Кендрик Шэрон

Не покидай меня, любовь

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Эмма почувствовала, как холодок самого настоящего страха пробежал по коже. Она взглянула на долговязого блондина, стоящего перед ней, и постаралась, чтобы лицо не выдало ее паники.

— Но я не могу платить за квартиру больше, Эндрю, — тихо проговорила она. — Ты же знаешь.

Мужчина пожал плечами, выражение его лица не изменилось.

— А я не занимаюсь благотворительностью. Извини, Эмма, но я мог бы получить в четыре раза больше, чем платишь ты, если б снова выставил жилье на рынок.

Эмма кивнула. Конечно, мог бы. Маленькие коттеджи в симпатичных английских городках расхватывают как горячие пирожки. В последнее время, похоже, всех потянуло к сельской жизни.

Мужчина примирительно тронул ее за локоть.

— А попросить тебе не у кого? Кто-нибудь мог бы помочь? Как насчет твоего мужа?

Одного упоминания о мужчине, за которого Эмма вышла замуж, достаточно, чтобы она почувствовала слабость. Но слабости нет места в ее теперешней жизни.

— Очень мило, что ты беспокоишься, но это моя проблема, — сказала она.

— Эмма…

— Пожалуйста, Эндрю. — Она пребывала в непривычном волнении, потому что никогда и ни с кем не говорила о Винченцо. — Либо я найду способ платить больше, либо перееду в какое-нибудь место подешевле. Другого выбора у меня нет.

Эмма знала, что есть еще и третий вариант, Эндрю ясно дал это понять. Но она не собирается встречаться с ним только для того, чтобы меньше платить за жилье, и, в любом случае, ей не нужен приятель. В ее жизни нет ни времени, ни места для мужчины, а желание умерло в тот день, когда она ушла от Винченцо.

Как только Эндрю удалился, Эмма на цыпочках прокралась в маленькую спальню, чтобы взглянуть на своего спящего сына.

Ему уже десять месяцев, просто не верится! Он растет не по дням, а по часам и уже становится личностью.

Малыш сбросил одеяльце и обнимал вязаного зайца. Сердце Эммы сжималось от любви и тревоги. Если бы дело было только в ней, никакой проблемы не существовало бы. На рынке труда предлагается много работы, вместе с которой дается комната, и она бы с радостью взялась за какую-нибудь из них.

Но она не одна, ей надо думать о сыне, и у него должно быть все самое лучшее. Он не виноват, что его рождение поставило ее в сложное положение.

Эмма закусила губу. Может, подумать над тем, что сказал Эндрю? Сможет ли она проглотить гордость и пойти к своему мужу, с которым они не в разводе, но живут отдельно, и попросить его о финансовой помощи?

Или, быть может, ей положено что-то по закону? Винченцо очень богатый человек, и хотя сейчас он и сказал, что больше никогда не желает ее видеть, что ему стоит выделить скромную сумму, если она попросит его о разводе?

Эмма устало потерла глаза. Какой еще у нее выбор? У нее нет никакой квалификации, чтобы хорошо зарабатывать. Сперва она взялась присматривать за детьми, но через некоторое время мамаши стали жаловаться, что ее коттедж бедноват и недостаточно обустроен. Двое даже забрали своих детей, и Эмма подозревает, что вскоре и остальные последуют их примеру. И тогда у нее не останется средств к существованию.

Как, скажите на милость, она прокормит себя и Джино? Как обеспечит ребенку крышу над головой, если Эндрю повысит плату? Эмме хотелось плакать. Но она знала, что не может позволить себе подобную роскошь.

Выдвинув ящик тумбочки для телефона, она вытащила визитную карточку. Рука ее задрожала, когда она взглянула на имя.

Винченцо Кардини.

Среди прочих контактных телефонов в других городах, здесь был номер его лондонского офиса, в котором, она полагала, он по-прежнему регулярно бывает.

Было так больно сознавать, — что он проводит много времени в той же стране, что и Эмма, и ни разу — ни разу — даже не подумал приехать и посмотреть, как она. Хотя бы ради того, что у них было…

С чего бы ему делать это, напомнила она себе. Он больше не любит тебя, и выразил это вполне ясно. Вспомни его последние слова, произнесенные убийственно холодным тоном: «Уходи, Эмма, и не возвращайся — ты мне больше не жена».

Эмма уже дважды пыталась позвонить ему, и оба раза он отказывался разговаривать с ней. С чего она взяла, что в этот раз будет по-другому?

Однако Эмма знала, что ради сына должна попытаться снова. Он имеет право хотя бы на минимальные удобства, которые его отец может ему обеспечить. Разве это не важнее всего? Она должна сделать это ради Джино.

Эмма поежилась, поплотнее укутавшись в шаль. С тяжелым сердцем она осознала, что нет другого выхода, как позвонить Винченцо. Облизав внезапно пересохшие губы, она сняла трубку и дрожащим пальцем набрала номер, чувствуя, как неистово колотится сердце в груди.

— Алло? — Голос ответившей женщины был ровным, без акцента. Вообще-то Винченцо нанимал к себе на работу только тех людей, которые говорят по-итальянски, и даже предпочитал тех, кто говорит с особым сицилийским акцентом. Сицилийцы заботятся друг о друге, как-то сказал он ей с гордостью. В сущности, Эмма вообще удивлялась, почему он женился на ней, ведь она говорит только на своем родном языке.

Он женился на тебе из чувства долга, напомнила она себе. Разве не говорил он тебе это много раз? Как и то, что ваш брак распался из-за того, что ты не смогла выполнить свою часть сделки.

Эмма прокашлялась.

Вы не могли бы соединить меня с синьором Кардини?

Могу я узнать, кто его спрашивает? — поинтересовались на другом конце провода.

Эмма сделала глубокий вдох. Ну вот, начинается.

Меня зовут… Эмма Кардини. Последовала короткая пауза.

И вы звоните по поводу…

Ни узнавания ее имени. Ни признания ее статуса. Ни уважения. В душе Эммы поднялись обида и боль.

— Я его жена, — прямо заявила она.

Эмма почти слышала, как женщина думает: «Что же, черт возьми, мне ей сказать?»

— Пожалуйста, не кладите трубку.

Эмма была вынуждена ждать, казалось, целую вечность, чувствуя, как на лбу выступает испарина, несмотря на то, что в коттедже довольно прохладно. Наконец, в трубке снова раздался голос телефонистки:

— Синьор Кардини просит передать вам, что у него встреча и его нельзя беспокоить.

Как удар в солнечное сплетение! Эмма обнаружила, что так сжимает трубку, словно хочет раздавить ее в мокрой ладони.

— Но он сказал, — продолжала женщина, — что если вы оставите номер, по которому с вами можно связаться, то он вам перезвонит.

Гордость диктовала Эмме передать ему, что он может идти к черту, если не потрудился даже поговорить с женщиной, на которой женат. Но она усмирила гордость ради сына и продиктовала свой номер.

Положив трубку, Эмма заварила чаю, обхватила горячую кружку холодными пальцами и устремила взгляд в кухонное окно на ноябрьский сад. Если она будет вынуждена уехать из этой сельской идиллии, где будет играть ее малыш, когда начнет ползать, а потом и ходить? Мало какое дешевое жилье имеет собственный садик.

Звонок телефона ворвался в ее мысли, и она схватила трубку, пока он не разбудил ребенка.

Алло?

Ciao[1], Эмма.

Слова обрушились на нее, словно ведро ледяной воды. Он произносил ее имя, как никто другой. Впрочем, все, что делал Винченцо, он делал не так, как другие. Он уникален, как редкий черный бриллиант.

— Винченцо. — Она сглотнула. — Спасибо, что позвонил.

На другом конце линии твердые губы Винченцо скривились в жестокой пародии на улыбку. Она говорит так, словно собирается купить у него компьютер! Этим своим мягким английским голосом, которым, бывало, сводила его с ума — и в постели, и вне ее.

— Я нашел короткое окно в своем расписании, — небрежно сообщил он, бросив взгляд на свой открытый ежедневник. — Чего ты хочешь?

Сколько бы она ни говорила себе, что ей больше нет дела до того, что он думает о ней, Эмма ощутила болезненный укол сожаления. Он разговаривает с ней так, словно она совсем ничего не значит для него. Как быстро огонь страсти превратился в холодный пепел.

Так ответь ему в той же небрежной манере, отрывисто и официально. Будет не так больно…

— Я хочу получить развод. Последовала пауза. Долгая пауза. Сузив глаза, Винченцо откинулся в кресле, вытянув перед собой свои длинные ноги.

— Зачем? Ты кого-то встретила? — холодно спросил он. — Возможно, планируешь вновь выйти замуж?

Его безразличие ранило ее. Неужели это тот самый Винченцо, который когда-то грозился повыдергивать руки и ноги мужчине, пригласившему ее на танец, пока она не успокоила его и не сказала, что не хочет танцевать ни с кем, кроме него? Нет, конечно же. Тот Винченцо любил ее. Или, по крайней мере, утверждал, что любит.

— Даже если бы я кого-то и встретила, то, уверяю тебя, не пошла бы с ним к алтарю. Ты на все жизнь отвратил меня от брака, Винченцо, — сказала она, пытаясь тоже причинить ему боль. Впрочем, это было напрасной тратой времени, потому что смех, раздавшийся в ответ, был пронизан цинизмом.

— Это не ответ на вопрос, — вкрадчиво напомнил он.

Сердце Эммы пропустило удар.

А я и не обязана отвечать.

Ты думаешь? — Винченцо развернул кресло к окну и устремил взгляд на линию горизонта.

Что ж, в таком случае этот разговор никуда нас не приведет.

Нам не нужен разговор, Винченцо, нам нужно…

Нам нужно установить факты. — Его слова резали как нож. — Давай назначим дату, встретимся и поговорим.

Колени Эммы подогнулись, и она ухватилась за стол.

— Нет!

— Нет? — насмешливо переспросил он, услышав панику в ее голосе. — Ты в самом деле думаешь, что я собираюсь обсуждать завершение моего брака по телефону?

— Нет необходимости встречаться самим, можно все устроить через адвокатов, — предложила Эмма.

— Тогда валяй, устраивай, — ответил он тем же тоном.

Он блефует, потому что подозревает, в каком она бедственном положении? Но он не может этого знать.

— Если хочешь моего содействия, тогда предлагаю нам встретиться, Эмма, — мягко продолжил Винченцо. — В противном случае я обещаю тебе очень долгий и очень дорогостоящий процесс.

Эмма закрыла глаза, приказывая себе не заплакать, потому что он ухватится на любой внешний признак слабости и налетит на нее как коршун.

— Зачем тебе это нужно, Винченцо? — устало спросила она. — Мы оба знаем, что наш брак умер, и никто из нас не желает его продолжения.

Возможно, если бы она пролила слезу, если б ее голос дрогнул, то Винченцо, быть может, пощадил бы ее. Но ее холодный, приземленный тон разжег в нем искру злости, которая дремала с тех пор, как их брак разрушился, а сейчас вновь возродилась к жизни. В этот момент самым главным для Винченцо стало помешать планам Эммы.

— Как насчет понедельника? — спросил он, пропустив ее возражения мимо ушей.

Эмма заморгала, чтобы прогнать подступившие к глазам слезы.

— Понедельник… да, это меня устраивает, — сказала она. — Во сколько?

— Где ты живешь? Мы можем поужинать? Эмма задумалась: последний поезд на Боудейл из Лондона уходит в начале двенадцатого, но вдруг она на него опоздает? Ее подруга Джоанна будет рада присмотреть за Джино днем, но никак не ночью. Кроме того, она никогда не расставалась со своим малышом больше чем на несколько часов.

Игнорируя первую часть вопроса, Эмма заставила себя говорить небрежно:

— Только не ужин.

Почему? Занята вечером? — язвительно поинтересовался он.

Я живу не в Лондоне. Лучше нам… встретиться за ланчем.

Хорошо, — согласился Винченцо. — Пусть будет ланч. Приезжай ко мне в офис. Помнишь, как добраться?

Эмме не хотелось идти к нему в офис. Это ведь не нейтральная территория. Винченцо будет командовать, он это ужасно любит…

— А не могли бы мы пойти куда-нибудь… в ресторан?

Винченцо показалось, что он расслышал дрожь надежды в ее голосе, и он был удивлен, какое мрачное удовлетворение это ему доставило.

— Нет, я не хочу идти в ресторан, — возразил он. Быть стесненными разделяющим их столиком, маячащими официантами и официальной атмосферой? Ни за что. — Будь здесь к часу.

И к изумлению Эммы, он прервал связь, оставив ее слушать гудки. Она медленно положила трубку, при этом уловив свое отражение в маленьком зеркале над тумбочкой. Волосы висят как солома, лицо бледное, под глазами темные круги. А Винченцо всегда такое большое значение придавал тому, как она выглядит, ведь она была его куколкой.

Закусив губу, Эмма представила презрение в его насмешливых черных глазах. И это презрение наверняка поставит ее в еще более невыгодное положение.

До понедельника она должна коренным образом изменить свою внешность.

ГЛАВА ВТОРАЯ

С бешено колотящимся сердцем Эмма смотрела на здание, в котором располагался офис компании «Кардини», все не решаясь войти.

Она провела долгие часы, пытаясь придумать, что надеть. Вся ее одежда была скорее практичной, чем красивой, и даже отдаленно не напоминала те дорогие вещи, к которым она привыкла, будучи женой Винченцо.

В конце концов, она выбрала простое платье, которое приукрасила яркими бусами, и до блеска начистила сапоги. Только пальто у нее было хорошее, кашемировое, на шелковой подкладке, и сидело на ней идеально. Винченцо купил ей это пальто во время одной из своих деловых поездок в Милан.

Ей не хотелось надевать его сегодня, слишком много воспоминаний оно навевало. Но оно теплое и, что важнее, достаточно красивое, чтобы пойти в нем куда угодно.

Миновав вертящиеся двери, Эмма попала в просторное фойе и подошла к столу регистрации. Служащая вежливо улыбнулась ей.

Чем могу вам помочь?

Я… у меня назначена встреча с синьором Кардини.

Женщина взглянула на список.

Эмма Кардини?

Это я, — подтвердила Эмма.

Служащая не сумела скрыть своего удивления. Идеально наманикюренный розовый ноготь указал на противоположный конец фойе.

Поезжайте на лифте до самого верха, и вас там встретят.

Спасибо.

Когда лифт беззвучно взмыл вверх, Эмма подумала: как давно она не была в Лондоне и как давно не расставалась со своим сыном. И никогда на целый день, как сейчас. Все ли с ним в порядке, гадала она, наверное, уже в сотый раз с тех пор, как купила билет до Лондона. Не будет ли капризничать, когда поймет, что мамы нет рядом?

Эмма сделала глубокий вдох, когда лифт остановился, и двери разъехались, являя шикарную блондинку в обтягивающей юбке и блузке, явно из чистого шелка. Волосы ее были красиво уложены, а в ушах посверкивали бриллианты, отчего Эмма внезапно почувствовала себя бедной деревенской мышкой.

— Синьора Кардини? — спросила красавица. — Прошу за мной. Винченцо ждет вас.

Ну, конечно, он ждет меня! — захотелось закричать Эмме, глядя на то, как женщина походкой манекенщицы направляется к двойным дверям. И кто дал тебе право так фамильярно называть моего мужа по имени?

Но очень скоро он уже не будет ее мужем… Да, в сущности, он уже давно не является им. К чему эта глупая ревность?

Двери были распахнуты широким жестом, и Эмма приготовилась увидеть Винченцо. Но все-таки оказалась не готова к созерцанию своего неотразимо красивого мужа во плоти.

Его мускулистая фигура была словно вылеплена руками талантливого скульптора как идеал мужской красоты. Поза его была несколько высокомерной, но надменность всегда являлась второй натурой Винченцо. Если он чего-то хотел, он это получал, используя смесь властности, убеждения и абсолютной харизмы.

Эмма сглотнула. Это напоминание подталкивало ее к тому, чтобы защищаться. У нее есть нечто бесценное, что Винченцо нельзя позволить взять, и она должна быть начеку.

— Здравствуй, Винченцо, — сказала она.

— Здравствуй, Эмма, — отозвался он тоном, которого она никогда не слышала у него раньше. Выпалив какой-то приказ по-итальянски, заставивший блондинку быстро покинуть кабинет, он сделал шаг к жене. И Эмма, как обычно, почувствовала слабость, когда взглянула в его лицо.

Ибо сейчас он был еще неотразимее, чем тогда, когда она согласилась выйти за него замуж. Тогда она была безумно влюблена и настолько очарована, что не переставала считать его самым замечательным и самым красивым мужчиной на свете.

Но с тех пор Эмма много пережила, в том числе много трудностей. Теперь она не должна быть во власти иллюзий.

Винченцо был одет в один из своих деловых костюмов, в котором каким-то непостижимым образом выглядел официально и в то же время не чопорно. Пиджак он снял, оставшись в белой шелковой рубашке, сквозь которую соблазнительно просвечивало крепкое тело. Он расслабил галстук и расстегнул пару верхних пуговиц рубашки, поэтому она могла видеть черные завитки волос на груди.

Но больше всего завораживало его лицо, и Эмма почти неохотно подняла к нему взгляд, словно боялась того воздействия, которое оно окажет на нее. И воздействие оказалось подобно шоку, осознала она, глядя в жесткий и циничный вариант крошечных, мягких черт Джино.

Муж был бы почти классически красивым, если бы не крошечный шрам на подбородке и жесткий блеск черных глаз, да еще улыбка с налетом жестокости. Даже когда он настойчиво ухаживал за ней, в нем всегда чувствовалась какая-то жесткость. Качество, из-за которого она слегка побаивалась его.

Он действительно всегда обращался с ней с некоторым оттенком деспотизма. Она была всего лишь очередным его приобретением — девственница, которая так и не оправдала возложенных на нее ожиданий…

— Сколько лет, сколько зим, — сухо проговорил Винченцо. — Позволь, я помогу тебе снять пальто.

Последнее, чего хотелось. Эмме, это чтобы Винченцо снимал с нее пальто, трогал ее, уже только этим напоминая о том, как раздевал ее когда-то…

— Я сама, — сказала она, быстро сняв пальто и неуклюже повесив его на спинку стула.

Винченцо смотрел на нее как зачарованный. Он сразу узнал пальто, но платье новое, к тому же ужасное. Его губы скривились.

— Что, во имя господа, ты сделала с собой?

Что ты имеешь в виду? — Ей стоило немалых усилий говорить ровным голосом, пытаясь подавить страх. Вдруг он каким-то образом узнал о Джино? Но нет, не знает, иначе не смотрел бы на нее с таким странно неприязненным выражением лица. Даже он не настолько хороший актер.

Ты сидела на диете? — требовательно спросил он.

Нет.

Но ты очень худая. Чересчур худая.

Это из-за долгого кормления грудью. Она перестала лишь пару месяцев назад.

— Кожа да кости, — продолжал он все тем же критическим тоном, растягивая слова на сицилийский манер.

Возможно, ей следовало бы оскорбиться, потому что этот мужчина когда-то говорил ей, что у нее идеальное тело. По крайней мере, это незавуалированное осуждение уверило Эмму, что между ними и в самом деле все кончено. Он находит ее непривлекательной, не желает ее.

И все-таки было больно. Больше, чем больно. Она не чувствовала себя настоящей женщиной— бедное, жалкое создание в дешевой одежде, приползшее к своему властному мужу с протянутой рукой.

Нет, это не так. Ты просто хочешь взять то, что принадлежит тебе по праву. Не позволяй ему подавлять себя.

— Как я выгляжу — мое дело, но ты, я вижу, не растерял ни своего обаяния, ни дипломатии, Винченцо, — натянуто проговорила она.

Винченцо издал короткий смешок. Разве он забыл, что она может отплатить той же монетой? Разве не это, в числе прочего, привлекло его к ней? Ее какая-то странная застенчивость вкупе со способностью время от времени попасть не в бровь, а в глаз. Как и ее красота, которая совершенно покорила его. Впрочем, если б он встретил ее сейчас, то определенно не был бы покорен.

— Ты просто выглядишь… по-другому, — заметил Винченцо. Волосы длиннее, чем он помнит. Раньше они были до плеч, что он одобрял, поскольку локоны не падали на ее прекрасную грудь, когда она была обнажена. Но теперь они доходили почти до талии.

И голубые глаза казались пустыми, а скулы стали слишком резкими. Но больше всего его поразило тело. У нее тонкие кости, но раньше они были покрыты аппетитной плотью, что делало ее похожей на спелый персик. Сейчас она попросту тощая, что, возможно, модно, но не привлекательно.

Под его пристальным, оценивающим взглядом Эмма чувствовала себя крайне неуютно.

— Зато ты выглядишь точно так же, Винченцо.

— Да? — Он наблюдал за ней как кот за мышью, прежде чем схватить. — Скажи мне, когда мы в последний раз виделись, cara[2]?

Эмма была уверена, что он точно знает, когда именно, но инстинкт и опыт велели ей подыграть. Не зли и не раздражай его. Оставайся вежливой, беспристрастной и непривлекательной, и, даст Бог, он будет рад избавиться от тебя.

— Восемнадцать месяцев. Время… летит, да?

— Да уж. Присаживайся, — мягко отозвался он и указал на один из кожаных диванов, которые стояли в другом конце большого кабинета.

Эмма опустилась на мягкий, удобный диван и с беспокойством наблюдала, как Винченцо садится с ней рядом. Его присутствие нервировало ее, но она не могла попросить его пересесть, таким образом признавшись, что его близость действует на нее. И разве это не одна из причин ее прихода сюда — продемонстрировать ему и себе, что то немногое, что было между ними, теперь мертво?

Заказать что-нибудь поесть? — спросил он.

Я не голодна.

Он тоже не хотел есть, хотя позавтракал только кофе с бутербродом. Винченцо подумал, какой бледной выглядит ее кожа — такой прозрачной, что видны голубые жилки на виске.

Что ж, тогда перейдем к делу, Эмма. И поскольку именно ты пожелала этой встречи, то должна честно сказать мне, чего хочешь.

Я уже говорила по телефону. Я хочу получить развод.

Винченцо отметил, что она сжимает и разжимает руки, словно нервничает. Но с чего бы ей нервничать? Из-за того, что снова видит его? Все еще желает? Или тут что-то другое?

— По какой причине?

Эмма рассеянно пригладила рукой волосы и повернулась к нему с мольбой в глазах.

Разве то, что мы уже столько времени живем раздельно, — недостаточная причина?

Не вполне. Обычно, — мягко заметил Винченцо, — существует веская причина, по которой женщина желает нарушить status quo[3], ибо женщины известны своим сентиментальным отношением к браку. Даже если это неудачный брак, как в нашем случае.

Эмма вздрогнула. Одно дело знать, и совсем другое — слышать, как Винченцо говорит это столь хладнокровно. И, разумеется, он понял, что она требует развода не просто так.

— Я думала, ты будешь рад получить обратно свою свободу.

