Глеб Сташков

Записки купчинского гопника

© Сташков Глеб, текст, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Глава первая

Дом

Телефон звонил и, вибрируя, сползал к краю журнального столика, пока не рухнул на пол.

Я протянул руку:

– Слушаю.

– Это с канала ДТВ, – раздался женский, а скорее даже девический голос. – Вы помните?

– Я не смотрю телевизор.

В трубке послышалось сопение, за которым чувствовалась напряженная мозговая деятельность. Вскоре стало ясно, что напряженная деятельность не привела к ощутимым результатам:

– Это с канала ДТВ. Вы помните? – повторил девический, определенно девический, голос.

– Я не могу помнить ваш канал, я не смотрю телевизор. И вообще я хочу спать.

– Но мы же договорились встретиться.

– Да? Очень интересно. Это меняет дело. Не то чтобы совсем меняет, но может изменить. Я, знаете ли… Неважно. Тебя как зовут?

– Аня.

– Слушай, Аня, давай встретимся вечером, как все нормальные люди. Я пока не очень в форме, я пока, можно сказать, в штатском.

– Разве мы переходили на ты? – А разве нет?

– Нет, – отрезала Аня.

– Так чего ты, то есть вы, от меня хотите?

– Я жду вас. С бригадой.

– С бригадой? – Я слегка смутился. – Если с бригадой, значит, мы, вероятно, уже встречались. И, вероятно, не очень удачно. Какие у вас ко мне претензии?

Аня засмеялась. Даже не засмеялась, а как-то внезапно всхохотнула. Нет, внезапно взоржала, вот как будет правильно.

– Я поняла, вы так шутите. Издеваетесь над молоденькой девочкой-практиканткой.

Вообще-то над молоденькими девочками-практикантками я издеваюсь совершенно не так.

– Короче говоря, – сказала Аня, – через час мы встречаемся на проспекте Славы и вы устраиваете нам обещанную экскурсию. Вспомнили?

Ничего я не вспомнил. Что я могу вспомнить? Помню только, что вчера ко мне пришел Артур. Следовательно, мы пили. Мы всегда, когда встречаемся с Артуром, пьем. Когда-то мы вместе готовились к экзаменам. И не пили. А потом, будто желая наверстать упущенное, стали пить при каждой встрече.

Артура, кстати, зовут Артурик. Он по паспорту Артурик Суренович Меликян. А его родной брат по паспорту Фердинанд. Что должно быть в голове у родителей, чтобы одного сына назвать Артурик, а второго – Фердинанд? Я понимаю, если одного назвать Фердинанд, а второго – Герберт. Или одного – Артурик, а второго – Жоржик. Но Артурик и Фердинанд – это выше моего понимания.

Природа тоже возмутилась, что ее убогих пасынков нарекли таким чудным образом. А природа шутить не любит. Или любит? Любит. Но зло. Природа любит злые шутки. И природа зло пошутила над незадачливыми родителями. Впрочем, расхлебывать пришлось детям. Ни один из братьев решительно не подходил к своему имени. Невысокий, хрупкий и несколько женоподобный младший брат носил грозное имя Фердинанд, а рядом с ним возвышался 120-килограммовый бородатый Артурик.

Я всегда называл его Артуром. Обращаться к взрослому мужику уменьшительно-ласкательным именем Артурик – это нелепо, смешно и вообще весьма двусмысленно. Если я называл его Артуриком, то окружающие – в свою очередь – называли меня Педиком. А я не люблю, когда меня так называют, тем более что это неправда. И тем более что педиками называли нас обоих. А Артурик еще больше, чем я, не любит, когда его так называют.

Однажды в ночном клубе Fireball, что на Альпийском, он долго бил такого вот называльщика. Очень долго. Пока друг называльщика не подкрался сзади и не разбил об артуриков затылок пивную кружку. К счастью, дело было рядом с туалетом, так что кровь из затылка благополучно вытекла в раковину, после чего мы перевязали голову принесенным из бара полотенцем и уселись пить виски.

Вчера Артур пришел ко мне с литром водки. Он был возбужден. Он выступал по телевидению и дискутировал по поводу ЖКХ. И требовал, чтобы я посмотрел передачу в интернете.

Мы посмотрели. Внешне Артур выглядел неплохо. Внушительно. Солидно. Он был немногословен. Собственно, право говорить Артур предоставил своему оппоненту, который с удовольствием этим правом воспользовался. Его плавно, словно говно по трубам, текущую речь Артур время от времени перебивал короткими репликами двух типов: «И чё?» и «Ну и чё?» Когда Артур, наконец, собрался с мыслями и произнес относительно длинную фразу, а именно: «Я вот чё хотел сказать», – передача закончилась.

Я поздравил Артура с теледебютом, мягко ввернув про первый блин, который не всегда выходит нужной формы.

А потом мы пили.

– Ты знаешь, кто такой Борхес? – спросил Артур после четвертой рюмки.

– Приблизительно, – сказал я.

То есть сначала я совсем ничего не говорил. Сначала я удивлялся. Не сказать, чтобы Артур был ценителем и знатоком литературы. Лет двадцать назад он прочитал Ремарка, решил, что это абсолютная вершина, и прекратил знакомство с литературой, дабы в дальнейшем не испытать разочарования.

А тут вдруг Борхес.

– В новелле «Четыре цикла» Борхес утверждает, что во всей мировой литературе существует только четыре сюжета.

– Выпьем.

Мы выпили.

Я наделся, что в процессе выпивания рюмки и закусывания малосольным огурцом по 104 рубля за банку Артур забудет своего дурацкого Борхеса. Он не забыл.

Итак, Борхес уверял, что существуют всего четыре сюжета и четыре героя. Первый сюжет – это обороняющийся город. Троя. Защитники Трои знают, что они обречены. И Ахилл, который штурмует Трою, знает, что он обречен. В общем, все знают, что они обречены, но все равно мучают себя и других.

Второй сюжет – история возвращения. Та же Троя и Одиссей, который возвращается домой, где его, откровенно говоря, не очень-то ждут. В третьем сюжете герой не возвращается, а, наоборот, уходит и чего-то ищет. Как Ясон, который ищет золотое руно. Наконец, четвертый сюжет – самоубийство бога. Тут Артур ничего внятного объяснить не смог, что не мешало ему восхищаться глубиной и оригинальностью Борхеса. Четыре сюжета – и больше ничего. За всю историю человечества – ни сюжетом больше. Артур решил даже написать роман, вернее – четыре романа.

– Не нужно, – говорю, – писать четыре романа. Роман один. И герой один. И каждый божий день в твоей жизни случается роман, который включает все четыре сюжета.

– Не кощунствуй, – сказал Артур.

Я пожал плечами. Слушай, коли не веришь.

– Сначала ты, как Ясон, отправляешься в путь. Тебя манят дальние страны, влекут неведомые земли, и сердце твое замирает в предвкушении подвигов и приключений. Ты ищешь свое Эльдорадо, – я взял сигарету, щелкнул зажигалкой и медленно затянулся. – И Эльдорадо твое – это кабак, в котором сто грамм стоят не дороже восьмидесяти рублей. И можно смело принять на грудь. И повторить, и повторить трижды.

– Трижды – мало.

– Конечно, мало, – сказал я, доливая остатки. – Ты повторил бы и восемь раз, но в кабаке, естественно, нет мест. Потому что в гадюшниках, которые ты посещаешь, никогда нет мест. Ты осаждаешь кабак, прекрасно зная, что в любом случае обречен. Парис уже натянул свой лук, и ты, бесстрашный Ахиллес, обречен ужраться в сракотень, что и делаешь в течение получаса. Потом, как хитроумный Одиссей, ты возвращаешься домой. Поскольку ужрался ты в реальную сракотень, по дороге тебе встречаются и сивиллы, и циклопы, и андромеды, и прочие телемахи.

– Гопники, – сказал Артур. – По дороге мне обычно встречаются гопники.

– Гопники, пожалуй, похуже циклопов. Гопники – это Сцилла и Харибда. Но ты проскальзываешь между Сциллой того, чтобы навалять им, и Харибдой того, чтобы огрести самому. А на утро просыпаешься и понимаешь, что вчера бог конкретно самоубился. А если не самоубился, так его самоубьет твоя Пенелопа.

– Наташка, что ли?

– У тебя есть другая Пенелопа?

Артур задумался. Затянулся красным винстоном и грустно спросил:

– Так просто?

– Все в жизни просто, если не читать Борхеса.

Сами понимаете, мы были бы распоследними пижонами, если бы после этого не сгоняли за вторым литром.

И теперь я перед вами. Ничего не помню, ничего не знаю, а мне звонит какая-то Аня. С бригадой.

Захожу на кухню. На столе записка. «С собакой погулял. Похмелиться оставил. Тебя с утра ждут телевизионщики. Расскажи им про Купчино. Артур».

Так вот оно в чем дело. Рассказать про Купчино. Расскажем, не вопрос. Когда написана эта записка? Ближе к вечеру или ближе к утру? Будем считать, что ближе к утру. Значит, с собакой можно не гулять. Можно сразу идти к телевизионщикам, благо спал я, не раздеваясь.

Выхожу из квартиры и натыкаюсь на соседку.

– Когда ты помоешь пол? – спрашивает соседка.

Это она лестничную клетку имеет в виду.

– Никогда.

Это я тоже лестничную клетку имею в виду.

У меня плохая соседка. Она громко ругается по ночам и, говорят, колдует. Насчет колдовства точно не скажу, а ругается громко. С дочкой.

У дочки жизнь не сложилась. Как говорили очеркисты былых времен, дочка – человек сложной судьбы. Потому что она дура.

Рассказ про ружье на стене, которое то не стреляет, то стреляет, да не туда

Много лет назад дочка завела себе травматический пистолет. Зачем – ума не приложу. Уверяла, что боится изнасилования. Никто ей не верил. Она и так давала всем, кто хотел. И всем, кто не очень хотел, тоже давала. Иногда умудрялась дать и тем, кто совсем не хотел.

Пистолет она обожала. Ловко выхватывала из сумочки двумя руками, чуть приседала и, вытянув руки, кричала: «Пиф-паф». Когда они приседала, мини-юбка задиралась выше положенного, поэтому мы каждый день знали, какого цвета у нее сегодня нижнее белье. Иногда нижнего белья вовсе не оказывалось.

Однажды на улице ее обступили какие-то гопники. Они, наверное, ничего плохого в виду не имели. А может, имели, кто их разберет.

– Ты чего? – спросили гопники.

– Ничего, – ответила соседкина дочка. – А вы чего?

– Мы ничего, – ответили гопники. – А ты чего?

– А я ничего, – ответила соседкина дочка. – Я в магазин иду.

– А зачем? – спросили гопники.

– А ни зачем, – ответила соседкина дочка.

Такой разговор может продолжаться часами. Он и сутками может продолжаться. И, как правило, не ведет ни к каким последствиям. Однако на этот раз соседкина дочка решила выпендриться. Она напряглась, робко достала пистолет и начала целиться то в одного, то в другого гопника. Кто-то говорил ей, что травматическим пистолетом можно убить. Убить она не хотела. И покалечить не хотела. Она сама не знала, чего хотела. Стояла и трусила.

А гопники тоже стояли и трусили. Потом им надоело ждать, а тем более трусить. Они отняли у нее пистолет, а заодно сломали нос и слегка порвали рот. Еще они сломали пару ребер, но этого не видно. А сломанный нос и порванный рот очень даже видно. Все во дворе смеялись и говорили, что рот стал более рабочим.

Я не смеялся. Я думал, что Чехов был неправ. Если на стене висит ружье, оно вовсе не обязательно выстрелит. Не выстрелил же пистолет. Значит, Чехов вывел неправильную мораль. Мораль в том, что если уж ты повесил на стене ружья, то стреляй. А если не можешь выстрелить, так нечего и ружья развешивать. Ружье может и вовсе в тебя выстрелить. Запросто. И не надо говорить, что это, мол, только у вас в Купчино ружья по хозяевам стреляют.

По этому поводу могу рассказать историю не про Купчино. Про археологическую экспедицию. Дело было в Туве. Точнее, на границе Тувы и Красноярского края. В селе Верхнеусинском. Огромное село. Наполовину староверческое, наполовину тувинское. Не знаешь, кто хуже – староверы или тувинцы. Говорят, где-то староверы живут чуть ли не нараспашку. И дом от дома у них даже забором не огорожен. Я таких староверов не видел. Я видел, что финны так живут у себя в Финляндии, а староверов таких не видел.

А вот рассказы про кружку – это правда. Сам был свидетелем. Просишь попить – приносят в глиняной кружке, а потом разбивают. Грех пить после табачников-никониан.

А заборы у них есть. Очень, скажу вам, серьезные у них заборы. Сплошные. У нас в деревнях заборы с просветом. Дощечка – просвет – опять дощечка – опять просвет. А у них сплошные – доска к доске. И высоченные. И окна на улицу не выходят. Идешь по улице: с одной стороны глухая стена, и с другой – глухая. Жутковато.

А тувинцы были добродушными и почти милыми. Через пару лет они в Туве начнут убивать русских. У нас про это ничего не говорили. Потому что Тува далеко от Европы. И потому что у нас тогда своих забот хватало. Но, когда я посетил Верхнеусинское, на дворе стоял всего лишь 88-й год, и тувинцы русских не убивали. Иногда русские убивали русских. За неделю до нашего приезда кто-то кого-то замочил. Шло разбирательство, впрочем, без большой надежды на успех.

Но тувинцы и староверы жили в селе, а мы жили на природе. Горная речка. Берега, поросшие лесом. А дальше – степь. И со всех сторон – горы. Это называлось Усинская котловина. В степи жили суслики. На них охотились орлы. А может, не орлы, а какие-то другие хищные птицы, точно не помню. Помню, что птицы парили, зависали в воздухе, а потом камнем падали вниз, хватали суслика и снова взмывали под облака. Красотища.

Всем хорошо, смущало только наличие села Верхнеусинское в пяти километрах от нашей стоянки.

Мы решили подготовиться к встрече с местными. Настрогали кольев. Один наш товарищ, выдававший себя за каратиста, обучал нас обращению с кольями по системе Шаолинь, которую он изучил, смотря по видаку фильмы с Брюсом Ли.

Не скажу, что я был трусом. Я, скорее, был осторожен и благоразумен. Хотя мне еще четырнадцати лет не исполнилось. У меня все не как у людей. Осторожность и благоразумие во мне с годами не накапливались, а улетучивались. Но тогда я был благоразумным. Я не одобрял затею с кольями.

Во-первых, я не понимал, зачем колья. Мы же готовились дать отпор местным жителям, а не вурдалакам, хотя первые и походили на вторых. Кроме того, я предсказывал, что эти колья в нас и вопьются. Словно вещая Кассандра, я вещал, но меня не слушали.

Наконец, в один прекрасный вечер заявились местные. Они были прекрасны. Они приехали на лошадях. Предлагали нам покататься. Одна девочка из нашей экспедиции занималась конным спортом. Она грациозно гарцевала на лошади. А мы в это время разговаривали с аборигенами.

– Я живу в двенадцатиэтажном доме на четвертом этаже, – рассказывал я.

– А где вы скотину держите? – интересовались аборигены.

– Мы не держим скотину. Мы ходим в магазин и покупаем там свинину с говядиной.

Местные смотрели искоса. Они не спорили, не опровергали, но явно не верили. «Ври, ври, все равно тебя не проверить», – думали местные. Их можно понять. В их магазине ассортимент не баловал разнообразием, зато отличался завидным постоянством – хлеб, салат из морской капусты и березовый сок в трехлитровых банках. Изредка завозили слипшиеся конфеты – «подушечки».

Из аборигенов только один и только раз в жизни покидал пределы Усинской котловины. Ему вырезали аппендицит в Минусинске. А Минусинск, скажу я вам, – это дыра почище нашей Луги.

Они не верили, что в магазине можно купить мясо. О колбасе они вообще имели смутное представление. Хотя телевизоры у них в котловине вроде показывали, но, видимо, телекартинку они воспринимали как сказку. И то верно, что телевизор в те годы много врал. Не так, как сейчас, но тоже много. В общем, мы мило пообщались.

На следующий вечер местные снова заявились в гости. Они были пьяны и агрессивны. И приехали не на лошадях, а на мотоциклах с коляской. Наверное, в пьяном виде управлять лошадью запрещается.

Вместе с подростками приехали взрослые мужики.

– Отдавайте нам девушку, – заявили аборигены.

– Какую девушку? – спросили мы.

– Ту, которая на лошади каталась.

Начальница нашей экспедиции не могла отдать им девушку. Девушка была несовершеннолетней.

Местные жители переглянулись и стали бить своего товарища. Товарища они называли Хуям. Он был тувинец. Я до сих пор не знаю, что такое Хуям – кличка или тувинское имя.

Избив Хуяма, они запихали его в люльку мотоцикла. Запихали головой вниз и собрались уезжать.

И тут выступила наша начальница, гуманистка хренова.

Вообще-то наша начальница-археологиня была не вполне адекватной. Честно говоря, она была совсем неадекватной, но при этом придерживалась принципов. Она запрещала нам три вещи. Курить, играть в карты и грызть семечки. Можно было придумать более идиотские запреты, но сложно. Никто из нас не курил. Семечек в Сибири нет. В Сибири грызут кедровые орехи. В результате долгих препирательств и схоластических диспутов мы доказали, что кедровые орехи – это не то же самое, что семечки, и их грызть можно. В карты мы играли в палатках.

Правда, в тот раз нам довелось перекинуться в картишки в поезде. Мы ехали из Ленинграда в Новосибирск. Четверо суток. В плацкартном вагоне. Наша компания занимала плацкартное купе, а рядом – на боковушке – ехала семья молодых бурятов. Муж и жена. Они ехали до Улан-Уде. На боковушке им предстояло провести суток семь или восемь.

Эти счастливцы курили, играли в карты, а также грызли семечки и вареную курицу. Мы тоже питались вареной курицей, а вареными яйцами кидались в проезжающие мимо поезда. Но карт у нас не было. Мы попросили карты у бурятов.

– Вы точно их отдадите? – поинтересовался бурят, который, видимо, всю жизнь страдал от людского коварства и не слишком доверял людям.

– Конечно, отдадим, – сказали мы.

– Обязательно отдайте, – сказал бурят. – Иначе мы тут со скуки сдохнем.

Получив карты, мы уселись играть в «тыщу». И так увлеклись, что не заметили, как подкралась неадекватная археологиня. Она мягко и пружинисто, словно дикая кошка, прыгнула и, схватив со стола карты, выкинула их в окно.

– Это не наши карты, – сказал я.

– Это теперь ничьи карты, – мудро заметила археологиня.

Буряты в это время курили в тамбуре.

Мы щадили их чувства. Полдня мы скрывали горестное известие о гибели карт. Хотели даже сообщить о прискорбном событии в письменном виде, послав на боковуху нечто вроде похоронки.

Но в конце дня мой друг Каспар все-таки рассказал о случившемся. И протянул бурятам остатки колоды. Пять или шесть карт. Попробуйте, мол. Может, ими тоже можно во что-нибудь сыграть.

Глаза у бурятов сначала расширились, а потом совсем сузились. Мне показалось, что по щеке бурята скатилась скупая мужская слеза. А по щеке бурятки – скупая женская.

– Я так и знал, – сказал бурят. Меня восхитили его мужество и фатализм.

Вот такая была наша археологиня. Бурятов она не пожалела, а Хуяма пожалела.

– Что вы делаете? – закричала начальница, глядя, как Хуяма запихнули головой в люльку. – Он же погибнет.

Какое, спрашивается, ей было дело до того, погибнет Хуям или не погибнет. Ну погибнет Хуям – и хуям с ним. Что за интеллигентская привычка всюду совать свой нос!

Местные жители снова переглянулись и почесали репы.

– Действительно, что мы делаем? Что-то не то мы делаем. Мы должны бить вас, а не Хуяма.

С этими словами абориген втопил по физиономии товарищу, который выдавал себя за каратиста. Каратист отлетел к костровищу, улегся там и заскулил.

Тогда из палатки вышел начальник экспедиции Алексей Анатольевич К***, которого мы за глаза называли Лешей, а в глаза никак не называли, потому что он ни с кем из нас не общался. Не тратя лишних слов, Леша схватил кол и всадил его в живот одному из аборигенов. Самому здоровому.

Абориген пожал плечами, выхватил у Леши кол и безо всякого Шаолиня начал его херачить. Другие аборигены тоже взялись за колья и присоединились к первому.

– Что вы делаете? – снова закричала археологиня. – Вы же его убьете.

Она кричала громче и слегка жалостливее, чем в случае со злополучным Хуямом.

Вообще-то археологиня Лешу не любила, потому что Лешу любили мы. Он с нами не разговаривал, а мы его любили, а она рта не закрывала, но ее не любили. Эта несправедливость мучила ее больную душу, но возвращаться в Ленинград одной, без Леши, ей не хотелось. Вроде как летчик пошел на таран, а штурман спрыгнул с парашютом. Звезды Героя за такие подвиги не дают. Не ровен час, под трибунал попадешь.

Время от времени аборигены принимались херачить друг друга, поэтому Леше удалось уползти в женскую палатку и спрятаться там под грудой спальников, трусиков и лифчиков.

Археологиня поняла свою ошибку. Раскаялась в гуманизме. И нашла одного товарища, который занимался легкой атлетикой. Она велела ему бежать в село Верхнеусинское и сообщить ментам о наших, так сказать, неприятностях.

Ментам – это громко сказано. В Верхнеусинском был только один мент.

– Сколько их? – поинтересовался мент у нашего легкоатлета, которого, кстати, звали Шурик.

– Человек восемь.

– Их человек восемь, а я один. Чего же ты от меня хочешь? – сказал мент и улегся спать.

Тем временем аборигены с кольями искали Лешу К***, чтобы окончательно с ним расквитаться. Не найдя Лешу, они попинали ногами каратиста и остановились в нерешительности.

– Может быть, вам пора ехать? – с необычной для себя скромностью спросила археологиня.

– Пора, – согласились аборигены.

Они уселись по мотоциклам, и тут их крепкие сибирские головы посетила идея, сколь безумная, столь и чреватая для нас серьезными проблемами. Они рассудили так: можно проехаться на мотоциклах по всем палаткам, тогда Лешу они точно задавят, и он не уйдет от возмездия.

Сказано – сделано.

– Убегайте! Спасайтесь! – закричала археологиня.

В кино человек, подавший такой сигнал, непременно гибнет. В него стреляют из пистолета или обреза. Но в археологиню никто не стрелял. Она просто стояла и орала, пока шум двигателей не заглушил ее истошные вопли.

В ситуациях, пограничных между жизнью и смертью, человек способен творить чудеса. Обнаруживаются у него, знаете ли, скрытые резервы. Здесь я абсолютно согласен с философами-экзистенциалистами, такими как Жан-Поль Сартр и Мартин Хайдеггер, хотя не читал ни того, ни другого.

«Страх – это головокружение свободы», – говорит Кьеркегор. Ну, не знаю, не знаю. Тогда нам было не до экзистенциализма и не до головокружения. Демонстрируя чудеса гибкости и ловкости, мы выскальзывали из палаток, когда колеса мотоцикла уже готовы были переехать нашу плоть и оборвать волшебную невидимую нить, на которой держались наши никчемные жизни. Даже Леша, избитый до полусмерти, каким-то образом выскользнул и уполз в степь.

– Бегите к реке! Плывите на другой берег! – кричала нам археологиня. Она напоминала Анку-пулеметчицу, которая, рискуя собственной жизнью, указывает Чапаю путь к отступлению.

Вообще-то речку невозможно было переплыть. Это же горная речка. Течение жуткое, к тому же посреди реки в тебя со страшной силой бьются камни, которые этим течением несет не пойми куда.

Но опять же – пограничная ситуация. Мы переправились через речку. Не переплыли, а перешли. Юноши несли на плечах девушек, которые – в свою очередь – несли на плечах косметички с кремом для загара и мазью от комаров. Впрочем, одного – самого хилого – юношу по дороге сбило с ног, и его перенесла на другой берег девушка, которую он взялся тащить, да не сдюжил, хотя у нее даже косметички не было.

Мы сели на другом берегу и пересчитались. Вроде бы все на месте, кроме Леши К***. Мы решили, что Леша погиб в суматохе. Царствие ему небесное.

Вскоре все стали стучать зубами. Холодно же, хоть и лето. В южной Сибири днем стоит тропическая жара, а ночи холодные. А мы вдобавок промокли, пока через речку переправлялись. А горная речка и в жару прогревалась максимум до шести градусов по Цельсию.

Кто-то предложил разжечь костер.

– Нельзя, – сказал каратист. – Костер выдаст наше местоположение. Мы демаскируемся, и нас опять будут бить.

Каратиста уважали, поэтому спорить не стали. Да и спичек ни у кого не было. Мы жались друг к другу, пытаясь согреться.

Тем временем события в Верхнеусинском разворачивались своим ходом. Покинув негостеприимного мента, наш легкоатлет Шурик шел по улице и думал. Возвращаться к нам ему, разумеется, не хотелось. Но и гулять по улицам Верхнеусинского на ночь глядя как-то не улыбалось.

Неожиданно Шурика остановил окрик.

– Иди-ка сюда, – сказал ему местный житель голосом, не предвещавшим ничего хорошего. Их голоса вообще никогда не предвещали ничего хорошего, но в этот раз как-то особенно ничего.

Легкоатлет Шурик бросился бежать, но страх, видимо, подействовал на него в буквальном кьеркегоровском смысле – голова закружилась, и Шурик, споткнувшись, упал в лужу, в которой днем обычно валялись свиньи. Свиньи там не стойловые, как у нас, а выпасные. Они не стоят в стойле, а бегают по улицам, потому что их держат не на сало, а на мясо. Ладно, черт с ними, со свиньями.

Местный житель подошел к легкоатлету Шурику, взял за шкирятник и поднял. И тут лицо его засияло, а рот расплылся в благодушной улыбке.

Местный житель оказался Вовой, с которым мы познакомились и подружились в автобусе, пока ехали из Минусинска в Верхнеусинское. Тогда Вова взял у нас гитару и всю дорогу пел матерные песни. Археологиня скрипела зубами, но молчала. Мат не входил в святую троицу запрещенных вещей.

Легкоатлет Шурик объяснил аборигену Вове, в чем дело.

– Никто не вправе обижать моих друзей, – сказал Вова.

Вова собрал отряд добровольцев. Тоже человек восемь. Один из них был приятелем Вовы, а остальным просто хотелось подраться. Они расселись по мотоциклам и поехали выручать нас из беды.

Аборигены, предводительствуемые Вовой, – назовем их для простоты добрыми – были трезвы. Или почти трезвы. Злые аборигены – изрядно набухавшиеся. Поэтому добро победило зло, на скорую руку наваляв ему пиздюлей. Мы снова переправились через речку и восторженными криками приветствовали победителей.

Но археологиня, как я уже говорил, была неадекватной. Она, как последний постмодернист, не умела отличать добро от зла. И стала ругаться с добрыми аборигенами, подозревая их в коварстве.

Тут к нашему лагерю подъехал мент. Наверное, ему не спалось. Гипотезу, что его заела совесть, я отбрасываю как бесперспективную.

Мент увидел, как археологиня ругается с добрыми аборигенами, сказал добрым, что они арестованы, и велел следовать за ним. Это был не лучший выход из положения. Добрые аборигены уезжали вместе с ментом, а злые недобитки оставались с нами.

Археологиня скумекала, что опять попала пальцем в небо, и попросила, чтобы злых тоже арестовали. Злые аборигены послали к ебеней матери и археологиню, и мента, сели на мотоциклы и уехали. Добрые тоже уехали. И мент уехал. А из степи приполз израненный Леша.

Так и закончилась эта история. Как и положено, закончилась хэппи-эндом. Хотя, это смотря для кого хэппи-эндом. Леша К*** затеял судебный процесс. И добился того, что злым аборигенам дали лет по семь. По-моему, за разбойное нападение с использованием технических средств.

Вот вам две истории – короткая и длинная. Про пистолет, который не выстрелил, и про колья, которые сработали, но не туда, куда надо. А вы говорите, чеховское ружье…

Никто никогда не знает, что выстрелит, куда выстрелит и выстрелит ли вообще. Так же как и я не знаю, куда заведет меня мой рассказ.

* * *

После описанных событий Леша К*** стал депутатом. А соседкина дочка – после ее событий – стала злобной. И соседка стала злобной. Я их всегда не любил, а с прошлого лета невзлюбил особо.

Сижу я прошлым летом за компьютером и сочиняю текст. И вдруг закончились сигареты. А я не могу сочинять текст без сигарет. Когда в редакциях запретили курить, я отовсюду уволился и стал работать на дому.

Надо, думаю, сходить за сигаретами. Выхожу из квартиры и запираю дверь. С другой стороны двери беснуется моя собака, тогда еще щенок. Собаку зовут Ллойдом, в честь английского премьер-министра Дэвида Ллойд-Джорджа.

Ллойд встал на задние лапы, махнул передней и задвинул защелку, на которую изнутри запиралась железная дверь.

Услышав железный скрежет, я, что называется, остолбенел. Понимаю, что случилось страшное, но признаться себе в этом не хочу. Подергал дверь – не открывается. Пришлось признаться.

А Ллойд по другую сторону двери, по ту сторону, где моя квартира, знай себе, лает, надрывается.

– Гау! Вау!

Мне кажется, я слышал, как он орет:

– Допрыгался, урод? Надоели мне твои пьянки-гулянки. Вон из дома! И чтоб духу твоего здесь не было!

– Ллойд, открой. Открой, придурок! – кричал я.

Потом, вспомнив заветы профессора Преображенского, попытался взять лаской:

– Открой, – говорю, – Ллойдушка. Я больше не буду.

А затем снова перехожу на крик:

– Отворяй, собака!

На крик вышла соседка. Не та, у которой дочка, а другая, у которой сыновья. Она, у которой сыновья, хорошая. Как-то раз мне пятьсот рублей одолжила до получки.

– С кем это ты здесь ругаешься? – спрашивает соседка. И смотрит по сторонам. А чего смотреть? И так видно, что никого, кроме меня, на лестничной площадке нет.

– Я, – говорю, – с собакой ругаюсь.

– Через дверь? – спрашивает соседка.

– А как еще прикажешь ругаться, если он изнутри на защелку закрылся?

Соседка смеется. И так, знаете ли, оскорбительно смеется.

– Ты думаешь, он тебе откроет?

Я, признаться, в последние пять минут вообще не думал. И только теперь понимаю, что выгляжу несколько комично. Стою на лестнице и на повышенных тонах веду переговоры с собакой. Да еще через закрытую дверь. Да еще с позиции слабой стороны.

– Сходи в жилконтору, – советует соседка.

Делать нечего, иду в жилконтору. А в жилконторе очень серьезные люди сидят. Гвозди бы делать из этих людей, а не по жилконторам рассаживать. Но железные люди, услышав мой рассказ, тоже начинают смеяться.

– Прекратите, – говорю, – смеяться, дармоеды. Лучше помогите человеку.

Жилконторщицы делают серьезные лица, но через десять секунд опять начинают ржать. Грех, мол, не посмеяться над больным человеком.

– Как, – говорят, – твоего пса зовут? Лойд? А ты, – говорят, – на него заявление в милицию напиши.

И ржут так, что слезы из глаз текут.

– Ты, – говорят, – переночуй на скамеечке, а к утру он, глядишь, остынет, простит.

И снова ржут.

– Я, – говорю, – буду на вас жаловаться в вышестоящую жилконтору.

Говорю – и сам ржу.

– Ладно, – говорят жилконторщицы. – Вот тебе телефон МЧС, и вали отсюда, работать мешаешь.

Хочу позвонить, шарю по карманам – мобильника нет. Мобильник дома остался. Зачем мне мобильник, если я на три минуты за сигаретами вышел. В шортах и домашних тапочках вышел. В карманах только мятая сотка на две пачки винстона.

Звоню соседке, которая добрая. Нет соседки. Свинтила куда-то, пока я по жилконторам ошивался.

Звоню злой соседке, у которой дочка.

– Дай, – говорю, – по телефону позвонить.

– По своему звони, – отвечает соседка.

Объясняю: так, мол, и так, мне в квартиру не попасть.

– Нет у меня телефона, – говорит соседка.

– Как, – говорю, – нет? Что ж ты, без телефона живешь?

– Как хочу, так и живу, – отвечает соседка и захлопывает дверь.

Тут появляется другая соседка, которая добрая.

– Ты, смотрю, до сих пор с собакой переговариваешься?

И смеется. И ребятенок, которого она из садика привела, тоже, гаденыш, ухмыляется. Видно, она ему про мои несчастья уже поведала.

Но в квартиру пустила и даже телефонную трубку дала.

Звоню в МЧС.

В МЧС люди железнее, чем в жилконторе. Барышня на проводе не смеется. Я ей объяснил про дверь и про защелку, а она спрашивает:

– Зачем же вы на улицу без ключей выходите?

Железная, но бестолковая.

– Девушка, – объясняю я. – собака закрылась не на ключ. Собака не может закрыться на ключ. Она еще слишком маленькая.

– Резать будем, – говорит барышня на проводе.

Уверенным голосом говорит, точь-в-точь как в фильме: «Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита».

Я слегка смутился. Не понимаю, кого резать – меня или собаку? И как это поможет попасть в квартиру? Высказываю барышне свои соображения на этот счет.

– Не тебя, дурень, резать, а дверь, – говорит барышня. – Дверь срежем, а с тебя две тысячи рублей возьмем.

– Не могу, – говорю, – такое ответственное решение с кондачка принять. Я вам перезвоню.

Рассказываю соседке, что к чему. Высказываю ей свои соображения, что жить с вырезанной дверью человеку решительно неудобно.

Она опять смеется:

– Чего, – говорит, – тебе переживать? У тебя вон какой пес умный. Посадишь его у входа, пусть сторожит. И никакая дверь не нужна.

И ребетенок тоже смеется.

– Пойду, – говорю, – куплю сигарет. Без сигарет я чего-то совсем ничего не соображаю.

Выхожу на улицу. Подходит ко мне знакомый алкоголик Паша.

– Можно, – спрашивает алкоголик Паша, – у тебя пару минут в интернете покопаться?

Я даже спросить забыл, зачем алкоголику Паше интернет понадобился.

– Нет, – говорю, – нельзя.

– Почему?

Объясняю, почему нельзя.

Алкоголик Паша презрительно сплюнул и тоже высказал мне свои соображения:

– Если тебе интернета жалко, мог бы поумнее отмаз придумать. Я думал, ты человек, а ты…

Алкоголик Паша не договорил, кто я, сплюнул и ушел.

Я тоже сплюнул и пошел за сигаретами. Возвращаюсь и вдруг вижу около лифта объявление: «Вскрываем замки, двери».

В любое другое время я бы повеселился на такое объявление. Взглянул бы на него, как говорится, в сатирическом ключе. Совсем, мол, домушники распустились, уже объявления вешают.

А тут я аж подпрыгнул от радости. Врываюсь к соседке. Хватаю телефон. Звоню.

Резать дверь не предлагают. Обещают обделать чисто и аккуратно. Сразу видно, что профессионалы, хотя непонятно, в какой профессии.

Напоследок просят продиктовать мой номер телефона.

– У меня, – говорю, – нет телефона.

– Но вы же откуда-то звоните.

А я, как вы понимаете, на нервах. Поэтому перехожу на крик:

– Вам-то какое дело? Может, я из автомата звоню.

– Звонки из автомата мы не принимаем, – спокойно отвечает девушка и вешает трубку.

Перезваниваю. С трудом втюхиваю соседкин номер. Даже соседку пришлось к телефону позвать, чтобы подтвердила, что я не хулиганю, а действительно попал в беду.

Сказали, что мастер-домушник прибудет через полчаса. Жду. Полчаса. Час. Звоню.

– Мастер стоит в пробке, – говорит девушка. – Я вам перезвоню.

– Куда они тебе перезвонят? – нервничает соседка, которая хоть и добрая, но надоел я ей хуже горькой редьки. К тому же ей в школу нужно, второго ребетенка забирать.

Выхожу на улицу. Жду. Вижу, в мой подъезд направляется подозрительный мужик с каким-то агрегатом.

– Вы, – спрашиваю, – случаем не мою квартиру вскрывать идете?

Мужик отшатнулся:

– Лечиться надо.

Или закусывать надо. В общем, посоветовал мне чего-то с собой сделать.

Я сидел на лавочке, на которой обычно сидят местные алкаши, и думал.

Я думал, что при мне нет паспорта. И выгляжу я довольно странно. Человек в ботинках на босую ногу и в рваных джинсах требует вскрыть чью-то квартиру. Ему, видишь ли, позарез туда надо.

Наконец, появился нужный домушник. Милый мужичок на «Москвиче».

Отвожу его к своей квартире и прошу вскрыть дверь.

– Это мы запросто, – говорит мужичок.

Паспорта мужичок не спросил. И никакого другого документа, удостоверяющего личность, не спросил. В принципе, я мог бы привести его к вашей квартире и попросить открыть вашу дверь. Но, видимо, в их работе лишних вопросов не задают.

Хотя один вопрос он все-таки задал. Спросил, можно ли воспользоваться чьей-нибудь розеткой. Добрая соседка ушла в школу. Звонюсь к злой.

– Нет у меня розетки, – говорит злая соседка.

– Не может, – говорю, – не быть розетки.

– Может, – уверяет соседка и грозится вызвать милицию.

– Хорошая у тебя соседка, – говорит мужичок. – Помирать будет, ей никто стакан воды не подаст.

Я точно не подам.

Пока мужик добывал электроэнергию из генератора, я рассказал про собаку. Он не засмеялся. И не удивился.

– Бывает, – сказал он. – Недавно вот так же дверь вскрывал, так ее попугай закрыл. Вырвался из клетки, сел на задвижку и защелкнул.

Я стоял, пораженный многообразием жизни. Моя история как-то сразу поблекла в сравнении с невероятными приключениями попугая.

Мужик тем временем просверлил дырочку, вставил в нее проволоку и отодвинул защелку. Получил положенные полторы тысячи и откланялся.

Не успел я заклеить защелку изолентой, как в дверь позвонили.

Открываю – менты. Капитан и старший лейтенант.

– Чего, – говорю, – надо?

– Нам сообщили, что в вашу квартиру ломились воры.

– А вы не получали сообщения, что в соседней квартире живет идиотка?

– А ты, собственно, кто? – спрашивают менты.

Я показал паспорт.

– А где воры?

– У соседки спросите.

Звонят к соседке. Она смотрит на ментов. Потом на меня.

– Так это ты? – умиляется соседка. – А мне показалось, воры.

– Креститься надо, когда кажется, – довольно банально отреагировал капитан.

– В следующей раз штраф выпишем, – сказал старлей, тоже не отличившись оригинальностью.

А соседку с тех пор я терпеть не могу. И, конечно же, пол на лестничной площадке никогда не помою.

* * *

Тем более сейчас мне не до пола. Мне нужно на встречу с телевизионщиками. Вот и лифт подошел.

В моем подъезде два лифта и оба чуть живые. Один из них всегда не работает, а второй работает, но с трудом. Скрипит, трещит, иногда грохочет. Мне кажется, трос скоро оборвется. Вопрос в том, кто в этот момент будет ехать в лифте. Я бы предпочел, чтобы не я.

Зато у нас в Купчино, если кто не знает, есть поющие лифты. Это наш глава района придумал. Целых три поющих лифта. Нажимаешь на кнопочку – и играет Чайковский. Или Бетховен какой-нибудь.

«Жители теперь будут подниматься в свои квартиры не под монотонное дребезжание тросов, а под звуки классической музыки, – восхищалась наша районная веб-газетенка. – По мнению разработчиков проекта, это еще один кирпичик в фундамент петербургской культуры».

А первый кирпичик – это, видимо, мой лифт. В котором монотонно дребезжащий трос того и гляди оборвется. В моем лифте коли слушать, так только «Реквием».

Вообще-то, говорят, общественность идею поющих лифтов не оценила. Не уважает общественность Чайковского. Если бы Стас Михайлов играл, тогда другое дело.

Лифт доехал до первого этажа и раскрыл двери. Передо мной стояла дама с ребенком.

Дама шарахнулась в сторону и завизжала. Ребенок шарахнулся в другую сторону и тоже завизжал. Они думали, что я с собакой. А если я с собакой, то нужно визжать. Тогда собака залает, и можно поскандалить.

– Намордник нужно надевать, – крикнула дама.

– Кому? Мне?

– Собаке!

Я посмотрел по сторонам:

– Где вы видите собаку?

Дама издала зубовный скрежет.

Я прошел к выходу.

– Вам, молодой человек, намордник иногда тоже не повредит.

Я не стал спорить. В принципе, она права.

Глава вторая

Купчилэнд

Вот я и на улице. Хорошо на улице. Пройдешь влево десять метров – и начинается лужок. Там пасутся собаки с хозяевами.

Вчера на лужке скосили траву, и сегодня упоительно пахнет сеном. У меня дача на платформе «125-й км». Два с половиной часа на электричке. Так от дачи нужно полкилометра идти к реке, чтобы дойти до запаха сена. А здесь – десять метров.

Потому что здесь – Купчино!

Когда-то давно планировалось, что Ленинград будет расти и развиваться на юг. В сторону Пушкина и Павловска. А Купчино превратилось бы в центр города.

Ленинград не стал развиваться на юг. Он стал развиваться на север. А мы до сих пор стараемся доказать, что наше Купчино никакой не центр, а самая настоящая окраина. Надо сказать, нам это удается.

– Ты где живешь? – спрашивает тебя случайный знакомый.

– В Купчино.

– А чего не переедешь? – говорит знакомый и сочувственно покачивает головой.

Несколько лет назад весь город обсуждал газоскреб «Охта-центр».

– Возмутительно, – кричала общественность. – Нельзя уродовать центр города. Если очень надо, небоскреб можно построить в Купчино.

Нас, конечно, никто не спрашивал. Купчино, конечно, не жалко. Потому что Купчино нельзя изуродовать. Потому что из всех спальных районов наш – самый спальный. Из всех многоэтажек наши – самые однотипные. И только средние школы у нас не самые средние, а самые худшие.

Зато у нас много зелени. И под каждым третьим кустом кто-нибудь справляет нужду. Единственный во всей округе общественный туалет давно закрылся за отсутствием посетителей.

Ленинградская интеллигенция, выезжая из коммуналок, мигрировала на север. У них и названия соответствующие – метро «Академическая», метро «Политехническая». А у нас – станция метро «Купчино». Просто «Купчино». И до недавних пор – всего одна.

На закате советской эпохи по всему городу было полно гопников. Но только в Купчино гопник являлся типичным представителем биосферы. Только в Купчино ватник и кирзовые сапоги служили униформой и одновременно пропуском в светское общество.

Купчино – символ городской окраины. У нас чаще всего лопаются трубы и трескается асфальт. К нам реже всего приезжает начальство и чаще всего – гастарбайтеры.

Нам быстрее доехать до Царскосельского лицея, чем до Эрмитажа. Но мы в лицей не ездим. Равно как и в Эрмитаж.

Единственный относительно приличный вуз в нашем районе – Гуманитарный университет профсоюзов – наглухо огражден забором и чуть ли не колючей проволокой. Входы и выходы тщательно охраняются. Чтобы – не дай бог – никто из аборигенов не проник в обитель профсоюзно-гуманитарного знания. И чтобы будущие профсоюзные вожаки – чего доброго – не столкнулись с аборигенами.

Недавно известный московский журналист Панюшкин написал книжку. Главный герой должен был олицетворять собой рафинированного дегенерата. Но быть родом из Петербурга. Конечно, журналист Панюшкин поместил его в Купчино. А куда же еще?

А вообще-то у нас живет математик Перельман. Но его все равно никто никогда не видел.

Некоторые безответственные эксперты утверждают, что существуют новое Купчино и старое Купчино. И, дескать, старое Купчино интеллигентнее. Они, правда, не говорят – интеллигентнее. Они выражаются по-другому: старое Купчино – быдляцкий район, а новое – совсем быдляцкий.

Я живу в новом Купчино. В совсем новом. Три остановки на трамвае – и начинаются земли совхоза «Шушары». Но я ответственно заявляю: новое Купчино гораздо интеллигентнее старого.

Недавно встречался с приятелем у метро «Международная». В старом Купчино. Приятель опаздывает. Стою, читаю «Спорт-Экспресс».

Рядом стоят мальчик с девочкой. Целуются. А потом начинают драться. Он ее по лицу хлопнул, а она ему ногой по яйцам всадила. Немного подрались и снова целуются. А потом опять дерутся. И с упоением, надо сказать, дерутся.

