те из существ, что могли телепортироваться — прежде всего Единороги, — были разумны и очень разборчивы; вряд ли любой из них, даже будучи призван, согласился нести кого-нибудь, кроме Ллейна и девочки Элейни...

Исходя из ситуации, в которой они оказались, эльфу нужно было вызвать тех, кто придет быстро, сами по себе будут способны нести всех четверых как можно быстрее, и будут подчинены настолько, чтобы не опасаться бегства, продиктованного животным страхом. Дикие лошади пугливы, пегасы практически недостижимы, тролли жестоки и в отдельных ситуациях полностью неуправляемы... Грифоны очень неплохи, но живут в более южных землях, здесь не встречаются практически никогда, и только самому неопытному взбредет в голову вызывать химер, когда перенести нужно не одного тебя. Воли вызвавшего может не хватить, чтобы защитить своих спутников, и химера сожрет их.

В большинстве своем перспективы, ожидающие их маленький отряд, были совершенно безрадостны.

Поэтому Ллейн подумал о том, чтобы использовать вторую из возможностей амулета. Изначальную. Дарованную тем, кто создал его. Очень сильную, сбалансированную, но, вполне вероятно, и очень опасную.

Призвать существо с мгновенной телепортацией его сюда, но без подчинения его воли, как это принято у магов. Потому что воля того, к кому будет обращен Зов, сведена с волей призывающего с самого сотворения амулета... То есть Ллейн раздумывал над тем, чтобы послать клич одному из созданий Отцов. Тому, кто не подчинен, но является сыном, другом, союзником и учеником. Хотя для кого-то вполне может явиться и учителем.

Ллейн практически никогда не встречался ни с одним из созданных Отцами существ. У друидов на его памяти никогда не было повода призывать их, потому что очень давно, двести пятьдесят девять лет назад, была побеждена последняя из опасностей, грозивших ордену и природе впрямую. Орда Второго Нашествия. И с тех пор, с момента, когда на троне воссел Император Эйрканн, ни одного значимого столкновения между представителями различных отделений Лиги Чудотворцев, ни одного чреватого серьезной опасностью конфликта так и не произошло. Император, Хранитель и Глава Конклава втроем следили за этим неукоснительно, а с небес наблюдал за ними Всевидящий Брадалл.

Создания Братьев (тот же, к слову, древесный страж) были гораздо менее значительны, уступая детям Отцов практически во всем.

Сказать, что лучник был удивлен, получив из рук хейрофанта возможность призвать могущественное и древнее существо, значило не сказать ничего...

Ллейн не знал о Созданном практически ничего, так как практически ничего не знал о нем дарующий амулет Брат.

«Я лишь добавил туда свои собственные чары, — кратко пояснил он, глядя Ллейну в лицо, — и не могу предсказать, каков будет эффект призыва... По крайней мере до тех пор, пока мы не разбудим Отцов. Помни: тот, кому ты пошлешь свой Зов, обладает очень сильным духом, кристально чистым разумом. Нерушимым, нечеловеческим и мудрым. Но я не знаю, насколько при этом он умен, хотя абсолютно точно знаю, что совершенно бесчеловечен...»

Однако опасность, о которой думал сейчас Ллейн, исходила вовсе не из неизвестности характеристик древнего существа. Эльф не опасался создания Высших Друидов, потому что оно, по определению, не могло причинить вред тому, кто не был виновен перед Тейо и Кругом. Нет, опасность была иного характера.

Лучник не знал, где они и даже когда они. В будущем или в прошлом. В Элиде или в Кталле, в привычной Вселенной или в планах иного бытия... Хельтавар казался самим собою, но, кто знает, в скольких тысячах миров на севере царили подобные ему древние великаны-леса?.. Здесь просто могло не быть ни друидов, ни их детей. А значит, посланный Зов вполне мог пронзить лишь пустоту, не отыскав того, кто был Именован. Ллейн не хотел бы истратить мощнейшее из дарованных ему средств впустую. У него не было на это никакого права. Но обстоятельства складывались таким образом, что выбора у него не было.

Эльф, не подавший своим спутникам ни малейшего знака собственной озабоченности, напряжения и испуга, задумчиво-непроницаемый, тем не менее был очень серьезно взволнован. Он чувствовал опасность, окружающую их. И ясным колоколом, громким воплем посреди застоявшейся тишины было видение этого странного ребенка, укрытого, по словам Вайры, непроницаемой Тьмой, а затем неожиданный транс самой псионички.

Ллейн понимал, что кроме сил, направляющих их, есть силы, страстно желающие им помешать. Светловолосый эльф никогда не верил в превосходство сил света и добра, несмотря на то что Светлая Империя правила окружающим его миром, и давным-давно уже были фактически нейтрализованы воздействия на людские сообщества Ррарга, Хратту, Тармаамрата и Ардат, равно как и более мелких темных Богов и божков, демонов и духов.

Проживший довольно долгую, очень одинокую и полную самостоятельно выбранных испытаний жизнь, он научился распознавать приметы, предвещающие смену порядка хаосом. И в последние годы наблюдал их все больше и больше, чаще и чаще, яснее и яснее.

Тот, кто вел их сюда, кто открыл Врата Небес, поборов непобедимых Стражей, вполне возможно, желал Империи и человечеству добра. Но помимо Него аксиоматично существовали силы, не уступающие Ему в могуществе, которые противостояли порядку, желая уничтожить и Империю, и Конклав и в первую очередь Императора Эйрканна. Не говоря уже о силах надмировых — о Темных Творцах, которых, в отличие от Элис, было двое, — о Властелине и Госпоже.

Ллейн безапелляционно считал, что он сам, Вельх Гленран и остальные члены странной компании-команды, сейчас разбросанной по разным пространствам и временам, являются одним из важнейших узловых звеньев единой цепи, которой, вполне возможно, руководит сам Император, и понимал, что за ними скорее всего ведется прямая, хорошо подготовленная охота.

Дьявол, нужно было как можно скорее убираться отсюда!.. Отыскать то, ради чего они были присланы сюда, и совершить то, что от них требуется. Не дать погибнуть никому из них... Особенно ребенку. Человеческой девочке с душой маленькой эльфийки. Бывшей, кажется, сообразительнее и умнее, чем сорок юных эльфиек, вместе взятых...

Постояв еще несколько секунд, в последний раз взвешивая все «за» и «против», он наконец решился.

Трава колыхалась по ветру, солнце уже поднялось над кромкой леса, став желтее. Возможно, у другого мира было бы другое Солнце. Или несколько Солнц.

Ллейн вздохнул полной грудью, рассматривая вздымающиеся вокруг него холмы, чувствуя открывающийся во все стороны, кроме северо-восточной, которую ограничивал Хельтавар, светлый луговой простор... И улыбнулся.

Закрыв глаза, он поднес амулет к губам, согревая горячим дыханием и почувствовав, как дрогнули серебряные стебли и листья, на краткое мгновение превращаясь в живые, вдохнул слабый, немного терпкий и очень нежный аромат, а затем прошептал нужные слова:

— Хистар, — сказал он, — приди.

Никаких иных добавлений не требовалось. Ни сложных двойных пространственных формул, ни точных описаний искомого объекта, ни защитных чар.

Ллейн замолчал и замер, сжав амулет в руке, чувствуя краткую, быструю пульсацию, ощущая исходящий из него жар. Он знал, что неслышимый уху смертного Зов сейчас повторяется вновь и вновь, следуя туда, куда он должен был прийти.

Он чувствовал, как посланный неумолкающий, он находит того, для кого предназначен, пробуждая и направляя его...

Тишина длилась около пяти минут. По неподвижному лицу Ллейна стекал пот. Ветер гулял вокруг, насмешливо завывая. Солнце начинало довольно неплохо греть. Комары, воспользовавшись отсутствием невидимого барьера и неподвижностью замершего носителя крови и тепла, вились вокруг него, поминутно кусая.

Больше не происходило ничего.

Еще минуту спустя пульсация ослабла, словно обессиленная, Зов начал стихать... и смолк окончательно.

Эльф медленно опустился на траву, слабой рукой отгоняя комаров. Перед глазами у него все плыло. Он слишком надеялся на ответ и слишком много вложил в Зов, пытаясь усилить его. Но ничего не вышло.

— Хистар, — пробормотал он, утирая пот и отгоняя рукой жужжащих тварей, — кто же ты такой?..

Хистар не ответил ему.

Ллейн посидел так еще несколько минут, набираясь сил и восстанавливая пошатнувшееся душевное равновесие.

Затем он легко встал, поправляя одежду, коснулся амулета губами, выражая свою благодарность, и, согрев его дыханием снова, прошептал несколько более сложную формулу гораздо более простого призыва. Затем, не беспокоясь о его результате, лишь продолжая сжимать пульсирующую серебряно-живую пластину в левой руке, он направился обратно к оставленным троим.

6

Элейни увидела его первой, так как Вайра отдыхала, лежа на гертовском плаще, а сам воин смотрел по большей части именно на девочку.

Ей же было одновременно приятно и неловко. Она прекрасно понимала суть чувств, испытываемых молодым воином, и знала, что не совсем хотела бы отвечать на них чем-то, немного большим, чем улыбка и дружеское слово. Кокетство было не в счет, хотя Элейни не слишком часто принималась кокетничать, прежде всего, потому что было робко и страшно.

В самый первый момент их знакомства Герт очень понравился ей, но теперь она видела, насколько он неглубок, прост, что в свои двадцать с хвостиком он ребенок по сравнению с тем же Ллейном, и это огорчало ее — не то, что было в Герте, а то, что крылось в ней. Кто она такая, чтобы так думать о старших? Кто она вообще такая, чтобы оценивать кого-то, даже смешного и странного Венала?..

Иногда она казалась себе чудовищем, расчетливой и себялюбивой стервой, каких поискать. Но решительно не хотела принимать ухаживаний Герта... хотя было приятно. Даже очень приятно. И она постоянно краснела.

Увидев поднимающегося эльфа, Элейни нахмурилась, еще не совсем осознав, что же ей в нем не нравится... Затем она поняла, что светловолосый был выжат, как отчим, отдавший себя двум девицам из дальнего кабака... или как маг, кастовавший несколько часов подряд.

Невозмутимое, непроницаемое, классически правильное, очень, очень красивое, лицо его тем не менее хранило отпечаток произошедшего с ним в те двадцать минут, пока они тут отдыхали и доедали три его рациона вместе с зелеными яблочками, по одному на каждого.

Вайра приподнялась, услышав его тихие шаги, Герт проследил направление озадаченного взгляда Элейни.

— О, — сказал он, вскакивая и вопросительно уставившись на эльфа.

Тот кивнул, подходя ближе, и ответил:

— Я послал призыв трем ближайшим лошадям, скорее всего диким. Думаю, в пределах часа они найдут нас, а мы сможем оседлать их. Еще десять минут отдыха, и мы отправляемся в путь.

Элейни удивилась, не понимая, почему бы просто не подождать лошадей тут, но затем подумала, что, вполне возможно, они скачут с определенной из сторон, и маленький отряд двинется им навстречу. Она вспомнила: когда Вайра говорила про пасущееся в трех милях стадо, то неопределенно махнула рукой налево и вперед. Ллейн, наверное, запомнил этот жест и принял решение, согласуясь с ним. А то, что стадо — именно лошади, он узнал, видимо, отыскав или просто увидев хорошо для него заметные всякие разные звериные следы, которыми, наверное, земля у них под ногами была полна.

Элейни кивнула, внутренне соглашаясь с этой логикой, и присела на край мехового плаща.

— Отлично, — обрадованно заметил Герт, в присутствии Япейна казавшийся возбужденным даже больше, чем когда сидел рядом с Элейни, — поешьте, мы оставили вам немного.

— Благодарю, — без улыбки отозвался Ллейн, присаживаясь и принимаясь за еду.

— Воды мало, — заметила Вайра, — я решила, что это ваша друидская, и мы пили понемногу, но все равно ее осталось меньше половины.

— Плохо, — кивнул эльф, продолжая думать о своем и вынимая из сумки последнее зеленое яблочко, — в округе я не заметил никаких признаков близкой воды.

— Может, мне сходить к лесу и посмотреть там ручьи? — с готовностью предложил Герт.

Вайра, Ллейн и Элейни одновременно уставились на него.

— Нет, — сказала Отверженная, — в лес не надо.

Воин смутился и пожал плечами, опуская взгляд.

— Ничего, — успокоил их эльф, — когда пойдем вперед, я буду смотреть признаки воды. К вечеру найдем. Придется потерпеть часов пять-шесть.

Вайра снова подумала что-то не очень хорошее; Элейни ощутила ее мысль, касавшуюся призыва и крови, вздрогнула от неожиданности, удивления и отвращения. Но покоситься на Вайру не осмелилась, потому что была уверена: псионичка почувствует направленное на нее внимание.

Эта женщина немного пугала ее. В некоторые мгновения она была совершенно непонятна, очень чужда и темна. Иногда, наоборот, открыта и доброжелательна по отношению к девочке... если только это не было тщательно сыгранным вниманием.

Элейни вздохнула, понимая, что ничего определенного решить на данную тему не может, в очередной раз убеждаясь, что оказалась в мире чужом, непонятном и враждебном.

«Еще неизвестно, где окажется хуже. Может быть, здесь», — подумала она, вставая с гертовского плаща и поправляя укрывающий ее эльфийский.

Девочке было на удивление тепло, словно в тонкой шерсти, сплетенной тонкими пальцами эльфийского мастера, крылась мягкая, немного шершавая, чуть-чуть колючеватая магия, защищающая ее. Будто к бокам и спине прижались живые коричневые зверьки, хором сопящие исключительно для того, чтобы Элейни было тепло.

— Пойдемте, — вставая, сказал быстро позавтракавший Ллейн, аккуратными и точными движениями закидывая на спину лук и оба колчана, вынимая из второй поясной сумки абсолютно такой же темно-коричневый шерстяной плащ и накидывая себе на плечи.

Солнце уже совсем встало и плыло в рваном кружеве редких белесых облаков. Становилось теплее. Тем ное небо и звезды над Хельтаваром исчезли, и это позволило Элейни перевести дух.

«Не боюсь! — с вызовом сказал она. — Ничего не боюсь! Ведь все хорошо! Мы вместе! Мы идем вперед, подальше от Него... — сердце ее дрогнуло. — Етим Милосердный, спаси меня...»

При воспоминании об Этом, что напугало девочку, Элейни, как обычно, снова стало страшно.

Вайра, внимательно посмотрела в ее нежное, отрешенное лицо и встала, накидывая на себя гертовский плащ.

— Пойдемте, — кивнула она и начала спускаться вслед за эльфом.

Они прошли не более десяти минут, преодолев около трети мили, когда из-за холма впереди послышался перестук копыт, и несколько мгновений спустя оттуда выскочили трое коней.

Темно-коричневые, бока их лоснились от пота и утренней росы, — наверное, трава в том месте, откуда они прискакали, была очень высока.

Увидев людей, конь, скачущий впереди, призывно и громко заржал — голос его слабым дальним эхом разнесся над холмами — и устремился вперед.

Ллейн улыбнулся, едва заметно ускоряя ход.

Элейни широко раскрыла глаза, рассматривая мчащихся к ним великолепных гнедых коней, и сердце ее, вздрогнув в сладкой истоме, забилось чаще.

Они были красивы, эти три жеребца, красивы и сильны, быстры, как ветер, независимы и вольны; свобода была в каждом их движении.

Земля дрожала от их быстрого бега, и минуту спустя они приблизились к двуногим на двадцать, пятнадцать... десять широких шагов.

— Тпру, — громко сказал Ллейн, выходя вперед, делая остальным знак остановиться и подождать. И те и другие замерли втроем, послушно оставаясь на местах; гнедые волновались, а люди смотрели, как эльф уверенными, ласковыми движениями превращает свободных, полных нерастраченной силы и резвости коней, фыркающих, переступающих с ноги на ногу, трясущих головами, бьющих хвостами по крупам, отступающих назад даже от его уверенной руки, в смирных, послушных, доверчивых зверей с большими умными глазами, в которых игривое лукавство смешивалось с вечным удивлением, весельем и добротой, а также с глубоко запрятанными печалью и тоской, вечно горящей внутри каждого из рода коней. Эльф быстро справился со своим делом, успокоив жеребцов, и сделав их вполне послушными.

— Какие красивые, — шепотом выдохнула Элейни.

— Да, — ответила Вайра, опуская сильную руку ей на плечо. Девочке сделалось вдруг очень приятно, щеки ее запылали от того, что захотелось сильно прижаться к женщине, укутаться в складках мехового плаща и стоять так, ощущая тепло и силу ее рук...

Вайра сделала маленький шажок, и Элейни оказалась мягко прижатой к тяжелому гертовскому плащу; вторая рука Отверженной опустилась девочке на лоб — она была очень легкая, практически невесомая, эта рука, — и начала легонько гладить ее.

Элейни сдержала подступившие слезы и лишь взволнованно сопела, успокаиваясь.

— Тише, тише, — негромко бормотал тем временем Ллейн, осаживая самого мощного, громко фыркающего жеребца, — тише, Гром, тише. — Он хлопал его по крупу, поглаживал по холке и даже угостил горсткой высушенных фруктов из своего почти доеденного трехдневного пайка, разделив все сморщенные темно-коричневые яблочные ломтики на двенадцать равных частей.

Когда первый из ритуалов угощения был закончен и жеребцы успокоились, эльф повернулся к ожидающим людям.

— Вайра, — сказал он, — иди сюда. Пора познакомить вас.

Элейни выпустила Отверженную из своих объятий и только сейчас поняла, что крепко сжимала ее руками, словно тонущий, судорожно ухватившийся за того, кто пытается его спасти. Она вздохнула и молча смотрела, как гнедые обнюхивают Вайру, и как осторожно, по очереди берут мягкими губами кусочки сухих яблок из ее раскрытых протянутых рук.

Элейни почему-то показалось, что в ладонях Отверженной было какое-то напряжение. Быть может, в том, что пришлось раскрыть их и подставить солнцу?.. Мимолетное ощущение непривычности было в этом жесте. Непривычности и незащищенности. Вайра нервничала, держа руки раскрытыми, ладонями вверх.

Элейни приказала себе запомнить это.

— Вот этот мне нравится больше, — похлопывая по холке невысокого, крепкого коня, более темного, чем остальные два, сказала Вайра. Элейни заметила, что сильный жеребец фыркает с явным удовольствием, медленно помахивая хвостом и подставляя под руку женщины свою шею.

— Бери, — согласно кивнул Ллейн, улыбнувшись (Элейни поразилась, насколько улыбка не шла этому холодному, привыкшему к сосредоточенности или задумчивости очень правильному и красивому лицу). — Придумай ему имя.

— Малыш, — не раздумывая отозвалась Вайра, — кто же еще?..

— Малыш так Малыш, — кивнул эльф. — Герт, иди.

Воин быстро и четко проделал все, что делала до него Вайра, будто следуя определенному ритуалу и опасаясь нарушить хотя бы один из многочисленных жестов, похлопываний, тихих и ласковых, успокаивающих слов.

Кони послушно обнюхали его, причем Гром сразу же отвернулся к Ллейну, который держал его за холку рукой, не отпуская, и искоса взглянул на эльфа. Элейни расценила это как немой вопрос-пожелание. Конь явно не хотел доставаться этому рослому слегка пришибленному человеку. Девочка едва заметно улыбнулась. Затем не сдержалась и хихикнула, но, к счастью, сосредоточенный Герт этого не расслышал.

У него, похоже, в прошлом были довольно натянутые отношения со всеми лошадьми, и сейчас он слегка побаивался предстоящей скачки.

Элейни, которая вообще никогда в жизни не скакала на лошади без седла, да и вообще лишь пару раз без отчима, одна, на старой, безразличной ко всему кобыле, тоже немного боялась. Но уверенный вид эльфа, веселые, мягкие огоньки в глазах коней почему-то вселяли в нее разрастающийся, захватывающий все ее существо восторг. Девочка предчувствовала свободный полет над зеленым колышущимся ковром...

Герту достался третий, самый молодой из коней, тот, что прискакал сюда первым, — горячий, порывистый, легконогий и довольно высокий, хотя и не такой мощный, как Ллейнов великан — Гром.

— Как же тебя зовут? — задумчиво и, кажется, непривычно-ласково спросил он, вопросительно посмотрев на Ллейна, видимо ища его подсказки.

— Вихрь, — внезапно сказала Элейни, подумавшая, что раз в ногах у этого коня огненный ветер, в глазах пылающая буря, а в груди горячий ураган, зваться он должен именно так.

— Вихрь, — повторил Герт, глядя на Элейни с отсутствующим выражением лица. Конь зафыркал, выражая свое нетерпение. Видно, ему хотелось скорее в путь.

— Вихрь, — кивнул Ллейн.

— Похоже на него, — согласилась Вайра, усмехаясь в свойственной ей манере — не разжимая губ. — Уж точно не Ветерок.

— Хорошо, — кивнул Герт, не слишком решительно улыбнувшись девочке, — Вихрь так Вихрь.

Он казался сбитым с толку и сейчас напоминал Ве- нала, потерянного по воле Камня где-то там, позади.

Элейни, не дожидаясь, подошла к Ллейну сама и послушно протянула ладони к потянувшимся к ней мордам коней. Они обнюхали ее, сосредоточенно и ласково, с неторопливым, фыркающим любопытством. Им, кажется, было смешно.

Губы у них были мягкие, влажные и шершавые. И последние оставшиеся у Ллейна сухие яблочки с ее тонких, замерших рук они прибрали с удовольствием.

— Ой, — сказала Элейни, подавившая дрожь подкравшегося и обнявшего ее волнения и страха, — какие вы милые!..

Жеребцы переглянулись, зафыркали, как один, замотали хвостами, будто бы отгоняя комаров, и Гром вдруг негромко и очень протяжно заржал.

— И-и-и-и! — вибрирующе пропел он. — И-и-и-и!

— Рады знакомству с тобой, — перевел Ллейн, похлопав своего коня по крупу и кивнув своим мыслям. Затем принял какое-то решение и, подняв взгляд на Элейни, спросил девочку:

— Ты хотела бы ехать со мной?

Элейни почувствовала, как приливает к щекам кровь, как они начинают жарко пылать.

— Да, — сглотнув, сказала она, будучи одновременно испуганной и восхищенной. Светловолосый эльф, создание высокое, сильное, стройное и прекрасное, таинственное и очень-очень будоражащее ее воображение, был недоступен, загадочен и молчалив. Ранее их отношения были... никакими. Они ведь только что познакомились, и у обоих было с кем разговаривать о важном для каждого из них. Теперь же светловолосый красавец-эльф выказывал девочке знаки внимания, которые можно было истолковать...

«Перестань, дура! — Элейни тут же одернула себя. — Надо же, всем так нужна, все в нее влюбляются! Дурочка глупая! Малолетняя... малолетка!..» Слово, непривычное, нелюбимое, говоренное о ней несколько раз в воспоминаниях темных и далеких, запрятанных глубоко, как самый тяжкий ночной кошмар, сейчас нахлынувший на девочку с новой силой, вызвало в ней яркое негодование, смешанное с испугом.

Она вспыхнула так, что ощутила пылание лба, шеи, губ и щек.

«Тихо, тихо, — сказала она себе, опуская взгляд и делая вид, что поправляет эльфийский плащ, — успокойся, успокойся...» Ей захотелось стукнуть кулаком о стену, выражая 1; внезапно вспыхнувшую злость, злость маленького зверька, вынужденного опасаться всех и вся и страстно желающего отыскать место и время, в котором можно было бы просто, спокойно и хорошо жить, не опасаясь каждого шороха и каждой приходящей в голову мысли...

Слезы все-таки появились в зажмуренных глазах; они даже хотели потечь вниз, но девочка внезапно отыскала в траве примятый белый цветок и тут же наклонилась поднять его, смахивая капли с длинных ресниц.

— Конь Вайры слишком мал, — тихо сказал эльф, и Элейни побледнела, резко распрямилась, бледная, с раненым цветком в руках, понимая, что ни одна из ее мыслей не осталась для него тайной.

— Мой сильнее и выносливее его, — продолжал эльф. — Ты могла бы ехать с Тертом, но... он будет слишком сильно отвлекаться.

— Да, — прошептала Элейни, не в силах говорить громче и четче, чувствуя стекающую по щекам соль.

Вайра и Терт молчали, из чего девочка заключила, что ее плач стал заметен всем.

— Простите, — собираясь с силами и утирая алое лицо, попросила она, — мне просто стало страшно...

— Не бойся, — сказала Вайра, — давай я помогу тебе сесть.

— Спасибо, — ответила Элейни, стараясь не смотреть Герту в глаза.

Она чувствовала себя очень скверно. И самое главное, сама толком не знала почему.

Эльф легко взлетел на спину Грому. Тот замер, перестав даже фыркать и переступать с ноги на ногу. Затем искоса глянул, пытаясь понять, всем ли доволен хозяин. Светловолосый погладил его гриву, длинными тонкими пальцами, словно гребнем, расчесывая ее.

— Садись, — сказал он, указывая Элейни впереди себя.

Отчим всегда катал ее именно так, хотя это было не совсем удобно; здесь же, без седла, так было лучше, чем ехать, обхватив лучника за талию руками. Элейни и так боялась свалиться с коня во время какого-нибудь неожиданного прыжка...

Вайра легко-легко подняла ее, словно невесомую (она была все-таки очень сильной женщиной), и Ллейн подхватил одной рукой, усаживая впереди себя.

— Держись ногами, — сказал он, — и ничего не бойся. Я тоже буду крепко тебя держать.

Элейни глубоко вздохнула и, прижавшись спиной к его груди, внезапно успокоилась.

«Сколько можно бояться, — как-то совсем спокойно подумала она, — они ведь все так заботятся обо мне... Наверное, лучше, что я попала сюда. Очень даже хорошо».

Вдыхая запах кожи, идущий от него, смешанный с тонким, холодным запахом какого-то растительного сока, и даже не обращая никакого внимания на ревнивый и почти обиженный взгляд Герта откуда-то сбоку, она прикрыла глаза, стараясь сидеть неподвижно и крепче сжимать ноги, ожидая начала скачки.

«У меня все будет потом болеть, — подумала она, —j я ведь никогда долго не скакала...»

Гром, кажется, был вполне доволен своей ношей, по крайней мере его фырканья и нетерпеливые переступания возобновились; уши его шевелились, следуя за звуками, идущими со всех сторон, а хвост, судя во шелесту, все так же качался из стороны в сторону, похлестывая коня по бокам, отгоняя назойливых комаров, которые каким-то чудом изредка проникали сквозь невидимый барьер, поставленный Вайрой.

Герт тем временем взобрался на Вихря, который сначала заржал, чем-то недовольный, но затем, повинуясь легкому касанию и тихому слову изогнувшегося и дотронувшегося до его шеи Ллейна, успокоился, гарцуя на одном месте.

Вайра коснулась головы Малыша, тот удивленно посмотрел на нее, словно спрашивая: «Что, я правильно расслышал? Именно так?..», а затем, получив утвердительный кивок головой (и скорее всего мысленный импульс Отверженной), медленно, осторожно, немного неуклюже опустился на колени, позволяя женщине без труда вскочить себе на спину. Потом двумя рывками поднялся, потоптался на месте, привыкая к новой, совсем незнакомой тяжести, и замер, вопросительно глядя на нового, светловолосого и двуногого вожака.

— Но! — повелительно бросил Ллейн, направляя коней вперед. — Но-о!..

Глаза его при этом вспыхнули странным, неожиданно мальчишеским задором, а Вайра, удивленная, невольно усмехнулась. Увидевшая это Элейни, поразмыслив, решила, что эти двое — совершенно не подходящая друг другу пара. Тем более что эльфы, как сказала Маритта, в отличие от людей, живут по нескольку сотен лет. Вот уж действительно, раса Высоких, хотя и не бессмертных...

И они тронулись, увеличивая скорость, начиная свой путь, петляющий между холмами.

Никто из них тогда не знал, на сколько часов, дней или лет растянется эта дорога, начавшаяся с бездорожья, и чем она закончится для каждого из ступивших на нее.

7

Ветер свистел в ушах, голова уже кружилась от быстрой скачки.

Сначала были два с половиной часа неспешного хода среди холмов. Потом обширные всхолмленные земли закончились, и теперь основные, частые и пересекающиеся ряды холмов остались у них позади, впереди встречаясь лишь изредка. Кони, ступив на ровную землю, резво рванули, и Ллейн даже не стал успокаивать их. Жеребцы, призванные силой друидского волшебства, были словно выкованы из старой темной бронзы: неторопливо проскакав два с половиной часа без отдыха, они даже не притомились, а, наоборот, только и ждали ровной земли, чтобы) показать хозяину свою прыть.

Как только под их копытами оказались устеленные высокой травой луга, все трое, не дожидаясь слов эльфа, устремились вперед, издавая громкие протяжные ржания, вскидывая головы, словно стремясь освободиться от невидимой уздечки или просто стараясь в полную грудь дышать солнечным светом и переходя чуть ли не на галоп.

Но час или около того спустя они все же устали, резко перешли на рысь, затем на шаг. Ллейн остановил их и устроил привал; отдохнув около трех часов, они снова пустились в неспешный путь, который длился вот уже два часа.

У Элейни болели руки, болели ноги, страшно ныли поясница й спина. На каждом из трех кратких привалов Вайра немного успокаивала ноющую боль легкими касаниями руки, и путники ехали дальше.

За это время они не нашли ни реки, ни ручья, хотя Ллейн и не особенно старался. По крайней мере он ни разу не приказал коням свернуть в сторону от выбранного направления, и все время они скакали точно на юго-запад.

Вода из друидских источников тем не менее унимала жажду быстро и надолго, так что Элейни до сих пор почти совсем не хотелось пить.

После примерно пяти миль небыстрого хода был устроен второй большой привал, и все отдыхали еще один спокойный час. Сейчас Солнце клонилось к закату, становясь все более алым, и тени удлинялись налево от путников. До заката, по словам Ллейна, оставалось еще почти полтора-два часа. То есть сейчас было около четырех вечера.

Именно в этот момент уставшие жеребцы, казалось, обрели второе дыхание. Элейни пропустила момент и не увидела, что именно сделал Ллейн, но после небольшой остановки, во время которой никто с коней не слезал, они все трое вдруг начали громко фыркать, весело ржать и внезапно ринулись вперед, будто хозяева направляли их мчаться наперегонки или словно у них был весенний гон.

Элейни, уже достаточно долгое время мирно дремавшая, опершись на Ллейна, чувствующая крепкие руки, обнимающие ее, и успокаивающий жар стройного, гибкого мужского тела, теперь встрепенулась, резко просыпаясь и с испугом оглядываясь на лучника, уверенная, что, не будь рядом его, она уже давно упала бы в траву.

Тот спал! Он как будто и не заметил тряски от чрезмерной резвости гнедых коней, внезапно снова ставших молодыми и сильными!

Элейни была так потрясена этим, что неожиданно хмыкнула и тут же рассмеялась.

Эльф едва заметно улыбнулся, открывая глаза. Лицо его было теперь гораздо более уверенным и свежим. Столь же непроницаемо-спокойным, как раньше.

— Все хорошо, — сказал он, чуть отстраняясь и раз^ глядывая девочку своими глубокими темно-серыми глазами, чей взгляд был тверд и пронзителен... — как наконечник стрелы, подумала поэтичная Элейни.

Потом до нее дошло, что она сидит к нему вплотную и что впервые так близко рассматривает лицо настолько красивого человека, то есть эльфа, то есть совершенно прекрасное лицо этого красавца: нос у него был прямой, скулы высокие, а губы — само совершенство. Затем она сообразила, что ее рот полуоткрыт от изумления, и поняла, что выглядит крайне выразительно.

— Ой, — сказала она, для того чтобы что-нибудь сказать, и осторожно закрыла его.

— Я держу тебя, — мелодично и спокойно заметил эльф, глядя на нее, и почему-то ему не понадобилось повышать голос, чтобы свист ветра и топот копыт не заглушал его, — не бойся.

— Я не боюсь... Почти совсем, господин Ллейн, — громко ответила она, заставляя себя повернуться вперед и не любоваться его лицом, не краснеть при виде его мерцающих серых глаз, — только чего они помчались?

— Я приказал им, — чуть наклонившись, почти на ухо девочке ответил он. — Нам нужно как можно быстрее уйти от леса. Ты же помнишь, что там.

— Да, — кивнула она.

— Тебе больше не страшно? — Элейни широко улыбнулась. Обернулась, посмотрев вокруг. Ветер бил ей в лицо, вокруг, сколько хватало взгляда, тянулись бесконечные луга и поля. Холмы были вокруг, но совсем нечасто, и большая часть пространства являлась равниной.

Вайра скакала на своем Малыше, немного отстав от остальных, и казалась королевой, за которой вьется по ветру широкий шлейф; она совсем не держалась за своего крепыша руками, в то время как Герт, вырвавшийся на быстроногом Вихре уже довольно далеко вперед, даже пригнулся к шее жеребца, обхватив ее руками у основания, чтобы не упасть. Элейни на мгновение почувствовала его напряжение и усталость, но свежий, холодный ветер сразу же смыл их, будто ничего и не было только что...

Они скакали вперед.

Вперед, и Солнце светило на них с небес, червонным золотом раскрашивая всадников и мир, несущийся под копытами их коней.

Ветер свистел в ушах, голова уже кружилась от быстрой скачки. Элейни быстро стало холодно. Плащ и до того не защищал ее голых голеней и икр, а теперь ветер выстудил даже жар, идущий от разгоряченного бока гнедого.

— Замерзла? — тут же спросил эльф, и Элейни снова порадовалась его чуткости.

— Да, — неловко пожав плечами, ответила она, — ногам холодно...

— Подожди, — не сделав ни одного движения, но почти вдвое замедлив бег своего коня, лучник отнял левую руку от ее плеча и достал что-то из правой поясной сумки.

— Возьми, — сказал он, — съешь.

— А... что это? — спросила она, даже при медленной рысце с трудом заставляя себя отпустить единственную опору (в виде его правой руки) и принимая полосатую светло-желтую, полупрозрачную ягоду величиной с ноготь большого пальца.

— Желтый крыжовник. Живое тепло, — ответил эльф, — одно из творений Брата-зеленщика. Попробуй.

Элейни несколько мгновений рассматривала чуть золотистую ягоду, затем, решившись, осторожно раскусила ее.

— Оу-у-оу-у! — воскликнула она мгновение спустя, не разжимая рта, в котором брызнул горячий, прямо- таки пылающий сок, кислый, как клюква, и даже еще сильнее, сводящий, вяжущий десны и нёбо; по всем членам от этой горячей кислости прошла судорожная дрожь, Элейни проглотила его и почувствовала, как разливается по телу волна жара, как гудит и слегка кружится голова.

— Спелый, — спокойно констатировал эльф, наверное чуть заметно улыбаясь у нее за спиной.

— Ой-ей-ей!.. — ответила Элейни, рот которой по- прежнему наполнял вяжущий, терпкий и кислый вкус. Ничего, — добавил Ллейн, — сейчас пройдет. Волна жара из живота и солнечного сплетения поднялась к плечам, обнимая их, охватывая бока и спину, а кровь, пульсируя, разносила ее еще дальше — в руки и ноги.

— И правда, — ответила Элейни несколько биений сердца спустя, — тепло. Так тепло...

Руки и ноги ее совсем не чувствовали холода, а северный ветер, всепроникающий и настойчивый, нес лишь приятную свежесть.

— Здорово, — воскликнула девочка, чувствуя, как учащенно бьется сердце, как успокаивается, замирает равномерно разлитый по всему телу жар, — как здорово!.. Спасибо вам, господин Ллейн!..

Вопреки ее ожиданиям, эльф не поправил ее и не попросил обращаться к нему только по имени, впредь опуская слово почтения. Наверное, подумала Элейни, он к такому привык. Верно, эльфы здесь в большом почете среди людей. Как Верны или Гуры в Империи Хор.

Но думать и вспоминать сейчас ей не хотелось; свободная и незамутненная радость билась в ее сердце, и постепенно внутри нее нарастало чистое, всепоглощающее ликование.

Она скакала на коне, не чувствуя даже удерживающих ее рук, и скачка эта, быстрая, страстная, радостная, с частыми, громкими перекрикиваниями каждого из троих несущихся вперед коней, делала ее счастливой.

Земля, одетая в живой зеленый плащ, неслась ей навстречу, и там, впереди, за новой грядой высоких, коричневатых холмов, плотным строем вырастающих из ровной скатерти полей, прилипших друг к другу и образующих вытянутое полукольцо, загнутое остриями туда, вперед, поросших деревьями и кустами, их ждало...

— А-а-ах! — воскликнула Элейни, резко и громко дернувшись во внезапном напряжении и едва не свалившись с коня.

«Мама! — мысленно крикнула она. — Мамочка!»

Эльф остановил коней кратким словом-командой, которая прервала их бег в очередном прыжке; они словно врезались в невидимую преграду. Вскочив на дыбы, Вихрь чуть не сбросил вцепившегося в него Герта, и только резкая команда Ллейна более или менее успокоила его. Малыш остановился, нервно переступая с ноги на ногу и крупно дрожа; в глазах его был испуг. Гром встал как вкопанный, не смея двигаться до сих пор, и весь вид его выражал удивление и страх. Он не мог понять, что так разгневало хозяина.

— Тише! Стоять! Успокойтесь! — Не повышая голоса, ясным, напевно-плавным, властным тоном Ллейн приказал всем троим, особенно громко ржущему недовольному Вихрю, стихнуть и замереть.

Они так и сделали, и даже жеребец Герта, горячий и молодой, лишь фыркал от волнения, никак не в силах успокоиться. Сам Герт с серым от неожиданного испуга лицом оглядывался, пытаясь подвести вырвавшегося вперед коня к остальным, вставшим довольно близко друг к другу.

— Что там? — спросила Вайра, тут же догадавшаяся о причине внезапной остановки. Лицо ее было довольно спокойным, она казалась очень заинтересованной и ничуть не смущенной.

Ллейн вместо ответа кивнул на Элейни, которая с расширенными глазами, замерев, вглядывалась вперед, в возвышающуюся стену холмов.

Тут же, почувствовав направленное на нее внимание, девочка вздрогнула, словно просыпаясь, и растерянным, отсутствующим взглядом прошлась по лицам всех троих.

— Мама, — отчетливо повторила она и замолчала, глядя на Вайру. Словно придя в себя.

— Что, дочка? — не улыбаясь, серьезно и спокойно спросила та. Лицо ее едва заметно напряглось, глаза сузились, четкая напряженная линия обозначилась на переносице между сведенными бровями...

Но что-то мешало Отверженной проникнуть в сознание столь интересующей ее тайны, что-то укрывало от мысленного взора талантливой, очень сильной псионички сущность дум маленькой девочки.

— Там, на холмах, — поворачиваясь, словно во сне, продолжая смотреть вперед и наверх, сказала Элейни, — люди. Много людей.

Глаза Отверженной мгновенно расширились. Вайра метнула наверх сосредоточенный, хлесткий и сильный взгляд, словно пытаясь пробить невидимую защиту... и выдохнула с удивлением:

— Силы! Точно!.. — Лицо ее в этот момент было не совсем непроницаемым, и светловолосый эльф прочел вспыхнувший на нем изумленный вопрос: «Как же я не разглядела?»

— Сколько? — тут же спросил Ллейн, правой рукой сосредоточенно поглаживая Грома и левой прижимая к себе Элейни.

Девочка не знала сколько, поэтому, кинув на нее внимательный косой взгляд, на вопрос ответила Вайра:

— Больше ста. Может быть, больше двухсот. Раскиданы по большому пространству, от дальнего правого холма до вон того, слева. — Она указала рукой, очерчивая примерные границы. — И почти ни в одном месте не больше десятка.

— Деревня?

— Тогда довольно большая. И до странного разрозненная по малым дворам.

— Значит, форт, — решил Ллейн, соскакивая с Грома на траву и снимая с него Элейни. — Очень похоже на одну из малых пограничных крепостей Гаральда. Кочующих, я имею в виду... Если вокруг нас все-таки... Элида.

— Попробую узнать точно, — дернув уголком рта, решила Вайра, касаясь головы Малыша рукой.

Жеребец преклонил колени, опускаясь, и женщина сошла с него на траву.

Но впадать в псионический транс и посылать свою тренированную мысль, придавая ей форму невидимого глаза, для поиска кого-нибудь из людей, чьи мысли могли бы дать им необходимую информацию, Отверженной не пришлось. Потому что в эту минуту каждый из четверых заметил, как далеко впереди, примерно в полумиле от них, на вершине одного из холмов, формировавших вершинами плотную, довольно ровную гряду, появился небольшой отряд.

— Десять пеших, — констатировал Ллейн, прищурившись, разглядывая их. — Из них двое полуросликов, один дварф. Остальные люди... Командует один из людей... Хотя среди них полурослик, который сейчас отдал ему приказ... Остальные слушают его.

— Мы как на ладони, — подал голос Герт, — как считаете, это друзья или враги?

— Нейтральны или спокойны, — ответил эльф, — раз появились открыто.

— А как бы они подкрались? — спросил Герт. — Вокруг пусто.

— Могли бы просто подождать, пока подойдем поближе, — пожал плечами светловолосый лучник, поправляя перевязь, — и расстрелять нас сверху. Если бы хотели. Луки есть у каждого... Нет. У дварфа ручной арбалет. Кажется, двойной... Да, точно двойной.

— Как вы увидели? — спросил изумленный Герт, который с такого расстояния, даже прищурившись изо всех сил, мог выделить из цветастого фона лишь крошечные темные фигурки-точки, быстро спускающиеся по незаметным тропинкам вниз, мелькающие среди не слишком густых зарослей деревьев и кустов.

— Создательница наделила нас острым зрением и развитыми чувствами, — поглядев на него, ответил эльф, лицо которого в этот момент было совершенно спокойным и немного отрешенным, словно у воина перед поединком, от которого зависели его честь и судьба, или словно у поэта, вспоминающего возлюбленную; он выглядел еще красивее, чем обычно. — У меня они от рождения были очень хороши. Братья и долгая жизнь развили их до возможного предела.

— Такого зрения нет, наверное, даже у орлов, — с восхищением выразил Герт, покачав головой.

— У них вообще не очень хорошее зрение, — вежливо ответил Ллейн, отворачиваясь и продолжая рассматривать спускающихся к ним, — они хорошо различают движение. Только и всего... У одного из людей восемь или десять поясных сумок; карманов в несколько раз больше, чем у остальных.

— Вы хотите сказать, маг? — встрепенулся Герт, и рука его скользнула туда, где прежде качалась на перевязи рукоять меча, сжалась и неловко остановилась, сконфуженная, не найдя его. Элейни, осматриваясь вокруг, ничего, кроме группы спускающихся напрямик людей, не обнаружила, но заметила вдруг, что высоко в небе движутся, словно танцуя, две черные точки.

— Смотрите, — указала она, но Ллейн уже и так глянул вверх; теперь он щурился, пытаясь разглядеть, что же там такое.

— Пара птиц, — сказал он немного спустя. — Ястребы или соколы, но слишком темные. Почти черные.

— Ага! — в тот момент громко сказала Вайра, до того застывшая, молчащая и, замерев на месте, изучавшая приближающихся десятерых.

Все трое, и, что интересно, еще и все три жеребца, повернулись к ней.

— Полурослик из нашего Братства! — уверенно и не скрывая изумленного удовлетворения, сказала Вайра. — Совсем еще неопытный и юный. Один из учеников.

Глаза ее блестели. Элейни понимала отчего: теперь точно было ясно, что вокруг них расстилались земли Элиды. Мира, родного и привычного Отверженной и эльфу. А в семи-восьми сотнях шагов шел, спускаясь, один из ордена Вайры. Вернее, один из тех, кем Орден управлял.

Элейни, сердце которой к тому времени уже почти успокоилось, показалось, что в непроницаемом лице Ллейна в ответ на слова женщины что-то мелькнуло. Но он не шевельнулся и совсем ничего не сказал, поэтому промолчала и она.

Но не это беспокоило девочку, равно как и не все остальное из происходившего сейчас вокруг. Нет, Элейни пыталась понять, что же так испугало ее насколько минут назад, какое именно предчувствие, бесформенное видение? Что за туманный образ заставил ее вскрикнуть, а вслед за тем исчез, так и не отпечатавшись у нее в голове?

Нет, не люди там, на холмах, а то, что было рядом с ними, вместе с ними, в них, так взбудоражило, испугало ее и тут же растаяло, не успев запомниться, далекое и неосознанное, словно жидкий, молочно-белый туман ранним утром, на дальнем конца широкого поля, разогнанный холодным и резким порывом сильного ветра.

Девочка, стараясь не отвлекаться, смотрела вперед, но не на спускающихся десятерых, а дальше, сквозь них, через поросшие редким лесом склоны, через пласты и толщи темной разных оттенков земли... и не видела ничего.

Вздохнув, она опустила глаза.

— Там, наверху, два сокола, — сказала Вайра, обращаясь к Ллейну, — оба связаны с ними, — она указала на спускающихся с холма. — Один с тамошним магом, другой с учеником Братства.

— Ясно, — безэмоционально кивнул эльф, затем плавно передернул плечами, словно кот, пробуждающийся ото сна и стряхивающий с себя сонливость, — давайте по коням. Поедем навстречу.

Вайра и Герт, не задавая вопросов, кивнули. Воин вскочил на Вихря, который, кажется, уже смирился с необходимостью нести на себе седока и только попятился сначала, но затем замер, позволяя человеку устроиться у себя на спине поудобнее; Малыш, не дожидаясь касания, преклонил колени перед Отверженной.

Ллейн чуть удивленно посмотрел на него, наверное отдавая должное сообразительности молодого жеребца.

— Идем, — кивнул он вопросительно глядящей на него Элейни, затем подхватил ее на руки, усадил на Грома и сам взлетел на коня у девочки за спиной.

— Но, — тихо сказал он, и кони дружно, единым строем двинулись навстречу тем, кто уже почти одолел довольно крутой спуск.

— Ага! — неожиданно радостно и громко воскликнула Вайра, черные глаза которой сияли, словно драгоценные камни, а грудь вздымалась взволнованно и часто. — Это Гаральд! Приграничная кочевая, как ты и сказал.. [8] Сто восемьдесят шесть человек. Стоят здесь около недели, уже неплохо укрепились... Хотя место старое, подготовленное и без того очень хорошо... Разведчики заметили нас, послали весть капитану, тот приказал спуститься и привести к нему. Мы вызвали сильное удивление: здесь никого не должно в это время быть — здешние поселенцы в такую даль не забредают, а севернее вообще никто из нормальных не живет. Поэтому они очень удивлены, но пока не враждебны... Хотя... — она вытянула шею, всматриваясь в спустившихся в поле и шедших навстречу десятерых, — странно. Теперь отчетливо вижу. Они чем-то сильно обеспокоены. Сейчас... Да, есть. Капитан отряда получил какой-то приказ через магическую проекцию. Теперь все на военном положении, хотя никакой войны нет. Чего-то ждут, сами не знают чего. Они вообще ничего не знают о том, что происходит, поэтому постоянные нервы, а тут еще и мы... Один из них час назад переспал с какой-то из здешних дам, ее зовут Миленн, и у нее большая и крепкая грудь... У жены не такая.

Терт глянул на нее ошарашенно, затем на его лице расцвела широкая улыбка. Немного смущенная, но вполне довольная, судя по всему, и Вайра, и шутка ее воину нравились. Эльф едва заметно усмехнулся. Элей- ни почувствовала, как слегка вытягивается в удивленно-веселой гримасе ее лицо и как мысли, бесцельно шатающиеся в ее голове, постепенно разбредаются кто куда, оставляя ее в пустоте и в относительном покое.

Но тут в ней мелькнула одна догадка.

— Вы читаете их мысли, госпожа Вайра? — вежливо, пытаясь не показать своего волнения, спросила она.

Женщина кивнула, и во внимательном взгляде ее Элейни ощутила скрытое напряжение. Словно Отверженная ожидала от нее какого-то подвоха.

— А мысли того, который ученик вашего Братства, вы не читаете? — Каждый из нас умеет скрывать свои мысли, — ответила Вайра, и в четкой речи ее слышалась некоторая взвешенность, осторожность, словно у ученицы, отвечающей на экзамене отлично выученный предмет, но опасливой из-за каверзы, вполне возможной от этого экзаменатора. — Прочесть его для меня не составляет особого труда, но сил на это потратится все же больше. Поэтому я не читаю его.

— Просто, — слегка порозовев, борясь с пронизывающей ее нерешительностью, Элейни попыталась объяснить, — если вы умеете читать мысли, может, и он умеет... Может быть, он уже знает, какой приказ получил капитан.

Сказав это, девочка быстро опустила глаза и утерла выступивший на висках пот. В мыслях она была храбрее, чем на деле.

Отверженная несколько мгновений смотрела на нее, и девочка чувствовала этот сосредоточенный, сфокусированный, пронизывающий взгляд. От самой Вайры не исходило в этот момент ничего. Совсем ничего. Словно глухая стена отделяла ее от Элейни.

— Хорошо, — ровным голосом сказала она, — это интересная мысль. Может быть, я недооценила его, и он уже овладел этим умением. Сейчас посмотрю.

— Только быстрее, — заметил Ллейн, наблюдавший за приближающимися воинами границ, до которых оставалось сейчас уже не более пятисот шагов, — минуты через две мы с ними сойдемся.

Женщина кивнула и, закрыв глаза, опустила голову. Поплотнее закуталась в плащ. Черные волосы, убранные в хвост, свисали с ее плеча справа, падая ей на грудь.

— Что мне делать, если будет... столкновение? — неожиданно спросил Герт, внимательно присматриваясь к вооружению и доспехам приближающихся людей, полуросликов и дварфа.

— Возьмешь дитя и поскачешь обратно, — тут же не раздумывая ответил Ллейн, — ярдах в двухстах будешь дожидаться нас.

— Ясно. — Воин кивнул.

Элейни посмотрела на Герта, и вдруг в ней возникло яркое и сильное желание радости, нежности, дружбы, если уж для них невозможен покой. Ей захотелось сказать ему что-то хорошее, но она не знала что, а потому она просто смотрела на него и почти улыбалась; воин встретил взгляд и немного печально улыбнулся в ответ. В этот момент он выглядел взрослее и казался очень похожим на того телохранителя, который вошел на поляну в темном лесу, зычным, уверенным гласом сказав: «Теперь можно встать, господин. Пойдемте», — и который так понравился ей...

Девочка кивнула ему, затем повернулась в сторону Вайры и посмотрела на нее, зная, что Отверженная этого не увидит, но надеясь, что почувствует; потом обернулась и взглянула на Ллейна, который задумчиво разглядывал кого-то из шедших навстречу. Он был в этот момент так красив, что Элейни, не удержавшись, не успев даже осознать свой порыв, коснулась его щеки дрогнувшей рукой и нежно погладила его.

Тут же девочка поняла, что она сделала... снова испугалась, опустила голову, покраснела, словно предчувствуя, как насмешливо рассмеется кто-то бесчувственный и жестокий, указывая на ее чувства тонким и длинным пальцем.

Эльф никак не среагировал на ее движение, будто его и не было вовсе, но Элейни, подумав, уверилась: этим лучник показал, что он понял его значение. Она глубоко вздохнула, приводя в порядок взволнованные чувства, взглянула вперед и неожиданно улыбнулась снова. Противоречивые, привычно-сложные, мысли раздирали ее.

Ей было не по себе. Казалось, шестое чувство предупреждает ее об опасности, но в последние два дня, с тех пор как она побежала к реке, все только и говорили о надвигающейся грозе. Элейни почувствовала, что очень устала. Ей хотелось скорее уснуть и забыть о напряжении, окружающем их всех. Но еще неизвестно было, чем закончится встреча с десятью, сошедшими с холма.

Пока они подходили, Элейни молчала, устало прикрыв глаза, все время пытаясь услышать и постоянно ощущая где-то совсем далеко, на грани своей странной чувствительности какую-то невысказанную, повисшую в воздухе тревогу, невидимый звездный свет, неслышимый шепот духов времени, предвещавших миру что- то непонятное, неразборчиво-темное, неясное. Она печально опустила голову, закусила губу. Снова вздохнула, отчетливо ощущая свою крошечность, свои ничегонезнание и бессилие...