— Свободу для чего, сага? — протянул он. Скажи это, велела она себе. Скажи, дажеесли сердце сжимается от боли. Брось вызов своим демонам, и они больше не потревожат тебя.

— Свободу встречаться с другими женщинами, быть может.

Удивление вспыхнуло в его черных глазах.

— Думаешь, мне для этого требуется официальное расторжение нашего брака? Думаешь, я жил как монах с тех пор, как ты ушла от меня?

Образы, промелькнувшие перед ее мысленным взором, резали острее ножа.

Ты спал с другими женщинами? — с болью спросила она.

А ты как думаешь? — усмехнулся он. — Хотя ты льстишь мне, предполагая множество…

И ты льстишь себе своей ложной скромностью, Винченцо, — сказала Эмма. — Ведь мы оба знаем, что любая прибежит к тебе, стоит тебе лишь щелкнуть пальцами.

— Как это было с тобой, хочешь сказать? Эмма закусила губу. Не разрушай мои воспоминания, молча взмолилась она.

Не преувеличивай. Ты ухаживал за мной, — тихо запротестовала она. — Ты же знаешь.

Напротив, это ты играла в игру, — возразил он. — Ты оказалась гораздо умнее, чем я думал, Эмма. Ты так ловко разыгрывала невинность…

Потому что я была невинна!

— И это, разумеется, было твоей козырной картой, — пробормотал Винченцо. Он откинулся на спинку дивана, надменно скользнув взглядом по ее бедрам, обтянутым дешевым платьем. — Ты дорого продала свою девственность, не так ли? Увидела меня, захотела заполучить и дразнила так соблазнительно, что я не смог устоять. Ты видела во мне мужчину, у которого есть все, сицилийца, который ценит чистоту превыше всего и поймается на эту удочку!

— Я… не…

— Тогда почему же ты не сказала мне, что девственница? — огрызнулся он. — Я бы никогда не притронулся к тебе, если б знал!

Эмма хотела сказать, что была слишком увлечена им, слишком влюблена, что все случилось слишком стремительно. Она не считала себя подходящей парой для Винченцо и даже помыслить не могла, что их любовная связь выльется в брак. Разве он не твердил ей горячо и настойчиво, что однажды женится на своей землячке, которая будет прививать их детям те же ценности, с которыми рос и он?

И все же в глубине души Эмма сознавала: он бы убежал без оглядки, если б знал, что она девственница. Конечно, к тому времени она уже была так сильно влюблена и охвачена желанием, что не могла рисковать, сказав ему.

— Я хотела, чтобы ты стал моим первым мужчиной, — искренне сказала Эмма. Она твердо знала, что никто другой, с кем она может встретиться, не сравнится с Винченцо.

Губы Винченцо презрительно скривились.

Ты хотела богатого мужа, — пренебрежительно заявил он. — Ты была одна, без специальности, без денег и без жилья и увидела во мне прекрасный способ вырваться из бедности.

Это неправда! — возразила уязвленная Эмма.

— Разве? — вызывающе бросил он. Ее щеки ярко вспыхнули.

Я вышла бы за тебя, даже если б у тебя ничего не было.

Но, к счастью для тебя, до этого дело не дошло, не так ли, cara? — саркастически парировал он. — Потому что ты уже знала, кто я и что.

Эмма дернулась, будто он ее ударил, и в каком-то смысле его слова были больнее ударов. По крайней мере, теперь ты знаешь, что он о тебе думает. Но будь она проклята, если позволит себе сломаться перед ним! Она возьмет то, за чем пришла, и уйдет отсюда с высоко поднятой головой.

— Ну, что ж, в свете того, что ты только что сказал, никто из нас не сомневается, что развод — единственное разумное решение, — спокойно проговорила она.

Винченцо замер, почувствовав, как что-то гложет его изнутри. Ему не нравилось, когда она включала логику. Это снова делало ее неприступной, а он привык, чтобы все женщины вокруг были страстными. Действительно ли он настолько безразличен Эмме, что она хочет поскорее покончить с их браком, или это игра? Интересно, он все еще волнует ее или уже нет?

Без предупреждения он склонился над ней и почти небрежно коснулся ее губ своими. И торжествующе улыбнулся, когда ощутил, как она непроизвольно затрепетала от этого незначительного прикосновения.

Эмма застыла, хотя и чувствовала, что к коже прилило тепло, а сердце заколотилось как безумное.

— Винченцо, — прошептала она. — Что ты делаешь?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Просто проверяю, — промурлыкал Винченцо и вновь склонился к Эмме, чувствуя, как ее частое дыхание согревает ему губы. Он вдруг обнаружил, что хочет целовать ее везде, как делал когда-то множество раз.

— Не надо…

Но ведь она не отталкивает его, не так ли? Винченцо почти ощущал запах желания Эммы, он всегда мог читать ее как какую-нибудь длинную эротическую книгу. По крайней мере, до того, как их отношения ухудшились настолько, что они не могли смотреть друг другу в глаза, не то что прикасаться…

До того самого последнего раза. В тот момент, как Эмма хотела выйти в дверь, он схватил ее в охапку и начал целовать, и она тоже целовала его, сердито, но так страстно, как, наверное, никогда прежде.

Он вспомнил, как прижал ее к стене прямо там, где она стояла, вспомнил, как она вскрикнула, когда он мгновенно довел ее до оргазма. А потом, не обращая внимания на ее протесты, что она опоздает на самолет, подхватил на руки и отнес в спальню. На кровать, которую они не делили несколько недель, и всю ночь напролет запечатлевал себя в ее теле и сознании. Почти безжалостно он использовал все свое чувственное мастерство, и она стонала от наслаждения и сожаления.

Боже, он приходит в сильное возбуждение, всего лишь думая об этом. Слишком сильное.

Эмма, — хрипло выдавил он, и на этот раз это было не легкое соприкосновение. Его рот безжалостно раздавливал ее губы, словно нежные розовые лепестки, и она ахнула и зарылась пальцами ему в волосы, как делала когда-то.

В-винченцо… — заикаясь, пробормотала она, но все остальное было пресечено его поцелуем — их поцелуем, ибо горячий отклик Эммы, делая ее активным участником. Она обнаружила, что подхвачена и унесена могуществом его прикосновения:

Только ли потому, что так изголодалась по человеческому теплу и наслаждению, она подчинилась сладкому удовольствию его губ? Как давно ее не целовали? С тех пор, как ее целовал Винченцо, и никто не целуется так, как он. Его губы улещивали, поддразнивали и соблазняли. С ним она чувствовала себя женщиной. Настоящей женщиной.

Эмма застонала, когда он углубил поцелуй так, что она стала таять, словно свечка. Он точно знал, на какие кнопки нажать, ведь когда-то говорил, что знает ее тело лучше, чем свое собственное. Но с ним это всегда было больше, чем мастерство. Ему помогала любовь. По крайней мере, какое-то время.

Любовь.

Это слово, как насмешка, вспыхнуло в ее мозгу, ибо разве есть хоть намек на любовь в этом его небрежном соблазнении?

Она уперлась руками ему в грудь.

— Винченцо…

Он неохотно поднял голову, заглянув в ее расширенные от изумления глаза. Губы приоткрыты, умоляют о поцелуе. Она хочет меня, с мрачным удовлетворением подумал Винченцо. Никогда не переставала хотеть. С собственнической небрежностью он положил руку ей на колено и почувствовал, как оно дрожит.

Что такое, Эмма? — мягко спросил он.

Я… я…

— Хочешь, чтобы я прикоснулся к твоей груди? Твоей прекрасной груди?

Его другая рука легко и небрежно провела по возбужденному соску и словно обожгла кожу даже сквозь платье. Эмма едва удержалась, чтобы не вскрикнуть от удовольствия. Она как будто стояла на чувственном зыбучем песке — один неверный шаг, и ее затянет вниз.

И вдруг она застыла, почувствовав вибрацию телефона, лежавшего в сумочке. Или показалось? Может, подруга отчаянно пытается дозвониться до нее, чтобы сказать, что Джино заболел, или плачет, или требует свою маму?.. Джино!

Она приехала сюда, потратив деньги на дорогой билет, только для того, чтобы просить у мужа развод. Так что же, черт возьми, она делает в его объятиях, позволяя своему телу расцветать под его умелыми прикосновениями? Ведь он ясно дал понять, что презирает ее.

Эмма резко вскочила с дивана и тут же почувствовала головокружение. Пряча свое отчаяние, она прошла к огромному окну и снова заставила себя посмотреть мужу в глаза.

Больше не делай так, Винченцо, — хрипло проговорила она, — никогда больше так не делай!

Ой, перестань, сага mia, — насмешливо протянул он. — Никогда — это слишком долго, и ты получила удовольствие не меньше моего.

Ты… навязал себя мне, — обвиняюще бросила Эмма, но, к ее возмущению, он рассмеялся.

Пожалуйста, не изображай передо мной святую невинность. Это больше не сработает, — предупредил он. — Я достаточно хорошо знаю женщин, чтобы понять, когда они жаждут, чтобы их поцеловали. А тебя я знаю лучше других.

Это его территория, напомнила себе Эмма, и он выглядит хищным и опасно возбужденным. Он превосходит ее во многих смыслах: умственном, физическом, эмоциональном, финансовом, так какой смысл продолжать спор, который она не выиграет? И имеет ли по большому счету значение, сдалась ли она сама, или он манипулировал ею? В конце концов все сводится к гордости, а Эмма уже решила, что этой роскоши не может себе позволить. Поэтому надо забыть о том, что только что произошло и перейти к тому, что важнее.

И все же Эмма понимала, что пытается уйти от самого важного. А как же Джино? Теперь, когда сама убедилась, что Джино — точная копия своего отца, не должна ли ты сказать Винченцо, что у него есть сын?

Но ей страшно. Так страшно, что она боится даже пытаться. Если сказать ему, кто знает, что из этого выйдет? Нельзя ли просто получить то, за чем пришла, а об остальном подумать потом?

— Ты дашь мне развод? — нетвердо спросила она.

Он молча поднялся, и Эмма настороженно наблюдала за ним, как могла наблюдать за смертельно опасной змеей. Но, к ее удивлению и раздражению, он не подошел к ней, а уселся к себе за стол и стал что-то проверять в компьютере, словно уже забыл про нее и теперь сосредоточился на более важных делах.

— Так дашь или нет?

— Я еще не решил, потому что, видишь ли, мне пока не ясно, почему ты желаешь его получить. А ты знаешь меня, Эмма, я люблю иметь под рукой всю доступную информацию. — Он поднял взгляд, и его черные глаза задумчиво сузились. — Ты сказала, это не потому, что ты хочешь выйти за другого, и я верю тебе.

Это почему же? — озадаченно обронила она.

Если только ты не планируешь выйти за евнуха, — сардонически заметил он. — Потому что ты целовала меня как женщина, у которой очень давно не было секса.

Эмма вспыхнула.

— Ты отвратителен!.. Он рассмеялся.

— С каких это пор секс отвратителен? Я просто честен, вот и все. Поэтому если дело не в мужчине, тогда, должно быть, в деньгах. — Он заметил, как она вздрогнула, и понял, что попал в точку. — А, да. Ну, конечно. Предполагаю, что ты испытываешь сильные финансовые затруднения, — продолжал он. — Одеваешься бедно и выглядишь неухожено. Как же это произошло, Эмма? Забыла, что больше не жена миллионера и не удосужилась сократить расходы?

Как смехотворно далек он от истины — если тут есть над чем смеяться. Но он на правильном пути. Точно рассудил, что она в стесненном материальном положении, а в мире Винченцо деньги играют главную роль. Деньги — это то, что он понимает, с деньгами он справляется гораздо лучше, чем с эмоциями.

Что ж, пусть себе считает ее охотницей за богатством, которая соскучилась по добрым временам. Это собьет его со следа и помешает догадаться, почему на самом деле ей нужны деньги. А она достаточно хорошо знает Винченцо — он станет презирать ее еще больше, если будет считать, что ею движет просто алчность. Ну и пусть, все равно она его больше никогда не увидит.

— Что-то вроде этого, — согласилась она. Губы Винченцо скривились. А еще отрицала, что вышла за него ради денег. Польстилась на богатство, как он все время и подозревал. Но в каком-то смысле это упрощает дело.

— Любой разумный человек сказал бы, что ты ни на что не имеешь права, — заметил он.

Стрела страха пронзила ее.

— О чем ты говоришь? Винченцо пожал плечами.

— Мы с тобой были женаты всего пару лет, детей не завели. Ты еще молодая и здоровая, почему я должен обеспечивать тебя до конца жизни только потому, что ошибся в оценке?

Эмма вздрогнула. Она думала, что достигла эмоционально-болевого порога, но, похоже, ошиблась.

— Адвокат может расценить это иначе, учитывая несоразмерность наших обстоятельств, — тихо сказала она. — Как и тот факт, что ты не позволял мне работать, вследствие чего я не слишком высоко котируюсь на рынке труда.

Винченцо смотрел, как луч резкого зимнего света обратил ее волосы в чистое золото.

— И как далеко ты готова зайти, чтобы получить быстрый развод? — вкрадчиво поинтересовался он.

Эмма уставилась на него.

— Как далеко? — повторила она. — Я не вполне понимаю.

Не понимаешь? Тогда позволь объяснить, чтобы все было предельно ясно, — сказал Винченцо. — Ты хочешь развод, а я нет.

Ты — нет. — Невзирая ни на что, ее глупое сердце совершило безумный кульбит, и она с трудом произнесла следующие слова: — Могу я спросить, почему?

Сама подумай, Эмма, — промурлыкал он. — Статус женатого человека делает меня в некотором смысле недоступным. Как только станет известно, что я снова на брачном рынке, мне придется палкой отбиваться от амбициозных дамочек, вроде тебя, которые решат стать следующей синьорой Кардини. Которым понравится сексуальный сицилиец с большим… — его черные глаза насмехались над ней, — банковским счетом, — провоцирующе закончил Винченцо. — Так что, как видишь, для того, чтобы я дал тебе развод… ну, ты должна предложить мне взамен что-то стоящее, не так ли?

Эмма почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Не может же он намекать на…

Я не вполне понимаю, что ты имеешь в виду.

А я думаю, понимаешь, — вкрадчиво проговорил он. — Ты хочешь получить развод, а я хочу тебя. В последний раз.

Эмма прижала пальцы к горлу, пытаясь облегчить напряжение в нем, ибо не могла вдохнуть.

Ты это несерьезно, Винченцо.

Совершенно серьезно. Одна ночь с тобой,

Эмма. Одна ночь чистого секса. — Его черные глаза просвечивали ее, улыбка неизвестного происхождения играла в уголках губ. — И тогда я дам тебе развод.

Последовало долгое, потрясенное молчание. Они смотрели друг на друга с разных концов кабинета.

— Ты… ты… просто чудовище! — выпалила Эмма, все еще не до конца веря в происходящее. Чтобы она повела себя как продажная женщина!

Винченцо улыбнулся, чувствуя головокружительный прилив удовольствия вдобавок к томительному желанию, когда увидел, как глаза ее расширились, а лицо побелело. Ведь это та самая женщина, которая причинила ему боль, которая обманула его, скрывала правду и, в конечном итоге, отвернулась от него. И он никогда не должен забывать об этом, даже если у нее самые голубые глаза, какие он когда-либо видел, и губы, которые все еще умоляют о поцелуях.

— Ты моя жена, — едко заметил он, — поэтому должна знать, что у меня есть такая черта, как безжалостность. Ну, так как, Эмма? Ты не можешь отрицать, что все еще хочешь меня.

Эмма отрицательно покачала головой.

— Не хочу.

Его взгляд сделался жестким.

— Лгунишка, — презрительно протянул он. — Впрочем, ложь всегда была одним из твоих талантов.

Эмма смотрела на него, вздрогнув от обвинения, которое горело в его черных глазах.

— Это никуда нас не приведет. Ответ — нет. Можешь идти к дьяволу, — сказала она, схватив свое пальто со спинки стула.

Винченцо тихо рассмеялся, когда она направилась к двери. Волосы развевались у нее за спиной, словно знамя.

— Arrivederci, bella[4], — пробормотал он. — Буду ждать весточки от тебя.

Эмма бежала, что есть мочи, пока не удалилась от здания на приличное расстояние и не убедилась, что никто ее не преследует. Она дошла до первой попавшейся автобусной остановки и проглотила горячие слезы, жгущие глаза.

Из всех унизительных предложений, которые муж мог сделать ей, это возглавляло список! Он самое настоящее чудовище. Чудовище! Войдя в автобус, Эмма вытащила телефон, но, к счастью, дисплей был пуст. По крайней мере, не было никаких срочных звонков от Джоанны, а это означает, что с Джино все в порядке.

Она ничего не замечала вокруг. Ничего не чувствовала. Ее мозг и тело словно онемели.

Кто-нибудь посторонний мог бы настоятельно посоветовать ей разыграть свою самую крупную карту и сказать гордому сицилийцу, что он теперь отец. Но какой-то глубинный страх останавливал ее — вполне реальный страх, что он может забрать у нее Джино. А, учитывая его влияние и богатство, какие у нее шансы противостоять ему?

Эмма покачала головой. Нет, она не скажет ему. Но даже если б сказала, он бы ей не поверил, ведь именно ее предполагаемое бесплодие вбило тот последний ужасный клин между ними и, в конце концов, покончило с их несчастливым браком.

Она зажмурилась и прикусила губу, пытаясь удержать воспоминания на расстоянии, но это, похоже, не помогло. Память унесла ее далеко-далеко.

В то время, когда муж любил ее.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Эмма познакомилась с Винченцо в тяжелый период своей жизни, вскоре после смерти матери. Болезнь Эдди была внезапной, и Эмма бросила, колледж, чтобы ухаживать за ней. Она сделала это из любви и, да, из определенного чувства долга. Но также потому, что больше некому было это делать.

И хотя Эдди мужественно боролась, болезнь прогрессировала, и последние месяцы она провела в погоне за невозможным излечением. Малейшего намека на какое-нибудь новое средство было достаточно для немедленного подписания чека. Однако никакие лекарства не помогли, и мать, в конце концов, умерла. Эмма осталась с ощущением пустоты и нежеланием возвращаться в колледж общественного питания. Дабы противостоять горю, она пошла работать в магазин, пока адвокаты разбирались с делами Эдди.

Вот тогда-то Эмма и обнаружила, что денег совсем не осталось — все ушло на лечение. Более того, мать наделала огромные долги. Дом пришлось продать, чтобы заплатить по счетам, после чего осталось не больше нескольких сотен фунтов.

Неожиданно для себя Эмма решила потратить эти деньги на отдых. Жизнь внезапно показалась слишком короткой, чтобы трястись над каждой монеткой. Ей захотелось развеяться, захотелось солнца и красоты, и она отправилась на Сицилию,

И встретила Винченцо.

Это был один из тех дней, которые навечно запечатлеются в ее памяти в сочных и ярких красках.

Эмма обнаружила уединенную маленькую бухточку недалеко от того места, где проживала, и всласть накупалась. Потом она задремала, а проснувшись, увидела мужчину, который стоял и смотрел на нее. Он был смуглый, стройный и мускулистый, черные волосы ерошил ветерок с моря. Но Эмма вспомнила, что уже видела его раньше: она пила утром кофе на площади, а он промчался мимо на одном из тех маленьких скутеров, на которых, похоже, ездят все сицилийские мужчины.

Вблизи он показался еще красивее, и сейчас рассматривал ее с ленивым и в то же время явным сексуальным интересом. Что-то в этих черных глазах и немного жестоких губах затронуло ее на каком-то глубоком, стихийном уровне, о существовании которого она даже не подозревала. Ведь Эмма была мечтательницей, читательницей и никогда не встречала никого, кто бы соответствовал тому образу романтического героя, который она почерпнула из романов. До сих пор.

— Come si chiama? — мягко спросил он. Казалось грубым — и невозможным — не ответить ему, когда эти глаза-угли прожигали ее насквозь.

Эмма. Эмма Шрив.

Вы понимаете по-итальянски?

Она покачала головой, говоря себе, что не следует вступать в разговор с совершенно незнакомым человеком, но впервые за долгое время чувствуя себя беззаботно.

— Не совсем, но пытаюсь. Я не принадлежу к тем людям, которые, отправляясь куда-нибудь, ожидают, что все должны говорить на их языке. К тому же итальянский не такой трудный. — Эмма вздохнула. — Вот сицилийский — это нечто.

Тогда она не знала, что именно это приятно услышать гордому сицилийцу.

А как вас зовут? — вежливо поинтересовалась Эмма.

Винченцо. Винченцо Кардини, — ответил он, внимательно наблюдая за ней.

Пройдет некоторое время, прежде чем Эмма узнает, насколько влиятельно и могущественно семейство Кардини. Но тогда она полагала, что он обычный парень, хоть и необычайно обаятельный. Винченцо сел с ней рядом и поделился своей водой. Рассмешил ее. А когда солнце стало слишком жарким, повел на ланч в ресторан.

Винченцо говорил о своем острове со страстью и знанием, перед которым бледнели все путеводители. Он вздохнул, сказав ей, что теперь приезжает сюда только в отпуск и на праздники и что его бизнес базируется, главным образом, в Риме. Эмма подробно расспрашивала его о работе, в основном, чтобы отвлечься от суровой красоты его лица.

Но когда он попытался поцеловать ее перед расставанием, она покачала головой.

Извини, я не целуюсь с незнакомцами. Он улыбнулся ленивой улыбкой.

А я не принимаю «нет» в качестве ответа.

— На этот раз примешь. — Но Эмма не была бы женщиной, если бы не испытала сожаления, когда Винченцо приложил кончики пальцев к ее губам и посмотрел на нее таким взглядом, от которого она почувствовала слабость.

На следующий день он позвонил в маленькую гостиницу, в которой Эмма жила, и, естественно, она согласилась встретиться с ним снова. Да и как она могла отказаться, когда была уже влюблена в него?

Он показывал ей свой родной остров, хотя с родными не знакомил. Родители его умерли, но у него была бабушка и многочисленные кузены, которые «не одобрят то, что мы встречаемся, сага», лениво пояснил он ей.

Но какое ей было до этого дело, когда каждый вечер Винченцо все больше приближал ее к наслаждению, о котором она и не мечтала? Эмма боялась, что он может счесть ее неуклюжей и наивной, но ему, похоже, нравилось учить ее, как и нравилась ее инстинктивная сдержанность.

Все было идеально до той ночи, когда она, наконец, позволила ему обладать ею, а потом был тот взрыв ужасных эмоций, которые последовали за их любовью. Боль, неверие, радость, а потом, наконец, раскаленная злость, когда он сел в кровати и уставился на нее так, словно увидел призрак.

Почему ты не сказала мне?! — взревел он. Эмма съежилась.

Я не знала, как!

— Ты не знала! — горько повторил Винченцо. — И позволила этому случиться. — Он покачал головой. — Я украл твою девственность — самое дорогое, что есть у женщины.