Мне, конечно, интересно. Я «Спорт-Экспресс» в карман засунул и наблюдаю. Они уже майки друг на друге разорвали. А я гадаю, разорвет ли он на ней лифчик.

Подошел юноша, попытался разнять. Мальчик послал его. Громко и матом.

Затем дедушка подключился. Я-то не просто ждал, что мальчик на девочке лифчик порвет, но ждал с надеждой. А дедуля, видимо, узрел потенциальное нарушение общественной нравственности. Ну и огреб дедуля. Пока он на асфальт не свалился и не запросил пощады, они его вместе пинали. Так сказать, временно объединили усилия для борьбы с общим врагом. Вроде как Советы и Штаты против Гитлера.

А потом вышел мент и отвел их в отделение. Мальчик как-то сразу присмирел, а девочка громко мента материла.

А вы говорите, старое Купчино…

Не может старое быть культурнее нового. Потому что новое примыкает, можно сказать, к Царскому Селу и солнцу нашей поэзии, а старое – к Лиговке.

Вы знаете, что такое Лиговка? Там еще при царе находилось Государственное общество призрения. Туда беспризорников доставляли. После революции общество переименовали в Государственное общежитие пролетариата. Сокращенно – ГОП. Отсюда и гопники.

Недаром Лиговку с Купчино объединили. Вместе мы составляем Фрунзенский район. У нас даже журнал для детей выходит – «Фруня». Выходит ли на Васильевском острове журнал «Васька»? Издаются ли в Кировском и Курортном районах «Киря» и «Куря»? Где колпинский «Колпак» и московскорайонный «Москаль»? Нету! А у нас есть «Фруня».

Хотя я лично против того, чтобы дети читали. Они глупые и все понимают превратно. Шиворот на выворот они понимают. Наперекосяк.

В первом номере этого «Фруни» у детей спросили, кто такой Петр I. «Это писатель, – ответила одна девочка. – Он написал сказки. Моя любимая сказка „Золотая рыбка“, потому что в ней исполняются желания. Я хочу, чтобы у папы появилась новая большая машина».

Убогое желание. Я в детском саду мечтал о мире во всем мире. Потом я мечтал о футбольном мяче за 35 рублей. А эта шмакодявка мечтает о большой машине. Да еще на Пушкина ссылается, которого она приняла за Петра I.

Сегодня она о машине мечтает, завтра захочет быть столбовой дворянкой, а послезавтра – владычицей морской. И чтобы все чиновники прислуживали бы ей и были у нее на посылках. А в результате – разбитое корыто, следственный изолятор и дело о мошенничестве в особо крупных размерах.

А Пушкин, между прочим, предостерегал от излишних мечтаний. Езди, говорил Пушкин, на том корыте, которое имеешь, а на большее не замахивайся.

Но дети не в силах понять Пушкина. И не надо к ним соваться с этим Пушкиным. А тем более с журналом «Фруня».

Да у нас в Купчино, кроме этой девочки, никто, по-моему, Пушкина и не читает. Ни в новом Купчино, ни в старом. Или надо говорить «ни в новом Купчине, ни в старом»? Вот в чем вопрос, который не дает покоя лучшим умам нашего микрорайона. Надо ли слово Купчино склонять.

В этом отношении творятся совершенно чудовищные вещи. Людей, которые склоняют Купчино, обвиняют в безграмотности и невежестве.

– Гы-ы, – смеются над ними. – По Купчину, из Купчина… гы-ы… понаехали всякие, проходу от вас нет.

Те, которые говорят «по Купчино, из Купчино», считают себя интеллигентами и грамотеями.

На самом деле Купчино перестали склонять именно потому, что сюда понаехали. И именно что всякие.

До войны люди говорили «из Автова, из Пулкова». А потом перестали. Я спрашивал у одного профессора с кафедры русского языка, почему перестали.

– В связи со всеобщей расхлябанностью, – сказал профессор.

А еще профессор сказал, что до революции говорили «в Хельсинках». Мне кажется, профессор малость погорячился. Никто до революции «в Хельсинках» не говорил. Потому что до революции Хельсинки называли Гельсингфорсом. Не вызывает у меня доверия этот профессор.

Как известно, главный знаток русского языка – это Дитмар Эльяшевич Розенталь. У Розенталя черным по белому написано, что русские названия на «-ино» нужно склонять.

Это и у Лермонтова так. «Недаром помнит вся Россия про день Бородина». Не про день Бородино, а про день Бородина вся Россия помнит. Если бы Наполеон побывал в наших краях, то и про день Купчина помнили бы.

А один колпинский патриот предлагал свой вариант: «Недаром помнит вся Россия про день Бородина и оборону Колпина». И в подтверждение своей «склонистской» теории приводит строки поэта Межирова:

Мы под Колпином скопом стоим,

Артиллерия бьет по своим.

А зачем она, спрашивается, по своим бьет? По-моему, не очень удачный пример. Какое военно-патриотическое воспитание могут дать эти строки? Наверное, нам лучше не вспоминать лишний раз про эту оборону Колпина. Ограничиться днем Бородина. Там артиллерия по своим, вроде бы, не лупила.

А коли вспомнили про Лермонтова, грех лишний раз не замолвить словечко за Пушкина. Тому, знаете ли, тоже хорошо писалось в Болдине, а не в Болдино.

А нынешние грамотеи говорят, что от «в Купчине» они, видишь ли, дискомфорт испытывают. Понаехало скобарье из деревень и туда же – дискомфорт испытывают. Пушкин с Лермонтовым, значит, не испытывали, а они испытывают.

Когда я работал литредактором в спортивной газете, один хоккейный корреспондент испытывал дискомфорт от названия уфимского клуба «Салават Юлаев». И писал так: СКА играет с «Салаватом Юлаев». Я объяснял, что Салават Юлаев – это не фунт стерлингов. Что салават – это не единица измерения юлаев. Корреспондент спорил. А потом ушел на телеканал «100ТВ», где говорит, что «Зенит» играет с «Крылья Советами».

Наша районная администрация тоже, видимо, дискомфорт испытывала. Собрала каких-то специалистов, которые выяснили, что Купчино не склоняется. Потому как историки выяснили, что слово Купчино происходит от финноязычных названий.

Ну, мало ли что историки говорят. Я, знаете ли, тоже историк. Стал выяснять. Оказывается, согласно шведской переписи 1619 года, в деревне Kuptzinoua By проживали четыре облагаемых налогом хозяина, трое из которых – Иван Кузмин, Прошка Лефонтьев и Симан Абрахамов – были православными. Очень интересная информация. «Четыре облагаемых налогом». То есть проживали и необлагаемые налогом. То есть это еще шведы сюда нелегальных мигрантов запустили.

Но, по правде сказать, нет у меня доверия к этой переписи. Откуда, скажите, в XVII веке мог взяться Симан Абрахамов? Да еще православный. И что это за название – Куптциноуа. Это какое-то индейское название. Выходит, здесь команчи жили. Или могикане какие-нибудь. И Симан Абрахамов – последний из могикан. Не считая Прошки Лефонтьева.

А по версии ученого Мызникова, kypsi на древне-финском означало «заяц». Красивая версия. Получается, Заячий остров – это Купчино. И именно здесь, в Купчино, нам было суждено в Европу прорубить окно. Странное место наши предки для окна выбрали, ничего не скажешь.

Правда, на современном финском заяц будет jеnis. На kypsi не больно-то похоже. Видимо, финские зайцы с древних времен сильно эволюционировали.

Конечно, если Купчино – название иностранное, то базара нет. Не склоняется. Не говорим же мы: в Сан-Марине, из Сан-Марина. Но, как заметил все тот же колпинский патриот, Колпино – это вам не Сан-Марино. А уж Купчино, поверьте, тем более. И не Сан-Марино, и не Рио-де-Жанейро. И сдается мне, что слово Купчино – отечественного производства.

Но я все равно Купчино не склоняю. Во-первых, я тоже понаехавший. Полутора лет от роду я понаехал сюда с Петроградской стороны. С тех пор я вполне обрусел и окупчинился, но гены, как говорится, не спрячешь. А во-вторых, мне как-то хочется, чтобы Купчино было финским названием. Финскому качеству как-то больше доверяешь.

Ну вот, кое-какие сведения о нашем районе вы получили. Теперь – смело за мной. Не отставайте, иначе в наших новостройках нетрудно заблудиться.

Прямо передо мною детский сад. Там подрастает молодое поколение. Я его наблюдаю, когда гуляю вокруг детсада с собакой. И знаете, оно мне нравится.

Как-то иду, а за решеткой детишки громко, но почему-то медленно говорят скороговорку про греку, который ехал через реку.

Я думал, ее давно забыли. Ничего подобного.

Но скороговорят детишки своеобразно:

Ехал грека через реку, видит грека: в реке рак.

Плюнул грека раку в сраку…

Дальше я засмеялся в голос и концовки, к сожалению, не услышал. Но дети меня восхитили.

Я тоже начал сквернословить в детском саду. Но, по словам родителей, вставлял плохие слова безо всякой системы и смысла. Мат я освоил в совершенстве только к третьему классу. А эти уже в детском саду выражаются осмысленно и изящно. Что же из них к третьему классу вырастет? И подумать страшно, и гордость распирает за молодое поколение.

Встречаются среди них и мыслители. Гордые и угрюмые аналитики-одиночки с грустными глазами и плотно сжатой челюстью.

Опять же – гуляю с Ллойдом. За решеткой детского сада стоят трое детишек и смотрят, как Ллойд к ним рвется, натягивает поводок, прыгает.

Двое смеются и радостно кричат:

– Собачка! Собачка!

А третий стоит хмуро и мрачно произносит:

– Накормить бы ее какашками…

Трудно ему будет жить с таким взглядом на мир.

По себе знаю.

Впрочем, детский сад мы проходим мимо. Нам там делать нечего.

Мы идем в магазин «Пятерочка», где продают минералку.

Беру минералку, подхожу к кассе. На кассе, как всегда, скандал. Старуха, при которой девочка лет десяти, скандалит с молодой семьей, состоящей из молодого папы, молодой мамы и совсем маленькой девочки.

– Пошел на хуй! – кричит старуха молодому папе. – На хуй пошел!

– Вы бы хоть ребенка постеснялись! – встревает молодая мама.

И тут 10-летняя девочка звонким голосом и как-то не по-детски веско заявляет:

– Поздно. Я уже всему этому обучилась.

А говорят, у нас с образованием проблемы. Нет никаких проблем. К десяти годам всему, что нужно, дети уже обучены. Им и в школу ходить не нужно. Многие, говорят, и не ходят.

Очередь отсмеялась и притихла. Меня это не устраивает. Мне хочется веселья. Чаще всего с похмелья хочется покоя, но бывает, что веселья. Сегодня как раз такой день. К тому же надо размяться, настроиться на телевизионщиков.

Смотрю, к кассе подходит женщина, у которой в «Пятерочке» свой гешефт – она чинит ширинки на брюках и заправляет картриджи для принтера. Где еще, скажите мне, вы встретите столь разностороннего специалиста? В Сбербанке? В «Компьютерном мире»? Никто вам там ширинку не починит. А женщина в «Пятерочке» починит. Может, она и другие вещи умеет делать, но я к ней только с этими проблемами обращался.

В общем, подходит она к кассе и просит поменять тысячу.

Кассирша меняет. Дает мне сдачу, а следующей женщине говорит:

– Сдачи нет.

Женщина начинает спорить, но как-то неубедительно. Не имеете, мол, права, вы обязаны выдать сдачу с полученных вами пятисот рублей. В общем, квёло.

– Я не обменный пункт, – отрезала кассирша.

Женщина с пятихаткой заморгала глазами, стоит, не знает, что ответить.

Скучно.

– Обратите внимание, – говорю я женщине с пятихаткой, – данная кассирша только что была обменным пунктом. Непонятно кому она тысячу поменяла, а теперь для вас у нее сдачи нет.

Механизм запущен. Реакция не заставила себя долго ждать.

– Действительно, – закричала женщина с пятиха т-кой. – Спасибо, – говорит, – молодой человек. Иди, – кричит кассирше, – обратно меняй.

– Не задерживайте очередь! – орет кассирша.

– Иди меняй, шалава! – кричит женщина.

Ждать, чем дело кончится, я, конечно, не стал. Мавр сделал свое дело – мавр может уходить. Провокация удалась, а последствия пусть другие расхлебывают.

Без магазинов жизнь была бы намного скучнее. Хотя не всегда люди ведутся на провокации с такой легкостью, как сегодня.

В нашей округе самые невозмутимые люди – в «Максидоме». Готов обосновать нижеследующим примером.

Стою в очереди. Женщина с косой и вантусом крутится, суетится, мечется у прилавков с батарейками «Энерджайзер». Задевает сумкой другую женщину.

– Поосторожней с сумкой, – говорит другая женщина.

А женщина с косой, видать, толком не расслышала и говорит:

– За суку ответишь.

– Чего?

– Ты меня сукой обозвала.

– Граждане, – обиженно восклицает другая женщина, – разве я обзывала ее сукой?

– Нет, – кричат все вокруг. – Никто эту суку сукой не обзывал.

И начинают развивать тему:

– Она, наверное, в самом деле сука, поэтому ей и мерещится.

– Граждане, – обиженно говорит мужчина, стоящий в очереди за женщиной с косой, – хватит уже мою жену сукой обзывать.

– Это ваша жена? – кричат все вокруг. – Тогда другое дело. Что же вы сразу не сказали?

Муж суки пожал плечами и замолчал.

Поразительное спокойствие. Его жену пять минут на все лады склоняют, а он стоит, молчит, шурупы в корзине пересчитывает. Поймают такого мужа фашисты, станут пытать – он и глазом не моргнет. Тайны не выдаст и Родины не продаст. Шурупы купит, а Родины не продаст.

Итак, вокруг моего дома расположился золотой треугольник – «Максидом», «Пятерочка» и «Дикси». В «Пятерочке» собираются нервные люди, в «Максидоме» – люди без нервов, а в «Дикси» – настоящие профессионалы. Чемпионы по хамству. Мордоплюйская элита. Сливки низшего общества. Дилетантам в «Дикси» не место. Там даже я стараюсь больше помалкивать.

Судите сами. Схлестнулись в «Дикси» две дамочки. Одна – скажу политкорректно – чрезмерно пышная, а другая чрезмерно стройная.

Стройная попросила у пышной скидочную карточку. А пышная отказала. Как у Зощенко. «Я, говорит, ну, ровно слон работаю и на трудовые гроши ежики себе покупаю, и нипочем то есть не разрешу постороннему чужому персоналу этими ежиками воспользоваться».

– Зря ты себе слоек-то набрала, – говорит оставшаяся без карты стройная дамочка пышной дамочке. – Лопнешь ведь ненароком, корова.

А пышная отвечает не без достоинства:

– Рот закрой, не свети гнилушками.

Я пребывал в восхищении. Классика. Учебное пособие. Во-первых, очередь довольна. Очередь смеется и с удовольствием рассматривает обеих дамочек. Обсуждает, правда ли тучная может лопнуть и точно ли у стройной гнилые зубы.

Во-вторых, сами спорщицы трясутся от гнева. Пышная раскраснелась и готова скончаться в апоплексическом ударе, а стройная позеленела и, того и гляди, пополам переломится. Каждая из них попала в точку. Ударила соперницу по больному месту. Взаимный нокаут. Такого даже в боксе не увидишь.

Напрасно мы возмущаемся российским хамством. Хамство – это наша национальная гордость. Наряду с балетом и еще чем-нибудь. Хотел придумать это «еще что-нибудь», да как-то так и не придумал. В общем, наряду с балетом.

Разве умеют ругаться какие-нибудь, скажем, французы? Вспомните «Трех мушкетеров». Как они там ругались?

«Вы, сударь, невежда».

«Ах так! Я к вашим услугам, сударь».

И давай друг в друга шпажонками тыкать.

Или англичане.

«Я имею удовольствие сказать вам, сэр, что вы негодяй, сэр», – говорит англичанин.

«Оу, шит, motherfucker», – отвечает негодяй.

И всё. И молчит. Запас ругательств исчерпан.

Говорят, неплохо ругаются итальянцы, но я не очень-то верю. Запустите этого итальянца в наш «Дикси», а я на него посмотрю. Да что там итальянца, запустите в наш купчинский «Дикси» хотя бы какую-нибудь старушонку из исторического центра города. Если она из коммуналки, может, и выдержит пару минут. Из коммуналок – они привычные. А если из отдельной квартиры, не сдюжит старушка. Прихватит ее инфаркт миокарда, и поминай как звали.

Нет, в «Дикси» я сегодня не пойду. Хватит с меня и «Пятерочки». Кстати, у «Пятерочки» скосили траву. У моего дома скосили, у «Пятерочки» – не к добру это. С некоторого времени к покосу трав в Купчино я отношусь подозрительно.

Года три назад меня как журналиста позвали на народный купчинский праздник, устроенный районной администрацией. Праздник назывался несколько странно – День газонокосильщика.

Прихожу по указанному адресу. Милый пустырек возле железной дороги. Трава по пояс.

На траве пасется лошадь. Рядом с лошадью – мужчина с диктофоном.

Позже я узнал, что лошадь прискакала из Пушкина, а мужчина – из газеты «Санкт-Петербургские ведомости».

Из динамиков почему-то раздается:

Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…

Газонокосильщики слушают рассказ коллеги, как он набухался и изображал Артура Пирожкова из Comedy Club.

– Что здесь такое? – спрашивает женщина.

– Соревнование по косьбе, – отвечает другая женщина.

– А я думала, очередную стройку открывают, – говорит первая женщина и, успокоившись, уходит.

Пенсионеры ведут более серьезный разговор.

– А где Матвиенко?

– Она уже в Москве.

– Откосила свое, – злорадно замечает дедушка с усами.

Матвиенко тогда как раз переводили с наших губернаторов в Совет Федерации.

Наконец праздник начинается.

Глава администрации говорит коротенький спич и уверяет, что газонокосильщик – очень русская профессия.

Ему вручают косу, которую переодетая Петрушкой ведущая называет креативной. Глава отправляется косить. Показывать мастер-класс, как выражается ведущая.

Косит он плохо, на мастер-класс явно не тянет. И тут случается непредвиденное. Явный провокатор, а возможно, даже оппозиционер подбегает к главе и отнимает косу. Корпулентная жилищница оттаскивает несогласного.

Его дружок – тоже провокатор, тощий, бухой и либерально настроенный – разводит агитацию:

– Человек умеет, а ему не дают.

Народ безмолвствует.

Начинается конкурс профессионального мастерства. В дело вступают триммеристы. Первый, так сказать, вид программы. Петрушка рассказывает «забавные факты из области технических характеристик газонокосилок». К сожалению, рев этих самых газонокосилок заглушает Петрушку. Я слышу только характеристику триммериста, пришедшего на финиш последним:

– Дерьмо дали, а не триммер.

Мне жаль триммериста. Он походит на гонщика «Формулы-1», который растрачивает талант на убогих болидах Virgin Cosworth, вместо того чтобы срывать призы на «редбуллах». Или на лыжника, чьи тренеры не угадали со смазкой.

Впрочем, трактористам еще хуже. У одного трактора сгорели какие-то ремни, у второго тоже что-то сгорело, и только третий выкосил более-менее тщательно, хоть и медленнее других. Ему в итоге и отдали первый приз. За качество. Которое, как известно, важнее скорости. Или неизвестно? Не берусь судить.

А бухой провокатор-либерал тем временем продолжал баламутить народ.

– Знаете, зачем все это придумали? – спрашивал он бабушек и сам же отвечал: – Хотят застроить эту площадку.

– Демократы теперь решают сами по себе, нас не спрашивают, – вздыхали распропагандированные бабушки.

Другой – вернее, третий – провокатор дорвался до микрофона:

– Я жил в тайге и знаю: что вдыхаешь – тем живешь. Трава должна расти. Ее нельзя косить.

– Есть и такое мнение, – сказала несколько сконфуженная Петрушка. – Спасибо, что вы не побоялись его высказать.

К счастью, лошадь из Пушкина в это время начала выделывать па, и люди не обратили внимания на злопыхателя.

– Что за народ? – сокрушался я. – Лишь бы обгадить.

Но в этот момент я услышал, как корпулентная жилищница призналась:

– Это место реально расчищают под застройку.

Вот тебе, бабушка, и день газонокосильщика. Народ не проведешь. Он с самого начала подвох чувствовал.

В Купчино народ вообще очень чувствительный по части обоняния. Купчинские парфюмеры даже выпустили духи. «Воздух Купчино» называются.

Я эти духи не нюхал, но так возбудился, что сочинил стихотворение. Первое и последнее четверостишия взяты из стишка Джанни Родари «Чем пахнут ремесла». Представляю:

Чем пахнет Купчино

У каждого дела

Запах особый:

В булочной пахнет

Тестом и сдобой.

С хоккейной коробки

Несет анашой.

Дед на скамеечке

Пахнет паршой.

У детского сада –

Собачье говно.

Ранней весною

Пахнет оно.

Так проберет –

Аж до самой печенки.

Там львиная доля –

Моей собачонки!

Торговец в палатке

Пахнет бахчой.

Сосед обоссался

И пахнет мочой.

Пахнет в бассейне

Удушливым хлором.

Педики пахнут

Кристианом Диором.

От проститутки

Пахнет загаром.

От работяги –

Пивным перегаром.

Пахнет блевотой

Алкаш завалящий.

Пахнет чиновник

Купюрой хрустящей.

Сколько ни душится

Лодырь богатый,

Очень неважно

Он пахнет, ребята!

Глава третья

Наш Колизей

Тем временем я дошел до места встречи. Вот он – угол Славы и Бухарестской. Конечно же, никого нет.

Удивительное дело. Когда я был маленьким, опаздывать было не принято. Максимум опаздывали в школу на утреннюю зарядку, которая начиналась без пятнадцати девять. То есть она, конечно, ни в какие без пятнадцати девять не начиналась, потому что ее никто никогда не проводил. Иногда на полдевятого назначалась политинформация, но ее тоже никто никогда не проводил. Потому что политинформатором в классе был я.

А когда я подрос, мы стали дежурить. Я любил дежурить у входа в школу. Без пятнадцати девять раздавался первый звонок, после чего мы отбирали у входивших малолеток дневники и писали замечания за опоздания.

Но я не писал замечания. В первый и последний раз в жизни я придумал выгодную коммерческую аферу. Я и позже придумывал выгодные аферы, но неизменно прогорал. А в школе – выгорело.

Малолетки имели право откупиться от замечания в дневник. По умеренному тарифу в 10 копеек. На 10 копеек можно было купить в буфете ватрушку с повидлом и три репки. Или две маленькие булочки безо всего и две репки. Или десять репок, но десять репок покупали только беспримесные олигофрены.

Опоздавшие охотно платили. Пока один из них – наверное, сознательный – не настучал на меня. К счастью, времена стояли перестроечные – хозрасчет, ускорение, самофинансирование, так что меня поругали, но без особых оргвыводов. По-моему, классная руководительница в глубине души даже гордилась, что ее ученик активно включился в перестройку и освоил новое мышление (с ударением на первом слоге).

После школы мы расходились по домам, чтобы пообедать. Договаривались:

– Встретимся у третьей парадной.

И встречались. И все приходили в одно и то же время. Плюс-минус десять минут. Никто не опаздывал. Хотя мы даже точного времени не назначали.

Пунктуальность сидела в крови. А потом, в лихие 90-е, люди стали покупать машины – и началось.

– В пробку попал, – объясняет человек, опоздавший на сорок минут.

– А ты на метро езди.

– На метро долго, – говорит человек, опоздавший на сорок минут.

– А на машине ты сколько ехал?

– Не поверишь, два с половиной часа.

За два с половиной часа можно доехать общественным транспортом из одной точки города в другую, где бы эти точки ни находились. За два с половиной часа можно до Эстонии доехать.

Но полный беспредел начался в 2000-х, когда все обзавелись мобильными телефонами. Раньше человек все-таки стеснялся опаздывать больше, чем на полчаса. И если он знал, что до места встречи добираться час, он за тридцать минут и выходил из дома. Чтобы опоздать на положенные полчаса.

Теперь ты приходишь на «стрелку». Десять минут ждешь. Пятнадцать.

Человек звонит:

– Я выхожу.

– Куда ты выходишь? Тебе час добираться.

– Но я же тебя предупредил.

Как-то звонят мне на мобильник. Номер незнакомый. Голос – женский, но тоже незнакомый.

– Ты меня ждешь? – спрашивает милый женский голос.

– Нет, – честно отвечаю я.

– Почему ты меня не ждешь? – спрашивает женский голос, но уже не милый, а с явными признаками недовольства.

– А почему я должен тебя ждать?

– А почему не должен? Почему? – надрывается голос. – Я же всего на двадцать минут опаздываю.

– Двадцать минут, – говорю, – это очень много.

– Ты сам все время опаздываешь.

– Когда я опаздывал?

– Вчера. Ты вчера опоздал.

– Вчера я вообще не выходил из дома.

– А ты кто?

– Глеб.

– Извините, я ошиблась номером.

Раньше люди, ходя на свидания, узнавали свой город. Знакомились с достопримечательностями.

– Где встретимся?

– У Медного всадника.

Или:

– На улице Ломоносова. У пивного ларька.

А сейчас? Сейчас встречаются «где-нибудь в районе Гостинки». А потом час перезваниваются и орут, пугая прохожих:

– Ты где?

– А ты где?

– Я здесь.

– И я здесь.

– Где здесь?

– Где договаривались.

– Мы там не договаривались.

– Идиот.

– Дура.

– Я тебя вижу.

– Где ты меня видишь?

– Я машу тебе рукой.

– Где?

– Повернись налево.

– Повернулся.

– Видишь меня?

– Нет.

– Потому что ты налево повернулся, а надо направо.

– Ты же сама сказала – налево.

– А своей головы у тебя нет?

– Я тебя вижу.

– А я тебя больше не вижу.

– Стой прямо.

– Ой, я тебя снова вижу. Чмоки, чмоки.

Ту-ту, ту-ту-ту. Ту-ту, ту-ту-ту. Мобильник звонит. Телевизионщики. Говорят, что слегка опаздывают.

Рассказ про баб и живых мертвецов

Я, когда работал на телевидении, никогда не опаздывал. Правда, я недолго работал. Месяц. Работал я репортером на канале «СТС-Петербург». В программе «Детали». Снимал новостные сюжетцы.

– У вас есть журналистское образование? – спросил меня начальник.

– Нет.

– Слава богу, – сказал начальник и предложил должность в штате.

Я отказался. Работал сдельно.

Начальство меня ценило и посылало на самые ответственные мероприятия.

– Прекрасный сюжет, – говорило начальство. – Сплав на бабах по Вуоксе. Можно со своей бабой приехать, а можно взять напрокат.

– Напрокат, боюсь, не потяну.

– Ерунда. Всего двести рублей.

– Чего-то, – говорю, – дешево. На Староневском – и то дороже.

– Для резиновой бабы – вполне нормально.

– Для какой?

– Для резиновой. Они на резиновых бабах сплавляются.

– Зачем?

– Об этом ты у них и спросишь. Кстати, ты тоже обязательно сплавься.

Я соврал, что не умею плавать.

– Тогда возьмешь бабу в руки и скажешь что-нибудь на камеру. Начни так: «Все мы хорошо знаем резиновых женщин».

– С чего это мы их хорошо знаем? Я, например, их плохо знаю. Я, например, их не познавал.

– Да? Ну тогда скажи: «Вот на таких резиновых женщинах энтузиасты своего дела плавают в бурных волнах реки Вуоксы».

Фраза мне решительно не понравилась. Но приказы не обсуждают.

Приехали. Народ по свистку берет в охапку баб и бросается в реку. Победители заплыва выходят в следующий раунд.

А плыть по Вуоксе тяжело. Речка с норовом. Как говорится, то перевалы, то перекаты. И бабы, надо сказать, плыть сильно мешают. А бросить ее нельзя – снимут с дистанции. Как в жизни. И хочется ее бросить, а нельзя. Квартиру отсудит или тесть с работы выгонит.

Стали искать бабу для съемок. Бабы оказались в дефиците. То есть обычные бабы сами просились, чтобы их сняли для телевизора, а резиновые – в дефиците.

Оператор принес негритянку. Коричневую и с огромными губами. Я брезгливо от нее отказался:

– Не хочу с негритянкой.

– С ума сошел?! – кричит оператор. – Я же не предлагаю тебе с ней…

– Понимаешь, – говорю, – я не расист, но с негритянкой не хочу.

– Может, тебе Анджелину Джоли поискать?

– Я бы тоже с негритянкой не хотел, – встрял водитель, вышедший погулять по свежему воздуху и, как он выразился, на идиотов посмотреть.

Оператор послал нас с водителем в грубой форме.

К счастью, кто-то одолжил нам европеоидную женщину.

– Вот на таких резиновых женщинах… – начал я речь.

– Подожди, – закричал оператор, – я камеру не настроил.

– Вот на таких резиновых женщинах…

– Что ты мямлишь? – продолжал кричать оператор. – Четче говори, с выражением.

Я, признаться, эту фразу и говорил с выражением. С выражением скорби. Потому что мне первый раз предстояло попасть в кадр, и я предпочел бы попасть в него в каком-нибудь другом антураже. По крайней мере, без резиновой женщины на руках. С резиновой как-то стремно. Пацанва не поймет.

Но я послушно забормотал в третий раз:

– Вот на таких резиновых женщинах энтузиасты своего дела…

– …проводят дни и ночи напролет, – встрял водитель.

Пока все смеялись, европеоидную женщину у нас отняли. И в кадр я так и не попал.

Через неделю начальник говорит:

– Гляди-ка, опять прекрасный сюжет. Люди добровольно закапываются в могилы.

– Тоже, – говорю, – энтузиасты своего дела.

– Вообще-то их потом откапывают.

– Когда, – спрашиваю, – потом?

– Лет через сто, – говорит начальник и, увидев, что никто не засмеялся, поясняет: – Шучу.

И велит мне поехать и закопаться в могилу.

– Откапываться необязательно, – сострил оператор.

Желающих закопать себя в могилу набралось человек семь. И человек десять представителей СМИ.

Журналисты местные, а будущие мертвяки – из разных мест. Одна семейная пара чуть ли не из Якутии прилетела.

– Мы, – говорят, – прошлым летом закапывались. Очень благотворно влияет на психику.

– А у вас в Якутии нельзя закопаться? Обязательно к нам ехать?

– У них холодно, – пояснил водитель, которому снова приспичило погулять и посмотреть на идиотов.

Семейная пара посмотрела на нас с нескрываемым презрением.

Когда выяснилось, что мертвяки еще и платят деньги за то, чтобы зарыть себя в могилу, водитель смачно плюнул и ушел в машину.

– Давай закапывайся, – говорит мне оператор.

– Я не могу закапываться. Я с похмелья.

– И что?

– Меня мутит. Могу блевануть.

– Блевани, – говорит оператор. – В чем проблема? В могилке блеванешь – никто и не заметит.

– В могилке, – говорю, – люди на спине лежат. А на спине блевать неудобно и опасно для жизни. Можно захлебнуться. Многие, – говорю, – замечательные люди именно так заканчивали свою жизнь.

– Кто же? – заинтересовался оператор.

– Говорят, что Олег Даль.

– Надо похмелиться, – признает оператор.

А похмелиться нечем. Место глухое. Его руководитель погребения долго отыскивал. Смотрел, чтобы аура была подходящая.

Ауру он, может, нашел и подходящую, только вот почва малость подкачала. Или лопаты были не той системы. В общем, копают покойники себе могилы, а выкопать не могут.

Оператор злится, суетится, кричит:

– Давайте, уроды, быстрее по могилам рассаживайтесь. Скоро стемнеет, как я снимать буду?

– Темнота, – говорит руководитель погребения, – усугубляет психологический эффект.

– Чего ж ты, – кричит оператор, – не предупредил, чтобы я освещение захватил?

Стемнело.

– Поехали домой, – говорит водитель.

– Нет уж, – отвечает оператор. – Дождемся, чем этот цирк закончится.

Народ, одевшись потеплее, разлегся по могилам. Лежат в яме, над ними палки положены, а на палках – ельник.

Руководитель погребения засыпал могилы песком. Только трубы торчат, чтобы покойники без кислороду и впрямь не окочурились.

Руководитель погребения застучал в бубен и завыл. Жуткое, скажу вам, зрелище.

– И сколько, – спрашиваю, – они будут в могилах лежать?

– Час, – говорит руководитель и снова бьет в бубен.

Мы уже уезжать собрались, как из могилы послышался голос. Если точнее, то не из могилы, а из трубы. И голос, соответственно, загробный.

Был с нами старичок из какой-то газетенки. Шустрый такой старикашка. Все выспрашивал, что да как, и раньше всех себе могилку выкопал. Не терпелось, видимо, старичку.

А как в могилку слег, так и передумал.

– Выкапывайте, – кричит, – меня к чертовой матери.

– Я не могу вас раньше положенного времени выкопать, – возражает руководитель. – Это нарушит психологический эффект.

– Выкапывай, сукин сын, – кричит старичок. – Сейчас сдохну к чертовой матери.

– Зря он перед смертью черта поминает, – говорит оператор.

А старичок орет и орет. Сдохну, мол, сдохну.

А может, и вправду сдохнет. Пока он в трубу орет, кислород-то в могилку не поступает.

– Не смейте его выкапывать, – кричат из других могил. – Он нам весь эффект испортит. А мы, между прочим, деньги заплатили.

– В принципе, они правы, – согласился оператор.

– А как же, – говорю, – ценность человеческой жизни?

– Отжил свое старик, – вздохнул оператор.

Руководитель еще немного посомневался и откопал старикашку. Тут мы и уехали. Водителю с оператором еще в ночной клуб поспеть нужно было, презентацию снимать.

А я вскоре уволился. Денег, сволочи, мало платили.

* * *

– Привет, – услышал я за спиной.

Я и не заметил, как телевизионщики подошли.

Корреспондент знакомый. Зовут Жора. Раньше работал парламентским обозревателем, рассказывал про Законодательное собрание. С тех пор погрузнел и погрустнел. Тучный, одышливый, на лице выражение то ли недовольное, то ли брезгливое. А скорее – скучающее.

Оператор – суровый юноша со штативом и жвачкой, залепленной за ухо. И стажерка Аня. Миниатюрная блондиночка. Ротик приоткрыт, носик слегка вздернутый, а глазки смотрят на мир удивленно, но с примесью восхищения. Я так ее себе и представлял.

Корреспондент вкратце обрисовал ситуацию. Они снимают сюжет про Купчино. Разные известные люди рассказывают про этот загадочный уголок нашего прекрасного города.

Знаменитого музыканта Билли Новика, автора хита «Купчино – столица мира», они, к сожалению, не выцепили.

Я знал Билли, когда он еще был Вадимом. Его отец вместе с моим отцом в техникуме учился. И как-то Вадим с мамой приходили к нам на какой-то праздник. Он тогда мечтал стать врачом, а я уверял, что буду продавцом в пивном ларьке. Оба мы занимаемся не тем, о чем мечтали в детстве.

Отсутствие Новика телевизионщики компенсировали тем, что отсняли одного знаменитого писателя и одного знаменитого переводчика. Компания меня порадовала. Да и вообще приятно, когда тебя зачисляют в известные люди.

– С чего начнем? – деловито осведомился оператор.

– Вы обещали показать нам Купчинский Колизей, – напомнила Аня.

– Обещал. Только сам я его никогда не видел.

– Будем искать, – сказал оператор.

Стали искать Колизей.

Сперва натолкнулись на монумент воинам, погибшим в Афганистане. Затем на памятник «Спецназу России».

– У вас здесь мемориальное кладбище, что ли? – недовольно спросил корреспондент Жора.

Я немедленно поставил невежду на место:

– Вообще-то мы находимся в Парке интернационалистов.

Жора презрительно осмотрел оба монумента и вынес вердикт:

– Уродство.

Оператор гнусно хихикнул:

– А ты думал, в этой дыре Монферран стоит? Или Роден?

– Попросил бы, – сказал я, – Купчино не оскорблять. Нынче все памятники убогие. И вообще я не могу находиться в атмосфере травли.

– А мне памятники нравятся, – заявила Аня и слегка покраснела. – Они очень даже импрессионистичные.

– Скорее, экспрессионистичные. Даже чересчур.

– Вам виднее, – грустно согласилась Аня. Дескать, куда нам, простым стажеркам. Вы приглашенная звезда, вам виднее.

– И где обещанный Колизей? – спросил оператор.

– Он вроде на холме должен быть.

– Здесь всюду холмы, – заметила Аня.

Действительно, куда ни посмотри, всюду холмы.

– Родное наше Купчино, – сказал я, – производя обширную торговлю квасом, печенкой и вареными яйцами, имеет речку Волковку и, в согласие древнему Риму, на семи холмах построено.

– Чем у вас торгуют? – спросила Аня, строча в блокноте.

– Это не надо записывать, это из Салтыкова-Щедрина.

– Выпендриваться обязательно? – спросила Аня и снова покраснела.

Она права. Зачем я выпендриваюсь? У меня сегодня другой имидж.

– Может, Колизей на другой стороне? – предположил оператор. – Может, надо через дорогу перейти?

– Вряд ли, – сказал я. На другой стороне красовались вывески «Грузинская кухня», «Хачапурный домик», «Стриптиз-бар» и «Двери Гардиан-Волховец».

– Наверное, Колизей вон там, – сказал корреспондент Жора, показывая рукой в неопределенном направлении. – Там, где краны стоят.

– Там метро строят, а не Колизей, – с видом знатока пояснил я.

– Зачем этим уродам метро? – задал оператор риторический вопрос, но, уловив мой недовольный взгляд, замолчал.

Мы бродили по округе. Натолкнулись на туалет и трамвайное депо. Уставшие, но недовольные остановились у самого маленького холмика с пологим верхом.

Эврика! Это и есть знаменитый Купчинский Колизей. Он же «Купчино-арена». Монументальное сооружение, которое пару лет назад с неподдельным пафосом презентовали наши районные власти. Которое нанесено на карту новых достопримечательностей сайта ilovekupchino.ru. Восьмое чудо света. Прекрасное, как висячие сады Семирамиды. Гордое, как Александрийский маяк. Вечное, как пирамида Хеопса.

На холмик вели ступеньки. По бокам от ступенек – несколько каменных параллелепипедов, которые при желании могли сойти за посадочные места. Проблема в том, что сидеть на этих местах можно было только спиной к арене.

Впрочем, ничего интересного на арене, то есть на плоской вершине холма, не наблюдалось. Мальчик с девочкой сосали пиво из пластиковой бутыли и жарили сосиски на палочках.

«”Купчино-арена” построена при поддержке депутата Анатолия Костерева», – гласила лежавшая на земле мемориальная доска.

– Колизей, оказывается, уже построен, – съязвил оператор.

Я сказал, что у нас долгостроя не терпят.

– Похоже, скорее, на развалины Колизея, – заметил корреспондент Жора. – За основу купчинскими архитекторами явно взят римский Колизей периода, когда в Риме побывали вандалы.

– Да, – признал я. – Римский Колизей сначала был построен, а потом превратился в развалины. У нас решили не заморачиваться – сразу воздвигли развалины. Для пущего сходства с Римом.

– Надо пожаловаться депутату Костереву, – сказала Аня.

– Его не переизбрали.

– Нехило, наверное, поднялся депутат Костерев на этом Колизее, – заметил Жора. – Признаться, я это чудо несколько по-другому себе представлял.

Жора, конечно, имел в виду Колизей, а не депутата Костерева, которого никто из нас никак себе не представлял. Даже Жора, хоть он и работал когда-то парламентским корреспондентом.

Аня, покраснев, достала из кармана бумажку.

– Вот, – сказала Аня. – Пресс-релиз. В интернете нашла.

«Ничего подобно нет ни в одном городе России, – говорилось в пресс-релизе. – Уличный амфитеатр выполнен из натурального камня с использованием рулонного газона и рассчитан на 150 посадочных мест».

– Ссылаются на главу администрации, – пояснила Аня.

Жора продолжал ругаться. Его возмущало, что везде нагло использован совершенный вид – построен, выполнен.

Меня же пресс-релиз, наоборот, обрадовал:

– Видите, я ни в чем не виноват. Я привык верить пресс-релизам.

Хотя, честно говоря, мне Купчинский Колизей тоже представлялся по-другому.

Выхожу я утром из тепидариума в аподитриум, набрасываю легкую тогу от Paul Smith и отправляюсь в Колизей. Лежу в носилках, смотрю через смарагд на окрестности Бухарестской Аппиевой дороги.

Представление уже началось, и тут в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалеристской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями «Купчино-арены» выхожу я. Здрастье, бля.

(Мне положен плащ с кровавым подбоем, потому что я вхожу в список популярных блогеров на информационном портале Фрунзенского района и даже награждался статуэткой как лучший блогер Купчино.)

На мозаичном полу у фонтана уже приготовлено кресло (не на натуральном же камне сидеть и не на рулонном газоне), и я, не глядя ни на кого, сажусь в него и протягиваю руку в сторону.

Тогда глава района Гай Терентиус Мещеряков в тоге с пурпурной каймой объявляет начало гладиаторских боев.

Сегодня львам и тиграм противостоят гладиаторы из одной дружественной среднеазиатской республики.

«Ave Terentius! – кричат гладиаторы. – Morituri te salutant!»

Мы с Терентиусом морщимся от их вульгарной латыни и варварского акцента. И после боя, не сговариваясь, указываем большим пальцем вниз. Гладиаторов добивают.

Рядом с Колизеем, в том же парке Интернационалистов, стоит православная церковь, поэтому мы не знаем, можно ли выпускать на арену христиан. Голодные звери рычат, народ ропщет. Зверям скармливают жителей района, проживающих без регистрации.

«Арбитр изящного, – обращается ко мне Терентиус. – Желаю, чтобы ты прослушал мою новую поэму о гибели Трои и рейдерском захвате Фрунзенской плодоовощной базы».

«Слушай, игемон, – говорю я. – Можно я лучше себе вены вскрою?»

Терентиус зовет прапорщика Бойко, прозванного Крысобоем.

«Ладно, – говорю я, – читай свою поэму».

Морщась, я выпиваю амфору янтарного фалернского вина по три сестерция за 0,7 л.

Потом Терентиус отправляется на правительство города приветствовать нового цезаря. А я шествую в магазин «Мясо. Рыба» за куриными шейками для собаки.

Sic transit gloria mundi.

– Что? – спросила Аня.

– Так проходит мирская слава.

Глава четвертая

Отдых

Мы сидели на ступеньках Колизея. Вид, надо сказать, открывался чудесный. Всюду зелень, а прямо перед глазами – пруд. На берегу лежат люди. Загорают. Самые смелые купаются.

– Прошлым летом я ездил отдыхать в Комарово, – сказал Жора.

– На недельку до второго я уеду в Комарово, – засвистел оператор.

– Действительно, ездил на недельку, хотя и не до второго, – Жора помолчал. – Лучше бы я сюда приехал.

Не могу с ним не согласиться. Отдых в Подленингадье – удовольствие сомнительное. На любителя.

Когда говорят: «Комарово», – вспоминается, как Евгений Рейн привез Бродского к Ахматовой. Говорят: «Репино», – и вспоминается, как Корней Чуковский привез Есенина к Репину. А скажут: «Купчино», – и вспомнится, как Артур привез ко мне торговца гипсокартонном Подлещикова, который стихов не читал, но уверенно наблевал на ступеньках детского сада.

И все равно Комарово хуже Купчино. А Репино хуже Комарова. И не надо мне вашего снобизма. Как говорится, профессор, снимите очки-велосипед, я сам расскажу о времени и о себе.

Вспоминаю лето 99-го года.

Рассказ о том, как правильно менять доллары и выбирать место отдыха

Лето выдалось жарким. Асфальт плавился на солнце, мозги тоже, а только что купленная минералка мгновенно нагревалась до температуры слегка остывшего чая. Разговоры о конце света не казались пустой болтовней.

Когда Купчино заволокло дымом из соседних Шушар, я понял, что дальше так жить нельзя. Ехать на юга, чтобы спастись от жары, казалось несколько абсурдным. Заграницы пугали неизбежными экскурсиями.

Артур предложил съездить в Репино. Я согласился. Сказал, что поменяю доллары, и мы поедем.

Менять доллары я зачем-то отправился на Невский проспект. В обменном пункте стояла очередь. И я попался на элементарный, избитый, примитивный трюк.

Подходит к тебе молодой человек и говорит:

– В обменнике курс плохой, а у меня хороший. И очереди нет.

