Павел Валерьевич Меджеви

Родная кровь

Бойцы тов. Ефремова (Западный фронт), ведя упорные бои с противником, за один день захватили 63 немецких автомашины, 53 пулемёта, 33 мотоцикла и много других трофеев. На другом участке фронта гвардейцы тов. Новикова в ожесточенном сражении за населённый пункт К. истребили 200 вражеских солдат и офицеров.

(Вечернее сообщение Сов. Информ. Бюро от 13 января 1942 г.)

Они не знали, что между левым крылом Западного фронта и 61-й армией Брянского фронта имеется 70-километровый разрыв. Скороспело по-военному обученному лейтенанту, равно как и опытному, успевшему повоевать и даже летом побывать в окружении сержанту, таких вещей знать не полагается. Их взводу была поставлена четкая задача — занять деревню Климовка и окопаться с возможностью ведения круговой обороны. При этом их соседями слева должны были стать какие-то подразделения 61-й армии, но поскольку задача армии по уничтожению белевско-болховской группировки противника не была изменена, то и передислоцировать части для установления «локтевой» связи с Западным фронтом никто не стал. Да и ближайший сосед справа — второй взвод их 13-й роты располагался на расстоянии трех километров, в соседней деревне. Хоть и видно, но если немец в атаку полезет… все здесь и останемся.

Эту мысль, конечно, в более простых, зато более крепких выражениях, не уставал озвучивать сержант Ефремов бойцам своего отделения — мужикам крепким, основательным, рукастым, пусть и слегка диковатым, набранным из какой-то глухой сибирской деревни. С топорами и лопатами они управлялись споро, так что окопы и даже двухскатный блиндажик появились в нужном месте достаточно быстро, а что место плохое — холм, оставшийся, скорее всего, от древнего капища — так что тут поделаешь. Где же еще копать, если сразу за холмом глубокая ложбина, по которой враг может проползти нам в тыл. Хоть отделение с пулеметом, но разместить необходимо. Остальные два отделения взвода окапывались в деревне.

Лейтенант Новиков, с присущей молодости повышенной ответственностью, компенсировавшей недостаток опыта, стремительно носился по позициям, самолично осматривал сектора обстрела, пытался во все вникнуть, везде помочь, заразить кипучей энергией солдат. Как узнать, сколько времени им отведено, если они на передовой? Лучше встретиться с врагом, будучи в полностью оборудованных траншеях — так сохраняется хоть какой-то шанс уцелеть. А жить Новикову, в неполные 22 года, очень хотелось. Обычно молодость не боится смерти, в этом возрасте она кажется далекой и слишком невероятной, но на войне можно постареть и в 22 года. Особенно когда видишь, что многие не доживают и до 19.

От железной дороги они шли сюда стылой январской ночью, через лес, двадцать километров, а придя и устроив двухчасовой привал в трех сильно пострадавших, но каким-то чудом еще стоящих деревянных домах — все, что осталось от деревни — тут же принялись окапываться. Горячую пищу, как и комбата, последний раз они видели на станции, от переохлаждения спасала только интенсивная работа, о полноценном отдыхе они и не думали. Точнее, задачей лейтенанта было носиться и раздавать указания, чтобы о полноценном отдыхе никто и не вспоминал. Иначе, если дать организму остановиться, расслабиться, опустить руки… и не заметишь, как веки прикроют воспалившиеся глаза, а снег за десять минут превратит свалившееся на землю тело в аккуратный беленький сугробик. И все! Но пока молодость и желание жить еще перебарывали усталость.

К полудню Новиков, в очередной раз обежав позиции, вздохнул с облегчением — успели. Система обороны обрела законченный вид, и дальше ее уже можно было улучшать в спокойном темпе. Нет, лишних окопов и огневых ячеек не бывает, но сражаться можно уже и так. И через два часа, выставив боевое охранение, солдаты спали в кое-как обустроенных еще утром домах. А Ефремовские, располагавшиеся на холме в двухстах метрах левее деревни — в свежеоборудованном блиндаже. Усталость победила голод.