Но на следующее утро его злость улеглась, и последующие несколько дней он учил ее, как любить свое тело и его. Поэтому когда он приехал в аэропорт попрощаться, Эмма плакала по всему тому, что обрела и теперь теряла навсегда.

Она не ожидала, что еще когда-нибудь увидит его, но он неожиданно объявился в Англии и с такой злостью сказал ей, что не может выбросить ее из головы, словно она совершила преступление, став причиной его одержимости. Обнаружив, что у нее нет ни близких родственников, ни постоянной работы, Винченцо увез ее с собой в Рим, где Эмма и обнаружила, что встречается со сказочно богатым человеком.

Водворив ее в роскошную квартиру в качестве своей любовницы, он купил ей новый гардероб и одевал как куклу, превращая в женщину, которая кружит голову мужчинам. Эмма расцвела от его ухаживаний, но была слегка шокирована тем, что ее превращение выпустило на волю ужасную ревность. Винченцо подозревал даже своих друзей в том, что они домогаются ее.

— Мне невыносима одна только мысль, что кто-то другой прикасается к тебе, — бушевал он.

Не для того ли, чтобы целиком и полностью завладеть ею, он женился на ней? Или просто потому, что считал, будто скомпрометировал себя, лишив ее девственности? Но брак также означал респектабельную основу для кое-чего еще, чего Винченцо хотел больше, чем все богатство мира.

— Сын, — выдохнул он в их брачную ночь, гладя ее плоский живот. — Я хочу, чтобы ты подарила мне сына, Эмма.

Кто бы не пришел в восторг от этих слов? Уж конечно, не женщина, подхваченная и увлеченная головокружительным водоворотом любви. Но течение их занятий любовью, казалось, изменилось именно с этого момента. Теперь в них как будто появилась цель, которой не было раньше. А неизбежное разочарование каждый месяц, когда его долгожданный сын все никак не материализовывался, заставляло Эмму дергаться.

В одно из их периодических посещений Сицилии даже любимый кузен Винченцо, Сальваторе, заговорил о детях. Точнее, об их отсутствии.

Эмма чувствовала себя оскорбленной и уязвленной.

Вскоре эта тема стала главенствующей в их мыслях, но не в разговорах, ибо Винченцо упорно отказывался обсуждать это. Доведенная до отчаяния, Эмма втайне отправилась к врачу-англичанину на виа Мартинотти в Риме.

Новость была достаточно удручающей, но Эмма была так напугана, что засунула медицинское заключение в ящик стола, предполагая признаться Винченцо, когда будет «подходящее» время. Но как сказать мужчине, что его самая заветная мечта никогда не исполнится?

Винченцо нашел секретный конверт. Таким взбешенным она его еще никогда не видела.

— Когда ты собиралась сказать мне? — спросил он чужим голосом. — Или, может, вовсе не собиралась?

— Конечно, собиралась!

— Когда?

— Когда момент был бы подходящим, — пролепетала Эмма.

— И когда же он был бы подходящим? Разве существует оптимальное время, чтобы объявить мужу, что ты неспособна родить ему ребенка?

Она никогда не видела Винченцо таким. Как будто сама жизнь ушла из него.

Ее бесплодие вбило еще глубже клин между ними. Винченцо предпочел сосредоточиться на ее обмане. На том факте, что она пошла к врачу тайно. В конце концов, Эмма поняла, что ему надо кого-то винить, а кто подходит лучше, чем она? Мало того, что он поплыл против течения, женившись на англичанке, а не на сицилийке, так еще и выбрал бесплодную!..

Эмма приняла очень тяжелое, но, на ее взгляд, единственно правильное решение: уйти, не дожидаясь, когда их брак рухнет окончательно, похоронив под обломками все хорошие воспоминания. Она сказала себе, что у нее хватит сил и мужества вернуть Винченцо свободу.

Он не стал удерживать ее, когда она сказала, что уходит, хотя лицо его стало жестким и непроницаемым. Возможно, он бы и не заметил, что она ушла, с горечью подумала тогда Эмма, ибо все дольше и дольше задерживался на работе.

Эмма дошла до двери, и, когда обернулась, чтобы попрощаться в последний раз, что-то в его глазах остановило ее.

— Винченцо? — неуверенно пробормотала она.

И тогда муж начал целовать ее, и вся печаль и горечь утерянной любви поднялись на поверхность и перетекли через край. А потом он отнес ее наверх в последний раз для долгой ночи восхитительной, надрывающей сердце любви.

Эмма открыла глаза, когда Винченцо одевался. Его лицо сделалось жестким и холодным, и он сказал:

— Уходи, Эмма и не возвращайся. Ты мне больше не жена.

Позже, сидя в самолете, уносящем ее прочь, она думала, что ослепнет от слез.

А месяц спустя обнаружила, что беременна…

Приехав на железнодорожный вокзал, Эмма зашла в кафе, заказала чашку кофе и вытащила из сумочки недавнюю фотографию сына.

Он точная копия своего отца!

Глядя на это прелестное маленькое личико, Эмма почувствовала, как сердце сжалось от боли и вины. Неужели она пытается защитить свое разбитое сердце в ущерб его нуждам?

В этот момент зазвонил телефон, и она глянула на дисплей. Номер был незнакомый, но она точно знала, кто это.

С бешено колотящимся сердцем она ответила:

— Да?

— Ты уже подумала над моим предложением, carа?

И внезапно Эмма поняла, что больше не может убегать, потому что зашла в тупик и бежать некуда. И больше не может скрывать правду от мужа. Он должен знать о Джино, и она обязана рассказать ему.

— Да, — тихо проговорила она. — Ни о чем другом я и не думала. Мне нужно увидеться с тобой. — И почему не покончить с этим прямо сейчас? Какой смысл еще раз просить Джоанну посидеть с ребенком?

Итак, она передумала, как он и предполагал. Он испытал торжество и предвкушение, сопровождавшиеся горьким привкусом разочарования. Разве не восхищался он тем, с какой горячностью она швырнула его предложение ему в лицо? Разве не увидел в этом отражение той женщины, в которую влюбился, которая проявляла сдержанность, отказываясь спать с ним только потому, что он этого хочет?

Но нет. Похоже, он все это время был прав, и у всех есть цена, даже у Эммы. Особенно у Эммы.

— До вечера я занят. Ты знаешь отель «Винолий»?

Слышала.

Встретимся там в шесть. В баре.

Эмма закрыла глаза от облегчения. Общественное место. Даже Винченцо не позволит себе дать волю гневу в присутствии посторонних.

— Хорошо.

— Ciao, — отозвался он вкрадчивым голосом, прерывая связь.

Эмма вонзила ногти в ладони. Она позвонит Джоанне и скажет, что будет позже, чем планировала. А пока нужно придумать, как лучше сообщить Винченцо, что у него есть ребенок. Страшно даже представить, какова будет его реакция, но что бы он ни сказал, какие бы обвинения или оскорбления ни бросал в нее, она должна все выдержать.

Ради себя и ради Джино.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Сердце Эммы заколотилось как безумное, когда она вошла в бар отеля и увидела Винченцо, разговаривающего с кем-то из персонала. Он выглядел неотразимо, как всегда, и абсолютно уверенно среди всей этой роскоши.

Она нервно огляделась. На бархатных диванчиках, расставленных вокруг столиков, сидели явно не последние люди города. На женщинах, облаченных в дорогие наряды, поблескивали драгоценности.

Еще никогда в жизни Эмма не чувствовала себя так неуютно. Она сама себе напоминала уличную бродяжку, забредшую в шикарный отель, чтобы попросить милостыню у богатых господ. Если б у нее был выбор, она бы немедленно развернулась и вышла, но выбора у нее нет. Теперь — нет.

Винченцо окинул Эмму коротким оценивающим взглядом. Итак, она не провела это время, покупая себе что-нибудь новое из одежды, как сделали бы большинство женщин, планирующих переспать с мужчиной. А это означает, что она на самом деле без средств — или все еще чересчур уверена в своей сексуальной привлекательности. Или и то, и другое.

— Ciao, Эмма, — пробормотал он, когда она подошла.

— Привет, — ответила Эмма, сознавая странность ситуации и то, что служащий отеля смотрит на нее так, словно какой-то инопланетянин только что свалился на них с потолка.

— Метрдотель как раз говорил мне, что, к сожалению, все столики заняты, — сообщил Винченцо. — Но он распорядится, чтобы нам подали напитки на верхнюю террасу.

Взгляд Эммы говорил Винченцо, что она не поверила ни единому слову, а насмешка в его черных глазах сказала ей, что ему наплевать на ее сомнения. Но как она могла возражать в присутствии обслуживающего персонала — и не на это ли он и рассчитывал? Или просто понимает, что является более сильной стороной в этой сделке, и она должна играть по его правилам, если хочет получить развод?

В лифте, когда они поднимались наверх, царило напряженное молчание, которое стало еще более угнетающим, после того как коридорный проводил их в большой номер с роскошной гостиной, украшенной цветочными композициями. Вид из окна был потрясающим, но куда больше бросались в глаза двойные двери, ведущие в комнату с самой большой кроватью, которую она когда-либо видела. Эмма закусила губу. Это оскорбление. Явное и недвусмысленное оскорбление.

Что-нибудь еще, сэр?

Нет, спасибо.

Когда коридорный закрыл за собой дверь, Эмма повернулась к Винченцо, который снимал пиджак.

— Ты говорил про напитки. А это номер! — обвиняюще бросила она.

Винченцо улыбнулся и расслабил галстук. Итак, она хочет поиграть?

— Одно другому не мешает. — Он небрежным жестом указал на ведерко со льдом, в котором стояла бутылка шампанского. — Пей сколько хочешь, carа.

Ты хочешь сказать, что тебе не предоставили бы столик, если б ты попросил? — возмутилась Эмма, жалея, что не может справиться с нервной дрожью.

Я мог бы попросить, — согласился он. — Но ты не будешь отрицать, что здесь намного удобнее… и гораздо уединеннее, разумеется. — Он налил шампанского в два высоких бокала. В его глазах читался оскорбительный вызов. — Снимай пальто и выпей. Ты говорила, что хочешь мне что-то рассказать.

Молодая женщина так нервничала, что внезапно перехватило горло, словно кто-то сдавил его руками. Эмма кивнула, сняла пальто, присела на краешек дивана и взяла у него бокал, хотя заметила, что он не взял свой.

Она давно не пила шампанского, и внезапное головокружение напомнило ей, что она ничего не ела с утра. Но не только от голода чувствовала Эмма слабость, но и от его близости. От того, как он смотрел на нее. Скажи ему.

— Винченцо… это очень трудно.

Он сел рядом с ней. Он видел, как она дрожит, и губы его скривились в надменной улыбке. Может, его поцелуи напомнили ей, что она потеряла?

— Разве? — спросил Винченцо с легким высокомерием.

Забрав недопитый бокал из ее безвольных пальцев, он коснулся ее щеки, почувствовав, как она задрожала от его прикосновения.

— Трудно только в том случае, если мы сами все усложняем. Почему бы просто не признать, что нас по-прежнему влечет друг к другу?

Эмма уставилась на него с быстро растущим ужасом. Он думает… он действительно думает, что она пришла сюда заключить сделку — быстрый развод в обмен на ночь секса?

— Я не это имела в виду.

Но Винченцо не слушал. Он был поглощен ее горячим желанием, заворожен тем, как от частого дыхания вздымается и опускается ее грудь, и чувствовал, что возбужден больше, чем помнил с тех пор, когда последний раз занимался с ней любовью. Винченцо поморщился. Нет, скорее, сексом. В том лихорадочном соитии не было любви. Быть может, ее никогда не было. Возможно, те раскаты грома и вспышки молнии были всего лишь следствием неудержимой похоти.

— А я — именно это, — нарочито небрежно сказал он.

Он прижался к ее губам в медленном, дурманящем поцелуе со всей страстью, которую ощутил сегодня утром в кабинете, но на этот раз все было иначе. Теперь нечего бояться, что его секретарша может войти в любой момент, и Эмма знает, что она проиграла — во всем.

Через несколько минут ты скажешь Винченцо нечто такое, что кардинально изменит его жизнь, думала Эмма. Ей придется научиться жить с его гневом и презрением, которые сейчас он задвинул подальше. Потому что в данный момент желает ее. А разве она не желает его? Если быть честной, то она никогда не переставала желать его. Так почему бы не позволить себе этот последний раз, прежде чем начнутся взаимные обвинения? Последний раз вкусить неземного блаженства, прежде чем черные тучи закроют небо.

— Винченцо, — простонала она, ухватившись за его широкие плечи. — О, Винченцо!..

Он мысленно отгородился от воспоминаний, которые пробуждали эти слова, и крепче прижал ее к себе, почувствовав, как хрупкое тело затрепетало в его руках, и мягкий шелковистый локон коснулся щеки. Яростная пульсация в паху воспламеняла его, и он поцеловал ее еще крепче и глубже, губами исследуя ее губы. Что она с ним сделала?

— Прикоснись ко мне! — хрипло велел он. — Прикоснись ко мне так, как раньше.

Слабый оттенок уязвимости в его глубоком голосе было почти невозможно вынести — такой же пьянящий, как и его хриплая мольба. Или Эмма просто вообразила это? Услышала то, что желала услышать? В любом случае она уже не могла не сделать то, чего он хотел, и с наслаждением погладила его грудь, ощутив жесткость волосков под тонким шелком рубашки.

Вот так? — прошептала она. — Да!

Еще?

Si. Еще. И еще.

Ее пальцы переместились ниже, и он не сдержал возглас, который звучал как какое-то сицилийское проклятье. Возможно, так и было. Казалось, он презирает себя за то, что так порабощен своими чувствами, хоть тело и упивается ими.

Так?

Si, именно так. Ах, Эмма, — простонал он.

Ведьма, а не женщина! Он пробежал ладонями по ее телу, словно впервые познавал его. И, может, так оно и было. Оно кажется другим. Не просто тоньше, но и грудь кажется другой формы, по крайней мере, насколько он мог судить через одежду. Он обхватил одну грудь и погладил сосок большим пальцем.

— Сними это чертово платье, — велел он. Но даже одурманенная желанием, Эмма занервничала. Он ведь не ждет, что она подскочит и начнет раздеваться для него, как могла сделать когда-то, когда они только поженились? В свете их теперешних отношений разве такое возможно? Она бы чувствовала себя так, как будто он покупает ее.

А разве это не так? — раздался голос совести. Разве не покупает?

Но Эмма отгородилась от голоса разума и облизала пересохшие губы.

Сними… сам.

Если ты настаиваешь, — пробормотал он. В. этом он, конечно, мастак. Должно быть, снял в свое время не один десяток платьев. А сколько других женщин он раздевал с тех пор, когда я последний раз была в его объятиях? — с болью подумала Эмма, когда он стащил платье с ее тела, небрежно бросив на пол.

Когда Винченцо отстранился, его черные глаза опалили ее, словно лазерный луч. Ей захотелось съежиться, закрыть руками грудь и подтянуть колени, чтобы спрятаться от неизбежной критической оценки ее худобы и простого белья.

— Колготки! — презрительно бросил он. — С каких это пор ты носишь колготки?

С тех пор, как перестала быть собственностью миллионера, вот с каких. Откуда бы ему знать, что шелковые чулки и пояс не совсем подходящая одежда для кормящей матери.

Мысль о ребенке и о том, что она собирается рассказать Винченцо, заставила Эмму опомниться. Но он уже стаскивал с нее колготки, целуя ее там через простые хлопковые трусики, пока она не заерзала нетерпеливо, испытывая горячее, почти невыносимое желание.

— Винченцо… — выдохнула она.

— Хочешь пойти в кровать? — горячо и требовательно спросил он.

И нарушить настрой? Дать себе время передумать? Позволить разуму взять верх и разрушить то, что делает ее такой живой впервые за долгое время? Голова твердила, что это безумие, но у тела было иное мнение. Но он по-прежнему мой муж, с болью подумала Эмма, так что это не только мое удовольствие, но и право.

— Нет, — прошептала она, зарывшись пальцами ему в волосы, как делала бесчисленное количество раз раньше. — Давай останемся здесь.

Винченцо застонал от ее быстрой капитуляции, от легкого превращения из снежной королевы в сирену. Но он всегда любил огненную страсть, которая лежала под сдержанной внешностью. Он научил ее всему, что знал, так почему бы не вкусить плоды своего труда еще раз?

— Сними с меня рубашку, — выдавил он.

Ее дрожащие пальцы начали неуклюже стаскивать ткань с его тела, но через мгновение он накрыл их ладонью.

— Потом, — прохрипел Винченцо, — а сейчас…

Он стал расстегивать пряжку своего ремня, и Эмма поняла, что не будет никакого «потом». Ее губы мягко покрыли поцелуями его шею, и она услышала прерывистый вздох удовольствия.

Винченцо сбросил с себя остатки одежды и уложил жену спиной на диван. На мгновение время застыло, когда он возвышался над ней, прежде чем опуститься на ее жаждущее тело.

— Винченцо! — ахнула она, когда он вошел в нее одним скользящим, восхитительным погружением, заполняя ее целиком. На мгновение он замер, глядя на нее глазами, в которых горело вожделение и промелькнуло что-то еще, похожее на гнев.

Винченцо начал двигаться внутри нее, презирая ее сексуальную власть над ним. Глаза Эммы были закрыты, а щеки порозовели, когда она подняла свои идеальные ноги и крепко обхватила ими его спину.

И разве то, что он сейчас делает, не преследовало его сны слишком долго? Наверняка это избавит его от ее колдовских чар раз и навсегда.

— Посмотри на меня, Эмма, — приказал он. — Посмотри на меня.

Она неохотно приподняла веки. Когда глаза закрыты, можно вообразить. Придумать. Притвориться, что это происходит лишь потому, что двое любят друг друга. Как далеко это от правды, как сложны мотивы, которые привели их сюда, в это место! Эмма заглянула в его напряженное лицо.

— О, Винченцо… — прошептала она.

«О, Винченцо!» — передразнил он, обхватывая ее за ягодицы. — Я лучший любовник, который у тебя был, да, Эмма?

Ты… ты же знаешь, что да! — выдохнула она, сознавая, что Винченцо хочет причинить ей боль, но внезапно ей стало уже все равно, ибо он уже подвел ее к заветной черте, и гораздо быстрее, чем она думала. Словно вознес ее к звездам, а потом снова спустил вниз в медленном и восхитительном слиянии. — Винченцо… о, да… да…

Винченцо заставил себя сдержаться ровно настолько, чтобы понаблюдать за тем, как в апогее страсти голова Эммы откинулась назад, а ногти вонзились ему в плечи. А потом он дал себе волю и утонул в собственном наслаждении. Винченцо не мог припомнить, когда оно накрывало его с такой силой, делая совершенно безвольным. Казалось, оно длилось и длилось, не собираясь прекращаться, и даже после того, как закончилось и улеглось, он некоторое время оставался внутри нее, пока заключительные спазмы не стихли.

Винченцо взглянул на ее пылающее лицо, на прядь волос, прилипшую к влажной щеке. В прошлом он мог убрать эту прядь и накрутить ее на палец, но не сейчас, ибо такой жест подразумевает нежность, а нежность — последнее, что он испытывает.

Наконец он встал и отошел, чтобы налить себе стакан воды. Поднеся его к губам, стал пить, не сводя с жены насмешливого взгляда.

— Ты сознаешь, что мы так увлеклись, что забыли о контрацепции? — с издевкой спросил Винченцо. — Но, как мы оба знаем, на этот счет нам не стоит беспокоиться.

Эмма потрясенно воззрилась на него, почувствовав, что дрожит. Как немыслимо жестоко! Он приберег самую ранящую колкость напоследок — и это после того, что между ними только что произошло?

Что ж, он ошибается, и скоро обнаружит это. Но разве его жестокость в такой момент — не своевременное напоминание не питать глупых иллюзий в отношении Винченцо Кардини?

Муж ни за что не поверит ей, когда она скажет ему, как сильно он ошибается. Эмма потянулась за своей одеждой. Она все же скажет ему, но прежде оденется.

Винченцо наблюдал, как она одевается, но не собирался ее останавливать. Если он захочет ее снова, то быстро раздеть — пара пустяков. Но сейчас он испытывал отвращение. Как быстро позывы тела могут замаскировать реальность, а как только страсть исчерпана, ты остаешься лишь с холодными, нелицеприятными фактами.

Эмма для него теперь не более чем двуличная жена, которая только что обменяла секс на быстрый развод! Он начал натягивать на себя одежду, чтобы поскорее уйти от нее.

— Винченцо, — Эмма застегнула платье и откинула растрепанные волосы за спину, прежде чем повернуться к нему, — ты помнишь, я говорила, что должна тебе кое-что рассказать.

Он едва удостоил ее беглого взгляда, застегивая последние пуговицы рубашки.

— Не могу дождаться, — саркастически бросил он.

Эмма сделала глубокий вдох.

— Винченцо. У тебя… то есть… у нас… — она прочистила горло, чувствуя, как безумно колотится сердце, — видишь ли, у нас есть сын. Сын. У тебя есть сын.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На мгновение Винченцо подумал, что ослышался, хотя сдавленный голос Эммы указывал на то, что здесь что-то гораздо более сложное, чем простое недопонимание. Сузив глаза, он уставился на нее.

— Что ты сказала? — угрожающе спросил он. Эмма сглотнула.

У тебя… у тебя есть сын, Винченцо. Точнее, у нас есть сын. Его зовут…

Заткнись! Немедленно заткнись! — взбешенно заорал он, стиснув руки в кулаки, охваченный такой яростью, какой, наверное, еще никогда не испытывал. Захотелось подскочить и встряхнуть ее, но он не доверял себе. Губы скривились в жестокой, презрительной усмешке. — Можешь получить свой проклятый развод, Эмма. В конце концов, ты только что заработала его. Секс был смехотворно коротким, но в качестве слабительного, вероятно, сойдет. Только, ради бога, не надо больше никакого вранья.

Эмма покачала головой, отсекая его оскорбления и пытаясь сосредоточиться только на правде.

Но это не вранье, клянусь.

Клянешься? — Глаза Винченцо полыхали черным огнем. — Как ты смеешь заявлять такое мне? — возмутился он. У него голова пошла кругом, когда он попытался вычленить факты из ее неправдоподобного утверждения. И один факт неожиданно выскочил на него, словно черт из табакерки. Он нахмурился. — Ты говоришь, у тебя есть ребенок?

— Да.

Но это невозможно. — Винченцо сделал шаг к ней, голос звенел от сдерживаемой ярости. — Ты бесплодна, Эмма. Ты не можешь иметь детей. Врач сказал тебе это на одной из консультаций. Он прислал тебе подтверждение, и оно все еще у меня. Ты, конечно же, не забыла об этом?

Конечно, не забыла…

Тогда как, во имя дьявола, ты можешь иметь ребенка, и как я могу быть отцом? — взревел он.

Эмма сглотнула.

Не могли бы мы поговорить об этом спокойно?