Ты даешь ему сто долларов. Он начинает их мять, складывать, рассматривать. Типа проверяет, не фальшивые ли. В это время подбегает другой молодой человек:

– Пошли вон отсюда! Сейчас милицию позову!

Первый как бы пугается второго, сует тебе купюру и убегает. Второй тоже исчезает. А ты разворачиваешь бумажку и вместо ста долларов видишь один. Иначе говоря, вместо Франклина на тебя смотрит Вашингтон. Ловкость рук и мошенничество в придачу.

Я немного погрустил и пошел менять другие сто долларов. На Невский предусмотрительно не поехал. Отправился в бывший универсам «Южный».

– Давай поменяю, у меня курс хороший, – сказал мне молодой человек.

– Бомба два раза в одну воронку не падает, – мудро рассудил я.

Через минуту я стоял и держал в руках однодолларовую купюру.

Я предложил Артуру изловить мерзавцев и бить их руками или ногами по лицу или по печени. Артур не разделял моего энтузиазма. Он смеялся.

– Ты, – говорит, – лучше пойди еще десять раз поменяй. Тогда у тебя будет двенадцать долларов. Какие-никакие, а деньги.

Доллары я поменял на кухне. У мамы. И все время озирался, не подбежит ли кто-нибудь из-за угла.

В Репино мы поселились в гостинице «Репино».

Когда-то Репино называлось Куоккалой. Там была Финляндия. В полузаграничную Финляндию съезжались все мало-мальски известные литераторы и художники, чтобы до умопомрачения рисовать друг друга и писать друг другу стихи. Теперь Репино – это даже не область. Это Курортный район Петербурга. И съезжаются туда, по большей части, чтобы поесть шашлыков и попить пива.

Любимым художественным произведением в тот сезон была песня «Владимирский централ». Однажды на дискотеке ее заказывали восемь раз подряд, после чего Артур устроил драку. С теми, кто требовал сменить репертуар. Потому что Артур ее восемь раз подряд и заказывал.

Увы, традиции Серебряного века в Куоккале безвозвратно утрачены. Когда в магазине, где продавались книги, я попросил взглянуть на Сашу Черного, молоденькая продавщица жутко перепугалась и спросила зачем. Я уверен, она решила, что Саша Черный – это какой-нибудь местный авторитет. Вроде Саши Белого, только черный.

Артур затарился бестселлером «Слепой стреляет без промаха». На него посмотрели с уважением.

Отдыхающая в Репино публика делится на обладателей путевок в разного рода пансионаты и санатории и разночинный люд, скитающийся по гостиницам и кемпингам. Мы с Артуром относились ко второй – низшей – категории. И вместе с другими представителями этой категории проводили время в поисках хлеба и зрелищ.

Поиск хлеба насущного – это целая проблема. Кафе, претендующие на звание приличных, согласно национальным традициям, отличаются высокими ценами и низким качеством продукции. В принципе, кругом полно открытых кафе, но ассортимент там не балует разнообразием. Собственно, он вообще ограничивается одним блюдом, называемым на местном диалекте «шашлык (с ударением на первом слоге) из свиньи».

Со зрелищами тоже не ахти. Финский залив грязен и мелководен, а пляж грязен и безлюден. Впрочем, однажды мы встретили на пляже двух обаятельных девушек. Хотели угостить их пивом, но они угостили нас водкой. К сожалению, когда мы ангажировали их в номера, они сказали, что бухают восьмой день и ни на что не способны.

А в остальном индустрия развлечений – по примеру сферы общепита – была несколько однообразной. Бары, бильярд, дискотека. Людям преклонного возраста я бы посоветовал дискотеку. Милое уютное место, притом по будням совершенно безлюдное. Танцевать там особо не принято.

Один раз юноша с каре на голове и в обтягивающих джинсах на ногах принялся танцевать. В одиночестве. Артур тут же вынес вердикт:

– Голубой.

– Не факт.

– Отвечаю, что голубой.

– Поспорим?

Мы поспорили на триста грамм виски.

Сам собой спор не разрешался. Мы подошли к юноше.

– Скажи честно, ты голубой? – спросил Артур.

– Нет, – испуганно ответил молодой человек.

Артуру не хотелось проигрывать.

– Говори честно, – заревел он, схватив юношу за грудки. – Голубой или не голубой?

– Протестую, – закричал я. – Ты оказываешь на свидетеля давление.

– Не бойся, – мягко сказал Артур юноше. – Просто честно признайся, что ты гомосек.

– Нет, – твердо ответил опрашиваемый.

– Молодец, – похвалил я юношу. – Меня зовут Глеб. А этот недоумок – Артур. Сейчас он принесет нам виски, которые проспорил, и мы вместе будем их пить.

– Я не хочу виски, – сказал юноша.

– Да он точно голубой! – снова заревел Артур.

– Я выпью виски, – исправился юноша.

Оказался вполне нормальным человеком. Мы, можно сказать, подружились. Правда, больше на дискотеке его не видели.

Скучая, мы с Артуром начали завидовать счастливым членам профсоюза, живущим в пансионатах по льготным путевкам, которые, судя по рассказам, открывали двери в совершенно иной, сказочный мир с трехразовым питанием, саунами, тренажерными залами и бесплатным бильярдом. Завидовали мы так сильно, что даже приобрели путевку на пару дней в один из пансионатов. Путевка оказалась нельготной, а значит, недешевой. На эти деньги можно было спокойно слетать в Болгарию и менее спокойно, но все же слетать в Турцию.

Перед нами действительно открылся другой, несколько позабытый мир, уносящий тебя из конца 90-х в начало 80-х. Оформление документов, занявшее полчаса. Вопросы, ставящие в тупик. Как то: «Цель поселения в пансионате». Я так растерялся, что для пущей важности сказал: «Деловая».

На стенах помещения, где оформляются документы, красовались два стенда. Первый разъяснял, что нужно делать, если в пансионате начнется пожар. Второй давал советы на случай ядерной войны.

– У вас часто случаются пожары? – спросил я.

– Пожаров не случалось, но другие неприятности – частенько.

Я понял, что в пансионате нередко бывает ядерная война.

Корпус, куда нас поселили, встречал радостным плакатом: «За пользование кипятильником – немедленное выселение». Мне представилась жуткая картина.

«Не попить ли нам чайку, сударь?» – спрашиваю я Артура.

«Mon cher, я бы предпочел куриный бульон Gallina Blanca».

Мы включаем кипятильник, и тут же, вышибая дверь, в комнату врывается отряд ОМОН в масках и бросает нас лицом в пол.

«Лежать, крысы! Руки за голову!» – кричит злой омоновец.

«Вы имеете право хранить молчание, каждое ваше слово может быть истолковано против вас», – кричит добрый.

Хотя в России вроде так не говорят. Да и кипятильников у нас нет. К тому же в любой момент может начаться ядерная война, перед которой наше преступление померкнет.

Поэтому гораздо более жуткие картины мне стали рисоваться при прочтении висевшего на стене распорядка дня: 8.00 – подъем, 23.00 – отход ко сну, прием гостей и посетителей с 15.00 до 18.00. Два молодых человека на отдыхе обычно планируют прием посетителей, а равно и посетительниц несколько в другое время.

К счастью, распорядок дня не соблюдался. С другой стороны, плюсами отдыха в пансионате тоже воспользоваться не удалось. Трехразовое питание превратилось в одноразовое, поскольку мы умудрялись просыпать не только завтраки, но и обеды. Бесплатный бильярд предусматривал запись, которая начиналась сразу же после официального подъема и заканчивалась в десять минут девятого.

Через два дня мы вернулись к кочевому образу жизни. В конце концов, мы приехали не есть, а отдыхать. Главным образом – отвлечься от работы. В тот год были выборы в Госдуму. Я работал на одного мало вменяемого кандидата. От него и отвлекался.

Все закончилось, когда в один прекрасный день я познакомился с девушкой, представившись знаменитым журналистом и великим политтехнологом. В ответ услышал, что она на выборах работала на депутата Кривенченко.

Еще я услышал, что ей нравится Юрий Болдыррев. Мне пришлось объяснять, почему мне не нравится Юрий Болдыререв. Я понял, что надо было уезжать куда-нибудь подальше.

На следующий день я вернулся домой. А девушку закадрил Артур.

* * *

– Ни разу в жизни не был в пансионате, – сказал оператор. – Мне дачи хватает.

– И что ты там делаешь? – спросил я. – Стоишь жопой кверху на картофельной грядке?

Оператор вздохнул, подтверждая мою правоту.

– Почему вы всегда выпендриваетесь? – обратилась ко мне Аня. – У вас и с девочкой в Репино не получилось, потому что вы всегда выпендриваетесь.

– Правильно, – сказал оператор. – Нужно было согласиться на Болдырева, тогда она согласилась бы на тебя.

– Нет, – вмешался Жора, – женщине сразу нужно показать свою сущность. Чтобы в дальнейшем не было недоразумений.

Я задумался и сказал:

– Кто знает, какова наша сущность? Расскажу вам историю про человеческую сущность, а заодно и про дачу.

Рассказ о проявлениях человеческой сущности

Мне ли не знать, что такое дача. Толмачево, что под Лугой, – это моя вторая родина. Сначала мы приезжали туда к родственнице. Потом снимали домик на хуторе. А затем прикупили собственное строение с прилегающими к нему двумя сотками.

У нас была постоянная летняя компания – Толик, Кирилл, Аркаша и я.

Старшим был Толик. Он рос неразговорчивым и угрюмым. Толиков род медленно, но верно развивался по нисходящей. Дед – профессор, отец – доцент, а Толика выгнали из того института, где дед служил профессором, а отец – доцентом.

С детства Толик умел нарываться на неприятности. То сломает велосипед внучке другого профессора. То обматерит соседскую кошку, о чем немедленно доложат его деду. Дед сажал Толика под арест. То есть запирал на участке. Неделями Толик сидел взаперти и от скуки чего-то мастерил.

И вырос из Толика умелец на все руки. Он сам построил себе дом, разобрав по бревнышку соседский пионерлагерь. Провел в дом электричество, лишив света не только заброшенный пионерлагерь, но окрестные детские сады, которые еще функционировали.

Но изгнанного из института Толика забрили в армию. И послали служить в спецназ. Толик был тощий и нескладный. Но длинный. За рост его и определили в спецназ. Вроде как раньше за рост брали в гвардию.

Толик служил в горячих точках. В Таджикистане и Осетии. Рассказывал жуткие истории.

– Пошли наши в Таджикистане в футбол играть. Тут налетели «духи» и всех порешили.

– Всех?

– Всех. А в Осетии стояли наши на посту. Подходит маленький мальчик. Дай, говорит, дяденька, автомат посмотреть. Тот дал. Мальчик мгновенно снял «калаш» с предохранителя и всех порешил.

Рассказывал Толик медленно. Лениво. Безо всяких эмоций.

Впрочем, были истории, которые Толик рассказывал вдохновенно. Про то, как он нажрался с прапором и выдавал себя за лейтенанта. Про то, как молодые не признали в нем дембеля и наваляли пиздюлей.

В эти истории мы верили, а в ужасы нет. Мы были молоды, и нам не хотелось верить в ужасы.

Когда мы знакомились с девушками, Толик все время молчал.

– Почему он молчит? – спрашивали девушки.

– Это человек трудной судьбы, – говорили мы. – Человек, видевший смерть.

Девушки понимающе качали головами и проникались к нам уважением.

Кирилл был мальчиком из хорошей семьи. Он любил футбол и историю. Я тоже любил футбол и историю. Мы отлично ладили.

А вот Аркашу я ненавидел с детства. Каждое лето мы встречались в Толмачево, и каждое лето его ставили мне в пример. Аркаша поливает грядки, а я не поливаю. Аркаша помогает бабушке, а я только мешаю. Аркаша прочитал всего Фенимора Купера, а я два месяца не могу дочитать повесть «Кортик».

Аркаша был абсолютно правильным.

– Ругаться матом нехорошо, – говорил Аркаша.

Сам он иногда позволял себе сказать: «Пошел на», – а потом шепотом добавить: «Хуй». Он и в двадцать лет добавлял это слово шепотом.

Когда мы бросали окурки, Аркаша подбегал и затаптывал их ногой.

– От непогашенной сигареты может возникнуть лесной пожар, – говорил Аркаша.

Обычно таких людей бьют ногами по лицу, но Аркаша являлся настолько правильным, что занимался физкультурой и был сильнее всех.

Каждое лето проходило у нас под знаком какого-то одного увлечения. Одно лето – рыбалка, другое – мопед. После мопеда настала очередь девушек. Мопед мы забросили. Все, кроме Аркаши. Он продолжал с ним возиться.

Мопед, надо сказать, был знатный. Самый настоящий, собранный из всякого хлама. К остаткам велосипеда «Салют» был приделан усовершенствованный мотор от электробритвы «Харкiв» и бензобак от моторной лодки. Как-то так.

Мопед, правда, не ездил. Но Аркаша ежедневно чинил его, менял цилиндры и поршни, надеясь на чудо.

– Я мог бы купить мотоцикл «Минск», – говорил Аркаша, – но лучшая вещь – это та, которая сделана своими руками.

– Вряд ли этот тезис применим к средствам передвижения, – говорил Кирилл, но Аркаша его не слушал.

И вдруг Аркаша нашел девушку. Мы, которые искали, не нашли, а он нашел.

Свою любовь Аркаша обнаружил в той части берега реки Луги, который назывался пляжем.

Как-то мы сидели на пляже и по обыкновению пили пиво и играли в карты. Мы с Толиком также курили и громко ругались матом. Вокруг нас, как обычно, образовалась санитарная зона. Бабушки отгоняли от нас детишек и заставляли их сидеть к нам спиной, чтобы не научились плохому.

К нам подошла девушка и попросила открыть банку вишневого компота. Аркаша открыл компот и влюбился.

Он уверял, что встретил любовь своей жизни.

Девушка училась в каком-то музыкальном училище. У нее на даче стояло пианино. Или фортепьяно, я не разбираюсь. Мы ходили к ней в гости, она угощала нас компотами и играла Шопена. Или Бетховена. Говорю же, я не разбираюсь.

Собственно, к ней в гости должен был ходить один Аркаша. Но он не знал, о чем разговаривать с девушкой. И брал с собой нас.

Мы должны были развлекать ее разговорами, а кроме того, изображать чернь, на фоне которой Аркаша смотрелся особенно выгодно.

– Что бы вам еще сыграть? – спрашивала девушка.

– Мурку, – в двадцатый раз острил я.

– Он ничего другого не знает, – в двадцатый раз подхватывал Аркаша, и все улыбались.

– Не хотите ли чайку? – спрашивала мама девушки.

– Нам бы пивасика, – говорил Толик, и все опять улыбались.

Иногда мы заводили разговор про мопед. Аркаша включался, а мы радовались, глядя, как девушка-пианистка изнывает от тоски.

Наконец мы собрались на дискотеку. На другой берег Луги. Толмачево расположено по двум берегам. На нашем, дальнем от Петербурга, – деревня. А на другом – поселок городского типа.

На высоком холме построено здание в стиле классицизма. Желтого цвета с белыми колоннами. Зачем его построили – никто не знал, поэтому там проводили дискотеки.

Аркаша решил удивить пианистку. Поехать с ней на дискотеку на мопеде.

В принципе, удивить ему удалось. Пианистка, увидев, мопед, весьма удивилась.

– Это ездит? – брезгливо спросила она.

– Отлично ездит, – соврал Аркаша.

Правильные люди врать не умеют. А вранье – это ремесло, которому нужно долго и усердно учиться. Вранье – это искусство, которое нужно постигать умом и сердцем.

Врать нужно, когда вранье нельзя проверить. Скажем, один мой знакомый уверял, что пробежал стометровку за восемь секунд, только этого никто не видел.

– Пробеги сейчас, – говорили ему.

– Сейчас не могу. После перелома разучился. А в детстве за восемь секунд пробежал.

Как говорится, простенько и со вкусом. Не подкопаешься.

Врать можно, когда проверить вранье сложно.

– На Спартакиаде в Лодейном Поле я пробежал стометровку за восемь секунд. Мировой рекорд – девять и пятьдесят восемь, а я за восемь пробежал. Илья Петрович может подтвердить.

Ну не ехать же в Лодейное Поле искать какого-то Илью Петровича.

Но врать глупо, когда вранье немедленно выползает наружу.

– Я могу пробежать стометровку за восемь секунд.

– Пробеги.

И что остается? Остается только стоять и, как говорили в детстве, обтекать.

Аркаша соврал глупо.

– Отлично ездит, – сказал Аркаша и завел мопед, который, конечно же, не завелся.

Мы стоим. Смеемся. Пианистка хмурится и поджимает губки:

– Лучше бы, – говорит, – вы меня на автобусе отвезли. Оно, – говорит, – проще и сраму меньше.

– Конечно, лучше, – сказали мы и пошли на автобус.

Пока мы ехали в автобусе, случилось чудо. Мопед не просто поехал, но и умудрился доехать до дискотеки.

Аркаша сиял от удовольствия. Пианистка потирала отбитую об раму задницу.

Местная детвора тыкала в мопед пальцами и отпускала колкие шуточки. Предлагала купить мопед за бутылку пива. Показывала, в какой стороне принимают металлолом.

Пианистка делала вид, что она не имеет к мопеду никакого отношения, и пыталась ретироваться, но Аркаша крепко держал ее за руку.

– Смотри, как движок нагрелся, – говорил Аркаша. – Ты потрогай, потрогай.

– Пустите меня, – рвалась пунцовая пианистка.

– Лучше потрогай движок, иначе не отстанет, – сказал Кирилл.

Когда пианистка освободилась, мы угостили ее грейпфрутовым ликером.

Выпив, пианистка подобрела и простила Аркашу. Их отношения были еще столь чисты и благородны, что не предполагали долгой ссоры из-за какого-то мопеда.

Ссоры-то не было, но и отношения как-то не развивались. Они танцевали медляки. Все кругом танцевали, прижавшись друг к другу. Терлись друг о друга потными телами, получая умеренное сексуальное наслаждение.

Аркаша танцевал строго. Одна рука на талии партнерши, во второй руке – ее рука. И расстояние между его грудью и ее скромным бюстом – сантиметров тридцать. Расстояние, разумеется, а не бюст.

После танца Аркаша церемонно кланялся, а она изображала нечто вроде реверанса. Местная детвора продолжала показывать на них пальцами и отпускать пошлые шуточки.

– Действуй, старик, – сказал Кирилл.

– Как? – спросил Аркаша.

– Выпей для храбрости.

Аркаша немедленно процитировал Сократа:

– Пьянство – добровольное безумие.

– Добровольное безумие – это две недели обхаживать девку безо всякого толка.

– Мы замечательно общаемся, – сказал Аркаша. – Нам интересно вдвоем.

– Он у вас дурачок? – спросила буфетчица.

Буфетчица была самой симпатичной девушкой на дискотеке.

– Кого угодно можешь клеить, только не ее, – предупредил меня мой троюродный брат.

Брат жил в Толмачево и знал местные порядки. Я его не послушал. Решил, что обойдется. Буфетчица ушла из-за стойки и сидела с нами за столиком, вызывая раздражение постоянных клиентов. Раздражение, ежеминутно готовое перерасти в нечто большее.

Во-первых, я нарушил табу на буфетчицу. Во-вторых, буфетчица, пересев за наш столик, прекратила отпускать водку и грейпфрутовый ликер. В-третьих, столик, за которым мы сидели и не собирались уходить, был единственным столиком в буфете.

Народ обижался на нас, а Аркаша обиделся на «дурачка». Он хотел возразить, но не знал, что сказать.

Я сказал за него, вспомнив подходящую цитату:

– Нальем! Пускай нас валит хмель!

Поверьте, пьяным лечь в постель

Верней, чем трезвым лечь в могилу!

– Этот если и ляжет в постель, то один, – засмеялась буфетчица. – Так до могилы один и проваляется.

Аркаша не выдержал. Он готов был сносить наши издевки. Издевки местной детворы. Но вынести насмешки симпатичной буфетчицы Аркаша не смог.

– Иной раз не грех позволить себе толику безумства, – сказал Аркаша и хлопнул ликера, после чего потребовал водки.

Дальнейшее не нуждается в описании. Как всякий трезвенник, Аркаша быстро захмелел, не понимая этого. Ему казалось, что он остроумен и вальяжен.

– Ничего страшного, – сказала пианистка, когда дискотека закончилась. – На самом деле он хороший. Просто развезло беднягу с непривычки.

Несмотря на сочувствие, пианистка старалась держаться от Аркаши подальше. На ее беду, держаться поближе к нам было еще хуже. У нас начались неприятности. Из-за буфетчицы.

На выходе нас окружила толпа молодых людей. Не шибко большая толпа, но для нас – достаточная. Пианистка упорхнула в неведомом направлении.

– Поговорим? – предложили молодые люди.

Вопрос не предполагал отказа.

– Это человек, видевший смерть, – зачем-то сказал я, указывая на Толика.

– Сейчас он увидит еще одну смерть. Твою, – сказал бритый наголо человек.

– Погоди, – вмешался другой человек, тоже бритый наголо. – Это же Толик.

– Вовик! – воскликнул Толик, и трудно было понять, чего в его голосе больше – восторга или испуга.

– Толик! – закричал второй бритый, и в его голосе определенно содержался беспримесный восторг. – Братва, это Толик! Мы с ним на День ВДВ бухали.

Десантник Вовик заключил в объятия спецназовца Толика.

– Хрен с ней, с буфетчицей, – кричали все вокруг. – Бухнем от души! Доставай! Наливай!

Я повторил сентенцию Ронсара про постель и могилу. Большого успеха не имел, но кое-как прокатило.

Мы славно выпили. Нас проводили до железнодорожного моста и даже подарили на прощание литр какой-то сивухи.

Тут надо отметить, что с правобережного Толмачева в левобережное люди ходят через железнодорожный мост. Напрямик. На машине нужно делать большой крюк, чтобы проехать через автомобильный мост.

Мы вернулись в наше – деревенское – Толмачево и уселись на автобусной остановке. Если кто в Толмачево пьет, то всегда на автобусной остановке.

Про Аркашу с пианисткой мы забыли. И вдруг он подкатывает. На мопеде. Бухой в дупелину.

– А где пианистка? – спрашиваем мы.

– Потерялась, – говорит Аркаша и смеется.

– Как потерялась?

– Сказала, что вас собираются убивать. Потребовала, чтобы я немедленно отвез ее домой.

– И ты бросил товарищей в беде?

– Я… я хотел… я не хотел… не мог, – бормочет Аркаша и лезет целоваться. Ко всем по очереди.

– А дальше? – спрашиваем мы.

– Дальше мопед заглох.

– Где?

– На Киевском шоссе.

На Киевском шоссе – это километрах в семи.

– Но ты же, – говорим, – как-то доехал.

– Дайте выпить.

Мы налили Аркаше полстакана.

– Я мопед заводил, заводил… заводил, заводил… и вдруг он поехал.

– Ты уехал и бросил пианистку черт знает где?

– Я хотел развернуться, но не смог.

– Идиот.

– Я не идиот, – кричит Аркаша. – Я сейчас мопед заведу и поеду за ней. За моей, – говорит, – пианисткой.

– Не сможешь ты его завести, – мрачно констатирует Толик.

Он, разумеется, прав. Мотор, конечно же, не заводится. Видимо, наступила полночь, и мопед, как положено, превратился в тыкву.

– Смогу! – кричит раздухарившийся Аркаша. – Я все могу! Хотите, сяду и насру посреди дороги?

Мы равнодушно пожимаем плечами. Хочет – пусть насрет. Даже забавно.

Аркаша садится на дорогу, спускает штаны и начинает гадить. Серьезно и сосредоточенно.

Вдруг вдали слышится гул. Аркаша оглядывается и видит, что на него едет машина.

Он пытается, так сказать, закончить с испражнением и надеть штаны. Но, как известно, это дело легче начать, чем закончить.

Машина останавливается, и в свете фар блестит белоснежная Аркашина жопа.

Через некоторое время из машины выходит пианистка. Как потом выяснилось, она эту машину на шоссе поймала и попросила подвезти.

Пианистку просто узнать нельзя. Глаза выпучены. Губешки дрожат. Хочет чего-то сказать, да не может – задыхается от гнева и ненависти.

– Это… это я от любви, – крикнул Аркаша.

Пианистка любовный порыв не оценила. Ушла и даже не улыбнулась. Аркаша неделю ходил к ней в гости, но она не принимала. Любовь всей жизни увяла, не успев расцвести.

– Он же хороший, просто выпил лишнего, – сказали мы пианистке при встрече. По сути, мы всего лишь повторили слова, которые она сама когда-то говорила.

– Нет, – ответила пианистка. – Теперь я знаю, какой он на самом деле. На дороге он, можно сказать, показал свою сущность.

– Он жопу показал, а не сущность, – заметил Толик.

– Он показал сущность, – сказал я. – Просто она предстала нам в виде жопы.

Пианистка ничего не сказала и ушла играть то ли Шопена, то ли Бетховена то ли на пианино, то ли на фортепьяно – я не разбираюсь.

Глава пятая

Карьеры и карьера

Мы погрузились в машину. Оператор с камерой сел на первое сидение, а я с Жорой и Аней сзади.

– Здесь карьеры чудные, – сказал шофер. – Я там недавно купался.

– Там как раз недавно холерную палочку обнаружили.

– То-то, я смотрю, у меня живот болит.

– Ты сходи на карьеры покакай. Там кустики есть, – посоветовал Жора, а оператор, вспомнив мой рассказ, вставил:

– Только не на шоссе.

Все посмеялись непритязательным шуткам.

– А я бы не бросила парня только за то, что он… ну… покакал на шоссе, – сказала Аня, традиционно покраснев.

– Парню просто не повезло, – согласился оператор.

– Что есть повезло, а что есть не повезло? – задумчиво спросил я.

Когда в детстве я занимался фехтованием, у нас один деятель колол шпагой в мишень. Излишне надавил – шпага переломилась и воткнулась ему наконечником прямо в лоб. Постояла с полминуты и упала. Повезло ему или нет?

– Конечно, повезло, – сказала Аня. – Шпага могла бы воткнуться в глаз.

– Тогда другой пример. Из той же области. Другой деятель фехтовал без бандажа. Знаете, что такое бандаж?

Все знали, что бандаж – это такая штука, которую надевают на яйца.

Плохому фехтовальщику, как и плохому танцору, яйца мешают. А яйца в бандаже мешают даже хорошему фехтовальщику. Уверен, что храбрый гасконец д’Артаньян фехтовал без бандажа. Вот и наш деятель – без бандажа.

Все остальные тоже фехтовали без бандажа – и нормально. А этому противник разрезал мошонку.

– Ужас! – взвизгнула Аня.

– И чего? – засмеялся оператор.

– Ничего. Приехала «скорая», вставили яйца обратно и зашили.

Все помолчали.

– Повезло ему или нет?

– Конечно, не повезло, – сказала Аня. – Бедненький.

Казалось, она сейчас заплачет. Или побежит разыскивать бедолагу с заштопанной мошонкой, чтобы проверить, в порядке ли его агрегат после хирургического вмешательства.

– А, по-моему, повезло, – назидательно сказал я. – Мошонку же заштопали, а могли, предположим, не успеть. К тому же человек нарушил технику безопасности, поэтому о невезении вообще не может быть речи.

– Зачем же вы нам об этом рассказываете? – спросила Аня.

Я не знал – зачем. Я редко знаю, зачем и о чем рассказываю. Но тема везения мне определенно нравилась.

– Все это ерунда, – встрял шофер. – Вот у меня был случай, так это случай. Знакомый пошел к тестю на день рождения и прихватил бутылку шампанского. Открыл он, значит, шампанское, а пробка вылетела, разбила новую люстру и выбила тестю глаз.

– Новый? – спросил Жора.

– Что?

– Глаз, говорю, новый?

– Нет, – сказал шофер. – Глаз старый, но тесть его очень любил.

– Ты его не слушай, – обратился ко мне Жора. – Он вечно всякую чушь придумывает.

– Ничего я не придумал. Истинная правда. Клянусь честью, правда, – несколько старомодно убеждал шофер.

Я давно заметил, что в телебригадах шоферы обычно самые общительные. А корреспонденты, как правило, хмурые и неразговорчивые. По уму, это шоферы должны служить корреспондентами, но то ли природа, то ли начальство всегда что-то путает.

Тем временем шофер рассказал вторую историю.

Завела себе старушка карту в Сбербанке.

– Никому ее не давайте, – сказали старушке.

– Даже внуку?

– Даже внуку.

– Хорошо, – сказала старушка.

– Пин-код запомните и никому его не говорите.

– Даже внуку?

– Внуку в первую очередь не говорите. Внуки – они известно какие, им лишь бы бабкину пенсию пропить.

Заучила старушка пин-код, а в карточке сделала дырку и повесила ее на шею навроде ладанки.

Пошла снимать деньги. Деньги она снять хочет, а карточку с шеи – не хочет. Так и вставила карточку, не снимая.

Карточку автомат принял, а веревка, видимо, короткая была. Ну, бабку за карточку и потянуло. Морду по экрану размазало, бабка стоит, не втыкает, чего делать.

– Вводи, бабка, пин-код, – советует публика.

А бабка-то с размазанной по экрану мордой цифр не видит, тычет пальцами наугад.

Ввела два раза – оба неправильно.

– Давай, – говорит ей мужик, – я тебе введу. Ты мне только номер скажи.

– Не скажу, – говорит бабка. – Мне в Сбербанке велели никому пин-код не говорить.

И вводит третий раз. И опять, конечно, неправильно.

Когда три раза вводишь неправильный пин-код, автомат карточку заглатывает.

Автомат – он же дурак, он не знает, что тут бабка на привязи стоит. Он карточку вместе с бабкой заглатывает. Точнее – душит бабку веревкой. Так бы и задушил, если бы наш шофер не подскочил и не пережег веревку зажигалкой. Вот это действительно повезло бабке. Не попадись наш шофер, гнить бы ей на кладбище, где ей, по правде сказать, и место.

– Чего ты гонишь?! – не вытерпел Жора.

– Он эту историю в интернете прочитал, – заявил оператор.

– Честное благородное слово, – поклялся шофер, – сам там был и сам пережег зажигалкой, чтобы спасти старушку от верной погибели.

Все поежились от неловкости за шофера.

– А мне вот с карьерой не везет, – робко сказала Аня.

– Какие твои годы! – успокоил Жора.

По-моему, глупое успокоение. С карьерой либо везет, либо не везет. А годы здесь совершенно ни при чем.

Мне, например, тоже с карьерой не везет. Я, например, нигде в штате не задерживаюсь. Дольше всего я работал в штате одной спортивной газеты. Полтора года. Правда, за три приема. Три раза устраивался, отрабатывал по полгода и увольнялся.

Газета, надо сказать, была странная. Ее содержал миллиардер Т***. Так-то миллиардер жил в Австралии, но имел дачу. А соседом по даче числился наш главный редактор. Он – за шашлыками – и уломал миллиардера запустить амбициозный проект – спортивную газету, которая утерла бы нос «Спорт-Экспрессу» и прочим гигантам спортивной журналистики.

Миллиардер Т*** когда-то владел футбольным клубом «Зенит», так что к спорту был неравнодушен. Ну и повелся на дешевый развод. Хотя поначалу развод был не слишком дешевым.

Всем сотрудникам назначили ту зарплату, которую они попросили. Здесь-то и выяснилось, кто есть кто. Те, которые понаглее, выпросили побольше. А кто поскромнее – поменьше. И всем утвердили, чего выпросили. Отсюда мораль: быть скромным экономически невыгодно. Человек на рынке труда стоит столько, сколько он попросит. И не центом меньше. А главное – ни центом больше. Я, к сожалению, оказался скромным.

Впрочем, корреспонденты, получившие маленькие зарплаты, отбивали свое заграничными поездками. Для читателей газета считалась спортивной, а для корреспондентов – туристической. Корреспонденты старались не вылезать из-за границ и успевали только менять страны пребывания и отели, причем исключительно пятизвездочные.

– Мы не ради удобства, – говорили они, – а исключительно ради престижа газеты. Корреспондента, как известно, по отелю встречают.

И до отеля, кстати, провожают, когда он нажрется до поросячьего визга.

Один товарищ поехал в Европу на матч Лиги чемпионов. А возвращаться не хотел. Не нравилось ему, знаете ли, в матушке-России. Он на неделю застрял в Будапеште. Не бог весть какой город, но все же заграница. Признан, между прочим, лучшим для проживания городом в Центральной Европе. Да и отель корреспондент выбрал, как всегда, самый престижный.

– Дуй назад, – слали корреспонденту эсемески. – Чего ты делаешь в этом Будапеште?

– Здесь проходит чемпионат Европы по женскому водному поло, – отвечал корреспондент и напрочь отказывался вернуться. Вместо себя он присылал репортажи с чемпионата Европы по женскому водному поло.

Их не ставили. Кому интересно водное поло, да еще женское?

– Надо бы хоть один поставить, – сказал я главному редактору. – Надо же хоть как-то оправдать его пребывание в Будапеште.

– Пребывание мы ему не оплатим, – заявил главный редактор.

– Поздно, – сказали главному редактору. – Бухгалтерия уже все оплатила.

– Тогда мы не заплатим невозвращенцу гонорары за его идиотские репортажи, – нашелся главный редактор.

– Можно я на недельку в Монте-Карло смотаюсь? – спросил наглый баскетбольный обозреватель. – Обещаю репортажей не слать и на гонорары не претендовать.

– Надоели вы мне, – сказал главный редактор и спустился в ресторан Кержакова.

Главный редактор во всех сложных случаях спускался в ресторан Кержакова, находившийся в том же здании, что и редакция. Говорили, что этот ресторан принадлежит знаменитому форварду «Зенита» Александру Кержакову. Может, он и кому другому принадлежал, но водку там исправно наливали.

– Вы сегодня пишете авторскую колонку? – спрашивали главного редактора после утренней летучки.

– Обязательно, – говорил он. – Только нужно, чтобы тема в голове отлежалась. А чтобы лучше отлежалась, я пока спущусь к Кержакову водочки выпью.

Возвращался главный редактор ближе к ночи.

– Чем вы тут занимаетесь? – кричал главный редактор. – Уволю всех к чертовой матери! Такую газету испоганили! Из конфетки сделали говно!

Надо сказать, он был прав. Утром, с похмелья, он совсем не мог на газету смотреть, а вечером глаза раскрывались. Тем не менее помощница главного редактора брала его в охапку и уносила домой. Потом они и жить вместе стали.

Но главного редактора сослали в Москву. Поднимать московскую редакцию. До подъема в столице продавалось по три тысячи газет ежедневно. После подъема и модернизации стала продаваться тысяча.

Я говорил, что продажи надо довести до 999 экземпляров. Тогда издание можно не регистрировать, и никакой закон нам не писан.

Зато главный редактор развелся с женой и женился на помощнице. Она родила ему ребенка. Говорят, он остепенился. Хоть какой-то прок от этой газеты.

А я работал литературным редактором. Пытался переписать хоть сколько-нибудь по-русски то, что сочиняли наши журналисты. Они русским языком не владели. В нашем спорте сейчас много иностранцев. Иностранными языками наши журналисты владели. Я сам слышал, как они разговаривают по-английски, по-чешски и по-французски. А русским совсем не владели.

Отличительные черты спортивного журналиста – безграмотность и серость. Не всех, конечно, но почти всех.

Один раз мой напарник правил текст про бобслей. Скучный текст. Потому что про бобслей интересно не напишешь. И напарник со скуки вставил в текст фразу: «Из такого виража не вырулил бы даже Козлевич».

Автор текста, разумеется, не читал «Золотого теленка». И фильм не смотрел. Он пришел с претензией:

– Какой еще Козлевич? Чего ты мне ерунду всякую вписываешь?

– Адам Козлевич – это польский бобслеистист, – невозмутимо ответил мой напарник.

Автор, пристыженный, ушел.

Под вечер вернулся. Бледный, измученный, с кругами под глазами.

– Я обшарил весь интернет, – сказал он. – В сборной Польши по бобслею нет Козлевича.

– Значит, я напутал, – сказал мой напарник.

Автор бобслейного текста настрочил кляузу гендиректорше.

– Что еще за Козлевич? – спросила она моего напарника, вызвав к себе в кабинет.

– Вы тоже не знаете Козлевича? – удивился напарник.

– Я не обязана знать всех польских бобслеистов, – гордо ответила гендиректорша, вскинув голову.

– Козлевич – это персонаж из «Золотого теленка».

– А что такое «Золотой теленок»? – спросила гендиректорша.

– Вы серьезно? – спросил мой напарник.

Гендиреторше стало неловко.

– «Золотой теленок» – это, наверное, такой приз для бобслеистов? – предположила она. – Как «Золотой мяч» для футболистов?

– Типа того, – не стал спорить напарник.

– Видите, – не без гордости заметила гендиректорша, – я тоже кой-чего в спорте понимаю.

Несмотря на полное незнание русского языка, наши авторы писали заковыристо. Изящно. Их не смущало, что каждое предложение в тексте могло начинаться со слов «После того как». «После того как судья дал свисток, началась игра. После того как красные перешли на половину поля синих, синие отошли на свою половину. После того как красные подали с фланга, они забили гол. После того как синие разыграли мяч с центра поля, красные перехватили мяч». И так 18 предложений.

Зато ни один автор никогда не написал бы дважды пошлое слово бразильцы. В поиске синонимов их фантазия, словно олимпийская идея, не знала границ. Бразильцы были: южноамериканцами, желто-зелеными, пентакампеонами, кудесниками мяча, соотечественниками Пеле, уроженцами страны кофе и мулатов и даже – совсем загадочное – мастерами футбольной ламбады.

Был чемпионат мира по футболу. Играли японцы с австралийцами. Отчет о матче поручили написать мальчику, который считал, что в русскую литературу новый Гоголь явился. И этот Гоголь – он.

Отчет был таким: «В первом тайме разъярившиеся самураи своими ятаганами в куски искромсали австралийских кенгуру». Таким образом автор хотел сказать, что первый тайм закончился со счетом 1:0 в пользу сборной Японии. Очень образно, хотя не очень ясно, откуда у самураев взялись ятаганы, которыми, как известно, воевали турецкие янычары.

Далее следовало продолжение. «Во втором тайме кенгуру, оправившись (это после того как их ятаганами в куски искромсали!), копытами размозжили головы расслабившимся самураям». Сей пассаж означал, что во втором тайме австралийцы перехватили инициативу и выиграли 3:1.

Представьте себе картину. Сидит себе под сакурой расслабившийся самурай. Пьет сакэ. И вдруг – откуда ни возьмись – появляется безумный кенгуру и копытом выписывает ему прямо в бубен. Тут, япона мать, и харакири не поможет.

По странному стечению обстоятельств, каждый автор считал себя гением, а газету – полным фуфлом. Поэтому к себе они относились трепетно, а к работе – достаточно безразлично.

Помню, делали мы справочник к этому самому чемпионату мира по футболу, где самураи с кенгуру схлестнулись. Каждой сборной посвящался разворот. С фотографиями всех игроков. Начинали с итальянцев. Верстальщик взял фотку Фабио Каннаваро, размножил ее и сделал макет разворота. Чтобы поглядеть, как смотрится. И, конечно, забыл. И остальные, конечно, забыли.

Справочник вышел из печати. Красивый. Глянцевый. С итальянского разворота на читателя весело смотрели 23 одинаковые физиономии. Нет, вру – 24. Еще тренер. И все как один – Каннаваро. Все бы ничего, но итальянцы, как назло, стали тогда чемпионами мира.

– Вы бы лучше с Анголы начинали, – советовали верстальщикам. – Их все равно никто не знает.

– Или с Южной Кореи. Они, один хрен, одинаковые.

Но итальянский разворот – это были еще цветочки. Ягодки же гнездились на самом первом развороте. Текст про историю чемпионатов мира начинался так: «Даня, я тут какую-то херню понаписал. Времени особо не было, так что ты почитай, может, чего исправишь».

Даня, видимо, читать не стал. Исправлять – тем более. Переправил электронное письмо сразу на верстку. А верстальщики – они вообще ничего не читают. Так и поставили вместе с припиской. Причем приписку красиво выделили жирным шрифтом. Хочешь – не хочешь, а начинаешь читать с «Даня, я тут какую-то херню понаписал».

Удивительно, но справочник имел успех, в том числе коммерческий. Потому что красота дизайна всегда перевесит качество контента. Внешняя форма важнее внутреннего содержания. Закон общества потребления. Запоминайте и учитесь.

А меня со временем перевели в отдел PR. С сохранением обязанностей литредактора. Отдел PR был странным даже на странном фоне нашей странной газеты. Мы забивали газету галиматьей, в сравнении с которой даже женское водное поло выглядело вполне пристойно.

Каждое утро я строчил текстики. «Турнир шахматистов-олигофренов в Калининском районе». «Безногие бегуны берут старт у Пулковских высот». «Новая забава богачей: бадминтон без волана».

– Зачем нам шахматисты-олигофрены? – спрашивал я у начальницы. – Мы даже про нормальных шахматистов ничего не пишем.

– От нормальных нам ничего не перепадет.

– А олигофрены нынче при деньгах?

Мне не верилось в богатство шахматистов-олигофренов. Я верил в их богатство по отдельности. Шахматистов – отдельно и олигофренов – отдельно. Шахматисты – люди состоятельные, об этом все знают, а уж к олигофренам деньги так и липнут. Именно к ним, как правило, и липнут. Но объединенный вариант – шахматисты-олигфрены – доверия не вызывал.

– Олигофрены разместят наш баннер, – объясняла начальница. – Это прекрасная реклама. Знаешь, сколько у нас олигофренов?

– Думаю, что полгорода.

Олигофрены размещали баннер, но, увлеченные шахматными этюдами, газету не покупали. А обычные читатели прекращали ее покупать, потому что не хотели читать про олигофренов.

Я понимал, что своими руками гублю проект. И от этого пил. Я и до этого пил, но от этого – гораздо сильнее.

Вообще-то во всем виноват закон, запрещающий продавать бухло после одиннадцати[1].

Раньше люди пили спокойно и уверенно. Возьмут бутылку. Возьмут другую. А потом, бывало, разойдутся.

Закон посеял страх и беспокойство. Мы в спортивной редакции начинали пить вечером. Я нередко и с утра начинал, а остальные обычно вечером. Работать-то приходилось допоздна, часов до двенадцати. Пока там разные матчи по европейскому времени закончатся, пока про них напишут – глядишь, и полночь на дворе.

Нельзя же встречать полночь всухую. Без пятнадцати одиннадцать мы посылали гонца.

– Одну брать или две? – неизменно спрашивал гонец.

И ему с завидным постоянством говорили:

– Бери три. На всякий случай. Вдруг не хватит, а после одиннадцати не продадут. В крайнем случае, не допьем – на завтра останется.

Такого, конечно, ни разу не бывало, чтобы не допили.

В общем, мне надоело бухать, править чужие тексты и сочинять статьи про безногих спринтеров. В третий раз я уволился окончательно и бесповоротно. Хотя редакцию вспоминаю с теплотой. Правда, моих дружков-алкашей оттуда уже выгнали. Они с пьяных глаз затеяли переворот, но дозу не рассчитали. Решили сместить главного редактора, договорившись с гендиректоршей, но забыли, что гендиректоршу они тоже решили сместить. Путч подавили, а путчистов турнули взашей.

– Зря вы уволились, – покраснев, сказала Аня. – Надо было добиваться другой должности.

– Начальственной? – уточнил я.

– Начальственной.

– Начальственные должности тоже не по мне.

– Я вам не верю, – неожиданно твердо заявила Аня. – Вас просто выгнали с работы за пьянство.

– Неправда. За пьянство меня выгнали с другой должности. И, между прочим, с начальственной.

Работал я три месяца главным редактором «Новой газеты в Петербурге». Редактировал пару-тройку местных полос, которые мы вставляли заместо московских.

Скука, скажу вам, смертная. Тексты усыпляли унылой оппозиционностью. Поначалу я читал письма читателей. А потом увидел, что мой редакторский стол прислонен к стене. На стене я провел черту. Сантиметров на десять выше стола. Читательские письма и материалы я складывал под черту. Когда они достигали черты, я выкидывал их в мусорную корзину.

Как-то я пришел на работу с похмелья. В полной, так сказать, недееспособности. И решил почитать газету, которую редактирую. Обычно я читал только питерские полосы, а тут решил почитать всю.

Настроение, и без того паршивое, испортилось окончательно и постепенно приближалось к критическому. Воровство, убийства, злоупотребления властью в такой консистенции, как в «Новой газете», и здорового человека доведут до суицида, чего уж говорить о похмельном неврастенике.

