Клод Изнер

Дракон из Трокадеро

Посвящается нашей мамочке Этии, которая дала нам жизнь, подарила свою фамилию, научила любить и привила вкус к книгам

В приходе Всех Святых я с бабой жил своею.

Я мебельщиком был, модисткою – она.

Мы много долгих лет не знали горя с нею:

И полон дом добра, и толстая мошна.

Коль в воскресенье был денек пригожий,

Мы, приодевшись, шли рука к руке

Взглянуть, как в переулке Краснорожей

Буржуев будут тяпать по башке.

Там брызжут весело мозги,

Толпа гогочет: «Каково!»

Король Убю раздаст долги!

Ура Папаше, мать его![1]

Альфред Жарри

Из пьесы «Убю рогоносец»

Перевод с французского осуществлен по изданию «Le dragon du Trocadéro»

Éditions 10/18, Département d’Univers Poche, 2014

© Éditions 10/18, Département d’Univers Poche, 2014

© Липка В., перевод, 2014

© ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2015

Глава первая

Пятница, 20 июля 1900 года

Они стояли на мосту Александра III. Ихиро Ватанабе страстно хотел, чтобы вид огромного города, возведенного в центре столицы и обреченного очень скоро исчезнуть с лица земли, с первого взгляда поразил кузена до глубины души.

В этом эфемерном городе заложили фундаменты дворцов, призванных превзойти серали из восточных сказок, построили целый квартал, в котором блеск прошлого чередовался с многообещающим будущим, затем произнесли с дюжину речей о славе нации и международном престиже и стали настойчиво вбивать в головы французам два слова, предназначенные отвлечь их от повседневных забот: Всемирная выставка.

По берегам Сены, на которой среди яхт и барж сновали прогулочные пароходики, выстроились в ряд каменные фасады всех размеров, оттенков и фактур. Ихиро показал на лес башенок, дозорных вышек и коньков крыш.

– Весь Старый Париж на участке в триста метров длиной. За пешеходным мостом Инвалидов[2] взору предстают оранжереи Дворца садоводства и огородничества, Дворец конгрессов, мост Альма, чуть дальше посетителям предлагается ряд захватывающих дух зрелищ: Большое колесо[3], Луна с расстояния всего один метр[4].

Исаму прилагал отчаянные усилия, чтобы не зевать. Ему было невыносимо скучно, донимала жара, хотелось пить. Все эти сооружения, плоды воображения амбициозных архитекторов, выросшие как грибы после дождя, напоминали ему немыслимых размеров базар. Цветовая гамма – да, никаких вопросов. Довольно удачная компоновка. Но такому человеку, как он, без конца бороздившему моря и океаны, побывавшему в самых разных уголках мира, от Сан-Франциско до Гонконга, и ходившему на судне вдоль берегов Западной Африки, коммерческие ярмарки, даже самые яркие и кричащие, были совершенно безразличны.

– Ну, что скажете, Исаму-сан? – спросил Ихиро. – Чтобы увидеть все, никакого времени не хватит. Хотя сегодня вы ознакомились со значительной частью достопримечательностей.

Исаму хранил молчание. Ихиро с беспокойством поглядел на него. Неужели кузен не испытывает даже толики восторга?

– На набережной Орсе расположилась улица Наций, – продолжал он, – Мадрид, Копенгаген, Будапешт, Венеция, Нюрнберг! Кузен, пойдемте ко входу 24.

Исаму вовсю старался не выдать своей усталости. В конце концов, старик оказал ему самый радушный прием. Неожиданное везение, позволившее на время оставить у него товар, чтобы затем, не торопясь, надежно его спрятать. Ради этого можно было немного потерпеть неуемную склонность родственника скармливать собеседнику сведения, действующие почище любого снотворного. Ихиро упорно обращался к нему «Исаму-сан», видимо, напрочь забыв о том, что этот кузен, будто свалившийся с неба, был американцем и от японца в нем остались лишь внешность да знание языка.

– Всего таких входов сорок пять, и это если не считать главного, монументальных ворот на площади Согласия – в них семьдесят шесть проходов, воспользоваться которыми могут шестьдесят тысяч человек. Выставка открыта с восьми утра до одиннадцати вечера. Семь почтовых отделений и… Куда я засунул список парижских ресторанов?

У Исаму было лишь одно желание: оградить себя от этого нескончаемого потока слов. Он вот уже две недели жил у кузена в крохотной двухкомнатной квартирке на улице Лекурб. Когда он поднимался по лестнице, его брал за горло тошнотворный запах ассенизационных бочек. Исаму не был чересчур изнежен, но такую вонь вынести не мог, это было выше его сил. Везде, с первого по седьмой этаж, царила немыслимая грязь. В квартирах, тесно сгрудившихся на лестничных клетках, он мельком видел детей, которые лежали в деревянных ящиках, набитых соломой и заплесневелым тряпьем. Картина напомнила ему плавание на борту «Токио Ши», который в феврале 1885 года доставил его, в числе девятисот пятидесяти эмигрантов, из Японии на Гавайи… Это было так давно – и будто бы вчера! Несколько недель назад Исаму совершил трудное и опасное путешествие, будущее рисовалось туманным и вселяло тревогу.

– Предполагается, что выставку увидят свыше пятнадцати миллионов посетителей. Могло бы быть и больше, если бы Англия из-за войны в Трансваале не была в трауре, а Франция не всполошилась после объявления о намерении послать войска в Китай. Иностранные дипломатические миссии в Пекине держат осаду… Исаму-сан, вы меня слушаете?

Исаму часто щурил глаза. От неустанно жестикулировавшего кузена он будто пребывал в каком-то хмельном угаре, отделывался дежурными фразами и тщательно следил за тем, чтобы не допустить промаха.

– Прискорбно, – сказал он.

– Ага, нашел! Вот он, мой список. Исаму-сан, вам известно, что в столице насчитывается две тысячи кафе и полторы тысячи ресторанов? «Прюнье», «Дюран», «Вебер», «Максим», «Ноэль Петерс», «Поккарди»…

Силуэты прохожих корчились в ослепительном сиянии солнца, напоминавшем собой дыхание невидимого дракона. Многие усиленно обмахивались газетами, веерами, кусками картона. За пеленой зноя Исаму разглядел господина в большой надвинутой на лоб панаме. Из-за обостренных до предела чувств ему показалось, что к сюртуку этого человека принайтовлены начищенные до блеска медные пуговицы. Мир вокруг поблек, как в тумане, внимание привлекали лишь эти пуговицы.

«Может, галлюцинация?» – спросил он себя.

Обзор перегородило многочисленное семейство. Мужчина с медными пуговицами испарился. Исаму напрягся, от ощущения опасности пульс забился быстрее. Все имеет свою цену. Передышку он получит только тогда, когда убедится, что товар в надежном месте. Сразу после захода в сенегальский порт Сен-Луи Исаму по множеству мелких признаков определил, что уверенность, которую он испытывал, вполне могла оказаться фикцией. Неужели за ним следили?

– Вы обязательно должны увидеть ночную иллюминацию во Дворце электричества. Ох уж этот прогресс, Исаму-сан!

Чтобы справиться с волнением, Исаму отмахнулся, будто отгоняя воображаемую муху. В голове проносились случайные мысли: плантация сахарного тростника… Рыбный рынок… Дом терпимости, завсегдатаями которого были экипажи китобойных судов… Дружба с Робером Туреттом, обосновавшимся во Флориде французом, который зарабатывал на хлеб продажей рисунков экзотических птиц, выполненных гуашью. Когда Исаму сказал ему, что в Париже у него живет кузен, Туретт спросил его адрес: «Зайду передам от вас весточку. Через пару месяцев я как раз собираюсь в Париж, попытаюсь продать издателям эстампов мои орнитологические этюды».

За два года до этого Туретт предложил ему содействие и поддержку. Эта неожиданная помощь вдохнула в Исаму новые силы. Всем урокам, которые ему преподавал Робер, он придавал конкретное воплощение и был готов на все, лишь бы покончить со своим положением изгоя. А теперь, почти достигнув цели, был вынужден шляться по Парижу в компании совершенно незнакомого кузена, по вечерам маячившего у входа в театр в облачении самурая.

– Как-то мне досталась контрамарка в Музей истории армии, – продолжал Ихиро. – Раньше противники сражались с помощью одинакового оружия, но сейчас каждая военная кампания характеризуется каким-нибудь новым, доселе неведомым изобретением. Винтовки системы Шаспо, пулеметы, шрапнель, броненосцы, миноносцы, а завтра – даже аэростаты! Летать – это же мечта любой современной нации!

– Грань между мечтой и кошмаром порой бывает очень хрупкой, – ответил Исаму.

Он потому и оказался сегодня здесь, что верил в свою мечту. Исаму помнил изнуряющую рубку сахарного тростника, сдерживаемый гнев, бегство в Гонолулу, где он застрял в роскошном борделе под названием «Дом певчих птичек», свою покорность – и бунт, тщательно скрываемый за неизменной улыбкой. Мойщик посуды! Тысячи тарелок, бокалов, ножей и вилок ждали его в мыльной воде, пока все эти господа и дамы прохлаждались в любовных гнездышках, выдержанных в розовых или алых тонах и до самого потолка выложенных зеркалами. И единственная возможность убежать от действительности: уроки французского, которые ему преподавал Робер Туретт. Несколько месяцев спустя Исаму сделал для себя важное открытие: человек живет сегодняшним днем, и если ему представляется та или иная возможность, упускать ее нельзя. Вот так, при посредничестве Робера Туретта, капитан одной торговой шхуны и взял его на борт в качестве кока.

Бросив на какую-то женщину любвеобильный взгляд, Исаму с удовлетворением убедился в силе своей притягательности. Боцман клятвенно заверял его, что парижанки по достоинству оценят присущий ему восточный шарм. Но нужно было соблюдать осторожность, сейчас нельзя было ставить под угрозу успех всего предприятия, окунаясь в водоворот любовных приключений. Позже, когда товар обменяют на звонкую монету, он, перед тем как покинуть эту фривольную, недалекую страну, обильно вкусит плотских утех.

– Завтра я покажу вам метрополитен, – заявил Ихиро, – блестящее новшество.

– Я уже пользовался подобным видом транспорта. В Нью-Йорке он наземный. Что же касается подземных железных дорог, то в Лондоне они функционируют вот уже сорок лет, в Чикаго восемь, в Будапеште и Глазго четыре, в Бостоне три, в Вене – два, – равнодушно возразил Исаму.

Он был недоволен и взвинчен, для его оголенных нервов разглагольствования кузена были просто невыносимы.

– Вы прекрасно осведомлены, Исаму-сан, – прошептал тот. – Если бы вы поделились со мной своими знаниями, они прекрасно дополнили бы собранные мной материалы. Видите ли, вместе с одним нашим соотечественником, который держит книжную лавку, я собираюсь написать книгу по статистике.

Исаму в знак одобрения кивнул, повернулся к кузену спиной и углубился в лабиринт турецких минаретов, венгерских донжонов и итальянских куполов, рядом с которыми высился и Толедский алькасар…

– Исаму-сан, прошу вас, давайте держаться вместе, иначе мы заблудимся!

Ихиро вклинился в плотный человеческий поток, столпившийся у входов. Толпа, безостановочно двигаясь дальше, запротестовала:

– В очередь! В очередь!

– Назад! Вот прут, нахалы! Вы что, по-французски не понимаете?

Исаму, глубоко уязвленный, попятился было назад, но Ихиро потянул его за рукав. В этот самый момент он почувствовал, что кто-то сунул ему в ладонь какую-то бумажку, удивленно обернулся, но, увлекаемый толпой, был вынужден следовать за ней, расчищая вокруг себя свободное пространство.

– Ну, вот мы на месте! – воскликнул Ихиро. – Не зря этот самодвижущийся тротуар назвали «улицей Будущего»! Взгляните наверх, кузен, он имеет две скорости! Неподвижный настил обеспечивает доступ к подвижным платформам. Пойдемте, я вас приглашаю.

Исаму разжал кулак, развернул бумажку и прочел:

Safe and sound at home again

Let the water roar, Jack…

Don’t forget your old shipmate…

AND REMEMBER MARY CELESTE[5]

В горле встал ком.

– Эй вы, косоглазые! Становитесь в очередь, вы что, лучше других? – возмутилась мамаша, все богатство которой составляли трое взбудораженных донельзя мальчишек.

Ихиро поклонился.

– Тысяча извинений, мадам, у меня и в мыслях не было…

– Смотри-ка, вы говорите на нашем языке! Не напирайте, малышей задавите.

– Не беспокойтесь, мадам, скорость способствует росту. Взгляните вон на тех юных девушек, прогуливающихся под сенью деревьев. Они такого же роста, как вы, метр шестьдесят, может, на пару сантиметров выше или ниже. Поскольку жара стоит просто невыносимая, они прохаживаются со скоростью двух километров в час. Но если бы эти мадемуазели воспользовались самой быстрой полосой самодвижущегося тротуара, то двигались бы уже со скоростью восемь километров в час. Реши вы их догнать, у вас ничего не получилось бы. Для этого вашим ногам нужно было бы стать в четыре раза длиннее, а вам вытянуться вверх до шести метров восьмидесяти сантиметров.

Мамаша была так ошарашена, что даже забыла достать деньги. Ее собеседник тем временем решил довести свою демонстрацию до логического завершения:

– Рассуждая подобным образом, можно придти к выводу, что тягаться в скорости перемещения с пассажиром поезда под силу лишь великану ростом в сто один метр. Улавливаете?

– Ну дела! Только этого мне еще не хватало! Бред какой-то! Правильно говорят – этим китайцам все нипочем. Пойдемте, ребятки, от этого малахольного надо держаться подальше.

Исаму пребывал в состоянии какой-то мучительной летаргии, тревога в его душе оспаривала пальму первенства у раздражения. Вместе с кузеном он подошел к неподвижной платформе, перепрыгнул медленный тротуар и сразу оказался на быстром.

– Исаму-сан, вы так все кости переломаете! – крикнул ему Ихиро. – Встретимся у панорамы «Вокруг света», вход 18.

Его голос потонул в общем шуме.