Так их и застали немцы. Около шестнадцати тридцати прохаживавшийся в окопах по кругу, чтобы не замерзнуть, часовой, сначала услышал — в зимнем воздухе звуки слышны далеко, а потом и обнаружил, что из лесу, по дороге, которой они пришли в деревню ночью, на опушку выкатилась самоходка. А следом, по проложенной ею в снегу колее, двигалось порядка отделения солдат. Часовой был молоденьким, только что призванным деревенским пареньком, и пока рассмотрел в наступающих сумерках, что с нашей стороны из леса идет не подкрепление, а самоходное орудие STUG-III, да пока растолкал забывшегося сном лейтенанта, немцы успели пройти половину расстояния от леса до деревни. А пока не менее сонные бойцы занимали оборону, враг приблизился к окопам уже до ста метров.

Звонкий мальчишеский голос Новикова никак не вязался с серьезностью команды: «Огонь!». И треск винтовочных выстрелов тут же разорвал тишину вечера. Немцы попадали все и сразу. С такого расстояния почти невозможно промахнуться, но Новиков подозревал, что некоторые просто залегли. А вот самоходка… у них, конечно же, не было никакого противотанкового орудия, не было даже противотанкового ружья, и когда в ответ на винтовочные выстрелы застрекотал курсовой пулемет, Новиков приуныл. Семенов, молоденький лопоухий паренек в великоватой ему шапке-ушанке, стоявший в окопе в пяти метрах слева от лейтенанта, почти сразу рухнул вниз. Снег на бруствере окрасило красное пятно, шапка слетела, голову залило, а парень даже не дергался. Наповал. «Ложись!» — что есть мочи прокричал Новиков, но услышал ли его кто-нибудь в этой трескотне боя? А самоходка, тем временем, стала медленно отъезжать назад, увеличивая дистанцию и расширяя сектор обстрела. «А ведь, наверняка, сейчас еще и снаряд заряжают», закралась в голову лейтенанта тоскливая мысль. И он, стараясь не высовываться, побежал влево по окопу. Самоходка — не танк, да и курсовой пулемет потому так и называется, что установлен на вращающейся под небольшими углами шаровой опоре в передней части корпуса, рядом с механиком водителем. Поэтому если забежать ей вбок, да затем повредить гусеницу, то сбоку и сзади она станет беззащитна — вспомнил лейтенант наставления курсового офицера, полковника Баранкина, на лекции в пехотном училище.

Левее всех в окопе, скрючившись и уткнувшись головой в колени, сидел рядовой Амбарцумян.

— Амбарцумян! Цел? Гранаты есть? — лейтенант рывком вздернул бойца из-под ног. Сейчас его можно было растормошить только так, грубой силой и криками.

— Нэт, таварищ лэйтенант.

— Симоненко, противотанковая есть? — окликнул Новиков ближайшего бойца. Вместо ответа тот опустился на дно окопа и, покопавшись в вещмешке, вытащил наружу РПГ-40.

— Дайте ее Амбарцумяну! — лейтенант хлопнул армянина по плечу. — Слушай меня внимательно, боец! Сейчас выскочишь из окопа, бросок вперед на десять метров, падаешь в снег… и ползи!

— Таварищ лэйтенант, нэмцы, пулэмет, — зачастил Амбарцумян.

— Отставить панику, боец! Слушай внимательно! Самоходка стреляет только вперед, поэтому твоя задача по флангу заползти к ней сбоку или сзади и поразить гранатой. Бросай гранату сверху на моторное отделение или к гусеничным каткам. Залегай и жди взрыва. Самоходка либо загорится, либо остановится. Все понял?

— Так точно. — Лицо Амбарцумяна залила белизна, губы дрожали.

— Давай, мы все на тебя надеемся! — лейтенант еще раз хлопнул того по спине и бросился по окопу в другую сторону, на ходу бросив напоследок:

— Симоненко, проследить!