Но чувствуя одновременно, как крепко и вместе с тем ласково руки эльфа сжали ее плечи, как появилась и медленно крепнет в сердце надежда на «все-будет- хорошо» и как в солнечном сплетении мерцает теплый, добрый и хороший огонек, а потому желая, перед тем как всколыхнется, пропуская пришедших, завеса серого, непрозрачного и холодного тумана, ждущая впереди, дать своим спутникам хоть что-то, кроме страха и печали, дать каждому миг от своей радости, искорку своей любви.

«Я люблю вас, — подумала она, чувствуя, как колышется впереди туманная завеса, как приближается невидимый порог, переступив через который они, Прошедшие сквозь Врата, пришедшие к Камню и чужой волей посланные сюда, смогут хоть что-то понять, вместе с тем что-то иное теряя навсегда... — Я люблю вас»,

— Вот! — внезапно сказала Вайра, выпрямляясь широко раскрывая глаза, и в голосе ее слышалось торжество; Элейни, вскинувшей голову и успевшей внимательно рассмотреть ее лицо, показалось, что в глубине ее угольно-черных зрачков мелькнуло, угасая, ярко-синее сияние, краткий отблеск таящейся Силы. Ллейн и Герт сразу же повернулись к Отверженной, ожидая ее слов, которые сейчас значили, возможно, очень многое.

— Во всех Великих Княжествах военное положение, уже примерно неделю. В Империи что-то серьезно изменилось, но я пока не поняла что. Почему мои и твои собратья не отвечают нам, не знаю. Ученик не смог полностью разобраться в мыслях капитана, но понял, что приказ касался постоянного наблюдения за границами Хельтавара. Он что-то подозревает, но ученик так и не узнал что. Весь лагерь подозрителен, испуган и напряжен. Соответственно солдаты злы и агрессивны, у каждого по этому поводу свои теории, каждая из которых глупее предыдущей, — и никто не знает правды... Кроме всего прочего, ученик подозревает, что действия Гаральдских войск и, в частности, этот отряд направляются прямо из Империи. Так что дела вокруг очень и очень запутаны.

— Значит, Император объявил военное положение, — услышав это, ответил Ллейн, глаза которого немного сузились, словно он поймал и ухватил за хвост какую-то весьма щекотливую и скользкую мысль. — Иначе даже у Военного Диктатора не было бы на это никаких полномочий.

Меж тем расстояние до приближающихся десятерых неуклонно сокращалось, и между двумя шедшими друг к другу группами было уже примерно триста шагов. Ллейн кратко буркнул что-то, и кони пошли тише. Они переглядывались, косясь на людей. Негромко, но, кажется, осмысленно фыркали, словно вели разговор из кратких, отрывистых слов-фраз. И в фырканье их Элейни расслышала опаску.

Вайра продолжала, не обращая на них никакого внимания, обращаясь в основном к Ллейну:

— Что все это значит и что происходит на континенте, я так и не поняла. Нет ни крупной войны, ни одного серьезного бедствия. При этом все напряжены и чего-то постоянно подсознательно ожидают. Но, главное, я узнала время.

«Ну?!» — спрашивали взгляды остальных, потому что эта новость была, возможно, даже важнее других. Даже Малыш обернулся и озабоченно заглянул женщине в лицо, словно названные день, месяц и год могли бы лишить его жизни или спасти.

— Двадцатое октября двести пятьдесят девятого... Камень Времени перенес нас всего на три месяца вперед!

Это было непонятно. Совершенно непонятно, но в то же время ответ скрывался так близко, что у Элейни, в первый момент, когда она это услышала, закружилась от волнения голова.

«Зачем, зачем? — прыгало в голове. — Зачем впе-г ред?» Почему не в прошлое? Что они могут сделать здесь? Что они могут здесь изменить? Что им вообще здесь делать?.. Ответа, разумеется, не было. И на мгновение все, что с самого начало происходило с Прошедшими Врата, показалось Элейни лишь пустым порывом не обладающих разумом стихий.

Десятеро тем временем приблизились примерно шагов на двести пятьдесят.

— Ясно, — ответил Ллейн, но, похоже, он сказал это лишь для того, чтобы хоть как-то отреагировать на услышанную дату, и по-настоящему ему так же, как и остальным, ничего ясно не было.

— Что будем делать? — спросил практичный Герт.

— Размышлять о загадках Камня будем потом, — в голосе эльфа впервые за время их знакомства Элейни услышала резкие и напряженные нотки; он не спускал взгляда с приближающихся десятерых, и в лице его проявилась тонкая, внимательная готовность. Он стал говорить быстрее. — Сейчас нам нужно устроиться где- нибудь в центре укреплений и отдохнуть до утра. Встанем, как рассветет, поговорим, узнаем все новости, и уже исходя из них решим, что будем делать.

— Значит, я не открываю ученику ничего? — спросила Вайра, взвешивающая решение эльфа.

— Думаю, да.

— Хорошо. Это разумно. Но в таком случае я не смогу попросить его войти в открытый транс, и мне придется цедить всю имеющуюся информацию у него из головы по каплям.

— Риск оправдан.

— Риск? Что за риск?

Черты его лица обострились, словно Ллейн вот-вот ожидал чего-то, словно он в этот момент чувствовал нависшую над ними смертельную опасность.

— Не может быть, чтобы мы оказались здесь случайно, — уверенно ответил он. — Если война не началась, не значит, что ее не будет. Кто знает, может, мы имеем дело с предательством внутри Империи... Мы обязаны быть готовы ко всему.

— Я бы очень хотела прочесть капитана. Может быть, он что-нибудь знает о твоих и моих... Что бы ни случилось, призрачная сеть не может молчать. Равно как и Тейо.

— Возможно, случилось что-то действительно страшное.

— Что могло случиться такого, чтобы...

— Тише! — приказал Ллейн. — Они уже слишком близко. Герт, возьми девочку к себе.

Элейни вздрогнула от перемены в его голосе: ранее светлый, напевный и мелодичный, сейчас он сделался тихим, вкрадчивым, глухим.

Воин послушно и торопливо направил Вихря к Грому, и Элейни, стараясь не помешать лучнику, неотрывно смотрящему на подошедших уже метров на пятьдесят людей, ухватилась за сильные и большие руки Герта, которые перенесли ее и усадили впереди.

— Держись за меня, — сказал Герт, и Элейни, не смевшая в столь напряженный момент возразить, вынуждена была подчиниться и соответственно развернуться к приближающимся спиной, уткнувшись носом в куртку Герта, пахнувшую потом, кожей и табаком.

Несколько медленных, долгих шагов спустя оттуда, спереди, раздался хрипловатый, но, в общем и целом, спокойный и весьма дружелюбный, хотя и явно настороженный вопрос:

— Здравия желаем нежданным путникам. Ответа просим: кто такие, откуда будете?

Несколько мгновений над полем висела странная, никем не нарушаемая тишина. Даже жеребцы перестали фыркать, закончив свой разговор.

Элейни показалось, что сейчас разразится гроза.

— Что сказать, солдаты, у нас есть, — громким и немного глухим голосом ответил Ллейн, поднимая голову и расправляя плечи. Голос его звучал величественно и сурово. Элейни, услышав его со стороны, не узнала бы светловолосого эльфа, не увидев его лица. — Но о наших делах мы расскажем вашему капитану, не вам. Вас же просим проводить к нему.

— Проводим, ясное дело, — помедлив, ответил все тот же голос, и Элейни, видевшая сейчас только рубаху Герта и отчасти, если задрать голову, его лицо, поняла, что воин отчего-то внезапно напрягся. Он с силой втянул в себя воздух сквозь стиснутые зубы, и внутри девочки что-то резко дрогнуло.

В голосе спустившегося с холмов не было теперь и намека на дружелюбие. Наоборот, он звучал резко, вызывающе, очень недоверчиво.

— Только сложите оружие, — громко продолжил он, — и спешивайтесь. — Тут говоривший позволил себе жестко усмехнуться: — Капитан вас уж полчаса ждет.

Девочке показалось, что сейчас Ллейн ответит что- нибудь резкое и гневное, а Вайра гордо вскинет голову и даже, быть может, едва заметно шевельнет рукой, показывая солдатам, кто здесь есть кто. Но вместо презрительного ответа Ллейн спокойно выразил свое согласие, а остальные вообще не шелохнулись.

Вспомнив только что прозвучавший резкий вздох Герта, девочка догадалась, что лучники и арбалетчик- гном держат их на прицеле.

Она, правда, не могла знать, что оба взведенных болта нацелены ей прямо в спину, хотя чувствовала неладное; но все же ответ эльфа вызвал в ней удивление. Девочка была практически уверена, что силы одной Отверженной хватит на то, чтобы в несколько мгновений поставить на колени всех солдат, а затем заставить их ползти на вершину холма на карачках...

— Конечно, — ответил Ллейн, соскакивая с лошади и снимая с себя перевязь, — возьмите. Мы пойдем сами. Совершенно спокойно.

Элейни услышала, как стоящие у нее за спиной негромко усмехнулась. Они, кажется, были весьма уверены в себе.

— Сымайте свое дитя, — приказал тот самый, так же усмехнувшись, — и давайте его сюда. Ялт, слышь? Очень аккуратно возьмешь девчонку за руку и станешь за ней присматривать, пока не дойдем. Понял?

Герт спрыгнул с Вихря, снял Элейни и поставил ее на траву. Она обернулась и широко распахнутыми глазами, в которых отражались удивление и страх, воззрилась на десятерых.

Мужчины стояли полукольцом, растянувшись шагов на шесть-семь, все внешне похожие, одинаково двухцветные: в кольчугах поверх нательных стеганок с нашитыми кожами, казавших края из-под верхних серо-коричневых рубах; все подпоясанные, без плащей, с перевязями, на которых висели у кого длинные, у кого широкие короткие мечи, у кого просто кинжалы. И трое из десятерых поразили девочку сразу же, как только она посмотрела в их сторону.

Справа замер, расставив ноги, кряжистый нечеловек — он был примерно в полтора раза ниже, чем не слишком высокий Венал, но намного шире его в плечах и мощнее телом; в руках сжимал направленный прямо на Элейни арбалет. Лицо его, грубое крупными чертами, цветом темное, даже бурое, обрамляли косматые волосы, вылезающие из-под шлема, и густая черная борода, заплетенная по краям в две аккуратные косички; сам шлем имел наносник и чешуйчатый спуск, прикрывающий шею. Левую щеку уродовал неровный, рваный шрам. Глаза его, выпуклые и масляно блестящие, с холодным безразличием осматривали девочку. Он стоял совершенно неподвижно, и арбалет в его руках не дрожал, — несмотря на то что был, наверное, весьма тяжел. В отличие от остальных, поверх кольчуги он носил еще и прикрывающий грудь пластинчатый доспех, раскрашенный серо-коричными разводами; верхней рубахи на нем не было, на перевязи сбоку висели два небольших ручных чекана, с короткими, чуть изогнутыми остриями-клыками, а за из-за спины казались небольшой, пока еще непонятной формы щит, и обмотанная темной кожей рукоять короткой двуручной секиры. Выглядел этот очень пугающе, сосредоточенно и круто.

Вторым и третьим, что удивили Элейни одним своим видом, так как не были людьми, оказались двое еще меньше ростом мужичков, бывших с ней примерно вровень, даже, пожалуй, на ладонь пониже, — плотненьких, добреньких, краснощеких, больше похожих на раздобревших и рано заматеревших пацанов, — с пухлыми физиономиями, которые выражали веселье и относительное спокойствие, вернее, средней степени равнодушие, так что девочке показалось, что оба они вполне миролюбивы и дружелюбны. По росту эти полукарлики были примерно как манханы, но тот же Иллам казался выше, потому что пропорциями своими больше напоминал людей, и не был столь пухловат.

Каждый из них имел по четыре сравнительно небольших кинжала в ножнах на поясе и по дюжине в перевязях на груди. У одного на поясе висела праща, у второго — короткий матерчатый чехол размером в две ладони и толщиной в два пальца. Что это было, девочка не поняла.

Согласно словам Вайры, один из этих, как она сказала, полуросликов обладал волшебными мысленными способностями, то есть, говоря по-умному, был псиоником (Элейни, всегда внимательно и с восторгом слушавшая различные истории, легенды и сказки, с раннего детства знала, кто они такие. Равно как и все остальные дети сел и деревень юго-западной имперской окраины, точно так же, как и все дети мира, в котором рассказывают сказки про магов или жрецов, живущих с остальными людьми бок о бок.) Элейни решила, что псиоником является как раз тот, с непонятным чехлом.

Остальные из десяти казались нормальными, хотя никто из них не выглядел для Элейни обычно: она просто никогда не встречала в своей мирной деревне, равноудаленной и от центра Империи Хор, и от ее вечно меняющихся северных или напряженных восточных границ, настоящих воинов, кроме тех, кто отслужил свое и коротал век, занимаясь полученной за службу землей.

Эти все, как на подбор, были собраны, внимательны, в обмундировании одинаковы до мелочей — вплоть до набора коричневых полотняных поясных сумок или способа креплений ремней перевязи. У всех за спинами висели круглые щиты, а руки и ноги защищали наручи и поножи. Все были одинакового роста, почти все — светловолосы (как и следует происходящим с севера андарам, хотя девочке Элейни о происхождении воинов было ничего не известно) и, несмотря на разные возраст и лица, выглядели одинаково — из-за выражений.

Каждый смотрел настороженно, угрюмо, будто в любой момент ожидая хитрости или подвоха.

Может быть, это является вторым отличием настоящих солдат от сброда, мелькнуло у Элейни в голове, и она исподлобья продолжила свой быстрый осмотр.

У троих в руках были луки с наложенными на тетивы стрелами, остальные, подошедшие немного ближе, чем лучники, держали руки на рукоятях своих мечей; стоящий в самом центре был высок, весь покрыт оспинами, кожа у него бала красная, а глаза маленькие, черные, слегка навыкате [9]. Он был мускулистым, как Герт, и даже поболее, хотя явно уступал сложением великану Вельху. Его кольчуга спускалась почти до колен, меч был больше и наверняка тяжелее, чем у большинства остальных, а на плече красовалась небольшая нашивка в виде раскинувшего крылья орла с двумя звездочками под ней. К слову, у остальных на плечах можно было увидеть такие же, но уже с одной звездочкой.

«Почему же тогда Вайра сказала, что командует ими полурослик?» — подумала озадаченная Элейни. И в этот момент увидела их мага.

Тот, что имел множество сумочек и карманов и, по словам Вайры, являлся колдуном, действительно выделялся из толпы. Он стоял позади всех, на левой стороне держа руки на поясе и пристально глядя на Отверженную, — видно, признавая в ней возможного собрата по мастерству и замерев на всякий случай в готовности мгновенно отреагировать на любое кастование с ее стороны. В плаще поверх одежды, без наручей и поножей, с сумкой через плечо, он был соломенноволос, и никакого доспеха, кроме плотной кожанки, из-под его рубахи не казалось. Тонкие черты вытянутого, худого лица делали его некрасивым. Его подбородок, в отличие от всех остальных, был гладким и безволосым, губы — тонкими и очень светлыми, кожа бледной.

Почувствовав, что на него смотрят, он на мгновение оторвался от созерцания Вайры и мельком прошелся по лицам пришедших к холмам, остановившись на Элейни. Неясно, о чем он думал в этот момент. Но мысли его предопределили многое из того, что случилось потом.

Потому что девочка, встретив его глаза, дрогнула и пошатнулась.

...Взгляд у него был бесцветный, ощутимо липкий и неожиданно пугающий, мерзкий. Элейни, встретив его, внезапно застыла в мгновенном испуге, с ужасом взирая на то, что увидела: в глубине его зрачков колыхалась клейкая, отвратительно белесая жидкость, стекающая по лицу и рукам, глаза его лихорадочно блестели на бледном, почти белом овале искаженного ужасной болью, непереносимым страданием лица, склеившиеся, слипшиеся волосы торчали в разные стороны мокрыми темно-соломенными пучками, а длинные тонкие пальцы раскрытых ладоней были обращены к ней и судорожно подергивались...

Видение мгновенно пронзило девочку, отпечатавшись в ней пульсирующим, жгущим огнем, и тут же выветрилось, исчезло. Он просто стоял, смотрел, и ничего не текло у него по лицу, а волосы были совершенно нормальные, чуть встрепанные... Но в жестоких глазах его была темнота.

Почти позабытый, в последнее время ставший привычным и не столь режущим, на нее тут же навалился душащий, вяжущий, давящий Страх. Элейни поспешно опустила голову, она вся пылала и едва сдерживала дрожь.

Страх сделался подавляющим, стискивающим горло. Она увидела незнакомого человека изнутри, мгновение лицезрела его таким, каким он был в глубине души, — и человек этот был столь отвратителен, что ужас стальными клещами рвал ей грудь, душил ее, пригибал ее к полу, вселял в руки дрожь, а в ноги подгибающую слабость.

Девочке, задыхающейся от внезапного, краткого и судорожного ужаса, казалось: соломенноволосый маг, ясно увидевший, что она разглядела все, прячущееся, гнездящееся в нем, тотчас же попытается уничтожить ее, чтобы она никому не успела об этом сказать и никуда не успела сбежать отсюда.

Ей показалось, что он сейчас едва заметно двигает рукой и...

«Он плохой! Он ужасный! — тотчас воскликнула она, всеми силами стараясь взлететь и врезаться в спокойную фигуру неподвижной Вайры, проникнуть в ее разум и передать ей все это, чтобы она услышала, увидела и поняла. — Мамочка! Он убьет меня! Пожалуйста! Спаси... те!..»

Остальные тотчас узрели результат этого невидимого удара, хотя не могли узнать обо всех его последствиях; во-первых, Вайра на спине у Малыша резко вскинула голову, словно услышав что-то, неслышимое остальным, жеребец внезапно громко, испуганно заржал, боком, заплетающимися ногами рванувшись прочь, и только сухая, краткая команда Ллейна заставила его застыть на месте с широко распахнутыми глазами, крупно дрожа; во-вторых, сама женщина сильно дрогнула и выронила удерживаемый на плечах плащ.

Тут же отовсюду послышались краткие вдохи и выдохи несдержанного удивления: взглядам замерших открылись сверкающие на темно-синем атласе семь разной величины бриллиантов, вправленных в платиновое колье, отсветы от которых, преломлявших яркие солнечные лучи, раскрашивали даже траву под ногами у Малыша.

Солдаты ахнули. Может, кто и удержался, но лица у всех стали такие, что бродящему поблизости художнику можно было бы смело начать писать картину. С названием: «Мародеры, увидевшие Чудо».

Элейни почувствовала, как державшийся на ней несколько мгновений давящий, пульсирующий взгляд мага теперь исчез, переместившись, очевидно, на Вайру, и смогла впервые за прошедшие несколько долгих мгновений сильно, в полную грудь вздохнуть. Ее по-прежнему трясла неуправляемая дрожь, но девочка заставила себя посмотреть на реакцию солдат. У всех она была практически одинакова. От изумленной к недоверчивой, затем к испуганной и подавленной.

«Аристократка, магичка или эльфка! — было написано на их лицах. — Своенравная, гордая, властная. Чего с ней делать?!.» В глазах черноволосого рябого промелькнула нескрываемая досада. Остальные начали приходить в себя, кто потирая рукой лоб, кто меняя позу.

Только дварф не высказал, мимикой или вздохом, бормотанием или ругательством, ясности, присущей реакциям остальных, а точнее, не проявил вообще никаких чувств. Он по-прежнему стоял на своем месте, не шевелясь, не меняя положения руки с арбалетом, упертой локтем в живот, и в выпуклых глазах его лишь на мгновение шевельнулся интерес, тут же сменившийся безразличием. Он казался големом, оживленным по воле колдуна и лишенным всех чувств.

Соломенноволосый маг также остался сравнительно бесстрастен: он только пожевал губами и удивленно покачал головой. Но Элейни этого не видела, потому что смотреть в его сторону она не стала бы сейчас, кажется, даже под страхом смерти.

Вайра, бледная, горящим взглядом уставившаяся в никуда, прерывисто выдохнула, словно выходя из глубокого транса, и слегка нетвердой рукой погладила трясущегося Малыша. Тот успокаивался, рывками мотая хвостом и поминутно переступая с ноги на ногу. Вихрь и Гром тихонько фыркали на него, то ли ругая, то ли пытаясь поддержать. Отверженная спустилась с коня. Ллейн, не промедлив ни мига, наклонился, поднял с земли и подал ей плащ, в который она, рассеянно кивнув, тут же завернулась.

Немая сцена на этом закончилась.

— Ну, — вновь подал голос тот самый, что отдавал здесь приказы, и девочка, вскинув голову, увидела, что это, оказывается, точно человек, — тот самый, с длинной кольчугой, оспинами и красным лицом, — мы, к слову сказать, сильно рады будем такой знатной госпоже, кем бы она ни была. Кхе-кхе, — лицезрея краешек прикрытого плащом сверкающего бриллиантами колье, он сильно покраснел, закашлялся и теперь постепенно приходил в себя. — Н-да... просим, э-э-э, значит, принять наше гостеприимство. Проводим с почетом, стало быть.

Вайра молчала, не проявляя никакой реакции на слова десятника. Она словно была где-то далеко, хотя прекрасно видела и слышала все вокруг. Ллейн также молчал, и Герт, разумеется, тоже. Малыш резко фыркнул на донимавших его Вихря и Грома, после чего те также разом замолчали.

Рябой постоял немного, решая, как же теперь быть и в каком тоне вести разговор, но, очевидно, вспомнил про военное положение, про опасности, утроенную бдительность, а потому продолжил более уверенно:

— Ну а ты чего стоишь, как цаца? Иди к дяде Ялту, он тебя приголубит.

Элейни в первую секунду не поняла, что обращаются именно к ней, затем медленно подняла тяжелую голову и уставилась на него.

«Чокнутая, горе милосердным, чокнутая, — явственно вспыхнуло в его глазах, — щас ка-ак завизжит, о-о, мать моя честная!..»

— Зачем? — громко и очень ровно спросила Элейни, глядя немигающе и прямо. Девочка была очень бледна, но вместе с тем пылала, щеки казались пятнами на фоне белого лица.

— Как зачем? — почему-то от всей души обрадовался рябой. — Приголубить — это ведь первое ж дело!

Никто не заржал, но некоторые заусмехались. Розовощекие полурослики одновременно переглянулись, и на лицах обоих заиграли свеженькие улыбки до ушей. Зубы у них, надо сказать, были прямо лошадиные.

Рябой тем временем, явно ожидая ответа, с ухмылкой глянул на молчаливо стоящих Вайру и Ллейна. И от выражений их лиц ухмылка его дернулась, треснула напополам раскрытым ртом, который он тут же и закрыл, передумав говорить то, что, видно, хотел сказать. И мгновенно помрачнел.

— Ну? — резко и зло рявкнул он. — Долго ждать?

Это было, словно удар ладонью по щеке; Элейни вздрогнула и вдруг услышала холодный, прямо-таки ледяной, глубокий и властный голос Вайры.

— Девочка пойдет рядом со мной, — сказала она, — это ясно?

Но десятник оказался далеко не так прост.

— Не-е-эт, — напряженно, но уверенно, издевательски и даже как-то вызывающе весело бросил он, — пойдет она не с вами, госпожа брильянтовая, а с Ялтом. Потому что так и вам, и нам спокойнее будет. И не препирайтесь давайте, а исполняйте!

Видно было, что ему очень хочется рявкнуть в полный голос, но пока еще он не решился, но еще мгновение-другое, и это произойдет.

Отверженная прищурилась еще сильнее, и Элейни, случайно глянувшая в сторону солдат, заметила, как побледнели кисти мага, с силой вцепившегося в пояс, и как столь же крепко прищурился целящийся в нее гном.

Герт увидел это, и руки его сжались, плечи слегка сгорбились, он едва заметно подался вперед, одновременно пригибаясь; остальные так же крошечно сдвигались со своих мест, молниеносно и практически незаметно меняя позы.

Над полем нависла пелена напряжения и страха. Элейни физически ощущала, как стекает по спинам практически каждого из них липкий пот...

Рябой облизал пересохшие губы, неотрывно наблюдая за Вайрой. Кажется, он боялся.

Девочка подняла лицо и расширенными глазами посмотрела на нее. Отверженная прищурила глаза и плавным, мягким жестом поправила свое колье, при движении бросившее веер бликов на ее темное лицо. Маг отшатнулся назад, оба полурослика потянули руки вверх, к перевязям с метательными кинжалами, лучники начали отступать еще на шаг, вскидывая свои луки, Рябой ухватился за торчащий из-за пояса кинжал. Губы Вайры дрогнули, начиная складывать воздух в слова, но тут раздался неожиданно ровный, предупреждающий и очень спокойный голос Ллейна.

— Дитя, — отчетливо вымолвил эльф, — иди к ним.

Все затаили дыхание.

Рот Вайры захлопнулся, она сглотнула, слегка побледнев, и бросила на лучника быстрый, непонятный по выражению взгляд. У Элейни сил сопротивляться такому голосу Ллейна не было, и просто не могло найтись, а потому она, сглотнув сухим горлом, пошла вперед. i

— Вот и хорошо, — хрипло и с трудом выдавил Рябой, горло которого пересохло точно так же, как и у остальных, если не больше. — Вот как замчатно!.. Ялт, чо стоишь, дурень?!.

— Здравствуй, девочка! — очень радостным и звонким голосом сказал тот полурослик, у которого на поясе висела праща, делая шаг вперед и нервно теребя пальцами свою косую перевязь. Глаза его бегали, перемещаясь с Вайры на Герта, затем на Ллейна, — как и взгляды всех остальных из десятки воинов Гаральда.

Но напряжение, стиснувшее сердца, начало постепенно, медленно опадать, оставляя опустошение и усталость, идущую из глубины и заставляющую мелко дрожать руки и ноги.

— Ялт, — сказал полурослик, облизываясь, судорожно выдыхая и начиная нормально, размеренно дышать, — это, стал-быть, я. Иди ж сюда, не боись! Я теперь буду тебя защищать. Потому как я тут единственный рыцарь... На белом коне.

Мужики криво заулыбались. Маг опустил руки, затем рывком поднял их и утер пот, выступивший на лбу и висках. Дварф, как и раньше, не дрогнул и не шевельнулся. Лицо у него было словно каменное.

— Замечательно, — тупо повторил Рябой, давая, видимо, краткую передышку себе и своим людям... Затем снова возвысил голос, обращаясь теперь к Ллейну: — Так мы пойдем когда-нибудь или нет?!. Тойсть... в лагерь, я сказал! Быстро!

— Как вас зовут? — все так же спокойно спросил Ллейн, разглядывая в это время дварфа, который тремя четкими движениями снял болты, уложив их в сумку, ослабил натяжной механизм и укрепил арбалет на поясе.

— Зовут? — почесав подбородок, почему-то озадаченно переспросил десятник.

— Чтобы знать, как вас называть. Если вдруг понадобится.

— Рябой, — ответил десятник, поправляя перевязь, затем перекривив лицо, словно у него зашлось в приступе больное сердце, через кольчугу и подкольчужник пытаясь массировать себе грудь. — Так меня кличут... А вас как?

Элейни едва не расплакалась. Ее трясло. До этого момента она все еще ожидала атаки: мгновенной, орущей, захлебывающейся криком, страхом и кровью.

— Не важно, — отрезал Ллейн.

— Давай лапец, девчак, — предложил Ялт, пытаясь заглянуть ей в глаза, — ийти нада, чего стоишь, как хухоль на выданье?

Элейни подняла на него глаза, и что-то в лице полурослика, мгновенно изменилось.

— Ойя, — немного посуровев, сказал он, — зачем же так пугаться-то? Не плачь, смотри. Слезами делу не поможешь. — Он взял ее тонкую руку своей пухлой, горячей и влажной, тяжелой и волосатой.

— Ну конечно, — возразил его брат-близнец, подходя к ним и говоря это намеренно громко, — испугали ребенка, охламоны, теперь совесть мучает.

«Не всех, не всех», — про себя добавила Элейни, вспоминая то, что увидела внутри мага, и вздрагивая всем телом.

— Спокойно, пятачок, — погладив ее тяжелой рукой по голове, почему-то озадаченно буркнул безымянный полурослик, искоса посматривая на Вайру, которая неотрывно наблюдала за их троицей, в то время как остальные принимали Гертово и Ллейново оружие, укладывая в ножны или вешая за спины свое. — Все путем. Не дергайся, а то штаны слетят.

— У меня нет штанов, — ответила Элейни, подумавшая о том, что раз уж все они пережили момент такого страха, то теперь они вроде друзей, и нужно завязывать хорошие отношения.

— Так то и плохо. — Безымянный с искусственной улыбкой на лице снова погладил Элейни по нежной темной головке, старательно и очень тяжело, почти даже больно. — В такую погоду в штанах-то гораздо лучше... Да и вообще, лучше бы уж пацаном...

Девочка подняла на него удивленные, непонимающие глаза, раздумывая, спросить или не спросить, кто его учил выказывать отеческие чувства и что значит его последняя загадочная фраза, но внезапно увидела взгляд Вайры... и тут же все поняла.

Он ведь был псиоником. И получив в свое распоряжение девочку, наиболее маленькую и слабую из всех четверых, рассчитывал спокойно прочесть все ее мысли и узнать, что же за гости пожаловали к ним из чащ Хельтавара, за которыми им приказано было наблюдать?..

Но Вайра, видно, защитила всех четверых, и незадачливый ученик не смог проникнуть сквозь ее защиту. Скорее всего только что он несколько раз подряд наткнулся в попытках связать свой разум с разумом девочки на непроницаемую, глухую стену, даже после прикосновений рукой к голове, вроде бы должных процесс проникновения облегчить... Это серьезно озадачило его. Но полурослик оказался очень сообразительный. Он все со столь же искусственной улыбкой повернулся к Отверженной и, глянув на нее, попробовал, наверное, тут же, с разбега, установить мысленную связь.

Вайра улыбнулась еще за секунду до того, как он начал поворачивать, и опустила голову, кутаясь в плащ, — словно не замечая ничего, а размышляя о чем-то своем.

Элейни, теперь видевшая и отчетливо понимавшая все от начала до конца, едва сдержала улыбку, увидев, как полурослик скривился, словно от зубной боли, и прошептал скомканное ругательство себе под нос, отворачиваясь.

Украдкой бросив на Отверженную новый взгляд, девочка увидела, как та с усмешкой смотрит на полурослика, а затем на саму Элейни, почти незаметно подмигнув ей, и впервые за все их знакомство не скупо, не кратко, а широко и неторопливо улыбаясь.

Краем уха девочка слышала, как спокойно, будто минуту назад ничего такого и не было, разговаривают Ллейн и Рябой, и видела, как остальные, включая и Герта, и мрачно-каменного дварфа, слушают их; Рябой пытался узнать, кто же все-таки они и откуда, а Ллейн, вежливый и предельно конкретный, в ответ выражал свое удивление тем, что регулярные пограничные войска Гаральда отстоят от его границ столь далеко, на что Рябой, пожав плечами, ответил, что земли-то ничьи, поэтому кому какое дело.

— Не нашлись бы у этих земель новые хозяева, — неожиданно бросил маг, пряча руки в карманы (ему, наверное, было немного холоднее остальных). — В этом случае всем нам может прийтись весьма несладко. Как заготовке между молотом и наковальней.

Остальные притихли, вникая в суть сказанного. Элейни поняла, что чародея здесь боятся и уважают.

— Н-да, — кашлянул Рябой, — положение тут, господин эльф, еще то. Так что вы сами должны понимать, чего мы здесь так...

— Эй, — спросил все еще потирающий лоб ученик ордена Отверженных, — так идем или нет?!. Дитя застоялось, ей хочется штаны, потому что у нее... все мерзнет, мать-перемать!

— Кха-кха, — громко закашлялся Рябой, утирая вдруг покрасневшее лицо, — идем. — И неожиданно выругался от души:

— Сучье время!

8

Пока они незаметными снизу, но легко различимыми здесь, протоптанными тропинками поднимались наверх, Элейни не думала ни о чем. У нее на это просто не осталось сил. Мысли, конечно, мелькали в ее голове, но все они были построены по образцу: «Хочу спать... Спать хочу... Цветочек, желтенький... Спать. А-а-а-ах... Собаки тоже зевают... И лошади... Кроватка... Спать... Хорошо...»

Единственное, кстати, о чем в ее маленькой, взлохмаченной головке мелькнула целостная, четкая мысль, были именно их настороженные, шлепающие рядом, изредка косящиеся друг на друга лошадки.

«Бедные, — подумала она, — совсем устали. Скоро баиньки...»

Силы жеребцов действительно истощились. Они уже даже почти не фыркали, хвосты их обвисли, морды клонились к земле, словно они засыпали на ходу. Вихрь, больше всех скакавший, и устал сильнее всех, поэтому плелся в хвосте. Элейни было его жалко. Малыш, ступающий осторожно и внимательно, шел рядом с ней, и шкура его потемнела от пота — подъем для коней оказался не менее трудным, чем для людей, а быть может, и более. Малыш деловито фыркал, целеустремленно топая наверх, и на морде его было написано: «Все равно дойду. Только потерпите». Хотя непонятно было, к кому это он обращается. Элейни он нравился. Гром, ступающий впереди, шел размеренно и четко, почти не выбирая, куда ставить копыто, и часто вскидывал голову, осматриваясь вокруг. Уши его шевелились, он постоянно продолжал смотреть и слушать по сторонам, не желая пропустить какую-нибудь неприятную неожиданность. Весь день он нес двоих, но устал, казалось, меньше остальных. Его Элейни уважала. Он вел себя как вожак.

Идущие наверх люди не разговаривали: подъем был довольно тяжел. Уставшие за день Герт и Вайра шли довольно быстро, но неровно, потому что все время спотыкались. Ллейн, наоборот, двигался с грацией кошки, ступающей по острым камням, — бездумно, идеально правильно, в нужном темпе. Казалось, он вообще не устал. Хотя красота его немного поблекла, и Элейни, бросившей на него краткий взгляд, подумалось, что эльф грезит о чем-то своем, бездумно продвигаясь вперед и наверх.

Сама она устала настолько, что, споткнувшись и упав в очередной раз, раздумала вставать. То есть ей показалось, что все, они уже пришли, и долгожданная постелька приняла ее в свои объятия. Герт встрепенулся, когда она упала; увидев, как Ялт недоуменно трогает девочку за плечо, желая разбудить ее и одновременно пытаясь приподнять, и воин, и Ллейн шагнули к ней, вместе оказываясь рядом.

Герт остановился в некоторой нерешительности, но Ллейн, спокойно взглянув на него, молча кивнул и, раз вернувшись, снова двинулся вперед. Воин без слов поднял девочку на руки и, прижимая ее к себе, осторожно пошел вперед.

Вайра лениво коснулась одного из маленьких бриллиантов своего колье и, прищурившись, через мгновение с легким недовольством покачала головой. Смутные мысли и образы, которые плыли сейчас в усталой голове молодого мужчины, не слишком радовали ее. Отверженная посмотрела на Ллейна, ожидая какого- либо знака, и, встретив ее взгляд, эльф несколько мгновений удерживал его. Затем, так и не сказав ни слова, даже не кивнув, отвернулся.

Вздохнув, женщина опустила глаза, заставив себя смотреть под ноги, чтобы не упасть. Непроницаемость этого существа, которое, к сожалению, неизвестным ей способом было тотально защищено даже от высших форм проникновения и сканирования, была ей очень хорошо знакома. В сущности, они ведь уже очень давно знали друг друга — с самого детства. И Вайра, пожалуй, из людей посторонних, не входящих в друидское Братство, понимала одиночку Ллейна лучше всех. Хотя бы потому, что давным-давно, многие годы назад, оба были единственными детьми в бурлящем проклятиями, очерненном невиданной катастрофой, пронизанном призрачной Смертью, умирающем Сером Лесу, из последних сил борющемся с Черным Поветрием. Выпущенным на волю по вине родителей Вайры, первых из ордена Отверженных, тогда еще не бывшего Орденом, — вместе с остальными старейшинами собравшихся в обособленный, самостоятельный клан и возомнивших себя повелителями сил, тогда еще им неподвластных.

История трагическая, захватывающая и тяжелая, в которой оказались переплетены судьбы совершенно разных существ и в которой погибла среди прочих старшая фламиника друидского Братства, Лина Белен, называемая Светлой... Ллейну тогда было четырнадцать, и десятилетняя девчонка, увидев его впервые, влюбилась без памяти, потому что решила, что встретила Бога, спустившегося на смертную землю, в омраченный лес, чтобы спасти ее от смерти, приникшей холодными губами к сердцу и пившей ее кровь. Смерть действительно отступила, изгнанная светом, что принес с собою юный эльф. Но он оказался таким холодным, недоступным, спрятавшим свое сердце так глубоко, что девочка не сумела пленить его и даже не смогла по-настоящему понять.

В те времена он любил лишь двоих: свою мать и, кажется, своего отца. Но старшая фламиника Братства погибла, спасая Омраченный Лес, вступив в битву с Черным Поветрием. И только прямое вмешательство истинного Божества, светом своим и мощью встретившего Призрачную Смерть, спасло затененные земли.

Да, в леса Хельтавара вступил сам Император Эйрканн. Только что сочетавшийся браком с юной Золой, позже принесшей ему двоих столь прекрасных детей, он сокрушил вызванное Отверженными зло и, призвав Главу Конклава с Хранителем, предал их в руки высшему суду. Результатом которого стало Отвержение.

Но мать светловолосого Ллейна было уже не вернуть: изначально далекая и от Братства, и от обычных людей, она слишком близка была одиночеству, ее душа оказалась слишком тесно слитой с живой природой, — Тейо приняло ее. И юноша-эльф, отстраненный, независимый, погруженный в себя, холодный, остался совсем один.

Он был уже тогда очень умен, — хотя и медлителен, как все юные эльфы, — и Вайра, моложе его на четыре года, часто думала и действовала гораздо быстрее и разумнее его, но ей никогда не удавалось находить решения настолько идеальные и многогранные. Одним своим появлением разрешающие множество вопросов и проблем...

Отверженная вздохнула, глядя на тропинку и слушая, как шуршат под ногами малые веточки и жухлые листья. Ей было грустно. И, возможно, впервые с момента смерти матери и отца, потеряв теперь даже жуткого зануду Хромого, даже бессловесное, неодушевленное, пустое и затягивающее, словно в Бездну, с детства привычное Призрачное Пространство, сотворенное в древности и ставшее доступным за столетие с лишним ее жизни и исследований его, она была столь совершенно одинока, сколь шедший на расстоянии вытянутой руки молчаливый эльф.

А Ллейн, ровно ступающий вперед, по-прежнему молчал, как и все эти годы назад. Он, как и прежде, предпочитал оставаться целостным альтернативе быть любимым. И Вайра уже давно не любила его. Даже когда против воли вспоминала о ночи у тела Лины Велен, в лесу, над которым смыкалась непроглядная, последняя для них Тьма, — о первой и последней ночи, проведенной с ним вдвоем [10].

— Что ж вы сразу не сказали, господин эльф, что вы эльф? — немного сконфуженно поинтересовался Рябой, который, судя по всему, был уже немного пьян. — Да и вы, госпожа Инэльда, могли бы сразу... э-э-э, снять плащ. И представиться. Тогда бы мы говорили по-другому. И у девочки тогда ничего... э-э-э, не замерзло бы.

— Бирс, ты начинаешь пьянеть, — холодно заметил капитан Грант, — думаю, тебе пора спать.

— Слушаюсь, — ответил Рябой, с некоторым трудом поднимаясь на ноги и невзначай опираясь на Гертово плечо. — Во сколько сказать, чтоб завтра будили?

— Ни во сколько. Я решу потом. Иди спи.

— Есть, сэр. Так точно. Уже сплю. Мать-перемать.

Он поклонился, немного качнувшись вперед, и, ухватив руку Герта, подставленную в последний момент, устоял на ногах. Поправил расстегнутый ворот нижней рубахи (доспехи и снаряжение сразу же по приходу в лагерь принял и отнес в его палатку юноша-оружевой [11]), и, довольно четко, словно в строю, развернувшись, вы шел из поляницы. У самого входа посмотрев назад и еще раз помахав даме рукой.

— Он устал, господа, — спокойно объяснил капитан, разливая по оловянным кружкам горячий чай. — Бессменное патрулирование уже шесть дней. Нужно было дать человеку выпить, сами понимаете. Теперь отоспится, и завтра к утру будет как новенький.

— Тогда нужно послать кого-нибудь, чтобы отогнали от него этих чертовых сук, — я от всего сердца извиняюсь, леди Инэльда! — иного звания в нашем отряде они не заслуживают. — Тин, полурослик-псионик, почесав волосатой лапой густую темную шерсть на груди под распахнутой рубашкой, немного подумал, затем, извиняясь, совершил легкий и в общем-то довольно грациозный импровизированный поклон, не вставая со скамьи.

— Черт с ними, — пожал плечами капитан, — пусть... удовольствуется покоем, пока есть такая возможность. Итак, господа, предлагаю тост за тишину и покой. За то, чего так не хватает в столь напряженное время всем нам.

— Принимаем, — согласился Тин, широко зевнув, — тишина, покой... и сон — штуки полезные.

— За покой прекрасных дам.

— Благодарю вас, рыцарь Герт. И вас, капитан. О вас, Тинталь, как вы понимаете, и речи не идет.

— Благодарю, леди. Всех леди всегда благодарю. Непременно.

— Господин эльф, вы всем довольны?

— Спасибо. Всем. Я не пью и не ем, потому что уже сыт. И хотел бы поговорить о делах. Сэр Грант, надеюсь, вы великодушно простите мое нетерпение.

— Понимаю. Конечно, вы все очень устали, а я вас тут еще более уморил своей пародией на светскую беседу, — квадратное лицо массивного во всех отношениях капитана Гранта приняло выражение серьезное, как и подобало столь зрелому военному, командующему одним из лучших малых пограничных отрядов Га- ральда, наиболее мощного и могущественного из Великих Княжеств Севера.

— Итак, о делах, — отодвигая от себя все, кроме кружки, даже пепельницу, снимая и откладывая в сторону матерчатую салфетку, продолжил он. — Думаю, сэра Витсона нам тревожить не следует. Пусть выспится и накопит побольше сил. Завтра, вполне возможно, они всем нам будут очень кстати.

— Есть дело специально для мага? — тут же спросила Вайра, внимательно глядя на капитана, откидываясь назад и устраиваясь поудобнее в презентованном капитаном кресле, крытом парой недавно выделанных, еще пахнущих кисло и прогоркло медвежьих шкур.

Тинталь, проследив ее взгляд, попытался уловить эманации, о существовании и природе которых подозревал, но снова ничего не почувствовал, а потому лишь с прискорбием вздохнул, кривя раскрасневшуюся блиноподобную рожу, продолжая маленькими глоточками цедить крепкий капитанский чай.

Эльф промолчал, незаметно разглядывая дварфа, сидящего в самом углу и попеременно рассматривающего две небольшие карты, который до сих пор не сказал никому ни слова. Судя по всему, он имел здесь некоторую свободу, — быть может, входил в отряд как неофициальный наемник и был сам себе хозяином — б дозволенных капитаном рамках. Весьма уважаемым, судя по всему.

Сняв доспех, он так и остался очень широк, и походил на изредка шевелящуюся гору.

— Кто знает, что на уме у распоряжающихся мною? — ответил Вайре капитан, начиная неторопливо набивать темно-коричневую костяную трубку, изрезанную сетью асимметричных грубоватых узоров. — Завтра, по расписанию, я должен получить новый приказ. Возможно, мы покинем эти холмы и будем направлены в другое место. Снова наблюдать или, быть может, действовать.

— Вы ведь всего две недели в этих холмах? — вопросительно полувозразил Ллейн, так и не назвавший своего имени присутствовавшим здесь четверым из отрядной верхушки (Рябому, который, оказывается, был не только десятником, но и адъютантом капитана, самому Гранту, дварфу, странное короткое имя которого, согласно представлению, звучало как «Гор», и полурослику Тинталю).

— Да, но положение сейчас меняется очень стремительно. Так что вполне возможно, что утром господину Витсону придется готовиться к бою. Или к двусторонней телепортации — со своей стороны. Ничего более определенного на данную тему сказать не могу.

Ллейн прошелся взглядом по лицу Вайры, излучающему спокойствие, некоторую усталость и доброжелательный интерес, заметив в нем скрытую усмешку, хорошо видную ему, привыкшему изучать это странное, не подходящее под классические каноны красоты лицо. Усмешка в данном случае, как посчитал эльф, означала не то, что капитан недоговаривает или открыто врет, а то, что Отверженной уже известно, чего именно он не говорит.

— Давайте строить нашу беседу исходя из логики поступательного получения важной информации, — спокойно улыбнувшись, предложила Вайра. — Я понимаю, господа, что вам весьма интересно, кто же мы такие и что за дорога привела нас сюда, но хронологически ваша история, я уверена, начинается ранее, а потому я прошу вас рассказать сначала ее, а затем выслушать нашу. Таким образом, кроме всего прочего, мы еще немного отдохнем.

— У меня нет и не может быть сомнений в вашей правоте, госпожа Инэльда, — серьезно кивнул капитан, приподнимая кружку с чаем в ее честь, — задавайте вопросы, и вы получите исчерпывающие ответы на каждый из них. Честь ваша и ваших спутников не подлежит сомнению с того момента, как я узнал, кто вы, и получил послание от глубокоуважаемого мною генерала Виссенара де Вари. Итак, я к вашим услугам, госпожа Инэльда, господа.

Вайра спокойно улыбнулась и кивнула Тагеру Гранту, продолжая изучать его выдающееся, очень интересное для нее лицо, находя в нем все новые и новые детали, трактовать которые, кстати, даже со всем ее опытом удавалось не вполне однозначно.

Этот седеющий, почти пожилой уже, сорокавосьмилетний вояка доставлял Вайре удовольствие вот уже на протяжении часа, с тех пор как они встретились у завешанной маскировочным серо-коричневым полотном одностворчатой двери, ведущей в не слишком высокий, но довольно просторный сруб, сложенный на дне овальной впадины в месте стыка трех высоких холмов, рядом с протекающим широким ручьем. Примерно метрах в двухстах над общей плоскостью равнины.

Капитан был благороден, честен, дисциплинирован, силен, мужествен, упрям, дальновиден, проницателен и щедр. Кроме того, он был воспитан, великодушен, смел и далеко не глуп. Элейни, если бы она не спала, словно полумертвый от усталости крольчонок, этот человек был бы весьма интересен; он бы ее пленил, Вайра знала это почти наверняка.

Но девочка лежала, укрытая плащ-палаткой Тагера Гранта, на его широкой жесткой кровати за бревенчатой перегородкой, в то время как Вайра сидела в его кресле, оставляя самому вояке обыкновенное место на скамье...

Отверженная, поднимаясь сюда, уже сосредоточила свои силы, спроецировав их в камни колье так, чтобы атаковать разум капитана немедленно по всем возможным направлениям, сломить его волю, лишить его одних качеств и усилить другие, сразу же навязать ему программу действий на десяток часов до самого утра, — в которой на первом месте стоял приватный разговор с пришедшими троими... но увидев его, она не стала этого делать.

Потому что в первую же секунду их знакомства полувековой мужик, потомственный военный и, очевидно, какой-то там аристократ, склонился перед ней в сердечном поклоне и стоял так, пока она не догадалась протянуть руку для поцелуя. Затем, следуя правилам приличия и приняв незваных гостей, как, возможно, сделал бы это хозяин типичного загородного особняка неподалеку от Зеленых Ворот столицы [12], Тагер Грант ухаживал за ними на протяжении часа, сделав все от него зависящее, чтобы каждый из семерых (включая и не желавших поначалу покидать хозяина, волновавшихся и даже пытавшихся хамить жеребцов) чувствовал себя максимально комфортно в здешних условиях. Он устроил торжественный ужин, на котором очень быстро добился того, что инцидент с приглашением чужаков и препровождением их сюда сгладился настолько, что теперь в сознании той же Вайры был лишь досадной условностью первой встречи усталых, напряженных людей в сложной обстановке, а не диктатом обличенных властью оружия и численного превосходства солдат, которые исполняли его прямой приказ.

Он был странный, непонятный до конца, очень сильный и глубокий человек. Пробыв под покровом его очарования лишь несколько минут, Вайра поняла, что увлеклась им.

Она рассматривала это волевое, украшенное морщинами широкое лицо, его породистый, длинный и ровный нос, чуть впалые щеки, аккуратную стрижку с зачесом направо, на гладко выбритые щеки, чистую и практически не измятую одежду, начищенные сапоги, отмечала идеальный порядок на отдельном, стоящем у перегородки столе, где были разложены в несколько стопок бумаги с планами, картами и отчетами, на одежду, свисающую со специально оставленных на бревнах стены сучков; она коснулась взглядом массивного обручального кольца без единого украшения, только с гербом нового поколения старого рода — с гербом, совместившим родовые знаки его семьи и семьи его жены.

Вайра не разбиралась в геральдике Княжеств и Империи, хотя могла бы изучить их, и даже начинала заниматься этим когда-то давно, а потому по переплетению нескольких разных веточек и веток, по медведю, волку и орлу, замершим под пятизубым венцом, над волнистым полотном с вышитым на нем ровным рядом из восьми маленьких звезд, она не могла понять, что это за два рода, насколько они знатны, стары, каким имуществом и какими правами распоряжаются и чем, вполне возможно, славятся.

Если бы здесь, с ними, был тот прирученный друидами имперский телохранитель, он, возможно, смог бы прочесть по печатке, как по открытой книге, что все это значило. А так как Вайра этого сделать не могла, ей все же пришлось использовать часть подготовленной и спроецированной в бриллианты схемы воздействия. Той, что касалась проникновения и получения информации, призываемой ключевыми стимулами-словами.

Следуя путем мыслей этого человека (мыслей, кстати, предельно четких, конкретных и недвусмысленных, хотя порой и удивительно многослойных), Вайра, словно вытягивая нить из большого темного клубка, искавшая, за что зацепиться, с чего бы начать, в единый миг узнала о его взаимоотношениях с генералом де Вари и быстро создала историю с посланием, конкретного адресата которого они якобы не знали, данные получили случайно (как конкретно, она еще не придумала), и теперь не знали, что с ними делать, а потому готовы были открыть смысл заключенного в нем тому, кто окажется причастным к делу, о котором в послании идет речь.

Само послание Вайра сочинила, выудив из капитана обрывочные мысли о каких-то конфликтах Империи, Княжеств и ОСВ, что само по себе было странно, ибо даже малейшего разногласия между системами Объединенного Светлого Воинства и Дэртара Отверженная представить себе не могла. Ведь по-настоящему главную скрипку и там, и там играл Император... хотя в последние пять лет многие функции, возможно, перешли к Совету, — так что, быть может, те, кто входил в него, в своей борьбе за власть вызвали нынешние трудности, чем бы они ни выражались?..

Но времени разматывать клубок в эту сторону у Отверженной не было, и женщина решила подождать следующего дня; пока же она складывала слово за словом, фразу за фразой, создавая рассказ, который должен был дать им это время до утра.

Ухватившись за мысли о смуте, Вайра тут же выхватила из общей цепи сплетенных смутных раздумий сведения о каком-то важном секретном приказе, со дня на день должном вступить в силу на территории Гаральда и всех остальных Северных Княжеств.

Соответственно речь в якобы существовавшем послании, рассказ об истории получения которой она только что отодвинула на неопределенное время, шла именно об этом — о деле, касающемся капитана лично. Равно как, впрочем, и всех остальных капитанов подвижных приграничных крепостей, — о секретном приказе по переводу внеочередных (и довольно крупных) гранов, полученных от правителей всех четырех Северных Княжеств в усовершенствования войск почему-то одного только Гаральда, в вербовки и перевербовки новых отрядов из приграничных армий ОСВ, сейчас находящихся в полнейшем хаосе и по каким-то причинам (вполне понятным капитану, но не узнанным Вайрой, — за не достатком времени и отсутствием яркого интереса) не полностью контролируемые Империей.