Исаму казалось, что его всасывает какой-то колодец. Перед глазами промелькнуло мимолетное видение человека в сюртуке с медными пуговицами – тот стоял перед ангарами на причале порта Сен-Луи. Мимо проплывали творения архитекторов Италии, Соединенных Штатов, Мексики, французская экспозиция, Русский павильон, выстроенный из дерева и украшенный ажурными фризами, – но Исаму ничего этого не видел. Чтобы понять, что над ним нависла угроза, ему не нужно было еще раз читать зажатую в руке записку. В памяти всплыли слова Робера Туретта: «Действия можно предпринимать лишь тогда, когда есть уверенность в их результате».

За Марсовым полем в небо вонзался ажурный желто-оранжевый шпиль. Исаму увидел перрон, спрыгнул на платформу, скатился по лестнице и неподвижно, затаив дыхание, застыл перед пагодой с красно-синей крышей.

– Исаму-сан! Вы заставили меня побегать. Я уж думал, что потерял вас! Знаете, сколько краски понадобилось, чтобы вернуть Эйфелевой башне молодость? Шестьдесят тысяч литров! Такое ощущение, что она сделана из золота, правда?

Исаму провел рукой по лбу и сделал глубокий вдох. Задумался. И вдруг бросился бежать.

– Исаму-сан, подождите! Я…

– Мсье Ватаб! – прогремел чей-то баритон.

Ихиро Ватанабе резко обернулся. Так коверкать его фамилию мог только один человек, мать Жозефа Пиньо, партнера господ Мори и Легри. Японец хотел было раствориться в толпе, но было слишком поздно – дама, одетая во все зеленое, преградила ему путь к отступлению.

– Мадам Эфлосинья, – с поклоном сказал Ихиро.

Он прекрасно владел французским, но называя имя этой несносной дамы, способной человеку всю плешь проесть, вместо «р» преднамеренно произносил «л».

«Что это у нее на голове, – подумал Ватанабе, – сбежавший из клетки попугай?»

Эфросинья Пиньо стояла под руку с бочонком, разряженным не менее ужасно, чем она сама: консьержкой дома, в котором жил Мори-сан, владелец книжной лавки. Завидев Ихиро, та надула губки в презрительной гримаске.

– Мсье Ватаб, вы тоже опробовали это дьявольское изобретение? – воскликнула Эфросинья. – Меня оно повергло в совершеннейшее изумление, даже живот прихватило. Впрочем, есть от чего. Что собрались смотреть?

– Пока не решил. Я должен встретиться с другом.

– А вот мы, несмотря на взбунтовавшиеся желудки, решили поиграть в храбрецов и отправиться в Мареораму, это рядом со станцией «Марсово поле». Говорят, там можно прокатиться на пароходе, который даже реальнее настоящего, – изрыгает клубы дыма, качается, будто на волнах, вокруг бушует буря, сверкают молнии, заходит солнце, а на небе видны звезды и луна! Запах йода и, если верить проспектам, рахат-лукум в виде поощрительного приза.

– Меня стошнит, – выдала прогноз консьержка.

– Да нет же, Мишлин, на самодвижущемся тротуаре было хуже! Мы же современные мореплавательницы! Вы только подумайте, моя дорогая, за один час нам предстоит пересечь все Средиземное море, зайти в порты Сфакса, Танжера, Неаполя, Венеции, Константинополя! Какое захватывающее путешествие!

– В таком случае счастливого пути, не опоздайте к отплытию, – проворчал Ихиро и приподнял шляпу. – Честь имею, мадам.

Чтобы сбить их с толку, он направился к панораме Альпийского клуба и сделал вид, что рассматривает рекламные объявления, восхваляющие горные вершины Франции. Затем бросился к панораме «Вокруг света». Исаму нигде не было видно. Ихиро присел на каменный столб, приложил руку козырьком ко лбу и увидел морскую фуражку, надетую поверх седых волос средней длины.

– Исаму-сан! Вам плохо?

Залитое потом лицо кузена выражало растерянность.

– Жара стоит просто удушливая. Пойдемте домой.

– Конечно, конечно, я приготовлю вам чаю – в полном соответствии с традицией.

Им пришлось пропустить вереницу рикш, кативших перед собой разодетых в пух и прах апатичных созданий. Чтобы обогнуть Мареораму, Ихиро пришлось свернуть в сторону. Он был огорчен и очень сожалел, что не смог показать кузену театр Лои Фуллер[6], в котором работал билетером.

По мере того как они углублялись в квартал Дюпле, пестревший заросшими, незастроенными пустырями, Всемирная выставка, похожая на мечту большого города, уставшего зарабатывать на хлеб насущный, становилась все призрачнее. Реальность, порой весьма неприглядная, вновь вступала в свои права. Дорогу то и дело перегораживали изгороди. Огибая их, Ихиро и Исаму сталкивались с кирасирами, которые носили украшенные плюмажами шлемы и донимали своими приставаниями девушек на побегушках, отправившихся выполнять поручения хозяев. Изо всех сил лупил молотом по наковальне кузнец, в воздухе висел тошнотворный запах жженого рога и навоза, за обладание которым дралась кучка воробьев. Изможденный пес лежал, высунув язык. На размякшем асфальте площади Коммерс спали бродяги. Заточённые в зловонных стойлах, мычали коровы. Механические мастерские и фабрики по производству химикалий вели ожесточенное наступление на шеренгу огородов, вокруг которых бродили старьевщики.

Они миновали театр Гренель, затем газовый завод, оставили позади рабочий поселок с красивым названием Всемирный городок, больше похожий на трущобу, всех обитателей которого, за исключением прикорнувшей на табурете старухи, разогнало палящее, безжалостное солнце, и неспешно пошли дальше. Первым шел Ихиро. Его внимание отвлекла крыса, побежавшая к растрескавшейся стене. В этот момент рядом с ухом, почти коснувшись его, со свистом пролетело что-то темное и продолговатое. Послышался удар. Исаму рухнул навзничь. Подумав, что кузен упал в обморок, Ихиро подскочил к молодому человеку и склонился над ним.

Откинув голову назад, Исаму вытаращенными глазами созерцал небытие, из уголков его губ вытекали две струйки крови. В груди торчал какой-то стержень, снабженный оперением.

Ихиро сдавленно икнул. С трудом превозмогая тошноту, он упал на колени, из последних сил стараясь не терять сознания. Взгляд его был прикован к левой ладони кузена – из-под медленно разжимавшихся пальцев все явственнее проступал смятый клочок бумаги. Ихиро дрожащей рукой схватил его, будто какое-то омерзительное насекомое. Затем с трудом выпрямился на негнущихся ногах и оценил ситуацию. Стрела. Исаму убили стрелой, вонзившейся прямо в сердце. Ихиро в ужасе огляделся по сторонам, глубоко вздохнул и бросился наутек.

Глава вторая

Суббота, 21 июля

Облокотившись на прилавок книжной лавки «Эльзевир», Виктор Легри читал «Трое в лодке»1.[7]Несмотря на ранний час, с улицы Сен-Пер через открытую дверь уже проникал обжигающий воздух. Накануне метеорологическая станция парка Монсури зарегистрировала температурный рекорд – 38,6°. От зноя в Париже и пригородах уже умерли четырнадцать человек.

Виктор снял сюртук. Поставив рядом стакан с водой, он наслаждался юмористическим описанием путешествия трех друзей по Темзе. В душу опять закралась ностальгия по Англии.

Легри взял два выходных, чтобы свозить в Ножан жену и дочь. Таша восстанавливала силы после реализации изнурительного проекта. Спустя нескольких недель упорных усилий она представила одно из своих полотен на Выставке десятилетия*[8]в Большом дворце. Они активно предавались ничегонеделанью на берегах Марны, посещали набитые до отказа ресторанчики, в которых польку можно было станцевать, лишь растолкав соседей локтями, и катались на лодке по реке. Эта импровизированная эскапада их сблизила, но не настолько, как хотелось Виктору. Он хоть и обожал их дочь Алису, но, к своему удивлению, сожалел о том, что ее присутствие не позволяло им с Таша предаться любовной неге. Когда-то еще ему и жене представится возможность побыть наедине и насладиться друг другом? Пару летних дней нужно будет употребить на то, чтобы совершить велосипедную прогулку по окрестностям Парижа. А еще сводить Алису на выставку и посвятить часть свободного времени фотографии, которую он в последние несколько месяцев основательно забросил. Виктор поклялся навести порядок в своей лаборатории на улице Фонтен.

«Что, старина, медлишь и покрываешься плесенью?»

Легри бросил взгляд на новые приобретения, сваленные в торговом зале у подножия стеллажей, но даже пальцем не пошевелил, чтобы расставить их. Что касается литературных новинок, Жозеф выставит их на витрине. Хотя шансы на то, что это барахло привлечет в лавку покупателей и заставит их толпиться в попытках купить «Смех» Бергсона[9] или «Дневник горничной» Мирбо[10], равны нулю.

Он улыбнулся, вернулся к чтению и не отказал себе в удовольствии перевести и записать фразу специально для Жозефа, совершенно переставшего заниматься английским:

Я люблю работу: работа увлекает меня. Я часами могу сидеть и смотреть, как работают[11].

«А если нам взять этот девиз на вооружение?»

В лавку проскользнула чья-то тень. Виктору стало неуютно – с мирной жизнью было покончено. Он поднял голову, но вместо клиента увидел перед собой моржовые усы.

– Господин Ватанабе! Каким попутным ветром вас к нам занесло? Как поживаете?

– Растворяюсь в декоре, Легри-сан.

Любитель статистики пребывал в плену огромного замешательства. Костюм на нем был помят, шляпа съехала на бок, руки сжимали внушительное количество сумок и чемодан.

– Переезжаете?

– Я попал в беду, и если меня кто-то и может спасти, то только Мори-сан, ваш почтеннейший компаньон.

– Он спит. Доверьтесь мне, я буду нем как могила.

Ихиро Ватанабе выронил из рук сумки и приложил к губам палец.

– Тсс! – прошептал он. – Никогда не произносите это слово, демоны не дремлют! Мы одни?

Ихиро дрожал, на щеках его проступили пунцовые пятна, от него, обычно ухоженного и аккуратного, несло, как от хорька. Он перегнулся через прилавок и едва слышно молвил:

– Мой кузен… Его убили. Он поселился у меня… В него выпустили стрелу. Убийца меня разыскивает…

– Полно вам, господин Ватанабе, полно. От этой жары у людей мозги плавятся. Вам просто приснился кошмар. Вы…

Виктор сделал паузу, мысленно пытаясь дать оценку столь нервному поведению собеседника.

– Вот, выпейте, вам сразу станет лучше.

Ихиро хватил стаканом о пол. Виктор подпрыгнул – этот яростный порыв маленького человечка его несказанно удивил. Выбежав из-за прилавка, чтобы собрать осколки, он заметил, что Ихиро судорожно сжимает и разжимает кулаки. Легри подвинул ему стул и заставил сесть.

– Стрела, стрела, – повторял Ихиро, разглядывая свои туфли, – я видел, это была стрела с красным оперением.

В его голосе чувствовалось тревожное безразличие.

– Господин Ватанабе, расскажите все по порядку.

– Мой кузен Исаму, я оставил его лежать там, на земле. Побежал. Похватал свою одежду и вещи…

– И что потом?

– Бесцельно бродил… А куда мне было идти? Ваша лавка была закрыта, я спрятался под навесом для мусорных контейнеров во дворе соседнего дома 18-бис и в конце концов уснул…

Ихиро раскачивался взад-вперед, плечи его дрожали.

– Простите меня, Легри-сан, простите, я так испугался!

– Успокойтесь, господин Ватанабе, и расскажите все с самого начала.

И Ихиро монотонным голосом поведал обо всем, что произошло накануне.

– Стрела? – воскликнул Виктор. – Вы ничего не путаете?

– Никоим образом, я назубок знаю все без исключения орудия убийства, в том числе и стрелы. Кто я, как не торговец достойной смертью?

– Как это?

– Мне известен тысяча и один способ умерщвления себя и себе подобных, еще совсем недавно я преподавал эту науку другим.

– Почему вашего кузена убили стрелой?

Виктор вздохнул. Ихиро явно бредил.

– Нужно поставить в известность полицию, господин Ватанабе.

– Нет! Они во всем обвинят меня!

Ихиро вскочил и схватил чемодан, но тут же выпустил его из рук, будто получив ожог.

– Вы мне не верите!

– Да верю, верю. Но когда человек отказывается встречать лицом к лицу испытания, ниспосланные ему судьбой, последствия могут быть самыми что ни на есть плачевными.

Прибегая к подобным речам, Виктор надеялся, что Ихиро перестанет нести околесицу. Гость опустил взгляд на свои кулаки, разжал их и прошептал:

– Мне нужно где-то укрыться до тех пор, пока виновный не будет арестован. Я пришел к Мори-сану с просьбой приютить меня. Легри-сан, представьте, что вы стали тонуть, но некий человек вытащил вас из воды. Неужели вы, в свою очередь, не протянете ему руку помощи, когда с ним самим случится беда?

Виктор, в знак согласия, кивнул. Ихиро еще не окончательно сошел с ума, если тактично напомнил, как в прошлом году уберег его от печальной участи.

– Взгляните, Легри-сан, это было в вещах моего кузена Исаму-сана.

Виктор разгладил протянутую бумажку и прочел:

Safe and sound at home again

Let the water roar, Jack…

Don't forget your old shipmate…

И отделенную межстрочным интервалом приписку печатными буквами:

AND REMEMBER MARY SELESTE

В голове его всплыло воспоминание детства – человек-оркестр по имени Гораций, выступавший на Трафальгарской площади, у подножия памятника Нельсону. Облачившись в изодранный мундир и повесив на себя большой ящик для сбора денег, он, под аккомпанемент аккордеона и бубенчиков, наяривал эту матросскую песенку, очень популярную во времена правления Наполеона. Виктор замурлыкал ее мелодию и вдруг ощутил в душе жгучее желание вновь оказаться в Лондоне: «Safe and sound at home again».