Новиков бежал по окопу, теперь в самый правый его край, и думал, что от Амбарцумяна будет мало толку, разве что отвлечет внимание, а все, чтобы наверняка, придется делать самому. Нужно теперь только забежать на другой фланг. И, увидев на дне окопа рядового Назаренко, судорожно сжимавшего гранату (интересно, как он собирался ее метать в самоходку с расстояния в 100 метров), лейтенант даже как-то успокоился. Он отобрал у бойца гранату и кинулся дальше, направо, а когда, как решил для себя, пробежал достаточно, сразу без передышки выскочил из окопа.

Он все рассчитал правильно. Самоходка находилась в поле примерно по центру их позиции, и своим пулеметом могла простреливать только узкий сектор, не захватывая правый и левый фланги окопов взвода. Но этот молодой армянин… если бы у него хватило ума проползти метров двадцать, а потом, выйдя за пределы видимости экипажа самоходки, встать и забежать ей во фланг… Но дитя гор продолжало медленно ползти, в результате чего самоходка развернулась, и теперь строчила в его сторону, не давая подняться. Зато к Новикову она теперь получалась обращенной вообще задом. Этим обязательно нужно было воспользоваться. Раньше, до войны, он пробегал стометровку за двенадцать с половиной секунд. Сейчас — в шинели и по глубокому снегу — бежал, должно быть, секунд тридцать. Но какие долгие были эти тридцать секунд… Новиков бежал, и думал, что сейчас получит пулю от кого-нибудь из недобитых немцев, что получит шальную пулю от кого-нибудь из наших, что подорвется на своей же гранате, что вообще не попадет в самоходку, что не лейтенантское это дело — бросать взвод и бегать в поля взрывать самоходки… А потом он добежал, почти к самой корме самоходки, так, что вместо морозного воздуха вдохнул полные легкие ее вонючих выхлопов, закашлялся, размахнулся, и метнул гранату на решетку моторного отделения. Он еще успел отпрыгнуть чуть в сторону, упасть в снег и накрыть голову руками, а потом земля вздрогнула и наступила тишина.

Тишина была очень долгой, а затем сменилась монотонным гулом в черепной коробке. Он не прошел даже тогда, когда Новиков, превозмогая откуда-то подступившую дурноту, перевернулся на спину и попытался привстать. Самоходка в нескольких метрах перед ним горела, отравляя воздух смрадом, один из верхних люков был открыт, и из него свешивалось тело наполовину выбравшегося гитлеровского танкиста, его комбинезон тоже горел. Новиков, опасаясь возможного взрыва боекомплекта самоходки, хотел встать и отбежать назад, к своим позициям, но не смог — рука, на которую он хотел опереться, подломилась, и он снова оказался лежащим в снегу. Тогда он перевернулся на живот и медленно пополз, затем ему удалось встать на четвереньки, и тут его подхватили и куда-то потащили. Он хотел дотянуться до кобуры с пистолетом на поясе, но не смог и этого, а еще через минуту провалился в забытье.

— Товарищ лейтенант! Целы? — доносился откуда-то сверху голос. Новиков открыл глаза, он видел, слышал, лежал на дне окопа, голова еще болела, но вокруг были солдаты его взвода.

— Контузило вас, товарищ лейтенант! — сержант Демьянов, второй сержант его взвода, аккуратно ощупывал Новикова, — А так, вроде, целы, осколками не зацепило.

— Демьянов, где немцы? Что вы меня щупаете, доложите!

— Все в порядке, товарищ лейтенант, отбились, как вы самоходку подожгли — так все и закончилось!

— Потери? Оружие, гранаты собрали?

— Убитых двое, Семенова и Амбарцумяна вот убило, ранен один, но легко, перевязали уже, оружие собрали, автоматов целых три у них было, патронов, гранат много, из самоходки ничего не вытащить — горит вся. Да, — оживился Демьянов, — жратва у них была, товарищ лейтенант, консервы какие-то, спиртное во флягах. Поедим нормально!