Я дошел до последней полосы. Текст про выпускной вечер.

«Наконец-то, – подумал я, – прочитаю про что-то светлое и радостное. И пусть этот материал плеснет живительный бальзам в мою израненную душу, поскольку в израненное тело я уже плеснул живительного джин-тоника».

Я вспомнил свой выпускной. Ощущение счастья, которое вдыхаешь полной грудью. Искренние благодарности учителям. Клятвы никогда не забывать друг друга. В общем, я вспомнил все. До того момента, как под утро начал блевать с балкона.

Автор материала тоже вспоминала свой выпускной. «Какие надежды роились тогда в наших душах, – восхищалась автор материала. Судя по датам, моя ровесница. – И что вышло? Людка стала проституткой, Серега спился, Сашка четвертый год зону топчет. Вспомнишь выпускной и заплачешь».

– Тьфу, блядь, – сказал я и тоже заплакал, хотя никто из моих одноклассников не спился, не стал проституткой и даже не имеет судимостей.

И я плакал, и пил джин-тоник, и снова плакал, и снова пил, но уже водку. Через неделю мне сообщили, что я уволен. В это время я почему-то находился на даче. Нет, работа в оппозиционном издании не для моей ранимой души.

Глава шестая

Лахденпохья

– Зря, – сказал оператор. – Хорошо быть начальником.

– Я вот в армии сержантом был, – встрял шофер.

– Кто только тебя назначил? – сплюнул Жора.

– Мало ли, – говорю, – кого кем назначают.

Рассказ о том, как трудно быть Наполеоном

Армия – вот место, где сбываются мечты.

Гай Юлий Цезарь мечтал быть первым в Галлии, а не вторым в Риме. А стал первым в Галлии, а потом в Риме. А Наполеон стал первым во Франции, а потом в Европе. А Александр Невский стал первым на Неве, а потом на озере.

Только в армии делаются настоящие карьеры. Сравните Цезаря и Берлускони, Наполеона и Саркози, маршала Гречко и министра Сердюкова.

Но тяжело, скажу вам, даются эти карьеры. И нередко Тулон тут же оборачивается Ватерлоо.

Я в армии не служил. Я был на сборах в Лахденпохью. Готовился стать лейтенантом, а генералом стать вовсе не мечтал.

Хотя я, как и Наполеон, был артиллеристом. Только должность моя звучала несколько иначе – заместитель командира батареи по работе с личным составом. Вроде политрука, только по-современному, по-демократически. Да и на эту должность мне еще выучиться надо было.

На военной кафедре я учился плохо. Экзамены сдавал с восьмого раза. А как их сдашь?

Помнится, был у нас экзамен по устройству пушки. Ну и разных там аксессуаров, к пушке прилагаемых.

– Где, – спрашивает меня подполковник Стружанов, – у снаряда очко?

Я, конечно, удивился. Не думал я, что у снаряда очко имеется. Зачем ему, собственно, очко? Что он через него делает? Но тыркнул указкой вниз. Примерно в то место, где у снаряда было бы очко, будь он человеком.

– Правильно, – говорит подполковник Стружанов.

– Конечно, – говорю, – правильно, я же учил.

Это я, естественно, приврал. Не хватало мне еще анатомию снаряда изучать.

– А где, – не унимается подполковник, – у снаряда сосок?

Тут я совсем скис. Ну очко – это еще куда ни шло, но зачем снаряду сосок-то понадобился?

Я представил снаряд в виде девушки и ткнул куда-то в район груди.

Не попал. Оказывается, сосок у снаряда – это часть очка. Кто бы мог подумать?

Но до сборов я кое-как дотянул. Правда, большим уважением у начальства не пользовался.

Ехали мы на сборы и пили, как водится, водку. Выпил я водки и вышел в тамбур покурить. А там другой подполковник, который Артюхин, курит. Он тоже водки выпил и тоже решил покурить.

– Я, – говорит, – тебя на стрельбы не возьму. Будешь, – говорит, – на кухне картошку чистить.

И взыграла во мне, знаете ли, обида.

– Довольно обидные, – говорю, – ваши слова, товарищ подполковник. Очень обидные. Я, между прочим, физматшколу закончил и могу разлюбую, понимаешь, траекторию снаряда в два счета вычислить.

– Ладно, – говорит подполковник Артюхин, – не пзди. А физматшколу я учту.

И учел. Назначил меня журналистом. Я обрадовался. Думал, буду военным корреспондентом. Как Аркадий Гайдар. А еще лучше – как Константин Симонов. Потому что Симонов не погиб и вообще по большей части по штабам ошивался.

Выяснилось, что журналист на их жаргоне – это человек, который отвечает за классный журнал. То есть не за классный, а за взводный. И полагается за эту должность звание ефрейтора. А от ефрейтора, глядишь, и до генерала недалеко. Лиха беда начало.

И уже собрался я себе на курсантские погоны ефрейторскую лычку нашить, как потерял этот самый журнал. Ходили мы в лес топографию местности изучать, я журнал под задницу и подложил, чтобы униформу не зазеленить. Подложить-то подложил, а забрать забыл.

Из ефрейторов меня разжаловали. Хотели под трибунал отдать, да обошлось.

Вообще-то мы на сборах неплохо жили. Нам с командиром взвода повезло.

Когда мы учились на военной кафедре, командиром нашего взвода был Максим Резник, который нынче в Законодательном собрании депутатствует. А под конец обучения у нас сменился куратор. Подполковника Артюхина заменил майор, фамилию которого я забыл.

Майор был интеллигентным, что, впрочем, не добавляло ему ума. Он над кандидатской диссертацией по психологии трудился. Доказывал, что любое ничтожество можно – при желании – сделать уважаемым человеком. Это было задолго до того, как Медведев стал президентом, так что идея выглядела не бесспорной.

Майор-психолог снял Резника и назначил командиром студента по имени Дима. Дима имел рыжие волосы, носил усы и считался придурком. Его даже на пьянки не приглашали. С этим командиром мы и приехали на военные сборы.

На сборах нашей компании жилось очень хорошо. Дима почему-то нас боялся. Назначал в наряды только с нашего согласия. Никогда не спорил и лишь слегка раздражал постоянным заискиванием.

Каждый вечер мы ходили в увольнительную. Увольнительные подписывал старший лейтенант Шиман, выпускник биологического факультета. Он тоже нас боялся. Не так сильно, как прапорщика Соковича, но побаивался.

– А что по поводу вашей увольнительной думает командир взвода? – робко спрашивал Шиман.

– Он согласен, – отвечали мы и шли в Лахденпохью пить пиво.

Но однажды подполковник, наш бывший куратор, учинил разнос. И приказал разжаловать Диму, а командиром временно назначить Резника.

Первым делом Резник велел убрать с видного места банку с чаем, которая и послужила поводом для отставки Димы. Мы нехотя убрали.

– Сегодня мы в увольнительную не пойдем, – сказал Резник.

– Почему?

– На несколько дней мы должны стать образцовым взводом. Тогда меня назначат не временным, а постоянным командиром.

Мы покривили рожи, но от увольнительной отказались.

После отбоя Резник заявил:

– Сегодня мы водку пить не будем. И песен петь не будем. Вот когда меня утвердят командиром, тогда мы заживем вольготно.

А мы и так жили вольготно. До того как Резника назначили временным командиром. Нас вполне устраивало житье при Диме. А житье при Резнике как-то не радовало.

– Резник – друг, но вольности дороже, – рассудили мы.

На следующий день мы с приятелем маршировали, слушая плеер. Один наушник в его ухе, а другой – в моем.

Подполковник, как и предполагалось, пришел в бешенство. Резника разжаловали. Он полез в драку. Со мной. Потому что приятель был гораздо здоровее Резника. Драка прошла без последствий, зато командиром снова стал Дима. И мы снова каждый день ходили в Лахденпохью, а в наряды не ходили.

Резник, правда, тосковал по былому величию. Жалел, что не удержался на взятой высоте.

Вместе с ним горевал еще один товарищ по имени Антон. У него, правда, никакого величия в прошлом не было, да и в будущем не просматривалось.

Антоха был уникальный экспонат. Из той категории людей, которым всё – божья роса. Которые ощущают себя великими, даже когда им походя плюют в харю. Стоят, так сказать, на глыбе слова «мы» среди моря свиста и негодования.

Антоха считал себя плейбоем.

– Захочу – любая баба моя будет, – говорил нам Антоха.

Бабы шарахались от него, как от прокаженного. Заклеить он смог лишь чучело, которое ходило в очках и шерстяных колготках.

Антоха считал себя крутым.

– Какие проблемы – обращайтесь, – говорил он нам.

Единственная проблема возникла у самого Антохи, когда зачуханный студент-философ вышвырнул его из очереди в буфете и грозился набить морду.

Антоха считал себя деловым человеком.

– У меня только баксы, – говорил он нам, когда мы просили в долг.

И неизменно показывал 10 баксов. К третьему курсу 10 баксов изрядно замусолились.

Уж он-то мечтал стать генералом. А для начала – хотя бы сержантом.

Но начальство упорно его игнорировало. Тогда он отпросился со сборов в город. Сказал, что у него жена рожает. Жена не могла рожать, потому что жены у него не было. Но начальство проверять не стало. Решило, что человек не может так нагло врать.

Нам тоже хотелось в город. Мы бесились, но закладывать его начальству, разумеется, не стали. Мы придумали более изощренную месть.

– Тебя произвели в сержанты, – сказали мы Антохе, когда он вернулся.

Антоха подпрыгнул, хлопнул в ладоши и вскинул руки в победном приветствии.

– С меня простава, – закричал он.

– Естественно, – сказали мы.

Антоха тут же помчался в военторг, купил сержантские лычки и принялся их пришивать.

Он расхаживал по части в лычках и сиял. Радость распирала его. Как говорил поэт, лик его ужасен, движенья быстры, он прекрасен.

– Кто произвел меня в сержанты? – спросил он.

– Подполковник Стружанов, – назвали мы самого грозного подполковника.

Антоха пошел к подполковнику Стружанову.

– Спасибо, Александр Иванович.

Подполковник Стружанов остолбенел. Никто и никогда не называл его Александром Ивановичем. К нему положено было обращаться товарищ подполковник. Но Антоха, видимо, решил, что между подполковником и сержантом разница уже не слишком велика, так что можно и сфамильярничать.

– За что спасибо? – осторожно спросил Стружанов.

Антоха засмеялся:

– Будто вы не знаете.

Он уже полез обниматься с подполковником, когда тот рассмотрел лычки.

– Ты почему сержант? – поинтересовался подполковник Стружанов, отталкивая самозванца.

– Да ладно вам, – махнул рукой Антоха. – Будто я не знаю, что вы меня и произвели.

Подполковник Стружанов сообразил, что к чему.

– Хуевейшую шутку сыграл с тобой коллектив, – сказал он. – Хуевейшую шутку.

Казалось бы, Антоха мог догадаться. Но это только казалось.

Он продолжал ходить в лычках и сиять.

Нашелся один предатель, который рассказал ему правду. Как говорится, лучше горькая, но правда, чем приятная, но ложь. Однако не для всех.

Одурманенный славой, снедаемый честолюбием, Антоха уже не мог взглянуть правде в глаза. Не мог поверить, что его неожиданное возвышение всего лишь глупая и не очень добрая шутка. Мозг отказал Антохе.

– Будем считать, что меня произвели в сержанты юристы, – решил он и остался при лычках.

Юристы действительно проходили сборы вместе с нами. Но они слыхом не слыхивали ни о каком производстве в сержанты. Да и не имели они права присваивать внеочередные воинские звания, хоть факультет у них и блатной.

Мы недоумевали. Шутка неуместно затянулась. Мы подумали, что за самовольное присвоение себе воинского звания Антоху могут отдать под суд военного трибунала. Парня надо было спасать.

Мы приказали нашему командиру Диме перед отбоем скомандовать построение.

– Взвод, смирно! – закричал Дима, когда все собирались отойти ко сну.

Мы вытянулись по струнке.

– Почему во взводе лишний сержант? – наигранно строго спросил Дима.

– Не могу знать, – ответил Резник, скроив тупую и искательную физиономию.

– Исправить недоразумение, – скомандовал Дима.

Мы с Резником взяли заранее припасенные ножницы и торжественно срезали Антохе лычки. Я, впрочем, давился от смеха, чем изрядно подпортил фарс.

Сначала Антоха имел вид ошарашенный, а затем отрешенный. Словно Наполеон, ссылаемый на остров Святой Елены, он стал спокоен и невозмутим. Не метал бисера перед свиньями и не вступал в препирательства с чернью. Дождался конца экзекуции и ушел к юристам.

– Жестоко получилось, – сказал кто-то из нас.

– Очень жестоко, – согласились остальные и решили по этому поводу выпить. Не пропадать же проставе, которую закупил Антоха по случаю своего сержантства.

«Вы подлецы и негодяи», – скажет рассерженный читатель и будет неправ.

Просто в армии – даже на сборах – человек за полдня превращается в заурядное быдло.

В армии можно жить только за счет другого. Если я, скажем, иду в Лахденпохью пить пиво, значит, кто-то за меня трубит в наряде.

«Не каждый человек превращается в быдло, – возразит изрядно надоевший мне читатель. – Если есть нравственный стержень…»

Не буду спорить. Может, у кого-то он и есть, этот нравственный стержень, а у меня не было. У нас в Купчино даже слов таких нет – нравственный стержень. Так что не мешайте мне рассказывать.

Не знаю, чего случилось в других взводах, но в эту ночь все решили выпить. И хорошо выпили. Уверенно.

Мы играли на гитаре и пели песню группы «Чайф» «Ой-йо». Мы, когда выпивали, всегда пели песню группы «Чайф» «Ой-йо». Но тихо. Потому что выпивали мы обычно немного. А в этот раз выпили побольше и пели погромче. А потом и другие взвода подхватили. И пели «Ой-йо». И даже юристы с Антохой пели «Ой-йо», потому что часть проставы Антоха все-таки забрал с собой.

– Ой-йо, никто не услы-ышит, – горланили мы.

Мы ошибались. Нас услышал подполковник Стружанов. Черт дернул его прогуляться перед сном.

Подполковник Стружанов ворвался в казарму и построил всех в коридоре.

Все построились, а Петров с философского не построился. Философ Петров спал пьяненький.

По приказу Стружанова его – прямо на кровати – вынесли в коридор. Он не проснулся.

Подполковник Стружанов гордился своим поставленным командирским голосом. Хвалился, что он мертвого разбудит.

Мертвых он, может, и будил, а бухого философа Петрова не разбудил. Философ Петров безмятежно спал, вгоняя подполковника Стружанова в бешенство.

– Дневального под арест! – скомандовал подполковник. – На гауптвахту! На пять суток!

Дневальным был сержант Миша, друг нашего командира Димы.

– Суши сухари, – сказали мы ему.

– Ребята, – взмолился Миша, – скажите, что я не виноват.

– А кто виноват?

– Вы виноваты, – робко сказал Миша. – Вы же пили.

– Мы пили, а ты не пресек. На то ты и сержант, чтобы пресекать безобразия.

– Как же я мог вам помешать? – резонно спросил Миша.

– Мы с арестантами не разговариваем.

На гауптвахту Миша не попал. В нашей части не было гауптвахты. Гауптвахта была в соседней части. Но в нашей части не было бензина, чтобы доехать до соседней части. Военно-российское разгильдяйство спасло Мишу от арестантской доли.

Но из сержантов его разжаловали.

Так – за одну ночь – мы лишились двух сержантов: одного настоящего и одного самодельного. А меня разжаловали из журналистов. А вы говорите – Наполеон.

Звезда пленительного счастья сияет высоко в небе, а на земле – плац с окурками, портянки и папиросы «Прима».

Не знаю, как уж там Наполеон обставлял свою карьеру, а у нас – куда ни кинь, всюду крах. Честолюбивые помыслы рушатся, и начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия. Но тише.

Я в командиры не лез. Мне больше нравилось класть кафель в офицерской столовой. Работенка пыльная, но не трудная. И пожрать нормально дают.

Один-единственный раз я изменил своим убеждениям. Честолюбие в одном месте взыграло. И, разумеется, ничего хорошего из этого не вышло.

Назначили меня и еще одного товарища дежурить на КПП. На контрольно-пропускном пункте, если кто не знает.

– Я буду командиром, а ты моим помощником, – сказал я товарищу.

Товарищ был безответный, он безропотно согласился и нацепил замусоленную повязку с надписью помощник дежурного. А я, соответственно, дежурный.

Пришли на КПП. Мне дали каску и деревянную палку.

– Зачем, – говорю, – мне палка?

– Это дубинка, – отвечает лейтенант.

– Я, – говорю, – не хочу дубинку, дайте мне автомат.

– Ты пьян?

– К сожалению, нет.

– Только попробуй, сука.

Лейтенант вручил нам список с номерами машин. Машины из списка нужно было пускать, а по поводу остальных звонить лейтенанту и выяснять.

Я оглядел конуру:

– У вас тут, смотрю, и телефон есть.

– А то как же, – гордо сказал лейтенант.

– А межгород работает?

– Ты у меня, сука, дошутишься.

– Я просто домой хотел позвонить.

– Тебе, я вижу, заняться нечем?

– В принципе, я собирался почитать.

– Что? – Глаза лейтенанта загорелись. Из восьми лейтенантов в нашей части только один закончил военное училище. Все остальные – университет. Этот был университетский, хоть и ругался сукой.

Я показал ему «Этногенез и биосферу земли» Льва Николаевича Гумилева. Книжку он немедленно конфисковал.

– Я тебе получше занятие найду, – пообещал лейтенант.

И нашел. Сука.

Вручил мне лопату и велел выковыривать траву из щелей в асфальте.

– К вечеру, – говорит, – командир части приезжает. Надо, чтобы асфальт был в порядке.

– И часто он приезжает?

– Раз в неделю.

Не повезло. Именно на нашу смену выпало. Впрочем, командир части так и не приехал.

Ковыряться совковой лопатой в асфальте мне быстро надоело. Да и вообще – не командирское это дело. Я передал лопату помощнику, а сам взялся за пропуск машин. Как-никак, дело более серьезное и ответственное.

Хотя следить за машинами мне тоже вскоре надоело. Они сновали туда-сюда постоянно. Все номера соответствовали нашему списку.

Да и кому придет в голову обманным путем проникнуть на территорию нашей части? Да еще на машине и через КПП. Шпиону? Чего шпиону делать в нашей части? Вынюхивать секрет гаубиц, из которых мы стреляем? Так они же образца 1944 года. Единственный их секрет заключается в том, что они вообще умудряются стрелять.

Такие фривольные мысли гуляли в моей несознательной голове. И как жестоко я ошибался!

Мат послышался шагов за пятьдесят. Шагов за десять он перерос в рев.

Мы с помощником выскочили из будки. Прямо на нас несся обезумевший прапор.

– Кто из вас главный? – всхрипел он.

– Я, товарищ прапорщик, – сказал я и немедленно получил апперкот в челюсть.

Зубы затрещали. Язык почувствовал кровь на разбитой губе.

– Ты, гнида, синюю «пятерку» пропустил?

– Я.

Последовал новый удар, от которого я, наученный горьким опытом, увернулся.

– Беги, блядь, догоняй! – заорал прапор.

– Да в чем дело?

– Я тебе покажу, в чем дело, свинья тупорылая!

Догонять так догонять. Начальству виднее, а наша солдатская доля – исполнять приказы.

Синяя «пятерка», как угорелая, носилась по части. Я бегал за ней и кричал:

– Стой!

Довольно глупое, скажу вам, зрелище. Бегать в кирзачах вообще трудно. В них ходить-то трудно, не то что бегать. И пилотка все время с головы падает. Приходится ее рукой придерживать. И очки по носу скачут. Их приходится другой рукой держать.

«Пятерка» увернулась от меня и помчалась к КПП. Смотрю: мой помощник, дурень, ворота открывает.

– Закрой ворота! – кричу я. – Не выпускай гада!

Помощник попытался закрыть ворота, но из «пятерки» выскочил мужик в камуфляже и довольно бесцеремонно оттолкнул помощника. Тот решил не ложиться костьми за Родину-мать и посторонился. «Пятерка» умчалась.

– Ушла? – спросил прибежавший лейтенант.

– Ушла, – мрачно констатировал я.

– Дать бы тебе в морду.

– Поздно, – говорю, – уже дали.

Лейтенант сел на стул отдышаться и передохнуть.

– Что это было? – поинтересовался я. – Разбойное нападение?

– Типа того.

– И кто же посмел напасть на военную часть?

– Как кто? – удивился лейтенант. – Прапорщики из соседней части.

Тут уж пришла моя очередь удивляться. Вообще-то я уже три недели пробыл на сборах и удивляться чему бы то ни было разучился. Но все равно удивился.

– Они у нас матрасы спиздили, – сказал лейтенант.

– Какие матрасы?

– Обыкновенные.

– Зачем им матрасы?

– Спать. Свои, наверное, пропили, вот наши и спиздили.

– И что теперь будет?

Слегка успокоившийся лейтенант снова рассвирепел:

– Под суд пойдешь, сука.

– Слышишь? – обратился я к помощнику. – Под суд пойдем.

– Он не пойдет, – злорадно произнес лейтенант. – Он же помощник, какой с него спрос? Ты командир поста – ты и пойдешь. В одиночестве. – В этом месте лейтенант задумался и вынужден был признать: – Вернее, вместе со мной.

Забегая в будущее, скажу, что суда не было. Может, наши офицеры тоже, сколотив банду, напали на соседнюю часть, перебили охрану и вернули спижженные матрасы. А может, отняли у совсем посторонней части, где не знали, какие матрасные битвы идут в Ленинградском военном округе, и утратили бдительность. А может, эти матрасы вообще никто не считает. Скорее всего, так оно и есть.

Лейтенант ушел, строго-настрого приказав докладывать ему по телефону о любой посторонней машине. В любое время дня и ночи.

Собственно, время дня закончилось. Наступила ночь.

– Кто первым пойдет спать? – спросил помощник.

Нам полагалось спать несколько часов, но по очереди.

– Иди, спи, – сказал я. – Мне все равно не уснуть.

Я сидел и читал письмо своей девушки, которое пришло утром. Вечеринки, экзамены, танцы, какая-то Светка. Где все это? В каком мире? Где-то бесконечно далеко. На другом конце земли.

Попытался настрочить ответ. Сегодня, мол, грудью встал на защиту родной части от вооруженных грабителей. Чуть не погиб.

Нет, не то. Не поймет. Как объяснить семнадцатилетней девушке, что здесь происходит?

Надо б чего-нибудь романтического подпустить. Про звездное небо над головой и любовь в сердце.

Сердце вроде щемит. Нет, это в желудке урчит. Мы с этой кутерьмой ужин пропустили. А в казарме сейчас хорошо. Друзья жрут мясные консервы и запивают водкой. А я один. На всем белом свете один, только за стенкой помощник дрыхнет на грязном диване.

И тишина. Слышно, как комарик…

Ни хрена не слышно, как комарик. Слышно, как кто-то истошно клаксонит.

Я вышел на воздух. Этого мне только не хватало!

Перед воротами стоял БМВ. Внутри – четыре подполковника и один полковник.

Я и забыл, что к нашим офицерам, которые с военной кафедры, сегодня гости приехали. Тоже с военной кафедры. Во главе с полковником. Вот они на озеро бухать и поехали. А теперь, значит, вернулись.

– Отворяй! – орал подполковник Стружанов, едва держась на ногах.

Надо бы отворить, но их БМВ в списке не значится.

Надо согласовывать с лейтенантом. Или не надо?

Я стоял и думал.

– Чего варежку раззявил? – крикнул Стружанов. – Отворяй ворота, дурак.

Отворять или нет? Эти, пожалуй, матраса не спиздят. Зачем им матрас? Они люди городские, культурные, вместе с нашей профессурой на Первой линии коньяк пьют. Побрезгают они матрас свинтить.

С другой стороны, пока лейтенант разберется, что они не за матрасом, мне опять какой-нибудь прапор челюсть своротит. А челюсть у меня не казенная.

И тогда я, вытянувшись в струнку, говорю:

– Не могу открыть, товарищ подполковник. Мне лейтенант не велел.

Сам понимаю, что речь моя звучит не больно-то убедительно. Какой-то лейтенант не велит открывать подполковнику.

Подполковнику Стружанову тоже так показалось.

– Ты совсем охренел, курсант?! – то ли вопросительно, то ли утвердительно завопил он. – Отворяй, гаденыш, или пришибу!

На мое счастье, из машины вывалился полковник. Старший, так сказать, по званию во всей их бухой компании. И, по-моему, самый бухой.

– Саша, курсант прав, – сказал он подполковнику Стружанову. – Курсант на посту.

– На каком, на хрен, посту?

– На контрольном, – запинаясь, выговорил полковник, – и пропускном.

– Развели тут, понимаешь, – сплюнул подполковник Стружанов, хотя развели мы как раз ту дисциплину, за которую он безрезультатно боролся три недели.

– Товарищ подполковник, можно я лейтенанту позвоню? – робко спросил я.

– Можно Дуньку под забором, – изрек Стружанов свое любимое выражение.

Значит, можно. Значит, обошлось. Если речь пошла про Дуньку – значит, товарищ подполковник изволят менять гнев на милость.

С подполковником-то обошлось, но нужно было еще объясняться с лейтенантом.

– Товарищ лейтенант, – говорю, – тут БМВ с пьяными полковниками. Пропускать?

Черт меня дернуть назвать их полковниками. Надо было сказать: с пьяными подполковниками. Смягчило бы удар в ухо и мозг лейтенанта.

Полковник у нас в части был один. Тот самый командир части, который приезжает раз в неделю и к приезду которого лопатами траву косят. Для лейтенанта полковник – заоблачная величина. Как для меня, предположим, губернатор. С тем же успехом я мог сообщить ему, что к нам в часть пьяные маршалы ломятся.

– Я смотрю, ты все-таки напился, – сказал лейтенант, и металл скрежетал в его голосе.

– Это не я напился. Это полковники с подполковниками напились.

– Какие, на хрен, подполковники? – завопил лейтенант так же истошно, как минуту назад подполковник Стружанов вопил, на каком, на хрен, посту я стою.

– Обычные полковники. С военной кафедры.

– Подожди, – сказал лейтенант, – сейчас приду – разберусь.

И что мне делать? Вышел из будки и говорю:

– Лейтенант велел ждать.

Тут, конечно, снова понеслось, что я охренел. И даже либеральный полковник признал, что я охренел. И какой-то хмырь с заднего сиденья, который вроде блевать намылился, тоже признал, что я охренел.

Хорошо хоть лейтенант пришел довольно быстро. Явился и принял на себя обвинения в охренении. Я ушел в будку и слышал только обрывки фраз, а точнее – раздающиеся на разные голоса слова лейтенант и охренел.

БМВ с комсоставом уехал в глубь части.

– Уф, – вздохнул лейтенант и ушел.

Я сидел и думал о суетности мира. О ничтожности помыслов и вреде гордыни. Не назначь я себя командиром, спал бы себе спокойно, как мой помощник. И харю бы сберег от удара, и нервы от потрясений.

Нет ведь – выпендрился. Захотел покомандовать, а в итоге каждая шваль помыкает мною, как ей вздумается. Вот так. И станут первые последними, и возвысятся тупорылые, дабы посрамить мудрых.

За воротами части послышалось пение. Смутное, далекое, оно приближалось, становилось отчетливее, и вот я уже явственно расслышал:

– Артиллеристы, Сталин дал приказ! Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Понятно. «Марш артиллеристов». Музыка Тихона Хренникова, слова – не знаю кого.

– Из сотен тысяч батарей за слезы наших матерей, за нашу Родину – огонь, огонь!

«Чисто выводит, – подумал я. – Кто бы это мог быть?»

Это был майор Брагин. В компании полковника и подполковников он оказался младшим по званию. Наверное, поэтому в машину его не взяли. Отправили пешком. А может, он сам по дороге отбился.

Майора Брагина шатало и, вероятно, мутило.

Пройти в часть нужно было через вертушку. Машины проезжали через ворота, а пешие воины шли через вертушку.

Майор Брагин попал, так сказать, в объятия вертушки, а вырваться не смог. Он наматывал круги и уже не пел, а беспомощно бормотал:

– В честь нашего вождя, в честь нашего народа…

«Надо бы ему помочь», – подумал я.

Точнее – подумала моя интеллигентская ипостась. Военная ипостась с ней не согласилась:

«Ты ему поможешь, а он тебя запомнит. Проспится – ему стыдно станет. Перед тобой стыдно. И будет он тебя гнобить, как последнюю салагу».

Точка зрения военной ипостаси показалась мне более основательной. Я сидел и смотрел, как майор Брагин барахтается в вертушке.

«И тихо барахтается в тине сердца глупая вобла воображения», – вспомнилось мне.

Через некоторое время – минут через пятнадцать – майор Брагин выпутался и пошел по дороге. Но он недолго шел по дороге. Он свалился в канаву.

«Может, он убился при падении?» – спросила интеллигентская ипостась.

«Вряд ли, – усомнилась военная. – Он человек бывалый. Как-никак, русский офицер».

«Может, ему надо помочь?»

«Чем ему поможешь, если он убился?» – вопросом на вопрос ответила военная ипостась.

«Нельзя быть таким циником».

«Можно».

Наутро майора Брагина в канаве не оказалось. Видимо, сам выбрался. Без посторонней помощи. Вот что значит боевая закалка!

Вечером судьба снова свела меня с майором Брагиным. Сдав дежурство, я со всеми прочими студентами отбыл на полигон.

Меня с еще двумя раздолбаями оставили на ночь караулить пушки. Говорят, в былые годы местные жители пытались их выкрасть. Логично. Если можно красть матрасы, почему бы не спереть пушки? Пушка – вещь в крестьянском быту полезная. От соседей отбиться или начальство попугать.

В общем, нас оставили караулить, а старшим к нам приставили майора Брагина. Мы сидели у костра, пекли припасенную Брагиным картошку и вели неспешную беседу. Майор Брагин веселил нас армейскими историями.

– Был у танкистов случай. Идут танки один за одним. Вдруг передний танк затормозил, а командир танка открыл люк и высунул голову. А танк, который за ним шел, не затормозил. – Майор Брагин зашелся смехом.

– И что?

– Ну задний танк ему пушкой голову к люку и припечатал. Он падает внутрь – а головы нет.

– Смешная история, – согласились мы.

– А еще командир у нас был. Всю войну прошел – ни одной царапины. А на учебных стрельбах стоял в зоне отката. Ствол с креплений сорвало – командира всмятку.

– Тоже хорошая история.

– А еще один сержант полез проверять, не осталось ли в автомате неотстреленного патрона.

– Понятно, – сказали мы. – Скажите лучше, тяжело на стрельбах в мишень попасть?

– Снаряды у нас старые, редко взрываются.

– Редко, но метко? – сострил один из нас, пытаясь подстроиться под армейский юморок.

– Правильно говоришь, – согласился майор. – О прошлый год сделали первые залпы и устроили перерыв. Чтобы наблюдатели зафиксировали и расчеты провели. А один, значится, снаряд в лес угодил. И, как назло, зараза, взорвался. В лесу пожар, и пожарные, значится, приехали. Достали свои шланги и давай тушить. А мы как раз перерыв закончили и снова стреляем. Они, значится, пожар тушат, а кругом снаряды рвутся. Попали, значится, под артобстрел.

– Пожарные погибли?

– Нет, как-то, заразы, выбрались. Чуть не в Финляндию со страха уехали.

– А далеко до Финляндии?

– Километров пятнадцать. А гаубица у нас, значится, на восемнадцать бьет.

Зря он это сказал. Майору-то что? Он сказал и спать в БМП завалился. А мы спать не пошли. Мы косячок забили. Даже, сказать по правде, три косячка. По косячку на брата.

Сидим, курим и друг на друга смотрим. И у каждого в глазах одна мысль: «Хорошо бы, значится, по Финляндии бабахнуть». А чего бы не бабахнуть, если пушка достреливает?

Закурили еще по косячку.

– Финны – сволочи, – сказал искусствовед Федя. – Они наш лес покупают, делают из него мебель и нам же ее продают.

– Возмутительная наглость, – сказал психолог Андрей. – Мы должны их наказать.

– Согласен, – сказал я. – Мы просто обязаны призвать их к ответу.

Мы встали и пошли за снарядом.

Майор Брагин спал в БМП. Финны по ту сторону границы безмятежно спали в своих постелях, даже не ведая, что через несколько минут на них обрушится ураганный огонь. Их уютные коттеджи разлетятся как щепки, а сами они в исподнем белье будут метаться, кричать и плакать, видя кругом разрушения и смерть.

– Как эта пушка открывается? – спросил искусствовед Федя.

– Это не пушка, а гаубица, – поправил психолог Андрей.

– Забью снаряд я в пушку туго, – сказал я и засмеялся.

– Это не пушка, а гаубица, – снова поправил Андрей.

– Постой-ка, брат мусью, – сказал я и согнулся от хохота. Хорошей травой угостил нас психолог Андрей.

Открыть пушку, как выразился Федя, или гаубицу, как выразился Андрей, мы так и не смогли. Все мы были двоечниками на военной кафедре. Говорят, ученье – свет, а неученье – тьма. Вранье. Ученье, может, и свет, зато неученье – мир. Наши прогулы, наше незнание элементарных основ военно-технической подготовки предотвратили неизбежную войну с Финляндией.

Мы бросили снаряд в кусты и пошли курить по третьему косяку.

* * *

– Замечательная история, – сказал Жора, – но нам пора двигать.

– Куда?

– По купчинским достопримечательностям.

Глава седьмая

Аллея блогеров

Аня порылась в блокноте.

– Говорят, у вас будут океанариум строить.

– Да ты что?

– Мы разве на ты?

– Прошу прощения, дал волю чувствам под впечатлением от известия про океанариум.

– Вы рады? – спросила Аня тоном заправского интервьюера.

– Он кипятком ссыт от счастья, – заржал шофер, а Аня побагровела, но промолчала. Шофера она побаивалась.

– Ты сам-то не из Купчино? – спросил я шофера.

– Нет, я с Веселого Поселка.

– Один черт.

Мы обменялись крепким мужским рукопожатием.

– И все-таки, что вы думаете по поводу океанариума? – не унималась Аня.

– Ничего, – честно сказал я.

– Между прочим, – Аня уткнулась в блокнот, – это будет крупнейший научно-познавательный центр России в области океанологии и морской биологии.

– Тогда я, конечно, рад.

– По словам авторов проекта, ежегодная посещаемость составит один миллион гостей.

Жора залез в мобильный интернет.

– Музей Прадо в Мадриде посещают два миллиона, а ваш океанариум – всего-то в два раза меньше. А Мадрид, надо сказать, гораздо больше, чем Купчино. – Жора снова порылся в мобильном интернете. – В восемь раз. Из чего можно сделать вывод, что Купчино в четыре раза круче Мадрида.

– Это и без тебя понятно, – слегка обиделся я. – Думаю, надо скармливать акулам в океанариуме раненных в Колизее гладиаторов. Тогда мы Прадо быстро за пояс заткнем.

– Не смешно, – сказала Аня.

– Колизей еще не построен, – сказал Жора.

– Пока Колизей не построен, гладиаторы будут строить океанариум, – предположил оператор.

– А что будут делать гладиаторы, когда построят океанариум? – заинтересовалась Аня.

– Тогда гладиаторы будут сражаться в океанариуме. Не с дикими зверями, а с дикими рыбами. Это гораздо круче.

– Ладно, океанариум существует только в проектах, а нам бы надо чего-нибудь отснять, – обратился Жора к оператору.

– Не вопрос. Говорите, чего именно.

Оператор все больше нравился мне своей невозмутимостью. Я бы даже сказал, деловитостью.

– Аллею блогеров, – сказал я. – Надо отснять Аллею блогеров. Только не знаю, где она находится.

– Вы вообще хоть что-нибудь здесь знаете? – нахально спросила Аня.

– Могу показать места, где продают бухачку после одиннадцати.

Аня замялась:

– До одиннадцати еще далеко.

– Значит, места все-таки интересуют?

Аня покраснела и насупилась:

– Отстаньте от меня.

– Ее ты интересуешь, – беззастенчиво сказал шофер.

Тут уж я немного покраснел. Аня промолчала. Выходит, интересую. А чего, она хорошенькая.

Поехали искать Аллею блогеров.

– Вы же блогер, – возобновила тему Аня. – Вы должны знать, где эта аллея.

В принципе, должен. Меня приглашали на открытие. Оказали большую честь – право посадить дерево с моей именной табличкой.

Я не пошел. Деревья они сажали в ноябре. Я не большой знаток садоводства, но все равно понимаю – посаженные в ноябре деревья зиму не переживут. Сдохнут в младенчестве. И табличка отвалится.

Аня в очередной раз раскрыла блокнот. Мы узнали, что Аллея блогеров расположена на улице Турку. Между Бухарестской и Будапештской. Там должны расти деревья и стоять скамейки с бесплатным вай-фаем в виде букв WWW.

– Вай-фай не может быть в виде букв, – заметил Жора.

– Так написано в пресс-релизе.

– Будем считать, что в виде букв стоят скамейки.

Бороздим улицу Турку между Бухарестской и Будапештской. Один раз проехали. Два. Три. Ни деревьев, ни табличек, ни скамеек в виде букв. Только стройка.

Шофер подозвал гастарбайтера.

– Не знаешь, где тут Аллея блогеров?

Гастарбайтер испугался и убежал.

Подозвали старушку. Старушка не то чтобы убежала, но быстро уковыляла и скрылась в ближайшем подъезде.

Жора позвонил пресс-секретарю администрации.

– Я слышал, что Аллея блогеров находится в ста метрах от гольф-клуба, – сообщил пресс-секретарь администрации.

– У вас есть гольф-клуб? – спросил Жора, но не пресс-секретаря, который отключился, а меня.

– Впервые слышу.

– Он вообще ничего не знает, – сказала Аня.

Я пнул ее ногой. Она положила руку мне на колено.

Стали искать гольф-клуб.

– Ты случайно в гольф не играешь? – спросил шофер очередного гастарбайтера. Гастарбайтер стоял и моргал.

– Он явно предпочитает крикет.

Гольф-клуба мы тоже не нашли. Зато нашли новопостроенный кабак.

– Наверное, аллею снесли к чертовой матери, а на ее месте построили более близкое народу заведение, – предположил оператор и зачем-то, настроив камеру, принялся снимать кабак. Видимо, от безысходности.

Жора снова позвонил пресс-секретарю.

– Не знаю я, где эта аллея, – чуть не плакал пресс-секретарь.

– А кто знает?

– Глава администрации.

– Так спроси у главы администрации.

– Не могу, – сказал пресс-секретарь. – Он сейчас на заседании правительства города. Когда вернется, спрошу.

– А когда он вернется?

– Когда закончится заседание правительства.

– А когда оно закончится?

– Когда оно закончится, он вернется.

Разговор зашел в тупик.

– Мы обязаны найти эту чертову аллею, – заявил Жора.

Разного рода словоблуды приписывают нам, русским, разного рода национальные особенности. По большей части – глупые и неверные. Я-то знаю, какая у нас главная национальная черта. Это упорство.

Обычно говорят: упорство, достойное лучшего применения. А я так скажу: не бывает лучшего. И то, что есть, – прекрасно.

Я осознал этот факт, когда на наш город обрушился ураган со странным названием «Святой Иуда». Помните? Должны помнить.

Дует сильнейший ветер. Тот самый Святой Иуда. И дождик слегка капает. Идет дамочка. Пытается открыть зонт. Открывает. Ветер выворачивает спицы, дамочка держится за зонт двумя руками. Из последних, как говорится, сил. Но не выдерживает. Стихия берет верх.

Зонт вырывается из рук и улетает. Дамочка бежит за ним. Долго бежит. Наконец, догоняет.

Казалось бы – закрой зонт. Не помогает он при таком ветре. Но нет. Дамочка вцепляется в зонт и держит. Дрожит от напряжения, но держит. Зонт надувается парусом, и дамочку, как каравеллу, сносит и несет на раздутых парусах, пока она не падает.

Героиня. В лужу грохнулась, но зонт не выпустила и не закрыла.

Что было с дамочкой дальше, я не видел. Потому что в этот момент ветер сдул с моей головы кепку, и я бросился ее догонять. Мне уже дважды перед этим сдувало кепку, но я ведь тоже упрямый. Я ее дважды, мокрую и грязную, нахлобучивал обратно. Я тоже не готов сдаться на милость природы.

«Святой Иуда» принес в мой двор потоп. Кругом лужи, больше похожие на озера, и непролазная грязь. Я в резиновых сапогах с трудом нахожу, где бы погулять с собакой.

И повсюду, куда я забредаю, ходят люди. Они не ходят по асфальтированной дорожке. Они, проваливаясь в грязь и утопая в лужах, упорно прут напрямик, чтобы срезать 10–15 метров.

Старуха ведет через трясину внучку.

– Осторожно, не запачкайся, – кричит старуха, забрызганная грязью по пояс.

– Постараюсь, – отвечает внучка, стоя по грудь в воде.

И можно свернуть, обогнуть, но мы выбираем трудный путь.

Каждую зиму мы включаем обогреватели. И знаем, что электричество не выдержит. И все равно упрямо включаем по обогревателю в каждой комнате. Свет гаснет. И мы сидим без обогревателей и без света. И пытаемся вскипятить чайник на свечке, потому что плиты в нашем доме электрические.

И я тоже всегда включал обогреватели, пока собака не перегрызла в них провода. В первом перегрызла – я ее сильно побил. Она поскулила и перегрызла во втором. А потом – в стиральной машине. Потому что это наша собака. Российская. Исконная и посконная.

И так во всем. Один мой приятель решил доказать, что умеет зубами пиво открывать. Ему говорят:

– Не надо. У нас открывашка есть.

– Зубами, – говорит, – сподручнее.

Один зуб поломал, со второго эмаль содрал, всех пивом обрызгал, но открыл.

А еще были у меня приятели в археологической экспедиции. Они уверяли, что комаров в палатке нужно убивать вилкой. Так, мол, удобнее всего.

И, действительно, перебили всех комаров этой самой вилкой. Продырявив всю палатку.

Когда дожди начались, у них в палатке воды по щиколотку было. Они ее специальной археологической лопаткой вычерпывали. А носки кидали прямо в костер, уверяя, что так они лучше сушатся.

Мы любые преграды преодолеем, а особенно если этих преград и вовсе не существует. Потому что нет на земле такой силы, чтобы русского человека одолеть.

И мы обязательно эту Аллею блогеров найдем. Но позже. А пока я предложил зайти в обнаруженный нами кабак. Какая-никакая, а достопримечательность.

– Идите, я чуть попозже подойду, – сказал шофер.

Мы пошли. У входа стояла группа гастарбайтеров. Они оглядели нас семью парами недобрых глаз.

– Все-таки зря им разрешают по улицам ходить, – сказала Аня, усевшись за столик.

– То есть как? – удивился Жора.

– Я не против того, чтобы они ходили по улицам, но не сами по себе. Пусть ходят в сопровождении. Пусть их, например, казаки патрулируют.

– Казаки не лучше, чем они, – сказал я.

– Нет, казаки лучше, – заспорила Аня. – У меня родственники живут в Калачена-Дону. Там казаки искоренили наркоманию.

– Перебили всех наркоманов?

– Нет, перебили всех наркоторговцев.

– Правильно, – согласился оператор.

Однако Жора – вопреки очевидности – продолжал отстаивать либеральные ценности.

Я вспомнил свое первое и единственное общение с казаками.

Рассказ о том, что не только шашка казаку во степи подруга

На дворе стояли девяностые годы. Их вторая половина. Я состоял тогда в молодежном союзе партии «Яблоко». И мы поехали на слет молодых активистов Ленобласти. В какой-то пансионат. Или в пионерлагерь. Короче говоря, на природу.

Приехали. Заселились. Перекурили. Поучаствовали в спортивных состязаниях, проиграв сначала в футбол, а потом в волейбол.

– К завтрашнему семинару нам нужно нарисовать графики и диаграммы, – сказал активист Коля, самый молодой из нас и самый активный.

– Рисуй, – сказали Коле. – А мы пока пойдем водки выпьем. Чтобы графики лучше рисовались.

Купили в столовой водки. Наверное, все-таки пансионат был. Вряд ли в пионерлагерной столовке продают водку.

Пошли на озеро. Наломали веток, развели костерок. Природа показалась нам чудной, а вот водка – паленой.