Но что означало это женское имя? В тексте песенки его и в помине не было…

Вдруг с грохотом распахнулась дверь, бешено зазвенел колокольчик. Ихиро запрыгнул за прилавок. На Виктора энергично двинулась Мишлин Баллю.

– Это уже ни в какие ворота не лезет! Да как они посмели в такую адскую жару! Это то же самое, что отобрать у верблюдов пустыни оазис! Взгляните какое объявление вывесили эти водопроводчики!

Виктор схватил извещение, но прочитать полустершийся текст не смог.

– Ну и что?

– Как это что! – взревела консьержка. – Неужели вас не возмущает, что воду будут отключать с шести вечера до одиннадцати утра, а также в обеденный час? И как, по-вашему, я буду мыть лестницы?

– Есть вопрос поважнее – что мы будем пить?

– А уборная? Провести канализацию, конечно же, было очень мило, но если слив не работает – бонжур, амбре! Кстати, здесь как-то странно пахнет! – добавила она, окидывая Ихиро подозрительным взглядом.

Виктор держал в руке таинственное послание, переданное японцем, и спрашивал себя, зачем Ихиро было выдумывать эту невероятную историю. Стрела!

Его мозг затрепетал от возбуждения.

«А если это правда? Он так потрясен».

– Не напускайте на себя такой похоронный вид, господин Легри, как-нибудь выкрутимся, нужно будет сделать запас минеральной воды…

Виктор в упор посмотрел на консьержку. Ему в голову пришла мысль – более чем заманчивая, хотя он противился ей изо всех сил. Если Ихиро измыслил свой рассказ после того, как его вышвырнули из квартиры, это будет пустой номер, но если вдруг…

«Кэндзи меня возненавидит. Что ж, тем хуже».

– Мадам Баллю, если не ошибаюсь, комната, которую я отдал вам после того, как ваш кузен Альфонс переехал на улицу Вьоле, сейчас свободна.

– Ну уж нет! О том, чтобы завалить ее до потолка этим антикварным хламом, и речи быть не может! Я сложила там посуду, в ней хранится старая мебель! К тому же, Альфонс оставил ее в весьма плачевном состоянии.

– Вам будет нужно лишь сложить компактнее свои вещи, и тогда мы сможем поставить там кровать, стул, круглый столик на одной ножке и умывальник.

– Вы собираетесь поселиться на шестом этаже? Это еще что за блажь! А как же ваша жена, мадам Таша? А дочурка Алиса? Ведь под крышей царит настоящее пекло, не говоря уж о том, что мадам Примолен, живущая этажом выше, теперь на улицу и носа не кажет и все время выбивает свои ковры. Совсем свихнулась!

– Если вы смиритесь с присутствием в этой комнате жильца, то получите ежемесячную надбавку.

Глаза Мишлин Баллю загорелись. Перед ее мысленным взором промелькнуло видение мусорного ящика, наполненного выщербленными тарелками и колченогими табуретами.

– Я не против, но кому-нибудь придется помочь мне выбросить накопившийся там хлам. Когда вы планируете туда вселиться?

– Речь не обо мне. В ней будет жить господин Ватанабе.

– Вы шутите! – взвилась консьержка.

– Если вы хотите воспользоваться этим удачным случаем, решайтесь. Комната понадобится нам уже сегодня.

– Плату за две квартиры я не потяну, – заныл Ихиро, устремив взгляд на дверь.

Порог книжной лавки переступила Эфросинья Пиньо. В руках у нее были две плетеные корзины, доверху набитые овощами.

– Это восстание боксеров в Китае[12] – просто ужас какой-то! Почему их так окрестили?

– Они практикуют боевые искусства, мадам Пиньо, а название их движения в буквальном переводе с китайского означает «Кулаки гармонии и справедливости».

– Если вам так больше нравится, господин Легри, будь по-вашему, хотя лично я предпочитаю «боксеров», так короче. Продавец газет рассказал мне, что они порвали европейцев на куски!

– А у нас воду отключили! – выдвинула свой аргумент Мишлин Баллю.

– Да есть у нас вода, я только что принимал ванну, – пролетел над головами собравшихся голос Кэндзи Мори, спускавшегося по винтовой лестнице со второго этажа. – Господин Ватанабе! Какой приятный сюрприз! – воскликнул Кэндзи.

А про себя подумал: «Вот черт! Этот зануда сейчас вновь станет изводить меня цифрами и клянчить деньги». Он вжался в стену, чтобы дать пройти Эфросинье.

– К счастью, я всегда начеку, – проворчала она, обращаясь к нему. – А то с этой тряпкой Мели Беллак вы явно промахнулись и вместо искусной поварихи взяли мадам «испорть-соус». Небось сейчас тушит вам рагу из древесных волокон!

И тихо-тихо, чтобы ее мог слышать только Кэндзи, добавила:

– На вашем месте я бы как-нибудь отделалась от господина Ватаба. Ваша дама сердца его на дух не переносит.

– Мадам Джине несвойственно жаловаться, – сухо ответил он.

– Уж кому как не мне это знать! Вечно вы мне противоречите! Ладно, будь по-вашему. Как же он тяжек, этот мой крест!

Эфросинья, само воплощение достоинства, поднялась на второй этаж. Консьержка вышла во двор, бормоча себе под нос, что ее все нещадно эксплуатируют, и все ради какого-то косоглазого чужеземца, который, может оказаться, даже не японец, а китаец.

– Что это с вами? – спросил Кэндзи. – У вас такие лица, будто вы на похоронах! Что, жара так действует?

Виктор отвел его в сторонку и все рассказал. Кэндзи вымученно улыбнулся и скорчил гримасу.

– У него какой-то одурманенный вид. Может, он опиума обкурился? Стрела! Мы что, в Аризоне? Его кузен был индеец из племени апачей? Или он помешался на романах Гюстава Эмара[13]?

– Обкурился? Ну уж нет. У него в кармане нет ни гроша, к тому же, вся его фантазия ограничивается одной лишь статистикой.

Кэндзи подошел к Ихиро, неподвижно стоявшему перед грудой своих пожитков.

– Послушайте, Ихиро, ваша история со стрелой – сущая ерунда!

– Никакая не ерунда! Вот господин Легри в курсе. Мори-сан, друг мой, мой бесценнейший друг, умоляю – спасите меня!

– Может, вашего кузена только ранили… Вы обращались за помощью?

– Спасти его уже было нельзя, и любая помощь запоздала бы, он тут же отправился в мир наших предков.

– Вы самый большой выдумщик из всех, кого я когда-либо знал, – продолжал Кэндзи, с трудом скрывая раздражение. – Кто сказал, что его убили предумышленно? Вам в голову не пришло, что это мог быть несчастный случай? Вполне возможно, что какому-нибудь стрелку из лука, участвующему в летних Олимпийских играх на лужайке Венсеннского леса, пришла в голову нелепая мысль поупражняться неподалеку от вашего дома!

– Но соревнования по стрельбе из лука проводятся в мае, – возразил ему Виктор.

– Позволительно ли мне будет узнать, когда вы посчитаете нужным поставить в известность полицию? – допытывался Кэндзи, не обращая внимания на его замечание.

– Полицию?! – воскликнул Ихиро. – Ни за что! Я стану главным подозреваемым, меня бросят в тюрьму и подвергнут пыткам!

От уныния и подавленности черты лица Ихиро исказились. Он окинул Виктора и Кэндзи мрачным взглядом.

– Давайте не будем драматизировать, – сказал Легри. – У вашего кузена были знакомые в Париже?

– Не знаю. Он сошел с корабля две недели назад, раньше я о нем никогда даже не слышал.

– А кем работал этот ваш… Как его там?

– Ватанабе Исаму. Плавал матросом на торговом судне. Выхлопотав месячный отпуск, он приехал из Марселя. Тогда мы с ним и познакомились.

– Таким образом, вы приютили у себя совершенно незнакомого человека, который заявил, что является вашим кузеном, и не выказали по отношению к нему никакого недоверия?

– Он предъявил мне письмо своего покойного отца, моего дальнего родственника, в 1885 году эмигрировавшего на Гавайи на борту корабля «Токио-Ши».

– Но ведь оно вполне могло оказаться подделкой, а он – самозванцем.

– Зачем ему это? Денег у меня нет! И потом, он во всех подробностях воспроизвел генеалогию нашего клана. Исаму действительно жил на Гавайях и даже принял американское гражданство!

– Липа! – проворчал Кэндзи. – Этой привилегией могли воспользоваться лишь дети выходцев из Японии два года спустя после аннексии островов. Господин Ватанабе, я очень сожалею, но вынужден повторить: о смерти вашего кузена нужно сообщить в полицию.

– Нет! Нет! Заклинаю вас!

– Если бы не эта ваша трусость, вы бы немедленно исполнили свой долг и рассказали бы обо всем стражам порядка.

– Не кипятитесь, – произнес Виктор, – Ихиро-сан, в вашем доме есть консьерж?

– Он в больнице. У меня осталась лишь соседка, пожилая и, к тому же, почти глухая дама. Остальные квартиры на этаже после пожара пустуют. Я же вижу, вы мне не верите.

– Неправда, верим. Мне просто хотелось проверить, на тот случай, если придется отправиться к вам домой. Запишите адрес квартиры и дайте мне ключи. Полагаю, у вашего кузена был с собой какой-то багаж?

– Да, матросская сумка. Легри-сан, пожалуйста, мои постельные принадлежности.

– Ваши постельные принадлежности? О чем это вы?

– Не будете ли вы так любезны привезти их, раз уж я собрался здесь жить? Матрас, две подушки, валик, стеганое одеяло и простыни.

– Ну хорошо, возьму с собой Жозефа.

– А плата?

– Какая плата? Ах да, за мансарду! Не волнуйтесь, вознаграждение мадам Баллю я выплачу из собственного кармана.

Кэндзи ухмыльнулся.

– Браво, Виктор, это свидетельствует о том, что у тебя большое сердце. А где он будет столоваться?

– В своей комнате. Мели Беллак будет приносить ему еду туда.

Кэндзи просунул палец между шеей и воротником слишком туго накрахмаленной сорочки.

– Дурацкий план. Секундочку! Господин Ватанабе, почему я, как последний простак, должен верить вашим россказням? У вас есть доказательства того, что все это правда?

– Да, моя порядочность и искренность, – с вкрадчивой улыбкой на лице заверил его Ихиро, – да и потом, есть бумажка с написанными на английском словами, которую я отдал Легри-сану.

От Виктора подтверждения его слов Кэндзи так и не дождался.

– Все правильно, прячьтесь! Но мне кажется, вы преувеличиваете! Неужели преступники объявили через газеты, что устроили на вас охоту?

Виктор тыльной стороной ладони отмел всякие комментарии.

– Можете остановиться здесь на несколько дней, господин Ватанабе, – продолжал Кэндзи, – органы следствия я проинформирую сам, если, конечно же, вы, Виктор, не обратитесь непосредственно к своему знакомому из префектуры – комиссару Вальми.

В этот момент на пороге, с зажатой в руке газетой, появился Жозеф.

– Привет честной компании! Не говорите мне о восстании в Китае и о нехватке воды, с которой столкнулся департамент Сены! У меня есть кое-что получше. Ночью неподалеку от театра Гренель был найден азиат лет тридцати – ему в брюхо всадили стрелу!

Глава третья

Воскресенье, 22 июля

Виктор возблагодарил судьбу за то, что она послала ему таких любезных и услужливых соседей, как семейство Бодуэнов. На рассвете его глава, столяр по профессии, без лишних разговоров одолжил свою двуколку и кобылу.

– Жозефина неплохая бабенка, но у нее, как у всех женщин, есть свои причуды. Чтобы заставить ее повернуть налево, нужно кричать «направо», а при повороте направо – вопить «налево»! Во всем виновата фермерша, которая нам ее продала, она вечно путала направления, так что… Самое главное, господин Легри, если ей придется долго ждать на солнце, не забудьте накинуть попону, ведь лошади от жары страдают не меньше, чем люди.

В настоящий момент Жозефина била копытом о землю на улице Фонтен, подергивая ушами и прислушиваясь к внутреннему голосу, предписывавшему ей досмотреть прерванный сон. Виктор мерно покачивал головой, сжимая в руках фотографический аппарат с мехами. Сзади послышались быстрые гулкие шаги, и рядом на сиденье плюхнулось чье-то тело.

– Знаете, порой кажется, что вы только о том и думаете, чтобы усложнить мне жизнь! Эх, не надо было мне вчера поддаваться этому мимолетному порыву! А все потому, что я рассказал вам об этом прискорбном происшествии!

– Жозеф, черт бы вас побрал, бросьте эту свою привычку брюзжать по поводу и без повода! Когда я поведал вам о просьбе Ихиро, равно как и о том, что с человеком, которого проткнули стрелой, его связывают родственные узы, вы даже не поморщились.

– Я же не думал, что эта конная прогулка в четыре часа утра окажется столь утомительной! Во всей округе ни намека на фиакр! И поскольку шансов отвертеться и увильнуть у меня уже сто лет нет, пришлось тащиться через весь Париж пешком…

Жозефина подчинилась только после того, как Виктор звучно щелкнул языком и громогласно заорал: «Но! Пошла, родимая!», что обошлось ему в целый поток ругательств, выплеснувшихся из окон.

– Дома и так адская жара, а тут еще какие-то придурки орут, как последние ослы!

Впоследствии у Виктора об этой поездке через дремлющий город сохранились лишь самые смутные воспоминания. Жозефина, по всей видимости, сама догадалась о конечном пункте их смелой вылазки. Порой, просыпаясь, он видел перед собой то площадь Звезды, ступицу гигантского колеса, от которой в разные стороны расходились двенадцать проспектов, то точную копию Афинского стадиона рядом с Триумфальной аркой, включая его километровую арену. Легри клевал носом. В полудреме перед ним проплывали сады Мюэт, освещенные желтым светом уличных фонарей. Какой-то рантье выгуливал бульдога, женщина вела за руку ребенка-калеку. Легри попытался проникнуть в мысли мальчика и почувствовал, что превращается в совсем юного, робкого и неуверенного в себе Виктора, осаждаемого сворой злобных собак. К действительности его вернул резкий толчок. Жозефина пробежала мимо «набережной Наций» – огромного пространства между авеню Версаль и Сеной, усеянного целым морем павильонов, – и мерным шагом миновала виадук Отей[14]. Река несла свои желтые воды, на которых покачивалась целая вереница барж и плоскодонных судов, окруженных нимбом красновато-коричневых, отливающих золотом отблесков.