Однако поесть, как и передохнуть, им не дали. Только что уничтоженный отряд врага являлся всего лишь разведкой крупной части 47-го армейского корпуса, отступавшей по этой дороге. И пока шел бой, другие части противника спокойно концентрировались на опушке леса. Первым же орудийным выстрелом разметало дом в центре села, а затем снаряды посыпались друг за другом. Новиков сжался на дне окопа точно так же, как еще недавно сидел убитый теперь Амбарцумян. Земля дрожала, она сыпалась сверху, сбоку, попала за шиворот шинели и в сапоги. Он не слышал ничего, кроме гула и свиста, и не было сил подняться и выглянуть — а вдруг немцы уже бегут к ним, вдруг надо пересилить себя и стрелять!

На самом деле немцы выпустили по ним всего несколько мин 81-миллиметровых минометов и несколько снарядов из самоходных орудий типа того, что они только что сожгли. Однако стреляли профессионалы, и результативность попаданий оказалась на высоте. Все дома деревни были разрушены, а позиции взвода перепаханы воронками. И когда редкие цепи солдат в серых, почти сливающихся с вечерней темнотой шинелях, перебежками, для профилактики слегка постреливая, двинулись от леса к деревне, поначалу им ответило всего три-четыре винтовки.

Новиков осмотрелся — вокруг никого не было, командовать больше не имело смысла. Он подхватил винтовку лежащего рядом без движения и присыпанного землей бойца. Он не мог разглядеть — кто это, убит он или ранен, он хотел только мстить и убивать. В темноте выцеливать шустро передвигающиеся темные фигурки врагов было очень сложно, и, опустошив магазин винтовки, Новиков не был уверен, что попал хотя бы в кого-нибудь. Их бы подпустить поближе… но тогда, чтобы вовремя остановить, нужен был бы интенсивный огонь всего его взвода, а не жалкой кучки тех, кто остался. В бессильной злобе Новиков бросил винтовку и схватился за кобуру, вытаскивая пистолет.

И тут заговорил пулемет отделения сержанта Ефремова. В текучке последних событий Новиков совсем забыл о первом отделении, а они, выждав, и не демаскирую себя раньше времени, теперь вступили в бой. Пулемет стучал аккуратно, короткими очередями, ему вторили, заполняя паузы, винтовки. Немцы залегли, начали отползать.

— Так вам! Гады! — закричал Новиков. — Урааа!

— Урааа! — подхватил кто-то в окопах. Теперь и по разные стороны от Новикова, из его окопа, выстрелы звучали чаще и как-то даже бодрее.

— Нет, хрен вам, не всех вы убили! — ликовал лейтенант.

Казалось, еще немного, и немцы побегут. И тут макушка холма, где окопалось отделение Ефремова, расцвела яркой вспышкой. Пулемет на несколько секунд стих, а затем снова затараторил, стреляя теперь куда-то в сторону опушки леса. Оттуда ему ответили сразу несколько вражеских пулеметов. Затем снова стрельнула пушка. Через несколько секунд еще, и еще. Немцы опять поползли вперед, и через пару минут в окопы полетели ручные гранаты. Новиков успел подхватить длинную ручку вражеской колотушки и выбросить ее обратно — в наступающих, схватился за пистолет, краем глаза увидел тень, прыгающую в окоп правее него, и, не целясь, выстрелил туда два раза. Затем увидел немца прямо над собой и выстрелил в него. Тут кто-то прыгнул в окоп слева от него, Новиков стрельнул и туда, побежал правее, свернул в ход сообщения, ведущий от передовых окопов к центру деревни, а услышав сзади топот, не глядя, разрядил туда оставшиеся патроны обоймы. Тут впереди и слева разорвалась граната. Новиков рухнул на дно окопа, а встать уже не смог. Тяжелое тело навалилось на него сверху, обдав запахом пота. Он хотел извернуться и ударить врага локтем, но кто-то уже заламывал ему руки за спину, кто-то наступил на грудь, затем его подхватили и понесли.

Он знал только несколько немецких слов, выученных на офицерских курсах, и, конечно, не мог понять о чем переговариваются враги, но в целом обстановка была понятна. Его волокли в сторону леса, а навстречу, вступая в деревню, двигались небольшие вражеские группки. Организованное сопротивление его бойцов было подавлено, тут и там раздавались одиночные выстрелы — немцы, скорее всего, добивали раненых или делали контрольные выстрелы.