– Ерунда, – сказал активист Алексей, работавший в городском комитете по транспорту. – Отличная водка. У меня приятель в ванной водку делает, так эта не хуже, чем из ванной.

Активиста Алексея мы уважали как человека практического. Он жене за счет комитета по транспорту зубы вставил. И уверял, что зубы числятся на балансе комитета.

Потом его, кстати, уволили. По идее, зубы жена должна была вынуть и вернуть в комитет, по месту их, так сказать, профильной принадлежности. Жену я встречал – вроде с зубами. Наверное, успела приватизировать.

Несмотря на общее уважение к активисту Алексею, по поводу водки мы остались при своем мнении. Паленая. Но не выкидывать же.

Выпили. Пили быстро, большими глотками, давясь и отплевываясь. Быстрее выпьешь – быстрее помрешь, если что.

Мы не умерли. Остались живы. Но водка все-таки была какой-то странной. Вселилась в нас от этой водки безудержная эйфория. Причем агрессивная.

Сначала активист Максим посадил активиста Игоря задницей в костер. Потом мы вернулись в лагерь и пошли ужинать. Сидим, едим. А активист Игорь ест, но не сидит. У него задница в костре обгорела, и по этой причине сидеть он не может, а настроение имеет крайне скверное.

И тут заходят в столовую активисты партии «Демократический выбор России». Милые интеллигентные стариканы.

– Чем нас угощают? – спрашивает интеллигентный старичок в очках.

– Здороваться нужно, – сердито говорит активист Игорь, засунувши руку в штаны и потирая больную задницу.

– Извините, – говорит старикан. – Здравствуйте. Приятного аппетита.

– Пошел на хуй, – говорит активист Игорь, достав руку из штанов.

Все мы, конечно, испытываем некоторую неловкость. За исключением активиста Игоря, который ничего не испытывает и только рассматривает вынутую из штанов руку.

– Мы вроде бы вам не хамили, – говорят старички, и поспорить с ними трудно.

Как известно, лучшая защита – это нападение.

– Вы, – говорим, – со своим Гайдаром всю страну обворовали.

Переводим, так сказать, конфликт из бытовой плоскости в принципиальную. Практичный активист Алексей добавил, что лично его они тоже обворовали, и потребовал компенсации. Демократы переглянулись и протянули Алексею десять долларов. Алексей обиделся, но деньги взял.

Затем мы спустили с лестницы патриота, который привязался к нам с вопросом, почему Явлинский поддержал Указ 1400.

И, наконец, мы пришли на поляну, которую облюбовали казаки, тоже оказавшиеся областными активистами. Старые казаки были бородаты и пьяны. Молодые – низкорослы и кривоноги, их шашки волочились по земле. Они пели песни.

Казачьи песни жутко занудные. Это у Розенбаума казачьи песни веселые, а у настоящих казаков, то есть у тех, которые при шашках и бороде, – занудные.

– Чего вы фигню поете? – спрашиваю я. – Сбацайте чего-нибудь веселенькое.

– Уйдите, – говорят казаки, – отседова, Христа ради.

Слово за слово – сцепились. Казаков – человек тридцать, а нас пятеро. Еле ноги унесли.

На следующий день эйфория прошла. И агрессия вместе с ней. Появилась вялость и сухость во рту. Мы с Артуром пошли за минералкой. Купили по бутылке – выпили в один заход. Купили по второй.

Идем, воздухом дышим, а на полянке сидят две фемины. На вид – кондиционные и доступные. Завязалась беседа. О погоде, о природе, о пище, которую подают в столовой. В общем, вполне светский и благопристойный разговор.

А фемины допивают свой грейпфрутовый ликер и заявляют:

– Проводите нас до коттеджа.

– С удовольствием, – говорит Артур.

– Вы без провожатых боитесь ходить? – шучу я.

– Боимся, – серьезно говорит одна из фемин и даже глаза пучит, чтобы показать, как сильно боится.

– Вы не слышали про «яблочников»? – спрашивает вторая.

– Нет, не слышали, – говорим мы, переглянувшись.

– Говорят, у нас в лагере завелись какие-то «яблочники», – объясняет вторая фемина.

И прямо так про нас и говорит – завелись. Будто мы тараканы или крысы какие.

– И что? – спрашиваем мы.

– А то, – говорит вторая фемина укоризненно, словно разъясняя элементарные вещи неразумным детям. – А то, что эти «яблочники», говорят, полные отморозки.

– Вряд ли, – говорит Артур. – «Яблочники» не могут быть отморозками. «Яблоко» – партия интеллигенции.

Это он листовку цитирует, которую мы же с ним и сочинили.

– Какая там интеллигенция! – возмущается первая фемина. – Они вчера выбороссов избили, с казаками подрались и чуть ли не изнасиловали кого-то.

– Действительно, отморозки, – согласился Артур.

– Вы с ними поосторожнее.

– Мы, – говорю, – люди мирные, но от этих отморозков будем держаться подальше.

– Правильно, – говорит вторая фемина. – С ними и без вас разберутся. Мы слышали, казаки их вечером пороть будут.

– Как пороть? – поперхнулся я.

– Обыкновенно. Нагайками.

– Вы точно знаете?

– Стопудово, – гордо заявляет фемина. – Мы с ними утром болтали, а вечером у нас с ними свидание.

– Мы, – говорю, – пожалуй, пойдем.

Мы сели на крыльцо и пригорюнились. И солнце светило уже не так ярко, и лес казался не волшебным, а зловещим, и ближайшее будущее рисовалось в самых мрачных тонах.

Я чувствовал, как по моей спине гуляет нагайка. Больно и унизительно.

За обедом собрали совещание. Я предложил выдать казакам активиста Игоря. У него все равно ожог на заднице, так что нагайка не сильно ухудшит ситуацию. Все, кроме Игоря, в принципе со мной согласились, но рассудили, что так будет не по-товарищески. Кто-то предложил извиниться перед казаками. Предложение с негодованием отвергли как недостойное и политически неверное.

Решили ничего не предпринимать, а пока выпить пива.

Вечером мы с Артуром встретили фемин. Днем они гуляли в джинсах, а теперь – в юбочках. Футболки красиво обтягивали грудь, указывая на отсутствие лифчика.

Всем своим видом они демонстрировали раздражение и досаду. Первая фемина даже глаза выпучила, чтобы подчеркнуть, как она раздосадована. Вторая фемина глаза не пучила, но попросила у нас пива. Мы, конечно, поделились.

– Как прошло свидание? – вежливо осведомился Артур.

– Не спрашивайте, – ответила фемина с пивом.

Стараясь выглядеть непринужденным, я поинтересовался, когда казаки собираются пороть «яблочников».

– Они не собираются их пороть, – с досадой произнесла фемина.

Я облегченно вздохнул. Хорошо все-таки на природе. И солнышко, и озерцо, и лесок.

Фемина допила пива и рассказала:

– Они собрали казачий круг. Молодняк выступал за решительные действия, но старики, почесав бороды, решили, что с отморозками лучше не связываться. Можно потерпеть поражение и нанести непоправимый урон репутации славного российского казачества.

– Разумно, – сказал я.

– Казаки – жалкие трусы, – не согласилась фемина.

– А свидание-то как прошло? – повторил Артур свой вопрос.

– Какое может быть свидание?! – возмутилась фемина. – Мы не встречаемся с трусами.

– Значит, вы свободны?

– Нет. Мы пойдем искать этих отмороженных «яблочников». Здесь, видимо, только они – настоящие мужики.

Артур расцвел в улыбке:

– Зачем же их искать? Они перед вами.

Фемины посмотрели на нас презрительно:

– Хорош прикалываться.

– Честное слово. «Яблочники» – это мы.

– Ладно врать. Вы, как днем про «яблочников» услышали, сразу убежали.

– Мы не поэтому убежали, – сказал я.

– А почему?

– Потому что мы…

Что я мог сказать? Что мы убежали, потому что испугались казаков, оказавшихся жалкими трусами?

– Мы «яблочники», – доказывал Артур. – Могу членский билет показать.

– Маме покажешь свой членский, – сказала первая фемина, и обе ушли, всем своим видом демонстрируя обиду и негодование.

Я посмотрел на Артура:

– Ну что, отморозок, обломился?

– Это из-за тебя, – рассердился Артур. – Ты похож на обсоса, а я выгляжу весьма брутально. Меня вполне можно принять за отморозка.

– Иди, – говорю, – с казаками повоюй, если с бабами не получилось.

Воевать с казаками мы не пошли. Мы пошли за пивом.

– Пиво я вам больше не продам, – сказал продавец. – Напьетесь и будете безобразить, как давеча.

– Вы хотите сказать, что мы отморозки?

– Я не говорю, что вы отморозки, – вежливо заметил продавец, – но вчера, говорят, вы вели себя как отморозки.

– Именно мы?

– Именно вы.

– Послушайте, любезный. Если вы встретите двух девушек в коротких юбках, передайте им, пожалуйста, что именно мы являемся отморозками, а найти нас они могут в коттедже номер четыре.

– Непременно передам.

Фемины к нам не пришли. Наверное, с продавцом не встретились. Или он, зараза, не передал.

* * *

Аня всхлипнула. Она почти плакала.

– Ты переживаешь, что мы остались без пива и без женщин? – спросил я.

– Я переживаю, что девушки не встретили свою любовь.

– Ты уверена, что они искали именно любовь?

– Мы всегда ищем любовь, – сказала Аня и под столом сжала своими ножками мою ногу.

Я предложил выпить.

– Мы на работе, – хором ответили телевизионщики. Причем голос Жоры звучал твердо, голос оператора выражал досаду, а Анин голосок – сомнение. Не знаю, мол. Может, и на работе, но почему бы не выпить в хорошей компании?

А я готов был выпить в любой компании. Я, признаться, изрядно мучился после вчерашнего, и подлечиться бы не мешало. Надо поднажать.

– Я же не предлагаю много, я предлагаю по чуть-чуть.

– Знаю я, как это по чуть-чуть, – замялся Жора. – По пол-литра в рыло?

– Ой! – ужаснулась Аня.

– Для начала по соточке.

Жора отрицательно покачал головой.

– Вы обязаны выпить. Вы не просто на работе, вы снимаете репортаж про Купчино. Побывать в Купчино и не выпить – это абсурд. Это как побывать в Венеции и не прокатиться на гондоле. Как побывать в Копенгагене и не посмотреть на Русалочку. Как побывать в Амстердаме…

– Хватит, – прервал Жора. – Лучше уж выпьем, чем как в Амстердаме.

– Разве что пивасика, – сказал оператор.

– Что ты такое говоришь? – возмутился я. – Куда ты будешь отливать после своего пивасика? В бесплатный вай-фай? Не думаю, что на Аллее блогеров есть туалеты.

– Не думаю, что Аллея блогеров вообще существует, – возразил оператор.

– Я бы выпила бокал вина, – сказала Аня.

– Боюсь, здесь нет портвейна.

– Я имела в виду сухое вино.

– Сухое вино будешь пить, когда поедешь снимать репортаж про Испанию.

Аня не обиделась, а лишь покраснела. И даже не сказала, что мы на вы. Дело налаживается. Чуток подпоить, и после съемок – ко мне на хауз.

– По идее, – сказал я, – мы должны пить водку. Но водка – напиток сумрачный, повышающий агрессию и понижающий креатив. Поэтому вдарим по коньячку.

Я заказал пол-литра.

– Зачем пол-литра? – спросил Жора.

– Слушай, – говорю.

Мини-рассказ о едином и неделимом Пушкине

Заходим мы как-то в кафе в Пушкинских Горах. Вся водка – одного сорта. «Пушкин» называется.

– Дайте, – говорю, – два Пушкина по сто.

Дама за стойкой вскидывает голову и с гордостью заявляет:

– Пушкин в разлив не продается.

Потом меняет гнев на милость и поясняет:

– Если вам пол-литрового Пушкина много, возьмите «малька».

Взяли пол-литрового, чтобы не оскорблять солнце русской поэзии.

Глава восьмая

Проблема

– Я все равно не понимаю, зачем пол-литра, – не унимался Жора.

– По соточке на брата.

– Шофера ты тоже считаешь?

– Кстати, где он?

Мы все уставились на входную дверь. Из-за двери слышались голоса, очевидно недружелюбные. Отчетливо разбирались слова урою, попробуй, а также мат в огромном количестве.

Внезапно шофер, явно не без посторонней помощи, влетел в кафе, еле-еле устояв на ногах.

– Уроды! – кричал шофер неведомым противникам.

Впрочем, противники появились сразу же вслед за ним. Те самые гастарбайтеры, которых мы встретили у входа.

– Выходи, поговорим, – предложили гастарбайтеры шоферу.

– Пусть все выходят, со всеми поговорим, – уточнил самый высокий и самый тощий из гастарбайтеров.

– Прекрасно, – заметил я. – Мы погружаемся в тему. Можно сказать, окунаемся в нее с головой. Вам повезло, господа! Купчино раскрывается перед вами всеми своими сторонами. Выпить мы уже заказали, теперь узнаем, что такое купчинская драка.

– Я бы предпочел не погружаться в тему столь глубоко. Можно было ограничиться поверхностным изучением, – мрачно сказал Жора и злобно взглянул на шофера.

– А я чего? Я только сказал, что нигде от этих уродов проходу нет. Понаехали, сволочи.

– Ты считаешь, что это ничего?! – завизжал Жора.

– В душе вы все со мной согласны, – гордо заявил шофер.

Тем временем гастарбайтеры подошли к нашему столику:

– Кому сказали, выходи.

– Пошли вон отсюда! – раздался громкий окрик, и откуда-то из потайного коридора показалась массивная фигура человека в белом переднике.

– А мы чего? – повторили гастарбайтеры недавний шоферский вопрос, но трусливо попятились к выходу.

Перед тем как покинуть кафе, самый длинный и самый тощий угрожающе произнес:

– Мы вас у выхода подождем.

– Я хозяин кафе, – сказала фигура в переднике. – И никому не позволю устраивать разборки в моем заведении.

– А там, за дверью?

– За дверью не моя территория, – сказала фигура и скрылась в потайном коридоре.

Нам принесли коньяк. Я разлил его по рюмкам.

– Вообще-то я коньяк не пью, – сообщила Аня и хлопнула рюмку, не дожидаясь тоста. И окончательно раскраснелась. Так, что больше уже не краснела.

– Нас будут сильно бить? – осведомилась Аня.

Я задумался.

– Тебя, наверное, бить вообще не будут. Хотя черт их знает, этих гастарбайтеров. Местные гопники не били бы, но у этих свои порядки.

– Еще посмотрим, кто кого, – сказал молчавший до сих пор оператор и произнес тост:

– За победу!

Выпили.

– Вы что, серьезно? – снова завизжал Жора. – Как вы себе это представляете? Их семеро, а нас пять, включая девушку.

– Тебя, похоже, тоже можно включать в девушки, – сказал расхрабрившийся оператор.

Жора помахал руками, но ничего не ответил. Он явно не определился, к какому полу лучше примкнуть.

– Мне страшно, – весело сказала Аня, глядя на меня. – Можно, я поближе к тебе сяду?

– Конечно.

Аня уселась ко мне на колени.

Не выпивший коньяка шофер разразился гневной тирадой:

– Много я слышал про ваше Купчино, но не думал, что правда. У вас здесь особый мир. Отдельная планета. Все человечество живет на планете Земля, а небольшая его часть – в Купчино.

– Нужно быть сталкером, чтобы здесь выжить, – подхватил Жора.

Я пожал плечами.

– Чтобы здесь выжить, нужно – для начала – не хамить незнакомым людям.

– Нет, нужно быть сталкером, – не унимался Жора.

– Много ты понимаешь в сталкерах, – сказал я. – Вот расскажу сейчас, как по заданию редакции я ездил в город Озерск, тогда поймешь.

Рассказ про ядерный щит Родины и бобров

Отправляясь в город Озерск Челябинской области, я знал две вещи. Там есть предприятие «Маяк», на котором сделали первую советскую ядерную бомбу. И еще там была авария. Типа Чернобыльской.

Я чувствовал себя сталкером. Устроила родная редакция пикник, блин, на обочине. Но я держался. Поскольку, цитирую, «когда в Зону выходишь, то уж одно из двух: либо плачь, либо шути, – а я сроду не плакал».

Санкт-Петербург был основан Петром Великим. А город Озерск – Лаврентием Павловичем Берия. Он, как известно, курировал советский ядерный проект.

В честь основателя благодарные жители назвали улицу – параллельную улице Сталина. В 1953 году ее, естественно, переименовали. Остались только легенды. Например, такая. Однажды, заехав в основанный им город, Берия потребовал коньяку. Ему подали армянский. Чем вызвали гнев наркома, поскольку тот употреблял исключительно грузинский. Отдел снабжения распорядился, и все советское время в Озерск завозили коньяк только из Грузии.

Сейчас – бери хоть «Хеннесси». Хотя город до сих пор закрытый. Он и Озерском-то стал двадцать лет назад, а до этого числился Челябинском-65.

На въезде – КПП. Не банальный шлагбаум, а специальные проезды с металлическими решетками. Мы как официальная делегация получили привилегию не выходить из автобуса. Простая перекличка:

– Сташков!

– Я! То есть здесь!

Охрана по всему периметру города. Не объедешь, не проскочишь. Даже не проплывешь по озеру – там сети (мало ли – вражеская подводная лодка). Ходят патрульные катера. Говорят, в Озерске единственная часть внутренних войск, у которой есть свой военно-морской флот.

В гости (имеется в виду, в город) приглашают только близких родственников. Дальних – по случаю. Какая-нибудь свадьба или похороны. Друзей – не принято. Каков у города основатель, такие и порядки.

И все это сомнительное удовольствие можно, условно говоря, оценить в 13,5 тысяч. Такова была средняя зарплата на «Маяке», где работают 14 тысяч из стотысячного населения Озерска. Думаю, должна быть тоска по советским временам – тогда хоть снабжение было по высшему разряду.

Чувствую, что пора переходить к личным впечатлениям. Но их, к сожалению, мало. Жил я в гостинице. Где, разумеется, останавливался Берия. Он же распорядился строить дома не выше двух этажей – чтобы из-за деревьев было не видно. Сейчас не спрячешься – на Озерск можно посмотреть из космоса. Через Google. Так что новый город – стандартные новостройки.

Двухэтажный Озерск производит довольно мрачное впечатление. Я погулял минут десять и отправился в бар. Там же ресторан, казино, боулинг и кинотеатр. Пиво – 40 рублей. Правда, в пластиковых стаканах. У стойки сидели студенты и решали какие-то цепочки полураспада. После этого в боулинге я надеялся увидеть шары из урана. Или хотя бы светящиеся. Шары были обычные, а местный журналист меня обставил. Полное разочарование.

Хотя первое разочарование было еще раньше. Мне заявили, что ни собак, ни коров о двух головах я не увижу. И ехидно добавили:

– Двухголовые – это в Кунсткамере.

– А как же авария?

В 1957 году авария действительно была. С выбросом в 20 миллионов кюри. Черт его знает, что это значит, но для сравнения: в Чернобыле было 50 миллионов. То есть сопоставимо. Но в Озерске 18 из 20 миллионов осели на промплощадке.

– Те, кто там был, в основном умерли, – сообщили мне. – Зато кто выжил, живут и живут.

Надо сказать, люди в «атомограде» – энтузиасты своего дела (см. среднюю з/п). Все время на все лады меня убеждали: радиация в некритических дозах если не полезна, то не факт, что вредна. По крайней мере, не доказано, что вредна. Да и что такое радиация? В самолете пролетел – нахватал. На рентген сходил – еще больше. А в Питере вообще столько гранита – что и говорить не о чем. Это все радиофобия, виною которой – Чернобыль.

Вот-вот, спрашиваю, а как же Чернобыль? Отвечают: большинство чернобыльцев умерли, потому что сами себя убедили, будто радиация вредна. Подтверждено исследованиями. Зато на заводах по обогащению урана – вроде как хуже некуда – директорам за семьдесят, хоть они всю жизнь там работают.

Еще один аргумент. Ядерные отходы низкого уровня активности сливают в закрытый Течинский каскад водоемов. В конце 40-х – начале 50-х туда сбрасывались и отходы от производства, гораздо более радиоактивные. Люди в этих местах не водятся. Поэтому развелось без числа всякой живности. Обнаглевшие бобры строят хатки прямо на плотинах. И никто не знает, как с этим бороться. Потому что бобры занесены в «Красную книгу», и разрушать их хатки строжайше запрещено.

В проблемной деревне Муслюмово на берегу реки Течи (в честь которой каскад) уровень жизни выше, чем в окрестных селах. Хотя деревню все равно расселяют от греха подальше. Но мне обещали:

– Приезжайте летом. Местные татары за бутылку водки с удовольствием искупаются в запретной речке.

– И что с ними будет?

– Да ничего с ними, татарами, не будет. Если регулярно купаться десять лет, тогда и дозу можно набрать.

В Восточно-Уральском заповеднике (там, куда улетели с промплощадки оставшиеся два миллиона кюри) – тоже, как меня заверили, прекрасная флора и фауна. Потому как главный враг природы не радиация, а человек. Оно, может, и так, но все-таки ядро расщеплять – тоже не бобры придумали.

С чувством некоторого превосходства атомщики рассказывают о французах. На самом деле, конечно, они их уважают. У них доля атомной энергетики самая высокая в мире – 78 %. У нас – жалкие 16 % (половина – это газ).

– А ведь мы построили первую в мире АЭС, – сокрушаются атомщики.

Но французы сливают низко– и даже среднерадио-активные отходы не в Течинский каскад, а в Ла-Манш.

– А как же англичане?

– Англичане молчат. Они сливают по другую сторону. А потом Гольфстрим несет все это на норвежскую селедку.

А уж селедка, добавлю от себя, по-любому молчит.

Собственно, целью нашего путешествия был Завод-235. Это единственное в России предприятие, на котором перерабатывают отработанное ядерное топливо.

– Хотя мы предпочитаем говорить: облученное ядерное топливо, – заметил главный инженер.

Да ради бога. Я буду говорить ОЯТ. Эту аббревиатуру все должны помнить – десять лет назад по поводу ввоза этого ОЯТ была большая буча.

Завод-235 встречает гневными стихами на стенде под нейтральной вывеской «Славы отцов будем достойны»:

Когда страна в щите нуждалась,

Мы ей создали этот щит,

И супостатам лишь осталось

Умерить зверский аппетит.

Впрочем, сейчас производство – сугубо мирное, о чем и свидетельствует второе четверостишие:

Обрел наш атом профиль новый,

Но мы по-прежнему в строю,

Тебе, завод, даем мы слово:

Не запятнаем честь свою.

После инструкции нас повели по длинному коридору, в середине которого пришлось раздеться. Совсем. Впереди – Зона. Либо плачь, либо шути. Я смеялся. Передо мной шел абсолютно голый оператор со штативом и камерой.

Нам выдали белые одежды: носки, подштанники, рубаху, комбинезон и поварской колпак. Плюс черные ботинки и счетчик Гейгера.

Наконец-то я почувствовал себя настоящим сталкером. Романтическую атмосферу испортил кто-то из лиц сопровождения рассказом о том, что во Франции одежка тоже белая, но помоднее. (Кстати, во Франции ОЯТ перерабатывают даже в курортном Шербуре, где зонтики.)

Надо бы рассказать про процесс переработки ОЯТ. Тут возникает сложность. Атомщики говорят на треть по-русски (главным образом, союзы и предлоги), на две трети по-своему. Их язык состоит из аббревиатур. Как заладят: ТВЭЛ да ТВЭЛ, – так и не остановить. Спрашиваю:

– Есть какой-нибудь человеческий синоним слову ТВЭЛ?

– Есть. ТВС.

Кто-то взмолился:

– Говорите по-русски!

– Я и говорю: ТВС от ВВЭР-440 погружается…

Самое удивительное, что даже шофер на выезде из города закричал на солдата:

– Ты чего – не понял? КСП позови!

Наверное, это заразно. Или думают: мы, мол, не хуже ядерщиков.

Короче говоря, ОЯТ привозят в специальных вагонах. Разгружают и отправляют на несколько лет в бассейн. Это самый мрачный бассейн из всех, которые мне доводилось видеть. Ходишь по плитам, между которыми довольно большие щели. Над головой жуткие металлические конструкции. Нелепый плакат «Слава труду». Мир после техногенной катастрофы. Сквозь щели видно, как под толщей воды стоят то ли ТВЭЛы, то ли ТВС. В общем – ОЯТ. Остывает. Ждет очереди на переработку. Как правило, несколько лет.

Переработка заключается в следующем. Из ОЯТ выделяют ценные компоненты. Как выразился главный инженер:

– Наш завод выпускает товарную продукцию трех ассортиментов: уран, плутоний и нептуний.

Мне очень понравилось, как он это сказал. С достоинством, но спокойно. Как будто три ассортимента – это бублики, рогалики и ромовые бабы.

В общем, полезное идет назад – в ядерный реактор. А бесполезное превращают в стекло и в таком виде хранят. Для безопасности. Если бы в 57-м году хранили в остеклованном виде, ничего бы не взорвалось.

Процесс остекловывания нам показали, но ничего интересного. Я ожидал нечто вроде мартеновской печи, а вместо этого – в темноте видна какая-то красненькая полосочка.

Мощности завода рассчитаны на переработку 400 тонн в год, а загружены только на 200 тонн. А французы с англичанами перерабатывают на двоих 3000 тонн. А шведы ОЯТ вообще принципиально не перерабатывают, только хранят. От выводов воздержусь.

В качестве философского обобщения: я думаю, человечество погубит само себя. Не обязательно атомщики, может, генетики, но кто-нибудь обязательно погубит. Зато бобрам будет хорошо.

* * *

– Ваше Купчино тоже нужно колючей проволокой огородить, – сказал шофер.

– А мне было бы страшно поехать в такой жуткий город, – сказала Аня. И хотя ей нисколько не было страшно, крепче прижалась ко мне.

Я не возражал. Я только заказал новую порцию коньяку, поскольку первая закончилась.

– Какой коньяк? – возмутился Жора. – Нам еще репортаж снимать.

– Иди, – сказал шофер, – снимай.

– Вы только посмотрите! – заорал Жора. – Он накосячил. Из-за него мы сидим тут в осаде. И он же еще издевается!

– По-моему, хорошо сидим, – засмеялась Аня и заерзала у меня на коленях.

– Я категорически запрещаю пить коньяк, – сказал Жора.

Все фыркнули.

– По крайней мере, я пить больше не буду.

Я вздохнул и сказал, что Жора напоминает мне одного человека.

Помню, в середине 90-х мы, как бы молодые политики, ездили в Данию учиться демократии. Целыми днями мы ходили по экскурсиям и слушали лекции. К счастью, на лекциях давали пиво. В Дании везде дают пиво.

Вечерами наша компания околачивалась по кабакам. Нередко заруливала в Христианию выкурить косячок. Мы были не прочь развлечься и с датскими девушками, но пьяные обдолбанные русские спросом не пользовались.

Зато как-то раз, выкурив косячок, я сорок минут разговаривал с негром. Не знаю, на каком языке мы разговаривали. Лично я говорил по-русски. А он – совершенно точно – не по-русски. Но мы прекрасно друг друга понимали. Мы шутили и смеялись. Короче говоря, отлично провели время.

В нашей группе был молодой человек, которого мы звали… Неважно, как мы его звали. Не буду вводить в искушение ревнителей нравственности. Назовем его Петя. Он ходил в костюме и плаще советского покроя. Датчане всерьез принимали Петю за сотрудника кейджиби.

Каждый день после официального ужина он отправлялся в общежитие, где мы жили, спать.

– Завтра рано вставать, – говорил Петя.

– И что? – спрашивали мы.

– Нужно выспаться.

– Зачем?

– Чтобы не засыпать на лекциях, – отвечал Петя.

Петя мог безо всякого ущерба для умственного развития спать на лекциях, поскольку лекции читались по-английски, а Петя английского не понимал.

Как-то раз мой приятель рассказал Пете анекдот.

Беседуют два джентльмена.

– Хотите сигару? – спрашивает первый джентльмен.

– Я не курю, – отвечает второй. – Я один раз покурил, потом долго кашлял. Мне не понравилось.

– Может, выпьем виски?

– Я не пью, – отвечает второй джентльмен. – Я один раз выпил, потом болела голова. Мне не понравилось.

– Может, сходим в кино? Посмотрим боевик?

– Я один раз смотрел боевик, – отвечает второй джентльмен. – Мне не понравилось. К тому же мой сын говорит…

– Извините, – вежливо говорит первый джентльмен, – насколько я понимаю, это ваш ЕДИНСТВЕННЫЙ сын?

Анекдот не слишком смешной, но он так подходил к Пете, что я долго и как-то истерически смеялся.

А Петя даже не обиделся. Он спросил, в чем смысл. Мы не смогли ему объяснить.

– Смешная история, – захихикала Аня, уже отпившая коньяка из второй порции. – И анекдот смешной.

Все, кроме Жоры, согласились, что история подходящая.

Глава девятая

В осаде

– Долго мы будем здесь сидеть? – всхлипнул Жора. – Может, они уже ушли?

Я пошел посмотреть. Вернувшись, вынужден был огорчить коллег. Они не только не ушли, их стало человек пятнадцать.

– Они нас боятся, – с гордостью сказал оператор. – Чувствуют, что всемером им не справиться.

Жора нервно ерзал на стуле. Искал выход из создавшегося положения. Не найдя, обрушился то ли на шофера, то ли на судьбу:

– Как можно было нарваться на ровном месте?!

– Проблемы, – говорю, – всегда возникают на ровном месте. Именно там, где их никак не ждешь.

Рассказ про английскую королеву и российскую милицию

Когда я учился на истфаке, был у меня приятель Леха. Я-то купчинский, а Леха – с Васильевского острова. Но он все равно был странный.

Он, например, гордился своим отцом-доцентом. Но рассказывал про него только одну историю. Как-то, мол, раз позвонил в отцовскую квартиру человек и попросил стакан воды. А отец ему и отвечает:

– Может, тебе еще хуй подмыть?

В этом месте Леха истерично смеялся.

Нам казалось, что этот рассказ не красит Лехиного отца. А ему, наоборот, казалось, что красит. На вкус и цвет, как говорится, товарища нет.

Сам Леха играл на гитаре, пил водку, рассказывал анекдоты и слыл отличным товарищем. Мы с ним почти дружили.

Однажды утром пришли мы на военную кафедру. И нас с Лехой назначили дневальными. Вернее, мы сами вызвались. В этот день предстояла контрольная по предмету «Стрельба и управление огнем». А мы с Лехой плохо управляли огнем. После наших расчетов виртуальные снаряды летели неуправляемо, падая в самых неожиданных местах. Так что мы с удовольствием согласились подневалить.

В обязанности дневальных входило сидеть за столом у входа и после занятий помыть пол в коридоре. Больше ничего. Довольно скучно.

Мы поговорили про русскую революцию. Про семнадцатый, так сказать, год. Надо заметить, что Леха имел голову со смещенным центром тяжести. Он читал много исторических книг. Штирлиц уверял, что запоминается последнее. Оно, конечно, так, но Леха вообще реагировал только на последнюю книжку. Все предыдущие напрочь стирались из его памяти.

Прочитав, какие-нибудь «Очерки русской смуты» генерала Деникина, Леха возбуждался и кричал на каждом углу:

– Подлые большевики! Немецкие деньги! Немецкие шпионы!

В кафе «Венеция», что располагалось в здании Кунсткамеры, Леха произносил тосты за здоровье государя императора. Хотя я неоднократно указывал ему, что пить за здоровье покойного императора неприлично и даже в некотором роде кощунственно.

Потом обеспокоенный папа-доцент выдавал Лехе какую-нибудь советскую книжонку. Какой-нибудь «Кризис самодержавия в России». Леха опять возбуждался, но теперь кричал:

– Палачи и душители свободы! Столыпинские галстуки! Столыпинские вешалки! Долой Николая Кровавого!

В то время, когда мы оказались дневальными, Леха читал «Дни» Шульгина. То есть находился в монархическом фазисе. А я всегда в нем находился. Спора не получилось. Беседа быстро заглохла.

Поиграли в крестики-нолики, но через час наскучило.

Обсудили, что наш однокурсник по кличке Руст – придурок. Он был старостой и получал на всех стипендию. Мы уговорили его пропить чужие стипендии, а он согласился. Поверил, что мы впишемся и отдадим. А мы, конечно, не вписались. И теперь девушка Маша, которая дружила с кавказцами, поставила его на счетчик. Ну не дурак ли?

Так мы скоротали первую пару. Началась вторая.

– Может, я за пивком сгоняю? – спросил Леха.

– С ума сошел. Мы же на боевом посту.

Помолчали.

– Давай так, – предложил Леха. – Я сгоняю и попью пивка. А потом ты сгоняешь и попьешь. Получится, что на посту мы не употребляли.

– Скучно, – говорю, – пить пиво в одиночку. Давай уж сгоняй и приноси сюда.

Через пятнадцать минут Леха показался с пакетом, полным пивных банок. И тут же был остановлен капитаном второго ранга, нашим сегодняшним начальником.

– Что это у вас в пакете? – поинтересовался капитан второго ранга, непонятно как затесавшийся на нашу сугубо сухопутную военную кафедру.

– Это… это пепси-кола.

– Зачем вам столько пепси-колы? – задал морячок вполне резонный вопрос.

– Пить.

– Дайте-ка и мне глотнуть, – сказал наглый моряк. – Что-то в горле пересохло.

– Э… э… э… – выдавливал из себя Леха.

– Это, – говорю я, – не нам пить. Это товарищу полковнику. Начальнику кафедры.

– А зачем товарищу полковнику столько пепси-колы?

– Не могу знать, – ответил я и вытянулся по струнке, стараясь, как положено, есть глазами начальство.

– Пойду узнаю, – сказал капитан второго ранга.

Через пять минут он вернулся:

– Начальника кафедры сегодня нет.

– А где он? – зачем-то спросил Леха.

– А вам-то какое дело?

Мы пожали плечами. Действительно, нам-то какое дело?

– Так что у вас в пакете? – грозно спросил капитан второго ранга.

– Пиво, – честно сказал я.

– Так тем более дайте глотнуть, – обрадовался моряк. – Пиво – оно получше пепси-колы будет.

И одним глотком выдул целую банку.

– Вы, значит, собирались здесь пить пиво? – спросил кавторанг, но как-то добродушно.

– Никак нет, – отрапортовал я. – Это мы затарились, чтобы после занятий отметить успешное боевое дежурство.

– После занятий не возбраняется, – согласился моряк. – Но чтобы у вас не возникло соблазна, пиво я у вас конфискую. А после занятий отдам.

– Можете забрать себе, – сказал я и сделал этакий барский жест. Леха смотрел на меня волком. Совсем, мол, спятил?

– Мне столько пива не надо, – сказал капитан второго ранга. – Еще одну баночку, пожалуй, выпью, а остальное верну вам в целости и сохранности.

Забрал пакет и ушел.

– Небось, все пиво высосет, сволочь, – сказал Леха.

– Вряд ли. Он производит впечатление интеллигентного человека. Все-таки морской офицер. Белая, так сказать, кость. Ты же не думаешь, что адмирал Колчак выжрал бы наше пиво.

– Колчак бы не выжрал, – согласился Леха. – А вот Беллинсгаузен с Лазаревым могли бы.

– Почему?

– Не доверяю я этим беллинсгаузенам.

– Леха, – говорю, – Шульгин про евреев писал, а не про немцев.

– А черт их разберет, кто из них кто.

Да, кстати. Какую бы книжку Леха ни читал, в нем все-таки оставался стержень. И этим стержнем был пламенный и неугасаемый антисемитизм. Впрочем, на истфаке антисемитизмом никого было не удивить.

Наш декан – знаменитый ученый Игорь Яковлевич Фроянов – шутить не любил. На лекциях он пошутил всего один раз.

– Согласно летописи, – сказал Игорь Яковлевич, – в 1113 году кыяне пошли на жиды.

Он недобро усмехнулся и добавил:

– Видно, сильно они их достали.

А нас достало сидеть за столом и плевать в потолок. Леха сбегал в буфет за пирожками, но пирожки скуку не развеяли.

Я спросил, остались ли деньги.

– А что?

– Беги за пивом.

– А если меня опять поймают?

– Ты же артиллерист.

– И что?

– А то, – назидательно сказал я, – что снаряд не падает дважды в одну воронку.

Леха побежал. Вы, конечно, предвкушаете, как снаряд угодил прямиком в ту же воронку.

Хотелось бы побаловать вас замысловатым сюжетом. Увы, я рассказываю правду, одну правду и только правду. Снаряд пролетел мимо, а Леха благополучно дотащил пакет с пивом до стола и спрятал в тумбочку для секретной корреспонденции.

Правда, когда я, запрокинув голову, вливал в себя пиво, к нам подкрался майор Брагин. Тот самый, что на КПП в вертушке запутался.

Стоит и смотрит. А у самого слюнки текут. Не знает, скандал устроить или пива попросить.

Помялся, помялся и спрашивает:

– А почем в буфете пирожки?

– Они всегда в одну цену, – ответил Леха недовольным голосом заправской буфетчицы.

– Да? – пригорюнился майор и ушел. Так и не решил, что ему делать.

За пивком время пробежало быстро. И даже пол помылся на удивление легко.

Капитан второго ранга смотрел на нас подозрительно. Присматривался. Принюхивался. Но, видимо, частое употребление спиртных напитков отбило ему нюх.

– По-моему, вы уже выпили?

– Никак нет.

– А по-моему, выпили.

– Обижаете, товарищ капитан второго ранга.

Старый морской волк смирился с неизбежным и отдал наш пакет. Как и обещал – без одной банки. Недаром я всегда любил море. Недаром чувствовал, что моряки, с виду суровые, в душе честные и прямые люди, с которыми не страшно пойти в разведку, если, конечно, в море ходят в разведку.

– До свидания, товарищ капитан второго ранга, – сказал я.

– Семь футов под килем, – попрощался Леха.

– И все-таки вы выпили, – вздохнул моряк, но доказывать свой тезис не стал. Просто махнул рукой. Его самого, наверное, не похвалили бы, что у него дневальные средь бела дня накачались.

Итак, времени – вагон, пива – мешок. Нужно куда-нибудь податься. Не на улице же пиво пить.

Решили податься в «Бомонд». «Бомонд» – это истфаковский чердак. А истфак, если кто не знает, находится в одном здании с военной кафедрой. На Менделеевской – для иногородних поясняю – линии. Так что далеко идти не пришлось.

В «Бомонде» собирались самые отъявленные прогульщики и дегенераты. Обычно там курили дурь. Но у нас дури не было, только пиво.

Ничего не поделаешь, сидим, попиваем пивко. И разговоры, знаете ли, ведем такие интеллектуальные. С претензией.

Леха рассказал, как наш приятель Романченко сдавал экзамен по истории России. Попался ему вопрос «Культура и наука в XVII в.». Про культуру он кое-как чего-то наплел, а про науку ничего не знает. Пыжился, пыжился и говорит:

– Там один мужик крылья сделал.

– И что? – спрашивает его старший преподаватель Петров.

Приятель молчит. Не помнит, что там дальше в Иване Васильевиче, который меняет профессию.

– Вы уж продолжайте, – говорит Петров. – Мы, мол, его на бочку с порохом посадили, пущай полетает.

И пересдавал потом наш приятель этот экзамен бессчетное количество раз. Чуть из университета не вылетел. Потому что фильмов насмотрелся, а сути не понял. У него вопрос про науку в XVII веке, а Иван Васильевич жил в XVI.

Леха радовался, что наш приятель Романченко так облажался. Леха его не любил. Потому что Романченко был наполовину еврей, а на другую половину – гомосексуалист. Гомосек, как выражался Леха.

Я – в свою очередь – рассказал, как девушка Наташа сдавала экзамен по внешней политике России.

Попался Наташе вопрос «Россия в Первой мировой войне». Сидит Наташа и ровным счетом ничего не знает.

А академик Ананьич, который экзамен принимает, нервничает. Он же академик, у него дел невпроворот. Я не знаю, какие у академиков дела, но должны же быть.

Не хочется академику Ананьичу Наташу валить. Она, конечно, девушка симпатичная и встретиться с ней еще разок приятно. Но времени нет. Да и лень академику устраивать пересдачи. Он, академик, может, какое открытие делает, а тут к нему Наташа пересдавать припрется.

– Наталья, – говорит академик, – Романовна. Ну скажите мне хоть что-нибудь.

Наташа молчит.

– Скажите мне, – говорит академик, – какие страны входили в Антанту.

Наташа молчит.

– Это же очень просто.

– Англия, – неуверенно произносит Наташа.

– Правильно, – кричит академик и от счастья чуть в ладоши не хлопает. – А еще?

– Франция, – чуть осмелев, произносит Наташа.

Академик совсем развеселился. Процесс-то пошел. Глядишь, и без пересдачи обойдется.

– А еще кто? – спрашивает академик. – Смелее, смелее. Вы же неплохо подготовились.

Академик ошибался. Наташа просто называла страны, которые она знала. И поэтому на вопрос: «А еще кто?» – последовал ответ:

– Германия.

– Тьфу ты, – расстроился академик. – Ну какая Германия? С кем же тогда Антанта воевала?

Этот вопрос Наташу почему-то не смутил. И она уверенно ответила:

– С Советской Россией.

Академик почесал репу и поставил трояк.

Мы обсуждали, что хорошо бы завязать с Наташкой сердечное согласие – иначе говоря, чпокнуть ее во славу Антанты, – как вдруг услышали шум. Внизу, у входа на истфак.

Оказывается, в этот день Петербургский университет посещала английская королева. Вроде бы даже выступала. Но не на истфаке. На истфаке в мое время выступали митрополит Ленинградский и Ладожский Иоанн, а также Жириновский с Лукьяновым. Лукьянов – это такой председатель Верховного совета был. Он еще стихи сочинял.

Замдекана нас на встречу с этим поэтом-председателем насильно загнал. Боялся, что народу мало будет. Куда там! Из всех щелей старые пердуны повылезали. Приковыляли – кто с палкой, кто на костылях.

Их, видимо, еще при Хрущеве с истфака выперли, так они притащились реванш брать.

Ну, Лукьянов нам стихи почитал. С выражением. Чего-то такое:

Спешите медленно, поэты,

Свой труд на люди выносить,

Не примеряйте эполеты,

Не ждите славы на Руси!

Мы, собственно, эполетов не примеряли, да и славы никакой, откровенно говоря, не ждали. Мы ждали, когда он закончит декламировать, чтобы в преферанс перекинуться.

А одному старичку стихи очень понравились. Они вообще-то многим понравились. Был у нас доцент, он историю Великой Отечественной войны преподавал. Этот доцент и сам воевал. Правда, в заградотряде. Так доцент даже прослезился. А тот старичок, которому особо стихи понравились, не прослезился, но бросился к Лукьянову и впился в него губами. Прямо в засос мужика закатал. Еле оттащили.

Как-то я отвлекся. Я же говорю, английская королева у нас не выступала. Она в Двенадцати коллегиях выступала. Там еще, помню, Горбачев с Болдыревым выступали. А у нас – Лукьянов с Жириновским.

Но с чего-то взбрело в голову английской королеве до истфака прогуляться. Черт его знает, что у августейших особ на уме.

И стоит английская королева у входа на истфак, а мы, значит, с чердака на нее смотрим.

Кругом охранников – тьма-тьмущая. Стоят вокруг королевы, тупыми головами вертят. А наверх посмотреть не догадываются.

А королева перед нами – как на ладони. Бери винтовку с оптическим прицелом и стреляй. Да что там винтовку, ее из рогатки подстрелить можно, если хорошенько прицелиться.

Перестал я после этого английское секьюрити уважать. У них только в фильмах джеймсы бонды, а на поверку – бестолочь.

– Ты больно-то из окна не высовывайся, – говорит Леха. – Еще заметят.

И вроде как накаркал. Двое в черных костюмах уверенной походкой вошли в здание.

– Это они за нами, – говорит Леха. – Заметили, гады.

– И чего?

– А ничего. Скрутят. А может, сразу пристрелят.

– За что, – говорю, – нас пристреливать? У нас ни оружия нет, ни агрессивных намерений. Только пиво. А пить пиво в присутствии королевы не запрещается.

– А ты почем знаешь, что не запрещается? Может, ты хочешь банкой в королеву запустить и тем самым нанести урон британской монархии. Ты, может, подорвать ее престиж хочешь.

– Ничего, – говорю, – я не хочу.

Слышим: кто-то по лестнице поднимается.

Леха потянул меня за рукав:

– Надо прятаться.