«Будто очковая змея», – подумал Виктор.

Он крикнул Жозефине «налево», но безрезультатно. В памяти всплыл совет Бодуэна.

– Направо!

– Бриться пришлось насухо, и теперь у меня все щеки горят! – проворчал Жозеф. – Когда я проснулся, воды не было. Уму непостижимо! В такой-то зной!

Двуколка свернула на улицу Леблан и выехала на улицу Лекурб.

– Что вы наплели Таша на этот раз?

– Я еду, чтобы снять Выставку в выгодных ракурсах перед тем, как она откроется для посещения. Обещал вернуться пораньше, взять ее и малышку и вместе с ними провести день в каком-нибудь прохладном месте. Причем выбор богатством не отличается – либо канализационный коллектор, либо катакомбы.

– Ага, понимаю, фотографический аппарат – лишь хитрая уловка. А вот я сделал вид, что намереваюсь кое-что прикупить. Айрис не поверила ни единому слову, но промолчала. Маман метала громы и молнии, обзывала меня негодным отцом и осталась на ночь у нас, чтобы понянчиться с Артуром. У Дафны начинается отит, но маман клялась всеми своими богами, что это свинка. Доктор Рейно нас успокоил.

– Бедная малышка. Отит – это ведь больно.

– Ей уже лучше. Доктор Рейно облегчил ее страдания, промыв слуховой канал теплой водой с каким-то снадобьем на основе каломели[15]… Свинка! Не хватало еще свинку подхватить, я дорожу своей мужской силой.

Виктор пожал плечами.

Они выехали к Всемирному городку, который им описал Ихиро. Жозеф, спрыгнув на ходу, чуть было не растянулся на мостовой и тут же представил себе полицейских, склонившихся над его трупом. Интересно, если бы расследование причин его смерти поручили Огюстену Вальми, к каким выводам он бы пришел?

«Господа, этот молодой, плодовитый писатель был убит неуживчивой кобылой, нареченной Жозефиной Богарне[16]. Предумышленное убийство».

«Эту реплику надо запомнить. Использую ее в моем следующем романе».

– Жозеф, приехали. Это рядом.

– С сумасшедшим домом?

– Вот он, дом Ихиро.

Они оставили Жозефину у мастерской шорника, примыкавшей к сараю, в котором можно было взять напрокат тележку. Из-за деревянной перегородки донеслось ржание першерона. Жозефина ответила ему во всю мощь своих легких.

– Чем они здесь занимаются? Все вокруг дрыхнут без задних ног.

– Давайте-ка осмотримся, Жозеф. Если речь идет об убийстве, то место выбрано идеально – домов мало, повсюду хаос и запустение. Если же это несчастный случай, то кому могло придти в голову упражняться в стрельбе в подобной дыре? Булонский или Венсенский лес для этого подошли бы куда больше.

– Минуточку! Экий вы быстрый, я еще не дал своего согласия вам помогать. Мы же договаривались, что Часовой тупик положит конец нашим расследованиям^1.[17]

– А если предположить, что стрелок обитает где-нибудь поблизости, а?

Виктор облокотился на забор, ограждающий питомник, в котором смотритель высадил четыре ряда тщедушных яблонь, и задымил сигаретой. Он не курил со вчерашнего дня и проклинал себя за то, что пообещал Таша отказаться от табака.

– Надо дождаться, когда проснутся аборигены и допросить их. Мы же не сможем отказать этому несчастному Ихиро в помощи. Кэндзи нас в этом деле поддерживает.

– Как мило с его стороны. – проворчал Жозеф. – Сам-то он сейчас спит сном праведника. Что-то невесело глядят здесь окна. Не квартал, а какой-то разбойничий притон. Я…

В этот момент над их головами раздался какой-то гул, и взору Виктора с Жозефом предстал проплывавший между небом и землей продолговатый аэростат, снабженный седлом и велосипедными колесами.

– Это еще что за сигара с педалями? – воскликнул Жозеф.

– Я слышал, что какой-то бразилец, некий Альберто Сантос-Дюмон[18], проводит испытательные полеты сконструированной им машины в воздухоплавательном парке то ли Вожирара, то ли Сен-Клу. Но то, что мы видим, вполне может оказаться одним из его конкурентов, ведь у этого вида спорта сегодня много поклонников.

– Ну-ну… Если эти ребята полагают, что в один прекрасный день будут летать в облаках на этих своих аппаратах, то им явно пора в сумасшедший дом! Что вы думаете о словах, написанных на бумажке, которую дал Ихиро?

– Это отрывок из песни, в котором говорится о ностальгии по родному дому, плюс намек на какую-то женщину. Может, записка представляет собой прощальное письмо? Или зашифрованное послание? На эти вопросы у меня нет ответа.

Звезды на небе стали бледнеть. Вдали затянул свою утреннюю серенаду петушиный хор. Дом Ихиро приютился между двумя сенными сараями. Виктор с Жозефом пересекли зловонный двор и стали подниматься по темной шаткой лестнице.

– Бьюсь об заклад, что нам на самый верх. Я определенно обречен вечно куда-то взбираться. Как же мне все это надоело, боже, как же надоело!

– Ихиро уверял меня, что кроме старухи здесь нет ни одной живой души.

Ключ им не понадобился – дверь жилища Ихиро была приоткрыта. В свете зарождающейся зари взору Виктора и Жозефа предстали две смежные комнаты.

– Квартиру кто-то обыскал, – прошептал Виктор, – здесь все перевернуто вверх дном.

– А постель! Больше похожа на курятник, разоренный после битвы взбесившихся петухов!

Жозеф несколько раз чихнул, ударился о перевернутый табурет и выругался.

Виктор задумался. Либо Ихиро окончательно отказался от мысли заправлять постель, либо кто-то умудрился продырявить валик, одеяло, подушки и матрас, чтобы исследовать их содержимое.

– Жозеф, в глубине комнаты я видел висящее на железной проволоке нижнее белье.

– И что вы собираетесь в нем найти? Спрятанную в кальсонах карту сокровищ Билли Бонса^1?[19]

– Возьмите прищепки, с их помощью мы заделаем брешь в перине. А заодно внимательно посмотрите, нет ли где-нибудь матросской сумки.

– Приперлись, и дела никакого нет, что от них никому нет покоя! – прокурлыкал чей-то мелодичный голос. – Проваливайте отсюда, или я подниму на ноги весь квартал!

Виктор с Жозефом, не на шутку испугавшись, обернулись и увидели перед собой пожилую даму в кружевном чепце и ночной рубашке в цветочек. В руке она сжимала подсвечник.

– Кто вы? И что позабыли в квартире господина Ихиро?

Жозеф, по своему обыкновению, сделал вид, что он здесь ни при чем. Что касается Виктора, то он решил вступить в переговоры.

– Мы знакомые господина Ихиро. Ему пришлось неожиданно уехать. Какой-нибудь друг его, случаем, не искал?

– Что?

Свободной рукой старуха прислонила к уху акустический рожок.

– После отъезда господина Ихиро к нему кто-нибудь приходил? – отчетливо произнес Виктор, повышая голос.

– Не орите, молодой человек, у меня от вас барабанная перепонка лопается! Приходил ли кто-нибудь сюда?.. Да, был один господин, вчера, после обеда.

– Как он выглядел?

– На мой взгляд, либо русский, либо испанец, уж слишком раскатисто у него «р» выходило. Принес какие-то бумаги и хотел, чтобы господин Ихиро их подписал.

– У него был ключ?

– Вы обратили внимание, в каком здесь всё состоянии? Сплошное разорение. На ночь дверь закрывается лишь на задвижку, а днем и вовсе открыта. Сей господин был очень удивлен, обнаружив, что в квартиру могут зайти все кому не лень. Обещал придти еще раз. Настаивать я не стала и заперлась у себя.

– Вы не смогли бы описать нам этого русского или испанца?

– Он человек вежливый, опрятно одетый, с тростью, в шляпе и перчатках. Одним словом – джентльмен! Не исключено, что аристократ, потому как на жилете красовалась цепочка от часов, да и пахло от него хорошо.

– Лицо?

– Неброское. Усы…

Она вскрикнула – на руку упала капля горячего воска. Виктор выхватил у нее подсвечник.

– Борода была? Если да, то какая, большая, маленькая?

– Я не помню. Перед этим я выпила бенедиктина, чтобы уснуть. В моем возрасте сон сам не идет, ему надо помогать. Да и потом, мне нет никакого дела до других, хотя господин Ихиро человек очень даже приличный.

– Этот визитер вас о чем-то спрашивал? – вклинился в разговор Жозеф.

– Спросил, не знаю ли я родственников или знакомых господина Ихиро. Толковал то ли о завещании, то ли о чем еще. Я ответила, что господин Ихиро ведет уединенный образ жизни, но при этом часто бывает у продавца канцелярских товаров, который держит лавку где-то в районе больницы Шарите. Что до меня, то я из своего квартала – ни ногой.

– У продавца канцелярских товаров?

– Ну конечно, ведь господин Ихиро исписал множество блокнотов, внося в них свои наблюдения. Он очень образован. От него я узнала, что в 1868 году в Париже было семь тысяч шестьсот двадцать восемь сумасшедших, а в 1895 году – уже шестнадцать тысяч восемьсот девяносто семь. Боже, это невозможно – их количество почти удвоилось! А все ваш хваленый прогресс, изобретатели уже не знают, что еще придумать. Люди носятся как угорелые, сходят с ума, жизнь настолько дорога, что женщинам приходится вкалывать с утра до ночи, а кто воспитывает детей, а? Лично я…

– Не обладая зрительной памятью, вы прекрасно запоминаете цифры.

– Это настоящий дар. У монашек я лучше всех знала таблицу умножения и в цифрах разбираюсь прекрасно. Но самый ужас – это количество детей, находящихся на излечении в больницах: тридцать четыре тысячи девятьсот девяносто шесть. Господину Ихиро нужно будет внести эту цифру в блокнот.

– А как вам показался его жилец?

– Жилец? Какой еще жилец? Да за кого вы меня принимаете? Я, конечно, глухая как тетеря, но все же не шпионю за соседями весь день напропалую. Хотя, согласитесь, надо бы, особенно если учесть того старого маразматика, которому взбрело в голову развести в камине огонь. В результате с нашего этажа всех выселили – всех, кроме меня и господина Ихиро. Мы отказались уезжать. Куда? Господин Ихиро совсем один. Он возвращается домой, разогревает рис, готовит чай, вечно что-то строчит в своем блокноте, а при встрече отвешивает поклоны и рассыпается в любезностях. Надеюсь, он быстро вернется, а то мне одной здесь страшно до ужаса!

– Вас никто не навещает?

– Отчего же, внучка Мариетта каждое утро приносит мне еду. Но надолго не задерживается, сразу бежит, ей надо работать.

– Не волнуйтесь, – успокоил ее Виктор. – Господин Ихиро вернется на следующей неделе. Он попросил нас захватить его постельные принадлежности. Держите, это моя визитная карточка. Если кто-нибудь явится, попросите его зайти по этому адресу.

Согнувшись под тяжестью подушек, матраса и фотографического аппарата с мехами, Виктор и Жозеф начали дерзновенный спуск, оставляя за собой в фарватере белое облако, клубившееся белыми снежинками пуха. Жозеф, подрагивая ноздрями, без конца ворчал:

– Никакого уважения. А ведь вы знаете, что терпение не относится к числу моих добродетелей! Разве это жизнь, боже праведный! Разве это жизнь! Кстати, никакой матросской сумки не было и в помине.

Выйдя во двор и чуть было не столкнувшись с разносчицей хлеба, они свалили свою ношу в повозку. Солнце, поднимавшееся над фабричными крышами, обильно заливало город расплавленным золотом.

– Ихиро вернется на следующей неделе? – иронично заметил Жозеф. – А вы оптимист.

– Надо же мне было как-то успокоить его соседку.

– Послушайте-ка, а что за история с этим то ли испанцем, то ли славянином? Когда соседка забаррикадировалась у себя, он, скорее всего, вернулся и перевернул вверх дном всю квартиру, а она ровным счетом ничего не услышала. Что он мог искать?

– Если бы мы знали… У меня появились кое-какие вопросы, и я очень хотел бы осмотреть стрелу, которая убила Исаму.

– А мне больше всего хочется опять лечь в постель. Я так устал, а сил с каждым годом становится все меньше и меньше.

– Это, Жозеф, называется старением.

Жозефина закруглила свой диалог с собратом першероном и перестала ржать, затем, утомившись от кокетливых заигрываний шляпы Виктора с ее крупом, решила тронуться с места.

Вдоль дороги тянулся бледно-голубой фасад прачечной, примыкавшей к мастерской шорника. В ее окне приподнялся угол занавески и показалось измученное лицо юной девушки, которая внимательно посмотрела вслед медленно удалявшейся бричке.

Робер Туретт доедал завтрак, сидя в обеденном зале «Палас-отеля», в котором он остановился накануне вечером, сойдя с поезда на вокзале Сен-Лазар. Двумя днями раньше прибывший из Соединенных Штатов пакетбот бросил якорь в Шербуре.

Робер краешком салфетки промокнул губы. Мимо неспешно прошла молодая женщина в грежевом костюме. Он оценил все ее достоинства и поставил шесть баллов из десяти. Затем спросил себя, какую оценку она поставила бы ему.