Спокойно? — Голос Винченцо был холоднее льда. — Ты в своем уме? Твоя ложь…

Это не ложь! — в отчаянии воскликнула она. — Зачем, скажи на милость, я стала бы лгать о таком?

Я могу назвать вполне вескую причину, — угрюмо парировал он. — Ты соскучилась по моему богатству и решила отхватить для себя солидный куш, наплетя с три короба.

Эмма в ужасе отшатнулась.

— Ты считаешь меня какой-то… какой-то дешевой мошенницей?

Он пожал плечами.

— Ты уже доказала это, Эмма. Ты обманом заставила меня поверить, что мы продолжаем пытаться зачать ребенка, хотя все время знала, что это невозможно. Если это не надувательство, тогда мне интересно услышать, как ты это называешь, сага.

Никогда еще предположительно ласковое слово не несло в себе такого открытого пренебрежения, и Эмма съежилась под презрительным взглядом его черных глаз, сверлящих ее. Она облизнула внезапно пересохшие губы.

— Я не хотела обманывать тебя, — прошептала она.

— Разве?

— Я боялась сказать тебе, каковы результаты.

И поэтому обошлась со мной как с дураком! — обвиняюще бросил он. — Надеялась, что сможешь держать меня в неведении относительно чего-то настолько важного?

Нет, конечно, нет. Все было не так. Я собиралась сказать тебе…

— И что именно ты собиралась сказать, Эмма? — поинтересовался он вкрадчивым голосом.

Эмма немного расслабилась.

— Что не могу… не могу иметь детей.

Однако сейчас ты говоришь мне, что врач ошибся? Что все эти месяцы тщетных попыток зачать были иллюзией? И что ты, оказывается, можешь зачать?

Да! Моя акушерка сказала, что такое случается время от времени…

Чудесным образом, — саркастически прокомментировал он. — И когда же произошло это чудо? Сколько ребенку?

С одной стороны, Эмме хотелось послать его к черту, хотелось сказать, что она не будет умолять его признать своего сына.

Но она понимала, что должна сделать это ради Джино. Вдруг он однажды захочет знать, где его отец? Она должна будет иметь возможность, глядя ему прямо в глаза, правдиво сказать, что сообщила Винченцо абсолютно все, даже если с опозданием. Как Винченцо отреагирует на это известие, зависит от него, но ее совесть будет чиста.

— Ему десять месяцев, — сказала она и увидела, как глаза Винченцо сузились. Он явно проводил в уме быстрый математический подсчет, дабы убедиться в возможности отцовства. Да, это оскорбительно, но ее чувства сейчас не в счет.

— И когда, ты утверждаешь, имело место зачатие?

— Должно быть, в тот последний раз, когда мы были вместе. Ты помнишь?

Винченцо угрюмо улыбнулся.

— Помню ли я? Едва ли я могу забыть, — с горечью проговорил он. Тогда они впервые за несколько недель были вместе. Их отношения постепенно разрушались, но после того, как стало известно, что она не может родить ему ребенка, они сделались чужими друг другу. Спрятанное ею заключение врача стало символом всего того, что было ошибочным между ними. Винченцо начал сомневаться, была ли Эмма искренней в остальном.

— Так была ли ты на самом деле девственницей, когда я встретил тебя, Эмма? — ледяным тоном спросил он однажды за завтраком. — Или это тоже подделка?

Он помнит то, как свет пропал из ее глаз, и это доставило ему мрачное удовольствие.

— Если ты так плохо думаешь обо мне, Винченцо, — глухо отозвалась она, — нет смысла продолжать, верно?

Винченцо помнил то чувство облегчения, которое нахлынуло на него, когда он сказал себе, что больше не будет видеть ее лживого лица.

Правда, ему никуда не деться от насмешек своих кузенов, которые предостерегали его от брака с Эммой, но с этим он сможет справиться.

Однако реальность их расставания оказалась тяжелее, чем ожидал Винченцо. Он скучал по ее золотым волосам и солнечной улыбке, по ее изящному, стройному телу. Но Винченцо сразу же напоминал себе, что все это всего лишь внешнее, что, по правде говоря, он не знал ту Эмму, на которой женился. Его доверие было разрушено, а для гордого сицилийца доверие — это все.

Он сознавал странность ситуации, в которой оказался сейчас, сознавал, что Эмма стоит, глядя на него широко открытыми глазами, и щеки ее все еще пылают после их любви, а волосы в беспорядке. Так что же ему делать с ее поразительным откровением, будто бы он отец ее ребенка?

Пытаясь собраться с мыслями, Винченцо налил себе стакан минеральной воды и выпил. Сейчас он не имел бы ничего против и более крепкого напитка, но ему нужна ясная, как никогда, голова.

Его мрачный взгляд сверлил ее.

— Вопрос в том, — размышлял он вслух, — верю я тебе или нет. Ты могла просто сочинить искусную ложь, чтобы оттяпать у меня побольше денег.

— Ты думаешь, я выбрала этот метод как средство выманить у тебя денег? Что я пошла бы на такую подлость? — возмутилась Эмма. — Да я скорее пошла бы мыть полы, чтобы заработать на кусок хлеба!

— Почему же не пошла? — холодно поинтересовался он.

Эти его слова стали последней каплей. Ее решимость оставаться спокойной улетучилась, и что-то внутри нее взорвалось. Все тревоги и трудности предыдущих месяцев, непростое решение рассказать Винченцо и собственная слабость, толкнувшая ее к нему в объятия, — все это теперь взорвалось обессиливающей смесью гнева, негодования и нервозности.

— Да потому что у меня ребенок, за которым нужно ухаживать, которого нужно кормить, одевать, а это нелегко, если хочешь знать! Мне бы пришлось платить за ясли больше, чем я бы зарабатывала! Но откуда тебе знать это, ведь ты всю жизнь был окружен и защищен богатством. Все, чего бы ты ни захотел, всегда мог получить. Возможно, деньги облегчили твою жизнь, но также запятнали ее, потому что ты не в состоянии увидеть ничего через призму их дурного и разлагающего влияния. Каждый раз, встречая нового человека, ты думаешь: «Этому человеку нужен я или он хочет добраться до моих миллионов?»

— Хватит! — рявкнул он. — Не думаю, что ты в том положении, чтобы читать мне нотации на тему морали, когда твои собственные моральные устои оставляют желать лучшего. — Он намеренно окинул взглядом ее помятое платье, все еще ярко пылающее лицо. — Скажи, ты занималась со мной сексом, потому что думала, что это поможет тебе выторговать побольше? Если так, то на твоем месте я бы пересмотрел стратегию на будущее. Твоя стоимость сильно возросла бы, если б ты приберегла секс на потом, после того, как согласилась на цену.

Это было уж слишком. Злость, отчаяние и унижение настолько переполнили Эмму, что, не помня себя, она бросилась на мужа с кулаками.

Но Винченцо лишь рассмеялся, легко поймав ее запястья руками, и заставил затихнуть, поднеся презрительно скривленные губы ей к уху.

— Ты полагала, что такая энергичная и пылкая сценка заставит меня есть с твоей руки? — прошептал он. — Или есть тебя?

— Винченцо!

— «Винченцо», — передразнил он. Винченцо ощутил горячий всплеск желания, и ему захотелось прижаться к теплому, мягкому телу и найти быстрое и взрывное освобождение от этого вечного желания. Но какой может быть секс после того, что она ему только что сказала!..

Отдернув руки, словно она заразная, Винченцо отошел в противоположный конец комнаты и повернулся к жене спиной. Люди всегда говорили, что его лицо всегда холодное и непроницаемое и что уловить его настроение абсолютно невозможно. Но у Эммы это всегда получалось, потому что она знает его лучше других. Поэтому он должен был осторожен.

Логика говорила ему, что она лжет. Если она будет продолжать настаивать на своем безумном заявлении, тогда он должен просто подключить своих адвокатов. Не такая уж это редкость, когда женщина заявляет сказочно богатому мужчине, что у нее от него ребенок, но в наши дни, к счастью, правдивость такого утверждения легко проверить.

Сейчас он должен сказать ей, чтобы уходила, а утром начать действовать. Ему даже нет необходимости с ней больше встречаться — все это можно отдать в руки специалистов.

Но какой-то инстинкт не позволял Винченцо последовать голосу логики, и он не знал, почему. Не потому ли, что секс между ними был потрясающим — как всегда с ней — и что он пробудил в нем голод, который никто лучше ее не мог утолить?

Не разумнее ли будет подыграть ей, чтобы он смог еще немного насладиться ее телом, прежде чем они расстанутся навсегда? И не поможет ли очередное свидетельство ее двуличия, наконец, избавиться от того колдовского влияния, которое она до сих пор имеет на него?

Он удивился, заметив, что Эмма нервно покусывает нижнюю губу. Впрочем, неудивительно, что она волнуется.

— Где ты живешь? — спросил он.

— В Боудейле, это примерно в часе езды отсюда.

— Ты приехала на поезде?

— Да.

Эмма взглянула на часы, но цифры и стрелки сливались в одно сплошное пятно. По крайней мере, она сказала ему, и он не поверил. Джино не сможет винить ее, и, наверное, все это к лучшему.

Ей больше никогда не придется видеть его, и она справится. Как-нибудь справится.

И вообще-то, мне уже пора возвращаться.

Да. Я распоряжусь подать машину, — сказал Винченцо, сунув руку в карман за телефоном.

В этом нет необходимости, спасибо. Я прекрасно доберусь сама.

Ты, возможно, думаешь, что я играю в джентльмена, сага? — насмешливо спросил он и покачал своей темной головой. — Увы, ты ошибаешься. Может, ты и довольствуешься общественным транспортом, но, уверяю тебя, я — нет.

Эмма смотрела на него широко открытыми глазами, приписывая свое смятение усталости и душевной боли.

Я не вполне понимаю, что ты имеешь в виду.

Не понимаешь? — вкрадчиво переспросил Винченцо. — Разве до тебя еще не дошло, что я еду с тобой?

К ее смятению примешалась тревога.

Ты… ты хочешь сказать… в Боудейл? Но я думала…

Что ты думала?

Что ты не поверил мне.

Не поверил. — Он набрал номер и быстро сказал что-то на сицилийском диалекте, прежде чем встретиться с ней холодным, неумолимым взглядом. — Однако самый легкий способ исключить целую кучу ненужной бумажной работы и сэкономить время, это увидеть ребенка самому.

Думаешь, ты сможешь определить, твой ли он, просто посмотрев на него?

Конечно, смогу. Гены Кардини доминируют всегда, — сказал он резким голосом. — Ты знаешь это не хуже меня.

Эмма сглотнула.

— Он будет спать.

Вот она и загнала себя в угол.

— Тем лучше, у меня нет желания беспокоить ребенка. — Низкий вибрирующий звук телефона на секунду отвлек его внимание, затем он бросил на Эмму пренебрежительный взгляд. — А теперь обувайся, сага, и давай покончим с этой историей. Машина уже ждет.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Эмма сидела на мягком сиденье роскошной машины Винченцо прямо, как под дулом пистолета. Именно так она себя и чувствовала, только вместо оружия в нее были нацелены его слова, которые ранили больнее пули.

А чего она, в сущности, ожидала? Ведь известно, что за человек Винченцо, так не думала же она, что он спокойно воспримет такого рода заявление? На что она рассчитывала? Что он сдержанно кивнет, даст ей развод и вежливо поинтересуется, когда для нее удобно, чтобы он навещал сына?

Как глупо было с ее стороны не предвидеть этого!

Но, по крайней мере, теперь все скоро закончится, и не надо будет ждать и дергаться. Не придется нервничать в ожидании, что он предпримет дальше. Скоро Винченцо увидит Джино и сразу поймет, что это его сын. Эмма сцепила пальцы. И, конечно же, это породит новые проблемы, но, по крайней мере, она поступила правильно. И после того, как первоначальный гнев уляжется, они наверняка смогут прийти к какому-нибудь приемлемому компромиссу.

— А кто присматривает за ним сегодня?

Этот вопрос вырвал ее из мрачной задумчивости, и каким-то образом ее муж умудрился превратить его в обвинение.

— Моя подруга Джоанна.

Понятно. — Рот Винченцо скривился, и, несмотря на тусклый свет, Эмма заметила это, что, без сомнения, он и хотел. — У нее есть опыт в уходе за детьми?

У нее мальчик примерно такого же возраста, — поспешила объяснить Эмма. Вот уже и оправдываться приходится! — Они чудесно ладят. Сегодня вечером она оставила своего сына с мужем.

Длинные пальцы легко постучали по крепкому бедру.

— Так скажи мне, Эмма, как часто ты оставляешь своего ребенка на кого-нибудь, чтобы смотаться в Лондон для случайного секса?

Это было горькое и оскорбительное заявление, и Эмма задрожала от гнева. Она покачала головой и смело уставилась ему в лицо.

Как ты смеешь говорить мне такое?

Хочешь сказать, что не всегда ведешь себя с мужчинами так, как сегодня со мной?

Ты прекрасно знаешь, что нет!

Да, в глубине души он знает. Это было видно по тому, с какой голодной страстью отвечала она ему сегодня, да и по той ауре неприкосновенности, которая ее всегда окружала. Разве не это качество с самого начала так пленило его и заставляло терять самообладание столько раз, что и не вспомнить?

Но — Винченцо сицилиец, а это несет с собой целый комплекс представлений о том, как женщинам следует и как не следует проявлять свои чувства. Там, в номере отеля, Эмма вела себя недопустимо для молодой матери, оставившей своего ребенка на целый день с кем-то посторонним. И хотя, с одной стороны, он упивался тем, что было между ними, с другой стороны, презирал это.

Винченцо повернул голову, глядя на темнеющий в сумеречном вечернем свете английский пейзаж, проносившийся за окном. Вскоре машина замедлила ход и въехала симпатичную деревушку.

— Где ты живешь? — спросил он.

— Снимаю коттедж вон там. Пожалуйста, скажи водителю, чтобы свернул направо, а потом ехал прямо мимо озера.

Винченцо включил внутреннюю связь и заговорил с водителем по-итальянски. Вскоре лимузин плавно затормозил возле коттеджа, и глаза Винченцо удивленно сузились. Да, такого он не ожидал.

Домик был крошечным, словно сошедшим с поздравительной открытки, с каменными стенами и деревянной дверью, над которой висел старомодный фонарь.

Несмотря на порыв холодного ветра, закружившего вокруг них, когда они вышли из машины, ладони Эммы взмокли от пота. Она повернулась к мужу, гадая, какие мысли бродят в его голове, пока он смотрит на фасад коттеджа.

Я лучше войду первой и предупрежу…

Нет, — коротко бросил Винченцо и, положив ладонь на руку Эммы, на мгновение сжал тонкое запястье. Он увидел, что ее голубые глаза потемнели и расширились. Голос его понизился до вкрадчивой угрозы. — Тебе не надо никого предупреждать, сага mia. Я пойду с тобой.

Эмма почувствовала себя в ловушке, чего он, вероятно, и добивался. Но, собственно говоря, почему? Это ее территория, не его. Он здесь только потому, что хочет убедиться, что ребенок его. Вас ждет огромное потрясение, синьор Кардини, не без злорадства подумала она.

— Привет! — крикнула Эмма, распахивая дверь. В гостиной горел свет.

Джоанна лежала на диване, завернутая в одеяло, и смотрела телевизор. Рядом на полу лежала шкурка от банана и стояла пустая кофейная чашка.

— Ужасно холодно, — пожаловалась соседка вошедшей Эмме, а потом на лице ее отразилось изумление, когда она увидела Винченцо.

Откинув одеяло, Джоанна тут же села.

О, бог мой! Вы, должно быть…

Это Винченцо Кардини, — сообщила Эмма без дальнейших объяснений, бросив на Джоанну взгляд, говоривший «потом все расскажу». — Ну, как он тут?

Джоанна, похоже, расценила взгляд правильно, хотя Эмма видела, что подруга бросает любопытные взгляды на высокого, черноволосого мужчину. Мрачного и внушительного.

О, все в порядке. Никаких проблем, — ответила Джоанна. — Правда, никак не хотел засыпать — соскучился по мамочке, думаю. Но он хорошо поел, а потом я его искупала — хотя тебе надо заставить Эндрю сделать в ванной батарею, Эмма.

Эндрю? — угрожающе переспросил Винченцо. — И кто такой этот Эндрю?

Эндрю — мой домохозяин, — быстро объяснила Эмма.

Черные глаза буравили ее.

— О, в самом деле?

Ей хотелось сказать, что это не его дело, но, учитывая события последних часов, подобные слова прозвучали бы неубедительно. Учитывая собственнические замашки и ревнивую натуру Винченцо, неудивительно, что он похож на вулкан, готовый взорваться.

Джоанна подскочила.

— Я, пожалуй, пойду домой.

Эмма кивнула и благодарно улыбнулась подруге.

— Большое тебе спасибо, Джо, увидимся завтра.

Эмма едва ли слышала, как за Джоанной захлопнулась дверь. Она словно приросла к полу, не зная, что же ей делать дальше, но, похоже, у Винченцо таких проблем не было.

— Где ребенок? — требовательно спросил он.

— Та…там. — Она указала на слегка приоткрытую дверь спальни, почти бесстрастно отметив, что палец у нее дрожит. — Пожалуйста, не буди его.

Рот Винченцо скривился в некое подобие улыбки.

— У меня нет желания будить его. Я же сказал, что это просто для собственного успокоения. Один взгляд, и я уйду. Просто покажи мне ребенка.

Когда они потихоньку вошли в спальню, сердце Эммы сжалось от страха и любви. И, что бы ни ждало впереди, она испытала прилив материнской гордости, когда смотрела на своего сына.

Он лежал на спинке и, как обычно, сбросил одеяло. Эмма машинально потянулась, чтобы накрыть его.

Нет, — сказал Винченцо. — Оставь.

Но…

Я сказал, оставь.

Затаив дыхание, Эмма наблюдала, как муж медленно подошел к кроватке и опустил голову, неподвижный и грозный, как холодная мраморная статуя.

Эмма почувствовала, как ногти вонзились в ладони. У нее возникло инстинктивное желание защитить сына от пронзительного взгляда Винченцо. Это его право, через мгновение осознала она, смотреть столько, сколько пожелает.

С быстро колотящимся сердцем Винченцо запечатлел в памяти каждую черточку малыша. Шапка буйных черных кудряшек и немного раздражительный изгиб рта, так похожий на тот, что каждое утро он видит в зеркале, когда бреется. И хотя свет был тусклым, ничто не могло скрыть ни безупречную оливковую кожу ребенка, ни признаки будущей силы и высокого роста.

Винченцо резко выдохнул, нарушив тишину комнаты, а затем, без предупреждения, повернулся и вышел.

Эмма засуетилась, поправляя одеяльце и пробежав кончиками пальцев по шелковистым кудряшкам, почти желая, чтобы Джино проснулся. Хоть ненадолго отсрочить ярость Винченцо!..

Но я не сделала ничего плохого, сказала она себе.

Эмма вернулась в гостиную, где Винченцо ждал ее с видом экзекутора. В глазах его полыхало холодное бешенство.

Да, похоже, проблемы растут как снежный ком. Теперь она и представления не имела, как они придут к какому-нибудь компромиссу.

Винченцо оторвал взгляд от ее побелевшего лица и огляделся. Старый облезлый диван, выгоревшие обои с темными четырехугольниками, где, наверное, когда-то висели картины, а потом были сняты. Такое впечатление, что это просто временное пристанище неудачника.

— Ты посмела привести моего сына в такое место? — тихо, но грозно спросил он. — Посмела обречь его на жизнь в бедности?

Значит, он не сомневается в том, что это его сын! Облегчение охватило Эмму, но быстро сменилось страхом.

— Значит, ты признаешь, что он твой? Винченцо осторожно подбирал слова. Он ожидал, что войдет в детскую, увидит ребенка — и не почувствует абсолютно ничего, кроме, быть может, вспышки ревности, столкнувшись с явным доказательством того, что женщина, на которой он женился, спала с другим.

Но все оказалось не так. Винченцо и представить не мог, что такое возможно. Он все понял сразу, словно на каком-то подсознательном уровне был запрограммирован узнать своего малыша. Он видел свои младенческие фотографии, и сходство между ним и этим ребенком было неоспоримым. Но не только это. Что-то неизвестное хлестнуло по сердцу, когда он смотрел на этого малыша. Какое-то первобытное узнавание. Какая-то незримая связь.

— Как его зовут? — спросил он, осознав, что ему до сих пор неизвестно имя сына.

— Джино.

— Джино, — мягко повторил он. — Джино. Он сказал это иначе, чем она, произносил, наверное, так, как оно и должно произноситься, но выражение лица противоречило легкому удивлению в голосе. Было что-то пугающе незнакомое в том, как он смотрел на нее, что-то до боли холодное и критичное. И Эмма поняла, что обязана быть сильной. Она не должна позволить ему запугать ее.

— Итак, что мы теперь будем делать? — спросила молодая женщина.

Его глаза сузились. Он все еще был в пальто, да и неудивительно. Только дурак стал бы раздеваться в таком холоде. Достаточно ли тепло его сыну? Джино. На этот раз он попытался произнести это имя мысленно, и вихрь каких-то неизвестных эмоций всколыхнулся в груди.

Внезапно Винченцо шагнул вперед, схватил ее одной рукой и резко и решительно прижал к себе. Сердце его заколотилось, возбуждение достигло апогея, когда он буквально впечатал ее мягкое тело в свое.

— Чувствуешь, как сильно я хочу тебя? — выдавил он.

— Винченцо!

Какая-то холодная решимость промелькнула в его взгляде, прежде чем он захватил ее губы, и на этот раз поцелуй был наказывающим, злым. Если поцелуи считаются демонстрацией любви, то этот был их полной противоположностью. Но это не помешало ей откликнуться на него. Эмма просто не могла остановить себя, как бы громко не возражал голос разума.

И не является ли это неким инстинктом? Ведь мужчина, который обнимает ее, признанный отец ее ребенка? Теперь, когда он увидел Джино, увидел и признал, не выковало ли это некую неразрывную связь между ними тремя?

Эмма, ты дура, сказала она себе. Выдумываешь разные глупости, чтобы оправдать… это…

— Винченцо! — простонала Эмма, приоткрыв губы под напором губ Винченцо, чувствуя его мужской жар и ощущая силу его желания. Он начал расстегивать на ней пальто, и она позволила ему. Позволила отодвинуть ткань в сторону и пробежать ладонями по бедрам. А потом он стал задирать на ней платье. Эмма почувствовала, как нетерпеливо заерзала, царапая пальцами его широкие плечи, жаждая сорвать с него пальто и желая, чтобы вся их одежда исчезла словно по волшебству. — Винченцо, — повторила она, на этот раз нетерпеливее.

Винченцо ощущал неистовое биение своего сердца. Ему казалось, что он умрет, если не овладеет ею немедленно. И он откликнулся на ее призыв. Винченцо обхватил ее бедра своими в провокационном и примитивном соблазнении, старом как мир, и она уткнулась ему в грудь, словно он притягивал ее с какой-то магнетической, непреодолимой силой.