– Зачем? Все равно найдут. И тогда уж точно пристрелят.

Поздно. Леха затащил меня за какую-то балку и велел не дышать.

Вошли двое. Разговаривают.

– Здесь кто-то есть, – говорит первый.

– Никого здесь нет, – отвечает второй.

– Надо проверить.

– Проверяй.

Первый походило по чердаку, но нас не обнаружил.

Мы слышали, как щелкнула зажигалка. Через минуту почувствовали сладковатый запах анаши.

– Странная, – говорю, – у королевы охрана. Анашу курят.

– Кто здесь? – испуганно закричал первый. Который изначально заподозрил неладное.

– Спокойно, – громко сказал Леха. – Мы выходим. Не стреляйте.

Подняв руки вверх, мы вышли из-за балки.

Перед нами стояли Славик и Ромик с младшего курса. Перепуганные так, что губы трясутся.

– А где охранники? – спросил Леха.

– Какие охранники?

– Королевские.

Славик и Ромик переглянулись.

– Понятно, – сказал Стасик. – Вы чего курили?

– Ничего мы не курили, – рассердился Леха. – Мы пиво пили. Думали, королевские охранники нас застукали.

– Я не понимаю, это мы дурь курим или вы? – удивился Ромик.

Леха рассердился пуще прежнего:

– Вы почему без предупреждения в «Бомонд» заходите?

– Какое предупреждение? Что за предъявы?

– Успокойтесь, – говорю. – Хотите пива?

От пива они не отказались. А мы от анаши отказались. Мы и без анаши на изменах сидели.

Рассказали парням про королеву. Парни не то чтобы поверили. Предположили, что нам с пьяных глаз причудилось. А нам не причудилось. И глаза были не слишком пьяные, и я потом в газете прочитал, что английская королева действительно посещала университет.

Пиво мы допили. Деньги закончились. А задор, знаете ли, не закончился. Задор, можно сказать, только начинался.

Мы с Лехой решили поехать к его другу Стиву Чернову.

Стив был американцем. Вернее – русским. Еще вернее – евреем. Из какой-то нулевой волны эмиграции – дореволюционной. Он худо-бедно говорил по-русски и очень любил водку Smirnoff. А мы тоже любили водку Smirnoff и говорили по-русски, хотя после водки Smirnoff не многим лучше Стива.

Леха гордился дружбой со Стивом. Во-первых, его распирало, что у него друг – американец. А во-вторых, Стив – еврей, и это позволяло Лехе чувствовать себя человеком толерантным, несмотря на то, что слова толерантный тогда еще никто не знал.

Поехали, значит, к Стиву. Выходим из метро. Десять минут пешочком – и мы у цели. В просторной холостяцкой квартире, где в холодильнике стоит литровый Smirnoff, а на плите – спагетти с соусом Uncle Ben’s. Что еще нужно, чтобы спокойно завершить этот полный впечатлений день.

Пока я маленько замечтался, Леха сцепился с каким-то еврейским юношей.

– Какого, – говорит, – хрена ты тут ходишь?

– А почему я не могу здесь ходить?

– Прекрати, – говорю я Лехе. – Твой любимый Шульгин, между прочим, был против погромов. И против дела Бейлиса.

– Тут он погорячился, – оспорил Леха знаменитого думского депутата. – К тому же он был за черту оседлости.

Леха злобно уставился на еврейского юношу:

– А здесь тебе не черта оседлости.

– Шульгин, – говорю, – выступал за постепенную отмену черты оседлости.

– Вот именно, – сказал Леха и назидательно поднял вверх указательный палец. – За по-сте-пенную.

Юноша, конечно, ступил. Пока мы вели исторический диспут, мог бы и смыться от греха подальше. Но он почему-то стоял как вкопанный.

Леха продолжал допытываться, почему молодой человек, покинув черту оседлости, проживает в Петербурге без достаточных на то оснований.

Я отвернулся и вообще отошел в сторону. Поговорит Леха да успокоится. Драки явно не намечалось. Леха здоровый, по три раза в неделю ходит в качалку штангу тягать. А еврейский юноша – дрыщ. Соплей перешибешь. Такого ударить – позор один.

Вот и стою я, мечтаю. Вдруг кто-то кладет руку мне на плечо. Оборачиваюсь – мент.

А мерзкий еврейский юноша на меня указывает:

– Вот он.

– Ты чего, – говорю, – опух?

Смотрю по сторонам – Лехи нигде нет.

– Пройдемте со мной, – говорит мент.

– Не хочу, – отвечаю, – я с тобой идти.

И убегаю. Хорошо так побежал, легко. Правда, недалеко. Метра на три.

И получил ментовской дубинкой по физиономии. Упал. Мент меня поднял и ведет в козелок. Тут Леха появляется.

– Не ссы, – кричит, – я тебя не брошу.

И на прощанье ручкой машет.

А меня в козелок сажают. А Леха ручкой машет. Ну прямо мелодрама. Не плачь, мол, любимый, я тебя дождусь.

Привезли меня в отделение. Посадили в обезьянник. Потом отвели в кабинет.

А в кабинете сидит капитан.

– Присаживайтесь, – говорит.

– Спасибо, – говорю.

Капитан вещички перебирает, которые у меня из карманов вытащили. А вещичек-то – кот наплакал. Пачка сигарет, студенческий билет да мелочь.

– Студент, значит, – говорит капитан.

– Студент.

– Зачем же ты, студент, драку устроил?

– Никакой, – говорю, – драки не было.

– Была бы, если б я не вмешался, – говорит сержант, который меня дубинкой приложил.

– А зачем ты, студент, оказывал неповиновение сотруднику милиции?

– Испугался, – говорю. – Больше так не буду. Отпустите меня, дяденька.

– Какой я тебе дяденька, придурок? – взъелся капитан. – Ишь чего захотел – отпустите. Никуда мы тебя не отпустим.

– А что со мной теперь будет?

Капитан достает из моей пачки сигарету, прикуривает и говорит:

– Судить тебя будем.

У меня аж мурашки по телу пробежали. Больно мне это слово не понравилось – будем.

Если бы он сказал: «Судить тебя будут», – тогда все понятно.

А тут – будем. То есть прямо здесь. В отделении. Сержант как раз сменил дубинку на автомат Калашникова.

И снова мне вспомнился наш приятель Романченко, у которого мужик крылья сделал. Он, кроме истфака, еще на юридическом учился. На заочном. И тоже, соответственно, экзамены сдавал. И спросил его преподаватель:

– Какие вы знаете суды?

Романченко подумал и сказал:

– Верховный. Арбитражный.

И замолчал.

– А еще?

– А еще, – говорит Романченко, – суд Линча.

И у меня этот суд Линча в голове вертится, не выходит.

Сейчас отведут за угол и дадут залп из «калаша».

А капитан, гад, чувствует мое состояние и подначивает:

– Тебя, – говорит, – сержант имел полное право пристрелить. В Америке он бы тебя и пристрелил. И ничего бы ему за это не было.

А сержант головой кивает:

– Пристрелить никогда не поздно.

То ли предлагает, то просто вслух размышляет.

Я уже, признаться, с жизнью простился, когда появился Леха. И сразу перевел разговор в деловую плоскость:

– Может, как-нибудь договоримся?

– Ты мне взятку предлагаешь? – спросил капитан.

– Не то чтобы взятку…

– Взятку я не возьму, – гордо заявил капитан. – А десять тысяч возьму.

Не помню, что такое в ту пору было 10 тысяч. Помню, на Адмиралтейство я помочился за два косаря. Но это было позже. Это были уже полноценные деноминированные рубли. Менты сначала хотели три косаря снять – как-никак, памятник архитектуры. Но сторговались на двух.

В общем, думаю, 10 тысяч – это не очень много было. По-божески. Но у нас денег совсем не осталось. Мы же хотели у Стива на халяву выпить.

– Мы сейчас сбегаем и принесем, – предложил Леха.

– Один сбегаешь, – сказал капитан. – А дружок твой пока у нас покантуется.

Леха убежал. Я остался заложником. Капитан дал мне бумагу с ручкой и велел писать объяснительную.

– Что писать?

– Что было, то и пиши.

«Я шел по улице, и меня остановил милиционер, – написал я. – Увидев милиционера, я испугался и побежал. А он меня догнал и привез в отделение».

– Что за бред!? – закричал капитан.

– Что было, то и написал.

– Ты пил?

– Немножко.

– Вот так и пиши. Выпив столько-то, я шел по улице.

«Выпив банку пива, я шел по улице», – переписал я.

– Какую банку!? – снова закричал милиционер. – От тебя разит, как из винного погреба.

Я не стал спорить. И переписал во второй раз: «Выпив две банки пива, я шел по улице».

– Ты издеваешься? – спросил капитан. – С чего бы тебя сержант бить стал, если бы ты две банки выпил? Пиши честно: выпив десять банок пива, я шел по улице.

– Десять банок мне не выпить.

Капитан встал и начал нервно ходить по комнате.

– Ты студент?

– Я же говорил – студент.

– Вот мы по месту учебы и сообщим, сколько банок ты выпил.

– Не надо сообщать по месту учебы, – сказал я и опять прибавил: – Дяденька.

Черт меня дернул этого дяденьку всюду добавлять.

Дяденька обиделся и увеличил количество выпитого мною пива до двенадцати банок.

– Двенадцать – это перебор.

– Будешь спорить – еще водку прибавлю.

Я не стал спорить и согласился на пятнадцать банок. До сих пор не понимаю, зачем ему вздумалось эти банки накручивать. Может, у них отчетность такая? Скажем, за месяц они должны поймать десять преступников, хлопнувших по пять банок, и пять преступников, выжравших по десять.

Капитан забрал объяснительную и замолчал. И я замолчал. Не находилось как-то общих тем для разговора.

Наконец, капитан заговорил. Лучше бы, честное слово, молчал.

– Кинул тебя твой приятель, – сказал капитан. – Не вернется он. Пожалел десять тысяч.

– Он вернется, – не согласился я, хотя, признаться, уверенности в моих словах не чувствовалось.

– Нет, не вернется, – злорадно повторил капитан. – Он на эти десять тысяч еще пива прикупил и сейчас с кем-нибудь бухает.

– А я?

– А ты будешь у нас ночевать. А наутро под суд пойдешь.

– Не надо меня под суд.

– Надо.

Спор мог бы длиться до утра, но, к счастью, в кабинет вбежал запыхавшийся Леха.

– Вот! – Леха положил на стол десять тысяч.

– Спасибо, брат, – сказал я и чуть не расплакался.

– Уважаю, – сказал капитан и слегка усмехнулся.

– Я не мог поступить по-другому, – произнес Леха голосом пионера-героя.

– Имеешь ли ты к нам претензии? – спросил меня капитан.

– Не имею.

– Тогда пошел вон.

Два раза предлагать не пришлось.

– Вы встретили бандитов! – всплеснул руками Стив, увидев меня.

На моей физиономии налился изрядный фингал.

– Я же тебе говорил, мы встретили ментов, – пояснил Леха.

– Милицисты не могут драться, – сказал Стив. И был не прав как грамматически, так и фактически.

Пьянка не задалась, несмотря на холодную водку Smirnoff.

– Ты должен подать в суд, – убеждал меня Стив.

– Оставь. Обычное для России дело. Капитан говорит, что американский коп меня бы вообще пристрелил.

– Очень может быть. Но драться коп не может.

Хорошо все-таки, что мы живем не в Америке. Наши порядки как-то понятнее. И даже логичнее. Что ни говори, лучше получить дубинкой от родного мента, чем пулю от заморского копа.

Но больше всего меня занимала мысль о превратностях судьбы. В этот сумасшедший день мы избежали, казалось бы, неминуемых проблем на военной кафедре. Вышли сухими из воды и невредимыми из пива.

Нас должны были скрутить охранники английской королевы. В конце концов, мы могли бы нарваться на знакомого, но злобного доцента, когда пьяными околачивались по истфаку. На профессора, конечно, тоже могли нарваться, но профессоров такие мелочи не интересуют. А ассистенты и старшие преподаватели пьяных студентов боятся. Доцент в этом смысле – самый худший вариант.

Минуя тысячи опасностей, которые встречались на нашем пути, мы почти дошли до цели. А на ровном – идеально ровном – месте мне суждено было споткнуться. Как фигурист, сделавший каскад из двух тройных и четверного прыжка, падает за десять секунд до конца программы на простейшем вращении, так и я грохнулся лицом о сырой асфальт, когда победа уже была в кармане.

Вот такие они – условия человеческого существования, как говорил знаменитый писатель и авторитетный министр Андре Мальро. Как с этим жить – не знаю.

Глава десятая

Явление героя

– Не надо было бегать от ментов, – уверенно сказал шофер. – Никому еще не удавалось от них убежать.

– Неправда, – возразил я. – Мне однажды удалось. Когда я в вытрезвон попал.

– Ты был в вытрезвителе? – сморщилась Аня и даже слегка приподнялась с моих коленей.

– Да. А что здесь такого?

– Не знаю, – замялась Аня. – Как-то… не знаю…

– Не знаешь, тогда и не говори. Каждый мужчина должен посадить дерево, построить дом и побывать в вытрезвителе.

– Не побывать в вытрезвителе, а родить сына.

– Что за чушь? Родить сына должна женщина, а мужчина – побывать в вытрезвителе. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Рассказ про то, что при оплате счетов нужно быть предельно внимательным

А начинался тот день очень даже здорово. Мне выплатили зарплату. Неожиданно выплатили. Раньше срока. И больше положенного. Мне тогда зарплату на сто долларов подняли.

Я вызвонил Артура. Мы встретились в кафе на Казанской, бывшей Плеханова. Вызвонили еще кое-кого и к вечеру, признаться, изрядно нагрузились.

Кое-кого мы отправили по домам, а сами пошли к Артуру. Точнее, к жене Артура. На канал Грибоедова.

Идем по каналу Грибоедова. Почти пришли. Уже Вознесенский переходим, бывший Майорова. Осталось два дома пройти.

И тут случилось непредвиденное. Переходя Вознесенский, я слишком взял влево и врезался в милицейскую машину. Не она в меня врезалась, а я в нее. Она не могла врезаться, она на месте стояла.

Менты, конечно, опешили. И какое-то время молчали от удивления. А потом потребовали предъявить документы.

Документов у меня, разумеется, не было. Зачем мне документы? В бухгалтерии меня в лицо знают, зарплату без документов выдают. Да и не ожидал я, говорю же, этой зарплаты.

– Поедешь с нами, – сказал жирный мент.

Странная логика. С документами, значит, человек может врезаться в ментовские машины, а без документов – строго воспрещается.

Артур за меня заступился. У него-то документы были. Он же лицо кавказской национальности, он всегда с собой документы носит.

– Он не пьяный, – сказал Артур про меня. – Ну, не так чтобы сильно пьяный.

– Трезвый, как стеклышко, – подтвердил я. – Просто зазевался и не заметил вашу машину.

– А ну-ка пройдись, – скомандовал мент.

– Легко. Я могу даже по поребрику пройтись.

Это было уже лишнее. По тротуару я, наверное, прошел бы шагов пять-семь. А с поребрика свалился на втором шаге, хоть и разводил руки в стороны, как канатоходец Тибул.

Поскольку ходил я неуверенно, меня посадили в машину. И отвезли в вытрезвитель.

А я перед этим какого-то мистического триллера насмотрелся. И мой отравленный алколоидами мозг переклинило. Показалось мне, что не менты меня везут, а бандиты. Честно говоря, разница-то и в самом деле невелика.

Сильно я, признаться, струхнул. Даже вспотел от страха. И когда жирный мент меня из машины выводил, я его оттолкнул и побежал. Мент – жирный и неповоротливый, а я в то время был худым и юрким. Убежал я от мента.

Попетлял по подворотням и выскочил на какую-то трассу. Порылся в карманах – долларов нет. Ясное дело, жирного работа. Но рубли кое-какие остались.

Я тормознул машину. Чтобы до Артура доехать.

И снова мозг, убитый алколоидами, переклинило. Я начал торговаться с водителем. Из-за пятидесяти рублей. Вместо того чтобы сматывать по-быстрому, устроил торг. Наверное, украденные жирным ментом доллары так на меня подействовали. Вконец расшатали и без того слабую психику.

В цене мы не сошлись, и водитель уехал. А следующей машиной, которую я тормознул, оказался «уазик» с жирным ментом.

Жадность – один из гнуснейших человеческих пороков. Предательство, в конце концов, может быть возвышенным. Предать можно ради высоких идеалов демократии и прав человека. Как Брут Цезаря. Трусость – похуже, но и она бывает благородной. Удрал же я от жирного менты с перепуга. А жадность – это всегда низко и омерзительно.

Поэтому я не больно-то и расстроился, когда меня в вытрезвон доставили. Поделом вору и мука. Нет, неправильно. Вором-то выступил жирный мент, а он никакой муки не испытал. Если только муку совести, но в этом я сильно сомневаюсь.

В вытрезвоне меня, надо сказать, не обижали. Даже в туалет водили, хоть и под конвоем.

И сосед попался интеллигентный. В очках, как и я. Правда, немного буйный. Всю ночь требовал, чтобы его на работу отпустили.

Короче говоря, всем хорошо, только холодно. Вместо одеяла одну простынку дают. Думают, что от холода человек быстрее протрезвеет. Но никакого холодного душа – врать не буду.

Утром меня разбудили, выдали одежду и отвели к дежурному.

– Можно идти? – спрашиваю.

– Нельзя, – говорит дежурный. – Сейчас тебя в суд повезем.

Как вы уже поняли, людей хлебом не корми, только дай меня в суд отвезти. Просто наваждение какое-то.

– И что мне будет?

– Ничего не будет. Штраф выпишут и отпустят.

– Хорошенькое, – говорю, – дело – штраф. Вчера у меня триста долларов свистнули, а сегодня еще и штраф впаяют.

– Кто у тебя триста долларов свистнул? – заинтересовался дежурный по вытрезвителю. – Наши?

– Не ваши. Мент, который меня привез. То есть, прошу прощения, милиционер.

– Жирный, что ли?

– Жирный.

– Этот может, – сочувственно сказал дежурный.

Я сидел и угрюмо смотрел в пол.

– Ладно, – сказал дежурный, все так же сочувственно. – Не будем мы тебя в суд отправлять. Вел ты себя хорошо, а наказание свое уже получил.

– Это, – говорю, – точно.

– Вот тебе квитанция. Счет за услуги вытрезвителя. Оплати в течение трех дней.

– Тысяча рублей? А цены в вашей гостинице кусаются. Дороговато за номер без удобств, да еще и с соседом.

– Тебя что-то не устраивает?

– Нет-нет, меня все устраивает. Счет обязательно оплачу. Не так уж, в принципе, и дорого. Президентский номер в «Невском паласе» вообще тысячу долларов стоит.

– В следующий раз, как напьешься, дуй в президентский номер.

– Непременно, – говорю я и выхожу на улицу. Вдыхаю, так сказать, воздух свободы полной грудью.

Поймал машину и, не торгуясь, поехал к Артуру. Опять же – к чести вытрезвона – все рубли мне вернули. И даже мелочь.

У Артура я застал самого Артура и полбутылки коньяка. Я, естественно, похмелился.

– Домой поедешь или здесь меня подождешь? – спросил Артур.

– А ты куда намылился?

– Как куда? На встречу с Явлинским.

А мы тогда были активистами петербургского «Яблока». И не просто активистами, а членами руководящего органа.

И с нами, членами руководящего органа, Григорий Алексеевич Явлинский устраивал встречу. Закрытую встречу. Хотел поведать нам по секрету, почему он выборы проиграл.

Приезжаем мы с Артуром в офис. На улицу Маяковского. Заходим в кабинет товарища Резника, нашего местного партайгеноссе.

– Вы откуда такие? – настороженно спрашивает Резник.

– Я, – говорит Артур, – из дома, а этот – из вытрезвителя.

– У тебя, – говорю я Резнику, – коньячку не найдется?

Резник, как давеча дежурный, тоже начинает злиться.

– А ты не мог, – обращается он к Артуру, – его в вытрезвителе задержать, пока встреча с Явлинским не закончится?

– Он сам оттуда вырвался.

– Ничего, – говорю, – я не вырвался, а ушел с высоко поднятой головой.

– Его нельзя на встречу.

– Меня можно на встречу. А если «Антиполицай» купить, так не то что можно, а даже нужно.

В общем, дали мне «Антиполицай» и велели сидеть тихо.

Я и сидел тихо. До поры до времени. Пока Григорий Алексеевич не начал нести несусветную чушь. Как, мол, его президент любит, и как, мол, бояре президента не слушают и его, Явлинского, не любят.

Вот и скажите: мог ли я смолчать? Могла ли моя совесть пропустить подобную ерундистику? Как бы я после этого людям в глаза смотрел? Как бы детей своих воспитывал, если бы они у меня ненароком появились?

Я, конечно, руку поднял и спрашиваю:

– Вы сами-то, – говорю, – верите в то, что говорите?

Народ, конечно, встрепенулся. Зашептался. Неловкость почувствовал. Не принято у нас было так с вождем разговаривать.

Резник аж вспотел от волнения. Указывает на меня и говорит, что я, дескать, плохо себя чувствую. Не может же он сказать, что меня только что из вытрезвона выпустили. Это, так сказать, бросает тень на персональный состав нашего руководящего органа. Можно сказать, компрометирует петербургскую организацию.

Явлинский сказал чего-то невразумительное, а я остался весьма собою доволен. Меня, знаете ли, на философские размышления потянуло. Почему, думаю, жизнь так устроена: чтобы сказать вождю правду, нужно непременно попасть в вытрезвитель. Не говорится почему-то правда на трезвую голову.

А ведь Явлинский всего лишь маленький локальный царек в маленьком убогоньком коллективе. Ему не здесь, так в другом месте растолкуют, что к чему. А Самый Главный? Самому Главному и вовсе никто глаза не раскроет. Недаром наша власть ведет борьбу за трезвый образ жизни. Боится правду услышать.

Может, меня совсем затянуло бы в метафизическую трясину, но, к счастью, у Резника после встречи нашелся коньяк.

От коньяка философический настрой прошел и потянуло решать практические вопросы.

– Не могу, – говорю, – я счет оплатить.

– Почему?

– Стыдно.

Ну сами подумайте. Прихожу я в «Сбербанк». Подхожу к окошечку. А милая операторша с зачесом на голове меня спрашивает:

«За что хотите заплатить, прелестный юноша? За квартиру? Или за телефон?»

«За вытрезвон».

Операторша, конечно, краснеет от негодования. Ярость благородная переполняет ее сбербанковское нутро. И она объявляет в микрофон:

«Смотрите, люди добрые. Этот мерзавец, этот поддонок общества пришел сюда, чтобы заплатить за услуги медицинского вытрезвители. Они мешают нам жить, товарищи! Запомните это лицо и плюйте в него каждый раз, когда встретите на своем пути».

И все, конечно, возмущаются. Плюются. Кто на пол, а кто и в меня. Кричат и руками машут. А с виду, дескать, такой приличный юноша. Вот и разберись тут, кто добросовестный налогоплательщик, а кто бандит с большой дороги.

А какая-нибудь хитрая старуха вдруг вой поднимет:

«Мать честная! У меня пенсию украли. Всю пенсию из сумочки вынули. Не иначе как этот алкоголик».

Толпа мгновенно превращается в обезумевшего зверя, набрасывается на меня и разрывает в клочья.

– Тебе, пожалуй, хватит, – сказал Резник, разливая коньяк.

Я не мог с этим согласиться.

– А ты не оплачивай этот счет, – предложил Артур.

А как я мог не оплатить? Я в то время с родителями жил.

Открывает, значит, мама почтовый ящик, а в ящике уведомление. Так, мол, и так: ваш сын не оплатил счет за услуги медвытрезвителя. Просим немедленно погасить задолженность.

И все, что должна была высказать операторша в «Сбербанке», я услышу от родной мамы. Не должна мама знать о моих злоключениях. Пусть это останется для нее тайной.

– Я могу твой счет оплатить, – сказал Артур. – Мне не стыдно.

Я, разумеется, с радостью откликнулся на это гуманное предложение.

Недели через две прихожу домой. И мама показывает мне уведомление. Так, мол, и так: ваш сын не оплатил счет за услуги медвытрезвителя. Просим немедленно погасить задолженность.

Звоню Артуру.

– Ты что же, гадина, счет не оплатил? Ты что же, сволочь паршивая, меня перед родителями подставляешь? Сам же, главное, взялся. Никто, главное, за язык не тянул.

– Я оплатил счет, – уверенно заявил Артур. – Могу квитанцию предъявить.

И возникло в моем мозгу подозрение. Я после вытрезвона долго не пил, так что мозг работал исправно.

– Ты, – говорю, – на чье имя счет оплатил?

– На свое.

– Идиот! – вырвался из души дикий крик. – Ты не понимаешь, что платить надо было на мое имя?

– Не догадался.

Счет в итоге мама оплатила. А в вытрезвоне, наверное, сильно удивились. Оплачивает человек счет. Совершенно посторонний человек. Никогда у них не бывавший.

Видимо, думают в вытрезвоне, он себе на будущее место забронировал. Знает, что рано или поздно попадет, вот и решил заранее заплатить, пока деньги есть. Дело хорошее. Он теперь у нас льготник. В любой момент может прийти и переночевать. Милости просим.

* * *

Когда я заказал очередную порцию, Жора заметил, что все мы сегодня попадем вытрезвитель, но не у всех там оплачено.

– Не боись, – успокоил я Жору. – Вытрезвоны давно позакрывали. Пей – не хочу.

– Я не хочу, – сказал Жора.

– Не хочешь – не пей.

– А твой друг все-таки придурок, – засмеялся водитель.

– Артур? Нет, он не придурок.

Умная мысль посетила мою глупую голову.

– Он совсем не придурок. Он тот, кто нам нужен. Он тот, кто прорвет блокаду, в которую мы угодили.

Я набрал Артура.

– Ты где? С Васгеном? Приезжай сюда, надо проблему решить. Какую? Тут некоторое количество рассерженных молодых людей желает призвать нас к ответу. Где я? В кафе на Турку. Знаешь это кафе? Очень хорошо.

– Какой еще Вазген? – возмутился водитель. – Нам своих вазгенов хватает.

– Ты достал со своим национализмом! – завелся Жора.

Мне пришлось его поддержать:

– Я согласен. Твоя национальная политика, приятель, завела нас в тупик. К тому же Васгеном мы называем Василия Геннадьевича, но он сюда не приедет. Приедет один Артур. И, уверяю, решит проблемы.

– Он русский? – на всякий случай уточил шофер.

– Заткнись. Сиди и помалкивай, – на всякий случай предупредил его Жора.

Я чувствовал себя хорошо. Мне хотелось увидеть Артура, хотя не очень хотелось уходить из кафе.

– А я за Советский Союз, – неожиданно сказал оператор, разливая коньяк.

– Я тоже, – поддакнул шофер.

– Ты не можешь быть за Советский Союз, – злобно возразил оператор. – Или ты за Советский Союз, или за Россию для русских. Одно из двух. Выбирай.

– Не хочу я выбирать.

– Нет, выбирай.

– Отстань от меня.

– Друзья мои, – сказал я самым благодушным тоном. – Не будем ссориться. Советский Союз приказал долго жить, и попытка его восстановить – дело слишком дорогое.

– Я бы никаких денег не пожалел, – упрямо заявил оператор.

– Это смотря чьих денег.

В 1996 году мы с приятелем ехали в Ялту. На поезде. Ночью к нам пришли украинские пограничники.

– А вы, конечно, пьяные в доску? – спросила Аня.

– Почему обязательно пьяные? Не так уж часто я бываю пьяным. Я не виноват, что истории, заслуживающие внимания, случаются лишь тогда, когда я немного выпил. А в поезде, мы, между прочим, вообще пили шампанское.

И приходят украинские пограничники. Везете ли, спрашивают, валюту?

– Везу, – отвечаю я. – Доллары.

– Почему они не задекларированы?

– Я не знал, что надо декларировать. Нам проводница сказала, что не надо.

Пограничники смотрят на проводницу.

А проводница, шмара, идет в отказку. Ничего я, дескать, не говорила.

– Как не говорила?

– Так не говорила.

Я только руками развожу.

– Придется заплатить штраф, – говорят пограничники.

– Какой еще штраф?

– Заплатите сто долларов и езжайте себе дальше.

И взыграла во мне национальная гордость великоросса. Вырвалась наружу обида за разрушенную и разоренную Родину. Да и денег, честно говоря, жалко.

– Никаких, – говорю, – долларов я вам не дам. Я, – говорю, – в своей стране нахожусь. В Советском Союзе.

– Тогда, – говорят пограничники, – сходите с поезда. На месте разберемся, в какой стране вы находитесь.

А мне, понимаете ли, сходить в Харькове не с руки. Я вообще-то в Ялту еду. Зачем мне Харьков? Ялта гораздо лучше Харькова.

Ну я, разумеется, скис. Заскулил. Давайте, мол, договоримся.

– Двести долларов, – сказали пограничники.

Делать нечего. Отдал я двести долларов.

Пограничники ушли, а я все о национальной гордости думаю. Что же это получается? Я, конечно, предатель. Я отрекся от Советского Союза, чтобы в Харькове не сходить. Да еще лишние сто баксов уплатил за свои патриотические убеждения. Нет мне прощения.

Но ведь украинские пограничники гораздо хуже меня. Они за сто долларов отреклись от независимости Украины. Признали мое право считать ее частью Союза Советских Социалистических Республик.

Приятель отреагировал на мои размышления скептически:

– Ты им еще соточку зашли, они Крым российским признают.

Нет, думаю. Я лучше на эту соточку в Ялте портвейна выпью. Будь он хоть российский, хоть украинский.

– Крым наш, – процедил оператор.

– Зачем он тебе нужен? Там комнатенку в три квадратных метра снять дороже, чем дом в Болгарии.

– В Крыму плохо, потому что он не наш, – настаивал оператор.

– Ты в Сочи съезди, – предложил Жора, – и на ценник взгляни.

– И все-таки жалко, что Крым не наш, – внесла Аня и свою лепту в геополитический диспут.

– А мне Крыма не жалко, – сказал я. – Мне Эстонии жалко.

– Почему?

– Там хорошо. Был я там в две тысячи седьмом году.

Рассказ про салаку и метеорит

Когда я вернулся из Эстонии, знакомые лезли с одним и тем же вопросом. Не сильно ли мучили меня эстонские националисты? Успокаиваю тех, кто снова хочет спросить: нет. Меня принимали прекрасно. Я вообще никаких националистов не видел. Мне и нахамили-то за всю поездку один раз. Русская проводница в поезде Таллинн – Санкт-Петербург. Да и то, я уверен, не со зла, а чтобы напомнить: ты, дружок, едешь на Родину.

Правда, я находился в Эстонии на положении знатного гостя, изучающего развитие туризма в этой стране. Так уж вышло. Поэтому на объективность не претендую. Что видел – то пою. Возможно, сбивчиво и бестолково.

Я видел Бронзового солдата. Где он стоял, где стоит и где будет стоять. На этом тему закрываю.

– Да, русские нас освободили, – сказал мне один эстонец. – Но почему после этого они не ушли?

У меня нет ответа.

А еще одного эстонца спросили, когда было лучше – сейчас или при советской власти. Не я спрашивал, мне бы такой вопрос в голову не пришел. Эстонец походил на сильно пьющего жителя Ленинградской области. Он был то ли моряк, то ли рыбак, а еще – собственник куска земли у озера, на котором располагалось нечто вроде лодочной станции. Обветшалый сарай, а на сарае краской выписан веб-адрес.

Наш город он почему-то называл Петроградом.

– Сейчас свобода, – ответил то ли моряк, то ли рыбак. И тут же перестал походить в моих глазах на жителя Ленинградской области. – Но сколько в советские времена салаки ловили! А сейчас салаки считай что нет. Химия, круизные лайнеры – вся грязь в море.

Салаки в Эстонии навалом. Она признана национальной рыбой, что, как мне кажется, говорит о непритязательности народа. Тем не менее, экология – лучшее средство закончить с политикой. Все-таки при одном море живем.

Я не уверен, что эстонцы любят русских. Я даже не уверен, что я сам их люблю или, на худой конец, хорошо отношусь ко многим. Хотя отношусь к ним – это точно. Короче говоря, «идите направо, а там будет вокзал» – этого больше нет.

Правда, у русских женских фамилий в Эстонии зачем-то отобрали женский род. Нас сопровождала молодая особа, которая по паспорту значилась Эва Петров. По-моему, это неумно. Впрочем, я обещал закончить с политикой. Об остальных национальных проблемах посмотрите по телевизору.

Эстонцы сдержанны и неторопливы. Но в меру.

– Финны похожи на нас. Только они медленнее.

Кстати, на своем языке эстонцы говорят очень быстро. И на английском тоже быстро. Гораздо быстрее меня.

И в отличие от меня они большие патриоты. Маленькая страна. Но в ней все особенное.

Хаапсалувские яблоки не похожи на все остальные. А хаапсалувскими грязями пользовали самого государя-императора. А еще в этом Хаапсалу самый длинный в Европе железнодорожный перрон. Железная дорога при этом не работает, но это мелочи.

На острове Сааремаа эстонцы совсем не те, что в материковой части. А на соседнем островке Муху – совсем не те, что на Сааремаа. Чем-то они отличаются. Я, по правде сказать, на глаз не приметил и забыл. Съездите – посмотрите. В Эстонии вообще 1500 островов. А в Латвии – ни одного. Это тоже предмет национальной гордости.

С эстонской национальной гордостью я до конца не разобрался. Был такой писатель Юхан Смулл. Председатель Союза писателей ЭССР в советские времена. Автор поэмы «Я – комсомолец». То есть чистой воды коллаборационист. И памятник ему перенесли из Таллинна на хутор, где он жил, а я – был. Но все же о том, что этот Смулл – лауреат Государственной премии СССР, а один его роман переведен на русский язык, нам говорили с гордостью. Самое время перейти к языкам.

В России говорят по-русски. За границей – по-английски. Закон исключенного третьего. В Эстонии он не работает. Как мне показалось.

Мои российские сотоварищи по путешествию все время жаловались, что где-то они заговорили по-русски, и их не поняли. Меня везде понимали. Может быть, лицо у меня абсолютно не оккупантское. Или настолько тупое, что на нем отпечатано незнание иностранных языков. Один раз в магазине я спросил что-то по-английски, а продавщица перешла на русский. Очень было обидно. Можно подумать, они говорят How much? без акцента.

Но это я сам довыпендривался. Просто очень приятно начинать говорить по-английски, зная, что если увязнешь, можно перейти на родной язык.

Зато с эстонским дела обстояли по-другому. В последний день я пошел в банк (по-эстонски – pank) менять деньги. И, как водится, говорю:

– Тере.

То есть – здравствуйте. Тут мне как начали втирать по-эстонски. Пришлось сознаться в своей национальной принадлежности. Но я был счастлив. На пятый день я сумел произнести два слога без акцента. Днем раньше эстонская лошадь, на которой я катался, не понимала, когда я обращался к ней по имени, также состоящему из двух слогов. А еще говорят – сложный язык. Главное – говорить везде «тере» и улыбаться. Ведь оккупанты, как правило, не делают ни того, ни другого.

Вообще говоря, в Эстонии я изучал туризм. И очень удивился. Оказывается, туризм у них развит. И еще как. Я-то думал: кому они нужны, если мы к ним не ездим.

Нужны. В Эстонию приезжают финны, немцы, шведы, безостровные латыши. Еще мне встречались две семидесятилетние голландские старушки и одна испанская журналистка. В Пярну я слушал концерт группы из ЮАР. Говорили, где-то на этих вполне объятных просторах затерялись австралийцы.

Русские в этом потоке составляли 10 %.

Эстонцы делают туризм из ничего. То есть из всего. Ну старый Таллинн – это понятно. Красиво. И очень удобно. Пространство – меньше моего купчинского двора. Ресторанов и кафе – больше, чем во всем Приволжском федеральном округе.

Но у них процветает и сельский туризм. Раскручивается и пиарится все.

Упал метеорит. Я из экскурсии так и не понял: то ли семь тысяч лет назад, то ли в 1947 году. Да и не важно – когда. На этом месте строится гостиница. Разумеется, с музеем метеоритики (вроде бы есть такая наука) и двумя каменными медведями ростом метр семьдесят (не знаю, для чего я это запомнил и для чего рассказал).

Но музеем, разумеется, хрен кого завлечешь. Не беда. Можно придумать легенду. Если оббежать лужу (она же – кратер) – будет счастье. А если купить у бабушки кусочек метеорита – будет потрачено какое-то количество эстонских крон и тоже, естественно, счастье. Финны, немцы и безостровные латыши как угорелые бегают вокруг кратера, как будто у латышей от этого появятся острова, а у финнов – дешевая водка.

В Таллинне на счастье нужно оторвать пуговицу у трубочиста. По слухам, смекалистые трубочисты по этому поводу застегивают одежду на «молнию», но пуговицы у них все равно отрывают. Как – не спрашивайте. Таллинн – город легенд и загадок. Не буду пересказывать путеводитель.

Есть болото. Обычное. Торфяное. Там прокладываются деревянные настилы и по ним водят туристов. А самым настырным, вроде нас, выдаются пластмассовые приспособления по типу ласт. В них туристы шагают по болоту, вспоминая фильм «Собака Баскервилей», а те, кто постарше и помеланхоличнее, – «А зори здесь тихие».

Эстония повергла меня в тоску. По Родине.

Это моя несбывшаяся мечта. Маленькая балтийская страна. В нашем случае – город.

Собственно, в сельской Эстонии нет ничего такого, чего не было бы в Ленинградской области. По большому счету. Но там почти нет соотечественников. И это – главное.

* * *

Оператор смотрел исподлобья:

– Вот и вали в свою Эстонию.

– Следующим летом – обязательно.

– Навсегда вали.

Очередной конфликт вполне созрел, когда в кафе заявился Артур.

Глава одиннадцатая

Потеря популярности

Артур пришел не один. Его сопровождала невысокая и коротко стриженная брюнетка, представившаяся Жанной.

– С кем у вас проблемы? – деловито спросил Артур. – С бедолагами, которые торчат у входа?

Мы утвердительно закивали.

– Не вопрос, – сказал Артур и уверенной походкой зашагал к двери.

Жанна осталась.

– Терпеть не могу имя Жанна, – заявила Аня, порядком захмелевшая и уже задремавшая у меня на коленях.

– Почему? – равнодушно спросила брюнетка.

– Имя Жанна получается путем прибавления буквы ж к имени Анна. А что хорошего может получиться, если прибавить ж?

Жанна все так же равнодушно пожала плечами:

– А что хорошего получится, если букву ж отнять? А я вас знаю, – обратилась она ко мне. – Вы журналист.

– Типа того.

– Я читала вашу статью про улицы. Неплохо.

– Какую статью про улицы? – забеспокоилась Аня и полезла в Интернет. Естественно, нашла. А подлец Жора, пятнадцать минут назад прекративший пить коньяк, потребовал, чтобы я прочитал статью вслух.

– Я не умею читать вслух. Как получил в первом классе третье место на конкурсе чтецов, так и разучился. Меня даже на СТС начальник озвучивал.

– У нас здесь не конкурс чтецов, – строго сказал Жора. – Ты изрядно выпил. Я должен убедиться, сохранилась ли у тебя дикция. Можно ли тебя снимать. Мы вообще-то приехали сюда снимать сюжет, а не развлекаться по кабакам.

Пришлось читать вслух.

Стенограмма моего выступления

Никогда не думал, что мое родное Купчино окажется в центре международного скандала. МИД РФ направил в Смольный ноту протеста. В министерстве возмущены, что новая станция метро получит название «Бухарестская».

В ноте говорится, что Румыния – это государство, которое нельзя назвать дружественным, отношения с ним находятся в застое. Более того, Румыния поддерживает НАТО и режим Саакашвили.

Двадцать пять лет я живу на углу Дунайского и Бухарестской. И даже не предполагал, что проживаю на углу недружественной улицы и проспекта, пересекающего такие враждебные магистрали, как Будапештская, Софийская и Загребский бульвар. Все как один – члены НАТО.

Чувствую себя неловко. Можно сказать, жду вызова в СКР по обвинению в государственной измене. Слегка успокаивает лишь то, наша районная администрация вообще окопалась на Пражской улице, где, как известно, будет размещена американская база ПРО. В смысле – в Чехии, а не в помещении администрации Фрунзенского района.

Загадка, поддерживает ли режим Саакашвили Грузинская улица? Находятся ли наши отношения с Грузинской улицей в застое или в свете последних грузинских выборов наметилось потепление?

МИД РФ не обязан знать петербургскую топонимику. Поэтому сообщаю, что в Петербурге – помимо перечисленных – стоит обратить внимание на улицы Варшавская, Таллинская, Рижская, Литовская и, страшно сказать, Английскую набережную. Ведь можно же придумать более благозвучные названия. Кимченыновская, Тегеранская, Венесуэльская. Южноосетинская и Северокорейская. Пхеньянский тупик и Чавесов проезд.

У нас даже со станциями метро неблагополучно. Ну что за «Балтийская»? На «Балтийской» русскоязычное население притесняют и эсэсовцы в форме маршируют. Равно как и на соседней «Нарвской». Я уж не говорю про экстремистскую «Площадь Восстания».

Далее. В связи с 60-летием президента предлагаю переименовать станцию метро «Владимирская» во «Владимирвладимирскую». «Гражданский проспект» – в «Проспект Суверенной Демократии».

Вместо невнятного «Девяткино» – «Большая Восьмеркина». То есть Большая Восьмеркина+Россия. Как раз «Девяткино» и получается. Путин же в этой восьмерке семь лет назад председательствовал.

В целях углубления процесса модернизации «Технологический институт» сделать «Высокотехнологическим институтом». Запасной вариант – Нанотехнологическим.

С метро, кажись, разобрались. Будем разгребать улицы.

Депутат Милонов требует проверять учителей на педофилию. В связи с этим срочно проверить на педофилию Учительскую улицу. Введенскую улицу переименовать как пропагандирующую секс, а улицу Степана Разина – за пиво и экстремизм. Косая линия ВО пусть будет Трезвой линией ВО.

В Петербурге целых три улицы Зеленина. Большая, Малая и Глухая. А должна быть Слепая Зеленина, поскольку Зеленин – это бывший тверской губернатор, который выложил в Твиттер фотографию червяка, якобы обнаруженного им в салате на кремлевском банкете. За что и был с позором изгнан с губернаторского поста.

Смущает меня Наличная улица. Коррупционное какое-то название. Гораздо лучше – Безналичная.

Жаль, что губернатор наложил мораторий на переименования. Может, передумает?

* * *

Артур вернулся. Той же уверенной походкой. Сел за стол, закурил сигарету и как бы нехотя сказал:

– Они ушли. Вопросов к вам больше не имеют.

– Как вам этот удалось? – спросила Аня и покраснела, хотя, казалось бы, краснеть уже было некуда.

– Надо уметь находить общий язык с людьми, – вальяжно ответил Артур.

– Вам, наверное, все в жизни удается?

– Не всегда.

Артур потушил сигарету и начал рассказ:

– После школы я поступал в МГИМО.

– Какое МГИМО? – запротестовал я. – Ни в какое МГИМО ты никогда не поступал.

– А я говорю, поступал.

– Когда?

– Замолчи, тебя не спрашивают, – неожиданно хаманула Аня.

Я настолько удивился, что и в самом деле замолчал.

– На экзамене по литературе, – продолжал Артур, – я прочитал стихотворение:

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом,

Он от добра добра не ищет,

Вот и конец пути – бултых.

Все засмеялись. Очень громко. Над моими историями они так громко не смеялись. А громче всех – Аня.

Причем Аня была единственная, кто не понял смысла артуровской байки. Ей пришлось объяснять, что первые две строчки взяты из Лермонтова, а последние – из песни Гребенщикова про Корнелия Шнапса. Меня не удивило, что Аня не уловила БГ, но насторожило, что стихотворение М. Ю. Лермонтова «Белеет парус одинокий» она тоже слышала в первый раз.

– А потом я поступал в Театральный, – сказал Артур, когда все отсмеялись и отобъяснялись.

– В какой Театральный? – не выдержал я, но, взглянув на Аню, мгновенно замолчал.

– В обыкновенный Театральный. Там, как вам, может быть, известно, тоже нужно читать стихи. И я прочел:

Выхожу один я на дорогу,

Светит месяц, а в руке топор.

Говорят, жидов в стране немного,

А по моим подсчетам – перебор.