Он был мужчина в теле. Загорелые щеки, пятна румянца на скулах, длинные ресницы и густые пряди волос с серебристой проседью, обрамлявшие лоб, придавали его облику несколько демонический вид, который еще больше подчеркивала ироническая складка губ. Робер Туретт очень любил повторять – он родился не вчера. Так что с ним лучше не связываться! И в Париж он приехал отнюдь не для того, чтобы повеселиться среди рабочих в картузах, националистов с моноклями, щеголей в цилиндрах и их болтливых подружек с походкой роковых красавиц. Официально он прибыл, чтобы обратить в звонкую монету несколько контрактов с издателями, заказавшими ему ряд работ гуашью, но истинная его цель заключалась в том, чтобы уладить одно очень важное дело. Потом Туретт быстренько вернется в свое убежище, где его, вдали от посторонних глаз, дожидались две дамы с матовой кожей да куча ребятишек, охранявших сокровище, которое он копил в течение долгих лет. Робер допил кофе и погрузился в чтение «Фигаро». Первая полоса была посвящена восстанию в Китае, события в Трансваале предшествовали отчету о пострадавших от солнечного удара в результате ужасающей жары.

Меры предосторожности, которые следует предпринимать против зноя: выходить из дому только вечером. Ужинать на свежем воздухе. Спать ложиться поздно, чтобы насладиться относительной ночной прохладой…

Робер Туретт не сдержал улыбки. «Ну и хлюпики же они, эти европейцы, – валятся с ног как мухи!»

Он с наслаждением углубился в рубрику происшествий:

Трамвай против омнибуса… Кредитор, с которым обошлись далеко не лучшим образом… Пожар на улице Труа-Борн… Воры, промышляющие по табачным лавкам… Еще одно печальное событие под мостом Александра III.

Робер уже собрался было отложить газету, но тут его взгляд зацепился за заголовок:

ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ

Около пяти часов утра мадам Аделина Фише, разносчица хлеба, направлявшаяся на работу на улицу Круа-Нивер, обнаружила труп мужчины азиатской наружности. Он лежал на земле в паре сотен метров от театра Гренель, грудь его была пронзена стрелой.

Робер задумчиво достал из кармана записную книжку и полистал ее. Затем подозвал официанта и попросил принести карту Парижа.

Глава четвертая

Тот же день, ближе к вечеру

По мере приближения четыре строения, возведенные на бульваре Делессер и набережной Пасси, все больше напоминали Фредерику Даглану^1[20]монументальные двери. Даруют ли они отдохновение, к которому он так страстно стремился? После отъезда из Парижа семь лет назад, он истоптал на улицах Лондона не одну пару туфель, ловко применяя на практике свои таланты карманника. Девушка, уехавшая вместе с ним в эту ссылку, устала от такой безалаберной жизни и бросила Фредерика сразу после того, как овладела английским в достаточной степени, чтобы встать на ноги и обрести самостоятельность. Воспоминания о Жозетте Фату в его памяти были столь живы, что увидь он ее в толпе – с копной черных волнистых волос и корзинкой цветов на руке, настойчиво предлагающей свой товар парочкам, ищущим прохлады под сенью деревьев, – то ничуть не удивился бы. «Может, букетик? Он принесет вам счастье!» Счастье? Вздор! Он пообещал себе держаться подальше от улицы Буле, где его сердце когда-то попало в ловушку. Порой разум Даглана затуманивался и у него возникало ощущение возврата в прошлое. Ему очень хотелось, чтобы Жозетта воспылала к нему нежными чувствами, но она лишь создала видимость любви и последовала за ним не потому, что питала чувства, а лишь потому, что страстно хотела выбраться из нищеты. Если бы она хотя бы бросила его ради другого – тогда он смог бы ее ненавидеть и мысленно похоронить. После этого он больше не делил кров ни с одной женщиной, предпочитая десерт, услаждавший его в течение нескольких ночей, основательным вторым блюдам, которые надо было бы переваривать несколько месяцев. Уставший, напрочь лишившийся иллюзий, он прибыл в этот огромный, радостный город на Сене в надежде забыться и окончательно отточить мастерство, доведя его до совершенства. Фредерик уже скопил приличную сумму и мог бы вполне обойтись без этого вояжа, но в дело вмешалась гордыня. Он покидал Париж дичью, а вернулся сюда хищником. Фредерик Даглан собирался продемонстрировать всему этому туристическому отродью, съехавшемуся со всего мира, что королем воров является не кто-нибудь, а именно он. И прозорливым будет тот, кто вовремя заметит впившиеся в его кошелек когти. Желания? Сожаления? Раскаяния? К черту! Фредерик расслабился, и буря в его душе тут же утихла. Здесь, по крайней мере, ему было все знакомо.

Он заказал номер в третьем корпусе «Отелей Трокадеро», стоивший сто тридцать пять франков в неделю. Эта грабительская цена включала в себя проживание, завтрак, обед и ужин, а также четырнадцать билетов на Выставку, предоставлявших, к тому же, скидки в целом ряде парижских магазинов. Бронирование осуществлялось в конторе «Общества спальных вагонов и скорых европейских поездов[21]» в доме 3 на площади Опера. Фредерик Даглан явился туда и внимательно изучил рекламный проспект, предварительно поселившись в первом попавшемся доме с меблированными комнатами, чтобы запутать следы на тот случай если, несмотря на все меры предосторожности, полиция все же выйдет на него.

На сей раз Даглан решил прибегнуть к тактике, уже использованной им два года назад во время проживания в одном из отелей Брайтона. В «Отеле Трокадеро» он предстал в личине Уильяма Финча, коммерсанта из Бристоля. Дежурный администратор попросил заполнить бланк, не удостоив даже взглядом предъявленное ему рекомендательное письмо, но озаботился багажом.

– У меня только эта сумка. Завтра я отправлюсь на вокзал, куда доставят мой чемодан, господин… Феликс Жодье, – закончил он свою мысль, прочитав на медной дощечке фамилию тучного человека с багровым лицом, сидевшего за стойкой.

– Отлично, господин Финч, на этом все. Сейчас Гедеон покажет вам дорогу.

Молодой коридорный, юноша внушительного роста и телосложения, проводил до номера этого роскошного клиента – красивого седеющего господина лет пятидесяти, судя по легкому акценту, британца.

– Мебель приобретена в сверхмодном магазине «Бон Марше», так что вы, сударь, будете чувствовать себя как дома.

Фредерик обошел номер. Кровать, стол, шкаф, кресло, к комнате примыкают ванная и туалетная комнаты. Затем наградил Гедеона поистине царскими чаевыми, тут же завоевав его симпатию.

Оставшись один, Даглан повернул к стене висевшую над диваном репродукцию «Джоконды». Он терпеть не мог ни ее взгляда, будто в чем-то его обвинявшего, ни загадочную, ироничную улыбку. Фредерик никак не мог понять, почему все превозносили до таких небес эту прославленную красоту, в то время как сам он считал ее пошлой и безвкусной. Он открыл окно. С узкого балкона можно было увидеть Сену. Слева, на набережной Дебийи^1,[22]у левой оконечности садов, на холме Шайо расположилась Андалузия мавританских времен – аванпост Дворца колоний. На его вершине над разноцветными крышами возвышался дворец Трокадеро. Противоположный берег, Марсово поле, был украшен пирогом с воткнутой в него гигантской свечой, вокруг которого расположился целый опереточный городок, привлекавший толпы зевак, тяжело нагруженных сотнями сувениров с Всемирной выставки, достойных всех сокровищ Британской короны.

Даглан закрыл балконную дверь и внимательно присмотрелся к полу, покрытому безвкусным ковром с цветочным узором. Внимательно изучил края, прибитые гвоздями к паркету, и бросил взгляд на свои огромные карманные часы. Пять минут седьмого. Нужно полежать пятнадцать минут, немного привести себя в порядок и поужинать.

В ресторане, набитом битком, ему было зарезервировано место за столиком на четверых, где обедали одинокие постояльцы, главным образом мужчины. Напротив сидел цветущего вида тип с округлым брюшком, который представился Арчибальдом Янгом из Глазго, после чего, без лишних фасонов, вновь уткнулся в свою тарелку. Справа расположился американец – по крайней мере, такой вывод можно было сделать из «о'кей», которое он пролаял официантке, почтительно называвшей его «господином Уолтером». Это был хмурый субъект с тяжелым взглядом, густыми каштановыми бакенбардами на щеках и круглой шкиперской бородкой. Манерный англичанин по левую руку от шотландца – набриолиненные волосы и тоненькие усики – привстал и словоохотливо заявил о своем присутствии.

– Pleased to meet you, Энтони Форестер, из Лондона… Я плохо говорить французский, but no problem с деньги и улыбки, it’s very simple to amuse oneself in this wоnderful Paris[23]!

– Уильям Финч, из Бристоля, – промолвил Фредерик Даглан, расстегивая пиджак.

Энтони Форестер удивленно вытаращился на него.

– Sorry, I thought you were French[24].

В меню предлагался стандартный набор блюд, подаваемых в ресторанах «Бульон Дюваль»[25]. Суп, мясо или рыба, овощи, сыр, десерт и фрукты. Энтони Форестер оказался быстрее всех. В тот момент, когда Фредерик Даглан, он же Уильям Финч, погрузил ложку в густой грибной суп, Форестер встал из-за стола, откланялся и удалился, оставив после себя запах фиалок, заставивший чихнуть американского ворчуна с бакенбардами, но ничуть не помешавший Арчибальду Янгу, который в этот момент как раз отрезал себе кусочек рокфора.

Фредерик Даглан лег спать рано, так как был подвержен неврастении, которая с каждым месяцем одолевала его все больше и больше. Все началось с незначительного приступа усталости, случившегося с ним во время прогулки по Национальной Галерее весной 1896 года. Тогда он надолго залюбовался полотнами Тернера[26]. Картины маслом и акварели этого мастера увлекли его во вселенную, озаряемую чередовавшимися сполохами молний, воскрешающую в памяти сцены из собственной жизни Фредерика и вызываюшую в душе острую ностальгию. Эти обострения, вначале довольно редкие, случались все чаще, пробивая брешь в его беззаботном отношении к тому, что будет завтра. Опасаясь обусловленных возрастом недугов, Даглан стал откладывать на черный день деньги, призванные поддержать его в старости, пряча их в надежных местах. Порой накатывала черная меланхолия, напрочь лишая его сил. Когда же она отступала, Фредерику приходилось долго восстанавливаться перед тем, как заняться чем-то новым.

Этим вечером, прежде чем встать, он битый час лежал в кровати, обессиленный и изнемогающий от жажды. Даглан направился в ванную и открыл кран, но обнаружил, что воды нет, и выругался. Выражать дирекции протест было нельзя – это могло воспрепятствовать воплощению в жизнь его плана. Фредерик сглотнул слюну, зажег лампу у изголовья кровати и подошел к окну, чтобы убедиться, что шторы плотно задернуты.

Затем достал из дорожной сумки клещи и вытащил с их помощью шесть гвоздей, которыми был прибит к паркету угол ковра. Особый интерес у него вызвало расположение дощечек. Зубные щипцы, украденные у одного дантиста, оказались идеальным инструментом, чтобы их расшатать.

Стоя на коленях, он обливался потом и осторожно простукивал пол, представляя себя хирургом, рассекающим плоть пациента. Даглан предпочитал действовать медленно, лишь бы дощечки не издавали ни малейшего скрипа. Его усилия были вознаграждены в полночь, когда под паркетом обнаружилась полость. Фредерик снял брюки, скатал их в плотный ком, спрятал внутри и добавил к ним кошелек, не забыв предварительно вытащить из него все деньги.

Еле разогнув ноги, он перехватил в висевшем над камином зеркале свое отражение – смутный образ человека с голым торсом и в длинных кальсонах. Его решительное лицо приняло какой-то болезненный вид, в глазах стоял суровый блеск. Внезапно Даглана охватила неистовая тревога, и он спросил себя, не совершает ли безумия. Он кивнул головой своему двойнику, испытал в душе соблазн вновь улечься в постель, но устоял перед ним – работа была еще не закончена. Фредерик спрятал пачку банковских билетов и документы между стеной и трюмо, вновь вставил дощечки паркета в пазы, извлек из сумки кисть и баночку отдававшего смолой лака и покрыл им прямоугольный участок пола. Затем потянулся и выглянул на улицу. Было три часа ночи, во дворе царил кромешный мрак. Даглан открыл окно. Запах сосновой смолы улетучился. Страх прошел, дело сделано, теперь оставалось лишь следовать намеченному плану, и тогда все будет хорошо.

Фредерик прошел в ванную, прильнул ртом к крану и ухитрился проглотить пару капель ржавой воды. Затем присел на край биде, с удовольствием задымил сигарой, подождал, пока подсохнет лак, вернулся в комнату, придавил ладонью ковер и без труда вставил на место вытащенные ранее гвозди.

После чего отступил на шаг и залюбовался своим творением. Чистая работа. Даглан вытащил из дорожной сумки тиковый мешочек, сложил в него клещи, зубные щипцы, кисть и баночку с лаком, осторожно приоткрыл дверь и внимательно всмотрелся в коридор, освещенный тусклым светом ночников. Затем на цыпочках направился к лифту, примыкавшему к комнатенке, в которой хранились инструменты и хозяйственные принадлежности. Ключ от нее он позаимствовал в тот момент, когда коридорный провожал его до номера. Фредерик проскользнул внутрь и поставил баночку с лаком среди пакетов с моющими средствами. Клещи, зубные щипцы и кисть были спрятаны за мышеловками, а мешочек – под кучей тряпок.

Выйдя из кладовки, он заботливо вставил ключ в замочную скважину, затем тихонько прокрался к себе в номер и запер дверь изнутри. Вконец обессилев, страдая от жажды, он повалился на кровать, даже не сняв покрывала. В горле от пережитого стоял ком, Даглана окутала своими складками черная завеса, очередной приступ страха погрузил его в череду кошмаров, конец которых всегда был неизменным: идущие по пятам полицейские загоняют его на вершину скалы, с которой он падает в бушующее море.

Глава пятая

Понедельник, 23 июля

Воды по-прежнему не было. Накануне вечером Энтони Форестер предпринял необходимые меры и запасся двумя бутылками «Виши-Селестен»[27], которые обошлись ему в непомерные чаевые. Для бритья она была далеко не идеальным вариантом, но за неимением лучшего… С зеркала на него смотрело отражение стройного мужчины с правильными чертами лица. Рваный шрам на впадине левой щеки лишь подчеркивал его очарование, но при более внимательном рассмотрении можно было заметить морщинки вокруг глаз и складки в уголках губ.