Вся эта история, очевидно, была очень сложна и запутана, Вайра коснулась лишь верхушки, на ходу фабрикуя легенду, которой должно хватить, чтобы их оставили в покое до утра. Однако, даже не углубляясь в подробности, Отверженная поняла, что дело довольно странное, и с самим капитаном тут что-то совсем не чисто.

Одна вода, когда постоянные интриги, пронизывающие Империю вместе с прилежащими к ней сильными и слабыми государствами, приводили к серьезным разногласиям в воззрениях Диктатора, Императора, Совета и правителей, различных торговых, культурных и расовых сообществ, наемных объединений и независимых гильдий, — в общем, всей той мешанины сил, которая называлась отстраненными от политики Отверженными коротко и ясно: Погрязшие.

И совершенно другая вода — мутно-грязная, быть может, даже отравленная, — это тот кратенький факт, что какой-то жалкий капитан жалкого элитного отряда количеством менее двухсот человек, находящийся за северными границами Гаральда как минимум три недели, располагает информацией на данную тему. Совершенно секретной, как считает он сам и как в принципе выходит из содержимого этого предполагаемого приказа, который Вайра, даже не желая ввязываться в дела Империи, уже хотела бы подробно изучить.

Поверхностно исследовавшая его разум в момент первой встречи, женщина была удивлена, осознав, что именно она выкачивает оттуда, а потом тем, что Тагер Грант вообще знает о происходящем на высшем уровне, между Империей и Княжествами, хоть что-то.

Но времени на раздумья о том, что да как, равно как и сил, и особого желания изучать все это далее у Вайры в тот момент не было. Основной целью визита в гаральдский холмовой форт было решение Ллейна узнать в беседе с капитаном и его людьми то, что могло касаться присланных Камнем Времени четверых: то есть узнать, что сейчас происходит на континенте, а для того, чтобы сделать это, нужно было создать легенду, чем она быстро и занялась.

Старый капитан, судя по всему, был уверен в том, что этот секретный приказ будет обнародован очень скоро, действительно со дня на день, так что Вайра сделала вид, будто он обнародован уже, вернее, что именно сейчас идет фаза его рассылки и распространения (многозначная деталь: через гонцов, не через магов, верных Империи и Конклаву, — а потому и смогла попасть к ним в руки в виде обрывочного устного донесения от генерала Виссенара де Вари «кому-то из военных северных границ»).

Услышав из уст Вайры краткий рассказ в общих чертах («...речь шла о каком-то приказе, который, как я поняла...»), капитан Грант слегка побледнел, затем отрывисто кивнул и, как ни в чем не бывало, продолжил потчевать и успокаивать напряженных чуть не состоявшейся схваткой гостей.

— Итак, я к вашим услугам, госпожа Вайра, господа, — сказал он сейчас, отодвинув от себя все, приближенное к нему условностью и законами трапезы, сняв полотняную салфетку и улыбнувшись.

Руки его, широкие и сильные, легли на колени ладонями вверх, там и замерли.

Ллейн посмотрел на Вайру. Во взгляде его не было ни малейшей эмоции — он вообще был как бы случаен, и коснулся ее мельком. Но Отверженная поняла заданный эльфом четкий вопрос.

Женщина глубоко вздохнула, опуская голову на спинку кресла и закрывая глаза. Она была сильно утомлена. Потратив практически все способности и резервы разума и тела, закаленных, испытанных в путешествиях, исследованиях и битвах, — на Черных Тварей Конклава, преодолев Волю, через бездны пространства направляющую их, в момент, когда Сила хлестала из нее, как из пробитой артерии, и лишь она одна смогла спасти троих из Прошедших Врата, — Отверженная так до сих пор не восстановила растраченное.

У нее не было на это ни времени, ни средств. Тем более что вместо многочасового ухода в Призрачные Пространства и покоя на несколько дней, она постоянно использовала свою внутреннюю энергию — то на лечение потерявшей сознание Элейни, то на телепатию и ограждение от оной, — барьер вокруг всех семерых, включая и коней, она держала уже около полутора часов. И полурослик, как ни пытался, не мог не только через него пробиться, но и почувствовать что-либо, кроме головной боли.

Камни колье, в которых дремала чистая, непробужденная, нерастраченная энергия, накапливаемая Вайрой и всем Орденом на протяжении нескольких лет, Отверженная пока не трогала. Они были огромны, и использование даже десятой доли из них примерно заменяло саму псионичку после продолжительного отдыха. Мерцающие бриллианты ожидали своего часа, предоставляя свои совершенные сотнегранные тела только для прокачки энергии и усиления воздействия, — то была способность любого драгоценного кристалла усиливать эффекты мысленного воздействия, — и Вайра сделала это, когда незаметно проникла в разум капитана.

Силы ее в общем-то все время после поединка с Тварями были на исходе. И главное, не столько возможности тела использовать почти безграничные дары Призрачной Бездны, сколько собранность усталого разума, перенесшего за последние несколько дней очень многое.

Но в то же время она могла бы сейчас, используя свое мастерство, просто парализовать капитана, как только тот уснет, и выбрать из него все нужные знания до последней крохи. Без особых усилий. Но что-то удерживало ее.

Что-то, бывшее в этом человеке.

Внезапно, именно сейчас, откинувшись в кресле и рассматривая его, решая, как ответить на заданный Идейном вопрос, Вайра поняла, что это: скрытое, никак пока не проявленное истинное благородство. Не гостеприимство и не спокойное, доброжелательное отношение, а качество, непонятно как воспитанное и, уж тем более, непонятно как сохранившееся в душе человека, служащего Гаральду капитаном отряда северных границ. Должного прежде всего проявлять к незнакомцам, схваченным при продвижении извне, холодную подозрительность, жесткость и жестокость. Любые меры по немедленному допросу и выяснению всех обстоятельств. Никакие истории про случайно полученные обрывки генеральских посланий не должны были стать причинами проявленного к ним снисхождения.

Любой другой, скорее всего выбрав подобную тактику, давил бы на «гостей» вполне цивилизованно, и в полном праве, спокойно и вежливо требуя их выложить все, с самого начала до самого конца, руководствуемый и ведомый вколоченными за годы службы принципами долга службы, — но здесь все было не так.

В Гранте Отверженная находила нечто совсем иное. Было, конечно, и резонное опасение влезть в столкновение с сильными мира сего, которое ему, без пяти минут старому капитану, было, разумеется, совершенно ни к чему, — но не оно вело его и не оно руководило его любезностью и гостеприимством.

Вайра чувствовала, что основная причина кроется в ней самой, и чувствовала не пресловутым «шестым женским», а фактически на уровне эмпатического взаимодействия, примененного к нему с самого начала, а сейчас латентного, не поддерживаемого, но закрепленного.

Теперь она внезапно поняла это, словно внутренний призрак, неосознанно запущенный в глубину ее мыслей, всплыл на волнующуюся, испещренную кочующими пенными шрамами поверхность, завершив поиск и соединив неосознанное с осознанным.

Априорное признание доброй воли, внутренней красоты и точно такого же благородства в каждом, кого он впервые встречал, — вот что было так глубоко в нем, чего Вайра поначалу не поняла. Но что с первого момента проникновения пленило ее и, будучи осознанным, по-настоящему восхитило.

Вот почему она не хотела делать того, что было в общем-то наиболее предпочтительно. Вот почему она предпочла сейчас отложить разговор до утра, и обычным, человеческим способом, в открытой беседе узнать все, что им с Ллейном покажется важным.

Она не могла знать, как сильно ей придется за это поплатиться. Как и всякий смертный, она не предсказывала будущего и не знала о настоящем.

Пока она всего лишь плыла в волнах подступающей сонливости, в кольцах смыкающегося, мягкого дурмана. И совсем не хотели открываться тяжелые веки, налитые свинцом...

* * *

— Я так устала, господа, — со вздохом, своим мягким и глубоким контральто сказала она, открывая глаза несколько долгих, тихих и спокойных мгновений спустя, и глядя Тагеру Гранту в лицо, — что не могу сейчас слушать даже столь интересного собеседника, как вы, капитан. Нам с моими спутниками, конечно, хотелось бы узнать последние новости Империи и Княжеств, — потому что мы не в курсе того, что происходило на материке в последние три месяца, — как следует из нашей истории, о которой мы поведаем вам завтра («Надеюсь», — кивнул капитан, всем своим видом выражая внимательность), и мы с радостью приступим к вашему и нашему рассказам после завтрака. Вы, капитан, милостиво предоставите нам такую возможность?

— Что ж, — ответил он, — эта комната к вашим услугам, госпожа Инэльда. Думаю, всем нам было очень приятно развеять тягостное ощущение нынешних важных изменений в столь устоявшемся и так давно неподвижном мире появлением в нашей крепости столь чарующей женщины. Благодарю вас за общение, которое сделало меня счастливым на полгода или год вперед. — Он встал, не спуская взгляда с ее лица, поклонился и, увидев, что Вайра не протягивает руки, обернулся к Ллейну и Герту: — Идемте, господа, я размещу вас. Позволим госпоже Инэльде отдохнуть.

— Спасибо вам, капитан, — улыбаясь, сказала Отверженная, открыто рассматривая его, не стесняясь выраженной на лице сложной гаммы чувств, в которой сплелись и удивление, и умиление, и симпатия. Она не чувствовала в его словах ни малейшего намека на хитрость или предательство, ни черточки от простого и эффективного плана, согласно которому в одиночку их всех похватать и повязать было бы гораздо легче, чем когда они вместе. Он думал совершенно не от том и уводил от нее мужчин совершенно из других побуждений.

— Мне так же давно не предоставлялось возможности поговорить с человеком, — продолжила она, спокойно улыбаясь, — достойным не только разговоров.

«Силы, что же я делаю? — не в силах смотреть на ситуацию серьезно, медленно погружаясь в разверзающийся омут темного сна, спросила она себя. — И он, и Ллейн, и, кажется, даже Герт понимают, что могут значить эти слова. Что же я делаю?.. Интересно, что они теперь подумают обо мне? Если бы не хотелось так спать...»

Мысли были совершенно девчоночьи, не свойственные Отверженной. Элейни, тут же подумала она, легко определяя причину, ты уже сидишь на моем сердце, как на троне, болтая своими стройными ногами, и все, что ты для этого сделала, это лишь немного столь искренней с виду веры, надежды и доброты... И слез, конечно, и слез...

— Итак, — кашлянув и отведя глаза, подытожил Та- гер Грант, — приятных снов вам, госпожа Инэльда. Все, что вам может понадобиться, спросите у Гора. Он будет охранять вас, как всегда охраняет меня... И документы в этой комнате. — Он снова кашлянул. — За дверью, если позволите.

Вайра заметила, что в глазах Ллейна что-то мелькнуло. Но никаких особенных знаков эльф не подал, он просто встал вместе со слегка удивленным Тертом и полуросликом, вперившим взгляд исключительно в потолок, и отрывисто кивнул Отверженной, соглашаясь, очевидно, с ситуацией и с высказанным мнением капитана.

— Благодарю вас, господа, — сказала женщина, преодолевая усталость и вставая. — Спокойной ночи.

— Дверь закрывается этим большим засовом и вон тем малым, наверху. Понимаю, обычно он незаметен с первого взгляда, — пояснил полурослик, улыбаясь Вайре в полный крупных, желтых зубов рот. — Приятных вам снов.

— И тебе, шалопай.

— О-о-о, госпожа обратила на меня благосклонное внимание? Благодарю, как всегда благодарю...

«Я хочу поговорить с тобой», — мощным мысленным импульсом передала Вайра. Тинталь едва не подпрыгнул, мгновенно бледнея, зыркнул глазами по сторонам и, остановившись дрогнувшим взором на спокойном, теряющем остатки очередной улыбки женском лице, подобрал ся и сосредоточенно кивнул, будто кланяясь на прощание. Глазки его бегали.

— Герт, пойдем проверим коней, — оглянувшись в дверях, сказал Ллейн и вышел в темноту.

Воин сконфуженно поклонился, испытывая, видимо, некоторую неловкость оттого, что до сих пор не совсем понимал, что здесь все-таки происходит, и вслед за ним вышел за дверь.

Капитан и слегка бледный полурослик, словно только что извергнувший из себя пару часов мучавшие его сомнения и теперь вытирающий мокрые губы, так же коротко поклонились и вышли вслед за ними. Спокойно-мрачный гном, минуя Вайру, поднял на нее свое вырезанное из камня некрасивое и жестокое, выпуклое лицо и чему-то кивнул. Быть может, хотел сказать, мол, все хорошо, я ваш охранник. Или что-нибудь другое, но о том же. Или это просто было знакомство. Он ведь впервые хоть как-то отреагировал на нее...

Когда дверь за ними закрылась, Вайра задвинула оба засова, поискав, нашла третий у самого пола. Очень массивный, с помощью рычага выдвигающийся из-под доски у порога примерно до уровня колен. Задвинула и его.

Широко зевнула, вздохнула своим уже почти привычным мыслям о неопределенности всего происходящего и устроилась рядом с укутанной в плащ-палатку девочкой Элейни, которая ровно сопела, досматривая, наверное, очередной полный расплывчатых картин или совсем пустой сон.

Но самой ей спать было пока еще нельзя: Отверженную ждал еще один важный разговор. Прямо сейчас.

Вайра устроилась поудобнее и, сосредотачиваясь, закрыла глаза.

9

Свет мешается с тенями, причудливые клочья тумана несутся вокруг в медленном хороводе. Из темноты выплывают, одно за другим, лица друзей, незнакомцев и врагов. Черные тени внезапно складываются в единый, четкий строй, клином идущий на нее, и стремительная атака порождает в сердце ошеломление и страх.

Страх жестокий, всесильный и непобедимый. Тот, что родился вместе с ней, и останется после ее смерти, потому что более велик, всеобъемлющ и жесток, чем ее слабая, маленькая душа.

Тени рвутся вперед, она может лишь мчаться изо всех сил, пытаясь убежать от них, но уже сейчас понимает, как это бесполезно: ее преследуют не тени, сами по себе страшные настолько, что на них смертельно трудно даже оглянуться, почти невозможно заставить себя посмотреть, а глубокая ночь, сама Королева Темноты, чей далекий смех приближается, с каждым шагом становясь все слышнее.

Свора алоглазых теней гонит ее просторными залами, переходами и галереями высокого, древнего, зловеще пустого дворца, — по комнатам, полным зыбкого звездного сияния и багрового подземного огня, жар от которого охватывает ее с одной стороны, а ночной холод — с другой.

Ужас разрастается в ней, подобно черной птице, бьющейся изо всех сил в стремлении выбраться наружу, на свет, вернее, в вечную Ночь, при этом разорвав ее плоть. Ужас ведет ее вперед, несет на подгибающихся ногах, только ужас заставляет биться парализованное сердце в пустой, полумертвой груди, где живы лишь оно да черная птица; кто-то кричит позади, издалека, призывая ее, пытаясь ее спасти, — но отовсюду несется шипение гончих с пылающими глазами, и призрачный смех Хозяйки, своей сворой ведущей девочку вперед и вперед — к смерти, которой не избежать.

«Время кончается, — бьется у нее в груди, — совсем, совсем кончается, и тебе не спастись. Беги не беги, все равно конец будет один, он наступит безжалостно и скоро. Чего ты ждешь — остановись, раскрой свое сердце, отдай свои душу и плоть. Хозяйка ждет».

«Нет, — шепчет девочка, — нет. Никогда. Нет, нет...»

«Тогда ты погибнешь без возврата. И никто не сумеет тебя спасти. Ни сильный Вельх, ни прекрасный Ллейн, ни Вайра, ни даже мудрый Иллам... который, кстати, уже...»

Она влетает в длинный, бесконечный коридор, ведущий, кажется, в далекий серый тупик. Бесслезные и бессильные рыдания, бесполезные, но очень трепетные и искренние, светлые и переполненные надежной мольбы душат и раздирают ее, она исполнена надежды и любви — даже к настигающей ее Той, что смеется со всех сторон... Но коридор поглощает ее надежды, стены смыкаются со всех сторон, и путь только вперед, да, только вперед...

«Ты не добежишь, — слышится отовсюду, и свора хохочет, рыдает вместе со звуками мощного, властного, нечеловеческого Голоса. — В тебе нет ни воли, ни сил, ты совершенно никчемна. Мне жаль тебя, и я дарую тебе существо, которое Ты; прими его, стань им, будь им, живи только им...»

Девочка видит зеркало, огромное, светлое зеркало впереди, в котором отражается странная, колеблющаяся, состоящая из рваного белесого тумана фигура, стремительно обретающая плоть.

Гончие щелкают клыками уже у ее слабеющих ног, пытаясь схватить ее за икры, но пока она еще может бежать, и ужас, сводящий ее с ума, в то же время придает ей сил.

«Вот мой дар. Вот он, вот Ты. Прими его — и живи. Бессмертные любят тебя».

Отовсюду раздается гигантский, адский хохот, стенания и плач, хруст разрываемых костей, звук лопающихся жил и крови, бьющей из тел, падающей на пол огромными алыми каплями, разбивающимися на сотни, тысячи, сотни тысяч жгучих, всепроникающих частиц.

— Нет, — шепчет забрызганная кровью девочка, неверяще глядя вперед и видя приближающуюся Себя, уродливую, скрюченную, жалкую и отвратительную, перекореженную, всклоченную, грязную, бородавчато-осклизлую, беззубо-ущербную...

— Нет, — произносит она, не в силах остановиться, но не в состоянии и бежать вперед; даже ужас оставляет ее, переставая подгонять бешено бьющееся сердце. Но возникший протест слишком силен. Девочка, оказывается, не так уж бессильна и слаба. Она горда, она ужасающе, слишком, непомерно горда; гордыня ее выплескивается из глубин, где была сокрыта все это время, и она раздирающе, с ненавистью кричит в ответ:

— Не-е-ет! — и с разбегу прыгает вперед, прямо в зеркальную саму себя.

Прошибает корявое, изнемогающее от страданий существо, не почувствовав боли и не услышав взрыва разлетающихся во все стороны осколков.

Длинный коридор обрывается.

Она оказывается в огромном, мрачном и очень высоком зале, где-то в выси которого сверкает яркий иссиня-белый свет, но здесь, в самом низу, очень темно, — и только двое, спиной к спине, бьются со сворой окружающих их постоянно меняющихся теней; со стороны одного из них неровно сверкает длинный клинок со стороны другого — что-то, пульсирующее мрачным, багрово-алым.

Она останавливается, отрешенно взирая на море Тварей, беснующихся впереди. Полукруг рявкающих, прыгающих, гикающих и рычащих теней с воем ненависти смыкается в кольцо и бросается прямо на нее. На сей раз ей некуда бежать.

И Хозяйка, подоспевшая как раз к расправе, уже не смеющаяся, а с нечеловеческим безразличием наблюдающая за ее распадом откуда-то сверху, из яркого белого сияния, лишь указывает на Элейнины рукой, словно демонстрируя ее другим.

Одновременно с этим один из сражающихся впереди, в самом центре беснующихся теней, громко восклицает, отвечая другому:

— Я Гленран! Я вернулся, чтобы помочь тебе!.. — Голос его, юношески-высокий, красивый, дрожит от напряжения. — Мы должны пройти ее вместе, чтобы потом...

Сверху падает непроницаемая, адская тьма, полная стенающих, проклинающих все на свете голосов, обрывающая краткий диалог, повергающая девочку в дикий, неконтролируемый страх, в безумную панику, а затем она слышит, как с той стороны, где двое бились с адской сворой, раздается краткий, полный муки стон.

Ужас исчезает, будто его и не было, сменяется полной апатией и бессилием.

«Все, — шепчет Госпожа, заглядывая на девочку с небес, а та даже не может встать, распластавшись после прыжка и безучастно наблюдая, как подползают к ней сотни черных, блестящих в темноте змей, — теперь все. Теперь тебя не спасти».

— Дьявол! — кричит Вельх, пытаясь обернуться, одновременно парируя рушащийся сверху удар.

И неожиданно чувствует, как стоящий у него за спиной... становится другим.

Они одновременно разворачиваются друг к другу, и Тени застывают, словно ожидая, как поступит каждый из людей.

Вельх смотрит и в медленно светлеющей тьме различает мрачное, застывшее, темное и отчаянное, словно вырезанное из мрамора лицо высокого, столь же мощного, как и он сам, мужчины, его высокие скулы, твердый подбородок и рот, мерцающие в темноте черные глаза... Затем, за долю секунды до того, как тот начинает атаковать его, Вельх успевает отскочить и парировать мастерский, неотвратимый по мощи и быстроте удар.

И они начинают кружиться в необыкновенно быстром, жестоком и неминуемо смертельном танце... а девочка, удивленная тем, что все еще жива, смотрит на них обоих, узнавая этот танец, потому что видела его начало уже один раз, когда-то совсем, незапамятно давно... но более того, Та, неприступная и безжалостная наверху так же смотрит на двоих смертных мужчин, и во взгляде ее рождается что-то, чего не было раньше.

Безвольные змеи застыли, словно изваяния, не двигаются с места, и огонь в их глазах угас.

Девочка видит это и понимает, что сейчас ей дан единственный и практически бесценный, невозможный шанс. Она разворачивается и начинает быстро, как только может, ползти вперед, при этом касаясь скользких и холодных тел, страдая от унижения и бессилия, от обрушившейся на нее злобы, от пронизывающего ее душу и тело страха, — от того, что в любой миг ее побег может быть обнаружен, — и тихо, беззвучно рыдая.

Но коридор, в который она выползает, кончается стеной мерно колышущейся Тьмы. Бежать больше некуда: в этой тьме она не прозревает, как во тьме, что упала сверху по воле Хозяйки своры. И, обессилев, девочка неподвижно лежит, взглядом следя за тем, как черная стена единой волной накатывается прямо на нее.

Элейни проснулась. Она лежала, вся в поту, мелко дрожа, не раскрывая глаз и пытаясь прийти в себя. На сердце было неспокойно, плохо. Что-то преследовало ее... Или нет? Был какой-то сон... Страшный сон. Кажется, она кричала во сне, кричала и... двигалась. Куда- то ползла. Бедный Игнасик, она его, наверное, всего заползала... Но спит маленький, даже не проснулся, — видно, наконец-то наелся досыта.

Элейни повернулась и посмотрела на сводного братика. Но рядом с ней лежал не он. Рядом спала, мерно и расслабленно дыша, Вайра. Вокруг была темнота, и свет не проникал ни через одну щель.

Элейни удивилась. Потому что при полном отсутствии света она все же ясно видела лицо спящей женщины, равно как и все вокруг.

А вокруг... бревенчатые стены и потолок. Она лежит у стенки, укрытая чем-то, вернее, завернутая во что-то. Перегородка напротив идет не до конца, то есть от кровати в другую часть комнаты ведет неширокий проход.

Там виднеется стол из нескольких бревен на ровно срезанном пне, и две длинные широкие скамьи через все помещение. Дверь, закрытая на засов и... кажется, снизу выдвинут тоже засов, шире и толще, размером примерно ей до середины бедра.

Больше вокруг ничего не было.

Девочке стало грустно. Рядом не было Игнасика, и вообще, ни поблизости, ни далеко не было дома. Пусть с отчимом, пусть с мальчишками и парнями деревни, но все-таки дома. С мамой. Пусть не всем сердцем, не сильно любящей и постоянно ругавшей ее, но родной мамой. Мамочкой, к которой можно было прижаться, которая могла защитить... даже когда боялась сама.

Элейни хотела обнять спящую Вайру, приникнуть к ней, но никак не могла осмелиться. Слишком велика была бездна, разделяющая их.

И от одиночества у девочки сжалось сердце.

Однако дрожь, вызванная тусклым, будоражащим видением, ушедшим, слава Етиму и Горту [13], куда-то далеко, медленно стихая, уже исчезла. И пот на висках начинал выветриваться, высыхать. Здесь, по самой стене, сползал к полу довольно холодный сквозняк.

Ну, теперь я проснулась, сказала она себе, все, хватит бояться. Сколько можно бояться? Сколько можно себя жалеть? Как будто трусливая курица. Чуть что, сразу задыхаться или реветь. У-у-у, как страшно. Так сердце у тебя и лопнет. Будешь лежать, как дурочка, в кровати с лопнувшим сердцем. Как дура. Вся в крови, о, бр-р- р-р!.. Рядом с Вайрой.

Элейни только сейчас подумала об этом и тут же удивилась: если она говорила, вертелась и даже кричала во сне, почему Вайра не проснулась?

Девочка приподнялась на локте и, наклонив голову набок, посмотрела на спящую женщину. Та была безмятежна, напитана покоем, который, казалось, стекал с нее во все стороны, — поднимался в воздух и складками, тихо шурша, падал на пол. Она даже улыбалась, едва заметно, уголками губ, и темное, мрачное, властное, хищное лицо хранило одновременно радость и печаль.

Элейни приподнялась, села на кровати и замерла, любуясь им, и не заметила, как улыбка украсила ее личико, как на душе стало спокойно и светло.

Черты Отверженной постепенно становились все светлее, как будто взгляд Элейни очищал ей и кожу, и душу; девочка смотрела, никак не желая отрываться от нее, и нежная улыбка то расцветала, то угасала на ее губах.

Было тихо, спокойно и тепло. Ночь царила над холмами, над полями и лугами, над столь неровными равнинами северной земли. Над Хельтаваром. Но Элейни не думала о ней — она смотрела. Она не видела преследовавшей ее Ночи, мрачного Ока тянущейся в ее сторону Тьмы. Она любовалась.

...Постепенно до ее слуха начали доноситься какие- то невнятные голоса. Девочка моргнула, только сейчас осознавая, что задремала и не видит перед собой ничего; лицо Отверженной поплыло перед глазами, словно полупрозрачное, жидкое, будто отражение в темной взволнованной воде, а затем...

— Именно поэтому ты считаешь, что медлить нам нельзя? Что нужно уходить именно сейчас? — спросила Вайра, и в голосе ее тускло мерцало несогласие.

— Да, — ответил Ллейн, не меняя позы, все так же сидя, обхватив руками колени, в тени у широкого, переливающегося и журчащего ручья, — чего нам ждать здесь? Если опасность движется, она найдет нас, где бы мы ни прятались. Единственное наше спасение — в быстроте. Прямо сейчас найди капитана, узнай у него все, что сможешь, расскажи мне, — и вперед. Какие бы изменения ни творились с Империей, лучше будет, если мы точно будем знать какие.

— Ты считаешь, законодательные и экономические разборки правящих кругов могут повлиять на то, ради чего мы посланы сюда? Или на то, что должно произойти?

— Вайра, — сказал он, приподнимая голову и глядя на нее внимательным, в глубине глаз насмешливым взглядом, — либо ты знаешь о происходящем больше меня, либо за время, прошедшее с нашего последнего путешествия, ты стала непозволительно сентиментальна (Элейни показалось, что он хотел сказать: «глупа»). Ты зря упустила Гранта. Не знаю, чем ты руководствовалась, когда не стала направлять его мысли и читать их, но ты поступила неправильно. Пока мы потеряли немного — всего лишь час, — но что будет, если мы потеряем всю ночь?..

Вайра несколько мгновений молчала.

Элейни замерла, словно дикий, осторожный зверек, боясь пошевелиться и прервать их мысленный контакт, одновременно понимая, почему Отверженная не проснулась, когда она брыкалась во сне. Не так-то просто было разбудить ее, наверное, если она не спала, и вообще была не здесь. Разум Вайры по ее воле ушел в странствие — не слишком далекое, до чистого холодного ручья, рядом с которым ждал ее готовый к разговору Ллейн. Это было понятно.

Но как она, Элейни, смогла услышать то, что говорилось меж ними двоими, в пределах транса Отверженной?

Элейни, конечно, не была сильна в псионике, равно как и в магии, науке и сложностях, связанных с прослушиванием телепатической связи, но она понимала, что когда один человек говорит другому человеку на ухо, это совсем не то, что говорить с кем-то без слов, прямо из головы в голову, и справедливо считала, что услышать это нельзя. Вернее, можно, если ты сам обладаешь мастерством Призрачной Силы. Но девочка Элейни таким мастерством не обладала. И ни о каком таланте псионички в себе не подозревала, даже когда мечтала стать великой и счастливой (обычно в таких мечтах она становилась не псиоником, а магом, потому что это казалось благороднее, возвышеннее).

Однако разговор продолжался, девочка чувствовала себя легкой-легкой, практически бестелесной, словно висела в пустом пространстве над Ллейном, немного в стороне, и смотрела на то, как велась эта мысленная беседа.

— Не знаю, — ответила наконец Вайра, задумчиво и неуверенно. Недовольно. — Не знаю, что будет, если мы потеряем ночь. Я устала и действительно расслабилась. Эти чувства... Их не было очень давно. Извини.

— Что же произошло?

— Я странно изменилась за столь короткий срок. Непозволительно. Эта девочка...

— Элейни?

— Да, это дитя... Она очень странно действует на меня. Возможно, источник моей слабости именно в ней.

— Почему же?

— Она вызывает во мне стремление к миру и милосердию. Я не могу понять, ради чего она стала одной из тех, кто прошел Врата.

— Я тоже.

— Но у тебя есть догадки. Ты иногда так на нее смотришь...

— Ты?..

— Нет, нет. Чтобы ревновать, надо любить.

— Я всего лишь имел в виду, не пыталась ли ты читать меня. Теперь понимаю, что пыталась. Надеюсь, у тебя не слишком сильно болела голова... Так что же?

— Она очень странная. — Вайра не обратила внимания на его последние слова. — Ты не замечал в ней никаких странностей?

— Замечал. Во-первых, ты сама сказала, ваши Видящие не смогли проникнуть в ее мысли и сердце. Девочка была защищена покровом непроницаемой Тьмы... Может ли это быть врожденным талантом?

— Может. Но я не верю в это. — Вайра отчего-то взволновалась, дыхание ее участилось, она заговорила быстрее: — Ее талант или не существует, или он в другом.

— Почему ты так считаешь? — В голосе эльфа сплелись внимание, терпение, строгость.

— Не знаю. Просто... я чувствую. Я все время это чувствую.

— Но в чем суть, не знаешь.

— Да. Не знаю. Только...

— Что?

— В чем еще ее странность?.. Говори, я хочу проверить себя.

— Очень чувствительная, у нее или дар предвидения, или какое-то магическое зрение. Шестое чувство. Детектор опасности, — ответил Ллейн, отворачиваясь от Вайры и разглядывая ночное небо с россыпями неярких звезд и месяцем, немного более тонким, чем вчера. — Но это, по-моему, было заметно и так. Любому из нас.

— Да, было. Потом она увидела людей там, где не нашла их я.

— Возможно, потому, что ты не искала.

— Да, я не искала. Но мои чувства тоже обострены и работают практически постоянно, я не сосредотачиваюсь на них. Бывало, я чувствовала гораздо меньшее количество людей, не думая об этом, и на более далеком расстоянии. Ты сам знаешь.

— Может быть, ты слишком сильно отвлеклась или устала. Или то и другое вместе.

— Может быть... Нет, не может. Я могу не спать несколько суток, все время тратить силы на базовые операции и сохранить при этом большую часть резервов. Ты знаешь сам... А этот коротконогий задохлик не мог укрыть весь лагерь, потому что он ни разу не смог первым покровом защитить даже самого себя.

— Ладно. К чему ты все это говоришь?

— В ее способностях есть что-то ненормальное.

— В твоих все изучено и обычно?

— Что-то особенное, говорю я. Я словно постоянно чувствую чье-то присутствие. Но каждый раз, когда я ощущаю на себе ее внимание и пытаюсь проникнуть сквозь эту серую завесу, будь она проклята, я ничего не могу сделать, и мои силы уходят в никуда.

— Может быть, тот, кто создал эту завесу, не желает пропускать за нее тебя?

— Ты считаешь, это не она сама? — Вайра, кажется, нахмурилась, и снова короткая отчетливая складка пролегла меж ее темных густых бровей.

— За кого ты ее принимаешь? Или ты хочешь сказать, что она не контролирует своих способностей?

— Не знаю. Это самое слабое место во всем, что я построила.

— Ясно, так что же это?

— Она может контролировать завесу. По крайней мере при сильном желании. Один раз точно смогла.

Элейни встрепенулась, едва сдержав вздох удивления. Она и представить себе не могла, что...

— Когда? — резво спросил эльф, отрываясь от созерцания небес и поворачиваясь к Отверженной, вернее, в ту сторону, с которой для него доносился неслышимый остальным мысленный голос. Глаза его блестели. Он словно нашел сложный, вычурно-извилистый ответ на мучающий их всех вопрос — и жаждал тут же проверить его.

— Два с половиной часа назад. Там, у холмов, где мы встретились с десятником и его людьми.

— Когда Малыш чуть не сбросил тебя, и ты уронила на землю Гертов плащ?

— Да. Я смотрела на них, сканировала Тинталя. И вдруг почувствовала ее крик. Ей было очень страшно, она просто мчалась от смерти, словно та преследовала ее по пятам. От ее крика я сама едва не потеряла сознание, столько в нем было боли и силы. Малыш был всего лишь конем, на котором я сидела, но ему досталось так, что он на мгновение просто взбесился... Я говорю тебе, в этой девочке есть что-то страшное.

— Где здесь управление завесой? — спокойно и холодно осведомился эльф. Казалось, эмоции в этот момент обтекают его стороной. Или единственным его чувством является смертельный холод.

— После того как она закричала, ты успокоил Малыша, я повернулась к ней, попыталась снова увидеть ее... И у меня почти получилось! Сорванная ее криком о помощи, ее желанием быть рядом со мной, завеса спала, словно ее и не было!.. Но практически в тот же момент она восстановилась, и я... просто не успела.

— Чего она испугалась?

Элейни передернуло, когда она услышала, как звучит его голос, как зловеще и безжизненно он звучит.

— Мага. Того белобрысого сэра Витсона. С маслеными глазами. Крикнув, она передала мне картину и ощущение. Это от них я едва не упала.

Элейни вздрогнула, вспомнив, и едва удержалась от громкого, глубокого вздоха.

Картина была жуткая, хотя я не успела разглядеть ее как следует. Он стоял, весь изуродованный, словно кто-то выжимал его, как тряпку, весь мокрый, в какой-то слизи, взгляд у него был жуткий, глаза горели на белом лице, руки скрючило, — его вообще свело судорогой, наверное... Но ощущение было еще сильнее. Она дико, панически его испугалась. Я так и не поняла почему. Он не сделал в ее сторону ни одного движения. После этого я просканировала его — поверхностно, эмпатически. Как и все здесь, нервный и напряженный. Больше капитана, меньше Рябого, вообще поспокойнее, хотя также чего-то все время боится. Но все же он совершенно нормальный человек, безо всяких патологий. По крайней мере внешне. Значит, либо она сумела заглянуть глубже, либо я не смогла разглядеть того, что на самом деле... опять.

— Возможно. И то и другое. Плохо то, что мы ничего не можем утверждать наверняка.

— Да. Кстати, что ты имел в виду, когда говорил о том... «кто создал»?

Ллейн едва заметно вздохнул, что не укрылось ни от Вайры, ни от Элейни. Мгновение он размышлял, отвечать или нет, затем принял решение. И каждое его слово отпечаталось в памяти девочки, словно сияющее болезненно-ледяным синим огнем:

— Кто-то активировал и открыл Врата, — сказал он. — Сами они открыться не могли. Кто-то уничтожил стражей, с которыми может справиться скорее всего лишь Высший Мастер, кто-то из старших друидов или жрецов. А быть может, и никто из них, кроме Главы Конклава... даже Император. — Он замолчал в задумчивости.

— Ты считаешь, этот Кто-то и дал Элейни ее завесу? — тихо и почему-то очень осторожно спросила Вайра.

— Да. Не она сама создала ее. Или она не знает, что делает.

— С чего ты взял?

— Посмотри на нее. Поговори с ней.

— Нет, — тут же резко ответила Вайра и слегка двинулась даже здесь, в темной комнате из бревен, рядом с девочкой. — Я не хочу.

Она помолчала и исправилась:

— Я не могу.

Эльф смотрел на нее, и глаза его задавали вопрос: «Почему?»

— Я боюсь ее, — негромко ответила Вайра. — Я не знаю, кто она и что. И готова подозревать почти все что угодно. Слишком много странностей. Очень непростых странностей для девочки тринадцати или четырнадцати лет.

— Она врожденный псионик? Монстр? Богиня, сошедшая на земли смертных? Неупокоенная душа, вселенная в тело и ожидающая момента для леденящего пробуждения? Маг или жрец, использующий личину беззащитного дитя, чтобы освободиться от возможных подозрений с нашей стороны?..

— Нет, я не это имею в виду. Не смейся.

— Ты ошибаешься. Я не смеюсь. Я просто пытаюсь понять, что думаешь ты.

— Значит, ты тоже считаешь, что...

— Не совсем. Я считаю, что она обычный ребенок. Выделяющийся только своими духовными качествами: хрупкостью, светом, красотой, добротой. Но ребенок, которого используют в своих целях. Как и всех нас.

— Кто?

— Тот, кто открыл Врата.

— Ты считаешь, это Конклав? Темные жрецы? Интриги Империи?.. Или, — тут Вайра чуть-чуть встрепенулась, словно пришедшая мысль была для нее неожиданной и ценной, — Ушедшие Высокие?

— Нет. Я считаю по-другому.

— Тогда кто?

— Божество.

— Божество? — Вайра явно не ожидала такого ответа. У Элейни перехватило дыхание, она замерла, с трепетом ожидая ответа Ллейна.

— Черные Убийцы, которых ты узнала, были созданы Главой Конклава и практически неуязвимы. До момента начала взаимодействия с целью, образ которой заложен в Тени, каждая из них неуничтожима в принципе, потому что ее не существует. Не знаю, как этого добился Глава, но он сделал это. Тень возможно повредить только после того, как взаимодействие начато. Вступив в мир, начав уничтожать пятерых, Прошедших Врата, каждая из Теней стала существовать, и только потому ты смогла воздействовать на них вихрем своей Силы, оттесняя их, словно существ материальных, в одну точку, куда я отпускал солнечные стрелы... При этом магия не оказывает на них практически никакого воздействия, и боль им можно причинить только оружием, живущим и владеющим силой, прямо противоположной их сущности, — силой жизни и света. У Вельха и у меня оно было, и это счастливая предопределенность, потому что случайностью такое быть не могло... Но дело не в их неуязвимости, а в их силах.

— В их Черной Речи?

— Ты знаешь о ней? — Он не удивился, просто переспросил.

— Мы недаром собираем знания.

— Да, в их Черной Речи, — кивнул эльф. — Она не пробивает защит, даже самых слабеньких. Потому что она — иное. Потому что действует сквозь них. Нынешние посвященные давным-давно потеряли знания о сущностях древнего Искусства. Рунной магией в мире не владеет, по уверениям Конклава, никто, даже лучшие из Высоких Эльфов. Даже Император. А значит, Глава, единственный из всех, кто может сделать это. Кто сумел наделить Тварей Истинной Речью, каждое слово которой Имя — явления, вещи или существа. И когда Черная Тварь атакует свою жертву, произнося заклинание на Высшей Речи, никакой защиты от нее не существует. Только Истинная Магия способна защитить от Истинной Магии. Другие, нынешние виды магического и жреческого искусства могут лишь в редких случаях взаимодействовать с ней.

— Хорошо. Что же дальше?

— Есть ли смертный в мире, обладающий силой, превышающей искусство того, кто официально наделен наибольшей магической мощью, которую к тому же многократно усиливает Хранитель? Есть ли на свете такой человек?

— Быть может, Император? — взвешенно поинтересовалась Вайра, подумав совсем немного. — Конклав решил уничтожить Прошедших Врата, а Император сумел защитить их?

Ллейн мгновенно смягчился. Голос его зазвучал спокойнее, мелодичнее. Как журчащий рядом ручей.

— Быть может. Император — единственный смертный, пределы сил которого неизвестны, пожалуй, даже Главе Конклава. Хотя мы не можем быть уверены в этом. Потому что мы ничего доподлинно не знаем ни о том, ни о другом.

— И если это так?

— Тогда действительно все это игры смертных. Но может быть, открытые Врата — воля одного из Богов. Или даже Сил Судьбы.

— Боги не вмешиваются в дела смертных таким путем. Уже давным-давно. Лишь Брадалл Премудрый раздает силы и отнимает их, потому что он был создан ради этого, — возразила Вайра, лицо которой выражало глубокую задумчивость, а закрытые глаза были прижмурены крепче, чем несколько мгновений назад.

— Нет, — поправил Ллейн, лицо которого, застывшее, выражало сейчас крайнюю важность того, что он хотел сказать, — Боги прямо, собственной Волей не вмешивались в дела смертных уже давно. Но все же это случалось, и раньше, до прихода людей, Владыки правили миром, как Император правит Империей... Вспомни хотя бы Ардат, которая прокляла восставшие против нее и истребившие ее рыцарей дикие земли, ранее бывшие Линтаром. Вспомни Катаклизм Возмездия. Это было не так уж давно. А если поискать, мы отыщем факты вмешательства во многие времена. Не столь уж отдаленные от нынешних.

— Что же мешает им устроить очередную войну за обладание Элидой? — тихо спросила Вайра, непроизвольно сжимая руки в кулаки.

Эльф посмотрел на нее чистыми, широко открытыми глазами. Взгляд его выражал легкое, едва-едва приметное удивление.

— Ничего, — ответил он, — только Их воля. Только то, что, начни один из них первым, двое остальных объединятся против него, и все младшие причудливым, отчасти предсказуемым узором распределятся вокруг них. Только невозможность договориться, преодолеть бездны непонимания, разделяющие их с начала времен, мешает им объединиться... хотя Единомыслие Творцов уже случалось. Давным-давно.

— Это слишком многое, Ллейн, чтобы кто-то даже из Тройки мог переступить и пойти вперед, следуя своей Воле. Представь Ардат, вознамерившуюся покорить мир? Это невозможно, и ты знаешь.

— Но ничто не мешает ей попробовать. Быть может, она давно уже не получала то, что желает. Давно не видела крови и не чувствовала собственной власти над массами живых существ... — очень тихо, уперев взгляд в землю, затаив дыхание, ответил эльф. — Мы ведь не знаем, что может сдержать Ее, если она решит добиться своего.

— Что же нам делать? Искать помощи других Богов?

— Они сами найдут нас. Или уже нашли. Потому что Тот, кто открыл Врата, защищает прошедших сквозь них. По крайней мере наше дитя. Ты помнишь, что было в столкновении с Тенями Конклава?.. Тварь не атаковала ее. Черные Тени не атаковали ее и Шестого из прошедших. Она была укрыта Тьмой, а он абсолютно пуст... Позавчера ты сказала мне, что в момент поединка Вельха с Тенью воин стал оживать и словно вспоминать что-то, обретать самого себя.

— Да, Видящие тотчас заметили это, и Хромой тут же сообщил мне.

— Тогда Тень набросилась на него. Защита его, или проклятие, мгновенно спала. С ней ничего подобного не было, и она осталась защищена до самого конца. Ни разу не показавшись из-за непроницаемой пелены.

— Кажется, нет. Ни разу до этого момента. Хотя я не уверена наверняка. Я постоянно пыталась увидеть ее, особенно в первые два дня, но ни разу не смогла. Нет, все-таки, думаю, это было впервые... Но как это было...

— Вайра, нам стоит все же сделать, как я сказал. Узнать все, что ты в силах, как можно быстрее, и уйти отсюда рано утром. До начала объяснений с капитаном.

— Уйти куда?

— Исходя из ситуации. В Империю. Или в Братство.

— Они не отвечают.

— Значит, просто дойти до них пешком. Вернее, на наших конях. Они еще долго будут с нами, послушны мне... Почему ты молчишь? Считаешь, я не прав?

— Не знаю.

— Ты чего-то боишься.

— Не знаю.

— Они не могли просто так исчезнуть за три месяца; даже если случилось что-то совершенно непредсказуемое и безумное, даже если Империя, все государства севернее и южнее нее, даже если вместе с ними Конклав захотел бы уничтожить Братство, им бы не удалось сделать это столь непоправимо и быстро, поверь мне, это невозможно... Чего ты боишься?

— Ее.

— Не стоит. Это лишено смысла. Ее нужно не бояться, а любить.

— Почему ты в этом так уверен?

— Я не уверен. Просто... я это чувствую. Чувствую все это время.

Отверженная тяжело вздохнула. Потом раздумывала минуту или две, в то время как Элейни, взволнованно дыша и краем тяжелого, с мехом внутри, очень большого плаща, закрывала себе рот, чтобы никто не услышал ее.

— Дьявол, — наконец сказала она. — Не знаю. Я очень устала, Ллейн. Разреши мне отдохнуть. Утром мы встанем рано, и поговорим с капитаном. Он сам расскажет нам все, что нужно. Ты думаешь, он не понял, что вся наша история — сплошная ложь, считаешь он согласился ждать, чтобы ночью попытаться оглушить и связать каждого из нас?.. Нет, он совершенно иной человек; он пытается понять и использовать нас, одновременно движимый чувством миролюбия и благородства, он...

— Нет. Думать в отношении обычных людей я предоставляю тебе.

— Он не так уж обычен.

— Почему?

— Он незауряден. В нем множество качеств, присутствие которых есть преимущество перед теми, у кого отсутствие.

— Замысловато.

— Но по сути ясно... Он мне нравится.

— Мы переходим на светскую беседу о том, о сем, — не находишь?

— Да. Но на самом деле нет. Потому что мой ответ был важен для тебя.

— Я же непроницаем. — Он поднял на нее глаза и не улыбнулся.

— Разумеется, — кивнула Вайра. — Я сказала наугад. Так что насчет подождать до утра и хорошо отдохнуть?

— Нет. Я не могу дать тебе этого времени. Его у нас нет. У меня такое чувство, что не стоит рассчитывать на утро и предстоящий день. Боюсь, что и прошедшее время мы упустили безвозвратно. Я не хочу потерять те шесть или семь часов, что остались до восхода Солнца. Нужно действовать прямо сейчас.

— Хорошо, Ллейн, — после краткого молчания ответила женщина. — Я согласна. Поговорю с капитаном прямо сейчас. Буквально через несколько минут.

— Уверена, что готова?

— Да или нет, не важно. Слишком поздно уже готовиться. Н-да...

— Что такое?

— Он идет прямо сюда.

— Хм. Ясно.

— Я разрываю контакт. Жди меня примерно через час.

— Жду.

10

Элейни резко опустилась на кровать и закрыла глаза, наспех расслабившись, стараясь ровно и неторопливо дышать. Девочка надеялась, что невидимая защита, о существовании которой она даже не подозревала, но воздействие которой объясняло сразу и ее чудесное спасение от Черной Твари, и ее обостренную чувствие тельность, — как, например, видение в полной темноте, — выручит ее и на сей раз, что Отверженная почтет ее за спящую.

Девочку охватило возбуждение, одновременно опасливое и радостное. Кто-то, возможно, заботился о ней. Кто-то защищал ее. Неизвестно, правда, зачем, тут же осадила себя она. Кто знает, что все-таки здесь происходит?.. Здесь, в Элиде-разделенной?..

Вайра пошевелилась и, наверное, открыла глаза. Легко-легко вздохнула и начала тихонько приподниматься. В этот момент за дверью что-то зашуршало. Элейни ждавшая обычного капитанского стука, удивилась. Но потом все поняла и улыбнулась в темноте, словно довольная кошка.

«Это называется ухаживать, — подумала она, — у нас так тоже ходят на свидания. Иногда».

— Дьявол, — тем временем прошептала встающая с кровати женщина про себя, — какая дурь!.. — Она громко и насмешливо фыркнула. — Сентиментальная идиотка!.. Ну и темень! — Затем сосредоточилась и движением руки сотворила неяркий бледный свет, который разлился по всей комнате. Вайра, выйдя из-за перегородки, встала поудобнее и принялась ждать.

Верхний засов был, кстати сказать, уже открыт. А теперь, то ли из-за того, что пришедший с той стороны двери никак не ожидал, что она будет закрыта еще и на нижнюю большую задвижку, то ли потому, что сквозь щели разглядел зажегшийся неяркий свет и понял, что его услышали, наступила двухсекундная пауза. Затем в дверь негромко, но решительно постучали.

Вайра усмехнулась. Элейни у себя в кровати продолжала улыбаться, приходя в настроение еще более возбужденное и боясь слишком громко прыснуть, даже если себе в сжатый кулачок.

Однако тут же она подумала, зачем же он все-таки пришел: неужели серьезно надеялся на благосклонность Отверженной? Девочка внезапно увидела седовласого, крупного мужчину с широким светлым лицом, — словно кто-то показал ей картинку, под которой было написано: «Капитан», — тут же, не успевая еще осознать того, что делает, представила их вместе и удивленно выдохнула, так необычно они смотрелись... Словно мрачнолицая, спокойная дочь и подтянутый, стареющий седой отец.

— Сейчас, — негромко сказала женщина, — открываю.

Она быстро справилась с оставшимися двумя засовами и открыла дверь. Затем отодвинулась, пропуская того, кто пришел.

— Здравствуйте, капитан, — сказала Вайра, не улыбаясь, — что же вы не проходите?

— Спасибо за разрешение, госпожа, — отозвался тот и переступил порог. Элейни видела их обоих в довольно широкую щель между неровными бревнами внутренней стены. Это действительно был тот, кого она только что, пару мгновений назад увидела. Он действительно оказался крупным мужчиной, уже почти старым, но все еще, наверное, очень сильным. Было в его открытом, широком лице что-то такое, что сразу же расположило к нему Элейни.

«Вот капитан, — подумала она, — самый настоящий. Только не в форме».

Он действительно был в простой серой одежде: темных просторных штанах с широким кожаным поясом, в белой рубахе с высоким воротником, в черном бархатном жилете, в коротких сапогах с отворотами.

— Садитесь, — махнув рукой на скамью, Вайра так же расторопно заперла нижний засов, остальные оставив как были.

— Я вижу, вы уже разобрались в нашем хозяйстве, — чуть улыбнувшись, заметил мужчина.

— Да, разобралась... В чем причина столь неожиданного визита, капитан?

— Вам сказать правду, потому что вы и так все узнаете?.. Вы же псионик?..

Вайра не удивилась. Или удивилась, но внешне не показала этого. Не промедлив с ответом ни секунды, Отверженная спокойно кивнула.

— Вы правы, — сказала она, опускаясь в кресло. — Очень интересно выслушать теперь вашу правду.

— Я пришел в основном по двум причинам.

— Вторая ясна. Перейдем сразу к первой.

— Хорошо, — без улыбки кивнул он, упираясь локтями в столешницу, а подбородком о сложенные кисти рук и внимательно рассматривая ее. Она откинулась на спинку кресла и замерла, устремив на него оценивающий взгляд своих глубоких черных глаз. Расстояние между ними было около трех нешироких шагов.

— Прежде всего я хотел бы узнать, можно ли вам доверять.

— Как же вы намерены это проверить? — Вайра вопросительно изогнула бровь.

— Очень просто, — тут же усмехнулся он, — я уже довольно опытный человек. Знаком и с магией, и с псионикой не понаслышке. И примерно знаю, чего от вас можно ожидать... — Он прищурился, склонил голову набок, словно дородный, расчетливый пес, оценивающий обстановку перед тем, как подойти к хозяину с какой-то важной мыслью. Или прыгнуть, чтобы перегрызть врагу горло. Затем решительно сказал:

— Итак, все просто. Я обладаю информацией, которую вы так хотите узнать. Скорее всего вы можете довольно легко получить ее без моего согласия, и я даже не узнал бы об этом, если бы был моложе. Но я уже стар. И, как сказал ранее, в жизни имел дела и с псиониками из вашего отвергнутого всеми на свете клана. Мне кажется, я смогу заметить ваше вторжение в мой разум, если все время буду думать о нем. Таким образом, я предоставляю вам выбор: попробовать или нет. Как только вы совершите его, наш разговор пойдет дальше. Тем руслом, которое вы выберете сами. — Он замолчал и, держа голову на сплетении рук, смотрел Вайре в глаза.