Все опять засмеялись, но на этот раз несколько робко. Не могли решить, как реагировать на столь экстремистское стихотворение, подпадающее под статью Уголовного кодекса о разжигании межнациональной розни.

– И как? – спросил Жора.

– Меня взяли. Сказали, что стихотворение отвратительное, но моя манера чтения бесподобна.

– Вы учились в Театральном? – восторженно завизжала Аня.

– Конечно.

Я снова не выдержал:

– Чего ты мелешь? Ты учился вместе со мной на истфаке.

– Ну и что? – заступилась за Артура Аня. – Я тоже училась на паблик рилэйшн в Бонч-Бруевича, а параллельно – на факультете маркетологии и дизайна в Электротехническом университете имени Ульянова-Ленина.

– Оно и видно.

Артур, развалившийся на стуле и лениво потягивавший коньяк из моей рюмки, окинул меня взглядом, каким обычно смотрят на назойливое насекомое, и обратился к Ане:

– Вы совершенно правы, детка. Я тоже учился на истфаке, а параллельно – в Театральном.

Меня затрясло:

– А почему я об этом впервые слышу?

– Кто ты такой, чтобы тебе об этом рассказывать?

Зря я Артура позвал. Сидели бы лучше без него. С гастарбайтерами сами бы как-нибудь разобрались.

– Взглянув на вас, я сразу поняла, что вы актер, – сказала Аня.

– Мне многие это говорили, – согласился Артур.

– Никто тебе такого не говорил.

Я сказал истинную правду. И попал в идиотское положение. И кусал губы от злости. Я даже локти хотел покусать.

Артур врет, но он – герой. Он решил проблему, которую я решить не смог. Поэтому он врет, и ему верят. А я говорю правду, но мне не верят. Надо мной смеются. Считают, что я говорю гадости из зависти. Потому что я в данной ситуации – обсос.

Неважно, что ты говоришь. Важно, кем ты являешься.

Актер Безруков может изрекать банальности, но его будут слушать, затаив дыхание. Им будут восхищаться.

А я раз в год, когда зовут, говорю на канале «100 ТВ» умнейшие вещи, но зрители только разводят руками:

– Что это за рожа? Кто этот омерзительный человек? Чем он известен? Зовут в передачи кого ни попадя.

Такова жизнь. Ничего не поделаешь.

– Но как вам удалось договориться с этими хулиганами? – спросила Аня, видимо, позабыв, что уже спрашивала об этом.

– Все дело в том, что я мужественный, – ответил Артур. – А этот, – он указал на меня, – похож на гомосексуалиста.

– Я???

Аня внимательно на меня посмотрела и пересела с моих колен на стул. Поближе к Артуру.

От злости, негодования, несправедливой обиды я не мог слово молвить. Артур же начал разглагольстовать:

– Мужчина должен быть мужественным.

– А женщина женственной, – заметил я. – Очень глубокая мысль.

– Да помолчи ты! – вскрикнула Аня, с трудом сдержавшись, чтобы не добавить: «Гомик несчастный».

– Знаете ли вы, кто такой рядовой Брэдли Мэннинг? – продолжал Артур, будто наша перепалка не имеет к нему ни малейшего отношения.

– Конечно, – хором ответили все, кроме Ани, которая полезла в Интернет.

– Рядовой Брэдли Мэннинг был осужден на тридцать пять лет за правду о военных преступлениях американцев. В наших глазах Мэннинг был героем.

И это отражено в заявлении МИД РФ, где говорится, что дело Мэннинга показывает необоснованность претензий США на лидерство в сфере прав человека, а также является проявлением двойных стандартов. Поэтому, если в чьих-то глазах Мэннинг не был героем, то этим несознательным личностям нужно провести коррекцию зрения в соответствии с официальной точкой зрения МИД.

Но потом рядовой Мэннинг заявил, что он женщина. Теперь он перестал быть героем в наших глазах. Русский человек не может признать героем героя, который оказался героиней. Ну представьте себе, если бы Василий Иванович Чапаев оказался женщиной. Или – еще хуже того – гомосексуалистом. Это уже шут гороховый, а не герой.

И дело вовсе не в том, что мы принципиально не приемлем трансгендерность. Мы спокойно говорим: Зоя Космодемьянская была мужественной. Но мы никогда не скажем, что Олег Кошевой был женственным. Звучит оскорбительно.

Мы восхищаемся женами декабристов, которые отправились за мужьями в Сибирь. Но предположим, что мятеж подняли бы не декабристы, а их жены. И жен сослали бы в Сибирь. А мужья поехали бы за ними.

«Чмошники, подкаблоны», – сказали бы мы про этих мужей.

Жены декабристов звучит гордо, а мужья декабристок – это насмешка какая-то.

Женщина, в принципе, может косить под мужчину. Но мужчина под женщину – никогда.

Байка про то, что Керенский бежал, переодевшись в женское платье, окончательно погубила репутацию незадачливого премьер-министра.

А Мэннинг фотографировался в женском образе. В парике и с макияжем. И эту фотографию американские адвокаты используют как смягчающее обстоятельство. Он, мол, выдал секреты, потому что много страдал из-за проблем с гендерной идентичностью. Он, будучи ей, еще большим героем стал.

У нас эта фотография тоже использовалась бы в качестве смягчающего обстоятельства. Но совсем по-другому.

«Ах, так он баба, – сказали бы мы. – Тогда понятно. Бабы любят фотки в Интернет выкладывать. Такая уж у них натура».

Но подобное смягчающее обстоятельство годится только для общественности. В официальных кругах оно не прокатывает. Нашим официальным кругам Мэннинг вообще подложил, как говорится, свинью.

Вот МИД РФ его пропагандирует. А у нас трансгендерность, как и гомосексуализм, нельзя пропагандировать. Потому что мальчики тут же захотят стать девочками и, как следствие, разболтают государственные секреты.

Но главный вопрос, который возник у меня:

«Зачем он в армию поперся, если он женщина?»

Сам Мэннинг объяснил свое решение.

Во-первых, в письме от апреля 2010 года он уверял, что вступил в армию, чтобы, как он выражается, избавиться от этого. Скажите: может нашему человеку прийти в голову мысль вступить в армию, чтобы «избавиться от этого»?

Во-вторых, когда Мэннинг каялся и просил о снисхождении, он сказал, что по-прежнему мечтает получить высшее образование. И именно служба в армии открывала ему дорогу к высшему образованию.

Мне этого не понять.

У них идут в армию, чтобы получить высшее образование, а у нас получают высшее образование, чтобы не идти в армию.

У них мужики идут в армию, чтобы не чувствовать себя женщинами, а у нас мужики готовы превратиться в женщин, чтобы не идти в армию.

Никогда нам не понять друг друга. Мне вспомнились детские анекдоты из серии «Встречаются американец, китаец и русский…». Глупые анекдоты, но мудрые. Они показывают непреодолимую пропасть, которая пролегает между разными народами. И которую не в силах преодолеть никакая глобализация.

Артур закончил речь и внимательно посмотрел на присутствующих. Присутствующие выражали восхищение.

– Как умно вы говорите. Как оригинально, – сказала Аня, еле сдерживаясь, чтобы не добавить: «Не то что некоторые».

– Замечательно, – сказал я. – Прекрасно. Но с чего ты взял, что я похож на гомосексуалиста?

– Вспомни отвальную нашего общего знакомого, – посоветовал Артур.

Я вспомнил. И рассказал.

Был у меня приятель. Он был пассивным геем. Не в том смысле, о котором вы подумали. В этом смысле я никогда не знал, каким он был. Я имею в виду, что он в качестве гея вел себя скромно. К нам не приставал. Гей-пропагандой не занимался. И некоторые из нас вообще говорили, что он, дескать, нормальный, только выпендривается.

А потом мой друг стал международным секретарем молодежного союза «Яблоко». И развил на этом посту кипучую деятельность. Которая сводилась к халявным поездкам за границу. В Скандинавию. В самые что ни на есть свободные-рассвободные страны.

За год тлетворное влияние Запада изменило человека до неузнаваемости. Он стал носить обтягивающие штаны, хотя фигурой напоминал московского мэра. Он стал вилять бедрами при ходьбе. Красить ногти. И разговаривать так, как разговаривают плохие актеры, играющие геев в плохих сериалах.

«Как ты можешь, – говорил он мне, – при твоем тонком художественном вкусе, водиться с женщинами».

Я прекратил водиться. С ним. Но в «Яблоке» мы сталкивались. Его хотели выгнать, но потом, вспомнив о либеральных принципах, плюнули. При одном «против».

«Либерализм либерализмом, а пидоров надо гнать», – заявил авторитетный молодой яблочник, будущий депутат Заксобрания.

К нему не прислушались, поскольку сам он, по слухам, в этом отношении был не без греха.

«Все эстеты – гомосексуалисты; это вытекает из самой сущности эстетизма», – говорил Швейку повар-оккультист. Видимо, с либерализмом та же фигня.

Я в те времена числился председателем молодежного союза «Яблоко». (Был в моей биографии и такой позорный эпизод.) И тоже отправился в халявную поездку в Финляндию. К тамошним либералам. Меня встречали как гея. Я понимал, кто посеял эти семена, но все равно смущался. Я не знал, как принято отбривать ухажеров. Тем более я не знал, как принято отбривать ухажеров в странах развитой демократии. Я кроил что-то вроде улыбки и говорил:

– Fuck off!

Кроме этого я ничего не говорил. Мой английский не позволял. Но финские либералы этого не знали и принимали меня за грубого и невоспитанного человека.

Вернувшись, я хотел высказать претензии своему все менее другу и все более гею. Но с ним уже нельзя было даже поругаться. Как-то раз Артур прикрикнул на него, причем безо всякого сексуального подтекста:

– Слышь, ты, пидор!

– Да, я пидор, – последовал ответ. – И горжусь этим.

В результате мой экс-друг вышел замуж. За 58-летнего шведа. Он навсегда покидал гомофобистую родину. На отвальную он пригласил меня и почему-то Артура. Мы нехотя согласились.

Встретились. Наш дружок пришел с каким-то своим хахалем. Накануне свадьбы. Факт предсупружеской измены меня возмутил. Но я подумал, что мое возмущение отдает эстетством, которое, как известно, ведет не туда, куда надо. В общем, я успокоился.

Но распсиховался Артур. Он наотрез отказался идти справлять отвальную в гей-клуб «69»:

– А вдруг меня там увидят знакомые.

– Откуда у тебя знакомые в «69»?

Артур распсиховался еще больше. Пришлось вызвать его жену. С женой он согласился идти в «69». Но наотрез отказался я:

– Этот – с пидором, ты – с женой, а я, значит, на выданье.

Меня успокоили, пообещав найти мне жену по дороге.

Когда подошла уже имеющаяся жена, наш дружок с хахалем прыгнули в тачку и умчались. Сообщив нам, на какой перекресток нужно ехать.

Мы приехали. Ни дружка, ни хахаля. Где находится гей-клуб «69», мы не знали. Хуже того – стеснялись спросить. Спорили, ругались и порешили, что с таким вопросом к прохожим естественнее всего обращаться жене. От нее шарахались. Через час позвонил наш дружок и сообщил, что им с хахалем хорошо и без нас.

Вечер мы – я и Артур с женой – провели в каком-то гадюшнике. Пили какую-то дрянь и рассуждали о превратностях жизни. И об отсутствии денег, потому как в этот вечер мы рассчитывали пить за счет дружка-гея.

Вот так геи похитили у меня друга. Через много лет еще одного моего друга, который в этой истории не присутствует, похитила девушка. Она ушла от меня к нему. Будучи гомофобом, я стал еще и гетерофобом. То есть абсолютно толерантным человеком. Мне наплевать на сексуальную ориентацию, мне все одинаково противны.

– Я сразу поняла, что ты плохой человек, – сказала Аня.

Можно было поинтересоваться, зачем она битый час сидела на коленях человека, про которого сразу поняла, что он плохой. Но к чему интересоваться? Кому и что этим докажешь? Если ум женщины переместился в сердце, любые разговоры теряют смысл.

Я обратился к Артуру:

– Каким образом эта история доказывает, что я похож на гомосексуалиста?

– Этот гомосек был твоим другом.

– Видимо, твоим тоже, если пригласил тебя на отвальную.

– Твоим больше.

– Другом, как и геем, нельзя быть больше или меньше. Либо ты друг, либо не друг. Либо гей, либо не гей.

– Хватит, – неожиданно раскрыла рот Жанна. – Все понимают, что ты не гей.

– По-моему, не все, – сказал я и посмотрел на Аню.

Аня беспрерывно смотрела на Артура.

– А чем вы занимаетесь? – спросила она.

– Состою на государственной службе, – отрекомендовался Артур. – Являюсь штатным помощником депутата Законодательного собрания.

– И много вам платят? – поинтересовался Жора.

– Сорок тысяч, – гордо сказал Артур.

Цифра не произвела впечатления. Аня даже слегка от него отодвинулась и стала смотреть не только на артуровскую физиономию, но и по сторонам. Хорошо, что меня не спрашивали, сколько я зарабатываю.

– Это, конечно, только вершина айсберга, – нашелся Артур. – Официальный, так сказать, доход.

– А неофициальный?

– На порядок больше.

Артур подумал-подумал и передумал:

– Нет, на два порядка.

Надо признать, он врал вдохновенно. А мне нужно было молчать. Держать себя в руках. Что бы ни происходило, нужно держать себя в руках. Пусть даже мир рушится у тебя на глазах – крепись. Иначе будет хуже.

Помню, был в моей жизни день, когда все принимали меня за какого-то бомжа. Безо всякого повода. И одет вроде был прилично, и причесан. Не помогало.

Захожу в кафе. Разглядываю меню у стойки. Дама за стойкой смотрит на меня презрительно и цедит сквозь зубы:

– Бизнес-ланчи закончились.

– Мне не нужен бизнес-ланч, – отвечаю я. Естественно, обиженно. С чего она взяла, что я зашел в их кафе, прельстившись на бизнес-ланч. Я, может, хочу заказать самое дорогое и изысканное.

Заказываю салат, второе и минеральную воду.

Через 15 минут мне приносят второе.

– А где, – спрашиваю, – салат?

– Салат вы не заказывали.

Начинается долгое разбирательство.

Приходит дама из-за стойки.

– Вы разве заказывали салат? А я думала, вы пошутили.

– Обычно, – говорю, – я шучу лучше.

Дама из-за стойки сует мне чек.

– Почему, – говорю, – за минералку с меня взяли шестьдесят рублей, когда в холодильнике она стоит под ценником «тридцать»?

– Это «Кока-кола» – тридцать, а минералка – шестьдесят.

– У вас в холодильнике нет «Кока-колы». Только минералка и ценник «30 рублей».

Дама из-за стойки посмотрела на меня презрительно:

– Лучше бы брал бизнес-ланч.

А больше она ничего не сказала. Даже не объяснила, как я мог взять бизнес-ланч, если они закончились. Ничего этого она не объяснила и возвратилась за стойку.

Я залпом допил минералку за 60 рублей, рыгнул и покинул гостеприимное кафе.

Прихожу в бизнес-центр, где находится редакция газеты «Деловой Петербург». Подхожу к рецепшну. Они должны вбить в компьютер мои паспортные данные и пропустить.

– Вы знаете, на какой этаж? – спрашивает девушка.

– Знаю.

– На какой?

– На пятый, – говорю я. Естественно, раздраженно.

– Правильно, – говорит девушка.

Я обалдеваю. Что еще за экзамен?

– А если бы я ответил неправильно?

– Извините, я просто была не уверена, что вы знаете, на какой вам нужно этаж.

Показываю на табличку:

– У вас написано: «Деловой Петербург». Пятый этаж.

Теперь уже девушка говорит раздраженно:

– Извините, я просто была не уверена…

– …что я умею читать. Я понял.

– Хамить не обязательно, – говорит девушка.

– Это вы хамите, – отвечаю я.

– Нет вы.

– Нет вы, – крикнул я из уходящего лифта.

Вечером захожу в «Макдональдс».

Передо мной три человека. У каждого интересуются:

– Не желаете ли пирожок?

Я делаю заказ. Жду. Расплачиваюсь. Жду.

В моей душе закипает ярость.

Идиотски-вызывающим тоном спрашиваю:

– Почему вы меня не спрашиваете, не желаю ли я пирожок?

– Извините, – говорит продавщица.

Я не унимаюсь:

– Я что, не похож на человека, который может позволить себе пирожок?

Продавщица пристыженно молчит, потом спрашивает:

– Не желаете ли пирожок?

– Нет, – отвечаю я тем же идиотски-вызывающим тоном.

Когда я отходил с подносом, то явственно расслышал, как в спину мне кто-то сказал:

– Мудак!

Самое обидное, что не поспоришь. Именно так я себя и вел. А надо было молчать и взирать на мир юмористически.

На Артура тоже нужно было взирать юмористически. Дескать, вы этому пустозвону верите, но я-то знаю, что он врет. Поэтому я стою на несколько ступенек выше на лестнице интеллектуального развития. И смотрю на вас свысока, как на недостаточно продвинутых в эволюционном плане приматов.

Но Артур покусился на девушку, которую я уже считал своей.

И что? Тем более надо было молчать. Девушки любят молчаливых.

А я не смолчал.

– И за что же, – спросил я, – тебе платят на два порядка больше, чем зарплата? То есть четыре миллиона в месяц.

Артур не смутился:

– Занимаюсь политическим консалтингом.

Я чуть со стулом не упал. Депутат, при котором Артур состоит помощником, действительно частенько берет у него консультации. Спрашивает:

«Где сегодня забухаем?»

Я бы не назвал это политическим консалтингом.

– Вы, наверное, нарасхват? – не столько спросила, сколько констатировала Аня.

– Разумеется.

Меня ломало и колотило. Эмоции захлестнули и несли в пучину позора.

– Кого же ты консультировал?

Артур напряг память.

– Я помог избраться мэру Ярославля.

– Которого посадили?

– А его посадили? – расстроился Артур. – Не знал. Еще я провел человечка в мэры Екатеринбурга.

– Его скоро посадят.

– Возможно, – спокойно сказал Артур. – Пока они меня слушают, все у них идет хорошо. А как меня нет, сразу пускаются во все тяжкие.

Аня понимающе покивала и обратилась ко мне:

– Ты же тоже занимался выборами.

– Да, – нехотя ответил я. – Не люблю об этом вспоминать.

– Почему?

– Не люблю выборы.

– Он белоручка, – заявил Артур. – Его смущает черный пиар. Грязные технологии. Так не занимайся чернухой. Я, например, всегда выигрывал честно.

– Выборы не бывают честными, – сказал я. – Грешное это дело – выбирать лучших среди людей. Отделять, так сказать, козлищ от агнцев. Не человеческого ума дело.

Я вот впервые работал на выборах в 1995 году. На партию «Яблоко». Я и в дальнейшем работал почти исключительно на партию «Яблоко».

Сначала мы собирали подписи. Помню, заходим в рабочее общежитие. В те времена эти общежития еще не были заселены гражданами других – более южных и более азиатских – государств. Короче говоря, заходим в общежитие. У всех подписи собираются, а у меня – нет. Обидно, да и душно, признаться, в плане денег.

Стучусь я в очередную комнату.

– У нас прописка временная, – отвечают мне в десятый раз.

– Ничего, – говорю, – с временной тоже можно.

– Не хотим, – говорят мне в десятый раз.

– Где же ваша гражданская позиция? – сокрушаюсь я. В те годы я был еще молодым и наивным, так что простительно.

– У нас нет гражданской позиции.

Тут уж я не выдержал. Весь мой демократический потенциал так и выпер наружу.

– Нет, – говорю, – гражданской позиции, не будет и прописки. Никакой – ни временной, ни постоянной.

Нельзя сказать, чтобы я использовал административный ресурс. Поскольку никакого ресурса у меня не было. Чисто на понт взял. Однако же – сработало. Подписи я получил. И в следующей комнате получил. И мои соратники взяли мой метод на вооружение. И у них тоже хорошо пошло.

Не могу сказать, что мне стыдно. Но что-то подленькое в этом я все же замечаю.

Выборы в 1995 году были чистыми. Черного пиара совсем не помню. От этого было скучно. Я вообще думаю, что черный пиар главным образом возникает из-за того, что людям в избирательных штабах скучно. И наше начальство придумало развлечение. В ночь перед выборами нас отправили наклеивать плакаты с яблоками на школы.

Весь смак заключался в двойном правонарушении. Во-первых, агитация в ночь перед выборами запрещена. Во-вторых, в школах расположены избирательные участки, поэтому наклеивать на них плакаты нельзя в принципе. А мы наклеивали. И скрывались от ментов. И вдвоем с моим приятелем потешались над третьим нашим приятелем, который принял поручение слишком уж близко к сердцу. Он, наверное, в детстве в войнушку не наигрался. Поэтому, увидев подъезжавшую машину, кричал «Ложись!», бросался в мокрый грязный снег и ползал по нему на брюхе.

Никакой логикой не объяснить, зачем нужно было, нарушая закон, наклеивать эти плакаты. Плакаты были довольно идиотские. Огромное натуралистическое яблоко напоминало жопу. На ней красовался слоган:

Если выбрать нелегко,

Голосуй за «Яблоко».

Ни задница, ни дурацкий стишок никак не подбивали человека проголосовать за это самое «Яблоко» с ударением на последнем слоге.

Ход мысли нашего начальства мог быть только один: если идут выборы, глупо бороться честно. Будешь честным – обязательно кто-нибудь облапошит.

Наутро после расклеивания плакатов я отправился наблюдать. Я был очень принципиальным и въедливым наблюдателем. Разумеется, ни о каких серьезных нарушениях или фальсификациях в то время даже речи быть не могло. Но я добросовестно фиксировал каждую мелочь. Кто-то за слепую старушку поставил галочку. Кто-то сказал что-то похожее на агитацию. Во время подсчета голосов нас, наблюдателей, поставили не туда, куда мы хотели, а на метр дальше. По всем этим нарушениям я составил акт, который после выборов мы должны были подписать вместе с другими наблюдателями.

Подсчет голосов принес нашему кандидату победу. Причем впечатляющую.

– Давай акт подписывать, – сказали мне наблюдатели.

Я был не только принципиальным, но и сообразительным наблюдателем.

– Не буду, – говорю, – подписывать. Не было, – говорю, – никаких серьезных нарушений. Очень, на мой взгляд, честные и свободные выборы.

Так никто никакого акта и не подписал. А я с тех пор уверен, что все выборы честные и свободные, когда выигрываешь. И совсем наоборот, когда проигрываешь. Потому что так уж человек устроен. Ничего не поделаешь. Не человечьего, повторяю, ума дело – выборами заниматься. А если кому-то кажется, что это недемократично, то я себя демократом и не считаю. Я монархист. Года примерно с 95-го.

Глава двенадцатая

На волю

– Какая чушь! – возмутилась Аня. – Просто тебе попалось глупое начальство и глупый приятель, который кричал «Ложись».

Я взглянул на Артура. Глупым приятелем был он. Я специально об этом не говорил, чтобы в очередной раз не нарваться на обвинении в завистливости.

Артур сидел как ни в чем не бывало. И даже подтвердил, что приятель был глупым.

– А самое отвратительное, – продолжала Аня, – что, разочаровавшись в выборах, ты продолжал ими заниматься.

– Причем безуспешно, – вставил Артур.

– Нисколько в этом не сомневалась, – съязвила Аня и расхохоталась.

Ну да. Безуспешно. А как иначе?

Рассказ, который я хотел рассказать, да не рассказал

А как иначе? Я же работал на партию «Яблоко».

В 96-м году я ездил в город Архангельск собирать подписи за кандидата в президенты Явлинского. Местная организация «Яблока» с этим справиться не могла. Ее возглавлял замечательный человек. Врач. Интеллигент, хоть и с именем Иван. Но, как говорится, чуток размазня.

Раз пришел к нам в офис бизнесмен. А офис у архангельского «Яблока» был странный. Каморка, вход в которую лежал через зал. Этот зал «Яблоко» делило с кришнаитами. Утром и днем в этом зале мы принимали подписные листы, а вечерами кришнаиты устраивали там свои бдения.

В общем, бизнесмен кое-как продрался сквозь танцующих кришнаитов в нашу каморку. Поговорил с председателем организации и ушел недовольным.

– Я, – говорит, – не могу иметь дела с таким несолидным господином. Я, – говорит, – даже с вами могу иметь дело, а с таким несолидным не могу.

Мне в то время стукнул 21 год, и особой солидностью я, как вы понимаете, не отличался. Разве что на фоне председателя организации.

Председатель тоже остался недовольным.

– Дожили, – говорит. – Только бизнесменов мне не хватало.

– Чем, – говорю, – тебя не устраивают бизнесмены?

– Их, – говорит председатель, – только подпусти – тут же меня сковырнут. Хватит того, что в партию Андрюха записался.

Андрюха – это человек, который сдавал нам с напарником квартиру. Иногда, впрочем, заявлялся туда с женщинами, запирался в большой комнате и вешал на дверь червовую даму.

– Чем, – спрашиваю председателя, – тебя Андрюха не устраивает? Он же твой одноклассник.

– Андрюха, – говорит председатель, – грозился отобрать у нашей организации факс. Зачем тебе, говорит, Ивашка, факс? Мне, говорит, нужнее.

Самое удивительное, что после нашего отъезда Андрюха действительно факс отобрал.

А сейчас Иван ходит под следствием. Или уже под судом. Не Андрюха, отобравший факс, ходит под следствием, а Иван. Его обвиняют, что он хотел отделить от России Поморье. Факс отстоять он не смог, а Россию развалить – запросто.

Мне этого не понять. Вернее, я это настолько хорошо понимаю, что понимать не хочется.

С 1996-го прошло четыре года. Политически – целая эпоха. Но в нашей демократической партии время стояло на месте. В 2000-м я устроился в отдел региональных выборов. В Москву. Поездил по регионам – ничего не изменилось. Везде Иваны в различных вариациях.

Сейчас о выборах все забыли. А перед тем как забыть, судили по фильму «День выборов». Хороший фильм. И песенки прикольные. И хотел бы я поработать на такой вот избирательной кампании. Увы, действительность, как всегда, прозаичнее. Разве что кандидаты подчас попадаются более колоритные, чем Вася Уткин.

В Йошкар-Оле мы вели одного деятеля в мэры.

– Вы уверены, что вы хотите, чтобы он стал мэром? – спросил нас Явлинский, когда утверждал смету.

Мы тогда не поняли его вопроса. А потом поняли. И опять же – слишком хорошо.

Кандидат был правозащитником. Причем – в своем роде – знаменитым.

Как-то раз утром он заявил:

– Сегодня меня приезжают снимать французы. Они делают фильм «Наследники Сахарова».

– Вы, что же, наследник?

– Ну, в духовном смысле, – скромно ответил кандидат.

Французы действительно приехали. И снимали.

– У меня сегодня было три суда, – впаривал им кандидат. – О защите прав человека.

У него действительно каждый день было по три суда. И все – о защите чести и достоинства. Чести и достоинства самого правозащитника. Никаких других дел он не вел.

Единственную оппозиционную газету в республике Марий Эл правозащитник закрыл по суду. За клевету в его адрес.

– Чем же они вас оклеветали? – интересовались мы.

– Они написали, будто я залил своих соседей снизу.

– А вы их не заливали?

– Заливал, – виновато говорил правозащитник.

– В чем же тогда клевета?

– Они написали, будто я не оплатил им убытки.

– А вы оплатили?

– Нет, – виновато отвечал правозащитник. – Но я собираюсь как-нибудь оплатить.

Поработав недельку, мы поняли, что он полный идиот. Но с шансами на победу. Это как раз не удивляло.

– Мне нужно десять тысяч долларов, – молил кандидат-правозащитник. – И тогда я – мэр.

Мы выпросили для него десять тысяч долларов. Явлинский долго упирался, но дал.

Поехали в Москву за деньгами. Приезжаем обратно в Йошкар-Олу.

– Очень хорошо, что вы приехали, – сказал кандидат. – У меня тут накопились долги. Пятнадцать тысяч.

– Какие пятнадцать тысяч?

– Я взял пятнадцать тысяч у Союза правых сил. В счет тех денег, которые вы привезете.

– Но мы обещали привести только десять.

– Где десять, там и пятнадцать.

Мы приказали ему отдать 15 тысяч Союзу правых сил. Он отказался. Сказал, что потратил. Предъявил радиоролик на марийском языке.

– Дене чын возымым тергыше гырдышы, – вещал по радио какой-то мужик. – Тыге ойлат Александр Иванович.

– Что это???

– Радиоролик. На марийском языке. Специально нанял известного марийского актера.

– Зачем? Для кого?

– Для марийцев.

Я ни разу не слышал, чтобы в Йошкар-Оле говорили по-марийски. И уж тем более не встречал, чтобы кто-то не понимал по-русски. Точнее, они плохо понимали по-русски, но они на любом языке плохо понимали. Народ в Йошкар-Оле больно уж заторможенный. Спрашиваешь: «Как пройти к универсаму?», – отвечают через 10 минут. Они же финно-угорской группы, чего с них возьмешь.

– Для Йошкар-Олы не нужен ролик на марийском языке, – заявили мы.

– Нужен, – не согласился кандидат. – В черте города есть марийская деревенька, там бабушки не понимают по-русски.

– У этих бабушек и радио нет.

– Радио у них нет, – согласился кандидат, – но им перескажут.

Кто перескажет? Каким образом? Все эти вопросы уже не имели значения, поскольку эфир ролика был полностью оплачен.

А мы попали. Мы, выходит, кинули на бабки Союз правых сил. А это уже вопрос политический. Тогда как раз шли переговоры о сотрудничестве между «Яблоком» и СПС, а тут такая подстава.

Мы хотели убить кандидата, но решили подождать до выборов.

Перед выборами выяснилось, что он задолжал людям. Простым людям, которые разносили ему листовки и расклеивали плакаты.

Мы не хотели, чтобы после нашего отъезда эти люди устраивали митинги «Верните наши деньги». Одно из двух – или мы кинули Союз правых сил, или мы кинули людей. Кинуть и людей, и Союз правых сил – это слишком. Особенно если учесть, что мы лично вообще никого не кидали. Кидал правозащитник.

– Надо расплатиться, – сказали мы.

– Зачем? – удивился правозащитник. – Это же обычные люди. К чему обращать на них внимание?

По-моему, он даже произнес сакраментальное слово быдло.

Больше всего меня удивили суммы, которые он задолжал.

Я читал ведомость: «8 рублей, 16 рублей, 4 рубля пятьдесят копеек (прописью)».

– Вы работали за эти деньги? – спросил я.

– Да, – гордо ответила женщина, которой кандидат прочил место вице-мэра по экономическому развитию. – И хотим, чтобы с нами расплатились.

Я расплатился, списав 500 рублей на накладные расходы.

Кандидат обрадовался и предложил мне пост вице-мэра по социальным вопросам.

– Почему по социальным?

– Ты же так нежно о людях заботишься.

Мне хотелось дать ему в морду, но я сдержался – вокруг были женщины. Две женщины. Жена и любовница правозащитника. Они занимали какие-то посты в его правозащитном центре.

Зато в ночь выборов кандидат устроил пир. Выставил на стол винегрет, который накрошила жена, и водку, которую купила любовница. Наблюдатели приходили с участков и несли протоколы. Им наливали стопку и давали закусить винегретом.

– Премного благодарны-с, – говорили наблюдатели.

– Ну идите, идите, не до вас, – говорила любовница, а иногда и жена.

Меня тошнило.

Кандидат был уверен в победе. На звонки он отвечал фразой:

– Мэрия слушает! – и заливался самым искренним смехом.

В 12 часов ночи выяснилось, что он проиграл. Всего два процента, но проиграл.

Кандидат (уже бывший) лежал на диване с примочкой на лбу, а я стоял над ним и отвечал на телефонные звонки.

– Мэрия слушает, – говорил я и заливался самым искренним смехом.

В первый и последний раз я был рад, что проиграл выборы. Йошкар-Ола на редкость убогий город, но я успел его полюбить. Мне было бы жалко, если б этот город погиб. А с таким мэром он бы непременно погиб.

Бывало, что и напарники попадались колоритные. Даже колоритнее кандидатов.

Как-то раз к нам в отдел пришел человек лет сорока пяти. Плешивый, потасканный и с бегающими глазками. Представился парапсихологом.

– Я, – говорит, – могу любого человека провести в депутаты. Потому что я агитационные материалы определенным образом заряжаю.

– До свидания, – сказал я.

А мой начальник меня не любил. У меня было много начальников. Самые главные меня любили, а самый маленький не любил. И всегда поступал мне назло. Если я сказал: «До свидания», – то он сказал:

– Очень интересно. Чем же вы эти материалы заряжаете?

– Энергией.

– Какой энергией?

– Кинетической.

– Очень интересно, – сказал маленький начальник.

– А вы кого-нибудь уже проводили в депутаты? – спросил я.

– Конечно, – ответил парапсихолог. – Я сделал мэра Шатуры.

– Вы руководили его избирательной кампанией?

– Я руководил работой с календариком.

Тут уж даже маленький начальник насупил брови.

– Поточнее, – попросил он.

Парапсихолог достал из кармана календарик. Обыкновенный календарик, какие вкладывают в кошелек или портмоне.

– Видите? – спросил он.

– Видим, – ответили мы.

– Обратите внимание на портрет.

Мы обратили внимание. С календарика на нас лыбился отъявленный прохиндей с похотливой улыбочкой.

– И что? – спросили мы.

– Этот календарик определенным образом заряжен. Вы не чувствуете?

Мы ничего не чувствовали. То есть я чувствовал, что парапсихолог потеет и воняет, но больше ничего.

– Любой человек, который подержит в руках этот календарик, обязательно проголосует за этого человека.

– Очень интересно, – сказал маленький начальник. – Мы принимаем вас на работу.

Парапсихолог начал ходить на службу. Он приходил в китайском пуховике розового цвета и драных ботинках. Когда он входил в помещение, все бросались к вешалке и доставали из курток деньги с документами. Большого доверия парапсихолог не вызывал.

Под Новый год я собрался домой, в Питер. Меня ждали вечеринки, банкеты и корпоративы. Неожиданно маленький начальник сообщил:

– Ты едешь в Тобольск.

– Зачем?

– Там выборы мэра. Баллотируется наш человек. Мы решили проверить парапсихолога в деле.

– Проверяйте. Я-то здесь при чем?

– Ты должен понаблюдать за ним и оценить его работу.

Я разозлился. Не на шутку разозлился:

– Ты, – говорю, – взял его на работу, ты и наблюдай. А я, знаешь ли, не парапсихолог, чтобы за психами наблюдать.

– Едешь ты. Так решило начальство.

Я залез в интернет и набрал Тобольск. В Москве около ноля, а в Тобольске минус двадцать.

– Я не могу ехать. В Тобольске холодно, а у меня только осеннее пальтишко.

Мне купили пуховик. Как у парапсихолога, только голубенький.

Зато не купили билет на самолет. Перед Новым годом все билеты разобрали. Мы поехали поездом. До Тюмени. Далеко.

Поездка не задалась с самого начала. К нам в купе подселили двух солдат-сверхсрочников, ехавших в отпуск. Они орали, пили водку и называли парапсихолога профессором.

– Выпей водки, профессор, – говорили они.

Парапсихолог от звания профессора не отказывался, но водку не пил.

– Давайте я выпью, – сказал я.

– А ты кто?

– Ну, предположим, доцент.

– Почему доцент?

– Если он профессор, то я доцент.

– Не понял юмора, – грозно сказал старший из солдат.

Водки, впрочем, налил.

– Скажи, профессор, почему чурки письки бреют? – спросил младший из солдат.

Парапсихолог фыркнул, отвернулся и уставился в окно. Вопрос парапсихолог проигнорировал.

– А ты, доцент, не знаешь, почему? – не унимался служивый.

– Не специалист.

Наутро мы ушли в вагон-ресторан. Вечером вернулись.

Пока мы сидели в вагоне-ресторане, младший солдат обмочился. С верхней полки на нижнюю. К счастью, не на мою, а на парапсихолога.

– Но позвольте, – начал возмущаться парапсихолог.

– Хайло закрой, – ответил солдат с верхней полки и перевернулся на другой бок.

– Чего же ты? – спросил я парапсихолога. – Покажи свои способности. Загипнотизируй его. Овладей его сознанием. Преврати в таракана.

Парапсихолог скрежетнул зубами и ушел в тамбур. Там и стоял всю ночь. Наверное, энергией подзаряжался. Кинетической.

Из Тюмени нас привезли в Тобольск. И сдали на руки женщине, начальнице штаба.

Женщина статная. Кустодиевская Венера. Настоящая сибирячка. Кровь с молоком.

Нас она невзлюбила с первого взгляда. Я думаю, она нас даже до первого взгляда невзлюбила. Как услышала, что мы приедем, так и невзлюбила.

Мне показалось, что она любила нашего кандидата. И ревновала. В профессиональном плане. А может, ей денег много платили, и она боялась, что часть из них уйдет нам.

Надо сказать, парапсихолог тоже не удосужился сделать так, чтобы Сибирская Венера отнеслась к нам хоть чуточку лучше.

– Показывайте, чем вы тут занимаетесь, – с важным видом приказал парапсихолог.

Венера вставила в видеомагнитофон кассету и показала фильм про кандидата. Вполне себе кондиционный фильмец. Я, дескать, ваш кандидат – добрый, честный и заботливый.

– Полная чепуха, – вынес приговор парапсихолог. – Никакой энергетики, сплошная фрустрация. С сегодняшнего дня за дело принимаюсь я. Так и быть, научу вас, как надо работать.

Венера поднялась с кресла и встала руки в боки:

– Если сегодня же вы отсюда не уедете, вы отсюда вообще не уедете.

– Почему? – спросил парапсихолог.

– Потому что я вас урою.

– Чего-то, – говорю, – кушать хочется.

Все-таки сибиряки отличаются от нас. Недаром они говорят: «У вас в России». Сибирское гостеприимство – не миф и не фигура речи. Сибирское гостеприимство – это факт. Проверено на личном опыте.

Венера посмотрела на часы – золотые, между прочим, – и всплеснула руками.

– Господи, мальчики, – закричала она. – Простите ради бога. Время обедать, а мы тут лясы точим.

Венера, минуту назад грозившая урыть и меня, и парапсихолога, потащила нас к себе домой, где уже был накрыт стол.

Ледяная водка в графине. Строганина. Уха. Пельмени размером с человеческую голову средней величины.

– Кушайте, мальчики, – бегала вокруг нас Венера. – Простите, что так скромно, не успела как следует приготовиться.

Я наелся до невозможности встать со стола, а парапсихолог даже рыгнул от удовольствия. Говорят, в Корее рыгнуть после обеда – признак хорошего тона. Очень, мол, сытно. Премного вам благодарны.

– Наелись? – спросила Венера.

– Спасибо, – ответили мы, – все было очень вкусно.

– Ну и хорошо, – сказала Венера. – Теперь продолжим разговор. На чем мы остановились?

– Мы остановились на том, что с этого момента я беру кампанию в свои руки, – уверенно отчеканил парапсихолог.

– Да я тебя, сморчок, в вечную мерзлоту законопачу, – заорала Венера.

А что? Время обеда прошло, началось время деловых переговоров.

– Мне нужно отлучиться, – заявил парапсихолог. – Пойду погуляю по городу. Нужно ощутить ауру.

– Иди. Погуляй, – сказала Венера, и что-то недоброе – очень недоброе – сквозило в ее словах.

– На редкость противный тип, – проворчала Венера, когда парапсихолог ушел за аурой.

Я не стал спорить.

– Как ты с ним работаешь? – поинтересовалась Венера.

– Я первый раз с ним работаю.

– Да кто он такой, в самом деле?

Я пожал плечами:

– Псих. Говорят, из психушки сбежал. А неделю назад к нам прибился.

Мне кажется, я был недалек от истины, но Венера мне не поверила. Зато ненависть ко мне прошла и сменилась чем-то вроде симпатии. Но, вероятно, запас ненависти в ее душе был величиной постоянной. Константой. Поэтому венерина ненависть к парапсихологу удвоилась.

К вечеру в штабе собралась самая почтенная публика. Явился кандидат. Звали его Чванов. И выглядел он соответственно – важный, надутый. Пришел спонсор кампании – мужчина худой и строгий. Ну и кое-какие сотрудники штаба. Из руководителей.

Обсудили действующего мэра. Оказалось, что он алкоголик. Я не удивился. Странная особенность: в каких бы городах я ни участвовал в мэрских выборах, везде действующие мэры были алкоголиками. В Тобольске, Йошкар-Оле, Арзамасе. Видимо, должность обязывает.

Наконец, подошел парапсихолог. Обвел всех суровым взглядом и сказал:

– Сейчас мы проведем небольшой тренинг. Выясним, кто будет работать в нашей команде, а с кем мы вынуждены будем расстаться.

– Это еще что? – поморщился кандидат Чванов.

– Это специалист из Москвы, которого вы сами вызвали, – злорадно прогудела Венера.

Делать нечего. Если сам вызвал, пришлось подчиняться.

– Берите стулья и садитесь в круг, – скомандовал парапсихолог.

Все расселись.

– А теперь возьмитесь за руки и закройте глаза.

– Это новая московская технология? – не без ехидства спросила Венера, схватив меня за руку.

– Да. Без этого выборы не выиграть. Многие пытались, да только без толку.

Две минуты мы сидели с закрытыми глазами.

– А теперь, – сказал парапсихолог, – каждый расскажет, что он чувствовал в эти две минуты.

Народ в штабе подобрался ответственный. Вымуштрованный. Коли велели чувствовать, они чувствуют.

Бабушка в вязаной кофте соврала, что испытывали дрожь. Впрочем, бабушка, может, и не соврала. Может, ее от неожиданности в дрожь бросило. Или со страху. У старушек, как известно, нервная система хлипкая.

А юноша-компьютерщик – тот точно соврал, будто прилив сил испытал. Прямо-таки необычайный. Наверное, думал, что ему за прилив зарплату поднимут или премию выпишут.

Дошло до спонсора.

– Я ничего не испытал, – нервно сказал спонсор.

– Такого не может быть, – заявил парапсихолог. – Вы лжете.

– Как вы со мной разговариваете!?

Все притихли. Слышно было, как муха пролетает, если бы в Сибири мухи зимой летали.

– Отстань от него, болван. Это спонсор, – прошептал я парапсихологу.

Парапсихолог неожиданно перешел на «вы»:

– Замолчите, – сказал он мне. – Не мешайте делать опыт.

В тишине его слова были хорошо слышны. Слишком хорошо.

– Какой еще опыт!? – возмутился спонсор. – Я вам что, подопытный кролик?

– Скорее, собака Павлова, – невозмутимо парировал парапсихолог.

От такой наглости спонсор смутился. Не привык, видимо, к такому обращению, вот и смутился. Заозирался по сторонам в поисках поддержки. А все только плечами жмут. Не знаем, мол. Наверное, так положено.

– Так что вы почувствовали? – повторил вопрос парапсихолог.

– Я усталость чувствую, – начал оправдываться спонсор. – Уже половина двенадцатого, а мне завтра в шесть утра вставать. У меня деловая встреча. Отпустите меня, – попросил спонсор уже совсем жалобно.

– Вы можете идти, – строго сказал парапсихолог. – И можете не возвращаться. Вы нам не подходите.

Пристыженный спонсор встал и ушел.

Опыт мне определенно нравился. Только вот сохранять серьезное выражение лица удавалось с трудом.

– Теперь вы, – обратился парапсихолог к кандидату Чванову. – Теперь вы нам расскажите о своих чувствах.

Чванов издавал нечленораздельные звуки:

– Э… гм… хм…

Вряд ли он что-то чувствовал, пока сидел с закрытыми глазами. Он вообще производил впечатление мужчины нечувствительного. Мужчины практического склада, как говорили в давние времена.

Я думаю, он начал чувствовать, когда парапсихолог изгнал спонсора. И чувствовать он начал нечто нехорошее. Нечто, о чем нам лучше бы и знать.

– Смелее. Четче формулируйте свои мысли, – трендел парапсихолог.

– Я сформулирую. Я сейчас все сформулирую. Здесь, понимаете ли, собрались серьезные люди. Нам, понимаете ли, некогда в прятки играть.

Не знаю, почему Чванов назвал нашу игру прятками. Видать, от волнения.

– Я понял, – сказал парапсихолог. – Вас в детстве часто наказывали?

– Что? – вылупил глаза кандидат.

– Наказывали вас часто? Как именно? Ремнем или руками?

– Ну, знаете ли, – выдавил из себя кандидат и с возмущенным видом покинул помещение.

– Он нам тоже не подходит, – заявил парапсихолог.