– Еще один скучный, неинтересный день, – проворчал он, открывая ящик комода, в котором в идеальном порядке было сложено белье. – Быстрее бы покончить с этим делом, мое терпение на исходе.

Энтони надел белую сорочку прямо на голое тело, завязал с третьей попытки галстук, пригладил вихор на голове, проверил содержимое бумажника, надел пиджак и вышел из номера.

Прислонившись к тумбе Морриса[28], человек в панаме из последних сил боролся с сонливостью. Энтони Форестера он поджидал вот уже два часа. Увидев, что англичанин вышел из отеля, человек испытал в душе живейшее облегчение.

Он поправил головной убор и пошел следом, не сводя глаз с разноцветного деревянного йо-йо, раскручивая его и возвращая обратно гибкими движениями кисти.

«Заурядный моцион, говоришь? – думал он, не переставая вращать свое йо-йо. – Куда-то он меня приведет, этот субъект?»

Они подошли к станции самодвижущегося тротуара и, разделенные приличным расстоянием, шагнули на более быструю полосу.

Энтони Форестер сошел на авеню Сюффрен, но вместо того, чтобы пойти на Выставку, повернулся к ней спиной и двинулся в сторону ограды, за которой высилась груда гор и скал. Вдали над этим буколическим пейзажем, обильно украшенным сельскими домиками, мельницами и внушительной пасторалью, живописавшей крестьян, молочных коров и пастухов, возвышалось Большое Колесо.

– И везет же тебе, старина, – проворчал человек в панаме, – что рядом нет Вильгельма Телля с его яблоками!

Энтони Форестер боролся со скукой в Швейцарской деревне, тщетно пытаясь обратить на себя внимание дородной жительницы Оберланда[29], предлагающей гостям Выставки испить стакан теплого, пенного молока. Но врожденное отвращение к этому пойлу не позволило ему подойти к красавице. Засунув руки в карманы, англичанин сделал вид, что заинтересовался коровой с массивным ошейником, на котором болтался колокольчик. Утомившись от вида этого непрестанно жевавшего животного, он перешел к картине, изображавшей альпийский луг в окрестностях Берна, весь усеянный эдельвейсами. Он уже собрался расстаться с поющими пастухами в кожаных штанах, но тут рядом прошелестел женский голос:

– Горы мне надоели. Море надоело. Деревня тоже надоела. Я не знаю ничего более скучного, чем стадо скота на фоне вечных снегов. Я пришла сюда, чтобы отдохнуть от жары, обрести немного свежести и прохлады, но увы! Уж лучше асфальт, размягченный предвечерним зноем, да фонари, тускло освещающие раскаленные улицы! Вы не согласны?

Из ее тирады Энтони Форестер не понял ни единого слова, но вопросительный тон требовал ответа. Он наугад выдал оптимистичное «yes»[30], взглянул на собеседницу и тут же поддался чарам ее черных глаз, авантажной груди и иссиня-черной шевелюры.

Эдокси Аллар, бывшая великая княгиня Максимова, одно время водившая тесное знакомство с принцем Уэльским, овладела английским в достаточной степени для того, чтобы в весьма точных выражениях поведать о своем бурном прошлом. Поначалу она устроилась секретаршей в ежедневное издание «Паспарту», затем, в великую эпоху «Мулен Руж», стала танцевать канкан, взяв себе сценический псевдоним Фифи Ба-Рен. После развода с мужем, полковником конной гвардии Николая II, без сожалений променяла Санкт-Петербург на столь милый ее сердцу Париж, хотя по-прежнему очень любила белые ночи. К ее чувственности обращались театр, кинематограф и бесчисленные стареющие аристократы.

– Когда жизнь становится пресной, когда в ней больше нет ничего пикантного, я начинаю чахнуть. Я ведь еще молода и, к тому же, не замужем. Где он, мужчина, который устроит мне праздник жизни? Я обречена объедаться закусками, сидя дома напротив занудного старикашки! Вижу, вы человек состоятельный, и я уверена, что с вами скучно не будет!

Польщенный, очарованный изгибами тела и вульгарностью наивной простушки Эдокси Аллар, Энтони Форестер тут же повел ее подальше от швейцарских телушек, а заодно и их колокольчиков.

– Позволительно ли мне будет пригласить вас в одно место? У меня есть билеты на аттракцион, пользующийся огромным успехом.

– Да? Какой аттракцион?

– Дворец Сибири.

– Сибирь! Объятый морозом край изгнанников, ссыльных и каторжников! Вы что, смеетесь надо мной?

– Милая моя мадам, слово «Сибирь» в такую жару меня только бодрит. Мне будет очень интересно увидеть панораму железной дороги Москва – Пекин, по всей видимости, там нас ждут захватывающие зрелища. Не отказывайтесь, пересечь вместе с вами реку Амур для меня – преддверие нирваны.

Эдокси надула губки, взвесила все «за» и «против». Собеседник был мужчина привлекательный, предупредительный, элегантно одетый. Послать его куда подальше, если это знакомство станет ее слишком тяготить, она всегда успеет.

– Но ведь это черт знает где! – воскликнула дама.

– В Трокадеро, в паре кабельтовых от моего отеля. Я джентльмен и не стану утомлять вас марафоном под этим знойным солнцем – мы возьмем фиакр, который довезет нас до выхода. А потом пообедаем в русском ресторане и вы научите меня лакомиться их экзотическими фирменными блюдами.

Человек в панаме внимательно прислушивался к их разговору.

«Дворец Сибири, да еще в фиакре. Дело осложняется! Поторапливайся, дружок, и моли господа, чтобы эта милашка, более аппетитная, чем шербет, не передумала!»

Он проложил себе путь среди толпы жаждущих посетить дом Жан-Жака Руссо, обогнул хвост очереди в харчевню, где столовался Наполеон, когда стоял лагерем в Бург-Сен-Пьере, и бегом направился к ближайшей стоянке фиакров.

Осмотрев вагоны Транссибирской магистрали, в которых чередовались салоны, обеденные залы, курительные комнаты, буфеты и спальни с примыкавшими к ним туалетами, Энтони Форестер и Эдокси Аллар залюбовались просторами непроходимых лесов, степей и тундры, которые пробегали на нескончаемом, движущемся полотне за окнами, создавая полную иллюзию реальности. А поскольку неподвижный поезд раскачивался из стороны в сторону, им казалось, что они не стоят на месте, а в самом деле едут. Эдокси, которую стало слегка подташнивать, взмолилась и попросила услужливого кавалера отказаться от русского ресторана.

– Мне до смерти надоели картошка, капуста, свекла и лук! У меня болит голова, давит корсет, я поеду домой.

Энтони Форестер пошел ва-банк.

– Ну хорошо, моя дорогая. Но в таком случае позвольте пригласить вас вечером на ужин. Куда бы вы хотели пойти?

– А давайте поглазеем на бомонд, сходим в «Максим». Этот ресторан сегодня в моде, вы будете в восторге.

– Куда мне за вами заехать?

– В последнее время я живу в доме 14 на улице Сент-Огюстен, второй этаж налево.

Человек в панаме заметил их в тот самый момент, когда они вышли из Дворца Сибири. Он крутанул свое йо-йо, поправил на носу затемненные очки и лениво направился к парочке. Два балалаечника изливали на прохожих меланхоличный ритурнель:

Очи черные…

– Я ничего не понял, – прошептал Энтони Форестер на ушко своей спутнице.

Эдокси открыла влажный, чувственный рот.

– «Очи черные, очи страстные. Очи жгучие и прекрасные», – вполголоса молвила она, хлопая ресницами.

Йо-йо человека в панаме вновь легло в руку. Усиленно виляя задом, женщина уселась в коляску рикши.

Человек в панаме разжал ладонь, и йо-йо будто зависло в воздухе.

– Пора начинать, – прошептал он.

Затем нетвердой походкой двинулся вперед, столкнулся с Энтони Форестером, пошатнулся, схватил его за плечи, якобы чтобы не упасть, и ловким жестом опустил в карман его пиджака конверт.

По возвращении в отель Энтони Форестер, развалившись на диване в кальсонах и подвязках для носков, вновь и вновь прокручивал в голове скверную новость. Какая глупость – все шло как по маслу, и вдруг из-за какой-то жалкой песчинки хорошо смазанный механизм операции заклинило. Сначала он подумал, что это шутка, но подпись под письмом не оставляла никаких сомнений. Скорее всего, конверт ему подбросил сумасброд в затемненных очках. Кто этот тип? Сообщник, о существовании которого он ничего не знал? Или совершенно посторонний человек, которому поручили эту миссию за вознаграждение? Поди теперь узнай! Да и потом, зачем задействовать посредника, чтобы выйти на связь? Энтони несколько раз перечитал послание. Он не станет подчиняться – это слишком опасно. Может, патрон чокнулся? Зачем назначать встречу в месте, где за ними могут следить? Это же чистой воды безумие! Форестер сложил записку, сунул ее в бумажник и решил забыть об этой досадной неприятности.

«Не пойду. Свою часть контракта я выполнил. Я сыт этим делом по горло и в ближайшие дни…»

На узкой скамейке, пропахшей кожей и потом, фиалковый запах Энтони смешивался с ароматом парфюма от Любена, которым надушилась Эдокси Аллар. Не успел он страстно поцеловать куртизанку и заняться изучением ее корсета, как фиакр подъехал к тротуару на улице Руаяль и встал в длинном ряду автомобилей «Де Дион-Бутон» и «Клеман-Гладиатор».

У входа в «Максим» топтались полуночники, вовсю пользуясь возможностью вволю полюбоваться монументальным входом на Выставку на площади Согласия. Над золоченым шаром, опираясь на три арки, покрытые разноцветными кабошонами, возвышалась статуя «Парижанка». Со шляпой в виде символической парижской барки на голове, она напоминала собой богиню, которая сошла с Олимпа, чтобы повести за собой заблудших путников. По крайней мере, Энтони Форестеру показалось именно так. Но Эдокси остудила его восторг.

– Это вам не Роден. В крайнем случае – страшная, жирная потаскуха, да к тому же свихнувшаяся. Или Юнона, которую выгнали из публичного дома. Впрочем, этот ресторан стал подлинным пунктом сбора титулованных гостей как раз благодаря своему расположению у главного входа.

Прилагая отчаянные усилия, они проложили себе путь в толпе.

– Эй, Ирма, как жизнь, ничего? Привет, Лиана. Ой, Клео, прости, не признала тебя, здесь за места настоящая драка.

Эдокси надрывалась в гулком гомоне голосов, который перекрывали собой крещендо оркестра, наяривавшего «Две фиги Урсулы»1.[31]Знакомые называли Эдокси Фифи или Фьяметтой и вовсю лорнировали ее кавалера, спрашивая себя, кто он такой. Шуршали юбки, то и дело входя в соприкосновение с фалдами фраков, трости с серебряными набалдашниками соседствовали с чесучовыми зонтиками, собравшиеся бурно приветствовали то принцессу Караман-Шиме, урожденную Клару Уорд, сохранившую, несмотря на развод с мужем, этот титул, то герцога Огюста де Морни.

Наконец они добрались до столика, который после обеда зарезервировал Энтони. Эдокси заметила ему, что столики 16 и 23 у буфета на возвышении, прозванного «Омнибусом», где их усадил вышколенный мэтр Жерар, предназначены для сливок общества. Форестер слушал ее вполуха, поражаясь вычурному декору, в котором зеркала в рамах из резного дерева чередовались с фресками, живописавшими резвящихся среди кувшинок наяд.

– Ну, что скажете, мон шер? – поинтересовалась Эдокси. – Это вам не показная добродетель Альбиона, не так ли? «Максим» – вотчина женской половины аристократии, хотя первенствуют здесь куртизанки и дамы полусвета. Взгляните вон на ту леди, чьи телеса буквально рвутся наружу из корсета – это Афродита д'Анген, а тощее нагромождение щипцов для спаржи чуть дальше, слева, – Мелузина де ла Пателин. Если вам нужны те или иные сведения, обратитесь к Жерару, он у нас лучший специалист по знаменитостям. Я буду называть тебя «Мой принц», «Ваше Высочество», «Господин герцог»… И он, если попросить, покажет вам всех тех, кто лелеет надежды на восстановление империи или королевства.

– Признаюсь, мне нечасто доводилось видеть столько жемчуга, перьев и сатина. А что это за тип с карандашом переходит от столика к столику?

– Близорукий коротышка в поношенном фрачишке? Это, с позволения сказать, местный Лотрек. Рисует шаржи на клиентов и называет себя Симом, сыном Ноя, ну, вы знаете, Великий потоп, Ковчег, голубь, пальмовая ветвь и прочая белиберда. Его буквально рвут на части. На самом деле этого субъекта зовут Жорж Гурса[32], он является отпрыском бакалейщика из Перигё. Выходцев из низов здесь полным-полно. Видите вон того штатского в шляпе-кронштадтке и галстуке в горошек? Это Годфруа де Бульон-младший, его отец был мясником.

– Что-что?

– Использование прозвищ свидетельствует об определенном чувстве юмора. Для вас, англикашек, это же конек, разве нет? Годфруа, он же Александр Дюваль, является наследником знаменитых бульонов.

– Бульонов? Супов?

– Да нет, я имею в виду недорогие рестораны, в которых подают сытные блюда. Из жалких грошей пролетариев Александр скопил целое состояние и теперь живет припеваючи!

Когда принесли меню, Энтони Форестер тут же оценил его дороговизну. Тридцать франков на человека его испугали, поэтому он попросил принести лишь бокал шампанского, сославшись на то, что уже ужинал.

«Вот крыса!» – подумала Эдокси и заказала, хоть и не была голодна, дюжину остендских устриц, морской язык а-ля Полиньяк, венский эскалоп и салат из шиншиллового кролика. Заказала – только чтобы увидеть, как ее покровитель побледнеет, и, тем самым, доставить себе удовольствие.

– Цены в «Максиме» умеренные – если ужинать до десяти часов, можно уложиться в луидор, – вероломно процедила она. – Но если нагрянуть сюда позже, это уже обойдется намного дороже.