— Не стоит ждать, — пожав плечами, не проявляя излишних эмоций, сказала та. — Свой выбор я уже совершила. В тот момент, когда не стала читать вас при первой встрече или за ужином. Ведь я и тогда знала, что вы обладаете нужным мне знанием, но не сделала ни одной попытки проникнуть в ваш разум... глубже, чем очень поверхностным чтением эмоций и мыслей. Я бы хотела, чтобы вы рассказали мне это сами. В обмен на мой рассказ, или просто так, в качестве свидетельства доброй воли.

— А вы в нее верите? — спросил он, то ли иронизируя, то ли всерьез, то ли наполовину. — Элейни точно не поняла, как в самом деле.

— Отчасти, — ответила Вайра, — и если вам хочется знать, есть ли в той части, в которую я верю, вы, как возможный даритель, то да, я верю в вас.

— Мне очень лестно, госпожа Инэльда. — Капитан поднял голову и облокотился на бревенчатую стену, скрестив руки на груди.

— Скажу вам откровенно, — продолжил он, — что испытание было не совсем честным. Я постоянно ношу с собой защитный амулет общего свойства, который помог бы мне обнаружить ваши действия, если бы они имели место. Благодарю вас за то, что вы не стали их совершать. Альтернатива была бы мне очень неприятна.

— Надо же, — сухо сказала Вайра, ответным жестом точно так же складывая руки на груди, — но вы, к сожалению, впервые с момента нашей встречи ошибаетесь. Я знала о вашем амулете и легко могла бы нейтрализовать его. Обойти. Для нас, мастеров своего дела, это совсем не сложно.

— Вот как...

— Да, так. Вы бы закашлялись в нужный момент, ощутили бы укол в сердце, случайно задели бы кружку, стоящую рядом, и во время, пока ваше внимание было бы отвлечено, я успела бы сделать все, что мне нужно, чтобы продолжать чтение после, без всяких трудностей.

— Понимаю, — кивнул капитан, по лицу которого Элейни прочла, что он немного растерян, напряжен, и вместе с тем как-то очень неприятно зажат, словно пружина, на которой висит пара гирь. — Вы обладаете магическим зрением и увидели мой талисман...

— Нет, я прочла о нем в мыслях Тинталя, который уже десять минут сидит под полом в подземном ходу и дожидается вашего сигнала. Готовый влезть сюда из-под вашего письменного стола, он нервничает и с очень большой опаской ждет, умоляя Элис о милосердии. Он не желает со мной связываться, и я весьма удивлена, что он вообще не сбежал. Наверное, он предан вам... Как и ждущий за дверью Гор.

Капитан побледнел. Вайра без всякого торжества в голосе продолжала:

— Тинталь тоже знает о вашем амулете, потому что сам в свое время был пойман вами за шкирку в момент, когда пытался воздействовать на ваш разум, подавив вашу волю, чтобы вы приказали десятнику патруля, поймавшего его с братом при переходе через границу, отпустить обоих на волю. Не так ли?.. Затем, прочтя это в ставшем вашим сподвижником и советником полурослике, я влегкую прошлась по гному, который точно так же дожидается у двери с топором в одной руке и металлической сетью в другой... Чем, кстати, продиктовано такое гостеприимство?

Капитан опустил голову. Затем обеими рукам прошелся по своей седой шевелюре, тяжело вздыхая.

Элейни поняла, что он очень устал, и пожалела его. Ей очень хотелось, чтобы этот человек не оказался врагом и чтобы Вайра говорила с ним поласковее. Еще она хотела с ним познакомиться. И, кажется, уже понимала его засадливую осторожность.

— Осторожностью, — подняв голову и снова посмотрев Вайре в лицо, наконец ответил капитан, — и подозрительностью. Горьким опытом в той же степени.

— Понимаю.

— Не совсем. Согласно уставу, я должен был задержать вас, лишить всего орудия и снаряжения, связать и отправить с малым звеном на нашу сторону границы. Я не сделал этого не из моральных побуждений и не из симпатии к вам. А только потому, что понял, что вы слишком непросты для подобных быстрых мер и что попытка вашего пленения будет небезопасна для всех нас. Я не ошибся?

— Нет, не ошиблись, — серьезно сказала Вайра, — если моя оценка верна, вы не просто не ошиблись. С такими, как мы, нельзя поступать строго по закону. К нам закон относится взвешенно и разумно. Почти так же осторожно и подозрительно, как вы.

— Не иронизируйте, госпожа, прошу вас, — он неожиданно криво улыбнулся, — мне это доставило не менее неприятных ощущений, чем вам, а быть может, и более. Я не склонен был бы арестовывать вас при любом исходе дела.

— Даже если бы я оказалась жрицей Тармаамрата?

— Это другое дело.

— Да, вы правы. — Вайра неожиданно умиротворенно улыбнулась ему в ответ. — Я не хотела вас обижать. Благодарю, что вы отнеслись к нам... с пониманием.

— Еще бы, — он усмехнулся, — я сразу вас испугался.

— Всех четверых?

— Нет, вас одну. Остальные совсем не внушают подобных чувств.

— Почему же их внушаю я? — Элейни, от нечего делать разглядывающая потолок (беседа их была для нее не совсем ясной с точки зрения смысла, а потому ей было немного скучновато), теперь встрепенулась и с удивлением посмотрела на Вайру. Каменная женщина, как девочка называла ее про себя, задала этот вопрос тоном невинным, как будто не понимала ответа на него и так; это могло значить, как считала Элейни, только одно: Вайра кокетничала!

Это было так невероятно, что Элейни даже нахмурилась, пытаясь сразу же понять цели Отверженной, не веря выводу, совершенному второпях, а капитан тем временем негромко ответил:

— В вас есть качества, делающие вам честь, но вместе с тем внушающие опасение сразу же при знакомстве с вами.

— Это какие же?

— Вы необычно умны и слишком хорошо держите себя в руках для женщины. Извините.

— Что вы, что вы. В большинстве своем женщины отличаются от меня. Например, они бывают изящны, хрупки и красивы, чем пленяют мужские сердца, — довольно пренебрежительно ответила Вайра. — Так что мои мужские качества действительно делают мне честь. С точки зрения мужчин достаточно сильных, чтобы эти качества принять.

— Я не могу позволить вам обижать себя и осквернять вашу красоту словами, исполненными столь жгучего самобичевания, — возразил капитан, и в голосе его послышалось некоторое удивление, — и тем более оскорблять себя и свои неординарные внешность и внут реннее содержание, сравнивая свои душевные силы с силой всякого мужчины. Вы, госпожа, гораздо сильнее многих из тех, кого я в своей жизни встречал, и сила ваша — это не сила грубости и безразличия, а сила мудрости и внутренней красоты. Которая, кстати, ничуть не уступает в вас красоте внешней... Не сочтите это за грубый комплимент, прошу вас, иначе мне придется...

Элейни понимала из произносимого далеко не все, потому что не успевала разобраться с большим количеством сложных оборотов. Но суть происходящего была ей ясна: Вайра ругала себя для того, чтобы капитан хвалил. В эту игру девочка частенько пыталась играть с некоторыми мальчишками и с мамой. Но получалось только с Игнасиком, потому что он был добрый, наивный и всегда ее любил. Как это удается Вайре, которая знает капитана меньше нескольких часов, девочка не знала, но в принципе догадывалась.

Не иначе он или положил на нее глаз, несмотря на свои седины, или просто пытается ее заговорить. И она, собственно, ведет этот разговор с одной из тех же двух целей. Не может же быть, чтобы оба они влюбились друг в друга за... сколько же они здесь?.. Ну, раз за стенами ночь (это она увидела, когда капитан входил), не больше, чем за несколько часов!..

Элейни внимательно присмотрелась к пожилому капитану, но ничего не екнуло у нее внутри и ничего не отозвалось на ее невысказанный вопрос.

Однако действие это увело ее от журчащего двумя голосами разговора в сторону собственных мыслей и тревог, дум о непознанном и манящем.

«Кто же ты? — думала Элейни, пытаясь увидеть лицо своего неизвестного благодетеля, который сначала синей молнией спас ее от жадных мужских рук и зияющего черного рта, затем перенес в место, где она сумела познакомиться с Илламом, которого полюбила всем сердцем, а потом позволил путешествовать вместе с Ллейном и Вайрой, которые были уже близки и дороги ей. Путешествовать, постоянно что-то теряя и приобретая взамен. — Чего же тебе надо от нас?..»

Элейни вдруг с внезапной тоской подумала, что она очень странный ребенок. Мучительные мысли и неотступно преследующий страх постоянно идут за ней по пятам, не упуская ни малейшей возможности помучить ее, довести до безумия или смерти, а она то горько страдает, желая покоя и определенности, свой дом и свою любящую семью, с трепетом совершая каждый шаг и переживая за всех, кто делит вместе с нею дорогу и жизнь, то, в краткие моменты слабости, вызванной глупейшей верой в будущее, которая всегда теплится в Элейниной душе, несмотря ни на что, девочка, всего лишь выспавшись несколько часов в нормальной кровати и узнав о том, что у нее, возможно, есть могущественный защитник и покровитель, готова путешествовать дальше, будто малыш с блестящими глазами, глупый до безобразия и бесстрашный, потому что наивный, то есть тупой...

Элейни вздохнула, потому что, несмотря на невольно подслушанное откровение Ллейна и Вайры, знаний о происходящем у нее по-прежнему было явно недостаточно. Внезапно решившись, девочка молитвенно сложила руки, зажмуривая глаза, и всем сердцем, всей страстной боязливо трепещущей, исполненной надежды душой обратилась в ночную темноту, шепча про себя разрозненные слова, которые в ее понимании были связаны с Ночью, Тайной и Темнотой.

Разговор Вайры и капитана по-прежнему тек, постепенно из разных истоков спускаясь в одно-единственное устье, а девочка все продолжала размышлять.

Постепенно она почувствовала, что все детско-шаловливо-дурашливое из нее улетучилось вместе с беспричинно-веселым. Остались только серьезность, тревога, надежда и скорбь. Веры у Элейни пока еще не было, ибо она не знала, во что ей сейчас верить. Но надежда ярко горела в ее сердце, переплетаясь с желанием воззвать и получить Ответ.

«Здравствуй, — закрыв глаза и погрузившись в темноту, сказала она, — я приветствую тебя. Не знаю, кто ты, но думаю, что ты был очень добр ко мне, а потому хочу сказать тебе спасибо... Не знаю, стоит ли тебя просить, но очень хочется сказать тебе... Мне страшно. Плохо то, что мне всегда страшно, с самого детства и вообще... Я все время чего-то боюсь, а уж если есть, чего бояться, так вообще все просто жуть. Мне очень хочется, чтобы все из наших, кто начинал это очень странное путешествие, кто сейчас здесь, и те, кто далеко, — все остались живы и здоровы. Мне хочется плакать, когда я думаю, где же сейчас Иллам, и что с ним. — Элейни тихонько прерывисто вздохнула. — Что-то я тревожусь за него, как будто с ним что-то случилось... Если ты можешь, помоги нам всем. Я очень хочу узнать, для чего мы здесь и что хорошего мы можем здесь сделать. Если мы не узнаем этого, наше путешествие так и останется бесцельным. Пожалуйста, ответь мне, — или Вайре и Ллейну, потому что они умнее, они взрослые...» — У девочки почему-то перехватило дыхание, и каждая из произнесенных ею фраз казалась ей слишком напыщенной, чрезмерно горделивой, очень наигранной, вконец наглой. Она пыталась просить о помощи того, кто и так уже дважды, если не трижды, спас от смерти из них всех одну только ее.

«Прости меня, — попросила она, опуская голову и сжимаясь в комочек. — Но я тебя все-таки прошу. Если ты слышишь меня, дай мне знак».

Так получилось, что к началу столь странной девочкиной молитвы разговор Вайры и капитана пошел на повторение примерно в третий-четвертый раз.

— О Боги, я снова устала, — сказала Вайра, помолчав около минуты, все это время разглядывая мужчину-старика, на лице которого была написана странная, отрешенная улыбка и который говорил комплименты почти бездумно, размышляя в то же самое время о чем-то внутри себя и не открываясь своими мыслями даже опытной и наблюдательной Вайре, видящей большинство людей насквозь. — О чем мы с вами говорим, капитан? — добавила она. — К чему все это? Вы пытаетесь тренировать полузабытое искусство ведения светских бесед?.. — Взгляд ее сделался печальным и трогательным, так, что мужчина, увидев и приняв его, немного растерялся и, оборвав свою речь, замолчал.

— Нет, что вы, — ответил он после паузы, — я вовсе не пытался красноречить сверх меры... Как-то оно само так получилось... А нам есть о чем с вами разговаривать, кроме болтовни и обсуждения серьезных дел, ради которого в основном я сюда и пришел?

— Н-да, — неопределенно ответила Вайра, рассматривая его волевое, осунувшееся лицо, в котором отражались смешанные чувства. Сама в общем-то испытывая примерно такие же. Печаль и неясная горечь посетили ее, и, хотя после своих нежданных воспоминаний о прошлом, коснувшихся ее сердца несколькими часами ранее, Вайра ждала появления чувств рано или поздно, сейчас она оказалась к ним не готова.

— Чего же вы ждете? — спросила она, пристально на него глядя. — Давайте говорить о важных делах. В конце концов я обещала своему эльфу дать отчет через час, а уже прошло почти двадцать минут.

— С чего начать? — спросил он, резко меняя позу, преображаясь и отдаляясь от нее сразу на несколько бесконечно длинных шагов. Становясь дипломатом, а не капитаном.

— Подождите, — тихо попросила она его, рассматривая это обветренное, закаленное, усталое и одновременно готовое выдержать еще большую усталость лицо, и неожиданно легко-легко улыбнулась, приняв решение. — Я придумала, как поменять программу нашего с вами общения, — сказала она, вставая и потягиваясь, чувствуя, как складки ткани натянулись, обрисовывая фигуру.

— Как же? — спросил он, также вставая, одергивая рубашку и делая крошечный шаг вперед.

— Очень просто. Одним махом решить оба вопроса, которые мучают нас уже примерно час...

Она опустила руки и, склонив голову набок, мгновение оглядывала его. Мыслей капитана не требовалось читать.

...Так получилось, что, когда Элейни закончила свою странную внутреннюю молитву, Вайра пошевелила свободной рукой, выбрасывая крошечную толику Силы, и свет в бревенчатой комнате погас, а кровать с перегородкой от остальной части сруба отделяла невидимая, непроницаемая для любых звуков стена.

Открыв глаза, девочка оказалась в полной темноте... и ночное зрение, недавно дарованное ей, сейчас почему-то исчезло. Элейни некоторое время неподвижно лежала на кровати, прислушиваясь к тишине и пытаясь понять: что это — знак-ответ или наказание за дерзость. Затем она вздохнула и медленно погрузилась в тревожный, вздрагивающий сон. Даже и не вспомнив о Вайре с капитаном.

Ей казалось, что время тревог кончилось, что начался покой, что существуют лишь его тело и мысли и близящееся краткое небытие; внутри нее разрасталось то, к чему она не стремилась, но что теперь так неожиданно счастлива была получить. Руки его были сильными, очень крепкими и легкими в то же время губы жаркими, гладкими и сладкими — внутри, в глубине распускалось нечто далекое, как прерывисто вспыхивающая звезда, и неотвратимое, как накатывающаяся приливная волна; пенная корона была все ближе и ближе, казалось, каждое движение подталкивает тебя туда, где беснуется невесомая, огненно-лучистая вода.

Мысли его, пульсирующие и собираемые в единый Образ, направляемые той частью ее сознания, что оставалась мыслящей даже сейчас — далекой, нечувствуемой и забытой, — уже постепенно осознавались ее разумом, но женщина содрогалась и двигалась вперед, подталкиваемая ритмичным напором его тела и чувств, охватывающих все его существо...

Как вдруг она ощутила нарастающее беспокойство — словно невидимый барьер рухнул, неощутимая граница была пересечена. Содержание его сознания, собранное и сплетенное никогда не забывающимся, вечно недремлющим мастерством в единый внутренний текст, внезапно дошло до нее — какими-то резкими, дергаными фрагментами, которые мгновенно сломали то, растущее у нее изнутри, и резко швырнули вперед, сюда, в реальность.

Рокочущий вал холодной пены вздыбился вокруг и мгновенно опал, крича на сто голосов, завывая и осыпаясь искрами от звона сталкивающихся мечей.

Капитан резко дернулся, сделав ей больно, и вышел из нее. Стена тишины лопнула, словно ее и не было.

Вайра слабо застонала, дрогнула всем телом, все еще удерживая его слабыми, сползающими, виснущими руками, и наконец-то придя в себя окончательно, услышала этот резкий, протяжный, всепроникающий и сильный крик:

— Изме-е-э-э-на-а-а!..

Элейни проснулась в полной темноте, когда откуда- то неподалеку — возможно, прямо из-за двери — кто-то громко, яростно и душераздирающе закричал; вскочив, словно ополоумевший от крика маленький зверек, она отпрыгнула от кровати, сильно ударившись пятками о пол, и вжалась в холодную бревенчатую стену.

— Изме-е-эна-а!.. — Крик повторился, тут же к нему добавились рычание, звуки ударов стали о сталь, топот ног, другие, множащиеся крики, и в этом гвалте, всего в нескольких шагах от себя, девочка услышала приглушенный крик боли, исторгнутый губами Вайры.

Нерешительность, опустошение и страх обрушились на Элейни, подминая ее под себя; за дверью кто-то громко, отвратительно и дико завизжал, словно животное, попавшее под нож и пытающееся вырваться из когтистых ледяных лап; тут же грубый голос — тот самый, что кричал, — хрипло, яростно и страшно рявкнул:

— Н-на-а! На, сука!..

— Иду! — хрипло зарычал капитан, словно ему в ответ, резко шурша одеждой и внезапно прыгнув в сторону стены, у края которой стояла Элейни.

Девочка отшатнулась, в ужасе пытаясь отскочить и в то же мгновение повинуясь краткому шипению Вайры сквозь стиснутые зубы, все пространство сруба залил мягкий, идущий из ниоткуда свет.

Элейни, ощутившая резкую боль в глазах, тут же в мгновение ока стала различать проход впереди и то, что за ним, как будто никакого перехода из тьмы на свет и не было, — и единственным выпавшим для нее кратким мгновением запечатлела все, происходящее в срубе, вернее, в куске пространства, видимом ей.

Перед ней замер в прыжке полуголый капитан, из одежды на котором были лишь темные холщовые штаны-шаровары; волосы его были встопорщены, на висках, на ключице и плечах тускло блестел пот.

Позади него, поднимаясь и прижимая левую руку к животу, а правую выставив вперед, к двери, словно пытаясь таким образом удержать прорывающихся сюда, разгибалась обнаженная Вайра, волосы которой, распущенные, стекали по плечам до лопаток.

Время дернулось и ринулось дальше.

Дверь треснула, когда что-то тяжелое и острое врезалось в нее снаружи; там слились очередное «Н-на, п- падла-а!», «Аа-а-а-хх!..», звон оружия, топот, звуки ударов, резких падений и криков в ответ.

Капитан, увидев замершую девочку, с расширенными глазами уставившуюся на него, бросился вперед, мимо нее, вжавшейся в стену, и, рухнув на колени, рванул из-под кровати сверток, ранее как-то прикрепленный к ней.

Материя треснула, сталь тускло блеснула в ровном и мягком свете, вырванная из тяжелых окованных ножен; длинный и широкий, тяжелый меч слился с его широкой рукой — и капитан ринулся назад.

Элейни, осознавшая, что если он предатель, то сейчас изо всех сил ударит Вайру в спину, вскинула руки, то ли для того, чтобы закрыть лицо и не увидеть кошмара, то ли для того, чтобы сложить их и метнуть ему в спину невидимый удар; паника билась в девочке подобно второму сердцу, ей хотелось громко, изо всех сил закричать... — но Вайра обернулась, словно почувствовав представленный ею удар, и метнула в Элейни жесткий, холодный взгляд яростно сверкающих черных глаз.

Отверженная была одновременно прекрасна и пугающа в этот момент, а в следующий она развернулась обратно, устремляя на дверь прищуренный взгляд бьющих пламенем глаз, правая рука ее разжалась, выходя вперед, словно выбрасывая невидимый камень прямо в трещавшую от ударов дверь.

Но это был далеко не камень. Это было гораздо хуже, потому что гораздо сильнее. Дерево, окованное металлом, грохнуло, низко и неестественно завизжало, треснуло по контуру, — и створка толщиной в ладонь, в полтора человеческих роста вышиной, сорванная с железных петель, вылетела вперед, сметая все на своем пути.

— А-а-а! — крикнул капитан, словно получивший этот титанический удар сам, отдергиваясь от двери назад; но тут же он совладал с собой и прыгнул в проем, описав клинком краткую дугу наискось, словно отражая невидимые для Элейни удары.

Справа от девочки и немного впереди внезапно появился, подбегая к Вайре, запрокинувшей голову и левой рукой стирающей текущую из носа кровь, полурослик, схвативший ее за пояс, словно испуганный ребенок мать.

— Черпай! — визгливо крикнул он. — Черпай!

— А-а-а... — послышалось снаружи, сразу из нескольких мучительно разверстых глоток, и Элейни поняла, что это стонуще кричат от боли те, кто не был убит и кто смог прийти в себя после обрушившейся на них двери.

Капитан уже скрылся, завернув налево, оттуда донеслись звон оружия, проклятия и мат.

Вайра, окинув взглядом комнату и остановив горящий взор на Элейни, шепнула ей изнутри: «Под кровать!», и девочка, не смея ослушаться, рванулась, упала на колени, полезла туда. Здесь было холодно.

— Жив! — крикнул капитан кому-то, и в голосе его слышалась безумная радость. — Жи-ив!

Тут же полурослик крякнул сквозь зубы от боли, Вайра задохнулась, словно кто-то всаживал в ее тело длинную острую иглу, полувзвыла сквозь сомкнутые зубы, и в конце этого взвыва, когда замычал, не в силах терпеть, и схвативший ее за пояс маленький человечек, женщина рявкнула что-то страшное, неразборчивое, очень жестокое, — и там, за стеной, сразу несколько человек зашлись захлебывающимся криком — жутким, пронзительным, быстро перешедшим в судорожный хрип-всхлип и смолкнувшим.

— М-мать... — прошепелявил полурослик, сползая на пол. — М-мамулешка-а-а...

— Тагер! — тяжело и надрывно крикнула Вайра. — Уходи! — Дальше она добавила что-то резкое, мгновенное, мысленное, чего Элейни не различила, хотя почувствовала присутствие краткой, как удар хлыста, связи. Она сжалась у себя под кроватью, пытаясь стать невидимой и неощутимой, и услышала лишь топот, с которым Отверженная подбежала к столу, что-то схватила с него или со скамьи и, рванувшись к искореженному проему, выбежала из сруба наружу.

— Ой, — заблеял полурослик, — ой, мама... Э-э-э- а... — затем он срывающимся голосом тихонько заругался матом, шепелявя и присвистывая заплетающимся языком, делая заполненные судорожным, срывающимся дыханием паузы, а Элейни, слушая и не слыша его, лишь безумно радовалась, что он пока еще здесь, что маленький человек с волосатыми руками, кажется, точно свой, не враг, и что он медленно ползет в ее сторону и, кажется, не собирается никуда уходить.

Снаружи крики усилились и расширились, словно кричали теперь не десяток людей, а много десятков, и девочка поняла, что там начинается сражение, в которое вступает практически весь средний отряд северных гаральдских границ.

С кем, какое, из-за чего, девочка не знала и даже не 'решила еще, хотела бы вообще узнать; в любом случае она с резкой тоской в душе не желала никакого боя — из- за того захлебывающегося визга, который повторился с разными оттенками, на разные тона и голоса уже несколько раз, из-за двери, вылетевшей с оглушающим треском, и крови, текущей у Вайры по лицу, из-за приглушенного вскрика боли, донесшегося до Элейни, как только она проснулась, из-за многого, очень многого другого.

Происходящее давило на нее, словно медленно опускающийся огромный молот, словно внезапно навалившиеся на плечи небеса, а у Элейни не было возможности покинуть наковальню, где шла кузнечная работа тех, кто выдумал, создал и направил все это, — неизвестно еще, людей или Богов...

Что значило слово «Измена», выкрикнутое тем мощногласым, что скорее всего был убит вышвырнутой наружу дверью вместе с остальными, Элейни понять не могла... Здесь было очень холодно.

Она уже хотела было спросить это у полурослика, который заполз за стену-перегородку и, усевшись ногами к кровати (подошвы его грязных расхлябанных бутс были совсем рядом с ее поджатыми ногами), когда вдруг у самого прохода в эту небольшую комнатку вспыхнуло на мгновение неяркое синее сияние, тотчас же погасшее, и взор замершей Элейни, волосы которой начали вставать дыбом от ужаса, ухватил ноги и плащ, стелящийся по полу позади них.

Одетые в черные штаны из плотной теплой ткани. Обутые в удобные сапоги до колен. Девочка сразу же узнала эту обувь, и сердце ее зашлось в приступе отчаяния.

— А-ах! — только и смог сказать полурослик, отнимая от лица перепачканный кровью платок, резко дернувшись, чтобы что-то сделать, — кажется, чтобы выбросить вперед обе свои короткие пухлые руки.

Но пришедший оказался быстрее. Он что-то резко и громко воскликнул (голос его наполовину потонул в общем шуме битвы) и скорее всего указал на маленького человечка рукой.

Элейни, лежащая под кроватью, увидела лишь, как тот дернулся, будто сверху его ударила невидимая тяжелая дубина, всхлипнул, сполз на пол и обмяк, отсутствующим взглядом уставившись на поджатые ноги Элейни. По лбу его текла кровь, он был рассечен, как от сильного удара чем-то неровным, с выступами, но без явного лезвия или острия.

Маг наклонился, схватил его за грудки, слегка приподнял и, резко отпустив, приказал:

— Давай! Очнись! — Девочка вздрогнула и еще сильнее сжалась, услышав его голос, узнав и его.

— Где она? Где девчонка?!. Ну?.. — Полурослик, наполовину придя в себя, что-то зашамкал разбитыми окровавленными губами, что-то ругательно-изумленное.

— Ты? — в череде неразборчивого явно вопросил он. — Ты-и?..

— Я, чертов дебил! Где девчонка?!.

— Аяй-яая... — бессмысленно пробормотал тот, бессильно закрывая глаза, сползая еще ниже и замирая, словно выжатая тряпица, лишенная всех сил.

— Угу, — машинально заметил маг и, потеряв краткую секунду на размышление, наклонился, чтобы поискать под кроватью.

Вайра тратила энергию камней, потому что ничего иного ей больше не оставалось; тело, сквозь которое уже две минуты лился нескончаемый поток бушующей силы, пылало, словно раздираемое на части; женщина знала, что скоро и ее тренированный, испытанный организм со всего размаху врежется в предопределенный Создателями предел, и тогда она свалится на стылую землю, чтобы быть зарубленной или затоптанной теми, кто вел эту жестокую бойню к ожидаемому, запланированному результату.

Отбросив троих, атакующих ее с длинными тонкими копьями в руках так, что каждый из них завопил от боли, Отверженная распрямилась и окинула взглядом поле боя.

Пологий склон трех сходящихся холмов не был, как она могла предположить, усеян сражающимися людьми, хотя их было не менее сотни, и все новые и новые десятки вступали в бой, появляясь из-за деревьев и кустов.

Мятежники не захватили весь лагерь, разбившись на малые группы и атакуя спящих, они действовали централизованно и уже были согнаны на полсотни метров вниз; люди капитана окружали их. Те же, кто нападал на нее, были скорее всего спешившим на помощь звеном, которое раньше либо сняло в своем секторе часовых, либо должно было присоединиться к основной группе позже по другой причине.

— Слева! — хрипло орал капитан откуда-то снизу. — Слева! Каган, заходи!.. Слепой, двигай патрульных!.. Это мятеж, раздолбай!.. Основные из группы Брага! Быстрее! Быстрее!..

Его окружали уже около четырех десятков воинов, половина — кто в чем и кто с чем, вторая — при пол ном обмундировании и вооружении, — очевидно, те, кто нес ночной дозор, — и отряд капитана продолжал оттеснять группу из двух десятков отчаянно рубящихся с ними людей.

Противников, теперь Вайре стало ясно, было гораздо меньше, и сама атака была принципиально самоубийственной. Значит, целью покушения был капитан или она, а потому в момент, когда дварф поднял тревогу, битва мятежников уже, по сути, была проиграна.

Правда, капитан сам вырвался наружу и вступил в бой, но шестеро телохранителей, которые ждали его в тени леса, в десятке шагов от дверей, и были замечены Вайрой, исследовавшей его разум, тут же поспешили капитану на помощь. До Вайры дошло, что предосторожность Тагера, готового повязать ее саму, обернулась на пользу всем, став тем самым решающим фактором, о которых впоследствии говорят: «Но при этом поблизости чудом оказались те, кто...»

Мятежники гибли, кроме того, их уже практически окружили со всех сторон. Возглавлявший их человек, незнакомый Отверженной, что-то кричал своим, но все тонуло в общем гвалте, а времени, чтобы услышать его слова отсюда, у Вайры не было; те трое с копьями и те четверо с мечами, которых она также отбросила несколькими ударами сердца ранее, уже вставали с сырой земли и, озираясь, пытались понять, что происходит.

— Браг, сдавайся! Бросайте оружие, суки! — заревел внизу, в полсотне метров дальше по склону, где кипело сейчас основное сражение, капитан.

— Эй вы! — повелительно крикнула Вайра, обращаясь к замершим, не решившим еще, что предпринять, семерым. — Бросайте!

Лица у них, как ей показалось, были серые, и совершенно не от того, что ночной сумрак по-своему расцвечивал мир.

— Ну? — воскликнула она, тяжело дыша, чувствуя, как овевает обнаженную кожу холодный ветер. И поднимая руку, в которой сверкало, отражая лунный свет, бросая на траву сотни бликов, бриллиантовое ожерелье. — Бросайте!

Они переглянулись. На их лицах и в их чувствах явственно отражались изумление, отчаяние, пришибленность и страх. Они понимали, что скорее всего умрут... Затем первый из них бросил-таки свое копье. Вайре в живот.

Сумрак и пустота встретили мага — под кроватью не было никого и ничего, кроме холодного сквозняка; он хотел было уже распрямиться, чтобы искать дальше, но неожиданно невидимая девочка громко, яростно чихнула.

Элейни, зажмурившаяся, истово шептавшая молитву Тому, умоляющая его сделать ее неслышной и незаметной, чихнула против воли и резко распахнула глаза. Маг, наклонившийся, смотрел прямо ей в лицо, и от взгляда его девочка на мгновение замерла, скованная судорогой страха.

— Надо же!.. — воскликнул маг, хватая ее за ногу и рывком выволакивая из-под кровати. — Все-таки здесь!

На улице кто-то отчаянно заголосил, одновременно раздались несколько мощных, явно нечеловечески сильных ударов, каждый из которых пришелся в опоры сруба и был направлен с разных сторон.

Вокруг все заскрежетало, загрохотало, маг наклонился, схватил ее за складки платья второй рукой, пытаясь рывком поднять и забросить себе на плечо, но Элейни, неожиданно придя в себя, изо всех сил пронзительно завизжала прямо ему в лицо.

Он дрогнул всем телом от ее оглушающего визга, но мгновением позже пришел в себя, отпустил ее, отчего девочка свалилась на пол, ободрав себе колени, сильно ударившись правым боком об пол, и с размаху ударил ее ладонью по голове.

— Молчи! — рявкнул он, лихорадочно начиная правой рукой чертить в воздухе сложный знак, одновременно что-то непонятное говоря; бревна справа и слева прогнулись, треща и поддаваясь, словно от яростного напора двух великанов, жмущих сруб, стремящихся взломать и обрушить его.

— К’ханн аэлл’ра! — завершил маг, нагибаясь и снова больно вцепляясь сжавшейся Элейни, укрывшей голову руками, в плечо, и тут же напряжение на его лице сменилось облегчением.

Сруб скрипяще, рычаще выдохнул, словно истязаемое животное, бревна пола вздыбились, потолка — обрушились вниз, и стены сомкнулись, накрывая их.

* * *

Ллейн жестом остановил Герта, а сам мягко двинулся вперед, осматривая лежащее перед ними пространство: заросли деревьев и кустов.

Сражение на склонах могло обойтись и без них. Он был в этом уверен. Вскочивший с земли сразу же после дикого крика дварфа, объявившего начало боя, лучник хотел было броситься к срубу, чтобы вытащить оттуда Элейни и Вайру, но тут же получил краткий мысленный отчет Отверженной, которая была уверена в том, что сама сможет их защитить.

«Это не все! Капитан знал о мятежниках! Он уверен, что заговор шире, есть еще одно звено! Найди его!» — мелькнуло у него в голове, и Ллейн бросился наверх по холму, рассчитывая с вершины увидеть передвижения иных групп, если сказанное Вайрой имело смысл.

Затем она кратко возникла посреди бешеного подъема, сообщив о численном превосходстве своих, и тут же Ллейн, осматривающий окрестности, заметил шевеление листвы где-то внизу. Они с Гертом, который все время был рядом и, следуя совету эльфа, не спал, оставаясь наготове, помчались туда, надеясь успеть и выяснить, что именно колышет листву, — теперь оба стояли перед густыми зарослями, глубоко дыша, пытаясь определить, куда делись те, кто двигался здесь меньше минуты назад.

Все существо Ллейна занимали вопросы, в которых следовало разобраться немедленно; одним из них было: если часть гаральдского отряда границ атаковала Вайру, зная, что капитан оставил ее в своей комнате, или самого капитана, узнав о том, что он пришел к ней, они, сознавая численное превосходство врага и понимая, что в случае тревоги будут уничтожены, обязаны были предусмотреть тайные пути отступления.

Эльф прекрасно знал, что такое передвижные крепости Гаральда, и понимал, что все здесь, начиная от обычной группы деревьев и заканчивая невысоким каменным колодцем, долгими годами постепенной фортификации, укреплено и объединено в единую систему. Скорее всего мятежники собирались уходить через сеть подземных ходов, которыми за долгие годы постоянного патрулирования были изрыты все три холма.

Он практически тут же отыскал цепочку следов. Свежих, немногочисленных, примявших траву, а не утоптанную землю тропы. Минуту назад здесь прошли пятеро вооруженных, из глубины леса вверх по все более крутому склону, забирая немного вправо.

— Наверх, — не поворачиваясь, бросил Ллейн и тут же быстро стал подниматься, немного пригнувшись. Герт следовал за ним на расстоянии примерно пяти шагов.

Минуту они молча поднимались. Снизу капитан что- то хрипло кричал своим людям и остальным — в данный момент, кажется, призывал мятежников сдаваться. Вершина холма была ярдах в тридцати, когда эльф остановился, и там, в расселине меж двух массивных, вросших в землю древних валунов, он сразу же заметил растерзанный, свежий, вывороченный дерн, за слоем которого раньше был скрыт массивный железоокованный люк.

Ллейн снял со спины лук, затянул петли, наложил стрелу, вторую зажав в зубах, и, повернувшись назад, к озирающемуся и прислушивающемуся Герту, на лице которого была написана пополам с недоумением тлеющая ярость на происходящее, кивнул ему на люк.

Эльф был уверен, что те, вошедшие в подземелье через тайный проход, не закрыли его за собой, чтобы не тратить времени, когда будут возвращаться назад. В том, что возвращаться они будут, он не сомневался, потому что уже начинал понимать, что же здесь все- таки происходит.

Воин ухватился за металлическое кольцо и без особого усилия рывком поднял люк, откинув его на траву.

Ллейн сделал ему знак не шуметь и, прошептав какое-то краткое слово, заглянул вниз.

— Никого, — сказал он мгновение тишины спустя, в котором звуки битвы ниже по склону неожиданно стихли, неизвестно с каким результатом, — давай за мной.

И спрыгнул вниз.

Элейни, трясущаяся, пытающаяся осмотреться, чтобы понять, что происходит, но уже не порывающаяся вырваться из его железной хватки, причиняющей боль, неожиданно ощутила себя совсем по-иному, не по-человечески. Тело ее куда-то исчезло, была лишь чистая сила, сжатая другой силой, воздушная легкость, колыхание облака, в которое она была превращена, и то, второе, бывшее магом, потащило ее сквозь темень, обломки и камни вперед.

Легкий ветер засквозил в щелях меж рухнувшими, переломанными, перекореженными бревнами и досками, несколько мгновений и Элейни, и маг испытывали сильную, бередящую боль, — неровные, прерывистые, тянущие трепыхания пронизывала их новые, полупрозрачно-колышащиеся тела, словно тонкие стилеты, раз за разом проходящие по коже; однако тремя порывами позже завал прервался, и они, по воле текущего вперед мага движущиеся все быстрее, влетели прямо в тело вздымающегося перед ними холма.

Изрытое маленькими норками насекомых, змей и грызунов, трещинками и подземными жилами, отчасти заполненными водой, оно в несколько мгновений пронеслось перед Элейни чередой быстрых, меняющихся картин.

Девочка не успевала осознавать изменения, которым подвергалось ее новое, призрачное тело, — она то становилась тонкой-тонкой и длинной-длинной, то снова возвращала форму облака, напоминающего человеческое тело, — в тех местах, где для этого было пространство, — то текущей сетью отдельных жилок пробивалось вперед и вперед; это было одновременно стремительно и жутко, восприятие менялось ежесекундно, и если бы у девочки было тело, оно давно бы уже потеряло сознание или билось в судороге рвоты.

Каждое мгновение Элейни видела то черно-коричневую землю вокруг, смыкающуюся, давящую отовсюду, то темные или серые пятна камней, то белесые корни; в любой миг она с ужасом ожидала, что метаморфоза неожиданно прервется, и она навсегда останется здесь, погребенная под неимоверной тяжестью земных пластов.

Удушье давило на нее, пульсировало во всем ее существе, но то был всего лишь образ, только страх — сейчас, превращенная в облачко сизого воздуха, она не могла задохнуться никак.

Однако Элейни осознала, что попала в руки врагу — к тому, кто несколькими часами назад ввел ее в состояние, близкое к помешательству, и что теперь он сможет сделать с ней все, что захочет, все, чего хотел, наверное, тогда, все, что было в его взгляде и стало причиной дикого ужаса, захлестнувшего ее.

Теперь, правда, она быстро приходила в себя, одновременно осознавая, что происходит, и пытаясь решить, что же ей делать. Обретала стремление бороться, вырваться и убежать. Отыскать Вайру, Ллейна и Терта, и...

Многогранная, меняющаяся толща глины, песчаника, живой и полумертвой земли неожиданно сменилась темной монолитной стеной из скрепленных друг с другом камней — стеной, в которой не было ни единой трещинки, ни единого прохода.

Однако маг рванул ее в сторону, словно точно знал дорогу, словно давно уже все рассчитал.

И все вышло бы именно так, как он хотел, но в ту же минуту откуда-то сзади пришла, минуя их и устремляясь далее, призрачная, странная, холодная, тягостная волна чего-то далекого, вызывающего содрогание и бессилие, — волна Ужаса, похожая на непрерывный, порождаемый адской мукой стон.

Элейни вздрогнула всем существом, маг ахнул, подергиваясь рябью страха и непонимания, и сила его, питающая заклинание превращения, мгновенно исчезла.

Вайра остановилась на секунду, получив этот страшный, взметающий все ее мастерство удар, пропустив сквозь себя опустошающую силы волну, почувствовав бессилие, мгновенно пришедшее вслед за ней.

А затем произошло то, чего она никогда не ожидала. То, что перевернуло все ее представления о мире. То, что спасло от смерти оставшихся двоих из напавших на нее четверых.

Призрачное Пространство дрогнуло, выворачиваясь внутрь самого себя, словно отторгая эту непрерывно стонущую на грани сознания волну, это поле, в котором все они теперь оказались, — и натянутая струна, связывающая Вайру с ним, дрогнула, застыв, едва не лопнув от напряжения.

Ноги и руки Отверженной мгновенно стали ватными, мутный взгляд ее видел, как пытались ползти в сторону двое, не в силах встать с колен, харкающие кровью, получившие лишь половинную силу направленного на них удара, — потому что невидимая, призрачная стена, пришедшая откуда-то с севера, опустошила и ее, и посланный удар, не тронув лишь запас, закрепленный в сверкающих камнях.

Незримая, жуткая сила, стенающая сотней, тысячью голосов, мягко обняла Вайру за плечи и мгновенно заполнила ее до основания.

Отверженная осознала, что сейчас она против своей воли была изменена Чем-то, — невиданно-сильным и совершенно невероятным, — а еще поняла, что Призрачное Пространство, Призрачная Сеть, раскинувшаяся по всему миру и за его пределы, беснуется, отвергая, отбрасывая, отрывая ее от себя.

Зная, что без связи с Бездной не только потеряет все свои силы, но и, возможно, погибнет, она попыталась бросить ускользающее сознание на попытку ухватиться за край вздымающегося вала привычности, рвущегося от нее прочь, — но руки ее соскользнули.

Небо у Отверженной над головой судорожно вздохнуло, пуповина закричала вместе с Вайрой, изгибаясь, содрогаясь от боли. И лопнула.

Ллейн не был друидом в обычном понимании этого слова; в общем и целом он не был даже посвященным Тейо существом, но чувствительность его была развита настолько, что, ощутив пробирающий холод прошедшей сквозь подземелье, сквозь холмы, сквозь небо и землю призрачной волны, эльф остановился, вздрогнув и побледнев.

Затем он издал нечто, похожее на судорожный вздох, но это касалось уже не далекого стенания, полного ужаса и боли, а того, что произошло с Тейо, соприкоснувшимся с ней.

Всепроникающее, мягкое, неощутимое в обычном состоянии поле живой энергии мира содрогнулось, словно океан, встретивший небо, полное огня, и в яростном стенании, в криках и вспышках, в кратком, мгновенном, но жутком противостоянии, которое потрясло эльфа до глубины души, вечная, всемогущая Живая Сила исчезла, словно канув в небытие.

Все чувства, потусторонние и обычные, привычно совершенные, на мгновение отказали Ллейну, он едва не упал от накатившейся слабости. Затем восстановились зрение и слух. Вслед за ними вернулись остальные, тренированные и врожденные.

Потрясение заполнило его; он обернулся и, увидев в меру напряженное лицо Герта, понял, что тот ничего особенного не ощутил.

— Что? — шепотом спросил он, ничего не видя в полной темноте, но услышав, как Ллейн резко пошевелился.

— Ничего, — тихо ответил тот, поднимая выпавшую стрелу, — ничего... Стой... Там, впереди, шаги... Пятеро... Идут дальше... Остановились...

— Свет! — шепотом воскликнул вдруг Герт, сразу после того, как издалека до них действительно дошла малая толика того, что осветило тоннель там, впереди.

Ллейн кивнул, успокоился, связывая все мысли и чувства в узел, и кивнул ему:

— Идем!

Что-то знакомое почудилось Элейни в этой всепроникающей, сметающей все на своем пути, призрачной волне, ушедшей далеко вперед, — что-то, дышащее холодной и темной пустотой, — но осознать, что же, девочка не успела.

Маг содрогнулся всем телом, словно пытаясь удержать что-то, что выдирали прямо из него, Элейни внезапно почувствовала пронзившие его напряжение и страх. А затем, в то же мгновение, осознала их причину: силы его почему-то были резко уменьшены волной этого холода. И теперь стремительно обрывались — гораздо раньше, чем были должны. Она мгновенно представила, что произойдет, если заклинание закончит свое действие прямо сейчас, и гулко вскрикнула, вернее, всколыхнулась всем телом.

В ту же секунду невесомость и легкость, составляющие суть призрачной формы, стали улетучиваться, сменяться нарастающей тяжестью и вязкостью; маг взвизгнул и рванулся, одновременно швыряя вперед и ее; сеть Элейниных щупалец внезапно отыскала ведущий откуда-то сверху и упирающийся в стену большой, широкий проход, огромное пустое пространство, за которым ее встретила решетка с широкими гнездами.

Поспешно стягиваемые тончайшие щупальца последнего шлейфа ощутили, как рвется, стремится вслед за нею удерживающий ее маг; Элейни услышала душащее, рвущее его отчаяние, беснующийся в нем ужас, гасящий его сознание полностью.

Девочка всей силой ринулась туда, к свободе, прочь из давящего, погребающего под неимоверной тяжестью пространства, ощущая, как сгущается, тяжелеет ее длинное, втягивающееся вслед за тоненьким щупом тело, — и, оказавшись в широкой железной коробке, решетчатой с одной из сторон, осознала внезапно, что пространство, казавшееся ей огромным, на самом деле в десятки раз меньше, чем ее овеществляющееся тело; она всколыхнулась, поверхность ее подернулась краткой рябью ужаса и отчаяния, но вязкость еще не стала смертельной, непоправимой, — толкнув себя к решетке, она перетекла сквозь прутья, подобно сгустку стремительно затвердевающей смолы, и, своей тяжестью рванув вперед тело мага, шлепнулась на каменный пол.

Удар отозвался слабой болью, тут же внутри нее забилось ставшее материальным сердце, глаза ее открылись навстречу ровному, яркому свету, она вскочила, дрожа от напряжения, начиная уже отчетливо различать то, что было вокруг... и увидела замерших пятерых воинов, — одним из которых был краснолицый Рябой, — с ужасом на лицах всматривающихся куда-то выше.

— А-а-а-а!.. — раздалось оттуда, и дрогнувшая Элейни, сердце которой рванулось, будто пытаясь вырваться из груди, вскинула голову наверх, начиная узнавать этот жуткий, переворачивающий душу непрерывный крик-вой, и снова увидела это.

Тело его, полупрозрачное, отчасти уже вышедшее из стены, но лишь на крошечный шажок, погруженное в каменный монолит, изогнулось в мучительной неодолимой судороге; клейкая, отвратительно белесая жидкость стекала по его лицу и рукам, глаза его лихорадочно блестели на бледном, белом овале искаженного ужасной болью, непереносимым страданием лица, склеившиеся, слипшиеся волосы торчали в разные стороны мокрыми темно-соломенными пучками, а длинные тонкие пальцы раскрытых ладоней были обращены к ней и судорожно подергивались.

— А-а-а-а! — нескончаемо дико визжал маг, медленно, вязко извиваясь, и густеющее тело его все глубже врезалось в непоколебимое тело темного камня, стремительно и неотвратимо приближаясь к материальности.

Элейни зашаталась, тихонько заскулив от ужаса, упала на каменный пол, пытаясь отползти, как можно дальше оказаться от его вытянутых к ней, наполовину вышедших из камня рук, от взгляда его безумных, полных невероятной боли глаз, — и в это мгновение тело его материализовалось окончательно.

Камень взломался изнутри, с грохотом брызнул во все стороны вместе с мельчайшими частицами разорванного в клочья тела; то, что было снаружи, — руки от локтей, колени, выступающие части лица, в целости разлетелось, размазанное силой взрыва, врезаясь в стену и летящих к ней людей.

Элейни, отброшенная, полуоглушенная, упавшая на одного из сваленных взрывной волной воинов и практически тут же пришедшая в себя, полностью лишенная каких бы то ни было чувств, словно выжженная изнутри, поняла, что вся она забрызгана этой серовато-бордовой смесью с ног до головы.

Мужчина, на котором она лежала, был мертв, голова неестественно вывернута в сторону; из остальных в живых остались только Рябой, успевший предугадать грядущий взрыв и отскочить в сторону, за угол сворачивающего коридора, и еще один, в панцире, высокий и бородатый, с черными усами, с коротким широким мечом на поясе, двумя сумками там же, малым арбалетом и небольшим шлемом, одетый дорого, хорошо, с пятью разными кольцами на сильных, холеных руках, собранный и властный, — все мелочи этого образа отпечатались у Элейни в памяти, словно она знала, что это может оказаться очень важным.

И только потом до нее дошло, что возвышающийся над ней мужчина был абсолютно с ног до головы чист. Равно как и абсолютно цел — он устоял перед силой взрыва, словно непоколебимая скала.

— Надо же, — мощным басом сказал он, точь-в- точь как до этого нашедший ее под кроватью маг, — девочка все-таки у нас в руках. Рябой, хватай ее, чего стоишь? Пора убираться отсюда. Союзники, дьявол бы их брал, пошли в атаку раньше обещанного, из-за этого мы потеряли господина Витсона и этих. — Он кивнул в сторону трупов, которых убил маг.

Рябой подскочил к ней, балансируя на скользкой жиже, устилавшей весь пол, сам забрызганный с левого бока, ухватил девочку за плечи, рывком поднял ее, поставил на ноги. Она не сопротивлялась. Она во все глаза наблюдала за действиями того, кто был здесь главным. Кто организовал и направлял все это.

— Ну, леди, — так же внимательно оглядев ее и неожиданно поклонившись, сказал чернобородый, обращаясь к Элейни, которая внимательно рассматривала его, — раз уж все это не убило вас и вы пока еще живы, значит, вы действительно та, за которой меня посылали. Вы бы сделали мне большое одолжение, если бы не пытались сопротивляться и бежать. Было бы легче и нам и вам, согласитесь; мне ведь совершенно не хочется прибегать к жестким мерам — этого очень не одобряет моя вера. Итак, вы готовы следовать за нами без всякого сопротивления?.. Это судорога или кивок? Да? Вот и отлично. На том и сойдемся. Лад.

«Сюда! — сосредоточенно мысленно призывала Элейни. — Я здесь! В подземелье! Госпожа Вайра! Ллейн!»

Она не надеялась, что они откликнутся, но расчетливо, осторожно и вместе с тем всей силой своей воли пыталась преодолеть окружающую, в очередной раз спасшую ее Завесу и докричаться до своих.

Чернобородый отвернулся к стене и, молитвенно сложив руки, стал что-то неразборчиво и тихо бормотать.

Рябой, одной рукой прижав девочку спиной к себе, подошел к своему господину и взялся за край его панциря грязной рукой.

Элейни передернуло. В ней родилась ненависть. Она поняла, что сейчас их, всех троих, по воле Божества, отвечавшего на молитвы чернобородого, перенесут совершенно в другое место, — туда, где Вайре и Ллейну будет гораздо труднее ее найти.

— Сюда! — громко и пронзительно закричала она, надеясь, что сквозь систему тоннелей пройдет хотя бы ее отдаленное эхо. — Спаси...

Рябой рывком развернул ее к себе и рукой зажал ей рот. Отпустив при этом латы своего господина.

Затем Элейни, голова которой была насильно запрокинута, увидела, как изменилось его лицо.

И услышала холодный, прямо-таки ледяной голос Ллейна:

— Стоять.

— Х-х-х... — выдохнул Рябой, не зная, видно, что предпринять; Элейни рванулась, дернулась, прижатая его рукой, поворачиваясь в сторону, и, как только у нее освободился рот, отчетливо и яростно выговорила:

— Они хотят телепортироваться!

Жрец в латах между тем с гневом взглянул на Ллей- на и, решительно сказав следующее слово молитвы, одной рукой схватил Элейни за плечо, продолжая стремительно выговаривать все новые и новые слова.

Ллейн, не раздумывая, спустил тетиву; стрела врезалась в невидимую стену и, сломавшись, отскочила; Герт рванулся вперед с кинжалом в руке, Рябой качнулся ему навстречу, выхватывая свой меч. Тут же вторая стрела воткнулась ему в глаз, войдя в череп примерно на ладонь, и он рухнул, словно подрубленное дерево.

Перескочив через него, Герт всей массой врезался в заканчивающего молитву, — очевидно, по опыту не надеясь на эффективность обычного кинжального удара, — и все трое, не устояв, рухнули на каменный пол.

Элейни, зажатая меж двух мужчин, выступающие части лат одного из которых вдавились в ее тело, вскрикнула от боли, жрец, видимо, не сумевший довершить молитвы, рыкнул от ярости; его кулак врезался Герту прямо в лицо, и телохранитель успел лишь немного отвести удар, прикрывшись локтем; сам он сообразил мгновенно отскочить, откатиться в сторону, чтобы открыть Ллейну пространство для стрел, — и лучник, уже выбравший подходящую, по его мнению, стрелу, замер, глядя бородатому прямо в глаза.