И вдруг так же резко, как привлек к себе, Винченцо убрал руки и отпустил Эмму. Ее колени подогнулись, а рука ухватилась за подлокотник дивана.

— О чем я только думаю? — Он как будто разговаривал сам с собой, и в его голосе прозвучало отвращение к себе. Неужели он хочет снова заняться с ней любовью, несмотря на тот факт, что она утаила от него сына? И, может, даже отпустить шофера и провести с ней всю ночь, а утром проснуться под нежный лепет их пробудившегося сына?

Но разве не ослабит его позицию, если сегодня она иссушит его силы своей безудержной сексуальностью? А если он внезапно оставит ее сейчас, то оставит томящейся, гадающей… Ибо Винченцо знает, что неожиданность — самый эффективный прием, если жестко торгуешься за что-то.

— Ах, Эмма, — проговорил он голосом, похожим на расплавленную сталь. — Слишком много раз я слушал свое тело в том, что касается тебя, mia bella. Слишком много раз ты использовала свои неотразимые чары, чтобы обольстить меня и так распалить аппетит, что я не мог мыслить здраво. Но сейчас этот номер не пройдет. Сейчас я должен подумать головой, а не…

Винченцо криво усмехнулся и бросил быстрый взгляд на источник своего дискомфорта. Он увидел, как краска залила ей скулы. Как она может краснеть, словно наивная девственница, когда только что извивалась в его руках, как бесстыдная потаскуха? Он сделал шаг назад, подальше от соблазна, лицо его окаменело.

— Я вернусь завтра утром в девять. Что-то в его голосе насторожило Эмму.

— Вернешься для чего? — спросила она, пытаясь говорить спокойно.

Винченцо пригладил рукой свои растрепанные черные волосы. Конечно, ей бы очень хотелось знать, что у него на уме.

— Подожди и увидишь, — заявил он.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Эмма провела долгую бессонную ночь, недоумевая, как могла снова позволить Винченцо соблазнить ее, чтобы опять подвергнуться его презрению. Она же знает, каково его, как сицилийца, отношение к женщинам. Он посчитает, что она вела себя распутно, в этом нет никаких сомнений, принимая во внимание тот его ледяной взгляд. То, как он убрал от нее руки, как будто держал что-то грязное или заразное.

Он явно не испытывает к ней ничего, кроме презрения, и если она будет продолжать вести себя так, это лишь укрепит его в этом мнении и ослабит ее позицию.

Ей ни на минуту не следует забывать, с кем она имеет дело: с человеком, который представляет все могущество одной из самых богатых и влиятельных семей на Сицилии. Эмма заметила отблеск боевого огня в его черных глазах, а она не глупа. У нее есть нечто такое, что Винченцо жаждет заполучить всей душой — сына и наследника, — и если они больше не вместе как муж и жена, не попытается ли он отвоевать опеку над ребенком?

Когда бледный рассвет прокрался сквозь шторы, она поплотнее укутала в одеяло свое дрожащее тело, недоумевая, как могла быть такой наивной и не предвидеть это.

В мире Винченцо все черно-белое. Женщины либо шлюхи, либо девственницы. Либо любовницы, либо жены. И ей этого никогда не изменить.

И что же теперь делать?

Устало выбираясь из постели, Эмма попыталась поставить себя на место мужа. Будет он пытаться доказать, что она плохая мать? Или попробует использовать против нее то, что она обратилась к нему за помощью?

Натянув старые джинсы и толстый свитер, молодая женщина умылась и пошла на кухню сделать себе чашку кофе, пока Джино не проснулся.

Эмма готовила пюре ему на завтрак, когда прозвонил дверной звонок, и внезапно она вспомнила, что не расчесалась, как следует. С другой стороны, так Винченцо не подумает, что она пытается… пытается… Эмма нахмурилась. Как он выразился? Использовать свои чары. Но в том-то и беда с Винченцо: даже когда он оскорбляет тебя, хочется растаять, когда потом подумаешь об этом.

Поэтому и не думай, твердо велела она себе, распахивая дверь, но, к своему удивлению, увидела Эндрю, стоящего с миской яиц в руке и довольно грустным лицом.

— Доброе утро, Эмма, — ворчливо проговорил он. — Вот, принес тебе. Один из фермеров прислал мне в подарок, и я подумал, что тебе они понадобятся больше.

Эмма заморгала.

— О, спасибо, Эндрю… как мило. Я сделаю омлет.

У него, кажется, порозовели уши.

— Э, ничего, если я зайду на минутку? Эмма украдкой взглянула на часы. До девяти время еще есть, едва ли Винченцо появится раньше. А если и появится, что с того? Она тоже имеет право на свою жизнь, и эта жизнь не включает самого Винченцо с его старомодным взглядом на то, как следует жить одинокой матери.

— Конечно, — бодро отозвалась она. — Я как раз собиралась покормить Джино. А ты поставь, пожалуйста, чайник, выпьем по чашечке чаю.

Эндрю наполнил чайник и повернулся к ней, переминаясь с ноги на ногу, словно стоял на чем-то горячем.

— Я ужасно себя чувствую из-за того, что объявил о повышении арендной платы. Знаю, ты не можешь платить больше. Давай забудем тот разговор, хорошо?

Эмма недоуменно заморгала.

— Забудем?

— Конечно. В конце концов, — он пожал плечами, — ты хороший квартиросъемщик. Так что пусть все остается как есть, я не буду возражать.

Эмма обратила гримасу в улыбку, разливая горячий чай по двум чашкам. Одну она подала Эндрю и села, чтобы начать кормить Джино. Если б только он сказал это раньше! Тогда ей не пришлось бы идти к Винченцо с протянутой рукой и просить его о разводе…

Но нет, это неправда. Когда-нибудь ей все равно пришлось бы поговорить с Винченцо, и, возможно, повышение квартплаты всего лишь ускорило события. Она не могла всю жизнь скрываться от него, прятать голову в песок и избегать неизбежного, ибо рано или поздно Джино захочет узнать своего отца.

Но, по крайней мере, слова Эндрю сняли с этого вопроса срочность, избавили от ужасного чувства паники.

Это очень великодушно с твоей стороны, Эндрю, и я ценю это.

Нет, не благодари, — сказал он, помешав свой чай, прежде чем поднять на нее глаза, в которых светилось любопытство. — Один из местных сказал, что вчера тут была шикарная машина.

Рука Эммы, державшая ложку с банановым пюре, застыла на полпути ко рту Джино, малыш сам потянулся к ней.

А в нашем арендном договоре написано, что это запрещено? — как можно легкомысленнее спросила она, помогая Джино вложить ложку в ротик.

Конечно, нет. Просто у тебя не часто бывают гости, и я… — Он вскинул голову.

Эмма услышала стук в дверь и вздрогнула. Она даже не заметила, что Джино ухватился ручкой, измазанной в банане, ей за волосы.

— Там кто-то пришел, — сказал Эндрю.

Она хотела быстренько вывести его через заднюю дверь, пока не поняла, что ведет себя как сумасшедшая. Разве не поклялась она быть сильной? Прекрати же вести себя так, будто делаешь что-то дурное. Эндрю — домовладелец и имеет полное право находиться здесь.

Она открыла дверь, и, когда увидела Винченцо, сердце ее подпрыгнуло. Это был совершенно другой Винченцо, как небо от земли отличающийся от того офисного миллионера, который соблазнил ее вчера. Сегодня он был одет в темные джинсы и темную куртку. Внешне расслабленный Винченцо, и почему-то от этого еще более опасный. Как змея, спящая на солнце, которая, если ее потревожить, сделает молниеносный бросок…

— Доброе утро, — проговорила она, подумав при этом, что ничего особо «доброго» в этом утре нет.

Муж не ответил на приветствие. Его взгляд метнулся поверх плеча Эммы и остановился на ребенке, сидящем на высоком стуле. Малыш, привлеченный непривычным шумом, глядел прямо на Винченцо своими большими карими глазками.

Глядя на маленького мальчика с тем же завороженным интересом, Винченцо почувствовал, как сердце почти болезненно сжалось. Он хотел пройти прямо к сыну и снять малыша со стула, но воспрепятствовало то, что рядом находился еще и мужчина. Да, мужчина, который сидел за столом в кухне Эммы и пил чай. Более того, он не поднялся навстречу гостю, что также уязвило Винченцо.

И кто, черт побери, вы такой? — ледяным тоном поинтересовался он.

Прошу прощения? — не понял Эндрю.

Вы слышали. Кто вы такой и что делаете в кухне моей жены?

Вашей жены? — Эндрю вскочил и повернулся к Эмме, на лице его отразилось недоумение и обвинение. — Но ты же говорила мне, что у тебя больше нет мужа?

— О, вот как? — последовал вкрадчивый вопрос с другого конца комнаты.

Это похоже на дурной сон, подумала Эмма.

Она сглотнула.

Думаю, тебе лучше сейчас уйти, Эндрю. Эндрю нахмурился.

Ты уверена, что все в порядке?

Как мило, что он спросил! И как же домовладелец собирается помочь ей? Быть может, вышвырнуть кипящего от злости сицилийца за дверь? Смешно…

— Да, все в порядке, — как можно бодрее произнесла Эмма.

Эндрю с достоинством удалился. Как только дверь закрылась за ним, повисло неловкое молчание. Винченцо повернулся к жене с выражением едва сдерживаемой злости.

— Ты спала с ним? — спросил он грозно, но тихо, сознавая, что в комнате ребенок.

Она гневно вспыхнула.

— А ты как думаешь?

— Думаю, он не похож на мужчину, который мог бы удовлетворить твой ненасытный сексуальный аппетит, сага, хотя это может объяснить, почему ты была такой невероятно горячей со мной. — Черные глаза прожигали ее насквозь. — Но ты не ответила на мой вопрос.

— Разумеется, я не спала! — воскликнула Эмма, оскорбленная и негодующая. Но Винченцо уже отвернулся, словно ему было наплевать, что она ответит, а вопрос был задан лишь для того, чтобы смутить и унизить ее. И ему это удалось, не так ли?

Он подошел к высокому стулу, на котором сидел Джино и таращил на незнакомого дядю большие черные глазенки. Несколько долгих мгновений Винченцо стоял, глядя на него, чувствуя тяжелые и гулкие удары сердца в груди.

— Mio figlio, — проговорил он, наконец, голосом, искаженным болью и радостью. — Мой сын.

Внутренне Эмма вздрогнула, услышав нескрываемые собственнические нотки в его голосе, хотя и дивилась тому, что Джино — ее сын — не испугался чужого человека.

Но ведь Винченцо не чужой, не так ли? Он такая же родная кровь, как и ты. И, возможно, малыш узнал отца на каком-то подсознательном уровне.

— Vene, — мягко проговорил Винченцо, протягивая руки. — Иди ко мне.

К изумлению Эммы, малыш заморгал и пару раз повернул головку из стороны в сторону, бросая на Винченцо нерешительные взгляды искоса. Но Винченцо не давил на него, просто продолжал бормотать что-то по-итальянски, пока, наконец, Джино, поерзав, не сдвинулся вперед, позволяя Винченцо снять его со стула и взять на руки.

Джино пошел на руки к незнакомому человеку! Мир Эммы пошатнулся. Она почувствовала дурноту, слабость и… ревность. Из-за того, что Винченцо всегда без усилий завоевывает любовь.

— Ему… надо умыться, — проговорила она дрожащим голосом, сердито смаргивая внезапно набежавшие слезы.

Винченцо окинул ее быстрым взглядом: растрепанные волосы и бледное лицо с двумя пятнами краски на щеках; линялые джинсы и толстый свитер, надежно скрывающие женственные формы.

Он не знал другой такой женщины, которая осмелилась бы появиться перед ним столь неухоженной, и, рассуждая объективно, трудно было поверить, что она — его жена. И все же эти большие голубые глаза все еще имели силу возбуждать его сверх всякой меры. Выворачивать наизнанку.

— И тебе, судя по виду, тоже, — уколол он.

Понимая, что вот-вот расплачется, Эмма сбежала в ванную, заперла за собой дверь и открыла кран, чтобы заглушить звуки всхлипываний.

Что она наделала? Допустила вмешательство Винченцо не только в свою жизнь, но и в жизнь Джино. И он не преминет воспользоваться этим.

Выходя из ванной, завернутая в большое банное полотенце, Эмма внутренне сжалась, вспомнив, что сейчас увидит Винченцо в своей гостиной. Но он даже не заметил, как она вышла. У него были дела поважнее.

Все еще держа Джино на руках, муж ходил по комнате, останавливаясь то там, то тут, все время разговаривая с сыном по-сицилийски и сразу же переводя сказанное на английский. И Джино завороженно слушал, время от времени поднимая пухлый пальчик, чтобы потрогать темный шершавый подбородок своего отца.

Он учит его сицилийскому, поняла Эмма, ощутив внезапный прилив страха. Взгляд черных глаз скользнул поверх волос Джино и встретился с ее взглядом. Винченцо почувствовал, как в нем поднимается некая смесь гнева с желанием. Но у него на руках ребенок, который будет сбит с толку и напуган изъявлением гнева, поэтому мужчина заставил себя сдержанно поинтересоваться:

Хорошо освежилась?

Да, спасибо.

Он позволил глазам скользнуть по мягкому изгибу груди, отчетливо вырисовывающейся под тонким полотенцем.

Теперь Эмма дрожала не только от холода. Она отвернулась от мужа, ненавидя эти смешанные импульсы, которые он посылает ей, и те чувства, которые в ней пробуждает. Винченцо словно хотел ослабить ее всеми возможными способами — вначале ведя себя по-собственнически с Джино, а потом этим безмолвным, чувственным осмотром. Она была в полнейшем замешательстве, словно вчерашняя Эмма исчезла, а сегодня какая-то незнакомка заняла ее место.

Она быстро оделась, выбрав чистые джинсы и свитер — ее обычная повседневная практичная униформа, которая, уж конечно, никак не красит ее. Но Эмма не собиралась наряжаться, чтобы он не подумал, будто она пытается произвести на него впечатление. Чтобы не обвинил, что снова старается соблазнить его…

Слегка подсушив и расчесав волосы, Эмма сделала глубокий вдох и вернулась в гостиную, где Винченцо стоял к ней спиной, держа на руках Джино и глядя в окно на раскидистый орех.

Джино первым услышал ее, повернулся в отцовских руках, тихонько взвизгнул и потянулся к ней. Эмма взяла сына, зарывшись лицом в его кудряшки, чтобы скрыть прилив каких-то незнакомых эмоций, грозящий поглотить ее.

Почувствовав пустоту в руках, Винченцо вновь отвернулся к окну. Оказалось, он потрясен куда больше, чем ожидал, сердце его колотилось очень громко и сильно. И когда он посмотрел на Эмму и увидел, как отчаянно она прижимает к себе ребенка, челюсть его напряглась.

Эмма тоже взглянула на мужа, пытаясь прочесть выражение его лица, но встретилась лишь с каменным взглядом, не выдававшим абсолютно ничего. Но почему это ее удивляет? Не считая тех первых головокружительных месяцев, когда они были охвачены безумным сексуальным влечением, которое приняли за любовь, Эмма никогда не могла сказать, какие мысли бродят у него в голове. «Я ни перед кем не обнажаю душу», — как-то сказал он ей. Словно разговор о чувствах делает мужчину слабым в глазах других.

— У тебя есть кофе? — неожиданно спросил Винченцо.

Она чувствовала себя совершенно выбитой из колеи.

— Возможно, не тот, к которому ты привык. Я держу его в том ящике. — Эмма указала на один из кухонных шкафов. — Чашки вон там.

Молодая женщина наблюдала за тем, как быстро он осваивается в ее кухне, и недоумевала, как ему это удается. Глядя на Винченцо, можно подумать, будто он каждый день варит себе кофе, хотя она прекрасно знает, что в его распоряжении целый штат прислуги, не говоря уж о женщинах, готовых на все ради него.

Так почему же он не смог так же легко приспособиться к супружеской жизни, вместо того, чтобы вести себя как какой-то средневековый тиран? Как будто надев ей на палец кольцо, он шагнул на пару сотен лет назад…

Эмма посадила Джино на вязаный коврик и поставила перед ним большую картонную коробку с игрушками. Она была обклеена оберточной бумагой и наполнена пустыми пластиковыми коробочками разных размеров. Некоторые из них, наполненные бобами или рисом, заменяли малышу погремушки.

Винченцо поднял глаза от двух исходящих паром чашек с кофе, и его губы презрительно скривились.

Почему он играет с мусором?

Это игрушки, изготовленные дома, — объяснила Эмма. — Он смотрел, как я их делаю, что-то усваивал. К тому же дети часто предпочитают простые игрушки дорогим.

— Которые, насколько я понимаю, ты все равно не можешь себе позволить? — вызывающе бросил он.

Эмма пожала плечами.

— Ну, не могу.

Винченцо даже не попытался скрыть своей неприязни, когда опустился на один из жестких стульев вокруг обеденного стола.

— Судя по тому, что я вижу, ты не можешь себе позволить очень многое, — заметил он, затем поставил свою чашку и просверлил жену ледяным взглядом. — Что, предположительно, и привело тебя обратно ко мне.

Эмма чувствовала, что сейчас неподходящий момент, чтобы спорить с ним.

— Я хотела как лучше для Джино, — тихо проговорила она.

— В самом деле, Эмма? — презрительно спросил он. — Или ты просто хотела вытянуть из меня как можно больше денег? — Его глаза блестели. — Как и кое-что другое.

Ее щеки вспыхнули.

— Не будь таким грубым! — прошептала она, как будто Джино мог понять намек и счесть мать морально распущенной.

А разве это не так? — подала голос ее совесть. Как иначе назвать твое поведение вчера в номере отеля?

Винченцо пожал плечами, как будто не слышал ее. Он говорил тихо, по-видимому, чтобы не напугать Джино, но ничто не могло смягчить злость, сочившуюся в его голосе.

Если б ты действительно хотела как лучше для него, то уже давно связалась бы со мной.

Но я пыталась! — запротестовала она. — Я пыталась дозвониться до тебя, и ты отказался говорить со мной. Дважды!

Значит, ты не слишком старалась, верно? — парировал он. — И это, возможно, вполне устраивало тебя, Эмма. Поскольку ты привыкла удовлетворять только свои желания.

Она уставилась на него, потрясенная горечью в его голосе.

И твои желания по-прежнему на первом месте, не так ли? — безжалостно продолжал Винченцо. — Ты пришла ко мне, потому что тебе нужны были деньги и секс — и пока что получила одно очко в свою пользу.

Я пришла не за сексом!

Нет? — спросил он уничтожающим тоном. — Кто-то заставил тебя раздеться и лечь со мной на диван? — Глаза его сверкали. — Но, строя свои хитроумные планы, ты ни разу не подумала о нуждах ребенка.

Я думала! — вспыхнула Эмма.

Лжешь. — Он наклонился вперед. — Ты не подумала, что неплохо было бы сказать мне, когда обнаружила, что беременна?

Это не…

Или, быть может, когда начались схватки? —

Его слова беспощадно отсекали ее сбивчивое объяснение. — Или когда ты родила — что, как отец, я имею законное и неоспоримое право знать об этом? Подобные мысли не приходили тебе в голову, Эмма?

— Мы уже обсуждали это, — глухо отозвалась она. — Даже если б ты соизволил принять мой звонок, то не поверил бы мне.

— Вначале, возможно, — согласился он. — Но, рано или поздно я бы приехал и понял, что мы зачали ребенка, даже если это произошло в худших обстоятельствах из возможных.

Эмма вздрогнула.

— Пожалуйста, не говори так.

— Но это правда, сага. — Его глаза насмехались над ней. — Даже ты не станешь отрицать, что обстоятельства, сопутствующие зачатию, были прискорбными.

Прискорбными. Какое жестокое, казенное слово! А если она скажет ему, что ее сердце разрывалось на кусочки в тот последний день в Риме? Что она до боли жаждала вернуть то чудесное время, когда все, что они хотели и что им было нужно, — это любовь. Что когда он схватил ее в объятия в тот момент, когда она собиралась уйти из его жизни навсегда, она была околдована страстью, которая, казалось, возвратила ее в счастливые дни.

Нет, если она скажет нечто подобное, он просто снова обвинит ее во лжи. Потому что, по едва сдерживаемому гневу на его властном лице, Эмма видела, что он уже составил свое мнение о ней.

— Итак, что мы теперь будем делать? — тихо спросила она. — Полагаю, ты захочешь… регулярный доступ?

Он коротко, зло хохотнул.

— А ты как думаешь?

Эмма закусила губу. Зная Винченцо, она не сомневалась, что он захочет воспользоваться своим правом в полной мере. Потребует ли он, чтобы Джино проводил каникулы на Сицилии? — с болью гадала она. Допуск в тот суровый и прекрасный мир, который постепенно исключит его мать-англичанку? Она должна вести себя как взрослый, зрелый человек, спокойно и рассудительно, и тогда, возможно, Винченцо ответит тем же.

— Как нам, по-твоему, лучше устроить это? — поинтересовалась она подчеркнуто вежливо, будто спрашивала у прохожего время.

Последние двенадцать часов Винченцо ни о чем другом и не думал и пришел к единственно правильному решению.

Ты вернешься со мной на Сицилию, — решительно заявил он.

Ты, должно быть, рехнулся, — ахнула она, — если на самом деле думаешь, что я снова ступлю ногой на Сицилию.

Губы Винченцо скривились в жестокой улыбке. Вот она и попалась к нему на крючок!

Тогда оставайся, — мягко проговорил он. — Но Джино поедет со мной.

Ты з-заберешь Джино? — Сердце Эммы заколотилось так часто и громко, что едва не выскочило из груди. — Ты серьезно думаешь, что я позволю тебе увезти моего сына из страны без меня?

— Нашего сына. Который должен знать свои корни. Я намерен повезти его на Сицилию, Эмма, и попытки остановить меня не принесут тебе ничего хорошего. — Он поднялся, двигаясь бесшумно, как пантера, и встал перед ней. — Команда адвокатов уже работает над этим делом, и позволь сообщить тебе, что твои старания скрыть от меня моего сына произвели на них не слишком благоприятное впечатление.

Ее щеки внезапно побелели. Пропади она пропадом с ее способностью выглядеть такой ранимой, когда это, на ее взгляд, может помочь ей! Его глаза сверкали.

— Чем разумнее ты поведешь себя сейчас, тем сговорчивее я постараюсь быть в будущем.

Эмма сглотнула.

Ты… угрожаешь мне, Винченцо?

Вовсе нет. Просто советую подчиниться.

— Ты угрожаешь мне. Я так и знала! Ты ничуть не изменился. Неудивительно, что я…

Она осеклась, когда Винченцо вонзился в ее плечи и поднял на ноги. Его лицо расплывалось у нее перед глазами.