Новикова занесли в лес, и связанного бросили на снег в овраге под присмотром дюжего небритого фельдфебеля. Здесь уже был разведен костер, над ним в котелке что-то варилось, а в нескольких метрах дальше была установлена (и когда только успели) брезентовая палатка. В палатку и из нее беспрестанно сновали солдаты, когда порог откидывался, внутри становился виден желтый свет лампы.

Новиковым овладело тупое расслабленное оцепенение. Организм, перенапрягшийся за последние сутки, требовал отдать ему причитающееся. И Новиков подчинился. Он лежал, и думал о том, что его — офицера Красной армии, захватили в плен. И даже не раненым. И он не застрелился, как много раз обещал себе в учебке. И не оставил последний патрон для себя, а побежал от врагов, да и стрелял куда-то в неизвестность, больше на звук, чем тщательно выцеливаясь. А теперь его будут допрашивать немецкие офицеры. Да, он им, конечно, ничего не скажет — ни номера части, ни боевой задачи. Но каков позор!

Сколько он так пролежал, Новиков не знал. Давно наступила ночь, фельдфебель задремал около своего костерка, суета почти прекратилась. Связанные руки и ноги затекли, шинель промокла, тело промерзло и начало коченеть. Все, что он мог — это слегка поворачиваться с боку на бок и немного сгибать и разгибать ноги в коленях. Но желания двигаться не было, наоборот — Новиков мечтал замерзнуть до смерти, чтобы не оказаться в распоряжении немцев.

И тут, где-то вдали, но, насколько мог судить лейтенант, в стороне деревни, треснул одиночный винтовочный выстрел. Почти сразу еще один, залаял длинными очередями автомат, баритоном включился тяжелый пулемет. И началось… Лес ожил, стреляло все, что только могло стрелять, выли на форсаже моторы, взметались вверх осветительные ракеты, лес наполнился тенями и звуками такого отвратительного для Новикова гортанно-каркающего языка. Да, это не походило на спланированное наступление или оборону, это была настоящая, всеохватывающая паника. Фельдфебель сдернул с плеча автомат и стал на входе в палатку, а из самой палатки раздавались какие-то панические крики, совсем не похожие на команды. А шум в лесу все нарастал и нарастал, хотя, казалось бы, куда уж сильнее. И тогда Новиков понял, что шум приближается. А это значило, что немцы отходят назад, а наши (а кто же еще) наступают, громят, побеждают! А потом сверху, с края оврага, прямо на крышу палатки метнулась какая-то большая и черная тень. Под брезентом тут же началась кутерьма, упал со свернутой шеей даже не успевший обернуться фельдфебель, и через пару секунд та же тень в невероятном прыжке взмыла на противоположный край оврага и умчалась дальше. Новиков даже не успел рассмотреть этого ловкого бойца — наверняка какой-то спортсмен-разведчик в плащ-палатке. Жаль, таких обязательно нужно награждать! Вскоре бой стал стихать и отдаляться, а Новиков снова остался один в ночном лесу.

Все, что он мог сделать — это извиваясь как дождевой червяк подползти поближе к остаткам костра. Герои-революционеры в таких случаях пережигали веревки и освобождались от пут, но промерзший Новиков в превратившейся в сосульку шинели явно не мог с ними тягаться. Ему оставалось только кричать. Он кричал долго, тоскливо, и уже почти отчаялся, когда чьи-то руки сзади аккуратно приподняли его, разрезали веревки, и удержали, не дав рухнуть — затекшие ноги не хотели держать.

— Ефремов, живой? — ахнул лейтенант.

— Я, товарищ лейтенант.

— А я думал вас того… а вы…

— Да нас и так вроде того, — осклабился сержант, — почти!

Они сидели с сержантом на опушке леса, отогреваясь у свежеразведенного костра, а вокруг носились, суетясь, нетопыри. Настоящие, именно такие, как описывала когда-то давно Новикову бабушка в деревне. И оттого, что на них сейчас болтались ошметки зимнего обмундирования бойцов Красной армии, становилось только еще более жутко.