Прошло около пяти секунд. Элейни, которую бородатый и не думал отпускать, тихонько поправила положение своего избитого тела, продолжая лежать, наполовину на нем, и больше не двигаясь. Она переводила взгляд с одного на другого, ожидая какого-нибудь знака. Девочка отчетливо понимала, что от исхода этого столь малочисленного боя зависит весь дальнейший ход событий. Впервые они столкнулись с противником, который имел облик, столкнулись лицом к лицу. В любой момент он мог снова попытаться прочесть молитву о перемещении или даже, если у него была такая возможность, использовать почти мгновенное перемещение с помощью какой-нибудь из магических вещей.

Элейни знала, что, если он все же успеет, их дело будет проиграно, потому что она окажется у врагов в руках. Чувство собственной значимости захлестнуло ее, и в ужасе, который она пережила к этому моменту, родилось новое сознание — трезвое, расчетливое. Совершенно не детское.

— Ну? — спросил наконец эльф, замерший с натянутым луком, острие черной, испещренной рунами стрелы которой смотрело бородатому прямо в глаз. — Я не промахнусь.

— Знаю, — сглотнув, чуть двинув головой, чувствуя себя наверняка очень неуютно, ответил жрец.

— Отпусти ее, — одними губами приказал Ллейн.

— A-а, — отрицательно двинул бородой тот. — Я не дурак. Я...

Ллейн не ждал ни секунды. В первоначальный план бородатого входило, по всей видимости, начать разговор, в котором рано или поздно будет место краткой расслабленности, ослаблению напряженных чувств, и тогда, в этот улученный момент, все-таки суметь сбежать и унести Элейни с собой.

Но эльф оказался гораздо опытнее или хитрее его. Он едва заметно сдвинулся, еще сильнее натягивая тетиву, наконечник черной стрелы сместился на миллиметр или два, — и черная молния, рванув воздух, с кратким хлопком пробив невидимый барьер, вошла в запястье чернобородого, разрывая сухожилия и ткани, с хрустом раздробив кость и врезавшись в каменный пол; затем наступила полусекундная пауза, в момент которой Элейни пыталась осознать, что произошло, и ощутила, как судорожно сжалась и без того до боли стиснувшая ее ладонь. Тут же чернобородый завыл сквозь стиснутые зубы, и вторая рука его рванулась к лицу.

Ллейн, единственный из всех, уже накладывая на тетиву новую стрелу, четко увидел, что же произошло: Терт, пришедший в себя раньше Элейни, прыгнул вперед, падая вниз, и весь свой вес обрушил на запястье, в котором торчала черная стрела, всю свою силу вложил в ниспадающий, рушащийся удар лезвием кинжала, пытаясь перерубить руку, одновременно дергая Элейни в сторону.

Сухожилия лопнули, раздробленная кость треснула, перерубленные ткани разошлись, — орущий от боли бородатый сумел коснуться губами одного из трех колец на целой своей руке и, окутавшись синим сиянием, растворился.

Эхо его низкого, басовитого рева еще не стихло, сотней голосов метаясь по коридорам подземелья, когда Герт вырвал из судорогой сжатой окровавленной руки бородатого хрупкую руку Элейни и поднял девочку, поставив ее на ноги.

— Спасибо, — прошептала она, почти полностью лишенная сил, бесконечно благодарная им, испытывающая неземное облегчение от того, что снова свободна. — Спасибо.

Герт обнял ее, прижал к себе, во взгляде его смешались напряжение, усталость и радость. Эльф, замерший на миг, смотрел на них долгим, странным взглядом, о чем-то вечном думая в своей душе...

— Быстрее, — сказал он, — еще совсем не все.

— Да, — ахнула Элейни, пришедшая в себя, — господин Ллейн! Этот, бородатый, говорил о том, что у него есть союзники, которые сейчас уже... пошли в атаку, а еще я только что, минуту назад/ почувствовала какую-то сильную, холодную волну...

— Волну? — Глаза эльфа блеснули, красивое лицо его, на котором пролегли едва заметные тени, на мгновение исказилось, но тут же стало спокойным и бесстрастным.

— Да, волну!.. Вы тоже?.. — внезапно догадалась она.

— Что это была за волна? — спросил эльф, наклоняясь, подбирая меч Рябого и вручая его Герту, затем оборачиваясь и смотря Элейни прямо в глаза. — Ты можешь понять?

— Нет... Д-да... Н-не знаю! — выпалила она. — Но все равно, господин Ллейн, все это только начало! Отвлекающий маневр! Настоящая атака началась только-только!..

Лицо эльфа напряглось, посуровело, глаза стали отсутствующими, словно он прислушивался к чему-то далекому и неясному.

— Что? — спросила Элейни, следя за выражением его лица.

— Вайра, — ответил тот, приходя в себя и оглядываясь вокруг. — Она не отвечает на мой зов.

12

Она выплыла из глубокого забытья, из бездны боли, заполнявшей ее тело, и сейчас еще полное гуляющих в нем отголосков, — выплыла, потому что кто-то звал ее.

Вайра, будь она сама по себе, так и осталась бы лежать здесь — на часы, сутки, недели, — обнаженная на холодной земле, и рано или поздно пришла бы в себя, восстановив базовый уровень сил. Сильная и здоровая.

Но сейчас выбор зависел не от ее воли, а на быстрое восстановление сил не было нужной энергии. Камней своих она отчего-то не чувствовала. Ощущая непрерывный зов, женщина просто подчинилась своему долгу, как делала это постоянно.

Сосредоточилась, еще не приходя в сознание, отделила друг от друга все три ищущих ее голоса, один из которых был юным и очень жарким, второй — напряженным, как струна, и в то же время холодным, а третий — самый незнакомый, самый непривычный, звал ее не по имени, а просто: «Любимая!»

Затем женщина открыла глаза.

Небо над ней было зловещее, темное, месяц насмешливо скалился сквозь все столь же рваное покрывало облаков. От земли шел холод, который Отверженная нейтрализовывала на подсознательном уровне.

«Ага, — подумала она, еще не вполне придя в себя, — живу...»

Работа подсознательных систем означала, что силы, отнятые Волной, вернулись к ней, пока она была без сознания. Поэтому она и не чувствовала своих камней, хотя все так же сжимала ожерелье правой рукой: настройка на них сменилась смещением внимания на внутренние ресурсы, черпание из которых было, по внутренним установкам Вайры, более предпочтительно.

Мысли ее текли не так быстро, как хотелось бы, но, придя в себя, она поняла: все в порядке. Ее умение никуда не делось. Лопнувшая пуповина была или мгновенным самообманом атакованного извне разума, либо результатом явления, уже прошедшего. Сейчас Вайра чувствовала практически полное бессилие; очень мало осталось от всех ее резервов и возможностей.

Затем она поняла, что ее укутали в плащ и куда-то несут. Зов того, кого звали «капитан», смолк. Значит, это он нашел ее. Вздохнув, она кратко ответила Ллейну и Элейни, направляя их путь. Затем включила дополнительные системы регенерации. И уже через минуту открыла глаза снова.

Капитан положил ее, закутанную в плащ, на мягкую подстилку, у чьего-то костра. Вокруг толпились люди, которым он раздавал отрывистые приказания.

Паника, вызванная внезапным мятежом, практически улеглась, и весь отряд был на ногах, отчасти уже переформированный в связи с новым положением дел. Вайра прочла в капитане, что мятежниками оказались четыре десятка с десятниками, трое младших магов, лейтенант Браг и, кажется, все. Сэр Витсон и еще трое сейчас числились пропавшими без вести, что вполне могло бы значить что угодно, не сознайся кто-то из мятежников уже сейчас, что старший отрядный маг и Рябой возглавляли мятеж,

Капитан использовал все свои силы и все свое влияние, чтобы уничтожить слабость, рождаемую любым предательством, в зародыше; он, казалось, был полон решимости и сил, но в душе его гнездилась неуверенность. Тагер Грант до сих пор не мог понять ни основ ной причины, ни направляющей силы, вызвавших этот мятеж, — хотя по каким-то своим данным он ожидал его, — а у Вайры снова не было ни времени, ни сил, чтобы понять его, разобраться в том, кто же он такой в конце концов и почему он так необычен?!

Сейчас он стоял напротив собравшихся отрадных старшин, окруженный тремя из шести телохранителей и контуженным, но, казалось, вполне целым дварфом, уперевшим рукоять выщербленной секиры в землю, и раздавал краткие приказы, среди которых главным было — немедленно подготовить своих людей к отходу за полосу основных укреплений.

— Усиль патрули, — сказала Вайра, глядя на него, и мужчина, резко развернувшись, с изумлением увидел в ее глазах совершенно здоровый, спокойный блеск. — Усиль патрули. Правильно, сгоняй всех людей в одно место, в самое укрепленное место в этом лагере. Объяви всем, чтобы каждую секунду были готовы к атаке с севера или к обходной; это было только начало!.. — Она замолчала, раздумывая, все ли сказала.

Откуда-то справа раздался ропот и легкий изумленный шум столпившихся солдат; Вайра улыбнулась, поднимая голову и рассматривая тех, кто пришел.

— Вызовите отрядного друида, — продолжил за нее спокойный, собранный Ллейн. — Пусть бросит пост и вместе с учениками идет сюда. Нам нужно с ним поговорить. И если с вами свяжется, как вы предполагали, капитан, или если у вас самого есть средства связи, немедленно сообщите своему начальству о происходящем. И потребуйте, чтобы тот, кто будет говорить с вами, связался с внешними секретарями Императора.

— В чем дело? — удивленно спросил капитан, руки которого при последних словах заметно дрогнули.

Остальные, человек сорок — пятьдесят, собравшиеся вокруг костра, судорожно вдохнув, не выдыхали, ожидая ответа.

— Не знаю, с каким врагом мы имеем дело, — холодно ответил эльф, удерживая плечо очень грязной девочки, стоящей рядом с ним, — но ближайшее утро, которое наступит через несколько часов, мне кажется, историки назовут утром, когда началось Вторжение.

— Капитан, — добавила Вайра, как только общий, очень громкий, вздувшийся на пару секунд ропот стих, — и отведите отсюда людей. Нам с моими спутниками нужно поговорить... Да, и еще: пошлите кого-нибудь, чтобы вытащить из-под завала Тинталя. Он жив.

Капитан молча кивнул, затем поклонился и, махнув обеими руками, указывая своим людям, что приказу женщины у костра следует подчиниться, занялся отдачей новых и новых приказов. Голос его, удаляющийся, был подобен гулу разъяренного прибоя.

— Всех лекарей, магов и жрецов в форт! Всем, кто не патрулирует, собирать вещи и перемещаться туда! — рокотал он. — Основные группы...

Элейни решила, что у них есть примерно минут пятнадцать — двадцать покоя — до тех пор, пока капитан не вернется за ними, чтобы отвести за стены крепости, куда стягивались все его войска. И чтобы задать, наконец, все те вопросы, которые так мучают его.

А сейчас, на краткое время, они остались одни, вчетвером — просто стояли и смотрели друг на друга.

И только теперь Элейни ощутила те последствия, которыми наполнила мир пронесшаяся и ушедшая на юг холодная призрачная Волна.

Мир вокруг изменился. Тьма, разорванная светом месяца, казалась более зловещей, чем раньше; безжизненные просторы вверху, еще пару часов назад мерцающие десятками, сотнями едва различимых звезд, теперь были затянуты клочьями рваного полотна тонких, черно-серых облаков.

Девочка оглянулась на север, откуда на мир надвигалась беда и закрыла глаза, потому что хотела увидеть дальше, сквозь сошедшиеся гребнями холмы...

Там, за корой земли, пронизанной корнями растений, слоями песчаника, глины, камня, за телом зеленой гряды, над безлюдными и странно безжизненными просторами степей и полей, царила Ночь; темнота сгущалась, вязко клокотала, медленно изливаясь из темных, недоступных прямому взгляду лесных недр и черненых небес над Хельтаваром, — холод и темнота...

Элейни вздрогнула. Страх пробрался в нее, проснулся в ней, заворочался, как маленький, безглазый зверек, хрипловато, жутковато ворча, цепляясь лапками за быстро бьющееся сердце; не желая испытывать его, девочка тем не менее никак не могла преодолеть себя: ей казалось, что она должна посмотреть дальше, глубже — туда, где ворочается странная, навевающая дрожь одушевленная Тьма... Откуда, быть может, пришла стремительная, пронизывающая все ее существо, все пласты окружающего мира, ледяная Волна.

И она посмотрела.

...Там было холодно и темно. Никто и ничто не отвечало ей — застывшей, трепетно-внимательной, пугливой. Темные кроны деревьев, мертвых и полуживых, живых и начинающих гибнуть, мощных, тонких, молодых и старых, стены стволов, моря кустарников, шелестящий океан листьев и трав, — все они молчали. Ветер запутался в паутине темноты и опал, бессильный, схваченный в плен вместе с жизнью северного великана, погруженного во мрак.

Что-то осквернило Хельтавар. Элейни отчетливо понимала это; могущество Отца Лесов было подорвано. Не он сам теперь правил своими подданными. Он медленно, грузно и неотвратимо погружался во мрак, и жизнь, ранее ровным пламенем гудевшая в нем, наполнявшая его, теперь слабыми, разрозненными искрами, ночными огоньками бродила в потаенных, никогда не виданных человечеством недрах.

Он был словно усыплен, отравлен или уже почти мертв; Отец Лесов не видел человека, с ужасом и жалостью взирающего на него...

Но было что-то, живое и далекое, малозаметное, странное... уже знакомое.

Элейни дрогнула, почувствовав прикосновение вкрадчиво мягкое, почти незаметное. Призрачное. Слепая Тьма коснулась ее одной из своих лап, ощупывая и запоминая ее облик; затем, практически тут же, мгновенно — девочка не успела осознать, что происходит, — темнота встрепенулась и, дрогнув, ожила.

Тяжелый, исходящий сверху Взгляд приковал ее к месту, лишив последних смелости и сил. Девочке внезапно стало очень холодно, разум ее почувствовал неожиданную легкость, дыхание Бездны, открывающейся со всех сторон; что-то страшное, нечеловеческое и странное тянулось к ней отовсюду, стремясь коснуться ее, обвить ее руки и плечи, ее шею, оплести ее тонкими бесцветными нитями. Элейни застыла, боясь пошевелиться; сверху давило и тянуло — взгляд ее против воли начал подниматься к мертвым черненым небесам.

И там, в безлюдной, мертвой небесной пустоте, в покрове однозвучного, пронизанного свистящим ледяным ветром сумрака, под слабеющим, полным страха, затравленным взглядом Элейни прямо сейчас медленно, едва заметно, но неостановимо исходило из толщи звездных небес Нечто — живое, крылатое, бесформенное и огромное.

Привлеченное ее вниманием, Это медленно тянулось к ней, прямо сюда, — и теперь уже не было жалящих алых лучей восходящего жаркого сердца, не было мечей, готовых защитить Элейни, изгнать мрак, наползающий на нее.

Холод приник к ней, обосновался внутри, растворил и поглотил бьющееся в груди тепло, разлился по рукам и ногам, превращая их в лед, делая Элейни бесчувственной и абсолютно бессильной; мгновения тянулись вперед, волоча ее за собой, девочка дернулась, пытаясь вырваться из бледных нитей бесцветной Бездны, раскрытой со всех сторон, готовой поглотить ее, принять ее навсегда, — но она уже совсем не чувствовала рук и ног, мертвенный холод растекался по всему телу, сил ее не хватало, а завеса тьмы, спасавшая ее ранее, сейчас словно исчезла.

Спеленатая нитями безликого ничто, она поднималась все выше и выше, скользя в небеса, — замершая хрупкая фигурка, исполненная отчаяния и страха. Взгляд наверху ждал ее, темное нечто оформлялось во что-то знакомое и одновременно абсолютно чуждое для нее.

Время утекало в никуда, его оставалось все меньше, серость вокруг обнимала ее, заслоняя весь мир, и неожиданно Элейни поняла: еще немного, еще совсем чуть-чуть, и она уснет беспробудным, безжизненным сном, в котором будут только холод и тишина. Сердце стучало, как сумасшедшее, мрак наверху пристально вглядывался в нее и усмехался; ему страдания человеческой девочки были неожиданно близки; Элейни рванулась еще раз и почувствовала, как в раскинувшемся далеко под ногами черном, безжизненном ночном лесу зашевелился пойманный ветер, — и неожиданно вырвался на свободу.

С кричащим свистом взмывая вверх, он настиг Элей- ни, медленно плывущую к небесам, и, яростно воя, врезался в нее, обтекая со всех сторон. Он был неожиданно жарким, и свистящее пылание мгновенно растопило корку наросшего, закрывающего ее льда; серые нити отпрянули, спасаясь от живого огня, светящегося в ночи, с сухим, яростным шелестом переплетения бесцветности низринулись во все стороны. Бездна с неслышимым грохотом захлопнулась. Свет разгорелся, пеленая девочку в тепло.

Взгляд наверху напрягся, потяжелел... и тут же бесследно исчез.

«Элейни! — звали ее. — Элейни, девочка! Очнись! Просыпайся, милая!.. Скорее!»

— Герт, бери ее на руки! — раздался приказ Ллейна; что-то дернуло ее наверх, и тело Элейни прошло сквозь расползающийся чернильным пятном, исчезающий сгусток мрака, оказываясь здесь, в реальности, где звучал напряженный, внутренне сильный и яростный голос Ллейна:

— Отступайте наверх... нет, не туда! Не в форт! Мы уходим отсюда! Быстрее! Я позову лошадей!..

— Не надо... — прошептала Элейни, открывая глаза, пытаясь пошевелиться и встать, медленно приходя в себя и понимая, что Герт уже схватил ее на руки, и уже бежит с ней, тяжело перепрыгивая кочки и ямы, бежит куда-то наверх, — я уже... здесь... Я могу сама... — Она обвила руками шею воина, поднимая на него свое взволнованное лицо, и встретила его заполошенный взгляд, затянутый пеленой темных предчувствий, разглядела его лицо, искаженное смесью нетерпения и страха.

— Что?.. — хрипловато спросила она в испуге. — Что?!.

Тут сознание заполнило ее, она наконец-то пришла в себя, зрение ее обострилось, слух прояснился. Девочка услышала это. И мгновенно поняла, что же произошло.

Вернее, что происходит.

Земля под ногами бегущего Терта содрогалась. Не от того, что он мчался неровными широкими скачками, всякий раз рискуя упасть и со всего размаху ударить Элейни о землю, как было уже раз, а потому, что кто-то, невидимый, но неоспоримо сильный, тряс ее, точно так же, как в прошлый раз, в момент, когда Тени были повержены, и начался поединок между Вельхом и Шестым из Прошедших Врата.

Звук напоминал лавину мчащихся со скал рушащихся камней, грохот, исходящий из-под земли и с небес, стремительно нарастал.

Трещины искажали ее облик, взламывали ее зеленый покров; Терт оступился и упал, но сумел удержать торс ровно, и Элейни на руках, врезавшись коленями в траву. Гримаса боли исказила его сильное, потемневшее от прилившей крови лицо, он попытался поднять ся, удерживая девочку одной рукой, но новый резкий толчок бросил их наземь.

— Опусти меня! — крикнула Элейни, руками отталкиваясь от него. — Я сама!

Воин судорожно кивнул.

— Беги за мной! — крикнул он в ответ, отпуская ее, и грохот стоял уже такой, что Элейни с трудом разобрала его слова.

Деревья скрежетали и рушились, выворачиваемые из-под земли, и корни их вздымались над разломами.

— Быстрее! — донесся до Элейни тихий, холодный возглас Вайры; Отверженная использовала мысленную связь.

— Направо! — приказала она. — Огибайте разлом! Поднимайтесь на камни, здесь не так трясет!.. Всего сорок шагов! Я жду вас наверху!

Герт вскочил и, пригибаясь, помчался вперед, оглядываясь каждые несколько секунд. Элейни побежала за ним. Один раз она также оглянулась и, едва не вскрикнув от ужаса, поняла, почему в глазах воина отражался замеченный ею страх.

Снизу, с подступающей к холмам равнины, вздымаясь, мелькая и бурля меж кустистых островков, меж стоящих и поваленных стволов, вверх стремительно поднималась иная, новая волна — волна быстрых, юрких, невысоких теней, каждая из которых была нечеловеческим существом.

Они катились вперед, не обращая внимания на тряску, ловкие, стремительные, хищные, — и глаза их пылали в темноте сотнями жгучих алых огоньков.

Их было так много, что, казалось, склон холма расползся и ожил вылезшими на поверхность, кишащими, барахтающимися червями, лезущими наверх...

Элейни споткнулась и упала на землю; чернота ударила ей в лицо, она едва успела подставить локти, начала вставать, балансируя, пригнулась, переждала резкий, неожиданный толчок, вскочила и бросилась вперед; Герт запрыгнул на большой плоский валун, обернулся, схватил ее за протянутую руку, болезненным рывком поднимая вверх, — и новые пространства обзора открылись со всех сторон.

Они достигли возвышенности, плоской, как блин, хотя и разбитой на несколько десятков крупных покатых, практически ровных глыб. Вайра стояла шагах в пяти слева, застывшая, всматривающаяся вниз; окинув их пустым, ничего не выражающим взглядом, она коротко кивнула и кивком велела отойти назад, ей за спину.

Ллейна нигде не было видно.

— Где господин Ллейн?! — крикнула Элейни, испугавшись, что с ним что-то произошло; камень под ногами содрогнулся, из-под земли раздался яростный, стенающий скрежет, но платформа, на которую они взобрались, устояла, не расколовшись, хотя несколько извилистых трещин пробежали по ней, словно семейство тонких черных змеек.

Элейни метнула в Герта вопросительный взгляд, пригнувшись, держась обеими руками за выступающий обломок и едва сумев устоять на ногах после нового резкого толчка; огромное дерево, окруженное поваленными и все еще высящимися сыновьями и дочерьми, внезапно мучительно заскрипело, заскрежетало, затрещало.

— Не знаю! — крикнул Герт. — Он хотел позвать лошадей, но когда между нами обрушилось дерево, он исчез из виду.

Огромное старое дерево начало заваливаться набок, корни его вывернулись из-под земли, будто щупальца лезущего оттуда чудовища. С протяжным стоном оно легло на кроны двоих из своих детей, и те не сумели выдержать его веса. Мгновение — и раздавшийся треск возвестил резкое падение всех троих на развороченную землю, вздыбливающуюся новыми и новыми выворачивающимися корнями.

— Может, его придавило?! — пронзительно воскликнула Элейни, ощущая, как против воли в судороге боли исказилось лицо.

— Нет! — мотнул головой воин. — Она дала бы нам знать!

Девочка бросила взгляд на неподвижную Отверженную. Застывшая, словно изваяние, у самого края платформы, она казалась одинокой, нерушимой статуей, замершей над пропастью и вглядывающейся в бездну; отчасти это и было так — Призрачная Бездна пронизала женщину своими силами, отдавая ей все, чего та желала сейчас черпать.

— Осторожно! — внезапно закричала она, оборачиваясь, но еще быстрее, чем крик, в головах и Герта, и Элейни вспыхнуло властное, непререкаемое: «Падай!»

Девочка и воин рухнули на камни, цепляясь за них руками; Герт схватил Элейни за плечо, притянул к себе, сжал левой рукой, и от его присутствия, от его взволнованной, столь человечной силы, от его внимания и неожиданно остро почувствованной Элейни любви страх девочки практически исчез.

Небо содрогнулось, и незримые, жестокие молнии упали на землю в нескольких десятках мест. Земля застонала, холмы дрогнули; кора треснула в местах ударов; камни, куски почвы и ветви фонтанами брызнули вверх; лавины мусора, еще минуты назад бывшего живыми деревьями, кустами, укреплениями и небольшими камнями в теле земли, покатились вниз.

Элейни представила, как одна лавина встречает другую и как неживая застилает, погребает под собой живую, но алчущую их смерти алоглазую, жуткую...

Грохот внезапно оборвался.

Наступила странная, непривычная, кажущаяся невозможной тишина. Небо и земля дрогнули в последний раз и замолчали. Они словно исчерпали свои силы на эту ночь и более не подавали признаков жизни.

И в этой тишине постепенно, неотвратимо и быстро, стал нарастать странный, устрашающий звук:

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш...

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш...

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш...

Идущий откуда-то снизу, многоголосый и вибрирующий, он был столь неожидан и пугающ, что даже неподвижная Вайра дрогнула, услышав его. Казалось, небо и земля застыли, слушая это потустороннее шипение, пропитываясь им сверху донизу. Тишина переливалась звенящим, заполняющим все пространство вокруг звуком, несущим в себя ужас и нарастающую, дикую алчность, жажду боя и смерти... Внезапно небо и холмы всколыхнул, ударил снизу резкий, пронзительный, яростный вой-вопль, рычание, крик, клокотание, рев.

— РРА-А-А-А-Р-Р-Р!..

И тут же те, что как-то затаились, спрятались от скатившейся сверху лавины, всей массой, всем количеством ринулись наверх.

Элейни зажала уши, чтобы не слышать этот ужасающий вопль, от которого начинали дрожать колени и раскалываться голова; ей показалось, что снова, как и двадцать минут назад, по всем окрестностям прошлась Волна бросающего в холод и дрожь ужаса, но теперь уже не призрачная, а всепроникающая, всеобъемлющая, звучащая, как тысячегласый гром.

— Алые схарры! — глядя вниз, с отсутствующим выражением лица сообщила Вайра, как будто холодящий вопль не произвел на нее никакого впечатление, только бледная сильнее, чем ранее. Элейни поняла, что она разговаривает с кем-то, скорее всего с Ллейном или с капитаном.

— Около двух тысяч. Отдельные группы кан-схарров. Вижу четыре отряда гноллей, примерно по пять десятков в каждом... Тагер, там есть шаманы! Возможно, это именно они... Все, больше никого... Людей нет.

Элейни, ведомая непонятной силой, которая толкнула ее изнутри, смогла преодолеть слабость и испуг, закрыв уши руками и пытаясь не слышать непрерывно звучащего алчущего клича нападающих, подскочила к краю каменной платформы, прежде чем кто-либо сумел ее удержать, и расширенными глазами глянула вниз.

Крик достиг ее, преодолев защиту хрупких ладоней, полуоглушил, испугал, ужаснул. В нем звучала ненависть, ярость, жажда уничтожения и крови, злобное, нескрываемое презрение и торжество.

Герт, подскочивший к пропасти вслед за ней, отскочил прежде, чем сумел овладеть собой; глаза его расширились, несколько мгновений там было лишь безумие и дикий, глубокий, всеобъемлющий Страх; обхватив себя руками, воин, содрогнувшись, отступил. В глазах его стояли слезы.

Даже сквозь соленый туман своих собственных слез Элейни сразу же увидела главное: темная, беснующаяся волна накатывалась не сюда — главной целью сотен тварей был скрытый на вершине крайнего восточного холма, в густой неширокой роще за неровной каменной грядой, основной форт этой области патрулирования.

Лавина маленьких алоглазых теней окружала восточный холм. Их было так много, что верхняя часть склона казалась ожившей, одушевленной — она кишела ими; среди маленьких, юрких, которых было большинство и оружия которых девочка не рассмотрела, выделялись частые группы существ повыше, почти человеческого роста, с короткими копьями или, быть может, чем-то вроде копий; но были так же еще и огромные, вставшие на ноги, облаченные в доспехи, мощные, неимоверно сильные и очень опасные существа. Собакоглавые. Псы.

Элейни вздрогнула, с трудом отрываясь от зрелища, вселившего в нее безнадежность и отчаяние. Им невозможно было победить: врагов оказалось слишком много. Их нельзя было сосчитать, и непонятно было, как это удалось Вайре; казалось, их много, много больше, чем определила она.

Но даже если Отверженная была права, у капитана Тагера и его людей не было никаких шансов. Элейни отчетливо поняла это, лишь увидев их.

Вайра, Герт и девочка замерли на вершине центрального холма и были скорее всего незаметны большинству тварей, единой волной несущихся на невидимый девочке гаральдский отряд границ. Вернее, на то, что от него осталось, — после тряски земли и мятежа.

— Что же это? — прошептала Элейни, бессильно кусая губы. — Что же это?.. Что же делать?..

Внезапно в общем нескончаемом крике наступающих, которых от рощи отделяло уже лишь несколько десятков прыжков, родился новый тон; первые ряды нападавших кричали от боли — на них ложились веера свистящих, смертоносных стрел, вырывающихся из-под покрова рощи едиными, согласованными роями.

Но стрелков было до смешного мало, и они не могли перекрыть даже пятую часть пространства, на котором велось наступление; неотвратимый, алчущий крови алоглазый прибой накатился на границу леса и стал вливаться внутрь. Сверху это выглядело, как будто приливная волна ударяет в скалу и, бурля, растекается по щелям, проникая в самые отдаленные уголки.

Деревья закачались, кроны затряслись, словно в роще появились великаны, бегущие, и на бегу на краткие мгновения хватающие руками стволы.

— А-а-а!.. — отголоском вскипающей битвы доносилось с вершины холма; в крике этом смешались многоголосые предупреждения, зов, приказы и вопли боли, звон оружия и крики, крики...

— Отступайте! — внезапно крикнула Вайра, обращаясь, видимо, к капитану. — Что же вы?!. — Вдруг голос Отверженной сорвался и смолк. Элейни показалось, что она уловила необычайно мощный, стремительный и точный удар, который был нанесен женщине из ниоткуда. Лицо Вайры вытянулось, побледнело, руки резко сжались, затем бессильно повисли; она по шатнулась и, наверное, упала бы без сил, если бы подскочивший Герт, заметивший все это, не успел ее подхватить.

Элейни, встав на цыпочки, заглядывала Отверженной в лицо; та была необыкновенно бледна, дышала часто и с трудом. Несколько секунд спустя, когда переглянувшиеся Элейни и Герт явственно различили отчаяние во взглядах друг друга и уже не знали, что делать, хотя чувствовали, что каждая секунда промедления смертельно опасна, Отверженная открыла глаза.

— Их окружили, — прошептала она, приподнимаясь, держась за Гертово плечо, поворачиваясь к Элейни; по щекам ее текли слезы, в глазах вместо взвешенно-решительного спокойствия пылали отчаяние и страх. — Там безумие... и страх... Их окружили...

Отверженная выглядела так, будто кто-то смешал ее мысли одним-единственным точным и сильным ударом; будто по ней прошелся невидимый ураган, сваливший ее с ног, оглушивший и ослепивший ее; слезы безостановочно текли по ее темному, сейчас очень бледному лицу.

— Нам надо уходить! — решительно сказал Герт, продолжая поддерживать ее, немного разворачиваясь и высматривая дорогу по северному склону вниз. — Нужно попробовать обойти холмы и бежать отсюда! Нас скоро заметят, если уже не заметили!..

Вайра рывком развернулась к нему; Элейни сжалась, увидев ее лицо, поразившись перемене, внезапно произошедшей с ней. В глазах Отверженной горели ярость, бешенство и безумие.

— Уходить?. — зашипела она. — Куда?!. Они везде! Подземелья обрушены, укрепления пусты, они... — Она захлебнулась в своих словах, запрокинула голову и стала бессильно оседать на камень.

— Госпожа Вайра! — воскликнула Элейни, хватая ее за плечи и пытаясь привлечь ее угасающее внимание. — Очнитесь! Нам нужно бежать!.. Прошу вас, пожалуйста!.. Вы же сильная, очень сильная, очнитесь!.. Я здесь, слышите? Слышите меня?!. — Она и не заметила, как слезы брызнули у нее из глаз, как рыдание сотрясло ее хрупкое юное тело, но внезапно глаза женщины распахнулись, тело напряглось, выгнулось, словно в судороге, и сквозь сжатые зубы проник низкий, вибрирующий стон, мгновенно перешедший в вой.

Элейни взвизгнула, отскакивая в сторону, неверяще глядя, как нечто, минуту назад бывшее Вайрой, дергает руками, содрогаясь всем телом, пытаясь нащупать что-то невидимое скрюченными пальцами, уставившись на медленно отступающую девочку, трясущуюся в непреодолимом ознобе, слепыми глазами, в которых пылают безумие и боль.

Отверженная билась в пароксизме страдания, пытаясь приподняться, но все время падая; она сорвала с себя плащ, отбросила свое драгоценное колье и, обнаженная, внезапно замычала, падая на камни, руками царапая себе грудь, словно пытаясь вырвать сердце, выжигающее ее изнутри.

Ужас заполнил Элейни с ног до головы.

«Беги! — крикнул кто-то изнутри. — Беги! Спасайся!»

— Бежим! — воскликнул Герт, в глазах которого отражался неуправляемый страх. Он попытался схватить девочку за руку и повлечь за собой, но та внезапно с отрезвляющей яростью прыгнула вперед и, упав на колени, вцепилась стенающей, согнувшейся в судороге страдания Вайре в плечо, пытаясь найти взглядом ее глаза.

Мгновение спустя их взгляды встретились, переплелись, соединились.

...Дальнейшее было столь неожиданно, неостановимо и страшно, что все, происходившее с Элейни раньше, сейчас показалось ей лишь бледной тенью кошмара, участницей которого она стала сейчас.

До смерти остается одно мгновение, и вот тогда-то ты чувствуешь весь ужас ее приближения; мохнатое, сверкающее глазами и белыми клыками это нависает над тобой, держа в своих лапах твою руку, отрубленную по локоть, и с хрустом вцепляется в нее, разбрызгивая во все стороны еще горячую кровь; сзади, к твоей голой, уже не защищенной доспехом шее подползает еще одна тварь, и короткая, сильная, шерстистая лапа нежно гладит место, которое удар сердца спустя вы рвет клыкастая пасть; другие уже вонзают зубы в тебя с боков, потешаясь над твоими бессилием, ужасом и болью, — ты дергаешься, вопишь, исходишь кровью, ненавистью, потом, ужасом и слюной, но не можешь поделать ничего.

Ты воешь и визжишь, одновременно от боли и ужаса, от осознания того, что ничего на свете уже не сможет тебя спасти, но так же и от того бешенства, от той ненависти и отвращения, которые пронзают, переполняют всего тебя. Ты дергаешься всем телом — всем, что от него осталось, но ослепляющая боль вонзается в тебя со всех сторон, тьма пульсирует, пожирая тебя вместе с визгливо хохочущими зверями, принимающими твое унижение, твои дьявольские, нечеловеческие чувства, и то, что ты желаешь им, тут же возвращается тебе.

Ты содрогаешься в последний раз, очень медленно, неторопливо превращаясь из калеки в кусок агонизирующего мяса, и булькающим ртом выдыхаешь:

«A-а... ы-ы-ы...»

Так заканчивается твоя жизнь.

«Где он?! Мать, только что был рядом, где же он?!. — Куст дернулся, прыжок, замах. — Н-на-а, тварь! На-а! Получи-и!.. Дьявол, никого нет! Нет, нет, нет!.. — сзади что-то дергается, шорох, шелест, свист. — Не-е-е-е...» — Вот этого «нет», наполненного смыслом отрицания, ты договорить уже не успеваешь, потому что острая, стальная боль вонзается тебе в спину, чуть пониже лопатки, между ребрами, пробивая и кольчугу и кожанку; вместе со стальной смертью на тебя валится мохнатая, голодная, урчащая от алчности и жажды, воющая от яростного нетерпения, своей тяжестью и силой удара сваливающая тебя наземь, в траву, вцепляющаяся лапами в плечи и всаживающая тебе в шею свои мокрые от горячей слюны клыки...

Тебе повезло, хитрый разведчик второго ранга Марат, рэйнжер северных границ. Ты умираешь быстро.

«Мама!.. Мама!.. Мамочка!.. — Они догоняют, они настигают тебя, ноги стали ватными, в груди все выжжено пылающим огнем, ты спотыкаешься и падаешь, падаешь, падаешь... — А-а-а! Не надо! Спасите! Не-ет!..» — Они и не думают слушаться тебя; и верно, это ведь не дружки твои, это ведь алоглазые схарры, людоеды древних времен, первая напасть человечества. Их всего лишь пятеро, и каждый из них норовит сожрать тебя первым. Им наплевать на то, что тебе всего восемнадцать лет... Вернее, им не наплевать. Свежесть и чистота твоего тела увеличивают их жажду, трое из них даже вступают в грызню друг с другом, которая заканчивается смертью одного из них, и в результате ты умираешь примерно на десять — двенадцать ударов сердца позже, вопя и призывая маму, как положено, а затем бессвязно и бессмысленно хрипя... как и должен человек, — здесь, в центре пиршества тех, кто ненавидит и презирает всю человеческую расу... кому есть, за что ненавидеть и желать уничтожить ее. Мечтать пожрать ее всю.

Их было четверо, и одной из них была женщина — опытная, пробивная, развратная, сильная, но все-таки женщина, бывшая подругой каждого из этих троих, а потому, когда твари настигли их, все трое, даже не раздумывая, быстрыми ударами прикончили ее, уже затем развернувшись к накатывающейся на них волне.

Они даже успели убить одного и ранить двоих-троих, прежде чем были сметены, а затем разорваны сами.

...Здесь их оставалось больше всего: почти тридцать человек, парализующее воздействие ужаса на которых уже практически закончилось. Стрел у них не осталось, равно как и горячего масла, малых каменных лавин, падающих бревен и остальных убийственных средств здешней обороны. Но и без того они все еще были сильны, потому что с ними были два младших мага, Гор и капитан. Все ямы с кольями были заполнены телами уничтоженных или умирающих схарров и кан-схарров.

Занимающие лучшую древесную башню, у подножия которой распростерлось более двух сотен изуродованных тел, в большинстве своем — схаррских, они были готовы умереть, продолжая уничтожать их...

Но все это было раньше, менее десяти минут назад.

Веренна Бранн, самый молодой из десятников отряда границ, отчетливо помнил, как колышущаяся, живая масса мохнатых схарров окружила зеленую башню. Как бледный, уже несколько раз раненный капитан, не обращаясь ни к кому конкретно, сказал: «Это значит все. Значит — мы последние». И как алоглазое море вокруг все прибывало и прибывало.

Как в их колыхании появился строго определенный ритм, и звучание их низких, негромких голосов породило непрерывную, тянущуюся, стелящуюся по земле песнь.

В ней не было ярости и ненависти, казалось, схарры уже вволю напились крови, хотя отведать человеческую плоть смогла лишь примерно половина из оставшихся в живых.

В этой песне было иное — угрюмое, извечное, тихое. Жадное, уверенное, страстное. Одновременно заунывное, безразличное, темное... И очень хорошо десятник Бранн помнил, как медленно, очень медленно из темноты выступило черное пятно — больше двух сотен огромных собакоглавых, лишь пяти десятков которых хватило бы, чтобы рассеять и уничтожить отряд капитана в открытом бою... Молодой воин отчетливо видел, как они остановились вне пределов пустого пространства перед башней и как под мерный, нескончаемый ропот раскачивающихся мохнатых от двух сотен собакоглавых отделилось лишь трое. Юный Бранн очень хорошо запомнил, как раздавалось в стороны единое море мохнатых тел, торопливо отступая, пропуская медленно, спокойно ступающих Псов вперед, как неохотно, пугливо затягивалась прореха после того, как они прошли, как схарры боялись ступить на землю, которой следовали владыки собакоглавых — гнолльские шаманы. Сыновья Ррарга.

Еще он запомнил, как ударились о невидимую стену восемь копий, брошенных по приказу капитана, как истаяли яркими вспышками врезавшиеся в эту же стену посланные магами стрелы огня, и как медленно, насмешливо и тысячегласо выдохнула, зафыркала после этого огромная многоглазая толпа. Зафыркала тихонько, осторожно, в экстазе услужения.

Еще он помнил, как подняли руки все трое, указывая на могучий, усиленный фортификациями и друидской магией ствол, и как заунывное пение мгновенно стихло. Он хорошо запомнил тишину, окутавшую лишь едва колышимый ветром лес. Затаивших дыхание и с той и с другой стороны. Капитана, опустошенное лицо которого в сумраке ночи казалось белым пятном. И то, как все трое гноллей рявкнули нечто гортанное, переливчатое, сплетенное в единый звук, выбрасывая мощные руки ладонями вперед.

Нет, не упало огромное дерево, низвергнутое черной силой, не рухнуло наземь, погребая под собой десятки мохнатых тел. Все было гораздо проще. Эффективнее. На башню опустилась черная, пронизанная молочно-белыми всполохами тьма. Что-то неслышно жужжащая невыносимо далеко. Очень тяжелая, застывающе вязкая. И люди увязли в ней. Застыли, не в силах пошевелиться. Были парализованы.

Десятник помнил, как мощные руки могучих гноллей, возникших из темноты, осторожно подхватили его. Он помнил и то, как его спустили на землю и как положили, неподвижного, все чувствующего и понимающего, на расстеленное грубое черное полотно, где уже лежали, устремив неподвижные взгляды каждый в свою точку, три десятка человек.

Далее он ясно, незыблемо-ясно помнил, как медленно, спокойно, мерная заунывная песня возобновилась. И как двое из троих старших в этом действе Псов стали, приближаясь друг к другу с разных сторон, перерезать горла каждому из лежащих, собирая их кровь в глубокие костяные чаши, кажущиеся бездонными.

Он осознал, что лежит неподалеку от центра, где на небольшом возвышении покоился капитан, а потому понял, что до него очередь дойдет немного позже, чем до всех людей его десятка... но это не облегчило его последних минут.

Он отчетливо помнил, как огромная собачья голова с ощеренной пастью и огнем в глубоких, небольших черных глазах, склонилась и над ним, блестя алеюще серебристым серпом.

Это было последнее, что он помнил.

Он не увидел лишь одного: когда оба собакоглавых приблизились к самому центру, где лежали наиболее сильные из жертвоприносимых, — оба мага, гном, сжимающий секиру, остекленело уставившийся на них, и капитан, — когда они наклонились над ними, чтобы отдать чашам и их кровь, — дварф неожиданно ожил.

Он с ревом вскочил, выбрасывая вперед свою зазубренную секиру, которая снизу вверх врезалась в морду одного из гноллей. Чаша опрокинулась, заливая землю бьющей из нее кровью, сам шаман издал клокочущий рык и рухнул, словно подрубленное дерево.

Стоя над телом капитана, не пытаясь вытащить из содрогающегося тела свою секиру, а выхватив из ножен два широких коротких тесака, он что-то заорал замершей на несколько мгновений неподвижной живой волне, — что-то насмешливое и унизительное, — кажется, это был древний гномский мат. И с размаху вонзил свой тесак капитану в грудь.

Элейни видела, как дрогнуло живое море, вспенивая ярость, шипением и рокочущим криком, а затем с неожиданной яркостью увидела, что Отверженная, плечо которой она до сих пор сжимала, едва заметно дрогнула. Пошевелилась, словно приходя в себя.

Ярость схарров перехлестнулась через край, собакоглавый со второй чашей бежал от дварфа прочь, укрытый стеной кан-схарров, прикрывающих своими телами драгоценную реликвию жертвоприношения, а старший из шаманов Пес лишь что-то коротко рыкнул, снова выбрасывая руку вперед.

Элейни на мгновение увидела его глаза — и отшатнулась, мелко дрожа; дварф взвился в воздух и, пролетев метров семь, тяжело рухнул наземь, словно камень, выпущенный из катапульты. И вот тогда-то схарры накрыли его воющей, алчущей крови волной.

Ужас вырвал девочку из сдавившего сердце ада, из останков изуродованной плоти, из пиршества клыкастых тварей, из бессилия и умерщвления слабых человеческих существ. Она распахнула невидящие глаза, в которые постепенно возвращалось зрение, и трясясь всем телом, отползла в сторону, пытаясь встать.

Сердце стучало, как сумасшедшее, в голове билась одна только мысль: «Спасти, спасти, спасти!» — это была мысль и ее, и Отверженной одновременно.

— Тагер... — глухо сказала вдруг Вайра, — Тагер!..

Элейни всхлипнула, пытаясь увидеть ее лицо, и, сквозь слезы взглянув на него, увидела, что женщина ожила. Она дрогнула, вцепилась слабыми руками в ворот плаща, словно неожиданно устыдившись своей наготы, и, осмысленно посмотрев на Элейни, хрипло сказала:

— Камни! Где камни?..

Из-за спины Элейни возник Герт, лицо которого было собранно и бледно; он без слов подал ей ожерелье. Женщина обеими руками ухватилась за него, резко изогнувшись, яростно замычав, — и девочка неожиданно увидела чудо. Впервые за последние часы это было чудом светлым, хотя рожденным величайшим напряжением воли и яростью.

Ожерелье вспыхнуло с ослепляющей яркостью, на краткий миг соединилось мерцанием с вспухающим на камне призрачным контуром человеческой фигуры. Затем сияние угасло, фигура стала отчетливой и вещественной; мгновенное перемещение было завершено.

— Тагер... — хрипло сказала Вайра, глядя на шевелящегося, медленно приходящего в себя.

В глазах ее сплелись растерянность, бессилие и боль.

На земле полулежал, в помятом, изрубленном доспехе, приподнимаясь с мучительным стоном, гном, сжимающий в руках два окровавленных тесака. Глаза его были налиты кровью, рот мучительно искривлен, окровавленное лицо искажено.

Мгновение спустя он увидел Элейни, глаза которой сияли одновременно надеждой и болью, и взгляд его мало-помалу прояснился. Он оглядел остальных.

Вайра молча сидела на стылом камне, завернувшись в плащ, замершая, уставившаяся в одну точку, опустошенная. Герт стоял, напряженный и готовый ко всему, решающий, как лучше начать отступление именно сейчас, чтобы не терять ни минуты. Он не знал, смогут ли девочка и женщина, минут на пять впавшие в непробудный транс и только что вышедшие из него, идти по крутому склону вниз.

Но перемена, произошедшая в Отверженной в результате всего, что случилось в последние несколько часов, жила недолго. Мгновение спустя, в краткий момент относительной тишины, когда один хоровой, многосотенный клич смолк, затихая, а второй еще только разгорался где-то в задних рядах завершающих жертвоприношение, глаза ее остекленели на краткий миг, лицо стало каменным, каким было, когда Элейни впервые увидела его и каким оставалось большую часть времени раньше, до того, как они переместились сюда и остались втроем, а затем женщина снова стала собой — незыблемой, расчетливой и спокойной.

— Дьявол, — сказала она, — это я во всем виновата... — Взгляд ее остановился на окровавленном гноме. — Гор, — с трудом вспомнив, тут же решила и приказала она, — ты идешь вместе с нами.

Дварф медленно кивнул, осмотрев компанию своих новых попутчиков. Вайра поднялась и, скривившись от боли, на мгновение застыла, прикрыв глаза.

— Ллейн, если ты меня слышишь, — промолвила она, — мы уходим. Спускайся с конями к северо-восточному краю холма, мы идем туда!

Крики схарров и кан-схарров стали стихать. Значит, жертвоприношение заканчивалось или уже закончилось.

Вайра дрогнула, но осталась безмолвной, и первой начала спускаться вниз по каменистому обрыву. В правой руке она по-прежнему судорожно сжимала свое ожерелье. Камни его отчетливо мерцали. Элейни почудилось, что в них пробудилась спящая до того огромная, непредставимая мощь.

Дварф шел вслед за ней, тяжело переваливаясь с ноги на ногу; два раза он упал, и всякий раз девочке казалось, что ему не подняться, но оба раза он, лязгая доспехом о камень, вставал сам.

Элейни неровно прыгала, каждый раз шипя сквозь сжатые зубы; все тело было разбитым, мало где не красовался вспухший синяк или ссадина, девочка смертельно устала. Но все время спуска не могла не думать об одном и том же: им понадобилось меньше десяти минут, чтобы проломить укрепления холмовой крепости, преодолеть сопротивление защитников и практически уничтожить их. Всего десять минут. Разум отказывался воспринимать это, но тем не менее это было так...

Элейни, в войнах и сражениях разбиравшаяся ничуть не лучше, чем фермер в политике, поняла внезапно, что все это думает не она. Удивление, изумление, недоверие — суть мыслей Герта, гадающего, как этим маленьким тварям удалось реализовать численное преимущество так быстро, как они смогли пройти сквозь оборону элитного пограничного отряда Гаральда, словно ее не было?.. Вопрос этот очень занимал его. И Элейни тоже поневоле о нем задумалась.

И вывод, к которому девочка практически тут же пришла, еще больше напугал ее: если услышанный ими дикий, полный ненависти крик использовался этими тварями как оружие, то какова же была его сила, — ведь даже они, стоявшие в трех с половиной или даже четырех сотнях метров от места столкновения, едва не помчались бегом по склону прочь, как можно дальше от кричащих, едва сумели выдержать этот вибрирующий вопль, — что же тогда он делал с теми, на кого был направлен?..

Склон уже заканчивался, они преодолели около пятисот шагов вниз, и впереди, между стволами пояса высоких кривых елей и вязов, виднелся просвет, — когда Вайра внезапно остановилась. Элейни видела, как дрогнула ее спина.

— Там, внизу, есть патрульный отряд алоглазых, — отчетливо вымолвила она. — Всего около сорока. — Отверженная замолчала на миг, прислушиваясь к чему- то, слышному лишь ей, и добавила: — Еще около десятка таких же отрядов по всей границе всхолмий. Медленно поднимаются.

— Ищут нас? — спросил Герт.

— Нет, — ответила она, отрицательно качнув головой, — они ничего о нас не знают. Просто прочесывают склоны, выискивая беглецов. В схватке они не участвовали.

— Что будем делать? — уточнил Герт, и девочка заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих рукоять длинного меча.

— Я попытаюсь укрыть нас, — безразлично ответила Вайра, словно речь шла о прогулке под дождем, и она прикидывала, поможет ли плащ, — только после той призрачной волны...

— Что?.. — переспросил непонимающий воин.

— Не важно. Все, что я делаю, ослаблено воздействием враждебной силы. Каждое действие забирает больше энергии, сопровождается худшими последствиями. Удается примерно на две трети или даже наполовину.

— Но ведь Гора вы... сюда перенесли?.. — спросила все еще не отдышавшаяся Элейни.

— Потому что никто из них не ожидал этого. Из этих двоих... — Отверженная повернулась к дварфу и, посмотрев на него, сказала: — Ты, кажется, убил их шамана... как ты сумел спастись от паралича?

— Я — сын земли, — угрюмо ответил Гор, поднимая на нее свои выпуклые, налитые кровью глаза. И не добавляя к этому больше ничего.

— Теперь они ищут нас? — спросил Герт, кивая на Гора, имея в виду, что после переноса гнома на каменное плато их наверняка должны были искать.

— Может быть, — кивнула Вайра, — но я ничего такого не чувствую.

— Великий Пес скажет ему, где мы, — уверенно прохрипел гном, садясь на ближайший поваленный ствол. — Ты не почувствуешь его, женщина. Его чутье острее твоего.

Вайра мгновение смотрела на него, затем кивнула.

— Тем не менее сейчас я укрою всех нас защитной завесой, и мы начнем спускаться вниз. В крайнем случае я попытаюсь перебросить всех нас как можно дальше отсюда. Но, во-первых, это может не получиться, а во-вторых, тогда нам придется оставить здесь Идейна.

— Эльфа? — спросил гном, с неожиданным интересом поднимая глаза. — Где он?

— Никто не знает, — вздохнула Элейни, глядя, как Отверженная, не соизволив ответить на заданный Гором вопрос, медленно разводит руки в стороны и, спокойно, размеренно дыша, творит над их головами полупрозрачный, размытый купол, по границам которого медленно текут, изменяясь, молочно-белые и густые темные разводы, линии и пятна.

— Встаньте ближе, — прошелестела Отверженная едва слышно; было видно, что силы ее подорваны, что каждая манипуляция дается ей с болью и трудом.

Все трое послушно приблизились. И именно в тот момент, когда сфера, расплывчато замерцав, облекла их полностью, с ног до головы, и растворилась, став практически незаметной, прозрачной, лишь немного искажающей окружающий пейзаж, словно волны жара от пылающего костра, ветви деревьев и кустов зашевелились, и взорам всех четверых предстали темные мохнатые схарры, широкой цепью, медленно и бесшумно бредущие вперед.