Энтони Форестер поперхнулся. Слово «дорого» воскресило воспоминание об имени, давно похороненном в самых потайных закоулках памяти: Раймон Лакуто[33]. Соглашаясь принять участие в данном деле, Энтони предпочел не думать о зловещей участи, уготованной этому человеку. «Несведущий не видит даже того, что бросается в глаза», – сказал он себе тогда. Для очистки совести он превратил Лакуто в идеальный образчик дельца самого низкого пошиба: в грязного типа в колониальном костюме, с палкой в руке, который сидит под навесом бунгало в непроходимой сенегальской глуши, а рядом стоят двое предупредительных слуг-мальчишек – один из них подает ему лимонад, другой обмахивает веером из страусовых перьев. При мысли о том, что убийца Лакуто живет в Париже, его опалила внезапная вспышка страха – будто кто-то приставил к горлу холодный клинок.

– Что-то вы побледнели, мон шер. Это шампанское на вас так подействовало? Или загипнотизировал этот грубиян?

Эдокси показала на американского стального магната в кремовом костюме и бледно-зеленом жилете, на коленях которого сидели сразу две красотки, слишком вульгарно накрашенные.

– Нет-нет, я просто задумался.

– С вами все ясно! Даю руку на отсечение, что под занавес этого вечера вы собираетесь сводить меня в «Брассери дю Дерби» в предместье Монмартр. Блюда там будут подавать сомнамбулического вида дамы в жокейских костюмах.

– Вам, право, нелегко угодить!

– Да, я хочу пить! Гарсон! Смородинового ликера с водой.

– Может, вам, мадам, больше понравится нежное розовое вино из Прованса? Оно сохранило вкус винограда. Минеральной воды у нас почти не осталось, а сбои с водоснабжением могут затянуться надолго.

– В таком случае несите большую бутылку, литра на полтора-два. Так что вы говорили, мой дорогой друг? – спросила она у Энтони, в чьей душе боролись два чувства – беспокойство по поводу чрезмерных трат и восхищение Эдокси, которая никак не могла утолить свою жажду.

– Нет-нет, ничего.

– Когда часы пробьют полночь, придет время заглянуть в вашу берлогу, мой дорогой. Я сгораю от желания побыстрее оказаться в ваших объятиях.

Энтони уплатил по счету, на его взгляд чрезмерно завышенному, с одной стороны шокированный, с другой – очень довольный прямотой этой дамы. Он слегка дрожал и поэтому опрокинул на себя бокал, наполовину наполненный вином. Форестер приложил к карману пиджака салфетку, чтобы промокнуть жидкость, но все было тщетно – бумажник все равно намок, и он вновь вспомнил о записке с угрозами, которую ему передали в манере, позаимствованной из сочинений о Рокамболе[34]. Несмотря на влажную жару, Энтони вздрогнул. Почему патрон решил отступить, рискуя тем самым все испортить?

Глава шестая

Вторник, 24 июля

Фредерику Даглану с лихвой хватило бы денег прожить несколько месяцев в одном из «Отелей Трокадеро». Его поведение было продиктовано не жадностью или нуждой, но необходимостью доказать самому себе, что, несмотря на пятидесятилетний возраст, он еще вполне способен придумать ловкий и хитрый ход, чтобы оставить в дураках себе подобного.

В данном случае этим ему подобным был Ламбер Дутремон. До конца Выставки ему предстояло исполнять обязанности главного администратора одного из четырех отелей Трокадеро, после чего он рассчитывал получить должность директора в роскошном заведении на Больших бульварах.

Ламбера Дутремона известил дежурный администратор Феликс Жодье, который и сам был в шоке после того, как ему из номера позвонил Уильям Финч.

Они вдвоем постучали в дверь коммерсанта, который тут же открыл им в рубашке, жилете и обмотанном вокруг бедер банном полотенце.

– Это уже слишком! И вы называете это отелем? Ночью у меня украли брюки. В которые я накануне положил бумажник со всеми деньгами, документами и квитанцией из камеры хранения багажа на вокзале. Я требую немедленно известить полицию!

Фредерик Даглан говорил с легким британским акцентом. Слова хоть и произносились отчетливо, но, казалось, требовали тщательного обдумывания. Ламбер Дутремон напустил на себя огорченный вид.

– Невероятно. У нас в жизни не было краж. Полнейшая честность и порядочность…

– Разбойничий притон, вот что вы здесь устроили!

– К тому же, – добавил Феликс Жодье, не доверяя возмущенному клиенту, – мы несем ответственность только за то, что постояльцы хранят в нашем сейфе.

– Вы что, хотите, чтобы я оставлял на хранение в сейфе брюки?

– Узнаю иронию, в вашей стране она довольно своеобразна, – парировал дежурный администратор, деланно улыбаясь.

– В конце концов, это просто смешно! – воскликнул Ламбер Дутремон. – Вы что, не заперли дверь на ключ?

– Как это не запер? Вор воспользовался отмычкой, ведь следов взлома и в помине нет. Подумать только – в рекламном проспекте вы до небес превозносите безопасность вашего заведения!

– А почему вор довольствовался только брюками? Они что, были уникального покроя? – спросил дежурный администратор, показывая пальцем на лежавший в кресле пиджак.

– А мне почем знать? Этот грабитель явно действовал вслепую и, чтобы выиграть время, схватил что попалось под руку. Ну что, вызываем полицию?

Ламбер Дутремон и Феликс Жодье переглянулись. Им было совершенно ясно, что этот Уильям Финч проходимец. Вместе с тем они отчетливо сознавали, что он без колебаний подаст жалобу, устроит скандал и тем самым дискредитирует «Отели Трокадеро». Газеты этот скандал раздуют, клиенты соберут манатки, переедут в другие отели, и тогда – прощай, желанное повышение! Над карьерой двух администраторов нависла угроза.

– В кошельке была большая сумма?

– Три тысячи франков, – без запинки ответил Фредерик Даглан.

Ламбер Дутремон судорожно сглотнул ком в горле.

– Поскольку ничто не доказывает, что вы говорите правду, полностью возместить ущерб я не предлагаю, но частично убытки мы вам компенсируем. Кроме того, вы можете жить и питаться у нас сколько вам заблагорассудится, плюс к этому я пришлю портного, чтобы он сшил вам новый костюм.

Фредерик Даглан сделал вид, что обдумывает сделанное ему предложение.

– Такой вариант меня устраивает.

– При условии, что этот компромисс останется между нами, – добавил Феликс Жодье.

– А как же мой багаж?

– Мы заберем его сами, с квитанцией или без нее, – решительно отрубил дежурный администратор и злобно оскалился. – Ну что, договорились?

– Да. Из-за поломки водопровода я не могу даже умыться.

– Не вы один от этого страдаете. С учетом непомерного потребления горожанами воды в этот жаркий период, сегодня ночью мэрия Парижа отключила ее. Ставлю вас в известность, что гидравлический лифт не работает.

– Знаю. Вчера вечером я заметил, что двери в лифт приоткрыты, попытался их закрыть, но не смог. Что бы вы ни говорили, но на лифтера можно было раскошелиться!

– Подача воды будет возобновлена через полчаса. – ответил Ламбер Дутремон, не вступая в полемику. – И хотя она немного мутновата, инженеры заверили нас, что качество ее остается на высоте благодаря фильтрации в хранилищах Сен-Мора и Иври. На этом разрешите откланяться, сначала вам принесут завтрак, затем придет портной.

Вежливо обмениваясь прощальными фразами, они увидели, что в коридоре торчит человек.

– Здравствуйте, господин Уолтер. Все идет в полном соответствии с вашими желаниями?

– О’кей, о’кей.

Молчаливого американца Фредерик Даглан узнал по широким бакенбардам, мельком виденным в обеденном зале. Тот выстрелил в него взглядом, столь же неприветливым, как и накануне вечером, и тяжелой поступью удалился.

У Филаминты Демелан были два предмета особой ненависти: Великая французская революция и гидравлические лифты. Первая отняла у ее предков состояние, лишила частицы «де», указывавшей на знатное происхождение, и низвела до состояния простолюдинов, грозившего затянуться на несколько столетий. Вторые, недавнее появление которых было призвано облегчить ее страдания, вызванные хроническим флебитом, оказались лжедрузьями, склонными постоянно ломаться.

– Бедные мои ноги, как же им приходится страдать в такую невыносимую жару! Это не вены, это веревки какие-то, все дергают и дергают! Чтобы они не воспалялись еще больше, я за обедом лишь чуток поклюю, как какая-нибудь колибри, но все без толку! Ерунда все это. Вся беда в том, что лифт опять не работает, потому как нет воды.

Служанка, которую коллеги прозвали Черепахой из-за вынужденного голодания и апатичного вида, вот уже битый час изливала на кухне свои жалобы и стенания.

– Если хотите, я могу вместо вас взять подносы, подняться на третий этаж и разнести заказы клиентам в номера, – услужливо предложил Эмабль Курсон, рабочий кухни, нанятый временно в разгар сезона.

– Вы хотите сделать это за меня? Нет-нет, я не отказываюсь. Китайский чай и бутерброды с апельсиновым мармеладом господину Финчу в двадцать четвертый и чай с молоком, яйца, сваренные в кипящей воде без скорлупы, бекон и тосты господину Форестеру в двадцать шестой.

– Два подноса?

– По одному в каждой руке, наивный вы человек! Затем спуститесь за другими, а подносы из номеров 24 и 26 заберете. Уяснили своей головой?

Эмабль Курсон, в обязанности которого обычно входило лишь наполнять водой чайники и кофейники, а также раскладывать по блюдцам масло и конфитюр, тут же проклял Черепаху вплоть до седьмого колена.

– Постойте-ка, наденьте что-нибудь почище, а то ваша тужурка вся в пятнах.

Эмабль Курсон забаррикадировался в раздевалке, чтобы сменить одежду. Он принадлежал к категории людей, которые слишком рано взрослеют, но потом бросают вызов времени, больше не властвующему над их внешностью. И поскольку все считали его мужчиной лет сорока, он решил признавать за собой этот возраст до тех пор, пока новые морщины не заставят прибавить к этой цифре еще десяток годков.

В то же время его скелет всячески противился грузу этой лжи, а суставы похрустывали, свидетельствуя о том, что двигаются навстречу своей погибели.

Постоялец из двадцать четвертого номера встретил его в странном наряде – рубашка, жилет и банное полотенце, обмотанное вокруг бедер.

– Знаете, что-то этот ваш портной опаздывает.

Избавившись от подноса и пробормотав невнятный ответ, Эмабль Курсон поторопился в двадцать шестой.

Возобновление подачи воды полчаса спустя было встречено бурными аплодисментами.

– Филаминта, у нас нехватка персонала. Поскольку лифт вновь заработал, вы поможете горничной произвести в номерах уборку, – заявил Ламбер Дутремон, обходя с инспекцией помещения отеля. – Займетесь номером 26, в котором проживает Энтони Форестер. Полетта, скажете Филаминте, где взять простыни.

Юная Полетта, в восторге от того, что ее освободили от нелегкой работенки, адресовала милую улыбку старой Филаминте, которая решила спустя рукава убрать в номере, где проживал извечный враг Франции.

Вооружившись универсальным ключом, она вошла в номер, пропахший сигарами и фиалковой водой. Затем взяла поднос, переставила его на соломенный коврик, подошла к окну и открыла жалюзи. По дороге подняла подвязку и скривилась от отвращения. Вот оно что, значит, этот «бифштекс»[35] принимает у себя женщин! А раз так, то и вся постель перепачкана, в этом нет никаких сомнений. Какие же они все-таки грязнули, эти мужчины, она поступила мудро, что осталась в девицах! Филаминта пару раз махнула веником, смела пыль под ковер, вытащила из-под вазы кружевную салфетку, протерла ею, как тряпкой, плинтуса и спинки стульев, вытряхнула в окно и направилась в ванную.

Туалетная комната была немым свидетелем неопрятности человеческого рода. Хотя свет в нее проникал лишь через узкое окошко в дальней стене, прилипшие к эмали волосы можно было разглядеть и без лупы. Мыльные разводы, следы недавнего бритья насухо в отсутствие воды напоминали Филаминте водоросли, выброшенные на песчаную отмель в Барневиле, маленьком городишке на полуострове Котантен, где она в юности работала на ферме, не разгибая спины. Филаминта уныло взглянула в зеркало, все в маленьких точечках, оставленных по причине небрежного обращения с зубной щеткой. Она наклонилась к своему отражению, поправила шиньон, улыбнулась… и застыла как вкопанная. Кроме нее, в комнате был кто-то еще. За ее спиной страшным, набитым соломой чучелом, виднелась какая-то темная масса.

Филаминта была не в состоянии пошевельнуться, мышцы напрочь отказывались ей подчиняться. Она сделала над собой нечеловеческое усилие и повернулась.

Съежившись в промежутке между ванной и биде, на нее, оскалив рот, смотрел человек. На рубашке проступила алая полоса, из груди торчала стрела с красным оперением.

Филаминта поднесла руки к щекам, затем к замершему сердцу. Ее неистовые вопли, покатившиеся с этажа на этаж, привели к неоднозначным результатам.

Полетта в номере 22 остановилась, застыла на месте и констатировала, что мочевой пузырь сыграл с ней злую шутку.

Шавка, оставленная хозяином в номере 18, задрала нос к потолку и попыталась тявкнуть, но ее першившее горло смогло издать лишь немощное урчание.

Одна почтенная матрона запуталась в своих многочисленных юбках и упала вверх тормашками, взбрыкнув в воздухе ногами.

В номере 24 Фредерик Даглан, он же Уильям Финч, выскочил из туалетной комнаты, позабыв полотенце, служившее ему набедренной повязкой. Он выбежал на лестницу, вспомнил о своем недостойном виде, вернулся за полотенцем и вновь вылетел в коридор в тот самый момент, когда горничная рысцой неслась к ступенькам:

– Покойник! – голосила она. – Как же у меня болят ноги! Я сейчас умру!

Затем заперлась в лифте, который стал спускаться вниз.

Несколько шагов – и Фредерик оказался у открытой двери соседнего номера. Он вошел, не увидел ничего необычного и направился в ванную.