— По первому то разу меня только оглушило, — рассказывал Ефремов, — отряхнулся, да и давай снова лупить по ним из пулемета, а вот третьим выстрелом самоходка аккурат в мой блиндажик попала. Провалился я во тьму, а дальше ничего и не помню. Очухался — тишина кругом, я землей засыпан. Ну и давай вертеться, к воздуху пробиваться. Раскопался кое-как, смотрю — никто нигде не стреляет. Немцы по деревне бродят. А тут эти — увидели меня, и тянутся. Рожи страшные, но узнаваемые, да и форма на них. Это сейчас они уже поистрепались, а тогда еще ничего была, почти новая. А я то уже сколько с ними, каждого знаю, и характер, и повадки. Да и мужики-то они хорошие, только в строгости их держать надобно. Отставить, говорю, бойцы на старшего по званию лезть! Вам что, заняться нечем? Или не видите, как враг нашу русскую землю топчет, товарищей ваших боевых всех поубивал! А ну вперед, уничтожим гадов! Ну и ударили мы, что есть мочи. А парни молодцы — носятся как молнии, рвут врага голыми руками, да и пули им не страшны. Что тут началось… только и удрали те, что в самоходках сидели. Закрылись и дали полный газ! Дьяков вон хотел им гусеницу порвать или каток какой оторвать, но не сдюжил — хорошая сталь у немцев. В общем — боевой хлопец!

— Да что там, — сделав паузу, продолжил сержант, — они все боевые. Нам бы батальон таких — через месяц бы Берлин штурмовали! Только как дети малые, глаз да глаз за ними нужен. Ты уж извини, лейтенант, недоглядел я. Уволокли они Амбарцумяна да и схарчили. Голод! Немцев-то они брезгуют есть, а своих — вроде как неудобно. Они ж все здесь сибиряки, только этот непонятно откуда во взвод прибился. Так пусть уж хоть какая-то польза от него будет! Так что не взыщи. Ребят бы, конечно, похоронить, да только времени уже нет. Трофеи мы тебе уже почти все собрали, а дальше ты уж не взыщи, как-нибудь сам.

— Как сам? — остолбенел Новиков.

— Да ведь времени нам только до утра, — вздохнул Ефремов, — и немцев в округе больше нет. Так что как-то до прихода наших уж продержись один. Отсюда не уходи, мои всю округу проведали — нет врагов. И наших тоже нет.

— Второй взвод эти, — сержант кивнул в сторону поля, где виднелись сейчас только небольшие, аккуратно присыпанные свежим снегом холмики — зимой под Москвой трупы быстро заносит, — тоже весь положили. Вот уж кто настоящие кровососы, а не мои ребята.

— Да как же это все вышло то? — лейтенант обвел взглядом поле, а потом обернулся на застывших в стороне, на входе в лес, нетопырях.

— Родная кровь, родная земля, свежие тела, окопы — что могилы, да и закопались глубоко, потревожили. А место, где мои полегли, непростое. Да и время такое, святки, вот и выпустили на один день — погулять.

— Ну ладно, они, — лейтенант снова кивнул на нетопырей, — а ты как же?

— Ну а как они без меня?

— Да ведь как же так — живой человек, да с нежитью?

— Да какой я живой, — грустно выдохнул Ефремов. И только сейчас, в первом свете наступающего утра и отблесках костра Новиков рассмотрел, как бела и натянута на скулах кожа его сержанта.

— Просто я ведь боевой сержант, в прошлом рабочий-передовик, кандидат в члены Партии между прочим. Не могу же я как они озоровать — несолидно это как-то, — грустно вымолвил Ефремов, — я бы и еще тебе помог, да не могу, теперь уж точно пора.

Он встал, и бесшумно, не касаясь земли, пошел от костра, в темноту леса. К своим. Затем обернулся, и, печально посмотрев на лейтенанта холодными серыми глазами, которые Новиков как-то умудрился рассмотреть даже на таком расстоянии, на прощание произнес: «Прощай лейтенант. И ЖИВИ!».

Content

Павел Валерьевич Меджеви
Родная кровь