— Если один из них войдет внутрь сферы, он исчезнет, и они сразу же заметят это, а он тут же увидит и услышит нас, — сказала Вайра, рассматривая каждого по очереди и останавливая взгляд на гноме, поправляющем перевязь и вынимающем из малых ножен широкий кинжал.

— Угу, — кивнул тот, — значит, нужно или прорваться, или прятаться и ждать, пока они пройдут.

— Прятаться негде, — шепотом заметил Герт.

— Значит, прорываться, — подытожил гном.

Элейни неотрывно смотрела сначала на весь строй, а потом на одного из них, идущего немного впереди остальных, самого кряжистого и высокого.

Она впервые могла разглядеть алоглазого схарра так близко.

Увиденное не ужаснуло ее, не бросило в дрожь. В невысоком, ниже гнома существе, худощавом, жилистом, очень мохнатом, с почти человеческими пропорциями, но более длинными руками и короткой шеей, горящими алыми глазами и выступающими клыками, с заостренными ушами зверя и морщинистой, темной кожей, не было ничего особенно безобразного. В зрачках его не горел тот убийственный огонь, в лице не было той смертельной ненависти и жажды крови, которая едва не свела Элейни с ума.

Предводитель малого отряда схарров казался внимательным, настороженным, спокойным.

Две перевязи пересекали его не защищенное доспехом тело, и двое ножен висело на каждой из них. Четыре одинаковых, не слишком длинных, не слишком широких кинжала-тесака, почти такие же, как и у Гора, лишь несколько менее массивных, покоились в каждых ножнах.

У схарра не было обуви и одежды, доспех не защищал его. Он неслышно ступал по траве, и шеренга молчаливых нелюдей двигалась вслед за ним. Не щелкали, не хрустели маленькие веточки, не шелестели листья у них под ногами. Они казались призраками в ночи.

Элейни было жутко, но она почему-то не могла их ненавидеть. Ей снова хотелось плакать от бессилия и опустошения, от всего, перенесенного за последние часы, но она смогла взять себя в руки.

— Элейни, встань у меня за спиной, — велела Вайра. — Вы по бокам, готовьтесь, если что. Попробую по- своему...

Все трое послушно исполнили приказ и замерли, с некоторым испугом наблюдая за тем, как приближается шеренга. Томительное молчание тянулось мучительно и было наполнено страхом ожидания.

Вайра застыла, всматриваясь вперед.

До вожака схарров оставалось всего десять шагов. Девять. Восемь. Семь. Шесть...

Внезапно мохнатый воин остановился. Шеренга тут же замерла.

Тишина, в которой был лишь шелест колышимой ветром листвы, заполнила рощу, окутанную мрачной теменью этой жестокой, кровавой ночи.

Схарр замер, словно прислушиваясь к чьему-то голосу. Призрачно-неслышному, неоспоримо-властному. Элейни, рассматривающая его, начала улыбаться сквозь слезы, с надеждой, что сейчас он отдаст своим мохнатым приказ, и шеренга разойдется, или сойдется в один узкий строй, а они четверо, заключенные в невидимую сферу, пройдут мимо и окажутся внизу, на просторе поднебесных северных степей. Где, быть может, уже ждет их Ллейн вместе с Громом, Вихрем и Малышом!..

Но мгновение спустя девочка заметила, как подрагивают от напряжения локти Отверженной, прижатые к бокам. И поняла, что на самом деле все совершенно не так.

— Ну-у? — шепотом протянул, не в силах терпеть ожидания, Герт.

— Н-нет... — обессиленно выдохнула Вайра, — не могу. Он защищен!..

В следующий миг схарр дрогнул всем телом, словно получив невидимый удар или ощутив яростный, повелительный крик, и, развернувшись к своим, что-то пронзительно закричал-заверещал.

— Н’шо-о-о-о! — понеслось по склонам, гуляя между деревьев и кустов. — Г’ханн пша-а-а-аш-ш-ш-ш!..

А секунду спустя ад снова рухнул на землю — и первым признаком его был тяжкий, едва ощутимый, едва слышимый стон, пришедший откуда-то издалека и обрушившийся на них.

Вайра дрогнула, пошатнулась, — потому что основная сила неведомого удара была направлена на нее одну, — и сфера, скрывающая их, внезапно лопнула, разлетелась на куски, истаивая в белесый опадающий туман.

Схарры, увидевшие людей лишь в восьми шагах от себя, ринулись вперед — и одновременно с ними вперед бросился Гор.

Тесак его, описав сверкнувший в лунном свете полукруг, врезался в одного из схарров, перерубая тому горло, второго гном свалил ударом тесака в грудь, третий налетел на него и оказался в траве, судорожно визжа и пытаясь понять, что же стало с его рукой и почему вместо нее он видит лишь пустоту; но всего их было сорок, — и только здесь, сейчас, — а каждый удар бешено колотящегося сердца приближал сюда еще сотни мохнатых алоглазых воинов.

Элейни вскрикнула, когда несколько схарров, прыгнув на Гора, погребли его под собой, когда Герт, раненный одновременно и в руку, и в плечо, и в бедро, и в живот, упал, обливаясь кровью, — хотя перед этим убил или искалечил длинным мечом троих, — и, как в медленном, нереальном сне, она увидела шестерых, летящих на Вайру, выставившую руки вперед и медленно говорящую какие-то непонятные слова.

Затем мир дрогнул, и время ускорилось снова, несясь вперед, как обычно, стремительно.

В бок одного из прыгнувших схарров ударила звонко пропевшая стрела, почти мгновенно вслед за ней в шею следующего вонзилась вторая, и третья повергла своего схарра, пока каждый из шестерых был еще в прыжке.

Вайра встретила оставшихся троих мгновенно вспухшим гудящим полем, разбрасывающим красные искры и источающим болезненный жар даже для Элейни, сжавшейся у женщины за спиной, обхватившей ее за пояс руками.

Врезавшись в огненное поле, схарры вспыхнули и, объятые пламенем, покатились по траве.

Вайра, силой удара и массой их тел не опрокинутая и даже не сдвинутая с места, выбросила руки вперед, и поле, расширившись, врезалось в тех, кто был еще впереди, обнимая, сжимая их.

Стрелы, появляясь из темноты размытыми, неописуемо-быстрыми молниями, со звоном вонзались в одного схарра за другим, — и неожиданно из груды мертвых, ощетинившихся тонкими древками тел сумел подняться сначала Гор, а затем, на четвереньках отползая в сторону, уйти от жадных лап и вымазанный кровью Герт.

Элейни неожиданно для себя самой отпустила Вайру и рванулась к нему, чтобы помочь ему встать, и, увидев ее, воин вскочил, разворачиваясь назад, лицо его стало белым от слабости и одновременно от ярости.

Вайра сжимала сияющее алое поле обеими руками, сдавливая им воющих схарров, содрогающихся в огне; камни ожерелья переливчато мерцали, бросая отблески и блики на нее, на тела пронзенных стрелами, на алеюще зеленую траву.

В считанные мгновения от сорока схарров осталось не более десяти; но поле, поглотившее и воспламенившее большую часть мертвых или еще умирающих, истощило свою силу, угасая, а слева и справа уже были видны стремительно приближающиеся все новые и новые десятки.

— Вниз! — рванул заполненное криками пространство повелительный голос Ллейна, идущий откуда-то из пустоты. — Быстрее! Вниз!

Вайра сорвалась с места, схватив Элейни за руку, и понеслась туда; Герт, зажав рукой живот, спотыкаясь, побежал вслед за ними. Гор хотел, кажется, остаться, но в последний момент передумал. Он выдернул правый тесак из тела последнего убитого и последовал за ними. Левая рука его висела, перебитая, словно плеть.

Сзади донеслись сначала краткие слова, бывшие полной околесицей, набором сложных неритмичных звуков, а затем одновременно вспыхнул яркий алый свет, в спину Элейни ударила волна жара, и девочка поняла, что Ллейн прикрывает их отступление с помощью доступной ему магии, скорее всего пользуясь силой своих магических вещей.

Беглецы скатились по склону, впервые с начала мятежа оказавшись на более или менее ровной земле, и увидели, как, спускаясь с холма в нескольких сотнях шагов слева, темнеет большой отряд схарров, возглавляемый, кажется, меньшей по численности группой кан-схарров.

Их было, кажется, около семисот.

Элейни подняла голову и увидела, что вслед за шаром огня, вызвавшим в роще занимающийся, начинающий расползаться пожар, с неба в толпу разбегающихся алоглазых ударило несколько бледно-голубых ледяных стрел, каждая из которых, расколовшись на тысячи осколков, образовала на несколько кратких мгновений пронизанный синим сиянием вихрь; каждый из вихрей скосил по меньшей мере по десятку схарров и вместе с шаром огня создал в их рядах огромную прореху.

Впрочем, это были всего лишь два малых отряда, успевших настигнуть беглецов, пытавшихся окружить их справа и слева, — основное войско, спускающееся так быстро, как могло, буквально катящееся по склону вниз, было пока еще в паре сотен шагов, — но девочка прекрасно понимала, что расстояние это, как только они достигнут ровной земли, начнет стремительно сокращаться.

Элейни так и не сумела разглядеть на фоне разгорающегося огня, мелькающих орущих теней, в призрачно-синих вспышках ледяных стрел силуэта Ллейна, но неожиданно, вместе с остальными, услышала громкое ржание.

Все трое жеребцов, огибая поворот подошвы холма, стремительно мчались к ним, словно подгоняемые мысленным приказом. Скорее всего так и было: Вайра смотрела в их сторону, руки ее нервно теребили мерцающие камни колье.

Со склона скатились несколько десятков обожженных, полуослепленных схарров, — все, что осталось от трех малых отрядов, — и замерли, пытаясь решить, что же теперь делать. Они видели основное войско, и приближаться к столь опасным противникам до того, как оно пойдет в атаку, им страстно не хотелось.

Все три коня подскочили к Вайре, взволнованно и отчасти гневно фырча. Элейни представила на мгновение, что же им пришлось сегодня испытать, какие ужасы перенести.

Вайра хотела было вскочить на тыкающегося мордой ей в плечо Малыша, но не успела.

В общем-то они просто не заметили, как раздвинулись ветви и кусты, как вниз по склону сквозь разгорающийся пожар спустилась одинокая мощная фигура, излучающая ощутимые волны сжатого, спрессованного зла. Это было неудивительно.

Но теперь все четверо вдруг напряглись, кони обеспокоенно заржали, и каждый из семерых почувствовал кисловатый, сильный и темный запах. Запах псины. Одновременно осознав, что крики схарров и топот войска, сбегающего со склона, неожиданно прервались.

Все семеро обернулись навстречу подступающему к ним, молчаливому и безоружному, облаченному в кожаную броню двуногому Псу.

Он оскалился, подходя на десять шагов и останавливаясь там, замирая. Ноздри его вытянутой морды трепетали, встопорщенные усы шевелились. На груди его только теперь и Элейни, и Вайра, и Гор разглядели костяную пластину с выгравированным знаком: оскаленной волчьей пастью.

Наступила тишина. Шаман смотрел на них, и руки его, опущенные вдоль боков, были неподвижны, а взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз насмешлив и жесток.

— Дай нам уйти, — неожиданно громко и спокойно сказала Вайра, обращаясь к нему, — тогда больше ты не потеряешь никого.

Она замолчала, всматриваясь в него, ожидая ответа. Она примерно понимала, кто перед ней, и уже отчасти знала, на что он способен. Именно этот вел войска. Именно он раздавил бревенчатую комнату погибшего капитана, обрушил на зеленую башню паралич, разрушил призрачный купол, осуществил жертвоприношение... отыскал их. Пришел к ним сюда. Чтобы сразиться и убить?.. Или чтобы договориться?..

— Р-р-р-р... — тихонько заворчал Пес, оскаливая побеленную слюной пасть. — Р-р-р-р-р...

— Это значит: «Нет», — медленно и спокойно перевела Вайра. — Ллейн, убей его.

Стрела, черная, испещренная письменами, — та самая, — взвизгнула, вспарывая невидимую защиту, и вошла в спину гнолльского вождя. Он дрогнул, качнулся — и бросился вперед.

Одновременно заорали дварф, Вайра и Герт, каждый крича о своем; Элейни, осознавшая, что лучшая из стрел эльфа, торчащая у шамана в спине, не причинила ему почти никакого вреда, застыла, не зная, что же теперь делать, понимая, что если она двинется с места, ее либо растопчут вставшие на дыбы жеребцы, либо собьет с ног Вайра, рванувшаяся назад.

Она отскочила от нее, оглядываясь назад, и внезапно увидела десятки пар горящих изумрудно-зеленых глаз.

Волки, невидимые и незаметные, не почувствованные даже беснующимися конями, подкрались к ним со спины — и начинали каждый свой, нацеленный на свою жертву, прыжок.

Дварф прыгнул в сторону шамана, атакуя его одновременно и правым, и левым тесаком, но тот лишь выбросил руку вперед, и, согнувшегося пополам, гнома отбросило в сторону; Элейни отчетливо расслышала скрежет и хруст.

Герт метнул в него свой кинжал и не промахнулся, но тот отскочил от бронированной шкуры Пса, а затем точно такой же удар свалил с ног и его; Элейни показалось, что воин потерял сознание.

Вайра, отскочив один раз в сторону, теперь стояла неподвижно, пригнувшись, ожидая его, словно старый охотник, встречающий мчащегося на него кабана, медведя или быка; расставив ноги шире, наклонившись и выставив руки вперед, она была столь ужасающе хрупка перед мощью шамана, которого отделяли от нее лишь несколько шагов.

Элейни прыгнула в сторону, метнулась между Громом и Вихрем, которые уже бились с нападающими на них волками; свистящие стрелы сыпались на зверей из ниоткуда, и уже восемь или десять из них лежали неподвижно или конвульсивно подергивались.

Девочка, отпрыгнув от метнувшейся в ее сторону твари, неожиданно поняла две вещи. Первое: у него должны были уже кончиться стрелы. Второе: волки не атакуют ее.

Она не ощущала ничего необычного, но неожиданно поняла — Завеса. Они не видели, не слышали, не чувствовали ее. Один из волков, случайно задев девочку боком, не отреагировал никак, прыгнул вперед, рыча, и попал прямо под копыта Грому, который также рванулся на нападающих врагов, издав громкое ржание и воинственно захрапев.

А в следующий момент, развернувшись, в громком ржании, рычании, клацанье челюстей, звоне летящих стрел и глухих ударов копыт в волчьи тела, во вскриках раненых коней, Элейни услышала странный, низкий, растянутый во времени звук, который за краткое мгновение вырос и тут же стих; одновременно с этим она услышала яростный, сильный женский вскрик — но не боли, а воинственной ярости — и полный ненависти рык.

Шаман, возвышающийся над Вайрой по меньшей мере на две головы, гораздо более мощный, чем она, превосходящий ее силами так же, как Элейни превосходила бы годовалого ребенка, тем не менее, налетев на нее, оказался отброшен в сторону, словно воющий волк, которого отшвырнул от себя Малыш.

Вайра, пригнувшись, двинула по воздуху кулаком, и гнолль, словно огромная каменная статуя, с кратким рыком боли свалился на траву.

Ррарг давал своему сыну чистую, неизощренную Силу, которой тот и бил по врагам, оглушая или уничтожая их. Доселе огромный пес не встречал никого, кто мог бы противостоять этой силе, а потому сейчас он ошибся, этот шаман, ошибся второй раз, пытаясь использовать против Отверженной то, что было сутью так же и ее мастерства, — не вставая, попытался ударить Вайру, как до этого сваливал с ног Гора и Герта, на расстоянии.

Его выброшенная вперед рука наткнулась на неожиданно непоколебимую преграду, и вся сила удара вернулась в кулак, хрустнувший от возвращенной мощи.

Вайра, не промедлив ни мгновения, обрушила на гнолля несколько ударов кулаком сверху; она стояла от упавшего шамана шагах в пяти, но тем не менее каждый из ее ударов достиг цели.

И был пугающе разрушителен.

Шаман зарычал, заклокотал, все-таки умудрившись крутануться набок, вскочить, — но вид у него был очень странный, помятый и уже не такой жуткий; все из присутствующих поняли, что он может и не победить, что он может и погибнуть, — прямо сейчас, прямо здесь.

Элейни услышала, как далеко справа раздался дружный ропот ожидающего войска, и поняла, что сейчас, еще немного, еще чуть-чуть, и оно не выдержит ожидания, двинется вперед. А Пес, гордость которого борется с желанием выжить, не прикажет им остановиться и ждать окончания поединка.

Стрелы меж тем выкосили примерно две трети волков, еще какая-то их часть полегла, изранив коней, но не причинив им особого вреда, и остальные пятеро тварей рванулись прочь, не слыша приказа вернуться.

Ллейн, так и не появившись, крикнул из пустоты:

— Арр’тхарр, грраннгрх! — и Элейни с трудом узнала его сильный, чистый голос, сейчас бывший низким, рокочущим, гортанным.

Гнолль взревел в ответ на предложение сдаться и, пригнувшись, замерев, рассматривал Вайру, так же цепко взирающую на него.

Каждый из них ждал ошибки, первого движения друг друга, первого жеста, вслед за которым начнется обоюдная атака, — и Элейни неожиданно поняла, что это столкновение женщины и шамана будет последним.

Первым напал Ллейн. Стрелы его, теперь солнечно-желтые, стали бить шаману прямо в спину, и первая же из них заставила его зарычать от боли.

Элейни не успела рассмотреть, что же было дальше, — так быстро все произошло, — но разум ее осознал все от начала до конца: Пес рванулся в сторону, зачерпывая обеими лапами пустоту, и, уже двумя неоформившимися черными пятнами швыряя ее в сторону Вайры, бросился на землю.

Третья и четвертая стрелы Ллейна прошли мимо него, пятая вошла ему в бок, шестая пролетела над ним, когда он начал падать, а Вайра все это время не делала ничего — почему?!.

Элейни распахнутыми глазами смотрела на то, как черное облако клубится над Отверженной, полностью закрыв ее от окружающего мира, и ей казалось, что изнутри этого облака она слышит мучительный, полный дикой боли крик.

Гнолль, не теряя ни секунды, развернулся, перекатившись по траве и всадив торчащую черную рунную стрелу еще глубже в спину, отчего кратко яростно рыкнув, и бросился прямо на лучника, снова зачерпывая полными горстями ничто, в его могучих ладонях тут же начинающее чернеть.

Седьмая и восьмая стрелы ударили ему в грудь и в лицо, одна за другой, — но не остановили его.

Метнув оба черных сгустка туда, откуда появлялись лучи острого света, шаман прыгнул вслед за ними, чтобы сбить эльфа с ног и разорвать его; но Ллейн оказался хитрее — или гнолльский шаман просто недооценил его.

Черное сияние разбилось о внезапно вспыхнувший зеленый, живой щит. Трава, мгновенно растущая из- под земли, целыми пластами вонзалась в клубящееся облако тьмы, гибла, оползала уже трухой, но росла, росла и росла. Щит двинулся, за ним явственно проступили контуры фигуры Ллейна, — и Пес очень точно вошел в черно-зеленое клубящееся мерцание, обеими лапами ударив эльфа в грудь.

Он свалил бы его, проломив ему грудь, если бы это действительно был эльф, а не его призрачный двойник, которого Пес не смог отличить от настоящего из- за черного дыма и прикрывающего его щита; в момент удара он распался на части, мелькнул и исчез, собакоглавый пролетел еще несколько шагов и рухнул на землю; тут же он начал вскакивать, но сзади в него влетели еще две огненно-желтые стрелы, каждая из которых, исчезая, тлела в его густой шерсти, — а затем, совершенно из другого места, в собакоглавого полетело несколько камней из пращи.

Элейни ошеломленно уставилась на две маленькие фигурки, раскручивающие каждая свою пращу, — это был Ялт и Тинталь, живые и невредимые!

Гноллю, впрочем, их камни были совершенно безразличны, — он замер на мгновение, отмахнувшись от них и пытаясь понять, где сейчас Ллейн, — и именно в этот момент произошли сразу три вещи.

Во-первых, до всех участников поединка дошло, что впитавшая в себя скатившиеся со склонов ручейки, уже почти полуторатысячная армия схарров и кан-схарров вместе с отрядом гноллей находится от них всего лишь в сотне шагов и стремительно несется вперед так, что трясется земля.

Во-вторых, черное сияние, окутавшее Вайру, внезапно спало, улетучилось, как будто его и не было. Бледная, изможденная, женщина вскинула руки, в которых ярким, режущим черно-белым светом судорожно пульсировало поглотившее черноту ожерелье, и, мгновенно оценив обстановку, метнула свое единственное, драгоценное колье в сторону несущегося вперед войска.

В-третьих, пролетев по восходящей дуге примерно сто пятьдесят шагов, ожерелье снизошло прямо в центр густой, живой темной волны надвигающихся, яростно кричащих алоглазых убийц.

И там, в самом центре передних рядов наступающего войска, родился объединенный силой Призрачной Бездны и самого Ррарга Рыкающего, жестокого, пылающий, кромешный Ад. Камни Вайры наконец-то выпустили на волю всю вложенную в них энергию, усиленную поглощенной злобной силой Божества. И мощь удара оказалась ужасна.

Взрывная волна, пронесшаяся во все стороны от вспухающего черно-алого облака, свалила на землю и Вайру, и Элейни, и шамана, и всех трех коней; Ллейна по-прежнему не было видно.

На некоторое время все были оглушены, ослеплены, опустошены и бессильны, затем быстро стали приходить в себя.

Было тихо и практически безлюдно. Бессхаррно. Оставшиеся в живых, — жалкие несколько сотен в задних рядах, разворачивающиеся и убегающие прочь, — в них царили паника, кромешный ужас и дикая боль. Клацающее челюстями Божество уничтожило послушных своих рабов.

Шаман, увидевший это, издал рокочущий, яростный вой и, внезапно сорвав со своей груди символ собственного Божества, метнул костяной диск прямо встающей Вайре в лицо.

У Отверженной не было больше сил. Метнув пульсирующее ожерелье далеко, на сотню шагов вперед, она осталась полностью бессильна и беззащитна; костяной диск в воздухе озарился багровым светом и тонко завизжал, словно предвкушая, как вопьется в бледное, залитое кровью и покрытое грязью женское лицо...

Но совершенно обычная, материальная стрела, выпущенная из Ллейнова лука, сбила его в полете лишь в локте от отшатывающейся Отверженной.

Однако в этот момент и Ллейн допустил наконец первую ошибку. Он слишком близко подскочил к собакоглавому, и тот каким-то образом успел его обнаружить. Взревев, он резко развернулся и нанес в пустоту краткий мощный удар.

Элейни услышала вскрик эльфа, звук падения его тела, и в тот же момент, не дожидаясь дальнейшего, торжествующий гнолль метнулся вперед, к Вайре.

Он понял, что теперь главный враг обессилен, и второй по силе оглушен, и нужно только успеть разделаться с обоими, пока они не пришли в себя, а затем прикончить остальных, и тогда он — он один — будет победителем в этой жуткой бойне, уничтожившей две трети его войска!

Вайра не успела даже отползти в сторону, когда он прыгнул на нее, и глаза ее закрылись, а тело, обессиленное, распростерлось на траве.

Но в это мгновение на него обрушился... Малыш.

Конь, яростно крича, молотил по спине и голове собакоглавого копытами, всякий раз оставляя кровоточащий след; Гром и Вихрь, возбужденные, пляшущие каждый в пяти шагах, отчего-то не бросались вперед ему помочь; в глазах их был дикий животный страх.

Малыш же сражался, словно человек. Словно воин, защищающий свою любимую, — и именно благодаря его вмешательству Вайра осталась жива.

Шаман, получивший несколько мощных ударов по голове, покачнулся и упал, не долетев до Отверженной лишь пары шагов.

Он сумел с трудом вскочить и, улучив момент, ухватить Малыша за ногу, а затем вонзиться зубами ему в шею.

Брызнула кровь, яростное, стенающее ржание огласило поднебесный простор, и Малыш, судорожно дернувшись, свалился на землю, с выдранной глоткой, медленно и неловко шевеля целой и сломанной ногами.

— Вперед! — раздался четкий, звенящий, непререкаемый Ллейнов приказ. — Убейте его!

И Гром с Вихрем ринулись вперед.

Следующие несколько долгих, наполненных ржанием, рычанием и визгом десятков секунд лошади топтали все более содрогающееся, все менее подвижное тело Пса, а Ллейн посылал одну за другой точные стрелы из темноты, каждая из которых заставляла тело гнолля конвульсивно вздрагивать.

Наконец все было кончено. Оставшиеся на пустой равнине, усеянной трупами, два полурослика, гном и воин-человек без сознания, обессиленная Вайра, два измученных, яростных и медленно успокаивающихся коня, девочка, пережившая все это, и невидимый эльф, молчали.

Ллейн сказал командное слово и стал видимым. Он возник у истоптанного, обезображенного тела, и, выждав несколько мгновений, проверяя, мертв ли он, наклонился и перерезал ему горло.

Затем подошел к коням и принялся успокаивать их.

— В общем, так, — хрипло сказал он, разворачиваясь к Элейни через минуту, — нужно уходить отсюда, как можно скорее. Призвать еще кого-нибудь я не смогу. После той Волны все словно вымерло. Вайра, Герт и гном сейчас совершенно ни на что не годны. Их и тебя понесут кони. Мы с полуросликами пойдем пешком... — Он покачал головой, вытер испачканное грязью лицо и безнадежно добавил: — Не знаю, как мы сумеем спастись.

— Сумеем! — сквозь чистые, соленые слезы, ласково гладя Вайру по вспотевшему грязному лбу, ответила Элейни, кивая ему.

В глазах ее светилась надежда. Эльф улыбнулся, увидев ее. И снова стал самим собой.

— Давай помогу, — сказал он, подходя и поднимая женщину на руки.

«Само начало активных действий, та жуткая и до сих пор, по имеющимся у меня сведениям, неизученная Волна, захлестнувшая в едином порыве весь Север и приведшая к фактически моментальному захвату северных пограничных территорий Гаральда, началась ранним утром, еще до рассвета, двадцать первого октября 259 года. В день, который позже был назван днем Вторжения.

И первой на пути Орды Второго Нашествия была... небольшая передвижная крепость Гаральда, в тот момент находящаяся в введении одного из опытных командиров, носителя прославленного Гараладского Орла, Тагера Гранта. Мы уже знаем, что практически весь гарнизон крепости был вырезан в считанные минуты, мы даже знаем, как именно произошла сама атака и что необычного было в ней и после нее. Мы точно установили, как именно действовали отдельные части армады до и после этого штурма, одновременно с ним. Как начиналось продвижение на юг. Как был омрачен Хельтавар...

Однако нам до сих пор остается неясным, почему наступление на юг было начато Ордой именно с этой крепости. Малая по размерам и не имеющая практически никакого стратегического значения, она не должна была стать объектом того внимания, которое привлекла к себе.

Находясь несколько северо-западнее основного удара первой группы войск, крепость не должна была привлечь особое внимание направляющих армаду сил, — если только не было чего-либо, ценного настолько, чтобы оправдать отклонение некоторой, очень незначительной, правда, части войска в ту сторону, и собственно факт первенства взятия этой крепости во всем Втором Нашествии. Что стало решающим фактором в принятии такого решения? Чего искали в крепости Имлад жрецы Ррарга, возглавлявшие атаку? И нашли ли они это?..

В частности, именно этим вопросом занимается сейчас одна из групп вверенной мне комиссии. И, надеюсь, факты, которые нам удастся установить, помогут пролить свет на произошедшее там двадцать первого октября 259 года.

Пока же, благодаря уважаемым членам Совета и представителям Светлого Трона за внимательное прочтение, я имею честь завершить свое вступление с тем, чтобы приступить к дальнейшей работе над поставленными перед специальной комиссией задачами».

Выдержка из вступления к отчету Глена Кирдана, председателя специальной комиссии по исследованию причин распада ОСВ и последующего уничтожения Га- ральда в ходе Второго Нашествия Орды; датировано 24 октября 361 года; строго секретно, предназначено только для категорий доступа «В» и «А». Библиотека Дэртара, седьмой холл.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ДОЧЬ ИСКУШЕНИЯ

Вино, не тронувши устами,

Соседу справа передай,

И даже то, что ждал годами,

Из рук чужих не принимай.

Наследие Хаким-Давира. Из сборника четверостиший «Мудрость о доверии». Датируется 2 веком эпохи Расселения. Для всех категорий доступа, библиотека Дэртара, седьмой холл.

Когда четверо незнакомцев на пустынной дороге, улыбаясь, обещают подарить тебе что-то очень ценное и манят рукой, лучше сразу снимай с пояса кошелек и отдавай дарителям с поклоном и словами: «Вот мой обратный дар». Так шкура будет целее. Возможно.

Старинная андарская пословица. Может быть.

13

Мгновения непроницаемой темноты медленно сменились тусклым светом, забрезжившим вдали. Волны несли его вперед по реке бесчувственности к океану сна, но неожиданно где-то там, далеко, он увидел согнутого судорогой боли человека, в котором тут же узнал Вельха — с белым от боли лицом и яростными, полубезумными глазами.

Кровь текла по его коже: из носа, изо рта, из ушей, превращая лицо телохранителя в мертвенную гипсовую маску, изукрашенную бордовой кистью сумасшедшего художника; из-за Вельховой спины, окутывая его подобно одеянию, бил яркий, пронзительный белый свет, вселяя в холодное, застывшее сердце Даниэля тревогу и тоску. Стремительно пробуждая его.

Юноша ожил, приходя в себя, сердце его резко шевельнулось в спазме боли, и тут же к нему вернулись остальные чувства. После недолгой смерти он ожил. Одухотворение заполнило его.

«Где ты, Вельх? — мысленно воскликнул он, желая, чтобы мучения того, кто стал ему другом, закончились как можно скорее. — Держись!..»

Но Гленран услышал иное. Судорожно, через силу рванувшись, он неожиданно подбросил странный, похожий на круглую палку меч, перехватывая его за рукоять, изогнулся, мучительно закричав, и с силой метнул его вперед.

Даниэль не двинулся, и темно-коричневая молния ударила прямо в него. Невидимое стекло раскололось на тысячи кусков, со звоном падающих вниз... и юноша окончательно пробудился, слыша, как затихает дрожащий в воздухе звон...

...Он пришел в себя от жужжания мух, назойливо ползающих по лицу, по открытой коже рук. Пришел, чувствуя себя препаршиво. Ощущая, как от него несет пылью, плесенью и потом. Но не чувствуя холода, который должен был пробрать его, лежащего на дощатом полу, до самых костей. Зелье тепла по-прежнему действовало. Значит, он пробыл без сознания не более двух-трех часов.

Затем Даниэль осознал, что лежит в очень неудобной позе, с подвернутыми ногами; кожа под носом и губы залеплены какой-то спекшейся дрянью, руки дрожат от слабости, и что он почти совсем не чувствует ног.

В глазах плавал туман, по всему телу даже от малого движения разливалась немощь, но Даниэль попытался приподняться.

— Очнулся, гляди-ка, — грубо, хрипло и недоверчиво прозвучал со стороны чей-то не слишком дружелюбный низкий голос.

— Ну, что я говорил? — ответил ему второй, немногим более ровный, в котором слышался некоторый насмешливый задор. — Когда пиво?

— Да хоть сейчас, — ответил тот, что проспорил, полагая, очевидно, что аристократ так и не придет в себя либо что он сделает это позже.

Даниэль еще немного приподнялся, ухватившись за толстую ножку стола, повернулся спиной, облокотившись на нее же, когда удалось сесть. Он начинал чувствовать ноги и понял, что сейчас, несколько мгновений спустя, на него нахлынет вал колющей, слабой, но очень раздражающей боли. Он просто отлежал их, рухнув на пол и придавив собственным весом.

Уже начинало колоть и зудеть вовсю так, что крючило, что зубы сами собой сжимались, а лицо кривилось.

— Эй, — сказал выигравший, — Фирелли! Жнец великий, ты там как?.. — И не слишком решительно добавил: — Мать твою за ногу...

Даниэль протер глаза, попытался стереть с подбородка и губ налипшую и застывшую там дрянь, понял, что это кровь, одновременно убеждаясь, что не мешает прочистить нос, потому что он также забит засохшей кровью...

— Жив, — сказал он, разглядывая окружающее пространство. Голос его был низким и севшим, юноша даже сумел удивиться, хотя чувства его сейчас были очень слабыми, едва шевелившимися. Он пока еще не совсем пришел в себя.

Туман в глазах тем временем улегся, и Даниэль разглядел все, что замерло вокруг, наблюдая за его пробуждением.

Смотреть, в общем и целом, было не на что. От многолюдия трактира остались лишь шестеро человек. Вернее, трое людей, два оборотня-карна и один полурослик. Те двое, что сидели к Даниэлю ближе всего, были человеческого рода; остальные четверо устроились в углу, с оружием, открыто лежащим на столешнице рядом с каждым из них. Повернувшись в сторону пришедшего в себя Даниэля, они угрюмо бросили каждый по фразе и тут же вернулись к негромкому обсуждению чего-то, очень увлекавшего всех четверых.

Ближние двое, напротив, рассматривали юношу пристально и внимательно. Больше им скорее всего делать было просто нечего. Один из них, грузный бородатый детина, средних лет и уже наполовину седой (хотя очевидно, что не от бренности заплывшего жиром тела), был явно угрюм и полупьян. Второй, проворный, невысокий, довольно крепкий, производящий впечатление вечно задиристого и совершенно жизнерадостного пса, с темной густой щетиной и встопорщенно торчащими короткими вихрами, взирал на Даниэля слегка удивленно, с интересом.

Встретившись с юношей взглядом, он кивнул ему и подмигнул, отворачиваясь.

— Тогда зови малыша. Великого Хозяина нашего, — обращаясь к проигравшему, сказал он.

Даниэль, окинув взглядом пространство вокруг, окончательно убедился, что кроме них семерых во всем Приюте больше никого пет. Кроме разве что упомянутого хозяина (кто бы это мог быть?). Тела съеденных — вернее, то, что от них осталось — забросили скорее всего в полыхающий ровным пламенем очаг. Почти все незанятые стулья и половина столов были составлены в виде баррикады у закрытой каменной дверной плиты. Переплетены веревками, и в общем-то сами по себе будучи весьма массивными и крепкими, внушали некоторое доверие. Однако, тут же подумал Даниэль, если найдется сила, способная выломать две полуметровые каменные стены, разметать это жалкое переплетение дерева ей будет несложно.

— Хазяи-ин! — затянул меж тем полуседой. — Неси пива, мать твою в загривок!

Из-за полуоткрытой массивной двери в кухню тут же высунулась мохнатая рожа (Даниэль понял, почему «в загривок»), и, насмешливо блеснув глазами, облаченный в промасленный фартук повар в довольно чистой белой шапочке ответил по-схаррски:

— Шшо-о-о? Н’га тчиршшх-х-х?.. Чьяна н’гул! — и прищелкнув языком, убрался обратно.

Даже угрюмые четверо слегка прищурились, посмеиваясь. Похожий на пса фыркнул. Громоздкий полуседой махнул рукой, словно угрожая кинуть в скрывшегося с глаз поваренка стоящий перед ним пустой кувшин.

— До хрена не дорос, а туда же, насмехаться, — с удивленным раздражением хмыкнул он. — Вот сучий сын...

Даниэль привстал, с силой массируя горящие ноги, сглатывая пересохшим горлом и больше всего на свете желая встать, найти воду, напиться и умыться.

— Эй, малый! — словно угадав его мысли, посоветовал один из оборотней в углу, седой всклоченный старик, клеймо на лбу которого наполовину стерлось и почти совсем терялось в сети изрезавших лоб морщин. — Пошел бы вымылся, вон туда, на кухню.

— Верно, — поддержал его полуседой, — потому как поговорить нада, а времени у нас, чую, мало.

— Почитай, что и нет, — сплюнув на пол, добавил третий из людей, довольно кряжистый, неопределенного возраста, весь в черном, с кольчугой, выглядывающей из- под рубахи. Рядом с ним лежал на скамье длинный и широкий тяжелый полуторный меч, освобожденный от ножен. На клинке блестели выведенные серебрянкой какие-то неведомые знаки. Наверняка руны от нечисти и нежити, подумал Даниэль, неловко вставая.

— А, будто разница есть какая, — пожав плечами, равнодушно отозвался растрепанный и тощий старик. — Все одно, гнить будем к вечеру. Если не раньше... Есть только гнить...

— Тебе бы, родич, всю грязь их лужи вылакать да сдохнуть, — дернув ртом, ответил светловолосый полурослик, очень недовольный и злой, маленький, настороженный и весь из себя деловой. Словно почитающий себя наиболее умным из здешних. — Чтобы ничо беспутного больше не говорил.

— А может, он и прав, Гери, — ответил за старика, отвернувшегося к стене и молчащего, воин в черном, мрачно усмехнувшись, — думаешь, сумеем прорваться?

Полурослик молча следил за тем, как Даниэль в последний раз ухватился за ногу, морща лицо, и как медленно, неуверенно двинулся вперед, на кухню. Вид у парня был очень помятый. По мнению Гери, он явно пребывал не в себе, до сих пор не очухавшись после совершенного. Что было в общем-то совершенно неудивительно. Вот знать бы еще, что это за птица?..

— Эй, Хозяин! — крикнул вдогонку переступающему порог Даниэлю тот, встопорщенный пес. — Ты там помоги нашему герою...

— С большой дырою, — мрачно добавил злой на судьбу полуседой.

— Ты молчал бы, Варх! — скривившись, бросил Гери. — Уж не ты у нас сегодня великий!

— Мне и не надо.

— Тогда заткнись! — вконец рассердился полурослик.

Громила, как ни странно, заткнулся. Видно, изо всех оставшихся наибольший авторитет имели воин в черном да светловолосый малец.

Даниэль, оказавшийся на просторной, вытянутой кухне с двумя дверьми, ведущими неизвестно куда, кучей полок и ящиков, парой узких столов и скамейками вдоль них, сразу увидел два пылающих очага, один из которых был прикрыт плотной заслонкой, и раскаленную каменную плиту, на которой шкворчала огромная сковорода-противень, плюясь во все стороны кипящим маслом, в котором алели многочисленные куски свежего мяса. Маленький повар, который, как оказалось, был здесь один, не отрываясь от нарезки капусты и картошки, указал Даниэлю в сторону двух умывальников, сделанных строителем явно цивилизованным. Настоящим мастером. Даниэль даже нашел в себе силы удивиться: у обоих были краны. Даже более того, каждый имел отметку синюю и красную — для горячей и холодной воды.

Не спрашивая, взяв верхнее из лежащих в стопке не слишком белоснежных, но явно чистых тряпок, Даниэль занялся собой. Умыв бледное, с кругами под глазами, лицо, он подумал, скривился еще раз, почувствовав пот, которым пропах, и не колеблясь обратился к поваренку, спросив у него на имперском:

— Где можно вымыться?

Тот обернулся, рассматривая юношу бусинками глаз, мохнатая, симпатичная (каким могло быть лицо слишком умного котенка) рожица его в первое мгновение нахмурилась, а во второе, разгладившись, просветлела.

— Тута, — указывая на одну из нескольких стоящих в углу лоханей, сказал он, — можна вымыца, да.

И, отвернувшись, снова продолжил заниматься своим делом. Даниэль понял, что маленький схарр, наиболее слабый из всех, кто был сейчас в таверне, просто коротает время, чтобы не думать об участи, ждущей его почти наверняка. Точно так же, как и те шестеро от нечего делать, дожидаясь его пробуждения, составили эту баррикаду у двери.

Кстати, только когда маленький схарр повернулся к нему во второй раз, Даниэль заметил, что в плотной, слегка завивающейся и довольно грязной шерсти его прячется тяжелая кованая цепочка с массивным темным ключом и несколькими более мелкими. Ни дать ни взять действительно Хозяин. Только вот непонятно, почему до сих пор эти ключи у него, а не у воина в черном. Или, на худой конец, у полурослика.

Хотя, немного поразмыслив, пробуждающийся от перенесенного потрясения Даниэль, скорее всего понял почему. Кому до всего этого было дело?..

Подтаскивая к умывальникам бадью, юноша подумал, что для него самого, теперь уже очень вероятно, уготован тот же самый конец, о котором говорил оборотень-старик...

— Ну, здрасьте, — вымолвил молодой карн, скорее всего даже младше Даниэля, сунувшийся посмотреть, скоро ли он там, и, увидев его, высунувшийся обратно. — Наш подмываться изволил.

— Ну и не мешай, — отчетливо произнес Даниэль, посмотрев ему прямо в глаза. Ему надо было проверить одну возникшую мысль. По поводу всех шестерых.

— Ясно, — резво отозвался тот и, не говоря больше ни слова, убрался за порог, в общую залу. Проверка, очевидно, удалась.

Когда Даниэль вышел обратно, расчесывая волосы рукой, он первым делом остановился в дверях и, считая, что настала пора исследовать пришедшую на ум догадку, ровным тоном спросил:

— Где вещи?

Они уставились на него, каждый по-своему. Он обошел взглядом каждого, замечая выражения их лиц, по которым о многом можно было судить. Остановился, встретившись взглядом с воином в черном, на лице которого тлела неяркая нерешительность. Замер, не отпуская это лицо.

— Ван, отдай, — дернув ртом, наконец скомандовал вожак. Юноша-карн легко соскочил со своего места и, покопавшись в стоящей рядом широкой кожаной сумке, вытащил оттуда пояс с ножнами, в которых замер, переливаясь на ярком свету серебром, отцовский кинжал, затем собственно сумку Даниэля, после — завернутый в тряпицу маленький предмет. Скорее всего боевое кольцо. Сделал шаг в сторону аристократа и протянул ему, почему-то не приближаясь.

— Благодарю, — так же спокойно ответил Даниэль, принимая все это и убеждаясь, что деньги, драгоценности и зелья в целости и сохранности, продевая в боковые петли камзола ремень и застегивая его. Затем он вынул из сумки черепаховый гребень матери, единственную из ее вещей, которую позволил себе взять с собой, и причесался уже по-настоящему.

Догадка Даниэля, судя по всему, была истинной. Эти шестеро боялись его. Иначе какая сила могла бы заставить их отдать аристократу его сто пятьдесят фрагранов?.. Сумму, превышающую стоимость этой таверны в несколько сотен, или даже тысяч раз, — деньги, на которые можно было жить в роскоши несколько жизней?..

Причину опасений юноша понимал прекрасно: каждый из них скорее всего помнил, что случилось с огромным гноллем, следуя воле которого все они оказались бы мертвы, или, вполне возможно, хуже того. Все помнили, что спас их именно этот стройный и красивый, очень спокойный и отрешенный... почти мальчишка. Про которого каждый из них, дьявол его пожри, не знал совершенно ничего. Кроме разве что странной злобы прежнего, настоящего Хозяина, которая родилась из-за того, что на юношу покусился ненавидимый, проклятый, снова и снова проклинаемый собакоглавый...

— Ладно, — кашлянув, начал воин в черном, — звать меня Иннар. Будешь с нами говорить или нет?

— Буду, — кивнул Даниэль, расправляя сначала одежду, потом и плечи, начиная вновь чувствовать себя человеком. — Только поесть бы чего.

— Хозяин, мать твою! — тут же зычно гаркнул уставший от молчания грузный. — Неси там побыстрее! Жрать уж охота всем!

— Ты нести? — высунувшись из-за двери, невинно спросил поваренок, оскаливаясь в улыбке. — Давай, давай!

— Тьфу, — плюнул на пол полуседой, — вот отродье!

— Ван, помоги ему, — распорядился Иннар. И, глянув на толстяка, добавил: — Ты чего сидишь?..

Тот с кряхтением поднялся и, хрустнув разминаемыми руками, двинулся в кухню вслед за юношей-карном. Шел он, кстати, ровно, хотя несло от него, как от бочки с кислым вином.

— Где остальные? — не дожидаясь его возвращения, спросил Даниэль, краем глаза следя за тем, как похожий на пса перетаскивает к ним вплотную свой стол.

— Когда очухались после всего этого, — ответил мрачный воин, — так и ломанулись отсюда. Кому охота оставаться в проклятом месте?

— А вам почему охота?

— Мы решили, что все одно, где помирать.

Даниэль вообще-то был наслышан о Диких Землях и ужасах, здесь творившихся. Но на всякий случай спросил:

— Почему ты так уверен, что все одно где?

— Там твари и чужаки, здесь проклятие, — пожав плечами и сплюнув на пол, ответил тот. — Только там точно твари, а здесь непонятно что. А стены все ж есть.

— Чужаки — это другие кланы?

— А ты что, совсем не отсюда? — цепко всматриваясь в него, спросил до того молчавший полурослик.

— Не отсюда, Гери, — взглянув на него, ответил юноша, — не отсюда.

Полурослик заметно побледнел, увидев его лицо. Даниэль и сам не знал, что у него там такое, только чувствовал, что от него во все стороны расходится едва ощутимый холод. И что каждый из присутствующих здесь опытен и терт в жизни настолько, что чует этот холод без всяких...

Юноша совершенно не желал казаться круче, чем был, потому что по сравнению с этими, здешними, был он скорее всего никем. Но судьба завела его в тупик. Заставила измениться. Пока еще не сильно, едва заметно. Но уже ощутимо. Он был спокоен и собран, потому что только это хоть как-то могло помочь выжить. И вел себя пока что правильно... судя по реакции остальных.

— Чужаки — это люди из других кланов, — выдержав паузу, кивнул Иннар. — Здесь законы... Мать!.. Это долго нужно языком молоть!.. — Он скосил взгляд на полурослика и добавил: — Если ты не знаешь, Гери тебе лучше объяснит.

— Есть восемнадцать кланов, — начал рассказывать тот, настороженно вжав голову в плечи, стараясь не рассматривать Даниэля, сверху вниз взирающего на него, — был трактир и все те, кто вокруг него бродит, то есть мы и еще человек тридцать. Есть Свободные, про которых почти ничего не известно, кроме того, что ходят по любым землям и бьются со всеми. И, понятное дело, твари. Куча всяких, на любой вкус, выползают неведомо откуда. Дети проклятия. Возмездия Алой Госпожи. Все грызутся между собой за землю, потому что в ней главное богатство. Объединяются только против тварей, когда их совсем уж много. Бывало, здесь запирались от бешенства человек под двести. И выдерживали те еще осады... Да и то, Свободные — те всегда себе на уме. Говорят, у них с тварями свои дела.

— Чем вы тут живете? — спросил Даниэль, слышавший, что именно из Диких Земель поступает большинство убитых или пойманных живьем чудовищ всех образцов, и частей их тел, странных растений, живых и мертвых, плотоядных и обычных, необычных камней и не такой, как везде, земли. В общем, вещей, за которые любой из магов заплатит довольно много, не скупясь. Потому что, например, порошок из перетертого рога искряка, насколько юноша знал, значимо усиливал разрушительную мощь колдовской молнии, на что бы она ни направлялась — на камень, чтобы раздробить, или на человека, чтобы уничтожить, не говоря уж о пресловутом Огненном камне для практически всех заклинаний с использованием энергии огненного плана.

Но при всем этом Даниэль не совсем понимал, как расписанная во множестве баек и слухов система добычи и доставки работает со стороны тех, кто живет в этом аду, ежедневно рискуя не просто умереть, а ступить на тропу, начинающую долгую и мучительную смерть.

По воле всесильной судьбы он оказался на краю цивилизованного мира, там, откуда, по легендам, нет выхода, и теперь задавал людям, живущим здесь, вопрос чуть ли не чисто торговый... Это ничуть не смущало его. Даниэль чувствовал, что должен знать, как тут живут. Знать, чтобы впоследствии выжить самому.

Кроме того, все эти люди, как он понял, единожды увидев его в деле и осознав, что именно его воля спасла каждому из них жизнь, теперь ожидали от него нового спасения.

— Хм, — не совсем понимая, к чему этот вопрос, но явно пытаясь нащупать заключенный в нем глубокий смысл, Гери помедлил немного, затем ответил, собравшись с мыслями, весьма уверенно и спокойно:

— У нас законы такие. На каждом клочке земли свой хозяин и его свита. Только насобирав, добыв установленное Хозяином, можно начинать работать на себя. Потом, когда заработал достаточно, можно выкупаться у Хозяина и становиться свободным. В смысле, получать провожатых до границ Двуречья, или вниз по реке, в Даргир, Видму или в Гаральд. В зависимости, кто откуда пришел, уходят в другое место. С деньгами некоторым удается устроиться заново. Очень даже хорошо.

— Ясно. — Даниэль кивнул, не глядя на полурослика. Ему показалось, что впереди брезжит скудный свет. — Значит, каждый Хозяин заправляет в своей земле? — спросил он. И, не дожидаясь кивков со всех сторон (всклоченный уже перетащил сюда оба стула и уселся рядом, старик-карн повернулся и внимательно прислушивался к беседе, а схарр, Варх и Ван уже притащили сюда сковороду с недожаренным мясом, нарубленными и намешанными в масле полупропеченными овощами, пару кувшинов пива, кружки, хлеб, миски и сыр), добавил: — Каждый из них может так просто... ничего не опасаясь, по своей земле ходить?

— В смысле... — сначала не понял полурослик, затем хмурь на его лице разошлась, и он ответил:

— Понятно, а то как же?!. — По выражению его лица было видно, что речь идет о самом основном, привычном и главном. — Каждый Хозяин со своей землей связан, и на ней ему беспокоиться не о чем. Это, верняк, сама Хозяйка в древности завещала, чтобы людей здесь сразу не сожрали, и не кончились мучения рода человеческого.

— Он что, настоящий Хозяин? — с некоторым удивлением спросил Даниэль, глядя на маленького схарра, присевшего на край стула слева от него и взирающего на взрослых громадин с внимательным прищуром, черными бусинками глаз.

— Нет, конечно, — усмехнулся Гери, — просто ключи первый с него снял, с остальными своими не пошел, сказал, останется и будет жрачку готовить. Вот и...

Даниэль кивнул. Задумался. Свет впереди не становился ярче, и что-то, контурами своими обозначенное всем высказанным, от осознанного понимания было пока сокрыто.

— Скорее всего те, кто бежал, думали уйти в ближние кланы, — снова вступил в разговор Иннар, — и если им это удастся, значит, они живы, хотя весь сбор придется начинать сначала. Но вышли они отсюда ночью и, вполне может быть, никуда не дошли.

— Давайте поедим, что ли? — предложил вдруг собачий сын, уже давно шмыгающий носом. Пахло и вправду хоть куда, Даниэль ощущал зверский голод. — Говорить и так можно.

Воин в черном молча кивнул и стал накладывать себе в миску.

— Есть нож? — спросил Даниэль у повара-малыша. Тот хотел было подняться, чтобы сбегать на кухню, но песий сын вытащил из-за голенища тускло блестящий кинжал и протянул его аристократу. Тот кивнул, благодаря, вытер лезвие платком и приступил к еде.

Остальные переглянулись и тоже стали есть.

— У вас самих есть план? — спросил Даниэль, когда первый голод был утолен, слушая, как чавкают, хрустят и хлюпают остальные, — все, кроме полурослика и, как ни странно, маленького схарра, который ел очень аккуратно, так же как и Даниэль, пользуясь вилкой и коготками, вполне заменявшими ему десяток крошечных, очень острых ножей.

— Мыслей две, — ответил Иннар, отодвигая тарелку и вытирая масленые руки о штаны. — Или подумать, каким путем будет лучше, и ломить отсюда, куда угодно, пока таверну на хер не разнесли...

— Только тогда мы просто дураки, потому что уходить лучше было со всеми, — как-то безразлично прервал его юноша-карн.

— Сам дурак, за себя и говори, — ответили сразу несколько голосов (практически все, кроме хмыкнувшего старика и молчаливого малыша).

— Чем лучше? — насмешливо спросил полурослик. — Куча народу, чтобы получше было заметно? Чтобы побыстрее и побольше набежало?..

— А вторая мысль? — спросил между тем Даниэль, обращаясь к Иннару.

— Найти нового Хозяина, — как-то странно сказал воин, опуская глаза, — чтобы он... с землей породнился и проклятие снял.