— Прошлое есть прошлое, — решительно проговорил он. — Сейчас меня волнует настоящее, а мой сын — это и настоящее, и будущее. Я забираю его с собой, и если ты намерена сопровождать нас, то будешь играть роль моей жены.

Она уставилась на него.

Твоей жены?

Почему нет? Это вполне разумно. — Он увидел, как ее голубые глаза потемнели в замешательстве, на виске запульсировала жилка. — Давай признаем, что это смягчит напряжение нашей сложной ситуации, — продолжил он. — Мы также сможем извлечь из этого удовольствие, пока есть такая возможность.

Эмма почувствовала слабость. Он рассуждает так хладнокровно, словно удовольствие — побочный продукт телесной функции.

Ты шутишь.

Ничуть, — заверил он ее. — И, думаю, хватит тебе уже изображать возмущение. В свете того, как ты откликаешься на меня, это выглядит несколько лицемерно.

Винченцо…

Нет, больше никаких споров. Ты достаточно долго играла по своим правилам, пришло время играть по моим. — Его голос стал жестче. — Поэтому собери все самое необходимое, потому что мы едем в Лондон.

Эмма могла с уверенностью сказать по упрямому выражению его лица и решительному тону, что сопротивляться бесполезно. Но все же она сделала попытку:

А нельзя нам с Джино подождать здесь, пока мы не будем готовы к поездке?

Хочешь сбежать от меня? — Его рот скривился в сардоническом подобии улыбки, когда он легко провел кончиком пальца по ее внезапно задрожавшим губам. — Не выйдет. У тебя есть паспорт?

Она оцепенело кивнула.

Джино зарегистрирован для выезда за границу?

Нет.

— Значит, мне надо позаботиться об этом. Кроме того, вам обоим нужен новый гардероб. Если я везу вас на Сицилию, мой сын должен выглядеть как Кардини, а не маленький нищий. Ну, а ты… — в его глазах замерцало нечто такое, что пугало и в то же время возбуждало ее, — будешь одеваться для моего удовольствия. Как должна одеваться жена.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Эмма изумленно оглядывала просторный салон гостиничного номера. Повсюду была одежда.

Одежда, которая, судя по виду, именно ее размера и именно тех цветов, которые ей идут. Красивая одежда. Платья и юбки, нижнее белье. Все из самых лучших и дорогих тканей — шелка, хлопка, чистого кашемира.

— Зачем столько? — тихо пробормотала она. Черные глаза Винченцо сделались жесткими.

Я же говорил, Эмма, что ты не можешь предстать перед моей семьей, одетая как нищенка.

Но я сильно похудела, — прошептала она. — Откуда ты узнал, какой нужен размер?

Медленная улыбка и слегка удивленное выражение лица мужа говорили о том, что она задает глупый вопрос.

— Я прикинул… точнее, определил. Не забывай, что совсем недавно ты была обнаженной в моих руках. — Он небрежно снял голубое шелковое платье с вешалки и протянул ей. — Вот, надень это к обеду.

Эмма взяла платье, борясь с соблазном красиво одеться, как он хотел. С одной стороны, ей нравится красивая одежда, как любой нормальной женщине, но его диктат отталкивает ее и приходится мириться с тем, что такое его отношение, возможно, намеренное. Придется принять его подарки, но она никогда не должна забывать, что за все в жизни надо платить…

Да и есть ли у нее разумная альтернатива, когда в словах Винченцо кроется зерно истины? Если она появится на Сицилии, одетая как нищенка, то не завоюет ничьих симпатий в стране, где внешность — это все. Тем более Джино уже экипирован, как и подобает сыну миллионера.

На обратном пути из коттеджа они остановились в одном из крупнейших лондонских универмагов, и Винченцо пронесся по нему как ураган, сметая все на своем пути. Лучшая одежда? Куплена. Самая роскошная коляска? Уже у них. Кашемировые одеяла для ребенка? Готово.

Эмма взглянула на хорошенькую кроватку, в которой сейчас крепко спал ее любимый малыш, и ее сердце сжалось от чувства вины.

Персоналу отеля было поручено приготовить еду для ребенка. А потом Джино взвизгивал от восторга, когда Винченцо вытаскивал из коробки, одна за другой, дорогие игрушки. И хотя еще в коттедже Эмма настаивала, что дети радуются самодельным игрушкам не меньше, чем дорогим покупным, теперь она видела, что это не совсем правда.

И во время купания, позабыв про свою старую резиновую уточку, Джино визжал от радости, играя с белым кораблем, плавно скользящим по мыльной воде. А потом, утомившись, Джино уснул на руках Винченцо, и у Эммы в горле встал ком, когда она наблюдала, как он нежно уложил сына в кроватку.

С одной стороны, чудесно было видеть, как ее малыш наслаждается тем комфортом, который каждая мать желает своему ребенку. Но, даже радуясь этому, она не могла отогнать тревожных мыслей. Винченцо никогда не простит ее за сокрытие правды. Ох, и непростые времена ждут ее!..

Пальцы Эммы сжали голубой шелк платья.

— Ладно, пойду переоденусь, — сказала она.

— И заодно выбрось эти джинсы, — ехидно предложил он, — больше никогда не желаю их видеть.

Провожаемая его колкими словами, Эмма пошла в ванную и начала переодеваться в новую одежду, почувствовав себя слегка неуклюже, когда изящное белье соприкоснулось с ее кожей и вошло в контакт с возродившимися ощущениями.

Эмма взглянула в зеркало. Оттуда на нее смотрела незнакомка. Когда в последний раз она позволяла себе новое белье и носила красивый бюстгальтер, который хорошо поддерживает грудь?

Потом она надела платье без рукавов через голову и расчесала волосы так, что они лежали блестящими белокурыми волнами на плечах. Шелк мягкими складками ниспадал вокруг бедер, а его цвет подчеркивал голубизну глаз. Вот так должна одеваться жена богатого человека, осознала Эмма. Так она одевалась в те последние пустые дни их брака, когда на людях ее выставляли, как какую-то редкую драгоценность, тогда как дома напряжение между ними все росло и росло.

По крайней мере, сейчас она не во власти иллюзий. Винченцо не любит ее, и надо выработать какую-то стратегию, как вести себя с ним и, что важнее, как удержать эмоции в узде. Потому что впереди ее не ждет ничего, кроме опасности и горя, если она снова позволит себе подпасть под чары Винченцо.

Эмма будет играть требуемую от нее роль, пока они не придут к какому-нибудь соглашению. Но они будут делать это на его территории, там, где она всегда чувствовала себя чужой. Где она была чужой. Нужно, чтобы он был на ее стороне, но при этом надо держать эмоциональную дистанцию. По крайней мере, эта дорогая красивая одежда может служить своего рода щитом, помогая ей вписаться в богатый мир, пусть и только внешне.

Выйдя из ванной, Эмма увидела, что Винченцо пошел в спальню взглянуть на Джино, и в который раз почувствовала, что сердце сжимается от тоски. Порой прошлое играет злые шутки с твоими душой и сердцем. Порой ты чувствуешь себя так, словно все еще любишь мужчину, за которого вышла замуж.

Много ли женщин было у него с тех пор, как они расстались? — с болью гадала она. Был он с ними таким же горячим и неистовым, как с ней? Пальцы сжались в кулаки. Что ж, даже если это и так, теперь это ее не касается.

Он вскинул глаза и встретился с ней насмешливым взглядом, но за этой насмешкой Эмма смогла разглядеть более глубокие эмоции. Она не глупа и не слепа и знает, что под этой лощеной цивилизованной оболочкой бьется сердце пылкого сицилийца со всеми его страстями и неистовым чувством собственника.

Поэтому Эмма должна быть очень осторожна. Ей надо показать ему, что она хорошая мать. Убедить его, что она больше никогда не попытается забрать Джино у него. Даже изобразить покорность, если понадобится. Если она не будет питать никаких иллюзий, то наверняка они как-нибудь смогут поладить.

Выйдя из спальни, он окинул ее взглядом хищного самца, и Эмма вдруг почувствовала робость. Неужели она в самом деле жила с этим мужчиной? Спала с ним в одной кровати? Теперь это казалось таким далеким, словно происходило в другой жизни.

Эмма попыталась улыбнуться.

— Как я выгляжу? — спросила она, делая первый пробный шаг к цивилизованным отношениям.

Как она выглядит? Жилка забилась у Винченцо на виске. Когда она вот так улыбается, то можно почти забыть, что она лживая ведьма. Можно почти представить, что это она — тот самый сияющий белокурый ангел, который когда-то пленил его.

— Подойди поближе, чтобы я мог лучше рассмотреть тебя.

Чувствуя себя рабыней, которой велели встать перед хозяином, Эмма прошла чуть вперед и снова улыбнулась, на этот раз более натянуто.

Ну, как?

Ммм. — Он рассматривал ее с объективной оценкой человека, покупающего новую машину. — Ну что ж, ты выглядишь в сто раз лучше, чем десять минут назад. Я бы, конечно, предпочел, чтобы на тебе вообще ничего не было, но это может стать сильным отвлекающим фактором во время обеда. Ну, неважно, для этого будет достаточно времени после того, как мы поедим.

Эмма вспыхнула. Как отвратительно! Будто она для него нечто вроде послеобеденного развлечения!

— Я согласилась сопровождать тебя на Сицилию, — проговорила она дрожащим голосом, — но не помню, чтобы соглашалась на что-нибудь еще.

— Да ладно тебе, Эмма! Хватит уже притворяться, какой смысл? Мы уже вкусили запретного, и все это заново пробудило наш аппетит. Ты хочешь меня так же, как и я тебя. Я вижу это по твоим глазам, по тому, как реагирует твое тело на мое, даже если ты очень стараешься не показать этого.

Ей хотелось сказать ему, что она больше чем просто тело, что она женщина, у которой есть чувства и сердце, которое однажды было разбито, и она не вынесет, если оно разобьется еще раз..

— Но ты сказал…

Ммм? Что я сказал? — пробормотал он, привлекая ее ближе и скользя губами по ее щеке.

Я… — Эта простая ласка оказалась такой пьянящей, что Эмма забыла обо всем. Теперь его ладони были на ее груди, играя с ней сквозь дорогой шелк платья, и она ощутила, как соски напряглись почти болезненно. — Винченцо, — прошептала она.

— Тебе нравится, правда?

Да, — вырвалось у нее помимо воли. Он вновь как будто околдовал ее. Эмма не слышала ничего, кроме стука собственного сердца. Не чувствовала ничего, кроме щемящей боли желания.

Ах, Эмма, — пробормотал он, — как быстро ты вспыхиваешь.

Только с тобой, подумала она. Только с тобой. Эмма закрыла глаза, еще секунда, и будет поздно. Еще секунда, и она вновь станет послушным сексуальным объектом для мужчины, который попросту использует женщин.

Собравшись с силами, Эмма оттолкнула его.

Не надо, — прошептала она. Его глаза сузились.

Я думал, мы договорились прекратить игру.

Это не игра, Винченцо. Джино в соседней комнате, если ты забыл.

Вряд ли я могу забыть, — с горечью проговорил он.

Винченцо резко отпустил Эмму и отошел, борясь с первобытным порывом бросить ее на пол и овладеть ею. И все же он неожиданно обнаружил, что думает о ней с некоторой долей одобрения. Ведь разве не презирал бы он жену, если б ее крики наслаждения разбудили их сына?

— Тебе надо что-нибудь поесть, — неожиданно сказал он. — Неудивительно, что ты такая худая, ты же за целый день почти ни к чему не притронулась. Пойдем обедать, а с Джино посидит опытная няня.

Она покачала головой.

— Я бы не хотела оставлять его. Он может проснуться и испугаться незнакомой обстановки, а если он расплачется, а меня нет, я… — она осеклась и посмотрела в его бесстрастное лицо. — Наверное, ты считаешь, что это звучит смешно?

Он попытался не замечать мольбу в ее голубых глазах.

— На самом деле я считаю, это звучит прелестно — как раз то, что нужно, чтобы произвести впечатление на адвоката по разводам. Высший балл за усердие, Эмма.

— Ты правда думаешь… — Эмма уставилась на него, — я играю, чтобы заработать какие-то очки в свою пользу?

Винченцо проигнорировал обиженный взгляд, который омрачил эти изумительные глаза. Как смеет она выглядеть эдаким невинным зверьком, когда оказалась настолько подлой, что бросила его при первой возможности и скрывала от него его сына?

Однако Винченцо вынужден был пересмотреть некоторые из своих прежних суждений. Несмотря на бедность, в которой жила Эмма, он понял, что о Джино хорошо заботились. Он казался очень довольным и счастливым ребенком, а этого не купить ни за какие деньги.

— Нет, — не без труда признался он. — Я признаю, что ты хорошо заботишься о ребенке.

Комплимент привел ее в смятение. Это была капитуляция, которой Эмма не ожидала, и она заморгала, подумав, что неожиданное проявление уважения чуть ли не больнее всех оскорблений, которые он бросал ей. Потому что любое доброе слово напоминает о том времени, когда она была для него центром вселенной. Хотелось схватить его за руки и потребовать сказать, что случилось с тем временем и теми чувствами, но Эмма понимала, что ничего не добьется.

— В таком случае почему бы тебе не заказать что-нибудь в номер? — Винченцо коротко улыбнулся. — А я пока приму душ.

Эмма заказала стейки с картошкой, свежие фрукты и бутылку красного вина. Когда двое официантов прибыли с тележкой, Винченцо как раз выходил из спальни, одетый в черные брюки и шелковую рубашку. Капельки воды поблескивали серебром в черных волосах, создавая впечатление интимности. Должно быть, со стороны они смотрятся идеальной супружеской парой, с горечью подумала она.

Когда официанты ушли, Винченцо увидел, что Эмма невидящим взглядом смотрит в свою тарелку, и нахмурился.

— Давай поешь что-нибудь, хорошо? — нетерпеливо сказал он. — И перестань сидеть с таким видом, будто сейчас упадешь в обморок.

Эмма неохотно начала есть, но вскоре обнаружила, что у нее и в самом деле разыгрался аппетит. Она прикончила половину стейка, прежде чем заметила, что Винченцо насмешливо наблюдает за ней.

Лучше? — сардонически спросил он.

Намного лучше, — непринужденно согласилась она. Как легко было отодвинуть тревожные мысли в сторону и просто насладиться этим перемирием, каким бы коротким оно ни было. Притвориться, что они на самом деле счастливая супружеская пара. С одним, разумеется, существенным исключением, потому что, если она хочет сохранить в безопасности свое сердце, то должна держать дистанцию.

Я, пожалуй, пойду спать, — сказала она. — День был длинный.

Винченцо улыбнулся.

Я думаю о том же, саrа, — мягко проговорил он.

Но… ты же почти ничего не ел.

Я не хочу есть. Ну, по крайней мере… не еду. Только тебя. — Он сделал глоток вина, поднялся и, обойдя стол, подошел к ней.

Сердце Эммы едва не выскакивало из груди.

— Я не буду спать с тобой. Он тихо рассмеялся.

— Ты же прекрасно знаешь, что будешь. — Он поднял ее на ноги и заглянул в глаза. — Мы будем делить постель, как любая супружеская пара, и тебе лучше привыкать к этому, потому что именно так мы будем вести себя на Сицилии.

Чтобы спасти репутацию? — вызывающе спросила Эмма и увидела, как лицо его потемнело.

Возможно, в некотором смысле, — согласился он, — но главным образом потому, что с тобой у меня всегда был самый лучший секс, и это не изменилось.

— А если я откажусь?

Ты не осмелилась бы, даже если б захотела, — мягко проговорил он, — тебе есть что терять.

Это сексуальный шантаж! — возмутилась она.

— Напротив, Эмма, — возразил Винченцо, прижимая ее к своему мускулистому телу, и увидел, как глаза ее потемнели от неверия и желания.

Без дальнейших слов он подхватил Эмму на руки и понес в спальню, где снял с нее новое шелковое платье, которое она надела всего пару часов назад.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Смотри, Джино, смотри! Запечатлей этот момент в своей памяти навсегда, mio figlio, ибо это земля твоего отца.

Эмма смотрела, как Винченцо несет сына вниз по трапу личного самолета, держа его как бесценный трофей. И, несмотря на эти слова, которые явно имели целью исключить ее, возвращение на остров, который она всегда любила, вызвало у нее всплеск противоречивых эмоций.

Впервые увидев Сицилию, она подумала, что это рай, но, пожив здесь, поняла: эта земля имеет множество лиц.

Вдоль побережья раскинулись пышные цитрусовые сады, которые так прекрасно контрастировали с темной зеленью лесов на северо-востоке. В центре острова — холмы и долины с миндальными деревьями, оливковыми рощами и бесконечными полями пшеницы. А весной полевые цветы создают яркую радугу красок на фоне сочной зелени полей.

Сейчас было холодно, но небо было ярко-голубым, а солнце ярким, и Эмма поплотнее запахнула пальто, устремившись к ожидающей их машине.

После того как Джино был устроен на детском сиденье, и они сели сами, Винченцо повернулся к женщине, чьи белокурые волосы были связаны в тугой конский хвост, а голубые глаза казались огромными на бледном лице. В кремовом кашемировом пальто она выглядела дорогой и ухоженной и ничем не походила на ту жалкую нищенку, которая вошла к нему в кабинет третьего дня.

— Как ты себя чувствуешь сегодня утром? — мягко спросил он.

Ошеломленной той скоростью, с которой меняется моя жизнь, вот как, подумала Эмма. К тому же она обнаружила, что борется со своими инстинктами. Ей хотелось протянуть руку и дотронуться до губ Винченцо, дабы убедиться, что эти те самые губы, которые целовали каждый дюйм ее тела прошлой ночью в отеле. Которые шептали ей нежные, а иногда и резкие сицилийские слова, и на несколько мгновений Эмма почувствовала себя так же близко к мужу, как когда-то раньше. Но с восходом солнца они, похоже, снова сделались чужими людьми, связанными лишь ребенком.

Так перестань прятать голову в песок, Эмма. Посмотри, наконец, в лицо реальности, вместо того, чтобы пребывать под воздействием волшебства.

Винченцо, нам надо поговорить.

Ну так говори.

— Нам надо обсудить, что будет после того, как Джино познакомится с твоей семьей. О том, что мы будем делать дальше.

Винченцо повернулся и посмотрел на ее обеспокоенное лицо. Чего она ждет от него?

— Сейчас не время, Эмма. Я еще не решил. Эмма в расстройстве покачала головой. В этом весь Винченцо. Ждет, что все вокруг должны подчиняться его воле.

— Но решение принимать не одному тебе, не так ли? — тихо проговорила она. — Мое слово тоже имеет вес. Ведь это тоже общее будущее.

Черные глаза изучали ее.

И каким же ты видишь это будущее?

Не знаю, — призналась она сдавленным голосом. — То есть я знаю, что ты захочешь видеться с Джино, и я не собираюсь препятствовать тебе…

Еще бы.

Выражение его глаз было угрожающим, но разве она не поклялась, что будет сильной?

— Мне просто невыносима мысль, что он будет проводить время вдали от меня. Что он будет расти, а я что-нибудь пропущу. Слово. Улыбку. Шаг. Или если ему приснится страшный сон, и он будет звать меня. — Ее губы свело от боли. — А меня не будет рядом, — хрипло сказала она.

Винченцо наклонился вперед с мрачным и злым лицом.

— А ты не думаешь, что я чувствую то же самое? — процедил он. — Не думаешь, что мое сердце разрывается на части при мысли о расставании с ним? И это сейчас, когда я, наконец, нашел его?

Ей хотелось крикнуть: «Но я же его мать!», но она понимала, что сказать это будет неправильно, потому что была уверена: Винченцо уже отдал свое сердце сыну.

Когда-то он с такой страстностью говорил о своей любви к ней, но между мужчиной и женщиной это совсем иначе. Своего ребенка ты любишь всегда и безо всяких условий, а взрослая любовь может зачахнуть и умереть.

Внезапно волна сожаления захлестнула Эмму, и она поняла, что желает невозможного: чтобы Винченцо по-прежнему любил ее, и чтобы у них все было хорошо.

— Давай не будем ссориться, — прошептала она. — Джино это не нравится.

Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга, прежде чем Винченцо оторвал взгляд от ее губ и переключился на знакомый сельский пейзаж острова, где семья Кардини занималась производством вина и масел на протяжении сотен лет.

Винченцо обнаружил, что чересчур взволнован, как и всегда во время приезда на родину. Но на этот раз дело не только в возвращении, но и в Эмме, с горечью осознал он. Несмотря на поразительное открытие, что он отец, она по-прежнему сводит его с ума. И так было всегда.

Ее воздействие на него озадачивало и пленило Винченцо во время их странных, урывчатых встреч. Впервые в жизни он оказался во власти чувств, которым нельзя доверять, и, в конце концов, его суждение оказалось ошибочным. Ибо

Эмма была идеальной любовницей, но ужасной женой. А сейчас… Сейчас она ни то, ни другое.

— По крайней мере, расскажи, где мы будем жить, — попросила Эмма, своим мягким голосом прерывая его размышления. — В усадьбе на винограднике?

Винченцо помотал головой, заставляя себя вернуться к практическим вопросам.

— Нет, я больше там не живу. В прошлом году я купил себе дом.

Она не сумела сдержать облегченного вздоха.

— Ты довольна?

Эмма пожала плечами. Ситуация достаточно сложная и без зрителей, наблюдающих и анализирующих каждый их шаг, ибо усадьба очень большая, и многочисленные родственники приезжают и уезжают, когда им вздумается.

Признаться, испытываю некоторое облегчение. Я боялась жить поблизости с твоими родственниками. Они никогда не одобряли меня.

Они не были в восторге от нашего брака, ведь по традиции я должен был жениться на сицилийской девушке. В любом случае большинство кузенов сейчас находятся по делам в Северной Америке. Даже Сальваторе вернется только на следующей неделе.

Сальваторе — самый старший и самый критично настроенный по отношению к ней кузен.

А… сколько мы пробудем на Сицилии? — взволнованно спросила Эмма.

Ну, позволь тебя заверить, что я не планировал однодневный визит, — проговорил он с подчеркнутой медлительностью.

Эмма нервно затеребила пальцами воротник пальто, сознавая, что Винченцо показывает свою власть.

— Ты уже рассказал всем про Джино?

— Только то, что привезу своего сына познакомить с родней.

Она вглядывалась в его лицо в поисках подсказок.

— И как они это восприняли? Задавали вопросы?

Они бы не посмели. Это было бы вмешательством. Я не ищу ничьего одобрения тому, что случилось, Эмма. Это есть и остается личным, только между нами двумя.

Их глаза вновь встретились. О чем он думает, глядя на меня? — гадала Эмма. Быть может, о том притяжении, которое когда-то было между ними и которое, несомненно, все еще существует. Тогда они парили на облаке любви, и то, что это облако растаяло, ничуть не уменьшило боль разлуки.

— Расскажи мне о своем доме, — попросила Эмма, прилагая усилия, чтобы дрожью в голосе не выдать своего смятения.