Я встал со стула:

– Я, пожалуй, тоже пойду.

Дошел до гостиницы. Позвонил начальнику. Не маленькому, а побольше.

– Как дела? – поинтересовался начальник.

– Замечательно. Парапсихолог забраковал спонсора.

– Что значит – забраковал?

– Исключил из команды. Проще говоря, выгнал.

– А спонсор много денег дает?

– Не знаю. Впрочем, это не имеет значения – кандидата парапсихолог тоже забраковал.

Начальство занервничало:

– А ты куда смотрел?

– Я наблюдал. Вы мне велели наблюдать, а вмешиваться вы мне не велели. Да я и боюсь вмешиваться. Я, Андрюха, с детства психов боюсь. Мне в детстве приснилось, что меня псих укусил, и я тоже стал психом.

– Прекрати паясничать, – закричало начальство.

– Разве я паясничаю? Если б ты видел, как ваш парапсихолог паясничал, ты бы не стал говорить, что я паясничаю.

Начальство помолчало. Потом раздраженно произнесло:

– Ты просто хочешь поскорее вернуться домой.

– Как ты догадался?

– Ты не вернешься. Я тебя на всю кампанию в Тобольске оставлю. И Новый год будешь в Тобольске встречать. С белыми медведями.

– В Тобольске нет белых медведей. Тобольск, Андрюха, южнее Питера.

– Вот и замечательно. Вот и оставайся.

– Ты совершаешь ошибку. Тебе хочется меня наказать. Понимаю. Но это эмоции. Интересы дела требуют немедленно меня эвакуировать.

Начальство задумалось. Это начальство – в отличие от маленького – ставило интересы дела выше личного.

– Ладно. Посылаю Александра, а ты сваливай.

Александр был юношей с железными нервами и стальной хваткой. Начальство надеялось, что он с парапсихологом справится. Похоже, не справился. По крайней мере, кандидат Чванов всю кампанию ругался, а выборы проиграл. Но я в то время был уже далеко. На Новый год я съездил в Питер, а потом отправился в свой последний выборный вояж. В город Киров. В бывшую Вятку.

Бывшая Вятка могла бы стать настоящей Вяткой. Но кировчане на референдуме отвергли переименование. Остались верны Сергею Миронычу, который вроде бы в их город ни разу не заезжал. В 15 лет он из Уржума уехал в Казань, а Вятка ему не по пути была. Зато в Уржуме водку хорошую делают. Дешевую и качественную. К водке и переходим. Куда без нее, родимой…

В Киров я приехал в несколько разобранном состоянии.

Сели мы в Москве в поезд. В вагон СВ. Хороший вагон. Купе двухместное, так что солдат не предвиделось. Правда, мой напарник был военный. Из стройбата. Но не солдат, а отставной капитан. Вполне, между прочим, интеллигентный. Каждое утро «Спорт-Экспресс» читал. От корки до корки.

Только мы разместились, как слышим крик. Потом ругань. Потом плач. Потом крик вперемешку с плачем и руганью.

Выходим узнать, в чем дело. Оказывается, в соседнем купе едет мамаша с маленьким ребенком. А в купе стекло разбито. А за окном – изрядный минус. И ветер этак залихватски свистит и в окно дует. Поезд еще стоит, а ветер уже дует. Можно представить, что будет, когда поезд поедет.

– Пересаживайте меня в другое купе, – кричит мамаша и плачет. И ребятенок плачет, чтобы от мамаши не отставать.

– Куда я вас пересажу? – спрашивает проводница. – Свободных купе нет. Да не так уж, надо сказать, и холодно. Всего минус десять.

Послушали мы их препирательства минут пять, после чего напарник говорит мамаше, по-военному четко:

– Мы с вами поменяемся. Переходите в наше купе, а мы в вашем поедем.

Сильно я моего товарища зауважал, хотя перспективе ехать в купе с выбитым стеклом обрадовался не сильно.

Поменялись.

– Надо окно занавесить, – сказал напарник.

– Чем?

Напарник почесал затылок и решил:

– Твоей дубленкой. Мы ее приколотим, у меня гвоздики есть.

– Зачем ты с собой гвоздики возишь? – задал я первый вопрос, но тут же решил, что важнее будет получить ответ на вопрос второй:

– А почему именно моей дубленкой?

– Потому что у меня пуховик, – ответил напарник. – Если его проткнуть гвоздиком, из него выйдет воздух, и он придет в негодность.

Логика меня не убедила.

– Моя, – говорю, – дубленка стоит в три раза дороже, чем твой пуховик. Будет несправедливо в дорогую вещь гвоздями тыкать.

– Сколько лет твоей дубленке?

– Год.

– Год – это уже секонд-хенд. Глупо дырявить новую вещь, если под рукой старье валяется.

И снова логика меня не убедила. Напарник предложил бросить монетку. Я нехотя согласился. Хотя знал, что проиграю. Писатель Акунин придумал Фандорина, который всегда выигрывает в азартные игры. Так вот я – анти-Фандорин. Я всегда проигрываю. Но разумных оснований отказаться от бросания монетки у меня не было.

Бросили. Через полминуты напарник приколчивал мою дубленку к раме.

Нельзя сказать, что дубленка сильно помогла. Поезд тронулся, и ледяной ветер загулял по купе, пробирая до печенок и селезенок.

Напарник, ни слова не говоря, достал из сумки три бутылки «Столичной». Я хотел спросить, зачем он взял с собой водку, да еще в таких количествах, но поленился. Если человек запасся гвоздями, почему бы ему не иметь при себе водку. Не буду даже уточнять, что пластиковые стаканы у него тоже нашлись.

Всю ночь мы пили «Столичную», запивая горячим чаем. Естественно, в Киров мы сошли на ватных ногах, которые едва держали размякшие туловища и тяжелые головы.

– Мне нужно опохмелиться, – заявил я. – Не могу предстать перед местной партийной организацией в таком виде.

– А я бы минералочки хлопнул.

Вот и договорились. Нашли кабак. Взяли меню.

Коктейль. «Мартини» с водкой. Сто пятьдесят на пятьдесят. Отлично. То, что нужно. Я заказал.

Официант принес коктейль, поставил на стол и с интересом на меня уставился.

– Больше ничего не желаете?

– Не желаю.

– Как хотите, – сказал официант и ушел.

Я схватился за стакан и сделал жадный глоток. Огромный глоток. Почти в целый стакан.

Глаза полезли на лоб. Я раскрыл рот, пытаясь докричаться до официанта, но слова почему-то не выходили из глотки. Потом стал засовывать лед в свою разинутую пасть.

Отдышавшись, увидел подошедшего официанта.

– Что это было?

– Коктейль, – ответил официант. – «Мартини» с водкой. Пятьдесят на сто пятьдесят.

Я, кажется, догадался.

– Вы хотите сказать, пятьдесят «Мартини» и сто пятьдесят водки?

– Конечно, – усмехнулся официант. – Какой дурак будет брать пятьдесят водки на сто пятьдесят «Мартини»?

Этим дураком был я. Вернее, я хотел оказаться этим дураком, но не сумел.

Тогда я еще не знал, что Кировская область занимает второе место в России по потреблению алкоголя. А, наверное, и в мире. Круче только соседняя республика Коми. И все равно не понимаю, почему в коктейль нужно было плеснуть отвратительно теплую водку.

Впрочем, у них свои представления об алкоголе. Как-то раз собрались у нас в штабе все кандидаты. Со всей области приехали, чтобы получить деньги на кампанию.

Получили.

– Это дело надо обмыть, – загалдели кандидаты.

– Одиннадцать часов утра – рано обмывать.

– Обмывать никогда не рано, – изрекли кандидаты, и прозвучала эта сентенция настолько веско, что оспорить ее не было решительно никакой возможности.

Пошли в пельменную. Кандидаты сделали заказ. Подозреваю, на все деньги, которые от нас получили.

Принесли водку и пельмени.

– А запивка? – спросил я.

– Ах мы дурачье деревенское, – заволновались кандидаты. – Люди из Москвы приехали, им запивка требуется, а мы, лапти колхозные, и не сообразили.

– Я не из Москвы, я из Петербурга.

– Тем более. Культурная, блядь, столица. Без запивки не обойтись.

Послали самого молодого кандидата за запивкой. Он принес пиво. Каждому по две кружки. По их понятиям – это и есть запивка. Я взял на заметку.

В каждом кировском кабаке – толстенное меню. Пара страниц отводится под кушанья, остальное – под напитки. Главным образом – под коктейли. Коктейли в Кирове – это все возможные спиртные напитки во всех возможных сочетаниях. Иногда весьма причудливых. Я запомнил коктейль «Кировчанка». Замечательный коктейль: «Мартини» и «пиво «Балтика № 3». Странный у кировчанок вкус.

Как ни странно, наши кандидаты, которые из Кирова, употребляли умеренно. С этим проблем не было. Проблемы были с другим.

Кировская региональная парторганизация считалась сильной. Она имела даже одного депутата в областной думе, что по тем временам – временам упадка – считалось роскошью.

Депутат – милейший человек. Весельчак и балагур. Правда, лицо немного туповатое. Очень на актера Толоконникова похож, который Шарикова играл.

Приносит мне областной депутат макет листовки. Чтобы я завизировал и выдал деньги. Читаю биографию: «С такого-то по такое-то время проживал в Лихтенштейне».

– Это что же, – говорю, – получается? Получается, что из четырех лет вашего депутатства три с половиной вы провели в Лихтенштейне?

– Натурально в Лихтенштейне, – смеется депутат. – Замечательная страна.

– Что вы делали в этой замечательной стране?

– Продавал стиральные машины «Вятка-автомат».

Правильно говорят: человек предполагает, а Бог располагает. Я предполагал, что лимит удивлений в моей жизни давно исчерпан. Но тут – челюсть отвисла. Натурально отвисла, как выразился бы кандидат.

Сидит передо мною человек, похожий на Шарикова, который три года продавал стиральные машины «Вятка-автомат» в Лихтенштейне. В стране, где проживает всего 30 тысяч человек. В стране с самым высоким в мире ВВП на душу населения. 118 тысяч долларов на одну лихтенштейнскую душу. Кому там нужны стиральные машины «Вятка-автомат», если даже у меня дома стоит Bosch?

– И что, – спрашиваю, – продали хоть одну?

Депутат самодовольно усмехнулся. Я так и не понял, то ли ни одной не продал, то ли продал столько, сколько мне и не снилось.

– Давайте уберем этот Лихтенштейн.

– Зачем? – обиделся депутат.

– Избиратели не оценят.

– Много ты понимаешь в наших избирателях! Кого они видели, эти избиратели? Каких депутатов? Колхозников! Вонючих колхозников, которые горазды только говно кирзачами месить. А тут – Лихтенштейн! Сказочная страна, о которой они и слыхом не слыхивали. Они решат: коли человек жил в Лихтенштейне – значит, мужик головастый.

– Они будут чудовищно заблуждаться, – вставил начальник штаба из местных.

Депутат захохотал:

– Это уже не моя беда. Лихтенштейн оставляем.

– Но вы не могли помогать избирателям, проживая в Лихтенштейне.

– Я думал о них. Точно – думал! Вставим такой фрагмент: «Вдали от Родины, на чужбине, в далеком и сумрачном Лихтенштейне я ни дня не забывал о вас, мои избиратели».

– Этого мы вставлять не будем.

– Тогда оставляем Лихтенштейн.

Сторговались. Лихтенштейн оставили, а думы об избирателях выкинули.

Через несколько дней депутат заявился с новой порцией агитматериалов. На этот раз – с плакатами.

– Гениальная идея, – с порога объявил депутат. – Округ у меня, так сказать, разношерстный. Много маленьких поселков. Для каждого поселка делаем свой плакат. С учетом, как говорится, местной специфики.

– Хорошая мысль.

Депутат показал первый плакат. На плакате красовался авиалайнер, по виду – Boeing. И надпись: «Вернем авиации крылья!»

– Что за чепуха?

– У них есть поселок, куда раньше «кукурузник» прилетал, – объяснил начальник штаба.

– И чего?

– Больше не прилетает.

– И по этому поводу мы хотим вернуть авиации крылья?

– Ну наконец-то, – радостно закричал депутат. – Наконец-то понял. Я уж думал, ты никогда не поймешь. Доходит до вас, москвичей, как до жирафа.

– Я петербуржец.

– Тем более.

– Хорошо, – сказал я. – Прилетал «кукурузник». Почему тогда на плакате Boeing?

– Ну не «кукурузник» же рисовать. Эх ты, деревня. «Кукурузник» – это не эстетично, понимать надо.

– Показывайте второй плакат.

На втором плакате самолетов не было. Был сам депутат. Вылитый Шариков. Как нарочно фотографию подобрал.

И слоган. Несколько загадочный слоган: «Я из Дурней. Я знаю, что это такое».

– Вы, может, и знаете, только я ничего не знаю. Что такое Дурни?

В слове Дурни я сделал ударение на первый слог. Оказалось, что нужно на второй.

– Дурни – это деревня, из которой я родом, – с гордостью сообщил депутат.

– Она так и называется – Дурни?

– Называется она по-другому, но в народе ее только Дурнями зовут.

Я еще раз взглянул на плакат. Пожалуй, информация, что он из Дурней, – лишняя. Это и по физиономии видно.

– Понимаете, – говорю, – нестыковочка выходит. Когнитивный диссонанс. Либо Дурни, либо Лихтенштейн. Одно из двух.

– Какой еще конкорданс? Вот терпеть не могу ваши столичные штучки. Хотя… – Депутат задумался. – Хотя отличный девиз: «Из Дурней в Лихтенштейн!»

Я молча выдал деньги. Благо плакаты стоили недорого.

За несколько дней до выборов депутат пришел, сияя от счастья:

– Собирайся, молодежь! Праздновать будем!

– По какому поводу?

– Ваш покорный слуга Land Rover купил.

– Поздравляю, – сказал я.

Начальник штаба выразил чувства более сдержанно:

– Вы не могли Land Rover после выборов купить?

– Зачем после выборов, – засмеялся депутат, – если классную машину предложили за недорого.

– Вы в своем Лихтенштейне последние мозги прогуляли, – пробурчал начальник штаба. – Теперь ваш Land Rover нужно вписывать в сведения об имуществе.

– Обязательно?

– Обязательно.

Сведения об имуществе помещались на плакатах, которые висели на каждом избирательном участке. Плакаты были уже отпечатаны, так что Land Rover члены избиркомов вписывали от руки.

Народ приходил на участок, смотрел на плакаты и волей-неволей останавливал взгляд на вписанном шариковой ручкой «Лэнд Ровере».

Народ возмущался:

– Утаить, наверное, хотел, гаденыш. Скрыть хотел от народа свою иномарку. Ничего, вывели прохвоста на чистую воду.

А народ в Кировской области, надо сказать, богатство не уважал. Во всяком случае, депутатское богатство. Народ в Кировской области предпочитал вонючих колхозников, как выражался наш депутат из Лихтенштейна.

У нас в какой-то сельсовет два кандидата баллотировались. Один – директор автоколонны, а другой – обычный водитель в этой самой автоколонне. Так вот водителя выбрали, а директора прокатили. Я же говорю, неспроста они так любят Сергея Мироныча Кирова, мальчика из Уржума.

Наш депутат занял восемнадцатое место. Унизительное для действующего депутата. Впрочем, после Лихтенштейна, Дурней и «Лэнд Ровера» я на него особого и не рассчитывал. Я рассчитывал на Диму, депутата Кировской городской думы.

Не могу сказать, насколько хорошим депутатом был Дима, но кандидатом он был идеальным. По крайней мере, по внешним признакам.

Дима был красив. Причем не гламурно, не гомосексуально, а по-мужски. А главное – профессия. Военный врач. Лучше профессии не придумаешь. Охватывает весь электорат. Для патриотов – военный, для либеральной интеллигенции – врач.

Мы сварганили листовку. Прекрасную листовку. Мне редко нравились мои предвыборные произведения, но эту листовку я смело мог занести в актив. Немного текста и много фотографий. Дима в военной форме. Дима в белом халате. Дима с женой и ребенком. И венец творения – Дима в Чечне. Оперирует в полевом госпитале. Слезы умиления наворачивались на глаза. Такого человека нельзя не выбрать. Это нужно не иметь ни души, ни сердца, ни мозгов.

– Ты сам листовку напечатаешь? – спросил я Диму, закончив с макетом.

– И напечатаю, и разнесу.

– Сам разнесешь?

– Вместе с женой. Еще ребят знакомых подключим. Не переживай.

А я переживал. Мы с напарником иногда наведывались в «Американский клуб». Выпить, на бильярде поиграть или футбол на большом экране посмотреть. И каждый раз в «Американском клубе» мы встречали Диму.

Как-то я сыграл с ним в бильярд. Дима играл лучше, чем Жеглов в «Месте встречи». Лучше, чем Валерка в «Неуловимых мстителях». Да что там Жеглов с Валеркой! Они Диме в подметки не годились. Дима бил кием по шару, шар перелетал ненужные шары и бил в нужный. По воздуху перелетал. Честное слово.

Чтобы так играть, нужно каждый день тренироваться. И желательно – с утра до ночи. А он же еще оперирует. Дежурит. На заседания городской думы ходит. Как только человеку времени хватает?

– Дима, ты разносишь листовки? – поинтересовался я.

– Не сцы, разношу.

– Может, тебе людей в помощь дать? У меня есть.

– Не надо мне людей. Сам все сделаю в лучшем виде.

Дима позвонил за два дня до выборов. В пятницу. В 23.30.

– У меня проблема, – сказал Дима.

– Ты не успел разнести листовки?

– Не успел.

– Много?

– Что много?

– Много листовок не разнес?

Дима помолчал. Видимо, он крепился. Наконец, собрался с духом и признался:

– Ни одной не разнес.

Выяснилось, что Диме стало лень самому разносить листовки. И жене стало лень. Про знакомых ребят я уж и не говорю.

Дима отдал листовки в фирму, которая занималась разноской рекламной продукции. Фирма с удовольствием взялась за распространение листовок. И распространила их на ближайшей помойке. Весь тираж. Потому что директор фирмы был конкурентом Димы по округу.

– Ты не знал, что он твой конкурент? – кричал я в телефонную трубку.

– Откуда я мог знать?

– Ты вообще не знаешь, кто твои конкуренты?

– Как-то не интересовался.

– Поздравляю тебя с успешной избирательной кампанией.

– Может, мы успеем новые листовки напечатать? – робко спросил Дима.

– Конечно, успеем. Сейчас без пятнадцати двенадцать. С двенадцати часов агитировать нельзя.

– Почему?

– По закону. Конечно, Дима, за пятнадцать минут мы успеем напечатать и разнести новый тираж.

– Может, все-таки постараемся? – промямлил Дима.

Я повесил трубку.

Дима проиграл. Проиграл шесть голосов кандидату «против всех». Был в то время такой сволочной кандидат.

Диме не хватило всего шести голосов. При том, что он не разнес ни одной листовки. Разнеси он листовки хоть в одном доме, стал бы депутатом. А так – во всей Кировской области избрался один шофер, да и тот – в сельсовет.

Вот и скажите: можно ли было работать с такими людьми? Можно. Ради денег. Но деньги платили маленькие. Приехав в Москву, я уволился.

* * *

У Жоры зазвонил мобильник.

– Кто это? – недовольно спросил Жора. – Пресс-секретарь? Какой пресс-секретарь? Ах да, пресс-секретарь. Глава администрации вернулся с совещания? Поздравляю. Какая Аллея блогеров? Ах да, конечно, Аллея блогеров.

Жора передал трубку Артуру. Не мне, а Артуру.

Артур с минуту послушал пресс-секретаря и сказал одно слово:

– Понял.

Все с интересом уставились на Артура.

– Кажется, я понял, где находится ваша Аллея блогеров.

– Я уже давно это понял, – закричал захмелевший оператор. – Она находится здесь. В этом самом кабаке. Мудрые строители решили послать ее к черту и возвести более близкое к народу заведение.

– Вы ошибаетесь, – вежливо, но высокомерно сказал Артур. – Похоже, Аллея блогеров действительно существует.

Пораженные до глубины души, мы расплатились и вышли на улицу.

Глава тринадцатая

По школам

Аллею мы нашли достаточно быстро.

– Почему ты с самого начала ее не нашел? – укоризненно спросила меня Аня.

– Потому что эта аллея существует уже лет тридцать. Откуда я знал, что она теперь блогеров?

– Ты никогда ничего не знаешь.

Мы увидели убогие саженцы на подпорках.

– А где же таблички с именами блогеров? – поинтересовался Жора.

– Наверное, их купчинские гопники сперли, – резонно заметил оператор.

Впрочем, у одного из деревьев действительно обнаружилась воткнутая в землю деревянная табличка, на которой болталась бумажка «Команда ВКонтакте».

Оператор настроил камеру.

– Скажи чего-нибудь, – велел мне Жора.

– Что я скажу? Что я могу сказать по поводу этого убожества? Мне решительно нечего сказать.

– Давайте я скажу, – предложил Артур.

– Замечательная мысль, – согласился Жора.

– Вы видите так называемую аллею… – начал вещать Артур.

Я не выдержал:

– Он не блогер, это я – блогер.

– Уйди из кадра, болван, – заорал оператор.

Я ушел. Артур, выпятив живот, возмущался, что народные деньги тратятся черт знает на что.

– Вы прекрасно говорите, – сказал Жора. – Может быть, вы проведете нам экскурсию по Купчино?

– Конечно, – захлопала в ладоши Аня. – Он проведет, а этого алкоголика мы отправим домой.

Это она про меня? Безусловно, про меня. Тут и сомнения быть не может.

Честно говоря, мне не хотелось проводить экскурсию по Купчино. Но мне хотелось, чтобы меня поуламывали. Поупрашивали. Поуговаривали. Я не был готов, что меня вот так – с легкостью – отпустят. Даже не с легкостью, а с облегчением. И, прямо скажем, с позором.

– Поехали, – сказал Жора.

Артур пересчитал личный состав.

– Мы все в машину не поместимся.

– Поместитесь, – сказала Жанна, про которую я как-то совсем забыл.

– Не поместимся.

– Поместитесь, – повторила Жанна. – Потому что я остаюсь.

– Правильно, – согласился Артур. – Доведи его до дома.

Я запротестовал:

– Меня не надо доводить.

– Мы разберемся, – сказала Жанна.

Когда машина скрылась из виду, я спросил:

– И что теперь?

– Ты, кажется, собирался проводить экскурсию.

– Вроде того.

– И куда ты хотел отправиться?

– К школе, где я учился.

– Пошли.

Мы шли не спеша. Зашли в магазинчик, Жанна купила бутылку пива. Я старался на нее не смотреть. Она мне нравилась. Пожалуй, даже больше, чем Аня. Но было в ней что-то загадочное и пугающее. Что-то слишком серьезное для меня.

– Зачем им понадобилась экскурсия по Купчину? – спросила Жанна, просклоняв название моего района.

– Репортаж делают.

– Про эту дыру?

– Это далеко не самая большая дыра.

– Не самая большая, но самая глубокая.

– Я видел гораздо глубже.

– Где? Только не говори: «В Караганде».

– Я не скажу в Караганде. Я скажу в Йошкар-Оле. Один раз я пошел в самый крутой ночной клуб Йошкар-Олы. Вместе с напарником.

– Каким напарником?

– По работе. На входе в клуб нас остановил бармен.

Он грозно посмотрел и сказал:

– У нас вход платный.

– Сколько? – спросили мы.

Бармен гордо вскинул голову и ответил:

– Пятнадцать рублей.

Мы усмехнулись и заплатили.

– Уважаемый, – сказал я, – какие бонусы положены нам за эти деньги?

– Сегодня у нас будет стриптиз, – ответил бармен, которого слегка распирало от важности.

Я страшно обрадовался. Когда еще удастся увидеть марийский стриптиз?

Мы ели, пили, а стриптиз все не начинался. Я пошел к бармену разузнать, что к чему.

Бармен сказал, что стриптиз будет, если соберутся 20 посетителей, каждый из которых купил билет по 15 рублей. Иначе нечем заплатить стриптиз-группе.

Я спросил, сколько посетителей уже собралось.

– Восемнадцать, – ответил бармен.

Я доплатил недостающие 30 рублей.

Стриптиз-группа состояла из одной стриптизерши. Видимо, в целях экономии. Стриптизерша косила под нищенку в метро. Она быстро сбросила с себя одежду и, оставшись в одних трусиках, ходила между столиков и просила денег. Я насыпал ей в трусики мелочь. Мелочь высыпалась на пол. Я думал, она станет ругаться. Но она встала на карачки и принялась собирать мелочь.

Я пошел в курилку. И познакомился там с девушкой, одетой лучше остальных. Хотя правильнее было бы сказать, что остальные были одеты еще хуже. Я спросил, сколько, по ее мнению, должен зарабатывать молодой человек.

– Полторы тысячи, – ответила девушка.

Я не спрашивал, полторы тысячи чего. Я уже знал, что рублей.

– Полторы тысячи рублей? – переспросила Жанна. – Но…

– Это Йошкар-Ола.

– Почему тебя все время тянет в какие-то жуткие дыры?

– Не бывает дыр. Везде примерно одинаково.

– И в Рио-де-Жанейро? – засмеялась Жанна.

– Не знаю. В Рио-де-Жанейро я не был. Я про Россию.

– А в Москве?

– А что в Москве? Я там работал полгода. У меня был свой кабинет, в котором окна выходили на МХАТ. Однажды я встречался по работе с одним человеком. Не в кабинете, а в кафе. Человек предложил выпить коньяку. Я отказался. Он настаивал. Я выпил полташку. На следующий день мне показали донос. Человек докладывал начальству, что я пью на рабочем месте.

Жанна засмеялась:

– Тебе что-нибудь за это было?

– Нет, конечно. Мне просто было тошно. Гораздо хуже, чем в Йошкар-Оле.

– В Йошкар-Оле лучше, чем в Москве?

– Везде одинаково. Так же как здесь, в Купчино. Весь мир – Купчино. Ну, вся Россия – точно.

– А я читала, что вся Россия – палата номер шесть.

– Очень может быть. Но ни в какой другой палате я жить не способен.

– Почему?

– Не знаю. Может быть, воспитание. Вот, кстати, школа, в которой я учился.

Мы подошли к стандартному – буквой Н – зданию школы № 364.

– Ты все время учился в этой школе?

– Нет, я учился в четырех школах. Одна из которых очень хорошая, а три остальных – в Купчино.

– Эта школа первая?

– Это вторая. В первой ничего интересного не было. Я там два первых класса учился. Хотя именно там не заладилась моя карьера.

Жанна опять засмеялась:

– В первом классе или во втором?

– По-моему, в первом. Мы выбирали командира октябрятской звездочки.

Все вставали и выдвигали кандидатуры. А я встал и сказал: «Я сам хочу быть командиром». Никто, кроме меня, самого себя не выдвинул. На голосовании я набрал один голос. Свой собственный.

– Сочувствую, – сказала Жанна. – Наверное, это очень больно – перенести такое разочарование в раннем детстве.

– Да брось ты. Этот случай никак на мне не отразился.

– Тебе так кажется, – сказала Жанна. – На самом деле, отразился.

– Замечательно! Сейчас ты выведешь, что я вырос закомплексованным уродом из-за того, что в семь лет меня прокатили на выборах командира октябрятской звездочки. Видимо, из-за этого же я через двадцать лет проигрывал избирательные кампании, которые вел.

– Вполне возможно. Все в жизни имеет свои причины.

– Слушай, заканчивай со своим психоанализом. Тем более что еще в школе я достиг большего, чем командир звездочки.

Я учился в шестом классе. На дворе – перестройка, гласность и ускорение. В параллельном классе случилась революция. Этим классом руководил историк Михал Михалыч. Он не был диктатором. Скорее, он был размазней. Что-то типа Николая II. Ну и довел класс до революции.

Он решил задержать их после уроков. Они встали и пошли к выходу. Михал Михалыч – по примеру трехсот спартанцев – перегородил узкий дверной проем. Варварские орды 6-го «А» смели Михал Михалыча и изрядно потоптали его ногами. Он вскочил и ударил зачинщицу журналом по голове.

Зачинщица принесла справку о сотрясении мозга. Это было полное вранье. Даже если принять гипотезу о наличии мозгов в голове зачинщицы, классным журналом их не сотрясти. Но Михал Михалыча выгнали из школы с волчьим билетом.

Наша классная руководительница учла горький опыт и решила предотвратить революцию в нашем классе. Решила наладить диалог с обществом. Общество тогда возглавлял я. На свободных демократических выборах меня избрали председателем совета отряда. Это – не президент. Это, скорее, лидер оппозиции.

Я был самым умеренным. То есть я был совершенно неумеренным, но по сравнению с остальными – еще ничего.

Классная собрала нас и родителей на какой-то совместный сэйшн. Назовем его Демократическим совещанием. Мы должны были обсудить наболевшие проблемы, которые, собственно, заключались в том, что мы нашу классную терпеть не могли.

Она долго о чем-то говорила. По-моему, про перестройку. Я перебил.

– Рот закрой, – сказала классная руководительница.

– Как вы разговариваете с моим сыном, – возмутился мой отец.

– Это черт знает что такое, – закричали все вокруг.

Как и в 17-м году, Демократическое совещание закончилось полным провалом.

Классная не унималась. Она создала некий орган из наиболее авторитетных учеников нашего класса. Назовем его Предпарламент.

Классной хотелось «успевать за общественным развитием и ожиданиями людей». Она села за стол переговоров. Поинтересовалась нашими ожиданиями.

– Дискотеку бы надо устроить, – сказали мои одноклассники.

– Давайте лучше устроим КВН, – сказала классная. – Или сходим в Эрмитаж.

– А давайте лучше дискотеку, – сказали мои одноклассники.

Они, как один, представляли непримиримую радикальную оппозицию. К тому же, что немаловажно, неподкупную. Между обществом и властью зияла пропасть.

Эпоха либеральных заигрываний закончилась. Через две недели меня сняли с должности. Более того, вообще отменили свободные выборы. Председателем совета отряда назначили девочку-отличницу. Она была единственной, которая пришла на организованный классной руководительницей КВН.

Последовали репрессии. В частности, меня выгнали из школы.

– Какая чушь, – сказала Жанна. – Какая восхитительная чушь.

Я не знал, обижаться на ее слова или счесть за комплимент.

– Тебя выгнали из школы за то, что вы не пришли на КВН? – спросила Жанна.

– Меня выгнали по совокупности. Меня только из пионеров три раза выгоняли.

– За что?

– Один раз – за «Клуб самоубийц». Я был самым маленьким в классе и никого не мог побить.

– Все били тебя?

– Прекрати искать проблемы в моем детстве. Никто меня не бил. Потому что я дружил с самыми большими, хоть и был самым маленьким. Но мне самому хотелось кого-нибудь побить. И вдруг по телевизору я посмотрел фильм «Приключения принца Флоризеля». И – по аналогии – придумал игру. Раздаются карты. Тот, кому выпал туз треф, может целую минуту бить того, кому выпал туз пик.

– Какой ужас!

– Наши девочки решили точно так же. И настучали классной руководительнице. Мы успели сыграть только два кона. За это меня выгнали из пионеров в третий раз. За что выгоняли предыдущие два, честно говоря, уже не помню. А главное, что меня ни разу не принимали обратно. В третий раз я не выдержал. Вы, говорю, не можете меня исключить, потому что меня уже два раза исключали, а обратно не принимали. Разумно, сказали мне, и все равно исключили.

– Я бы тебя тоже исключила.

– Не сомневаюсь. Но самое обидное, что оба раза, пока мы сыграли, туз пик выпадал мне.

Жанна поперхнулась пивом от смеха.

– Ты был исключительный дебил.

– Спасибо.

– И, конечно, плохо учился.

– Не угадала. Я хорошо учился, хоть учителя и старались отбить к этому всякую охоту.

Помнится, в третьем классе мы на математике впервые писали контрольную по вариантам. А я не врубился, что к чему, и решил оба варианта. И первый, и второй.

– Дураков работа любит, – сказала учительница.

– Почему? – спросил я.

– Надо было один вариант решить, а ты зачем-то решил оба.

– Я, – говорю, – не скумекал.

– Потому что, – говорит учительница, – ты тупой.

Я расстроился и вечером рассказал родителям, что я дурак.

– Это твоя училка – дура, – сказал отец. – Если ты решил два варианта – значит, ты не тупой.

– Так я правильно сделал, что решил оба варианта? Нужно было оба решать? – спросил я.

– Ты чего, – говорит отец, – тупой?

С тех пор я всегда решал два варианта и рассылал оба решения по рядам. С одного списывал мой ряд, а с другого – соседний. Но учителям я об этом уже не говорил, чтобы они не заподозрили меня в тупости.

Было у меня два приятеля. Оба – круглые двоечники. Но один нормальный, а второй – совсем деревянный. Который нормальный, тот списывал три задачки из пяти, получал свои три балла и отдыхал, довольный жизнью.

А второй списывал все пять задач.

– Зачем, – говорю, – ты списываешь пять задач? Кто поверит, что ты решил все пять задач? Спиши три задачи и получи трояк.

– А если в одной из задач ты ошибешься? – отвечал тупой приятель. – Тогда мне поставят два.

Он понимал, что три решенные задачи, в одной из которых ошибка, превращаются в две решенные задачи. То есть он умел отнимать от трех один и получать два. По-моему, этого достаточно, чтобы выдать человеку аттестат об окончании купчинской школы.

Но тупой приятель упорно списывал все пять задач. Математичка, естественно, не верила. И на следующем уроке вызывала его к доске. Давала самую простую задачу. Мой приятель, конечно, не мог ее решить.

Самое интересное, что математичка говорила ему ровно то же, что и я.

– Зачем, – говорила математичка, – ты списал пять задач? Списал бы три. Не могу же я поставить тебе «пятерку».

И ставила «банан».

– И правильно делала, – сказала Жанна. – Только в Купчино учатся такие дебилы.

– Только в Купчино? Но педагогическую практику я проходил на Васильевском острове. Задал письменную работу.

– По какому предмету?

– По истории. В письменной работе был вопрос: «Назовите известных вам полководцев, репрессированных в 30-е годы». Какой-то дурак написал: «Бухарин, Фрунзе и Луначарский». А все остальные с него списали. И во всех ответах значились эти идиотские Бухарин, Фрунзе и Луначарский.

– Что, – спрашиваю, – за чушь?

– Никакая не чушь, – отвечают дети. – Бухарин был репрессирован?

– Был.

– А Фрунзе был полководцем?

– Был.

– Вот видите, – говорят дети, – все правильно мы ответили.

И, кстати, учительница, что руководила практикой на Васильевском острове, тоже было туповатой.

Однажды я пришел на урок не в духе. Я был маленько с бодуна, вот и пришел не в духе. И вызвал к доске отличницу.

Она тараторит про начало Второй мировой войны. А я понимаю, что она слово в слово пересказывает учебник, который я сам только что читал.

– Скажите, – говорю, – а почему Германия напала на Польшу, а, к примеру, не на Испанию?

Отличница стоит, вылупив глаза и раскрыв рот. Молчит.

– Три, – говорю. – Это максимум, что я могу вам поставить. Историю, – говорю, – надо понимать, а не зубрить.

После урока училка принялась на меня кричать.

– Я, – кричит, – сама не могу ответить на этот вопрос.

– Это, – говорю, – вас не красит.

– Так почему же Германия не напала на Испанию?

– У них нет общей границы.

– Это не аргумент.

– Хорошо. Франкистская Испания была союзницей гитлеровской Германии.

Училка поскрежетала зубами и говорит:

– За проведение этого урока ставлю вам три. Это максимум, что я могу вам поставить.

Жанна решительно встала на сторону училки:

– Я бы тебе и трех не поставила.

Мы дошли до двора, в котором я рос до 12 лет.

– Вот подъезд, в котором я жил. А вот в том подъезде, – я показал рукой, – был подростковый клуб «Октябрь». Мы играли за него в футбол на турнир «Кожаный мяч». И все время проигрывали. А как-то, значит, играем на своем поле. Вот на этом, видишь? Теперь тут ворот нет, а раньше были. Здесь мы и играли.

Перед матчем знакомые гопники подошли к вратарю гостей. «Отобьешь хоть один удар – огребешь», – сказали гопники. Мы выиграли. С минимальным счетом – 1:0. Мне до сих пор стыдно, что я не забил пенальти. Я знал, что вратарь не будет отбивать. Что достаточно просто катнуть мяч. И все-таки ударил выше ворот. Ты меня слушаешь?

Жанна пристально смотрела мне в глаза. Я схватил ее за плечи, прижал и – как-то не целясь – попал губами в губы.

Глава четырнадцатая

Дом

У своей парадной я остановился.

– Видишь красное здание? – спросил я Жанну. – Это школа. Я в ней учился один год. В восьмом классе. По тогдашней системе, по нынешней это будет девятый.

– Пошли посмотрим на школу, – потребовала Жанна.

– Чего ты там не видела?

– Никогда не видела таких школ. Похожа на крепость.

– У нас полно таких школ.

– Я училась в центре и никогда таких школ не видела.

Пошли смотреть.

– Эта школа была жутковатой даже по купчинским меркам, – объяснил я. – Один раз замещать урок по русскому языку пришла молоденькая учительница. Мы с приятелем играли в ножички на парте.

– Прямо на парте?

– Прямо на парте. Учительница подскочила и потребовала прекратить.

«Отстань», – сказал ей приятель. «Ты еще маленький мне хамить», – завизжала учительница. «Маленький у тебя в штанах», – спокойным тоном ответил приятель.

– Ерунда какая-то, – возмутилась Жанна. – Так можно сказать мужику, а в отношении женщин эта присказка не имеет смысла.

– Согласен. К тому же учительница была в юбке. Мы все осудили приятеля за неграмотность. Другой приятель любил жевать обложки от тетрадок за три копейки. Зеленые такие обложки. Он жевал их целый урок. Потом выплевывал содержимое в ладонь. От одного вида этого месива пробирала тошнота. Приятель размахивался и запускал эту дрянь в доску. Рикошетом от доски она попадала точно в физиономию физичке.

– Хватит, – прервала меня Жанна. – Скажи лучше, как тебе приходилось в этой школе?

– Сначала трудновато. Я же был новеньким. Два раза пришлось подраться. А потом – нормально. Подружился почти со всеми гопниками. И даже временами ходил вместе с ними сидеть у парадной и слушать магнитофон в полиэтиленовом пакете.

– Помню, – обрадовалась Жанна. – Никогда не понимала, почему магнитофон нужно было носить в пакете.

– Этого никто не понимал. Здесь нелепо искать логику. А почему мушкетеры носили шляпы с перьями?

– Вы не носили шляпы с перьями.

– Шляпа с пером не очень подходит к ватнику и кирзачам.

– Ты носил ватник и кирзачи?

– Всего один раз. Меня донимали вопросом, почему я не одеваюсь согласно правилам. То есть в ватник, кирзачи и солдатский ремень. Я понимал, что оскорбляю людей своим пренебрежением к их обычаям и традициям. Между нами рвались духовные скрепы. И я надел ватник. Надел сапоги, причем не кирзовые, а хромовые, которые считались круче. И подпоясался морским ремнем, доставшимся от дяди. «Почему всегда так не ходишь?» – спросили знакомые гопники. «С этими вещами слишком много связано, чтобы носить их каждый день», – мрачно сказал я. Они понимающе кивнули.

– Терпеть не могу гопников.

– Я тоже гопник.

– Ты?

– В душе гопник. Между прочим, у гопников был свой кодекс чести. Скажем, они никогда не тронут тебя, если ты идешь с девушкой. Если ты проводил ее и возвращаешься один, могут и навалять. Если с двумя девушками – тоже могут. Но если с одной – никогда.

– Что-то мне не верится, – сказала Жанна.

– Напрасно.

– Эй, красавица! – раздался голос позади нас.

Мы обернулись. Трое уродов пялились на нас и ржали. Всем лет по двадцать. Тупые наглые хари.

– А ты, лопух, чего обернулся? – спросил меня крайний слева. – Ты тоже, что ли, красавица?

– Чего надо? – спросил я.

– От тебя ничего, – сказал урод, который стоял по центру, и попытался схватить Жанну за руку.

Она отшатнулась.

– Ну чего? – крикнул мне урод слева и встал в боевую стойку.

Я тоже попытался встать в какую-нибудь позицию.

В этот момент Жанна подскочила к железной ограде и с размаху разбила об нее пивную бутылку.

– Пошли вон отсюда, недоноски, – сверкая глазами, закричала Жанна, сжимая в руке «розочку».

Она была дьявольски красива. Как я сразу не заметил? Впрочем, меня можно простить. Смазливые девчонки красивы, когда улыбаются, но истинная красота проявляет себя в гневе. Только в гневе.

Уроды, кажется, тоже осознали, что красота – страшная сила. Они попятились, развернулись и быстрым шагом зашагали прочь. Жанна подошла к урне и выкинула «розочку».

– Говоришь, никогда не тронут, если идешь с девушкой? – смеясь, спросила она.

– Времена меняются. И люди меняются вместе с ними.

Жанна невесело усмехнулась.

– И кто из нас гопник? – спросил я. Просто так спросил. Потому что нужно было чего-то сказать.

Жанна не ответила.

Мы молчали.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросила Жанна, которой, видимо, тоже хотелось чего-то сказать.

– Вчера Артур рассказывал мне про Борхеса.

– Артур? Про Борхеса?

– Я сам удивился. И тем не менее – рассказывал. Борхес уверял, что в мире существуют только четыре сюжета. За сегодняшний день я прожил все четыре.

– Нельзя ли поподробнее?

Я собрался с мыслями:

– Первый сюжет – это поиск. Ясон, плывущий за золотым руном, и тридцать персидских птиц, пересекающих горы и моря, чтобы увидеть лик своего бога – Симурга, который есть каждая из них и все они разом.

– И что?

– А то, что мы сегодня, подобно Ясону, весь день искали эту гребаную Аллею блогеров.

– Которая оказалась каждым из вас?

– Не будем вдаваться в детали. Второй сюжет – осажденный город. Троя, обреченная огню и мечу. И мы, осажденные в кабаке гастарбайтерами, которых обидел этот полудурочный шофер. Третий сюжет – возвращение. История об Улиссе, после десяти лет скитаний по грозным морям и остановок на зачарованных островах приплывшем к родной Итаке, и обо мне, после дня скитаний по кабакам и помойкам пришедшем к родному…

– Понятно. Какой четвертый сюжет?

– Самоубийство бога.

– Богом ты, конечно, считаешь себя. Но где ты видишь самоубийство?

– А разве я не самоубился? Я должен был защитить тебя, а ты защитилась безо всякого моего участия.

– Ты же не струсил.

– Этого только не хватало.

– Не обижайся. Я просто тебя опередила. Все хорошо. Ты говоришь, что никаких сюжетов, кроме этих четырех, не бывает?

– Так говорит Борхес.

– Не верь твоему Борхесу. Сегодня тебя ждет, по меньшей мере, еще один сюжет.

Мы пришли. Я открыл дверь. Собака запрыгала, просясь на улицу.

Жанна, ни о чем не спрашивая, прошла на кухню. Я за ней.

– Будем пить чай, – сказала Жанна.

– Чай?

– Чай.

– А коньяк?

– Коньяка не будет.

Жанна поставила чайник и принялась вытирать стол.

– Какая же у тебя грязь.

– Да уж, здесь нужно месяц убираться. За день точно не справишься.

Жанна улыбнулась:

– Я и не собираюсь справляться за день. Впереди у нас куча времени. Кстати, я остаюсь у тебя.

– У меня только один диван.

– А зачем нам два дивана?

Я заметил, что все время улыбаюсь какою-то растерянной улыбкой.

– Погуляй с собакой, – сказала Жанна.

Я посмотрел на Ллойда:

– Дружище Ллойд, мы прекрасно жили вдвоем. Мы три года жили вдвоем. Но, похоже, у тебя появилась новая хозяйка.

Ллойд встал на задние лапы и завилял хвостом.

Сноски

1

В те времена спиртное не продавалось после 23.00.

Content

Глеб Сташков
Записки купчинского гопника

Глава первая Дом

Глава вторая Купчилэнд

Чем пахнет Купчино

Глава третья Наш Колизей

Глава четвертая Отдых

Глава пятая Карьеры и карьера

Глава шестая Лахденпохья

Глава седьмая Аллея блогеров

Глава восьмая Проблема

Глава девятая В осаде

Глава десятая Явление героя

Глава одиннадцатая Потеря популярности

Глава двенадцатая На волю

Глава тринадцатая По школам

Глава четырнадцатая Дом

Сноски