Даниэль внимательно посмотрел на него, осознал вдруг, что все они замерли, молча ожидая, что он скажет, как поступит. Внутри Даниэля внезапно разрослись изумление и нервный смех. Он понял, к чему клонит Иннар.

— Боги! — ответил он, ни на кого не глядя, вставая рывком из-за стола, борясь с желанием накрыть лицо руками и хорошенько вздохнуть. Остановившись в центре комнаты, он некоторое время думал обо всем этом, затем обернулся к семерым и ровным голосом спросил:

— Как происходит это породнение с землей?.. — И, увидев, как дрогнули их напряженные лица, резко и громко добавил: — Только не думайте, что хоть что-то уже решено!..

Старик внезапно улыбнулся. Во рту его не хватало всего пары зубов. У оборотней они были во много раз крепче, чем у людей, и к старости сохранялись гораздо лучше, тем более что срок жизни у них был раза в полтора больше.

Лица и юноши-карна, и человека-пса, и даже полуседого жирняка как-то размякли, потеплели, что ли... Даниэль мгновенно представил себе эту компанию, вместе с еще тремя десятками головорезов, у себя на по печении, этот сильный, по-братски дружный отряд защитников собственного дома, заработчиков, воинов, словно наяву увидел, как укрепляется под его спокойным и взвешенным руководством эта полуразрушенная снаружи таверна, как переходят, впечатленные разумными и гуманными, цивилизованными нововведениями, именно в его клан представители окружающих, как проходит один за другим годы и годы здесь, в центре смертельных Диких Земель... и преисполнился такого отвращения, что едва удержался от ругательства и многочисленных судорожных плевков, едва сумел удержать спокойным и неподвижным инстинктивно кривящееся лицо.

— Черт его знает, — ответил в это время Иннар, внимательно наблюдая за слегка напрягшимся лицом аристократа, — как они это делают. Бают, силы этой земли приходят к ним сами. Только нужно указать на человека и позвать. Если жив прежний Хозяин, наследника выбирает он. Если нет, схарр его знает. Может, нас всех хватит, чтобы позвать...

— Если бежать, то куда? — так же ровно спросил Даниэль, поворачиваясь в сторону камина и рассматривая бьющийся в нише почерневшего камня огонь.

Иннар кашлянул. Помолчал.

— Мне куда хошь, только не в Империю.

— Мне тоже, — в один голос добавили и псоглавый, и оборотни, и жирняк, каждый со своей интонацией.

— Малышу все равно, — задумчиво произнес Гери, — да и мне, собственно, тоже. У нас с ним ничего за душой не водится. .— — Только вот герой наш великий... — неожиданно скривившись, словно от кислейшей оскомины, возразил вдруг пес, посмотрев на лестницу, ведущую наверх, где, как понял Даниэль, располагались жилые комнаты. Остальные моментально помрачнели, на лице каждого из них отразилась своя сложная гамма разнообразных чувств.

— Да, этот нам все напортит, — задумчиво нахмурившись, уверенно произнес Иннар.

— У него дня без придури не бывает, — согласно кивнул Гери.

— А если бывает, значит, завтра будет три, — смачно сплюнув, уверил жирняк, на лице которого было написано самое что ни на есть отвращение.

Юноша-карн усмехнулся, что-то вспоминая, старик молча вздохнул, тихо кивнув. Малыш блестел глазами из- под нависающей коричневой шерстки и не шевелился.

— Надо будить сучьего сына, — сделав умильное несчастное лицо, предложил Варх, — а то устроит всем разнос, что его не пригласили участвовать в беседе.

— Кто он такой? — обратился к Иннару до того молчавший Даниэль.

— Помнишь гнолля проклятого? — вместо ответа спросил воин.

Даниэль бесстрастно кивнул.

— Почти такой же крутой. Только вот мозгами Создатели обделили.

— Никакого понятия, — со вздохом пояснил отчего-то гримасничавший жирняк, разводя огромные руки в стороны, — ни о чем.

— В чем же он крут? Он человек?

— Человек, — ответил вместо Иннара Гери, кивая. — Воин. Бьется лучше, чем мы все, вместе взятые. — Тут он позволил себе гримасу брезгливости. — Но инстинкт самосохранения у него... никакой. Лезет во все, что поблизости, да и по сторонам глядит. Гадит, где попало. Себя любит так, что кусты трясутся. Если он пойдет с нами, считай, половина дела испорчена.

Даниэль внезапно подумал, что все происходящее могло бы быть дурным сном. Что если причинить себе достаточно боли, этот сон оборвется, и он очнется ранним утром, в кровати, хранящей тепло ушедшей Катарины, оставившей его...

Сверху в этот момент раздался скрип открываемой двери, резкий и громкий ее хлопок, затем легкие, но весомые шаги, сопровождаемые странным звоном, от которых едва слышно поскрипывал сначала пол, а затем деревянные ступени.

— Встал, — убитым тоном объявил Варх. Остальные молчали и смотрели наверх. Даниэль поднял голову и так же, как все, уставился туда.

Новый кошмар его сна спускался постепенно. Сначала появились крупные, уверенно ступающие ноги, обутые в легкие, щегольские сапоги вызывающе красного цвета. Со шпорами, звенящими с каждым шагом. Затем двинулись сверху вниз ярко-черные, блестящие, с иголочки новые кожаные штаны. В обтяжку.

Затем показался ярко-красный, расшитый серебром камзол. Не куртка, как у пса, и не рубаха над кольчугой, как у Иннара и большинства простых воинов, носящих доспех, — нет, камзол. Выглядящий ярче одежды Даниэля в несколько раз. По крайней мере серебряного шитья на него израсходовали по меньшей мере впятеро больше.

Левая рука воина, лениво болтающаяся у бедра, большая, сильная, косо держала глиняную кружку, из которой при каждом шаге выплескивалось по нескольку капель красного вина. На широком поясе, украшенном чеканными серебристыми черепами, висели ножны с кинжалами. Ни правой руки, ни ножен для меча видно не было... хотя, как же, — вот они, эти ножны, опять же черно-красные, с каким-то узором, выглядывают из-за правого бедра на целую ладонь, — меч, висящий у воина через спину на косой перевязи, размером никак не меньше Иннарова полуторника. То есть полуторник и есть.

Наконец, после пары секунд ожидания, вслед за несколько выпирающим животом и широкими плечами показалось мясистое, щекастое, аккуратно усатое лицо с шапкой подстриженных, кудрявящихся смоляно-черных волос. С толстыми капризными губами и какое-то немного детское, это Даниэль разглядел сразу же. Но вместе с тем внешне очень гордое и полное сдерживаемого достоинства. Едва, прямо-таки с большим трудом сдерживаемого, надо сказать.

Меч, к слову, у почтенного, названного героем, в ножнах не лежал. Воин нес его на плече, словно дворянин, возвращающийся с потешной рыбалки, — удочку.

— Приветствую почтенных, — остановившись на высоте шести-семи шагов и сверху вниз осмотрев задравших головы, прогудел, почти пробасил он. Голос у него был основательный, но тоже с малой долей какого-то... довольства, что ли?

Иннар, не отвечая, кивнул, опустил голову и, пододвинув свою миску, как ни в чем не бывало, принялся подчищать ее. Остальные высказали что-то приветственное и также вернулись к своим делам, переглядываясь и пытаясь рассмотреть реакцию Даниэля на этого человека.

— Мир тебе, незнакомец, — неожиданно сказал воин, торжественно и громко, встречаясь взглядом с Даниэлем. — Говорят, это ты спас всех нас от чудовища, полезшего снизу сюда, чтобы сожрать... всех, кто слаб. Что же, благодарю за деяние столь славное, что достойно быть в перечне подвигов великих воинов и бойцов, которых на свете осталось так мало! — говоря эту пафосную галиматью, он медленно спускался вниз, жестикулируя левой рукой с кружкой, и пролил примерно половину, что еще оставалось в ней.

Затем, сойдя на ровный пол, все еще не спуская взгляда с Даниэля и радушно улыбаясь, он пригубил и, осклабившись от удовольствия, внезапно протянул кружку Даниэлю.

— Попробуй, — приглашающе сказал он, — отличное вино. Здесь такого нет, это из моих личных запасов...

Даниэль молчал, едва заметно отрицательно качнув головой и рассматривая этого человека, пытаясь понять, что же, кроме пафосной бестолковости и самодовольного преподношения, так отталкивало от него всех остальных, знакомых с ним некоторое время, — даже Малыш, кажется, соскользнул со своего места и пересел на свободный стул. Поближе к углу.

— Мое имя Родгар, — с достоинством произнес воин, допивая остатки вина, выплескивая последние капли, швыряя кружку о ближайшую стену (Малыш вздрогнул, скрючиваясь на своем стуле, пытаясь избегнуть осколков, затем очень тихо зашипел, немигающе глядя на верзилу) и радостно улыбаясь, протягивая Даниэлю теперь уже свободную руку.

Юноша удостоил рукопожатием этого бесцеремонного быка, почувствовав силу его крепкой руки, и даже приветственно улыбнулся ему из вежливости.

— Как жаль, — туг же воспользовавшись его улыбкой, как приглашением, Родгар полуобнял Даниэля за плечи, водрузив на него всю тяжесть своей левой руки, и проникновенно поглядев на него, — действительно, как жаль, что настоящие бойцы уже истинная редкость! — не обращая внимания на брезгливое удивление, промелькнувшее в глазах сдержанного аристократа, он продолжал давить на него тяжестью своего могучего тела. Даниэль спокойно отстранился от него и снял тяжелую руку со своих плеч.

— Я рад знакомству с вами, господин Родгар, — сказал он без особых церемоний (этот человек, по мнению Даниэля, ни одной из них не заслуживал), — и рад, что вы присоединитесь к нам в нашем обсуждении предстоящих дел...

— Ведь, если вдуматься, — громко продолжал, абсолютно не слыша его, Родгар, жестикулируя освободившейся левой рукой и уставившись куда-то в переплетения устроенного шестерыми заслона, — нас, истинных воинов, осталось так мало!.. — Он посмотрел на Даниэля, и вместо кислого выражения на его расстроенном лице появилась улыбка — крепкая, мужественная и до боли в скулах широкая.

— Тем радостнее встретить человека, готового, как и встарь, бросаться в бой, не думая ни о чем, спасать ближних, обделенных и малых, — сильно двинув правой рукой, он окинул мечом свистящий полукруг, указывая на доедающих семерых, отчего, как заметил Даниэль, Иннар слегка побледнел, а Гери подавился, в то время как пес и Варх, едва сдерживаясь, смеялись себе потихоньку.

— Встретить одного из тех, кто за смелость и отвагу, как и я, может величать себя — Человек! — Он с чувством покачал головой, водворяя меч обратно, и сделал шаг навстречу Даниэлю, предусмотрительно отступившему немного назад.

— Друг, — довольное лицо его сияло, когда он попытался снова взять юношу в свой сдавливающий захват. — Нет, что я?!. Не друг — брат!..

Даниэлю внезапно показалось, что он сейчас громогласно всплакнет, поминая былые и ругая нынешние времена. Юноша сделал вид, что не заметил опускающейся на него руки и, шагнув влево, приглашающим жестом указал на оставленный Малышом стул:

— Садитесь, почтенный Родгар, — холодно и спокойно сказал он, — нам не стоит терять времени.

Именно в этот момент снаружи, в завываниях не слиш- ком громкого, а потому давно уже незаметного ветра, послышался громкий, протяжный, нарастающий крик:

— Откро-ойте-е-э-э!!.

А следом за ним — громкое хоровое гиканье и яростный стук множества копыт.

14

— Твари? — озадаченно спросил пес, вскакивая вместе с остальными и оглядываясь по сторонам, словно у трактира были окна, через которые приближающихся можно было лицезреть.

— Это Грим, дурни, — промедлив мгновение, выкрикнул Гери, узнавший голос кричащего, — вот кто остальные?..

— Откройте-е-э! — между тем заорал бегущий уже где-то совсем недалеко; Даниэль почти воочию увидел, как он несется вперед, перескакивая кочки и выбоины мертвой земли, пробиваясь вперед сквозь сухие, колючие кусты, как оглядывается назад и краем глаза выхватывает из ночной предрассветной темноты кавалькаду яростно ржущих коней, выметающуюся из-за поворота, украшенного полуобрушенной старой пристройкой. Коней мохнатых, с торчащими из разинутых пастей клыками, дышащих паром, вырывающимся из ноздрей в холод Диких Земель. И всадников на них.

— Свободные, — неожиданно упавшими голосами воскликнули одновременно Гери, Иннар и старик, вслушивающиеся в неумолкающее гиканье, в насмешливый, злой и переливчатый крик преследователей.

— Откройте! — выкрикнул уже у самой двери рухнувший на колени Грим, голосом хриплым, загнанным и не похожим на человеческий. — Иннар! Гери! Пожалуйста!.. Откройте-э-э!.. Я успею забежать!..

Даниэль увидел, как отвердели лица обоих, кого позвал беглец. Иннар и Гери, переглянувшись, отрицательно покачали головами. Юноша вдруг осознал, что великий герой прошлого и настоящего Родгар стоит заткнувшись и настороженно рассматривает дверь, и вид у него несколько пришибленный, а меч подрагивает в руках.

— Ха-ха! — вскричал между тем кто-то из преследователей, звонким и жестким голосом, похожим на звук тяжелого железного прута, врезающегося в окованный щит. — Он здесь!

— Откройте! — почти завизжал Грим, затем снаружи раздался дружный хохот остановившихся всадников.

— Ну, открывайте! — крикнул тот, что хохотал. — Неужели вы не желаете спасти одного из своих, которого иначе сожрут скакуны Свободных?

Иннар снова переглянулся с Гери и неожиданно взглянул на Даниэля. В глазах его был понятный вопрос.

— Нет! — негодующе воскликнул Гери, переводя взгляд с одного на другого. — Вы что, спятили?!

— Там две двери, — не мигая, глядя на него, ответил Даниэль, — можно выйти наружу и поговорить с ними...

— Отсюда тоже можно! — прошипел полурослик.

— Отсюда не видно, ни сколько их, ни что они собой представляют.

— Ты пойдешь? — спросил Иннар, с недоверием глядя на него.

Даниэль хотел было ответить, но его перебил зычный глас Иннара.

— Негоже истинному воину угрожать беззащитному одиночке, имея перед ним численное преимущество! — грозно и гневно сказал он, убирая меч под мышку и держа его там.

Снаружи раздался новый взрыв хохота.

— У него есть меч и кинжал, — спокойно и столь же громко ответил вожак Свободных. — Пусть сражается с кем захочет из моих людей... Только толку от этого для него не будет.

— Понятное дело, — зло пробормотал полурослик.

— Аа-а, — вдруг негромко вспомнил Родгар, — Грим, это который твой брат, так?

— Да, — заскрежетав зубами, ответил Гери. И вдруг улыбнулся. — Нужен воин, чтобы вытащить оттуда, чтобы биться в поединке с кем-то из них, — сказал он. — Настоящий воин! Который не убоится опасности и врага. Воин, как говорят люди, былых времен!.. — Взгляд его, очень выразительный, был направлен на Родгара.

— Что же, — сказал тот, оценивая услышанное, — мысль неплоха. — И повернулся к Даниэлю: — Ну что ж, благородный воин, — торжественно молвил он, — в тяжелом бою тебе предстоит совершить новый подвиг, достойный подтверждения звания, которым я наградил тебя столь недавно и, уверен, столь уместно!

Даниэль поглядел на него, как на жабу, в одно мгновение исполнившись отвращения. Но внешне остался спокоен. Он и не собирался отвечать на эти слова.

— Ну, что вы там? — донеслось снаружи. — Наши кони хотят жрать! Мы хотим драться! Дьявол, вы откроете или нет?!. Или предпочтете остаться там, чтобы сдохнуть с голоду вместо почетной смерти в бою?

— Думаю, — между тем внезапно вмешался Гери, не слушавший излияний вожака Свободных и продолжавший давить на Родгара, — что сей бесспорно достойный воин именно сейчас не вполне подходит для поединка. Все мы знаем, что шанс у нас будет только один. И тот, кто выиграет поединок, спасет всех нас. Мы прекрасно знаем, как ты бьешься, а о нем, — он кивнул в сторону Даниэля, — не знаем почти ничего. В выборе поединщика я ставлю на тебя, и, уверен, меня поддержит каждый.

— Мы выбираем поединщика, — крикнул Иннар, до того слушавший их препирательства с обреченным видом. — Подождите!

— Время дорого Свободным, — насмешливо ответил вожак. — Мы не станем ждать слишком долго. В конце концов теперь вас можно просто выкурить оттуда, — в голосе его появился вкрадчивый мед, — ведь у вас нет Хозяина, который может открывать и закрывать заслонки.

Свободные поддержали.

— Биться насильно? Не за великую идею? — меж тем брезгливо переспрашивал припертый к стенке Родгар, и в голосе его слышалось мягонькое недовольство, а красные губы капризно надувались. — Повинуясь желаниям этих... этих существ?..

В тот момент снаружи раздались несколько слов на резком, непонятном Даниэлю, колком и рваном языке, сказанных явно не вожаком. В них были слышны сдерживаемые злость и недовольство.

Предводитель Свободных ответил что-то на имперском, но не так громко, чтобы замершие в трактире услышали что. И всадники захохотали в ответ.

— Ладно, — снова крикнул звонкоголосый, как только общий хохот стих, — повеселились, и хватит. Слушайте мои условия.

Все молча приготовились к худшему.

— Я взял к себе двенадцать ваших, бежавших из «Приюта». Тех, кто смог доказать свою полезность. Понятно, что я знаю все о том, что там у вас произошло. Планы у меня простые, и от своих людей я их не скрываю. Тем более что каждый из вас либо станет одним из них, либо... нет (там снова засмеялись). В общем, я хочу стать новым хозяином «Приюта» и этой земли. Все, кто желает присоединиться, пусть покажут себя. Выметайтесь оттуда, и я решу, кто из вас мне нужен, а кто — нет. Слабаков мне не нужно, собирателей и землекопов своих хватает. Нужны воины покрепче. И никаких полуросликов. — В народе снова посмеялись.

— Почему нет? — громко и яростно крикнул Гери. — Я получше половины твоих травников буду! Если не всех!

По толпе Свободных снова прокатился смешок.

— Ну, объясняй, — насмешливо и явно развлекаясь, приказал вожак кому-то.

— Да вот поэтому, Гери, — раздался снаружи хриплый, ревущий голос, — вот поэтому.

Даниэль увидел, как полурослик, услышавший этот голос, побледнел. В глазах его появилась обреченность.

— Да-а, — сказал вдруг пес, — если он так с ним, то как с тобой будет? — обращался он к Варху. И Даниэль заметил, что на том также нет лица. И что толстые руки его слегка трясутся. Здесь явно вступала в силу старая вражда.

Иннар несколько мгновений рассматривал полурослика и толстяка. Затем резко выкрикнул:

— Ты что же, Гюннар, так и остался затраханным мудаком, каким и был? Какая радость в том, чтобы отрезать голову полурослику? Или яйца жирному шуту?

— Это кто? — тут же спросил вожак.

— Тебе-то что, Иннар, — вместо ответа обратился Гюннар, в голосе которого явно слышалось довольство, — они тебе родные?.. Тем более что жирняка нашего я и пальцем не трону... Вернее, пальцем-то и не трону. Больно жалко такого болтуна языкастого, он еще всех нас повеселит!.. Мой господин, — уже гораздо тише, но все же слышно добавил он, — это Иннар- кровопийца, он мне названый брат. И про коротышку он правильно сказал. Травы знает, не придерешься. А хват такой, что только держись, — внезапно он снова повысил голос: — Но уж одного из вас я точно буду просить господина зарезать, как барана! Пристрелить из арбалетов, как собаку! Потому что такие ублюдки в мире жить не должны! Слышишь, ходячее говно?!. Не должны!

Свободные потешались.

В трактире наступила необыкновенная тишина. И медленно, как по команде, все головы повернулись в сторону стоящего позади Родгара. Замершего с глупым, слегка бледным, вытянувшимся лицом. Даниэль готов был поклясться, что в глазах Гери мелькнули, сменяя облегчение после слов Гюннара, огоньки презрительной жестокости и торжества.

— Ну-у, — справившись с собой, неожиданно спокойно ухмыльнулся Красный Герой, — лучшее наступление — защита!.. Бр-р-р-р, я хочу сказать... наоборот.

На лице его была написана сложная гамма неразборчивых чувств, среди которых, нужно отдать ему должное, страха даже и не просматривалось. Хотя явно было заметно искривленногубое, почти детское недовольство.

Каждый услышал, как Иннар глубоко вздохнул и пробормотал что-то, бывшее, судя по всему, очень краткой последней молитвой.

— Мы открываем! — громко крикнул он.

Варх, юноша-карн, Иннар и Даниэль, не сговариваясь, со скрежетом отодвинули деревянный заслон, за которым открылась маленькая дверца в стене на уровне пояса. Очевидно, чтобы достать мог даже полурослик.

Гери без слов снял с шеи Малыша связку ключей, подобрал самый маленький, отделил его, остальные вешая себе на шею, без труда отворил дверцу и, потянув какой-то из нескольких тускло блеснувших в полутьме рычагов, отступил, закрывая ее снова. При этом он внимательно рассмотрел ключик, кивнул своим мыслям и... сунул его себе в рот, тут же проглотив.

Даниэль подумал, что мера предосторожности слабая, хотя сама идея сильна. Навряд ли новому хозяину понравится, что его неприступный трактир будет стоять дверьми только нараспашку.

Каменные створки, почти без звука, разошлись, открывая напряженным взглядам тех, кто ждал с той стороны. На сей раз открывались одновременно обе двери. И Даниэль отступил назад, за спины остальных, вслед за молчаливо юркнувшим в сторону Малышом. И приготовился активировать все доступные функции боевого кольца... Если хотя бы одна из них не была пожрана сгустком всепоглощающей алчности до конца, — проверить он как-то не успел.

Молниеносной и смертельной атаки не было. Никто не стрелял замершим в проеме Иннару, псу, Варху и Гери из луков или арбалетов в лицо.

— Выходите, быстрее! — прикрикнул на них Гюннар. — Господин не любит ждать!

По замершим Свободным пронесся легкий смешок. Даниэль посмотрел в глаза сжавшемуся у двери схарру, взял его за руку и, потянув за собой, вышел вслед за остальными. Последним переступил порог, чуть пригнувшись, хотя до верха было еще ладони три, Родгар.

Несколько мгновений и те и другие молча разглядывали друг друга. Вокруг, кстати, уже начинало рассветать, и дальний край мертвых земель светлел и светлел, так что видно было неплохо; малыш схарр, карны, старик и внук, в темноте видели почти так же, как днем, а Даниэль смутно, но, в общем и целом, неплохо.

Лошади действительно оказались такими: раза в полтора крупнее обыкновенных, все в мохнатой, плотной шерсти, с легко заметными клыками, мощными ногами. Даниэль, увидевший таких тварей впервые, сомневался, что любая из них сможет нагнать даже не слишком быстрого коня, но не имел ни мига раздумий, пытаясь представить себе, какой из скакунов выйдет из поединка живым.

Они полукругом окружали странного вида повозку, больше похожую на передвижной шатер. Колес Даниэль не видел, лишь вздымающийся купол из черного материала, сквозь который не просвечивал внутренний свет, заметный через щель, отделяющую основную ткань от прикрывающей вход.

Свободные оказались фигурами еще более колоритными, чем тот сброд, что столь подозрительно и вместе с тем равнодушно встретил юного аристократа несколько часов назад, когда он вошел в таверну впервые. Всего их замерло в десяти — пятнадцати шагах от дверей около шестидесяти, или чуть более; в большинстве своем они были люди, причем некоторых Даниэль узнал, потому что они присутствовали там, тогда. Впрочем, много среди них насчитывалось и нелюдей. Кан-схарры, ростом почти с людей, крепкие, жилистые, кровожадные и жестокие; дварфы, маленькие, мощные, сильные, выносливые, непробиваемые; подгорные нерготы, почти безволосые, худые и очень гибкие, внушающие безотчетный ужас своим видом, неподвижные, как статуи, могильно-белые, со спрятанными сейчас когтями, что больше, чем у медведей, и острее, чем у схарров, видящие в темноте, слышащие в гвалте самый тихий звук... ненавидящие всех, кроме своих, с трудом терпящие владычество людей и ждущие своего часа.

Были здесь так же и несколько ли’анн, редких даже в столице Империи, — существ очень осторожных, древних и умных, живущих недолго, но проживающих гораздо более насыщенную, чем человеческая, жизнь. Они видят мир в десятки раз красочнее и полнее, воспринимают то, что иным расам абсолютно недоступно; владеют способностями прерывать жизнь смертных существ — разными способами. Очень разными способами. И если не прерывать жизнь, то хотя бы ослаблять своих врагов. Они предпочитают действовать иными способами, а не оружием в руках.

Рядом с невысокими, хрупкими Старцами, возраст расы которых превышал, судя по эльфийским преданиям, возраст самих младших эльфов, которые появились почти на три тысячелетия позже Сотворения Высших Рас, возвышались трое не слишком крупных гноллей, силы любого из которых хватило бы на двоих Родгаров или, быть может, на одного Вельха. Были, кроме них, и несколько карнов (вряд ли темные пятна на лбах могли быть чем-то, кроме клейма), и, к удивлению Даниэля, даже мощных, бородатых, пренебрегающих одеждой кентавров с копьями, каждый из которых возвышался над общим строем голов примерно на две ладони. Были здесь и существа, которых Даниэль не смог распознать, потому что прежде никогда не встречал и не думал, что такие могут водиться на свете. Например, за спиной вожака застыли, не двигаясь, на своих скакунах, двое костлявых, абсолютно голых, безволосых, без признаков пола, с бледной, слегка светящейся кожей, огромными ярко-синими глазами, в которых не было видно зрачков, со взглядами, повергающими в дрожь. Они внимательно смотрели по сторонам. Даниэль подумал, что оба служат телохранителями.

Были там, в толпе, еще несколько странных, которые сразу же бросались в глаза, но внешне не выделялись ничем, потому что все же освещения не хватало...

Мгновения, отпущенные на мирную тишину, истекли.

— Ну, — насмешливо и громко вопросил вожак, довольно молодой, лет всего двадцати пяти, человек, весь в черном, без единой блестки, без заметного металла, не отсвечивающий в свете месяца ничем, а потому кажущийся темным пятном, только с двумя сверкающими звездами глаз, — давайте, кто есть кто. Слева направо.

— Меня зовут Гери, господин мой, — поклонившись, с достоинством ответил полурослик, — и я не соврал тебе. Действительно, травам меня учил сам прежний Хозяин. Я был его доверенным учеником. Знаю яды... и противоядия. Лекарства и болезни. Где что растет, где что собирать и где что сажать. Я хорошо знаю землю, которую ты хочешь сделать своей.

Он снова поклонился и замолчал.

— Я Иннар, по прозвищу Кровопийца. Воин. Расхваливать себя истинному воину не пристало. Спроси у Гюннара, как я бьюсь, он знает.

Гюннар неожиданно закашлялся, хрипя и раскачиваясь в седле.

— Простите, господин, — несколько мгновений спустя сказал он, — я просто... Он и вправду хорош, поверьте мне. Мы с ним так и не выяснили до сих пор, кто лучше.

Предводитель Свободных фыркнул в темноте и молча кивнул. Иннар поклонился ему снова.

— Гарет по прозвищу Пес, — дернув головой с торчащими вихрами, продолжил вслед за ним почти столь же звонкоголосый, сколь сам вожак. — Охотник. Верю, что неплохой. Знаю капканы и ловушки, могу делать и ставить их. Умею точно читать следы. Знаю землю.

— Варх... Прозвища не имею. Биться могу... дюже силен... — Жирняк разволновался, словно малое дитя, косо посматривая на Гюннара. По вискам его серебрился пот.

— Болтает складно, знает кучу историй, но жрет и пьет втрое больше, чем я, — прервал его тот, насмешливо и громко, чтобы слышали даже те, кто стоит позади. — Если уж брать с собой в бой, так чтобы башкой его ворота вышибать — уж больно крепкая, сволочь!.. Еще чего умеешь, говори, не молчи.

Варх вздохнул, всколыхнувшись всем телом.

— Еще петь могу, — смиренно молвил он, и от грозного, хриплого баса в голосе толстяка остались лишь кроткие, почти просящие нотки. — Еще... Еще... — Он явно не знал, что бы еще такое сказать.

— Еще он умеет лепить из глины и обжигать ее, чтобы получилась посуда. Хорошая посуда, мы все из нее ели, — неожиданно ответил за него Иннар. И, когда взгляд вожака переместился на него, коротко поклонился.

— Ладно, — с усмешкой ответил тот, — беру тебя, не трясись. Ты, здоровый, кто будешь? Уж не тот ли великий воин, о котором мне все уши прожужжали?..

Над толпой повисла гробовая тишина. Даниэль неожиданно понял, что наслышаны были все.

— Не знаю, что за легенды в твоем народе обо мне сложены, — медленно и осторожно ответил Родгар, — но кое-каким умением похвастать могу. Эти двое, например, что никак не могут решить, кто из них сильнее, оба передо мной, будто мальцы необученные. Мы проверяли. Не раз. И не два.

Даниэль заметил, как скривилась рожа Гюннара, покрытая короткой рыжей бородой. Нехорошо она скривилась, очень нехорошо. Видно, было ему, что вспомнить.

— Слух был, что ты бился со всеми из людей прежнего Хозяина и не уступил никому, кроме сына Ррарга?.. — медленно, спокойно спросил предводитель Свободных. — Так или не так?

Толпа молчала, ожидая ответа. Казалось, от него зависит очень многое.

Даниэль, услышав это, повернулся и посмотрел на воина в красном. Вспомнил всех, кого увидел в таверне, впервые войдя в нее. Вспомнил гнолля. Того самого гнолля. И понял, что, поддавшись внешнему воздействию, вполне возможно, очень недооценил этого человека.

— Что ж скрывать, если так, — пожав плечами, ответил Родгар, — и Рагнну я бы не дался, дерись он честно.

Трое гноллей разом резко и угрожающе зарычали. В темноте заблестели клыки.

— Тише, — ровно приказал предводитель, и рычание неторопливо стихло.

— В чем же была нечестность? — спросил вожак.

— Великий отец помог ему, — печально покачав головой, ответил Родгар, усы которого немного встопорщились, следуя за возмущенным изгибом губ. — Это был нечестный бой.

Мгновение над мертвой землей стояла гробовая тишина. Затем грянул общий хохот. Гнолли подвывали, раскинув руки в стороны, кан-схарры щелкали, смеялись тонко, визгливо, гномы громыхали, люди веселились вовсю. Ли’анн, по своей привычке, молчали. Кентавры ржали громче всех.

Предводитель посмеялся вместе со всеми, но очень недолго. Он замолчал и вскинул руку наверх. Смех оборвался, смолк, затерялся в предрассветной ночи, слабым дробным эхом уходя в небо, отразившись от каменных стен, гулко гуляя внутри пустой каменной таверны. Последнего Приюта.

— Ты ненормальный, — холодно молвил вожак, — взрослый, а словно ребенок. Мне не нужны такие. Жаль, что ты хороший воин, я не люблю терять хороших воинов.

Даниэль напрягся. Родгар дрогнул. Все напряглись, ожидая — кто действия, кто приказа.

— Я не стану убивать тебя, потому что ты действительно хороший воин, — произнес предводитель Свободных. — Ты волен идти куда захочешь. Но не по одной дороге с моими людьми.

Он махнул на него рукой и повернулся к Иннару:

— Вы все, кто назвали себя, ты, Великий Герой, и ты, карн, отойдите в сторону.

И снова за этими словами на мгновение повисла обволакивающая, душащая тишина. Даниэль почувствовал, как размеренно, совершенно спокойно бьется его сердце. Немного быстрее, чем обычно. Голова немного кружилась. Все тело болело, будто избитое. Но, взволнованный, юноша тем не менее был очень, очень собран. Он не боялся никого из них. И отчего-то он не был этому удивлен.

В шорохе быстрых, торопливых шагов всех указанных, кроме замершего с тоской в глазах юноши-карна, руки которого дрожали, а глаза блестели злыми слезами, Даниэль внезапно представил перед этой толпой в шестьдесят человек и почти столько же огромных, молчаливо замерших зубастых тварей, всего шестерых людей. Вернее, Драконов. Телохранителей Ее Высочества Катарины дель Грасси. И тихо рассмеялся, почти физически ощутив, как чаша весов качнулась вниз.

— Иди! — отталкивая внука от себя, прошипел старик, в глазах которого сверкали ярость и страх. — Иди! — но юноша мотал головой, схватив его за руки.

— Зачем тебе этот дед, малец? — спросил его вожак, усмехаясь.

— Я не брошу, — темным, дрогнувшим голосом ответил карн, — не отойду...

Грим, маленький полурослик, ободранный и грязный, всхлипнул, сжимаясь у двери и пытаясь незаметно двинуться внутрь таверны.

— Как хочешь. — Предводитель равнодушно пожал плечами и кратко кивнул.

Даниэль так и не успел рассмотреть, кто именно и откуда стрелял. Готовый к этому, он лишь дрогнул всем телом, инстинктивно, даже зная, что никакого вреда ему не будет причинено.

Слегка гудящая, невидимая стена окружила его, сферой накрывая и схарра, стоящего рядом. Должна была быть в три раза больше, но сила кольца, скорее всего действительно была поистрачена на Эре и пока еще не восстановилась — на других ее не хватило. Арбалетные болты точно ударили старику и полурослику в голову, в горло и в грудь, по три на каждого; внука, пытавшегося закрыть собой деда, отшвырнуло в сторону за миг до того. Даниэль был уверен, что это сделал кто-то из ли’анн. И, кстати, знал, что против древних его кольцо не защищало.

Подергиваясь и содрогаясь, карн сполз на землю и затих. Полурослик, не имевший жизненных сил оборотня, был убит моментально. Собственно, ему хватило бы одного удара, любого из них.

В защитную стену врезались три болта. Метившие, насколько Даниэль понял, в схарра. Ударили и упали, искореженные, отброшенные на несколько шагов. Стена негромко и деловито гудела почти в полной тишине, озвученной лишь едва слышным судорожным содроганием юноши-карна, в мыслях которого клубились ненависть и боль.

— Малец, — голос предводителя врезался в молчание подобно ножу, крошащему подтаявший лед, — отойди в сторону. Ты принят в пленники Свободных. Может, станешь Свободным сам, если заслужишь это. Мне нужно чем-то кормить коней.

— Я... — подняв голову, впившись в человека тяжелым, звериным взглядом, начал карн, но один из синеглазых у вожака за спиной глянул на юношу; глаза его загорелись ярче, сильнее, взгляд превратился в бледно-голубой луч, коснувшийся оборотня. Тот рухнул на землю, словно подрубленное дерево, затем протяжно застонал и пополз, двигаясь неровными рывками, постанывая от боли, сопровождаемый впившимся в спину бледным лучом.

Кажется, он был в себе, только сопротивляться не мог и содрогался, испытывая дикую боль. Бледнокожее существо оставило карна, как только он достиг ног замершего Иннара, на лице которого до сих пор не дрогнул ни один мускул. Даниэль, взглянувший туда, заметил и мертвый, пустой взор Гери, направленный на гротескно замершее тело младшего брата, вбитое в стену силой ударов.

Родгар задумчиво сжимал губы и крутил пальцем ус. На лице его было написано: «Надо ж, и так умеют!..»

— Итак, — помолчав, сказал вожак, поворачиваясь к Даниэлю и рассматривая его впервые, — остался у нас ты. Кто такой?

— Мое имя Даниэль. Родовое — Ферэлли, — ответил Даниэль. — Я беглец из Империи.

Внезапно темноту прорезал яркий свет: материя, прикрывающая вход в шатер, откинулась, и оттуда выглянул некто, чья внешность была скрыта черным балахоном с глубоким капюшоном, накинутым на голову.

— Твой отец был тем Ферэлли, что вместе с тремя солдатами совершил рейд в глубь Хран-Гиор? — спросил тот, из-под капюшона, и Даниэль узнал голос, резкий, ранее полный злости и нетерпения, обращавшийся к вожаку, а теперь холодный, спокойный. Какой-то нечеловеческий. Змеящийся по стылым и старым каменным плитам под тусклым солнцем иного, чужого мира...

— Да, — отчего-то сглотнув, ровно ответил Даниэль, — это был он.

— Я знал его, — невозмутимо, в полной, впервые настолько глухой тишине продолжил тот. — Это был значительный... человек. Жаль, что его убили.

Даниэль, сам так и не сумевший, даже получив обещание заинтересовавшейся его рассказом Катарины, узнать, как и из-за чего погиб его отец, встревоженно, удивленно выдохнул, не в силах сдержать пробравшую его дрожь. Что же это было за существо, что за существо? Вызывающее неуверенность, дрожь и страх... Даниэль замер, напряженный, стиснул зубы. Вдохнул и выдохнул воздух. Затем расслабился. И молча ждал, будут ли еще вопросы. Защитное поле гудело.

Тот, кто носил черный балахон, качнулся и скрылся за чернотой ткани. Вожак Свободных, ждавший этого, кашлянул и, помолчав, спросил:

— Как ты справился с этой тварью?

— Мне помогли.

— Кто?

— Я не могу сказать. Я не уверен.

— Ты не видел? Не знаешь?

— Не уверен.

— Не уверен... Ладно, оставим это. Убивал не ты. Значит, сам по себе ты ничего не значащий дохляк?

Даниэль усмехнулся. Он представил, как бы ответил на это Лагер. Или всегда бьющий точно в цель Керье.

— Вы можете спросить у великого героя, каков он в деле, — улыбаясь, сказал он, — вы уже делали это сегодня.

Он не указал на Родгара, но половина Свободных поняла, о чем он говорит, и засмеялась; вторая половина подумала и также с готовностью принялась сотрясать воздух. Они вообще были готовы веселиться по любому поводу, это Даниэль уже усвоил. Они пришли сюда для нетрудного дела. А если бы даже оно обернулось бойней или сопротивлением, способным унести жизни половины из них, они бы ржали точно так же. Потому что были Свободными. Был в них какой-то особенный дух, с которым Даниэль сталкивался впервые. Им было, по-видимому, словно жестоким детям, очень на многое наплевать.

Но простая, как день, уловка аристократа, разумеется, не сбила с толку вожака стада. Даниэль, впрочем, на это и не рассчитывал. Он совершенно не знал пока, что ему делать. И пытался испробовать послать в толпу крик, чтобы услышать эхо.

Неожиданно ему показалось, что именно здесь, именно из-за их спин брезжит тот самый свет, который он так желал заполучить, чтобы разглядеть то, что могло бы быть им освещено.

— Так, Ферэлли, — обождав, пока общий переливающийся по рядам смех утихнет, продолжил вожак, — ты не ответил на мой вопрос. Ценю проявленную ловкость, но ею ты не отделаешься.

Тут на Даниэля снизошло вдохновение. Он знал, что не может предложить ничего, способное заинтересовать этого человека. Что тот спокойно и уверенно ведет разговор к понятному: убить, снять магические вещи, взять себе или продать, если не нужны. Или понять, чем ценен он, человек, и опять же взять себе. Использовать.

Или, самое маловероятное, отпустить. Вместе с кольцом и кинжалом, наличие магии на которых, несомненно, уже давно определили ли’анн. Н-да, совершенно невероятно. Если только из непонятного чувства уважения, как перед Родгаром, или из чувства страха. Только так. Даниэль снова усмехнулся, и было в этой ухмылке что-то очень для него необычное. Хищное, взвешенное, готовое. Это было ненормально. Не похоже на молодого аристократа. На трусливого, изнеженного мальчишку восемнадцати лет.

Усталое, бледное лицо его изменилось. Стало привычно-властным. Красивым. Глаза блеснули в темноте. На него снизошло вдохновение.

— Я умею читать и писать, — громко, насмешливо сказал он, сжимая мохнатую руку вспотевшего от страха Малыша. — Я умею летать и телепортироваться. Я убил пару десятков человек и поджег центральные кварталы Дэртара. Лучший наемный убийца Ее Высочества Катарины дель Грасси пытался уничтожить меня, равно как и шесть ее личных телохранителей, но Вельх Гленран, а затем и непонятная фигура в темноте, убившая троих из шестерых лучших воинов Империи за четыре удара сердца, спасли мне жизнь; потом я встретил прежнего Хозяина и пришел вместе с ним в «Приют», там я убил гнолля, которого вы зовете Рагнном. И вместе с драконом бывшего Хозяина, который направил мою ненависть, отравил Жрущую Тварь. — Голос его усилился, стал звонче и чище, воздух дрожал, не выдерживая его юной, полной жизни мощи.

Даниэль вдохнул полную грудь и продолжил:

— Я умею спасать маленьких схарров, вижу каждого из вас насквозь и могу предсказывать будущее. Вижу, кто из вас двоих окажется сильнее в поединке... — Он молча обвел глазами замершую, скованную нарастающим удивлением толпу, и пояснил, словно для тупых, глядя уже вожаку в лицо: — Из вас, господин, из вас двоих.

Тишина очень робко, быстрым рывком воцарилась опять, словно кошка, опасающаяся любого шороха. Ненадолго.

Ее прервали негромкие, удивительно звонкие и четкие хлопки ладоней, аплодирующих Даниэлю. А вслед за ними по вымершему с этого мгновения навеки пространству поплыл удивительный, чарующий женский голос.

— Удивительно. Очаровательно, — произнес он. — И столь неожиданно. — Женщина, легкая, неестественно реальная здесь, в этой полутьме, в окружении шести десятков Свободных, вся в чем-то белоснежно-прозрачном, переливающемся, изредка сверкающем, светловолосая, ясноглазая, неторопливо ступающая по мертвой земле, посреди раздвигающихся перед ней конных рядов.

— А-а-а, это ты, милая, — непонятно, отчего в большей степени, хрипло произнес вожак, соскакивая со своего коня ей навстречу и целуя ей руку в поклоне. — С чего ты решила покинуть шатер?

В голосе его Даниэль неожиданно уловил страх. Самый настоящий — неуверенный, униженный, осторожный. Изумление пронзило его, но юноше так и не суждено было понять, что же подействовало на предводителя Свободных, что привело его к состоянию, судьбоносному в своих последствиях.

— И как это я сразу не догадалась, что ты все-таки подерешься с этим выскочкой, милый?.. — радостно, сверкая улыбкой, спросила женщина, рассматривая всех сразу, — и замерших пятерых, принятых вожаком, и его самого, и Родгара, и Даниэля. — Как хорошо, я давным-давно мечтала выяснить, кто же из вас сильнее, чем слушать домыслы, достойные толпы тупых мужиков... Согласись, ты бы тоже уступил Рагнну. — Голос ее, колокольчиковый, был нежен и мягок, ласков и великолепен, она светилась в предрассветной темноте, и в голове каждого из присутствующих здесь, Даниэль был в этом уверен, билось одно-единственное слово: уступил, уступил, уступил, уступил, уступил...

Иннар замер, не двигаясь и не спуская с Нее глаз. Варх, вдохнув, так и не выдыхал, и по подбородку его, как у старой собаки, тонкой ниточкой сползала слюна. Родгар, словно пораженный в выпуклый лоб чем-то крепким и тяжелым, смотрел на женщину раскрытыми глазами, надув щеки и позабыв сдуть их.

Даниэль почувствовал, что в горле пересохло, и мысленно обругал себя последними словами. На мгновение, на крошечное, на маленькое мгновение, ему почудилось, что она — это Она, Его Катарина. Он был очень за это на себя зол.

Но чувства вожака Свободных, оказывается, были сильнее Даниэлевых.

— Кха-кха... — замешкавшись, ответил он, и в голосе его внимательный и обладающий сильным воображением Даниэль расслышал предательскую слабость. Затем сменившуюся сухой, выдержанной осторожностью. — Милая, я не собираюсь с ним биться. Он сильный воин, и я уважаю его за это. Я отпускаю его...

...уступил..,

...восвояси.

— Восвояси? — как-то озадаченно повторила милая, словно пробуя глупое, неудобное слово на вкус, катая его языком по нёбу. — Почему восвояси, дорогой? Ведь тогда так и останется неясно, кто же из вас... сильнее? — Она неожиданно отступила от него, перестав прижиматься плечом к его груди, и сделала шаг вперед, пристально рассматривая Родгара.

Воин-герой неожиданно нахмурился, словно кто-то прошептал ему на ухо нечто неразборчивое, но прочно засевшее у него в голове. Несколько мгновений он колебался, словно желая что-то сказать. Но никак не осознавая, что; рот его, масляно-красный, открывался несколько раз и захлопывался, словно у немой, выброшенной на сушу рыбы.

— Вот ты бы, Родгар, — неожиданно спросила она, — разве смог бы оставить этот вопрос невыясненным? Разве выдержал бы?..

— Милая, он ведь великий герой, — натянуто рассмеялся вожак, — ему незачем доказывать свое умение — он ведь уступил только Рагнну!..

— Прошу помнить, что собачий сын использовал магические штучки! — внезапно нервно и с вызовом вскричал Родгар, надувая щеки и крутя ус. — Магию! А то бы я его...

...уступил!

...одолел!

— Теперь, когда Рагнна нет в живых, — рассудительно и с жаром воскликнула она, — разве не нужно выяснить, кто из вас владеет более отточенным мастерством? Кто является первым, а кто уступает ему во всем?

— Дорогая! — Голос предводителя хлестнул, словно бич, ударивший в качающийся колокол и вызвавший дополнительный звон, повисший в воздухе. — Я...

Даниэль, переводящий взгляд с одного на другого, осознал, что вожак словно сумел вырваться из бездонного колодца, куда его утягивала неведомая, невидимая сила, вырваться и вернуть себе самообладание и разум...

— ...не собираюсь драться с ним! И точка! Тебе не стоит вмешиваться в наш разговор, и если ты не перестанешь, я...

— Ха! — громко заявил напыжившийся, довольный собой Родгар неизвестно к чему.

— Молчи, пес! — бросил в него вожак. — Пока я говорю со своей женщиной, молчи!..

— Милый! — вспыхнув, воскликнула женщина, поворачиваясь к своему мужчине и пристально глядя теперь уже на него, в глазах ее светились звезды и плавало небо, в бездну которого падал любой, практически любой... — Зачем ты так говоришь со мной?.. — заворковала, залилась соловьем она. — Истинный мужчина помнит о своей силе и приноравливает ее к хрупкости женщины, чтобы случайно не нанести ей удар, которого она не сможет стерпеть!

— Настоящий воин, — громко заметил Родгар, — вообще...

— Заткнись, выродок! — рявкнул предводитель, рывком оборачиваясь к нему, и Даниэль, увидев его глаза, понял, что в них снова падение в бездонный колодец.

— Милый, как ты можешь его терпеть?! — всплеснув руками, стремительно удивилась она. — Сделай наконец, чтобы он замолчал!

Черты его лица разгладились, словно напряжение внезапно сменилось облегчением.

— С удовольствием, моя королева! — усмехнувшись, вожак начал поднимать руку.

— ...всегда держит справедливость и неподкупность! — вещал между тем ничего не видящий и не слышащий Родгар, лицо которого стало красным, как сапоги, выпирающие губы еще пунцовее, а рука дрожала на рукояти меча. — Всегда защищает слабых и униженных, беззащитных и оскорбленных! Госпожа, я к вашим услугам, чтобы защитить вас от того, на кого вы укажете...

— Ну же, дорогой!..

— ...станет грязью на дороге, которая...

— Гхар, Керн, втопчите его в грязь! — едва сдерживаясь, воскликнул вожак, лицо которого было не менее окровавлено, чем Родгаровы губы.

Двое гноллей, зарычав, с радостью соскочили с коней и, не вынимая из ножен оружия, устремились вперед, расталкивая тех, кто не успевал отскочить сам, вместе с конями.

— Ах так! — диким голосом, полным не таенной радости, заорал Родгар, увидев это. — Предательство, бесчестье! — Меч его свистнул, очерчивая широкий полукруг. — Засвидетельствуйте, госпожа, сей бесчестный пес посылает против меня собак, вместо того чтобы выйти самому!

— Р-рар-р-р-р! — рявкнули гнолли, бросаясь вперед; в руках их молниеносно появились широкие, односторонне острые палаши.

Родгар, не успев сказать больше ни слова, вынужден был парировать мечом, отскакивая назад, в дверной проем. Даниэль, сжав руку Малыша, желавшего рвануть как можно дальше отсюда, остался на месте, несмотря на то что один из гноллей оказался бьющимся в шаге от него, и уже второй взмах его палаша врезался в упругую вибрирующую стену, слегка замедлив, задержав его, что дало воину в красном шанс задеть второго собакоглавого, ожидавшего, что напарник прикроет его вовремя, — чем Родгар тотчас же и воспользовался, наотмашь резанув по врагу мечом.

— Позор! — выкроив секунду, заорал он, отбивая удар палаша рукой (сталь по касательной грохнула о спрятанный под камзолом наруч, основательно попортив рукав) и тут же яростно атакуя. — Я вызываю тебя! Дерись, как мужчина!

— Заткнись, придурок! — загрохотал вожак. — Они убьют тебя, пусть...

Уступил! Уступил! Уступил!

— ...дьявол! Гхар, Керн, назад!.. Я сам убью эту двуногую тварь!

— Браво, милый! Браво!..

— Что делает вам честь! — радостно отозвался Родгар, оскаливаясь в сторону осторожно отступающего гнолля, по шкуре которого стекала тонкая струйка крови. Второй отступал куда как неохотнее, потому что не был ранен.

— Ха! — снова громко воскликнул Родгар. — Скоро мы узнаем, какого цвета у тебя нижнее белье, а то все черный, да черный!

— Скоро ты, наконец, заткнешься! — выхватывая из-за спины тонкий, длинный меч, более походящий на шпагу, к которым привык Даниэль и какой чаще всего дрался, например, Керье.

— Ты злишься! — довольный, сообщил всем красный воин, начиная двигаться по кругу, медленно и пригнувшись. — Ты уже слишком стар, чтобы управлять этими достойными людьми! Сейчас поединок закончится, и я стану на твое место!.. А что, очень даже непло...

Вожак, не дожидаясь остальной части потока красноречия, прыгнул вперед, нанося в яростном, очень быстром темпе сразу несколько колющих ударов подряд, но что-то он не рассчитал, начал атаку раньше прыжка — слишком рано! — и только два последних из них могли достичь Родгарова тела; тот, воспользовавшись оплошностью врага, отскочил в сторону, руша на него свой меч.

— Не смей! — резко крикнула женщина кому-то из Свободных — Даниэль не успел понять, только подумал секунду спустя, что, наверное, ли’анн, прекрасно понимавшим, что здесь происходит, и желавшим прекратить творимое над воинами насилие, чреватое потерей вожака, — но Она приказала, и голос ее дышал необыкновенной силой, — и они послушались.

— Вы, все! Не шевелиться! Не вмешиваться!

Вожак отскочил, избегая удара, рыча что-то себе под нос...

Позади толпы распахнулся, источая новую порцию света, шатер, и на пороге его замер, укрытый темнотой, Этот в черном. В позе его, расслабленной, внутренне готовой, чувствовалась мудрая, нечеловеческая насмешка.

Кажется, ли’анн, кентавры и те, кто понимал все опасности дальнейшего развития событий, тотчас после его появления замерли, не предпринимая больше ничего. Даже те двое, с синими глазами, опустили лица. Взгляды их бледными синими полосами пульсировали, ударяясь о мертвую землю.

— На! На!..

— Милый! Милый! Покажи ему!.. Только настоящий воин! Только сильнейший... будет моим!

— Во имя... справедливости!..

— Н-на-а! Х-ха-а-а!

Предводитель крутился, нанося новые и новые удары, сыпал их на Родгара, словно щедрый хозяин навоз на огород, но каждый раз что-то в его атаке было не совсем правильно. Он то быстрее начинал, то делал не столь сильный замах, то не отскакивал назад, а потому Родгар, крутившийся тоже, между прочим, весьма скоро, постоянно обрушивал на него свой меч, угрожая снести башку или разрубить пополам, а то и сломать тонкий меч; они звенели, сыпали искрами, задевали друг друга, разрывая одежды примерно каждые пару- тройку секунд, — так, что удару к восьмому всем стало видно, что белье у предводителя светло-серое... а у воина чести Родгара под камзолом кольчуга.