Какая-то странная улыбка приподняла уголки его губ.

— Почему бы тебе не посмотреть самой? Мы уже приехали.

Это был никакой не дом, а самый настоящий старинный замок с башенками и огромными воротами, возвышающийся над всей округой, прекрасный и величественный. Они въехали в великолепный внутренний двор с пальмами и восхитительными цветочными клумбами.

Выйдя из машины, Эмма изумленно озиралась по сторонам, потрясенная как окружающей ее красотой, так и растревоженными чувствами. Она вытащила Джино с его детского сиденья и, крепко обняв, прижалась щекой к его теплой щечке.

— Видишь, где мы, дорогой? — пробормотала она восторженно. — Красота, правда? Это замок, самый настоящий замок!

— Иди взгляни на вид вон оттуда, — предложил Винченцо.

Пытаясь убедить себя, что это не какой-то волшебный сон, Эмма прошла за мужем через мощеный двор и увидела вдали зеленые холмы и аккуратные ряды виноградников. На горизонте виднелись Эгадские острова. Дальше простиралось изумительной красоты побережье Сан-Вито, где они с Винченцо когда-то плавали и гуляли по золотому песку. Но нет, не стоит предаваться воспоминаниям, которые могут принести лишь боль и сожаление!..

Эмма быстро прошла на другую сторону двора и увидела длинный четырехугольный бассейн, устроенный в апельсиновой роще и окруженный серой каменной стеной. Вдруг она услышала громкий звон колокола в башне, служившей, по всей видимости, часовней.

От всего этого просто дух захватывало, и когда она снова повернулась к мужу, глаза ее сияли.

— О, Винченцо, я и забыла, какая здесь красота!

Винченцо смотрел на нее из-под полуопущенных век. А он забыл, как она может быть красива, с этими своими ясными голубыми глазами и персиковой кожей, точно такая же юная и невинная, какой была, когда он впервые встретил ее.

— Идем, посмотришь дом внутри, — сказал он, велев себе не обращать внимания на ее смягчившиеся черты и искрящиеся глаза. Ему известна причина этого ее внезапного энтузиазма. Наверняка контраст между ее уровнем жизни в Англии и этой роскошью ошеломил ее, и она пришла в ужас, что отказалась от всего этого, когда ушла от него.

Внутри замок производил не менее внушительное впечатление, чем снаружи: мраморные полы, балочные потолки и множество комнат, одна элегантнее другой. Наконец они пришли в огромную гостиную, где их ждала одетая во все черное женщина среднего возраста, чье лицо показалось Эмме знакомым.

— Ты помнишь Кармелу? — спросил Винченцо.

Эта женщина была добра к Эмме, когда та приехала из Англии в качестве жены Винченцо.

— Конечно, помню. Buon giorno, Carmela. Come sta?[5] — Стоило выудить из памяти свои незначительные знания итальянского, чтобы увидеть удивленный взгляд Винченцо и то, как просияла от удовольствия женщина в черном.

— Bene, bene1, Signora Emma. — Быстро тараторя что-то на сицилийском диалекте, Кармела подошла к Джино, который насторожённо наблюдал за ней.

Обхватив его пухлые щечки ладонями, женщина продолжала восклицать, Винченцо тоже пробормотал что-то в ответ, а Эмма обнаружила, что улыбается, глядя на него.

Что она говорит?

Она говорит, что у нас самый красивый на свете сын. А также, что ее дочь Розалия скоро придет. У нее мальчик чуть постарше Джино, а она почтет за честь посидеть с нашим малышом в любое время.

Я не оставлю его с кем-то, кого он не знает, — быстро проговорила Эмма.

Значит, скоро узнает, — сказал Винченцо, нетерпеливо взглянув на нее, — ибо я хочу, чтобы как можно больше людей познакомились с моим сыном и наследником.

Эмма понимала его желание, но не могла не чувствовать себя обделенной. Он намеренно оставляет меня на периферии, думала она, гадать, где же мое место, сознавая при этом, что его нет.

Но это, конечно же, эгоистичные мысли, и не в интересах ее сына.

— Мне нужно переодеть ребенка, — сказала она.

Винченцо кивнул. Она может быть упрямой, но никто не обвинит ее в том, что она плохая мать.

— Давай я покажу тебе спальни, — продолжил он. — Роберто уже отнес вещи. Я подумал, что комнаты на первом этаже будут удобнее, тебе не придется носить Джино вверх-вниз по лестнице.

Подобная забота тронула ее.

— А где твои комнаты? — спросила она. Улыбка заиграла в уголках его рта.

— Не будь наивной, Эмма, — пробормотал Винченцо. — Мы уже обсуждали в Лондоне, чтобы будем делить спальню.

Ее сердце пропустило удар.

— Чтобы ты был ближе к своему сыну?

— Да, но также, — прошептал он, — чтобы иметь возможность наслаждаться твоим прекрасным телом.

Она разрывалась между гневом из-за его самоуверенности и возбуждением при мысли о ночи в его объятиях, когда враждебность будет вытеснена блаженством.

Но секс — не панацея, сурово напомнила себе Эмма. Он опасен, потому что может помешать видеть реальность. Однако она ничего не сказала и последовала за мужем по бесконечному лабиринту коридоров в роскошные комнаты, окна которых выходили в тропический сад. Какой смысл затевать еще один спор, если она все равно проиграет?

Пока она переодевала Джино, Винченцо молча стоял, прислонившись к подоконнику, и наблюдал за ней.

— Можешь подержать его, пока я освежусь, — сказала Эмма.

Его так и подмывало ответить, что ему не требуется ее разрешение, чтобы взять на руки своего сына, но он начал сознавать, как должно быть тяжело ей было растить ребенка совсем одной.

— Что будет, когда он начнет ползать? — спросил он.

Эмма вошла в роскошную ванную и, наполнив раковину теплой водой, начала намыливать руки.

Тогда-то, очевидно, и начинается самое веселье. Джино пока еще не ползает, но, думаю, вот-вот начнет.

Вот когда за ним нужен будет глаз да глаз, верно? — задумчиво проговорил Винченцо.

Да уж. — Эмма вытерла руки и повернулась, подумав, что сейчас они наконец разговаривают, как пристало разумным людям. — Можно, конечно, поместить его в манеж…

Судя по твоему тону, ты это не слишком одобряешь.

— Да, ты прав. Манеж напоминает мне клетку, а дети — не животные. Им нужна свобода, чтобы исследовать окружающий мир. Просто иногда необходимо обезопасить их, пока тебе нужно что-то сделать. Ну, вот хотя бы принять ванну. — Эмма почувствовала, что краснеет. Ну, не забавно ли, что некоторые вещи кажутся даже еще интимней секса? В прошлом она бы не

осмелилась сказать ему такое. — Извини, не знаю, зачем я тебе это сказала.

Но Винченцо покачал головой, неожиданно разозлившись на себя.

— Неужели я такой тиран, что ты не осмеливаешься говорить о таких вещах?

Она заглянула в его черные глаза.

— Ты не особенно поощрял общение, когда мы были женаты, но, может, это и правильно. Существует старомодное понятие, что женщина должна быть окутана тайной, не так ли?

Винченцо отметил, что, говоря об их браке, Эмма использовала прошедшее время. Впрочем, она права. Их брак в прошлом.

А я была слишком неуверенна в себе, чтобы знать, что тебе сказать, — призналась Эмма. — О чем рассказать и о чем умолчать. — Когда она поняла, что каким-то образом ей удалось выйти за одного из самых завидных женихов на Сицилии, это открытие подорвало ее уверенность. Эмма чувствовала себя слишком неуклюжей и неопытной для своей новой роли, и вместо того, чтобы наслаждаться радостями супружеской жизни, сжималась от страха. Быть может, потому и не беременела.

Ты была несчастна в Риме, — неожиданно сказал Винченцо.

Это было скорее утверждение, чем вопрос, но он смотрел на нее так, словно ждал ответа.

— Ну, мне было немного одиноко, — отчасти согласилась Эмма. — Ты целыми днями был на работе и не хотел даже слушать о том, чтобы я работала.

Он нетерпеливо покачал головой.

— Но у тебя же нет специальности, Эмма. — Не мог же я допустить, чтобы моя жена — Кардини — работала официанткой!

Эмма отвернулась. И с чего она взяла, что он стал разумным человеком? Это потребовало бы таких кардинальных изменений личности, что он просто перестал бы быть собой.

— Ладно, забудь. Это не имеет значения. А сейчас, если не возражаешь, мне нужно покормить Джино, — сухо проговорила она.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Для всех окружающих Эмма вновь стала синьорой Кардини, но на самом деле это было не так. Не совсем так. По большей части это было притворство, хотя время от времени настоящим чувствам и удавалось пробиться наружу. Чувства эти, главным образом, имели отношение к их сыну, и Эмма цеплялась за это, как утопающий за соломинку. Любовь к Джино была тем искренним звеном, которое связывало их и поддерживало ее, потому что все остальное строилось исключительно на телесных соблазнах.

Как просто было бы сосредоточиться на волшебстве их с Винченцо ночей, где их ничто не сдерживало, где она сливалась с теплой силой его обнаженного тела, где он вовлекал ее в свой безумный жар!..

Муж как будто стремился забыть о тех последних пустых месяцах в Риме, когда их отношения ухудшились настолько, что они стали друг другу чужими. Теперь, казалось, он намеревался вознести ее к высотам страсти, которая оставляла Эмму дрожащей и смущенной. Она все чаще задавалась вопросом, насколько сильно будет скучать по нему, когда вернется в Англию.

Джино между тем чувствовал себя на Сицилии так, будто родился здесь. По крайней мере, Винченцо, кажется, именно так и думал.

Иногда дочь Кармелы Розалия приводила своего сынишку Энрико поиграть, и два карапуза сидели друг против друга на большом ковре, то забавно насупившись, то хихикая.

— Представляете, что будет, когда они начнут ходить! — как-то воскликнула Розалия, которая неплохо говорила по-английски.

Эмма бросила на Винченцо быстрый взгляд. Она не останется здесь надолго, они оба знают это. Почему же он позволяет другим думать иначе?

Но у нее не было возможности спросить его, потому что неожиданно приехал Сальваторе и остальные родственники Кардини. Было решено устроить большую семейную вечеринку, дабы родня могла, наконец, познакомиться с Джино.

Господи, что же я надену? — нервно воскликнула Эмма, одевая Джино во все белое — по традиции семейства Кардини.

Для женщины, которая прелестней всего выглядит без ничего, это и вправду дилемма, — пробормотал Винченцо.

Эмма стрельнула в него взглядом, подумав, каким необычайно удовлетворенным он кажется.

Как лев в джунглях, который сытно поел, и его хищная натура на какое-то время утихомирилась настолько, что кажется, его даже можно погладить. Но, в сущности, разве не именно это только что произошло?

Джино провел утро дома у Энрико, и Винченцо не преминул «воспользоваться свободой», как он выразился, чтобы отнести жену в спальню и заняться любовью. Она до сих пор пылала, а сердце бешено колотилось при воспоминании обо всем том, что он делал с ней…

Эмма вскинула глаза, осознав, что он что-то говорит.

— Что?

— Я спросил, хочешь, я сам закончу одевать Джино, пока ты переоденешься?

Эмма кивнула.

— Да, пожалуйста.

Она пошла в гардеробную и стала перебирать вешалки с одеждой. Что же надеть в такой ситуации как эта, которая неизбежно станет минным полем, усугубленная присутствием шовинистически настроенных мужчин семейства Кардини?

В конце концов, она выбрала простое кашемировое платье кремового оттенка с мягким кожаным поясом и гармонирующие с ним по цвету сапоги.

Эмма вошла в гостиную, где отец с сыном ждали ее, и на мгновение сердце молодой женщины пропустило удар. Джино был похож на ангелочка, весь в белом, и казался таким счастливым, устроившись на руках отца! Вместе они смотрелись просто идеально и могли бы служить хрестоматийным примером неразрывной связи между отцом и сыном.

Черные глаза скользнули по ней оценивающим взглядом. Лучше бы он не смотрел на нее так!

Эмма нервно затеребила пояс кончиками пальцев.

Я хорошо выгляжу?

Ты выглядишь просто изумительно. Зеркало не лжет, Эмма.

Она вздохнула и взяла сумочку.

— Я просто хотела узнать, должным ли я образом одета для большого собрания Кардини?

Он широко улыбнулся.

Indubbiamente.

Что это значит?

Несомненно.

Полезное слово. Воспользуюсь им следующий раз в магазине.

Или сегодня ночью в постели, когда я спрошу, доставил ли тебе удовольствие, — пробормотал он.

Как будто тебя надо спрашивать!

То-то и оно, — бросил Винченцо с беззастенчивой надменностью, и Эмме пришлось быстро отвернуться.

Все становится слишком сложным, подумала она. И если не поостерегусь, буду страдать.

Винченцо увидел, как ее плечи внезапно напряглись. И взгляд его сразу сделался жестким. Почему он позволил себе забыть, что она просто терпит свое пребывание здесь? Потому что ее красота ослепила его, вот почему — точно так, как ослепляла всегда.

— Идем, — резко бросил он, беря Джино на руки.

Дорога, ведущая на виноградник, была пыльной и ухабистой. Как-то Эмма спросила Винченцо, почему дорога в роскошную семейную усадьбу грунтовая, а не заасфальтированная, на что он ответил:

— Потому что мы, сицилийцы, не кичимся своим богатством. Нам это не нужно. Мужчина остается мужчиной, живет он в хижине или в замке.

Это в некоторой степени объясняло сложную натуру сицилийцев, и Эмма была заинтригована. Ей хотелось узнать побольше, хотелось начать понимать этих людей и, вместе с тем, быть может, лучше понять загадочного и сложного мужчину, за которого вышла замуж. Но Винченцо пресекал все ее попытки копнуть чуть глубже.

Она взглянула на суровый, твердый профиль мужа, когда они въезжали в огромный внутренний двор, запруженный множеством машин.

О господи, сколько народу! — ахнула Эмма. — Вся родня в сборе!

Ну, разумеется, — согласился Винченцо. — Все приехали, чтобы познакомиться с Джино.

Джино. Эмма сознавала, что то, что есть у него здесь, гораздо больше того, что он мог бы иметь в Англии. И дело тут не только в богатстве. Здесь семья. Люди, которые будут любить его всем сердцем. Если с ней что-то случится, Джино не будет одинок.

— Почему мы не начали нашу супружескую жизнь здесь, на Сицилии? — неожиданно спросила она.

Его глаза сузились.

— Потому что моя работа в Риме. — Но…

— Да, знаю. Я мог бы работать где угодно. — Винченцо положил руки на руль, хотя уже заглушил мотор. Нелегко ему объяснить свои чувства. Всегда было нелегко. Мама умерла, когда он был еще маленьким, и ему не к кому было пойти со своими тревогами и страхами. И хотя бабушка очень любила его, она была человеком старых понятий. По ее убеждению, мужчина должен быть сильным и никогда не показывать своих эмоций.

Эмма смотрела на него выжидающе.

— Полагаю, я думал, что остров покажется тебе слишком маленьким и изолированным, — наконец проговорил он. — Что Рим — более подходящее место для молодой женщины, приехавшей из Англии.

Но Рим казался слишком большим. Слишком шумным, стремительным и искушенным. Все это ослепляло и смущало Эмму, и она ушла в себя, чувствуя свою изолированность и то, что муж отдаляется от нее.

Эмма устремила взгляд прямо перед собой.

— В любом случае теперь это уже не имеет значения, не так ли? Мы должны думать о настоящем.

Последовала напряженная пауза.

— Пойдем в дом, — сказал Винченцо голосом, искаженным чем-то вроде сожаления, затем поднял Джино с детского кресла и передал ей.

Но Эмма вскинула на него глаза и впервые позволила маске хладнокровия соскользнуть.

— Винченцо, я боюсь, — прошептала она. Он смотрел, как она прижимает к груди ребенка, и у него перехватило дыхание. И в этот момент ему захотелось… захотелось…

— Ну, что ты, — неровно проговорил он. — Это же семья.

Да, твоя семья. И Джино. Но не моя, подумала Эмма с отчаянием.

Когда они вошли в холл, Эмме показалось, что не меньше сотни девочек разных возрастов, все в белоснежных платьицах с разноцветными поясами, с радостными криками бросились им навстречу. За ними следовали черноволосые, смуглые мальчики с серьезными лицами.

— О, бог мой, — пробормотала Эмма, когда Джино с силой сжал ручонками ее шею, восторженно взвизгивая от такого внимания к себе.

Последовали бесконечные представления Розам, Беллам, Мариям, Серджио, Томассо и Пьетро. Сказав ciao всем и каждому из них, Эмма прошла вслед за Винченцо в официальный салон, сознавая, что некоторые из женщин смотрят на нее, подозрительно прищурившись. И если быть честной, разве она может винить их? Разве на их месте она не чувствовала бы то же самое? Ведь они не знают никаких подробностей, Винченцо ничего им не рассказал.

Так легко было бы очернить ее имя, характер и нравственность, но Винченцо не сделал этого, и Эмма знала почему. Потому что он человек гордый, и гордость не позволила ему. Но, поступая таким образом, он ведь защитил ее, не так ли?

Эмма лишний раз отметила, как убийственно красив ее муж, когда он начал заново знакомить с ее с лицами из прошлого и представлять новые.

— Тут есть кое-кто, кто не нуждается в представлении.

Одной рукой крепко обнимая Джино за спину, Эмма повернулась, чтобы поздороваться с мужчиной, который стоял позади них.

Сальваторе Кардини. Всего на год старше Винченцо. Эмма знала, что эти двое мужчин ближе чем братья. После смерти матери Винченцо жил с бабушкой, но проводил много времени в доме Сальваторе. Они вместе ходили в школу, вместе учились ездить верхом и стрелять, плавать и удить рыбу. А когда повзрослели, сводили с ума всех девушек в округе.

Они были поразительно похожи с их твердыми, гордыми чертами, надменными манерами и великолепными фигурами, но Сальваторе всегда казался излишне суровым. Впрочем, сейчас выражение его лица было более мягким, чем обычно.

— Ciao, Эмма, — поприветствовал он молодую женщину. — Хорошо выглядишь.

Интересно, что бы он сказал, если б я появилась в том, в чем обычно ходила в Англии? — подумала Эмма. Она наклонилась чуть вперед, чтобы принять по поцелую в каждую щеку, заметив, что Винченцо отошел в другой конец комнаты, оставив их наедине. Словно бросил на съеденье львам.

— Ciao, Сальваторе, — отозвалась она. — Ты тоже неплохо.

Он удостоил ее тусклой улыбкой, затем стал пристально рассматривать Джино, словно запечатлевая его образ в своей памяти. Потом кивнул.

— Да, он копия Винченцо, — с теплотой в голосе проговорил Сальваторе.

А он сомневался, что Винченцо отец? Впрочем, конечно, и кто бы стал винить его в этом? Сальваторе вновь перевел взгляд на Эмму.

— И как вы жили?

Ну, как-то справлялись, — непринужденно ответила она.

Да, вижу. — Он помолчал. — Винченцо говорит, что ты хорошая мать.

Для кого-то, кто не привык к особенностям сицилийских мужчин, это могло прозвучать покровительственно, но Эмма поняла: Сальваторе только что сказал ей громадный комплимент. Она кивнула, ощутив внезапно нахлынувшую грусть.

Это не трудно, он такой чудесный малыш.

Ему нравится Сицилия. Он здесь дома.

В этих словах был безошибочный подтекст. Скрытая угроза, лежащая за светской любезностью.

— А кому здесь может не понравиться? — ровно проговорила она, но сердце заколотилось от страха. Неужели он считает Джино пешкой в игре? Пешкой, которую можно передвигать в соответствии с планами Кардини?

В этот момент вернулся Винченцо и увел ее посидеть с пожилыми женщинами, где им подали кофе с пирожными. Но слова Сальваторе все звучали и звучали у нее в голове, и Эмма не могла сосредоточиться на еде.

Они уехали только после семи, и все семейство Кардини собралось на крыльце, махая им на прощанье. Можно было с уверенностью сказать, что день прошел успешно, но в душе Эммы царило беспокойство. Она больше не знала своего места во всем этом действе.

И здесь она только из-за Джино. Убери этого незапланированного, чудом появившегося ребенка из равенства, и все, что останется, — это мужчина, который пока еще очарован ее телом, и женщина…

В тусклом свете машины она бросила взгляд на мужа. Женщина, которая остается целиком и полностью уязвимой перед любовью, которую когда-то испытывала к нему. Так что ей с этим делать?

В темноте Винченцо безошибочно почувствовал напряжение ее тела и стиснул зубы. Он понимал, что больше не может откладывать неизбежное.

Он подождал, когда Джино уснет, и они останутся одни в гостиной. Эмма оставалась напряженной и молчаливой. Жилка нервно дергалась у него на виске. Она что, надеется, что он без слов прочтет сигналы, которые она посылает ему, и ей не придется ничего говорить? Думает, он слепой? Не замечает ее нервозности и желания уехать домой? И разве не сознает, что он не может этого позволить?

— Эмма, полагаю, нам нужно кое-что обсудить, не так ли?

Она медленно подняла голову, надеясь прочесть его намерения по лицу, но его черты оставались, как всегда, непроницаемыми.

— Что?

Его смуглые пальцы, лежащие на белой скатерти, сжались и разжались. Так они снова вернулись к играм? Может, им стоит поговорить об этом, когда она, обнаженная, будет умолять сделать это с ней еще? В такие минуты она куда как сговорчивее, не так ли?

Будущее, разумеется.

Будущее Джино?

Не только Джино. Твое. И мое.

Если бы только его глаза не были такими неприступными, как и голос, тогда это могло бы сойти за подобие романтического предложения. Сердце Эммы пропустило удар, а грудь сдавило от страха перед тем, что может последовать дальше.

— Полагаю, — сказала она, — что у тебя имеются некоторые идеи о том, как нам жить дальше.

Как холодно это прозвучало, подумал Винченцо. Будто это говорит не женщина, а робот или начинающий адвокат! Что ж, пусть знает, что ничто на свете не заставит его изменить решение.

Он устремил на нее пронзительный взгляд своих черных глаз.

— Я хочу, чтобы Джино жил здесь, на Сицилии, Эмма. Ты должна понять, что ни при каких обстоятельствах я не позволю ему вернуться с тобой в Англию и, более того, не дам тебе развода, которого ты так жаждешь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Губы Эммы задрожали от ужаса. Она уставилась на Винченцо, потрясенная до основания не только смыслом его слов, но и резкостью тона. И холодным блеском черных глаз.

— Но ты сказал… это будет короткая поездка, чтобы познакомить Джино с Сицилией и родственниками!

Он коротко рассмеялся.

— И ты поверила? Ты и вправду думала, что, дав моему сыну вкусить того, что по праву принадлежит ему, я позволю вернуть его к той жизни, которой вы жили?

Эмма отшатнулась, как будто он ударил ее.