Женщина, вся лучащаяся радостным, взволнованным удовольствием, выкрикивала поддержки то одному, то другому, наслаждаясь завоеванной властью, и Даниэль, неотрывно наблюдающий за поединком, мог только благодарить наитие, подсказавшее ему верный путь, или ту, которая использовала его идею, столь властно и страстно претворив ее в жизнь.

Родгар между тем, уже тяжело пыхтя, начинал уставать, в то время как яростно сражающийся вожак не снижал бешеный темп, стараясь прикончить ненавистного соперника как можно скорее и как можно более жестоко.

Даниэль успел заметить только, как он врезал ногой Красному Воину в пах, и как тот от неожиданности, судорожно взмахнув, не удержал в руках свой слишком тяжелый меч.

Одно мгновение Даниэль уже чувствовал, как входит в тело Родгара тонкое стальное жало, но в следующий миг падающий меч рухнул прямо на замахнувшегося вожака; он споткнулся, получив удар лезвием по голове, едва не опрокинулся назад, и Красный Воин, очень коротко размахнувшись, врезал ему кулаком в живот, почти одновременно пытаясь свалить предводителя ударом головы в грудь.

Вожак рухнул, Родгар выхватил кинжал и воткнул его в грудь черноволосому, прямо между вскидываемых с парирующим кинжалом рук предводителя.

Тот дернулся, судорожно захлебываясь, Родгар отскочил, оббежал его, схватил свой меч и вознес его над головой, начиная рушить вниз.

Вожак, на губах которого лопался кровавый пузырь, а лицо которого было перекошено гримасой разрывающей его боли, пнул его обеими ногами снова в пах.

— Аа-а-ахх! — изумленно закричал Родгар, выпучив глаза и пытаясь понять, что же произошло; меч его, едва удерживаемый нетвердыми руками, рухнул вниз... на врага.

Обхватив руками свою незащищенность, Красный Воин пытался отступить назад, — так до сих пор не получив ни одной раны, — а предводитель Свободных, удерживая правой рукой торчащий в легком кинжал и с трудом шевелясь после пропаханной падающим мечом полосы по груди к животу, также пытался, со стоном сквозь стиснутые зубы, подняться и нащупать свой выроненый тонкий меч.

Он даже первым пришел в себя и сумел ухватиться за шпагу левой рукой, подтаскивая ее к себе и начиная подниматься, когда Родгар также вернулся в бренный мир и обнаружил, что меч валяется на земле, а из желе за у него остался только кинжал, но достать он его не успеет, а отступать некуда. Потому что он оказался прижат к серой каменной стене...

Даниэль вторично почувствовал, как входит в тело Красного Воина тонкая стальная смерть, потому что, даже тяжело раненный, вожак оставался потрясающе, мастерски, слишком быстр для противника, разгибающегося с непонимающим изумлением в глазах.

Предводитель сделал выпад — и Воин в Красном испуганно закричал, вскидывая руки вверх, словно пытаясь стать тоньше и все же успеть отскочить или вжаться в камень настолько, чтобы перенять его неуязвимость...

Даниэль, бледный от охвативших его чувств, подался вперед, как и все, наблюдающие этот фантастический бой, и вместе со всеми, неверяще, потрясенно увидел, как изгибается воткнутая в тело шпага, как наваливается на нее не удержавшийся на ногах вожак, и как она с визгом и искрами съезжает вниз по каменной стене — тонкая, блестящая... чистая.

Как вожак медленно падает, а за его спиной (вернее, за левым боком, если смотреть от Даниэля) оживает замершее, нахмуренное лицо Родгара, осознающего, что смертельного удара-то он все-таки не получил! Что раненый вожак промахнулся и втемяшил своей шпагой ему под мышку! Врезал ее в стену!

Как дружно ахают шесть десятков, когда на лице его появляется безумная радость и бешеное счастье, и когда он начинает бить содрогающегося предводителя руками и ногами, что-то при этом взахлеб крича про божественную справедливость.

И как женщина, лицо которой искажено в гримасе хохота, указывает на него рукой и, давясь смехом, звенит колокольчиком:

— Можно.

Как оба белокожих вскидывают головы, вперивая в Красного Воина ненавидящие взгляды, и как радостно сопливая песнь его обрывается глухим, мучительным криком-стоном, как он падает на землю и замирает рядом с изувеченным противником, крупно содрогаясь всем телом...

— Хватит! — резко приказала Она, и синие лучи исчезли. — Что встали, остолопы?! Он же сейчас умрет! Ваш предводитель сейчас умрет!

И как все лекари и способные лечить жрецы бросаются к своему вожаку, чтобы помочь.

— Юноша, — сказала она, приближаясь, подходя к Даниэлю вплотную, не обращая внимания на вибрирующую невидимую стену (сердце поневоле дрогнуло, и какая-то мимолетная тоска на мгновение сковала его), — рада знакомству. Вы очень порадовали меня... Ох, я не представилась, — рассмеялась она, не обращая внимания на всеобщую суету (вожака унесли, Родгара, отупевшего от перенесенной боли, держали неподвижным двое арбалетчиков-людей), — Грета Ланье... для вас просто Грета.

Она была не слишком высока, стройна, очаровательна и настолько женственна, что Даниэль слегка охрип. Он вдохнул витающий в холодном воздухе аромат и, обретя дар речи, кивнул:

— Даниэль Ферэлли, к вашим услугам. — Ладонь ее была нежна и горяча, он поцеловал ее с неожиданным внутренним трепетом. — Также очень рад. Благодарю вас.

— За что? — невинно и радостно удивилась она.

— Вы спасли мне жизнь.

— А, пустяки. Я только и делаю, что вершу человеческие судьбы. Хотя, — тут она со странной, многозначительной улыбкой заглянула юноше в глаза, — вы — случай особенный.

— Что... — в горле пересохло, — что вы собираетесь делать теперь?

Этот вопрос развеселил ее.

— Что вы можете предложить мне? — спросила она, чуть-чуть придвигаясь. Даниэль прерывисто вдохнул, не в силах сосредоточиться, но, на пару секунд прикрыв глаза, успокоился, понимая, что сейчас, вполне возможно, его жизнь и решается.

— Путешествие в страну грез, — с улыбкой ответил он.

— Сомневаюсь, юноша, что вы когда-либо там были... но могу устроить, что вы там окажетесь... некоторое время спустя. — В глазах ее сверкала уверенная, но очень веселая насмешка.

— Быть может, когда-нибудь, — сказал Даниэль, просто чтобы как-то отреагировать, — однако мое предложение, думаю, скромнее, чем то, о чем подумали вы.

— Откуда вы знаете, о чем я подумала? — Она была так близко, что желание обнять ее за талию казалось естественнейшим из всего, что могло прийти в голову. — Ладно, не смущайтесь. Я просто так спросила.

Даниэль понял, что смутился.

— Так куда ты хотел меня пригласить?

— Куда угодно, подальше отсюда.

— И какова высшая цель?

— Мне не нравится здесь. Этот мир уродлив и грязен.

— Что грязен, тут ты прав. И что уродлив. Но вот насчет «нравится»...

— Вы были в Гаральде, госпожа? В Жемчужинах Севера? Я всегда мечтал побывать там. Составите мне компанию? — Он смотрел на нее и улыбался, уже зная, что сделает, если она откажется.

Но она не отказалась.

— Что ж, — улыбнувшись, рассматривая его, словно старшая сестра юного и наивного малыша, сказала Грета, — как ни странно, именно сегодня я собиралась покинуть сей благодатный край. И путь мой, счастье Богам за подобные совпадения, лежит вниз по Иленн, примерно на то же расстояние, которое желаешь преодолеть ты. Я принимаю твое приглашение, юноша, — торжественно сказала она, протягивая ему руку, которую Даниэль с поклоном принял.

— Ведите меня к шатру, мой юный братец, ибо нам предстоит с вами долгая дорога, и именно он станет нашим плавучим домом на весь путь.

Даниэль повел ее вперед, сквозь раздвигающиеся ряды, другой рукой держа ладошку Малыша, который не сделал ни единой попытки. Проходя мимо Иннара и остальных, он слегка кивнул им, прощаясь, и увидел, как все они кивнули ему в ответ.

Шествуя мимо замершего Родгара, Грета неожиданно улыбнулась и сделала Красному Воину знак следовать за ними.

— Что?.. Я?.. — не осознавая своего счастья, спросил тот.

Она обернулась, и взгляд ее был столь удивленно насмешлив, что покрасневший герой ринулся вперед поднимать валяющийся на земле меч, а затем догонять. Поравнявшись с ними, в полной тишине, с гордо поднятой головой и видом рыцаря, охраняющего свою королеву, он игнорировал окружающих его Свободных, большинство из которых смотрели и на него, и на Даниэля с нескрываемой злобой. Взгляды, случайно или намеренно обращенные на Грету, тотчас же угасали, блекли, опускались, прятались. Видно, крепко ее здесь боялись, — все эти крепкие воины, люди и нелюди, смеющиеся битвам в лицо.

У шатра, так и замерев в расслабленной позе, стоял Некто в черном балахоне, и Даниэль продолжал чувствовать излучаемую им спокойную, непринужденную насмешку, касающуюся их всех.

Сам шатер оказался постройкой магической — он парил в воздухе, на расстоянии примерно полуметра, и откидные деревянные ступеньки вели наверх, на устеленный коврами пол; впереди в него были впряжены две мохнатые лошади, сзади еще две.

— Грета, — раздался справа слабый голос.

И она, и Даниэль, и Родгар обернулись на него.

Предводитель Свободных лежал на носилках, и обе его раны уже были перевязаны. Он был бледен, но Даниэлю показалось, что в основном не из-за перенесенных боли и унижения, а по другой, вполне очевидной причине.

— Ты уходишь? — спросил он.

— Бесконечной любви не бывает, милый, — весело и с улыбкой ответила она, а сердце Даниэля неожиданно резко сжалось. — Конечно, я покидаю тебя. Пришел день. Теперь меня будет сопровождать иной рыцарь. Сильнейший, — она запрокинула голову и рассмеялась, словно счастливый колокольчик, — рыцарь... Ведь вы будете меня сопровождать, доблестный Родгар?

— Что?.. Я?.. Конечно! Почту за великую честь... вас...

— Ну вот и славно. А ты отдыхай, дорогой. Тебе предстоит пережить сложные, полные испытаний времена... — тут улыбка ее поблекла, и красивое, удивительно нежное лицо стало серьезным, — впрочем, как и всем нам.

Мучительная гримаса внутренней боли исказила лицо вожака. Не замечая Родгара, стоящего с отчего-то сочувственной рожей, он смотрел только на нее. Затем взглянул в сторону Даниэля. Юноша дрогнул и опустил глаза. Услышал, как шуршит приподнимаемый полог шатра, который отодвинул для нее Черный.

Услышал, как предводитель Свободных негромко, тяжело вздохнул, и сказал:

— Прощай, Грет.

Она неожиданно обернулась. Лицо ее светилось спокойной, властной и почти нежной улыбкой.

— До свидания, милый, — поправила она, — до свидания. Разумеется, я вернусь к тебе. Разве может хоть кто-то сравниться с тобой?..

Над мертвым полем, украшенным первыми рассветными лучами, нависла тишина, ибо каждый, кто хоть что- то говорил до того момента, замолчал после этих слов.

Предводитель с трудом пошевелился. Лицо его исказилось в горькой усмешке.

— До свидания, дорогая, — сказал он, — до свидания.

Эпилог

— Если это ключ, то как же им открывать? — поинтересовался Вельх, рассматривая дарованное Магистром Орандо маленькое белое перо.

— Осталось совсем немного, — пожав плечами, ответил Фрабар, сидевший к дереву спиной и прикрывший глаза. Набирающийся сил. — Скоро полночь. Пойдем и узнаем.

— Ясное дело, — кивнул Вельх, которому накопившееся и все усиливающееся волнение никак не позволяло сесть, — только как мы будем перебираться через озеро, если остров действительно там, в центре?

— Переплывем.

— Понятно, переплывем... В доспехе?

— Снимем.

— Н-да...

— Ты бы сел.

Вельх вздохнул и уселся на траву, подстелив походный плащ из воинского снаряжения элитных отрядов Империи. Звезды горели над ними, своим светом заливая и безбрежный Хельтавар, и пустое пространство, покрытое травой, перемешанной с цветами, и озеро, казавшееся или бывшее пустым. Месяц ярко горел в белесо-серых облаках, словно перевернутая набок улыбка сумасшедшего кота, вырезанная безумным художником, — ножом в обсидианово-черном своде небес.

Прошло несколько молчаливых минут, томительных для Гленрана и, казалось, совершенно незаметных Прошедшему Врата, так и не открывшему глаз.

По расчетам Вельха, именно сейчас должна была наступить полночь; хотя перед ним не было часов, он был почти уверен, что не ошибается.

И еще минуту спустя он получил этому подтверждение.

Ветер внезапно усилился, по озеру прошла резкая, сильная рябь. Перышко в руке Гленрана неожиданно прерывисто замерцало, а затем ровно и довольно ярко засияло. Вельх вскочил, резким движением заставив Фрабара открыть глаза, и оба узрели, как белое пятнышко, которое телохранитель сжимал двумя пальцами, словно живое, рвется из его руки, рвется на свободу.

Вельх отпустил его, краем глаза заметив, как Фрабар подхватывает магическую сумку, и воины быстрым шагом двинулись вперед, увидев, что свободное перышко летит к воде, — не обращая внимания на усилившийся ветер, рвущийся, завывающий в кронах, свистящий в небесах, со стонами носящийся между стволами, тревожащий ветви и со скрипом раскачивающий древние и молодые деревья...

Оно понеслось быстрее, и оба бросились вслед за уносящимся вперед осколком лунного света, нагнав его в несколько широких прыжков, и быстрым шагом следовали за ним, не спуская глаз с яркого пятна, летящего на фоне черного, предгрозового неба, внутренне опасаясь, что ветер, то жалобно, нечеловечески стонущий, то громогласно ревущий, то шепчущий что-то неразборчивое, но страшное, устами стенающих листьев, ветвей и стволов, слишком окрепнет и унесет перо куда- нибудь во тьму; но дар Высшего Магистра скользил в воздухе, пронзая тугие порывы, будто их и не было, и вел воинов вперед.

Двести шагов пролетели, как двадцать; озеро распахнулось, раздалось перед ними вдаль и вширь. И Вельх, и Фрабар на мгновение остановились, не зная, что делать дальше, — но перышко, не дрогнув, летело вперед, и внезапно свет его усилился.

Одновременно с этим небеса дрогнули, ураганный порыв оглушающего ветра обрушился на озеро и безжизненные земли, в ужасе замершие вокруг, сзади послышался стон и скрип, затем тут же вскрик и треск нескольких падающих деревьев, не перенесших борьбы... И свершилось Чудо.

Словно сорванная могучей рукой, туманная завеса спала, унесенная ветром, и взорам двоих, замерших на несколько мгновений, предстала высокая, темная Башня, мрачным монолитом возвышавшаяся на холме точно в центре озера.

Яростные пенные волны с бешенством бились о каменистый берег, словно стремясь добраться до темно-серых, ощутимо древних каменных стен. Видение было настолько реальным, что оба не усомнились в нем. И через пару мгновений, когда призрачный свет удаляющегося пера стал бледнеть, Башня потемнела, наливаясь ощутимой угрожающей мощью, и действительно стала реальной для обоих пришедших к озеру людей.

Тем временем перо, стремительно скользящее вперед и уже отстоящее от Вельха и Фрабара шагов да пятьдесят, ярко вспыхнуло снова, еще сильнее, и свет его, озаривший все мертвое, укрытое тьмой и терзаемое ненасытным воющим ветром пространство вокруг, на мгновение полуослепил обоих воинов, слившись с гораздо более тусклым светом ночных небес.

Лунная дорожка, четкая, как путеводная тропа, и серебрящаяся по взволнованной воде, как жидкий металл, легла от берега к берегу, прямо к их ногам, — и, не медля, Вельх Гленран вступил на нее, зная, что Фрабар тотчас последует за ним.

Он бежал вперед, стараясь не смотреть под ноги, чтобы не потерять веру и тем же мгновением не провалиться в холодные, беснующиеся волны, он не считал ни мгновений, ни шагов, — но уже несколько десятков биений сердца спустя он стоял на каменистом берегу, а затем, не раздумывая, начал подниматься пологим склоном наверх.

Вой ветра мгновенно стих, как будто Вельх оказался глубоко в пещере, у входа в которую бушует буран; оглянувшись, встретившись глазами с Фрабаром, сошедшим с серебряной дорожки, Вельх увидел, что волны продолжают бушевать, осыпая веерами брызг мокрый берег, и понял, что оказался внутри смягчающего магического поля, невидимым куполом укрывающего весь остров.

Кивнув Фрабару, он продолжил свой торопливый подъем на вершину холма.

Минуту спустя кованые железные ворота, черные от времени, предстали перед ними; на них не было ни магических знаков, ни сияющих внутренним светом древних Рун, — но оба увидели, услышали и ощутили тихонько мерцающую, монотонно гудящую сквозь отдаленный вой ветра силовую стену, окружающую черное, безжизненное, вытянутое остроконечное тело.

Перо зависло в полуметре от створок, и свечение его медленно угасало. Вельх и Фрабар остановились дальше еще шага на два, оба на всякий случай держась за рукояти мечей. Но друидский клинок по-прежнему оставался холодным, и Гленран не чувствовал в нем никакой жизни.

И тогда началось самое неожиданное и интересное.

«Здравствуй, старая шкура! — звучным голосом Магистра Орандо заговорило вдруг перо. — Уверен, ты узнаешь меня и начинаешь нервно чистить правую лапу, злясь на мою проницательность, но снова не в силах ничего с ней поделать. Однако ничего осо бенного в ней нет: не вычислить вас мне было бы просто стыдно, ибо только я, друг мой, был единственным, кроме Него, кто что-либо действительно знал о тебе, и не связать твое хитро скрытое исчезновение с визитом Его к Башне я не смог, хоть ты и был всегда великим сумасбродом.

Долгие двадцать девять лет я не ждал этого момента, но полагал, что он вполне может настать, а потому подготовился к нему.

Уверен, ты знаешь, что я сейчас скажу. Не могу настаивать — тем более что из нас двоих ты всегда был упрямее всех остальных, вместе взятых, — но скажу важное: время пришло.

Двое стоящих перед вратами Башни — символ надвигающейся лавины перемен, и ты скоро сам убедишься в ее очень неприятной, всесметающей грандиозности. Впусти их в Башню, позволь аудиенцию у свято хранимого тобою Дитя. Дай им поговорить, ибо время, черт возьми, настало, и пленник должен быть выпущен на свободу, чтобы войти в число тех, кто будет бороться.

Я не заставляю тебя идти на поводу у своих авантюристских идей — просто дай ему решать самому за себя, — ведь время, как я уже говорил, пришло!

...В общем-то это все, что я хотел бы тебе сказать, старое одеяло, искусанное вшами вдоль и поперек. По- I мни, что время пришло, исчесанная голова, помни, толстое брюхо, не забывай. Всего тебе хорошего, пушной жирняк, ибо я не верю, что за прошедшие годы ты хоть немного, хоть на коготь похудел...»

Перо замерцало снова, затем пригасло, быстро теряя заложенный в него свет, потом Сол’Орандо кашлянул и добавил:

«Сильно скучал по тебе, негодяй. Вокруг все настолько тупы, что первое время очень скучал. Черт бы тебя побрал, переросток! Прощай!»

Голос смолк, свет угас, и перышко бессильно опустилось в траву, превратившись в обыкновенное, безжизненное и безвольное. Ветер — здесь гораздо слабее, но все же достаточно резкий — тут же унес его в темноту.

Вельх и Фрабар переглянулись, не понимая по меньшей мере половины из того, что прозвучало, и гадая, что это — сложное заклинание, для отвлечения внимания защитника Башни, обличенное в данную форму, или действительно письмо одного старого друга другому, направленное в надежде на то, что старик-адресат по старой памяти выполнит просьбу, высказанную пером.

Но ждать им пришлось недолго, точнее, почти совсем не пришлось. Не прошло и нескольких мгновений с момента падения обессиленного пера, как створки дрогнули и с громким будоражащим скрежетом распахнулись наружу. Темное пространство предстало человеческим глазам, и в полутьме Вельх различил серые ступени начинающейся винтовой лестницы, уходящей и вниз, и вверх.

— Наверх, — просто сказал он, и оба помчались, словно подгоняемые сворой оголодавших адских псов, не оборачиваясь, хотя и слыша, как с тем же яростным, тревожащим душу скрежетом входные врата за ними закрываются.

Лестница извивалась у них под ногами, заворачивая все время направо, и наконец они, слегка задыхаясь, не успевая отдышаться, остановились у черной — двустворчатой и железной двери, скрежет от которой, если она откроется, будет, казалось, абсолютно невыносим...

— Во имя Богов Света! — твердо вымолвил Гленран, крепко сжимая деревянную рукоять.

— Именем Богов Союза, — тихо сказал Фрабар у него за спиной.

И вдвоем шагнули вперед.

Дверь распахнулась без скрежета, словно ее толкнули оба, и Вельх, и Фрабар; в комнате, открывшейся взорам мужчин, было темно, и только проникающий через высокое сводчатое окно лунный и звездный свет очерчивал скудную мебель и огромного, в пол человеческих роста, мохнатого зеленоглазого Кота, сидящего прямо на широком круглом столе и взирающего на пришедших умным, человеческим взглядом нечеловеческих глаз; от взгляда этого, недобро горящего в густой темноте, становилось жутко.

— МЯУ, — утробным голосом сказал Кот, облизнувшись, махнув хвостом. — Ее Высочество готова принять вас, — и мягким, бесшумным прыжком перелетел со стола на кровать у стены, открывая взглядам воинов кресло у окна, в котором сидела молодая, очень красивая девушка.

Фрабар, увидев ее, дрогнул, — возможно, ему никогда еще не доводилось встречать такой красоты... А Вельх лишь судорожно сглотнул.

Потому что перед ним сидела, звездно-жемчужным взглядом рассматривая вошедших двоих, Ее Высочество Наследная Принцесса Катарина дель Грасси.

Боль и горечь пережитого сменилась надежной.

Они встретили отрядного друида несколько часов спустя, когда сил ни у кого уже не было ни на что. Равнина тянулась вперед, хотя вокруг стало больше холмов и рощ. В одной из таких они и устроились на рассвете, в месте тихом, спокойном и светлом, куда привел их стройный, подтянутый и худой старик, бывший старшим отрядным друидом этого участка границ.

Он не знал пока еще ни о чем. Никакого зова от капитана он не получал и нес привычное патрулирование... вместе со своими ручными волками. Весть о гибели всех учеников, равно как и об уничтожении отряда, он воспринял с недоверием и изумлением, затем перешедшим в шок.

Он не был представителем ордена, воспитавшего Ллейна, он оказался друидом на службе у государства, а значит, друидом младшим, малого могущества. Поэтому он не смог ответить эльфу на вопрос о том, что случилось с Братством за последние три месяца.

Тем не менее это был опытный и очень полезный человек. Как и все друиды, он прекрасно умел лечить. Герт и Гор были поставлены им на ноги примерно за два часа, и сейчас отсыпались, хотя только многодневный полноценный отдых или более сильное волшебство могли вернуть им силы полностью.

Элейни, Вайра, Ллейн и Тинталь, которому было позволено участвовать в разговоре, сидели у костра, вымытые, согретые, сытые. Начинающие оживать. Всем, кроме Ллейна, в критических ситуациях способного, как он сказал, бодрствовать несколько недель, очень хотелось спать, но разговор был слишком важен, чтобы пропускать или откладывать его.

Следовало рассказать друг другу обо всех догадках, связанных с происходящим. Попытаться соединить все куски в единое целое и понять наконец, что же все- таки происходит.

— Капитан, — Вайра начала первой, — входил в одну из тайных организаций лиги Северных Княжеств, деятельность которых направлена против Империи. В последние три месяца произошло несколько очень важных политических событий, в числе первых из которых — отречение Диктатора от власти. И разделение войск ОСВ.

Княжества, баронства и Империя сейчас ведут борьбу за власть над войсками, получившими относительную свободу, но в самой Империи также идет серьезная перестановка сил. Я потом расскажу вам, что к нынешнему моменту там сложилось и кто будет возглавлять Империю в грядущей войне, если ты прав, Ллейн, и если она все-таки начнется. Капитан знал о секретном приказе, который Лига создала и суть которого сводится к реорганизации армейской системы Великих Княжеств, к созданию объединения, способного противостоять мощи Империи не только экономически, но и политически. Север нуждается в свободе, считают они.

Однако у них есть враги, да и сами Княжества продолжают вести борьбу друг с другом. Капитан откуда-то знал о предательстве в рядах своего отряда и предполагал, что именно сегодня будет произведено покушение на его жизнь. Он очень хорошо подготовился, считая нас причастными ко всем грядущим событиям, и, если что, готов был пленить всех нас. Но я сумела отвести | его подозрения, и он решил, что... оставшись со мной на ночь, сможет вытянуть из меня больше, чем я ему сказала. Я решила, что, сделав то же самое, лучше смогу проникнуть в его мысли и легче отыскать там все, что мне было нужно. Это действительно так, и я узнала многое, что предупредило меня: нападение готовится не на него, а на нас.

Кто-то, играющий против нас, знает о нашем перемещении, знает о наших планах и возможностях и готов многое отдать ради того, чтобы убить нас. Мне неясны причины столь...

— Им нужна Элейни, — ответил эльф.

— Что? — переспросила Вайра, немного меняясь в лице. Кажется, она начинала понемногу оживать после потери человека, за пару часов ставшего для нее любимым, а затем утерянного окончательно и бесповоротно.

— Наши враги знают о Завесе. Именно поэтому они и хотят получить дитя в свои руки. Они пытаются понять, что же она такое и кто дарует Элейни эти силы.

— Значит, мятеж был организован с целью выкрасть Элейни, — примериваясь к мысли об этом, Вайра что-то мысленно сравнила и кивнула: — Да, все сходится. Наши враги рассчитали все замечательно. Не учли только дварфа перед дверями, который поднял тревогу, и телохранителей капитана, который как-то сумел догадаться о заговоре заранее... быть может, через Тинталя, который псионик и о способностях которого в отряде не знает почти никто. Или просто в силу врожденной осторожности и... — она тяжело вздохнула, — своей мудрости.

Полурослик вздохнул, кивая.

— Вы правы, — сказал он, — действительно, так все и было... Он подозревал и до того, как я сказал ему об этом. Я лишь проверил и обосновал его подозрения, читая тех, кого он просил.

Вайра кивнула и замолчала, глубоко задумавшись.

— Руководил нападением высокий бородатый человек в латах, богато одетый, — продолжил за нее Ллейн, — мы встретили его в подземельях, где он с еще четверыми, которых возглавлял Рябой, ожидал Элейни и сэра Витсона в точно назначенном месте. Минутой раньше жрец обрушил сруб. Скорее всего он рассчитывал, что мы узнаем лишь о мятеже внутри отряда, что от него самого не будет ни единого следа и что некоторое время мы будем считать, что Элейни мертва. План был проработан до последней мелочи. Но одного, самого главного, бородатый не учел. Маг немного опоздал. Вернее, пришел вовремя, но не успел выйти из стены, как материализовался там, и его разнесло на клочки. Он тоже все рассчитал точно, но одно изменило все его расчеты.

— Волна, — тихо сказал Вайра, глаза которой пылали, — та самая волна...

— Связь с Тейо, которая была вживлена в меня друидами и которая поставляет мне очень важную часть информации, а также обеспечивает меня множеством совершенно различных способностей, была мгновенно прервана. Сейчас она восстановилась, и я не отметил момента восстановления. Но, мне кажется, отныне что-то не так. Не совсем так. — Лицо его стало задумчивым и отрешенным.

— Моя связь с Призрачным Миром также на некоторое время была разорвана, очень грубо. У этого поля гигантская сила. Я начинаю верить в твою версию Ллейн. Сомневаюсь, что даже Ушедшие Высокие могут сделать такое.

— Оно пришло с севера, — добавил эльф и посмотрел на Элейни.

Вайра также взглянула на нее и, легко-легко коснувшись ее лба, погладила по чистым, слегка влажным волосам.

— Не знаю, — вздохнув, ответила девочка. — Когда она появилась, я почти узнала ее, но в это время тот... маг тащил меня сквозь землю, и вообще я была облачком. Теперь я ничего не чувствую, но вы правы, господин Ллейн. Все вокруг немного другое. Не совсем такое. А точно я вам сказать не могу.

Тут ветер прошелся по кронам, холодный, пришедший с севера, и вдруг воспоминание коснулось ее сердца ледяным предупреждающим пальцем.

— Знаю, — содрогнувшись, прошептала Элейни, расширенными глазами уставившись в серые глаза Ллейна. — Это оно. То, что пыталось найти нас. Что живет там, в глубине Большого Леса.

— Что это может значить? — спросила Вайра, закусив губу и пытаясь связать имеющуюся у нее информацию в единую картину. — Что же?

— Что мы из дней предзнаменования Вторжения перенеслись к его началу. В самый круговорот, который начинает заворачиваться вокруг всех нас, — ответил Ллейн, глаза которого сверкали в темноте. — Что Камень Времени перенес нас на три месяца вперед лишь ?а тем, чтобы скрыть Элейни от взоров тех, кто все это время повсюду ищет ее. И что теперь нам дарован шанс, упустив который, мы проиграем грядущую войну.

— Боги, — устало вздохнула Вайра, — во что же мы вляпались...

— Да, — неожиданно поднял голову до того молчаливо размышлявший эльф, — я еще не сказал самого главного, самого плохого. — Он полез в поясную сумочку и достал оттуда два кольца, снятых с отрубленной руки бородатого жреца.

— Черная стрела уничтожила всю магию, защищавшую нашего врага, — сказал Ллейн, — но вещи его остались магическими, так как они постоянно активны и закреплены. Оба этих кольца. Посмотри на символику и угадай, с чьим жрецом мы имеем дело.

— Он что-то говорил про то, что не хотел бы со мной обращаться жестоко, потому что его вера очень не одобряет этого, — неожиданно вспомнила Элейни, рассматривая изображенные на печатках перекрещенные мечи. — Госпожа Вайра, а что это за Бог?

Отверженная, уставившись на символы с выражением непонимания, изумления, недоверия, молчала с искаженным лицом.

— Да, — сказал в ответ ее мыслям Ллейн, — это ясно и без слов. Символы Бога воинского искусства, воина строгости, мужественности и чести. Одного из покровителей сил Света и лично Эйрканна Сереброокого. Небесного Воина — Радана, также называемого Мечником. Боюсь, милая, мы встали на пути не мятежников и не Ушедших Высоких. Боюсь, что нашим врагом является взыскующая нашей крови Империя... Хотя я и не могу понять, что общего у жреца Радана может быть с теми, кто уничтожил отряд границ... — Он помолчал, опустив глаза, и добавил: — Быть может, нам сдаться?

Вайра, судорожно выдохнув — до этого момента она не дышала, внезапно сильно побледнела.

— Дьявол, — прошептала она, — даже если против нас Империя, мы не можем сдаться. Мы можем лишь... следовать за ней. И никому ее не отдать.

Элейни опустила голову. Слезы текли по ее щекам.

Даниэль смотрел на звездное небо над рекой, слушал, как шумит вода и как негромко шумят, занятые разговором, мохнатые кони, смирно стоящие на другой части вытесанного Свободными плота.

Звезды мерцали, беззвучные, далекие, печальные.

Черный сидел рядом со скакунами, замерев, — это продолжалось уже два с половиной часа, с того момента, как стемнело.

Грета, кажется, снова истязала Родгара, который к концу первого дня путешествия, выползши из шатра не несколько минут, которые она ему дала, выглядел, словно тень.

Даниэлю не было дела ни до кого из них. Только Малыш, сладко спящий рядом, под одеялом, и греющий его бок, имел хоть какое-то значение... Хотя нет, еще Черный.

Непонятный, надменный, насмешливый. Холодный.

Он что-то знал об отце. И Даниэль, после всего произошедшего, вспоминая слова Катарины, отчетливо понимал: все очень непросто. Совсем не так, как казалось тогда, в радужном детстве, когда он был не одинок. И не так, как сверкало, грохотало в обрушившемся на него аду Королевской Охоты.

Все гораздо сложнее. Многочисленнее, многолюднее. Древнее. Все началось не сейчас, и в данный момент лишь начинает проявляться. А он пока бессилен хоть что-то предпринять. Он не знает достоверно ни о чем. А Вельх, единственный из тех, кто мог бы ему помочь, слишком неимоверно, пронзительно далеко.

Звезды сверкали у него над головой. Против него была Империя и Дикие Земли, из которых он по страшной, вопиющей странности сумел уйти живым. Против него были Ардат и Тармаамрат, которые презирали его и презрения которых вполне могло хватить на то, чтобы он быстро и мучительно погиб.

Рядом с ним не было даже золотистого, мудрого дракона, который направил его ненависть точно в цель. Он исчез, словно был видением воспаленного разума, гибнущего в битве со всепожирающим мраком.

Даниэль был наедине с миром.

Но мир был за него — весь, без остатка. Юноша чувствовал это. Он был четко, непререкаемо уверен, что судьба несет его не просто вниз по реке, а вперед. Что предстоят не опасности, лишения и насмешки, а долгий и трудный путь.

И, по зрелому размышлению, он начинал понимать, что только в этом и есть настоящие счастье и смысл. В этом есть настоящая жизнь.

Именно это скрывалось в темноте впереди. Рассвет был еще далеко, но звездного света хватило ему, чтобы рассмотреть это и принять в свое сердце. Теперь он ясно и четко видел это.

А звезды светили себе в безбрежной, холодной пустоте.

И тихо было в мире, которому предстоял долгий, надрывный, полный боли, ярости и страха всеобщий крик.

Примечания

1

«Взросление у эльфов вообще и у Высоких в частности идет несколько более замедленно, чем у существ, срок жизни которых более короток; это не значит, что двадцатилетний рубеж примерно равен человеческим десяти годам, — нет, умственное и психологическое развитие не отстает от людского, и двадцатилетнего эльфа ребенком назвать нельзя. Однако изначально каждый эльф совершенно по-иному воспринимает течение времени и связанные с ним изменения в окружающем мироздании, чувствуя его практически на физическом уровне (чему посвящена немалая часть эльфийской поэзии и искусства вообще), а потому медленнее, чем человек, способен научиться ориентироваться в пространстве — особенно при быстром изменении условий внешнего окружения.

В детстве это очень заметно.

Однако, накопив многосотлетний опыт взаимодействия с иными, маложивущими расами, созданными с помощью магии в толще времен, а затем и с пришедшими в Элиду людьми, эльфы научились развиваться с учетом этой особенности. Юный эльф медленно, неторопливо копит знания, умения, навыки, опыт и мудрость; общая культура, организация и менталитет эльфийского сообщества помогают ему, ограждая от роковых ошибок, опасностей, ведут его по этому пути, и в результате взросление современного эльфа происходит практически вдвое быстрее, чем ранее. Именно потому достигающий к пятидесяти годам совершеннолетия, любой эльф фактически более опытен и мудр, обладает большим количеством умений и навыков, чем человек, полурослик и т.п.

Основным механизмом, с помощью которого осуществляется контроль над распределением событий в жизни юного эльфа, является уникальное свойство эльфийского сообщества, которое...»

Энциклопедия Элиды, глава 7: «Народы Элиды».

2

«Мастер, овладевший заклинаниями седьмой ступени, считается Высоким; овладевший заклинаниями ступени девятой — по праву называется Высшим Мастером.

Заклинаний выше девятой ступени не...»

Энциклопедия Элиды, глава 9: «Магия Элиды»

3

«Площадная магия почти всегда более опасна для природы, чем узкоцентрованная того же типа; для персон, напротив, ее воздействия гораздо реальнее избежать, покинув площадь воздействия или хотя бы его эпицентр.

Любой, сталкивавшийся с магией такого вида (сюда входят и дымовые завесы, и туманные стены, многие элементальные и боевые заклятия), знает, что воздействие подавляющего большинства площадных заклинаний несколько ослабевает в стороне от эпицентра и резко ослабевает за пределами площади воздействия. Например, убийственный огненный шар (массированное использование которого во второй и третьей кочевничьих войнах Имперскими магами сломило неостановимое движение конных войск на восток, по всему фронту оставляя обугленные трупы людей и коней), в стороне от эпицентра действует с половинной силой, а за пределами дрожащего алого контура практически теряет свой жар, лишь обдавая стоящих рядом с ним безвредной волной горячего воздуха, способного лишь отвлечь внимание, замедлить на несколько секунд или сбить концентрацию у магов.

Так и с остальными заклятиями: в отличие от обычного костра, жар которого причиняет ощутимую боль и в полуметре, и в четверти, и в локте от самого огня, площадные заклинания (особенно действующие мгновенно), наносимые повреждения далее площади своего воздействия не распространяют.

Значит, будучи ловким и достаточно быстрым, а также улучив момент, когда маг уже сцентрировал площадное заклинание, но еще не завершил его чтения, можно преодолеть зону воздействия и оказаться вне опасности. Обычно это около пяти — десяти метров, которые спасающемуся нужно промчаться за одну-две секунды, если он успел вовремя понять, что его атакуют площадным заклятием, которого можно избежать.

Следуя этой мысли, правители различных государств заложили основание под идею существования специально натренированных отрядов для сражений с применением магии, формирование которых началось в 179 году эР, сразу же после первого столкновения с Антаром, государством магов, начавшим свою памятную любому историку, магу и просто образованному человеку экспансию, которая закончилась, как мы знаем...»

Из «Мира Магии», том 1: «Сила Магии», глава шестая: «Воздействие Магии на площади, объекты и на отдельные персоны»

4

«Харан, Отречение Высоких (Бегство, Первый Исход) — одно из событий времен стародавних, не отмеченных летописями или летосчислениями людей, — отречение глав всех родов Высоких Эльфов от Созда тельницы-Ардат стало одной из основных причин разделения эльфийского народа и предшествовало началу Войны Высших Рас.

Согласно «Легенде Мятежных», частью которой является «Песнь об Ушедших Высоких» неизвестного, но талантливого автора (явно не принадлежащего к народу Высоких), Отречение произошло в год Единомыслия Творцов, — когда Трое сошли в смертный мир, подкрепляя собственную волю, запрещающую Высоким Эльфам, покорившим поднебесное творение собственных рас.

Нам, равно как и всем человеческим (вернее, не эльфийским) историкам, мало что известно о подробностях происходившего тогда, и мы можем лишь упомянуть основные события того времени, обращаясь к эльфийским источникам из Императорской Библиотеки Дэртара, доступным нам по высокой милости Совета (Слава Империи!), и к сказаниям народов севера, собранным трудами Элизабет Дану.

Согласно этим сказаниям, вожди властолюбивых, покоривших мир Высоких, не согласились с волей Творцов и пытались восстать против них. Темные демоны и Боги поддерживали их. Но сама Владычица не откликнулась на всеобщую молитву, призывавшую Ее обратить свои силы против Брата и Сестры, начать Великую Войну Рас. По каким-то причинам Ардат решила не изменять договору Троих. Эльфы, готовые уничтожить своих врагов, накопившие знания, великую воен- ную и магическую мощь, были потрясены (см. краткий отрывок из стихотворения неизвестного эльфийского поэта, переведенного Михаэлем Эльдэ в статье «Поэзия Высоких»), на всеобщем собрании глав родов объявили Бессмертную предавшей свой народ и отреклись от нее, после чего начали Великую Войну.

Гнев Создательницы настиг возглавлявших древние Роды, и все они погибли. Гром и молния, стихия и страх обрушились на народ эльфов, отрекшийся от своей Матери; неудивительно, что очень скоро мятежных вождей отыскали предательство, взаимонепонимание и раскол. Тармаамрат, судя по некоторым весьма четким и однозначным для интерпретации намекам, впервые открыто перешел на сторону Алой Владычицы и сыграл в создании и усилении раскола очень важную роль, как наверняка и в дальнейшем ходе Великой Войны.

Младшие эльфы, освобожденные от извечного рабства, получившие из рук мятежных бесценную свободу, основали собственное государство на далеком южном побережье, за песками пояса пустынь. Старшие разделились на несколько лагерей, и в результате оказались сильно ослаблены. Темный Владыка избрал именно это время для своего Второго Завоевания, о котором сложена эльфийская легенда «Миороват»; войска его блокировали государство младших и расправились с войсками Мятежных; легионы Тарега сокрушили мощь Высоких, и большинство из древних родов было уничтожено. Поднебесный мир смертных был менее чем за год наполовину покорен Владыкой Смерти. Отчаянная борьба продолжалась, сыны Милосердной, Воина и других из свиты Матери Мира и Любви вступили в сражения с армадами Темного Владыки.

В это же время шестнадцать из сорока девяти кланов Высоких предприняли паломничество к Алым Скалам, к месту своего сотворения. Достигнув священной древней земли, эльфийские вожди воззвали к Богине с мольбой о прощении, длившейся непрерывно восемь дней. Людям неизвестно, что именно предпринимали они, чтобы вернуть милость своей безжалостной Матери, — Драконы Тарега выследили и настигли их, в страшный и жестокий день покрыв священную землю уничтожающим огнем... Но Ардат откликнулась на молитвы сынов и укрыла тех, кто вернулся к ее стопам, простерла свою милость над воинами, женами и детьми взмолившихся вождей. Никто не видел их смерти, и никто, кроме Богов, доподлинно не знает, живы ли они. Но легенды уверенно повествуют о том, что Ардат не оставила своих детей.

Ушедшие Высокие — так мятежные назвали их...

Дальнейшие события Войны Высших Рас развивались не менее масштабно, эпохально и кроваво: Войска Темного Властелина практически уничтожили народ Мятежных, отрекшихся от Ардат, но остатки древних родов слились с войсками Радана и Элис. Младшие также встали под солнечные знамена. И наконец, воинство Ардат, которое, по словам легенд, вели именно вожди Ушедших, также присоединилось к нему. Так обе Сестры объединились в противостоянии Брату, под жестокой Алой Рукой которого мир заполнялся темнотой.

<...>

В результате столь неожиданной массированной атаки войско младших эльфов оказалось отрезано от основных сил Радана и Элис; преследуемые Драконами, младшие бежали еще дальше на север и оказались у границ Хельтавара.

Нам неизвестно, что стало тому причиной, но неожиданно Древний Лес, до того отвергавший любых смертных, принял их. Они вошли под его кров и растворились в сумраке его ветвей, став недоступными для поисков смертных и Ока Небес. Многие эпохи миновали величественный Хельтавар, но ни разу он не оставил доверившихся ему и принявших его как дом.

С тех пор младших эльфов зовут еще и лесными, сынами северного короля, и в песнях своих они воспевают прежде всего Хельтавар.

Соответственно и культура их изменилась настолько, что...»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 23, Рон.

5

И гор обрывистые стены, Белесые плащи полей, Небес разверзнутые зевы, И седовласости морей... Сапфировые реки тонут В сиянье бликов золотых, И травы тихо шепчут, стонут, На тонких стебельках своих. И вековечный повелитель, Свободный от игры небес, Сшивающий зеленой нитью Пути свободы и чудес, Застыл покоем предрассветным, На миг, не виданный Богам, И улыбается несметным Войскам, несчастьям, временам. Все песни и слова неслышны Нам, покорившимся Судьбе: Все, чем поем, и все, чем дышим, Тебе, Владыка, все тебе.

Стихотворение эльфийского поэта. Переведено Верном Ксаланом в 187 году BJI; предназначено для всех категорий доступа, Библиотека Дэртара, седьмой холл

6

«Давир Бран (195—256 ВЛ) — воин, ставший известным главным образом благодаря шестому отряду границ. В 225 году ВЛ, во время седьмого, последнего, наиболее неожиданного и мощного нашествия кочев- ничьих племен на Дэртар, командующий отрядом Бран вывел своих людей из окружения и, возглавляя уже четыре ударные части, переформировал и направил их в спину всадникам Хран-Гиор, что, согласно отчетам имперских стратегов, решило исход второй приграничной битвы 225 года (см. «Седьмое Нашествие»).

Впоследствии став одним из основателей столичной воинской школы для юношей, созданной при Бен-Гранна, Давир прославился как один из лучших воинов империи и как, несомненно, лучший наставник; в 239 году был назначен учителем Его Высочества Кра- энна дель Грасси. В 242-м стал старшим телохранителем Империи. В 256 году участвовал в праздничных гладиаторских боях во время Ирдалла, где был ранен одним из семерых бойцов, с которыми сражался в финальной схватке. Умер через три часа после окончания победного боя; согласно отчету специальной императорской комиссии, расследовавшей его смерть, причиной смерти стал нанесенный на клинок яд, не обнаруженный ни одним из проверявших; причины и источники яда не были установлены. Четыре попытки оживления успеха не имели.

<...>

Кроме всего прочего, Давир Бран известен как поручитель Вельха Гленрана, бывшего телохранителя Его Высочества Краэнна дель Грасси, роль которого практически невозможно переоценить в событиях...»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 5, Эл.

7

«Дар-Фарн — мощное рабовладельческое государство с древними, жестокими и очень подробно расписанными законами, занимающее земли юго-восточнее Двуречья и подчинившее своим Властителям около четырех десятков больших и малых вассальных государств. Чрезвычайно военизированный и поразительно хорошо защищенный от практически любой из известных бед, Дар-Фарн представляет собой политикоэко-номический противовес Империи Дэртара, и хотя территориальные, религиозные и экономические претензии обоих государств не сталкивались и даже просто не пересекались еще никогда (в основном из-за огромного расстояния, отделяющего их друг от друга, и Пояса Древних, через который невозможно произвести телепортацию даже высшего уровня), многие историки и политики считают, что рано или поздно, как только оба или одно из них выйдет на необходимый уровень развития, столкновение интересов будет неизбежно...

<...>

...Пока же для подавляющего большинства жителей Империи и окружающих ее государств Дар-Фарн является чем-то, лишь призрачно большим, чем сказочная страна далекого и загадочного Востока, раскинувшегося по ту сторону Пояса Древних Сил».Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 5, Эл

8

2) Крепость, боевая — в отличие от крепости городской, о которой сказано выше, крепость боевая не укрывает окружающий ее город, защищая лишь улицы купцов и знати, наиболее важные гильдии и строения, либо вообще является единственным строением в данном месте, — тогда это укрепление или форт. В отличие от цитадели, крепость таки вмещает в себя постройки не только военные либо защитные, но и всяческие другие.

3) Крепость, приграничная, кочевая — ...

<...>

Приграничные кочевые крепости Гаральда сыграли важную роль в сдерживании и маневрировании в самом начале войны с Ордой Первого Нашествия, хотя прославились они гораздо раньше, в периоды Завоевания Севера. Основным отличием Гаральдской военной крепости от всех остальных является ее постоянное кочевье. Звено или более, вплоть до отряда из четырех сотен, составляющие население каждой конкретной, большой или малой крепости, имеют определенную часть границы, которую должны защищать. Перемещаясь по этой территории и останавливаясь в разных местах, подходящих для этого лучше всего, отряд постепенно всю свою землю изучает так, как знает свой участок хороший лесничий, и превращает весь отведенный для действий кусок в крепость, на каждом шагу распределяя ловушки, тайные тропы, ходы, лазы, землянки, укрепления из бревен, рассаживая колючие насаждения, — и так далее, и тому подобное. Первому из Гаральдских «Сынов Орла» (носителей нашивок с орлом) всего за девять лет постоянного патрулирования удалось превратить свой скалистый участок в очень хорошо защищенный и опасный для врагов, особенно наступающих с запада и севера. Основой постепенного, четко спланированного изменения ландшафта становится исследование, которое проводит специальная группа, возглавляемая друидом будущего отряда и... Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 12, Эл.

9

«2) Ранги, военные — иерархическая система в любой армии построена по рангам или званиям, обладатель каждого из которых имеет свой знак, полномочия и обязанности. Согласно исследованиям Ленны Кравитца, первым из людских племен, создавших более или менее четкое, хорошо организованное войско, было... ■ i

<...>

Гаральдский Орел является символом доблести, бесстрашия и чести, в то же время как бы наделяя носителя нашивок всевидением и быстротой. Нашивки Орла являются привилегией воинов только элитных подразделений армии Гаральда, в то время как обычные солдаты носят пса, рэйнжеры — волка или лису, легкая кавалерия — лошадь и так далее. Носителями любого вида нашивок могут быть как высокие чины, так и рядовые; каждый конкретный ранг обозначается разным количеством и величиной звездочек под изображением того или иного геральдического существа: одна звездочка у рядового, две — у десятника, три — у сержанта, и так далее».

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 18, Гл.

10

«Стан’хаарт (Черное Поветрие — выс. эльф) — одна из запутанных, изобилующих всевозможными слухами, так до конца и не раскрытых для непосвященных историй, связанная с Лигой Чудотворцев. В 152 году ВЛ орден Отверженных, только что сформированный из людей и нелюдей, обладающих всевозможными способностями, которые нельзя объяснить известными причинами, выпустил на волю мощь древнюю и непонятную, заключенную в путы еще задолго даже до войны Высших Рас; вырвавшись на свободу, страшная и темная сила уничтожила все живое в большом куске Хельтавара, превратив зеленолесье в Серый Лес. Названная Черным Поветрием, эта, так до сих пор и неизученная, сила губила все живое. Прямое вмешательство Императора Эйрканна и Главы Конклава вместе с Хранителем остановило распространение Поветрия, а пробужденные волей друидов древние Отцы их ордена залечили раны, нанесенные северному краю. Никаких фактических подробностей о Поветрии и о роли Отверженных в пробуждении древней темной силы неизвестно; ничего из деталей данного дела, одного из подвигов нашего светлого Императора (Покоя и счастья достойнейшему во веки веков!), так и не стало достоянием общественности, и история эта не была внесена даже в списки событий при составлении анналов новейшей истории в 199 году ВЛ. Так что, мы можем писать о ней лишь здесь, в пределах, дозволенных Высокой Милостью, за что и благодарим...»

Из «Дополнительного Отчета» Ирэны Ваэлны, Историка Гильдии Империи, пункт двадцать седьмой, «Черное Поветрие»; 203 г. ВЛ; строго секретно, только для категорий доступа «А» и «Б».

11

«Оружевой (холуй, млад) — младший оруженосец, состоящий при каждом из низших чинов и выполняющий основную работу. Введен в армейскую систему Империи, Великих Княжеств и даже южных Баронств в незапамятные времена. Корни традиции существования юноши-оруженосца при каждом более или менее достойном военном уходят в древние формы племенной организации пришедших в Элиду людей, в самом начале эпохи Расселения устраивавших свою военную силу по принципу...»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 16, Гл.

12

«Врата Дэртара — семь входов в столицу Империи, каждый из которых имеет свое название, обличье, архитектурные и стилистические особенности; расположенные в семи разных местах крепостной стены, каждые из них начинают свою улицу, проводящую вошедшего в город гостя, паломника или приехавшего по делам, по основным достопримечательностям и центрам своего района».

<...>

4) «Зеленые Ворота — юго-восточные, ведущие ко второму и третьему Малым Зверинцам, Храму Элис Милосердной (да будет вечно свято Ее Имя!), храмовой школе, улице лекарей, аптекарей, Лесному Базару...»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 3, Эл.

13

Горт-их-Сирратар — один из пяти Богов Союза, покровительствующих Империи Хор. Божество воин ского искусства, чести, благородства и защиты; воин, покровительствующий тем, кто следует данному пути и не сходит с него вопреки трудностям и противоречиям, в которые вступает, сталкиваясь с бесчестностью, подлостью и предательством, равно как и с остальными испытаниями бренного мира. Автор.

Content

Антон Карелин
Вторжение

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ: СТРЕМЯЩИЕСЯ ВПЕРЕД

1

2

3

ГЛАВА ВТОРАЯ: БЕГУЩИЕ В РАССВЕТ

4

5

6

7

8

9

10

12

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ДОЧЬ ИСКУШЕНИЯ

13

14

Эпилог

Примечания