— Так ты… ты обманул меня, — хрипло выдавила она. — Заставил поверить, что это короткая поездка, а теперь оказывается, что я чуть ли не пленница? Да, ты богат и влиятелен, но на дворе двадцать первый век, и ты не сможешь держать меня здесь против моей воли.

— А ты испытай меня, — вызывающе бросил он. Какой-то предупреждающий колокольчик громко зазвенел у нее в подсознании, когда она отметила, как он кипит от гнева. Эмма с усилием сделала судорожный вдох. Она ведет себя неправильно. Успокойся. Молодая женщина попыталась изобразить улыбку.

Послушай, Винченцо, давай будем разумными. Ты не можешь этого сделать…

Могу и сделаю, Эмма, — неумолимо прервал он ее. — Если ты только не готова рассмотреть альтернативу.

Альтернативу? — Она подозрительно воззрилась на него. — Какую альтернативу?

Он бесстрастно изучал бледный овал ее лица, яркую голубизну прекрасных глаз.

— Мы остаемся здесь. Вместе. Как супружеская пара. И растим Джино и других детей, если Бог даст.

Это звучало как жестокая шутка, но Эмма видела по напряженному выражению надменного лица, что Винченцо совершенно серьезен. И все же его слова звучали так холодно…

Почему ты хочешь этого? — прошептала она.

А разве не очевидно? Ты должна понимать, что я никогда не удовлетворюсь ролью приходящего отца. Как и не потерплю мысль о другом мужчине, воспитывающем моего сына. — Он увидел, как ее губы задрожали, но ожесточил себя против безмолвной мольбы в ее взгляде. — Да, ты можешь сказать, что нет никакого другого мужчины. Возможно, и нет. Пока, — продолжил Винченцо, когда мелкие иголочки ревности стали колоть кожу. — Но когда-нибудь будет, это ясно как божий день. Такая красивая женщина как ты, Эмма, не останется долго одна.

Как ни странно, этот комплимент причинил почти такую же боль, как и все остальное. Ей хотелось сказать ему, что он глупец, если думает, что она когда-нибудь хотя бы посмотрит на другого мужчину после него. Но, конечно же, это лишь повысит его самомнение, которое не нуждается в поддержке. Да и Винченцо все равно не в том настроении, чтобы поверить ей.

— Ты варвар, — бросила она и резко встала.

— Да? — Винченцо улыбнулся, тоже поднялся и направился к ней. — Но это, кажется, возбуждает тебя, Эмма, не так ли? — хвастливо проговорил он. — Может, пора тебе научиться приветствовать варварство вместо того, чтобы притворяться, будто оно тебя ужасает.

Ее дыхание стало прерывистым, она смотрела на него, потрясенная тем, что он сказал, и его видением будущего.

— Не подходи ко мне!..

— Я мог бы тебя послушаться, — вкрадчиво проговорил он, — если б ты действительно этого хотела…

Эмма сопротивлялась, но всего пару мгновений, ибо его прикосновение было как спичка, поднесенная к щепке. Она не могла контролировать свою реакцию на него, хотя и издала слабый стон протеста, когда он наклонил голову, чтобы коснуться ее губ.

Дыхание его было теплым, близость пьянящей.

— Почему бы тебе не подумать о моем предложении, Эмма? Неужели это будет так уж плохо, ммм?

Это? Но ведь это не более чем неоспоримое физическое притяжение. Эмма закрыла глаза, не желая, чтобы он увидел в них горячее желание. Но ведь он обращается с ней как с вещью! Собственностью! И так делал всегда!

Винченцо…

Подумай об этом, — хрипло убеждал он. — Нам хорошо вместе. У многих пар нет того, что есть у нас.

У других пар есть совместимость!

Совместимость существует, когда мы не пытаемся выиграть друг у друга очки.

И у других пар есть любовь, разумеется. Но она не может ожидать этого. Не теперь.

А у меня есть выбор? — прошептала она, открыв, наконец, глаза, чтобы заглянуть ему в лицо. — Нет, конечно же. Ты ведешь себя как деспот во всем. Всегда.

Да, у тебя есть выбор в том, как ты предпочитаешь жить, — возразил он. — Можешь вести себя так, будто ты здесь пленница. — Он задумчиво провел кончиками пальцев по мягкому изгибу ее скулы. — А можешь радоваться тому, что мы имеем. Джино. Здоровье. Семью. И достаточно денег, чтобы жизнь не была борьбой.

И перспектива брака без любви… На самом деле у нее нет никакого выбора, да и откуда ему взяться, когда у нее нет ни денег, ни работы? Куда уж ей тягаться с могущественным Винченцо Кардини?

Ей нечего предложить ему в качестве разумного аргумента. Но даже если б и было, простит ли ей Джино когда-нибудь, если она увезет его от всего этого? Не станет ли презирать за то, что поставила свои эгоистичные желания впереди его благополучия?

Она отстранилась от мужа, от соблазна, который, казалось, мог заставить ее сделать все, что угодно.

— Я не могу сейчас думать об этом, — устало проговорила Эмма. — Был тяжелый день.

Тогда пошли в постель.

Я не хочу идти в постель с тобой.

Его губы скривились в насмешливой улыбке.

— А я думаю, хочешь.

Она не должна была желать его после того, как он предъявил ей открытый ультиматум. Но она желала. Да простит ее Бог, желала.

Они едва успели закрыть за собой дверь спальни, как Винченцо потянул жену на пол и овладел с безумной жаждой. Эмма презирала себя за то, что не уступала ему в проявлении страсти, нетерпеливо срывая с него одежду, вскрикнув от наслаждения, когда он вошел в нее.

После они забрались на кровать, но Эмма не могла уснуть. Она лежала без сна почти до рассвета, намеренно отодвинувшись от мужа как можно дальше. Его близость опасна. Его тепло убаюкивает, заставляя думать, что здесь она в безопасности, но это совсем не так.

В тишине ночи Эмма почувствовала, как слеза выкатилась из-под плотно зажмуренных глаз, и поднялась до того, как муж проснулся, быстро одевшись, чтобы он не увидел ее уязвимости. Пусть Винченцо обманом заманил ее сюда и теперь использует всю свою силу и власть, чтобы принудить ее остаться, но она защитит себя. Она позаботится, чтобы сердце ее не было разбито снова, безжалостно растоптанное мужчиной, который не любит ее.

К тому времени, когда Винченцо появился, зевая и потягиваясь, как сытый кот, Эмма была уже в гостиной и играла с Джино. Муж задержался в дверях, и она увидела, как глаза его вопросительно сузились, когда он заметил на столе пустую кофейную чашку.

Bon giorno, bella[6], — пробормотал он.

Привет.

Его взгляд скользнул по ее лицу, такому бледному сегодня утром, с темными кругами под прекрасными глазами.

— Ты рано поднялась, — мягко заметил Винченцо.

Она старалась не замечать суровой красоты его лица, и это легче было сделать, вспомнив его жесткий ультиматум.

— Возможно, мне следовало вначале спросить твоего разрешения? — холодно проговорила она. — Ты должен рассказать мне, что я должна делать, а чего не должна, поскольку я не очень хорошо знакома с правилами поведения в твоем доме, Винченцо.

Его губы сжались в тонкую линию. Вот, значит, как оно будет, да? Неужели она думает, что сломает его решимость, изображая из себя Снежную королеву? Ведя себя так, словно в ее жилах лед? Что ж, скоро она обнаружит, что его не так-то легко укротить.

Ты не в тюрьме, — сухо бросил он.

Ну, конечно же, нет. — Она послала ему безмятежную улыбку. — Я здесь всецело по собственной воле.

А теперь ты намеренно извращаешь все, что я говорю!

Эмма покачала головой и приложила палец к губам, увидев, что Джино наблюдает за ними, переводя взгляд с одного на другого.

Напротив, Винченцо, я говорю так, как есть. Мы оба знаем, почему я здесь — из-за нашего сына, — поэтому не надо спорить в его присутствии. Если ты твердо намерен построить для него семью здесь, тогда, по крайней мере, давай попытаемся вести себя как можно более мирно. — Если между нами не может быть любви, то, по крайней мере, мы могли бы достичь некоего подобия гармонии.

Эмма…

Вот, возьми Джино. — Изобразив бодрую улыбку, она встала, чмокнула малыша в пухлую щечку и передала Винченцо. — Я пойду приму душ и переоденусь. У тебя есть какие-нибудь конкретные планы на сегодняшний день? Нет? Тогда, думаю, мы могли бы поехать в Трапани. Покатаем Джино в коляске по городу и, быть может, пообедаем в кафе с видом на море. А потом можно заняться уроками вождения.

— Уроками вождения?

У Эммы был вид учительницы, которая только что обнаружила, что ее лучший ученик не понимает элементарных вещей.

Да, конечно. Я ведь не умею водить машину, помнишь? Значит, надо научиться, чтобы я могла перемещаться по острову, когда ты в отъезде.

Но я дам тебе опытного водителя, который всегда будет в твоем распоряжении.

Эмма покачала головой.

— Боюсь, мне это не подходит. Мне нужно хоть немного независимости, Винченцо. — Она твердо взглянула на него. — Позволь мне, по крайней мере, это.

Винченцо нахмурился. В ее словах была логика, и эта логика беспокоила его. Он привык к страсти в отношениях с женщинами — и с Эммой больше всего. И ночью она была страстной, но сегодня утром совсем другой. Он как будто имеет дело с манекеном, а не с женщиной из плоти и крови, которая так восхитительно оживает в его руках.

Черт бы ее побрал!

— Что ж, хорошо. Я договорюсь с кем-нибудь, чтобы давали тебе уроки вождения.

Эмма благодарно склонила голову.

— Grazie[7].

Его рот сжался.

— Prego[8].

Эмма обнаружила, что сокрытие своих истинных чувств стало ее спасением. Куда легче играть роль педантичной жены, чем просто быть собой — слабой женщиной, которая по-прежнему любит своего мужа.

Было легче держать чувства к Винченцо под замком, чтобы они не тревожили ее, заставляя глупо тосковать по несбыточному.

Только в постели эта маска спадала. Только тогда она давала волю своим сокровенным желаниям, осыпая тело Винченцо пылкими и нежными ласками, вырывая у него стоны наслаждения.

А по утрам она просыпалась рано и выскальзывала из постели до того, как Винченцо проснется, сознавая, что куда труднее скрыть эмоции в ярком утреннем свете.

Она спешила к сыну, крепко-крепко прижимала его к себе и, зажмурив глаза от боли, вопрошала: как эти странные отношения отразятся на их ребенке?

Затем начинался новый день, и абсурд возобновлялся: двое родителей, горячо любящих своего мальчика, но далеких друг от друга, как полюса.

Между тем начали прибывать приглашения, ибо людям не терпелось познакомиться с женой Винченцо. И Эмма понимала, что должна выучить язык, если хочет стать полноправным членом местного общества.

Однажды утром она заговорила об этом с Винченцо. Они завтракали одни, поскольку Джино еще спал, а когда сына не было, напряжение между ними становилось более осязаемым.

Эмма наблюдала, как Винченцо разрезал грушу пополам и начал очищать. Эти самые пальцы так нежно скользили по ее коже ночью, но в холодном свете дня казалось, что все это происходило с кем-то другим.

Его смуглое лицо было непроницаемым, но ей показалось, она уловила на нем легкое выражение досады. Возможно, Винченцо уже устал от их соглашения и передумал?

— Мне придется выучить сицилийский диалект, — начала она.

Винченцо вскинул голову.

— Придется? — ухватился он за это слово, как за оскорбление его языка.

Эмма пожала плечами.

— Ну, да. Это будет нелегко, конечно, но необходимо.

Ее послушные долгу слова ранили, как пики, и внезапно Винченцо почувствовал себя словно пробуждающимся от наркотического сна. Он заморгал, глядя на женщину, сидящую перед ним: прекрасные голубые глаза потускнели, на красивых губах ни тени улыбки. Тысячи иголочек осознания вонзились ему в кожу. Он не может этого вынести! Ведь это он виноват в том, какой стала Эмма!

Серебряный нож со звоном упал на тарелку.

— Тебе не нужно учиться водить, — сказал он, — и говорить по-сицилийски. Разве что ради Джино.

Эмма воззрилась на мужа.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Не понимаешь? — Он невесело усмехнулся. — Ты можешь уезжать, Эмма. Когда захочешь. Ты выиграла.

— У… уезжать? Ты имеешь в виду…

Уезжать с Сицилии. Ее рука метнулась ко рту.

Я не оставлю Джино! Лицо Винченцо окаменело.

— А я и не прошу тебя, — сказал он, хотя, казалось, сердце его разорвется на части при мысли о том, что придется расстаться с его любимым мальчиком. — Можешь забрать Джино с собой. Единственное, о чем я прошу, это позволить мне видеться с ним как можно чаще. И отпускать его сюда, чтобы он мог поближе узнать своего отца и жизнь на Сицилии.

Глаза Эммы сузились.

— Пытаешься провести меня, да? — прошептала она. — Я знаю, что будет. Я отпущу его сюда на каникулы, а ты не вернешь его мне, оставишь здесь навсегда. Ты это планируешь, да, Винченцо?

Последовала долгая, напряженная пауза, и когда Винченцо заговорил, каждое его слово падало, как камень:

— Ты действительно думаешь, что я способен на такое?

Эмма открыла было рот, но тут же закрыла его. Вопрос слишком важен, чтобы ответить на него импульсивно. Она подумала, как боготворит Винченцо своего малыша, как горячо любит его нежной отеческой любовью, которая живет в сердцах большинства гордых сицилийских мужчин. И еще подумала о том, сколько любви Джино должен отдавать обоим своим родителям. Представила слезы ребенка, его замешательство и горе, если ему запретят видеться с мамой, и в глубине души знала, что Винченцо просто неспособен причинить такую боль своему ребенку.

Она покачала головой.

— Нет, не думаю. Я сказала это в гневе. Прости.

В каком-то смысле ее милое раскаяние перед лицом тех обвинений, что он бросал ей, сделало все в миллион раз хуже. Винченцо почувствовал себя так, будто ему в сердце воткнули нож.

— Пожалуйста, не извиняйся, Эмма, — с горечью проговорил он. — Просто скажи, когда хочешь уехать, и я все устрою.

Молодая женщина смотрела на мужа широко раскрытыми глазами. Когда она хочет уехать? Вспомнив, как поклялась не показывать свою уязвимость, по крайней мере суметь уйти, не уронив гордости, Эмма встала из-за стола и прошла к окну.

Сквозь пелену слез она смотрела на красивый пейзаж, потом сглотнула.

— Полагаю, лучше сделать это как можно скорее. — Ведь тогда будет не так больно. Быстрый отъезд должен быть легче для них всех, чем затянувшееся прощание. — Если это то, чего ты хочешь, — безжизненно добавила она.

На мгновение Винченцо ощутил дикий всплеск каких-то неясных, мучительных эмоций — чувств, которые всю жизнь старался скрывать, как скрывал тайную боль из-за смерти родителей. И на мгновение ему показалось, что легче и проще сказать ей: да, уезжай, и немедленно. Пусть уходит из его жизни, подальше от этой обжигающей боли и ужасных, обнаженных чувств.

Но что-то в решительной линии ее плеч заставило его дрогнуть. Он увидел дрожь, которую она пыталась сдержать, и внезапно что-то гораздо более сильное, чем стремление к избавлению, начало охватывать его. Это было похоже на разгорающийся пожар, когда чувства, которые он так долго подавлял, вдруг вырвались на поверхность.

Нет, конечно же, это не то, чего я хочу! — воскликнул он. — Ты правда думаешь, будто я хочу, чтобы ты уехала, Эмма?

Я знаю, ты не хочешь, чтобы Джино уезжал. — Она произносила слова очень осторожно, чтобы не возникло никакого недопонимания.

Ты… — Впервые в его взрослой жизни голос грозил надломиться. — Che Dio mi aiuti! Я не хочу, чтобы ты уезжала!

Эмма повернулась и уставилась на него. Она со всей силы вцепилась пальцами в подоконник, боясь, что потеряет сознание. У нее помутился разум? Она неправильно его поняла? Он говорит о Джино. Об их сыне.

— Я не буду ограничивать твои посещения, — выдохнула Эмма.

Но Винченцо уже пребывал во власти эмоций, охваченный жаром и нетерпеливым желанием сказать ей то, что так долго смотрело ему в лицо, только он был слишком слеп, чтобы увидеть. Он пересек комнату и заключил ее в объятия, но она была как безжизненная кукла, когда смотрела на него глазами, из которых пропал весь свет.

— Это не имеет никакого отношения к Джино! — горячо заверил он ее. — Это имеет отношение к тебе. И ко мне. К моей любви к тебе, Эмма… потому что я люблю тебя.

Она покачала головой, ее глаза начали наполняться слезами. Он насмехается над ней. Дразнит тем, что могло бы быть.

— Нет…

— Si! Не знаю, почему мне потребовалось столько времени, чтобы понять это, но я люблю тебя. Женщину, на которой женился. Которая пленила мое сердце. Которая подарила мне сына и доказала, что она лучшая на свете мать. Женщину, которую я не хочу потерять. И которую никогда не потеряю! — горячо добавил он. — Пока дышу, и мое сердце бьется. Но можешь ли и ты любить меня? Или уже слишком поздно, Эмма?

Пауза, которая последовала за его вопросом, показалась долгой, как столетие, хотя на самом деле длилась не больше мгновения. Эмма покачала головой.

— Нет, конечно, не слишком поздно, — прошептала она, — я никогда не переставала любить тебя, Винченцо. Хотя, видит Бог, пыталась.

Слезы теперь струились по лицу, угрожая задушить, и Эмма протянула руку, касаясь кончиками пальцев лица мужа, как будто он был не вполне реальным. Как будто не мог говорить такие вещи или смотреть на нее взглядом, который она уже почти забыла.

Но это был он. Настоящий. Реальный. Все, чего Эмма когда-нибудь желала, было написано на лице мужчины, которого она любит, хотя потребовалось еще несколько секунд, чтобы она осмелилась позволить себе по-настоящему поверить в это.

— Вин…ченцо, — всхлипнула Эмма.

— Шшш. — Он привлек ее к себе и обнял, нежно баюкая на своей груди до тех пор, пока и слезы, и дрожь не утихли. Это было, наверное, самое невинное объятие из всех, что Винченцо когда-либо имел с женщинами, и все же, без сомнения, самое сильнодействующее…

Они долго так стояли, пока Эмма не испустила тихий, дрожащий вздох. И, приподняв лицо жены, Винченцо стер последние слезы с нежных покрасневших щек и молча поклялся, что больше никогда не станет причиной ее слез.

Эмма закусила губу, понимая, что еще есть вещи, которые необходимо сказать ему, дабы оставить прошлое в прошлом.

— Мне не следовало убегать тогда из Рима, — прошептала она. — Когда наш брак дал трещину, мне надо было остаться и попытаться все наладить. Надо было поговорить с тобой об этом. Я была ужасной женой.

Винченцо поцеловал ее нежнейшим из поцелуев.

— И, возможно, все было бы иначе, если б я не шагнул на два столетия назад, когда женился на тебе, — мягко проговорил он. — Я был плохим мужем, Эмма. Так что, как видишь, сага mia, мы равны.

Это было нечто такое, чего Эмма никогда не думала услышать от своего великолепного сицилийского мачо. И хотя его признание привело молодую женщину в восторг, какая-то ее часть восставала против такого утверждения.

— Ты хочешь сказать, что я больше никогда не должна подчиняться твоей воле? — невинно спросила она.

Винченцо правильно прочел выражение ее глаз и улыбнулся.

— Интересный вопрос, — задумчиво проговорил он, пальцем рисуя соблазнительные круги на ее ладони. — Почему бы нам не пойти в спальню, пока наш сын не проснулся, и не обсудить это как следует, bella?

ЭПИЛОГ

Это была первая вечеринка, которую Эмма с Винченцо устраивали как супружеская чета. Молодая женщина готовилась всю предшествующую неделю, дабы убедиться, что меню удовлетворит всех, и что свежих цветов будет достаточно, чтобы украсить длинные столы, накрытые во дворе, поддеревьями.

Сицилия и этот замок отныне будут их домом, где будет расти Джино и который, даст Бог, они наполнят его братьями и сестрами.

Эмма в последний раз повернулась перед зеркалом, надеясь, что зеленое шелковое платье не будет выглядеть слишком шикарно на вечеринке, устраиваемой днем. Потом она поправила пиджак на плечах Винченцо, в чем, в сущности, не было нужды, но ей просто нравилось дотрагиваться до мужа. Нравится разговаривать с ним. Проводить с ним время. Как и ему с ней. Любовь освободила их, дала возможность показывать безо всяких ограничений, как дороги они друг другу.

Надо идти вниз, — неохотно сказала Эмма. — Гости начнут прибывать примерно через час, а еще полно дел. К тому же надо освободить Кармелу от Джино.

Но все уже готово, ты же знаешь, а Кармела всегда с радостью берет нашего мальчика к себе домой, — мягко возразил он. — И, кроме того, я хочу тебе кое-что показать.

Кое-что? — Эмма озадаченно сдвинула брови, когда муж заключил ее в объятия. — И что же?

Вначале я хочу сказать моей жене, какая она красивая и как сильно я люблю ее, а потом…

— Потом?

Винченцо улыбнулся, и в его улыбке сквозили любовь и чувственность, которые Эмма уже так хорошо знала.

— А потом подарить ей вот это.

Он достал из кармана бархатную коробочку. В ней оказалось кольцо, которое Винченцо надел ей на палец правой руки. Эмма быстро заморгала, и не только потому, что кольцо было ослепительно красиво — россыпь бриллиантов, которые сияли как солнечные лучи на Тирренском море, — но и потому, что слезы, подступившие к глазам, грозили подвергнуть испытанию ее водостойкую тушь.

О, Винченцо… — прошептала она.

Тебе нравится?

— Конечно, нравится — как оно может не нравиться? Но почему ты купил его? И почему сейчас?

Он улыбнулся, с нежностью глядя на нее.

— Потому что я люблю тебя больше, чем могу выразить словами. Потому что ты моя жена, мое сердце и душа, и мать моего ребенка. Этих причин достаточно, сага mia, или привести еще? Ибо у меня имеются еще тысячи и тысячи.

Несколько мгновений Эмма не могла ничего сказать от волнения, затем обвила руками его шею, обнимая так крепко, словно не собиралась никогда отпускать. И их с Винченцо любовь пламенела ярче всех самых ярких звезд, которые каждую ночь, как фонари, горят в ясном сицилийском небе.

КОНЕЦ

1

Привет (итал.). — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Дорогая (итал.).

3

Существующее положение (лат.).

4

До свидания, красавица (итал.).

5

Здравствуйте, Кармела. Как поживаете? (итал.).

6

Здравствуй, красавица (итал.).

7

Спасибо (итал.).

8

Пожалуйста (итал.).

Content

Кендрик Шэрон Не покидай меня, любовь

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ

1