Поначалу вид трупа не оказал на него никакого влияния. Раньше Даглан уже смотрел в лицо смерти, и хотя равнодушным его назвать было нельзя, единственным чувством, которое он испытывал в данный момент, было опасение, что его заподозрят в причастности к этому делу.

В то же время руки Фредерика слегка задрожали, когда он похлопал по карманам пиджака убитого, узнав в нем приветливого британца, сидевшего с ним за одним столом в обеденном зале. Того самого англичанина, который ночью принимал у себя даму.

Не успела в голове Даглана забрезжить блестящая идея, как он тут же приступил к ее осуществлению. Он завладел бумажником Энтони Форестера, развязал шнурки на его туфлях, снял их, расстегнул пояс, приподнял тело и стащил брюки. Это дело, которое он провернул с необычайной ловкостью, отняло больше времени, чем предполагалось вначале. Прижав к груди штаны с бумажником, Фредерик поспешил вернуться к себе в номер, лишь чудом избежав встречи с толпой, галопом несущейся в покои убитого.

Внимательно прислушиваясь к шуму, который становился все громче и громче, Даглан подумал было смотать удочки, но тут вспомнил, что на нем нет брюк.

В дверь постучали. Фредерик спрятал добычу под матрас и увидел перед собой чопорного субъекта с отяжелевшими веками и кожаной сумкой в руках.

– Господин Финч? Я портной Морлан, пришел снять мерки. Меня попросили сшить вам костюм.

Фредерик Даглан сдался без боя. Покопавшись в своей сумке, портной потряс в воздухе сантиметром и опоясал им плечи нового клиента. Дверь вновь открыли и в номер ввалились сотрудники отеля, незадолго до этого удостоверившиеся в правдивости слов Филаминты.

– Господин Финч! Вы, случаем, не слышали? В 26 номере шума никакого не было?

– Еще как слышал! Позвольте заметить, что ваши рекламные проспекты лгут. Тишина? Здесь, в этом отеле? Смешно! Проходной двор какой-то! Вечно кто-то уходит, кто-то приходит, кричит как полоумный. Вы что, готовитесь к проведению карнавала?

– Вы это нарочно говорите?

Филаминта Демелан, со съехавшим набок шиньоном и еще не оправившаяся от страха, вызванного прикосновением к смерти, с выражением ярости на лице в упор смотрела на этого грубияна в жилетке и полотенце, обмотанном вокруг бедер.

– Попрошу вас не выходить из отеля, произошло… произошел несчастный случай, мы вызвали полицию, которая, несомненно, допросит как персонал, так и наших постояльцев, – заявил Ломбер Дутремон.

– Куда мне идти? – парировал Фредерик Даглан. – Если я выйду на улицу в таком виде, меня тут же возьмут под белы ручки и отведут в участок. Да и потом, мне кажется, не стоило ничего рассказывать… как это по-французски?.. ах да, фликам[36], чтобы не пятнать репутацию вашего заведения.

Он в гневе мерил шагами комнату, за ним по пятам следовал портной, отчаявшийся снять необходимые мерки.

– Никакой связи между нашей с вами историей, разве что… отсутствие штанов… Да, в сложившихся обстоятельствах мы вынуждены рассказать о причиненном вам ущербе.

– Из того, что вы говорите, я не понимаю ни единого слова.

– У нас украли уже вторые штаны, только на этот раз… их владелец умер насильственной смертью.

Чтобы изобразить на лице удивление, Фредерику понадобилось все его присутствие духа. Полотенце соскользнуло на пол, явив взорам собравшихся длинные кальсоны. Через ширинку проглядывал неизменный мужской атрибут, который деликатность запрещает демонстрировать по поводу и без повода.

Феликс Жодье подбородком указал на этот изъян в одежде. Фредерик Даглан недоуменно уставился на него и, наконец, замер на месте – к большому облегчению портного.

– Э-э-э… там, внизу, застегните вашу…

Мнимый негоциант из Бристоля увидел свою досадную оплошность и оставил без внимания кудахтанье Полетты.

– Как бы там ни было, вы же не собираетесь сказать, что организованная шайка злодеев выпускает кишки из мужчин, остановившихся в этом отеле, только ради того, чтобы стащить у них брюки?

– И бумажники тоже, – со значением сказал Ламбер Дутремон.

– В таком случае мне повезло, чертовски повезло! Из постояльцев больше никого не убили? – безразлично спросил он.

От волнения черты лица Ламбера Дутремона исказились.

– Шутка грубая и отдает дурным вкусом.

– Вот журналисты будут облизываться. Кстати, а каким образом моего соседа отправили на тот свет?

– Всадили стрелу прямо в яблочко! – воскликнул Гедеон.

– Ну вы остряк!

– Может, по ту сторону Ла-Манша и любят подобные развлечения, но у нас, во Франции, с убийцами не шутят, мы их преследуем и отрубаем им головы! – заявила Филаминта.

– Что касается нас, то мы в отношении их довольствуемся виселицей, – метко заметил Фредерик Даглан, – это служит доказательством того, что при отправлении правосудия и вы, и мы поступаем как варвары.

– Вот тебе раз! – дала ему отпор Филаминта. – Вы жалуетесь, что преступников казнят? Но ведь в противном случае людей, как сегодня, убивали бы пачками!

Ламбер Дутремон велел женщине замолчать.

– Господин Финч, у нас останавливаются лишь привилегированные постояльцы, – заявил Феликс Жодье, – бьюсь об заклад, что в этом отеле вы не встретите ни одной подозрительной личности.

– Вы правы, воры, охотящиеся за чужими штанами, отдают предпочтение роскошным отелям, но по зрелому размышлению я обратил внимание на некоего господина, чья физиономия совершенно не внушает мне доверия. Он носит густые бакенбарды, а глаза его – настоящие торпеды.

– Должно быть, вы имеете в виду господина Мэтью Уолтера, – вмешался в разговор дежурный администратор Феликс Жодье.

– Да он обходительнее монастырской привратницы, – добавил Гедеон.

– Вы наговорите! Этот отель не имеет с монастырем ничего общего, здесь кишмя кишат особы, торгующие своими прелестями. Около полуночи мой покойный сосед принимал у себя даму, мне пришлось слушать, как они предавались любовным утехам, стены-то ведь из бумаги.

– Господа, господа, как я могу работать, если вы без устали обрушиваетесь на этого господина с нападками? – заскулил портной, тщетно стараясь снять с торса Фредерика Даглана мерку.

– Полиция распутает этот клубок, – процедил сквозь зубы Ламбер Дутремон.

– Я буду разговаривать с инспекторами только в надлежащем костюме, так что дайте господину Морлану спокойно работать, – приказал Фредерик Даглан. – А заодно унесите поднос.

Номер опустел. Портной закончил снимать мерки и откланялся, пообещав через два часа прийти с готовым костюмом.

Фредерик Даглан выждал несколько минут, осторожно выглянул в коридор и направился в кладовку за своими инструментами. Он чуть было опять не потерял обернутое вокруг бедер полотенце. Обратный путь в номер неожиданно преградили две молодые женщины, дожидавшиеся лифта. Как только они оказались в кабине, Фредерик Даглан метнулся к себе. Затем в темпе разложил все необходимое, приподнял ковер, извлек несколько паркетных дощечек и добавил к собственным брюкам штаны Энтони Форестера. Если бы полицейские решили провести обыск по всем правилам, их ждал бы богатый улов. Поэтому бумажник Энтони Форестера перекочевал в тайник – вместе с деньгами и документами, до этого спрятанными за трюмо. Фредерик с сожалением заделал дыру в паркете, нанес слой лака и прибил обратно ковер. Быстрее, быстрее – здесь вот-вот будут флики. Отнести инструменты в кладовку, вернуться обратно, закурить гаванскую сигару – чтобы отбить запах лака – и выпить стакан воды. Подобная гимнастика была не для его возраста, и сердце Даглана отплясывало джигу. Тут он увидел у ножки кресла квадратик бумаги, забрызганный красными пятнами. Откуда он выпал? Фредерик вспомнил конверт, торчавший из бумажника Форестера.

Клапан, закрывавший его, был тут же отклеен. Фредерик извлек лист, исписанный неразборчивым почерком. Слова на нем читались с трудом, некоторые фразы были полностью залиты кровью. Он поднес письмо к лампе у изголовья кровати, но прочесть недостающие буквы так и не смог. Даглан сел за стол. Такого признанного специалиста по тайнописи подобная помеха остановить не могла.

Взяв в руки карандаш, он принялся за дело. По мере того как пробелов становилось все меньше, лицо его мрачнело все больше и больше. Фредерик с озабоченным видом спрятал записку в кальсоны, надеясь, что в своих подозрениях полицейские не дойдут до того, чтобы заставить его раздеваться. Как только ему принесут костюм, он отправится по адресу, запечатленному в памяти, вернет старый долг и предупредит человека, которого ему не суждено забыть до конца жизни. Даглан обязан для него это сделать. К счастью, у него осталось достаточно денег, чтобы нанять фиакр. Он отправится к нему завтра. Фредерик расшвырял подушки, рухнул на смятые простыни и стал ждать вторжения полиции.

На том же этаже, в двадцатом номере, Арчибальд Янг подстригал усы. В дверь постучали. Не желая видеть сейчас горничную, он приготовился послать ее куда подальше, но, увидев перед собой сурового вида мужчину, изумленно застыл на месте. Незваный гость протянул визитную карточку, обличавшую его как главного комиссара полиции, без приглашения вошел и замер посреди комнаты, прямой, как фонарный столб.

– Комиссар Вальми, из префектуры, – слащаво произнес он.

Арчибальду показалось, что, несмотря на серый костюм, мольтоновую рубашку и бежевый галстук, посетитель своими манерами похож на англиканского священника. Янг обратил внимание, что изумительные туфли у него на ногах начищены до блеска.

– Чем обязан чести принимать вас у себя? – спросил он по-французски с едва заметным британским акцентом.

– Перейду прямо к делу. В двадцать шестом номере было совершено убийство. Жертвой стал Энтони Форестер. Англичанин, как и вы.

Чтобы произвести еще лучшее впечатление, Арчибальд Янг выпятил грудь.

– Вы совершаете ошибку, комиссар, я шотландец.

– Давайте не будем отвлекаться на детали. Я хочу знать, чем вы занимались. Начиная со вчерашнего вечера.

– Спал, храпел, по обыкновению, пару раз вставал, чтобы удовлетворить естественную нужду.

– Подозрительного ничего не слышали?

– Слышал и намереваюсь обратиться к дирекции с жалобой. Неоднократно громко лаяла какая-то шавка.

– Вы обратили внимание, в котором часу эта шавка заявляла о себе?

Арчибальд Янг смерил полицейского взглядом и облизал губы.

– Вы полагаете, я стану записывать в дневник причуды какой-то тявкушки?

– Это было бы очень кстати. Энтони Форестера, постояльца из 26-го номера, убили стрелой в промежутке между полуночью и восемью часами утра. А перед этим жестоко пытали.

На лице шотландца отразились первые признаки волнения.

– Надеюсь, меня вы не подозреваете. Я даже обыкновенной рогатки в руках никогда не держал.

– Я подозреваю всех без исключения, такая уж у меня работа. И был бы не против устроить вам очную ставку с рабочим кухни, который приносил завтрак в номер Форестера, ведь если верить слухам, которые распространяет персонал, еду в номер доставили не покойному, а другому человеку. Но к сожалению, этого рабочего наняли временно, он то придет, то уйдет, что несколько усложняет ход моего расследования.

– В его поведении нет ничего необычного. Если он видел злоумышленника, то теперь боится, что его тоже убьют. Это вполне нормально. Ваш рабочий сбежал, заклиная небеса сохранить ему жизнь. Что касается меня, то принесенной утром подгоревшей каши мне хватило вполне, поэтому нет никакой необходимости добавлять, что я не стал бы лезть за дополнительной порцией в номер незнакомого мне человека.

Огюстен Вальми окатил его подозрительным взглядом.

– Подобные умозаключения вас никоим образом не оправдывают, господин Жанг. Как и другие постояльцы отеля, вы обязаны оказывать моим инспекторам всяческое содействие до тех пор, пока мы не найдем убийцу, который совершил аналогичным образом уже не первое преступление.

– Янг, моя фамилия Янг. Вы же не хотите сказать, что все мои соседи обречены безвылазно здесь сидеть!

– Попрошу вас информировать нас обо всех ваших перемещениях. Где вы были этим утром?

– Пялился на витрины на Больших бульварах. Это запрещено?

– Знакомые у вас в Париже есть? Друзья, родственники?

– Если бы были, разве я стал бы останавливаться на этом захудалом постоялом дворе, где клиентов отправляют на тот свет?

– Каков род ваших занятий, господин Жанг?

– Янг, первая буква «Я». Торговля и экспорт. Специализируюсь на разнообразных безделушках, которые туристы считают необходимым дарить родственникам и знакомым либо выставлять на этажерках в виде трофеев. Здесь надеюсь приобрести ряд изящных вещиц, представляющих различные павильоны Выставки, а также миниатюрные Эйфелевы башни, пользующиеся у нас огромным успехом.

Вальми заглянул в свой блокнот.

– Вы знакомы с Уильямом Финчем?

– Нет.

– А с Мэтью Уолтером?

– For Christ’s sake[37]! Я что, должен якшаться со всеми англосаксами, шастающими на Выставке?

– Нет, только с двумя, господин Жанг. Первый – Уильям Финч, англичанин из Бристоля, такой же торговец, как и вы. Его номер примыкает к тому, где убили Форестера. Знаете, ночью, пока он спал, у него сперли штаны и бумажник. Он устроил дирекции настоящий скандал, но самое странное в том, что брюки Форестера тоже исчезли.

Арчибальд Янг умолк и с настороженным видом откинулся в кресле.

– Второй, господин Мэтью Уолтер, поселился в отеле 18 июля, въехав в тридцать шестой номер, в аккурат над комнатой покойного Форестера. Он американский турист из Массашосета – ястребиные глаза, шкиперская бородка, густые бакенбарды. Если верить служащим отеля, весьма неприятный субъект. Перед прибытием полиции сей клиент уплатил по счету и ударился в бега.

– Из Массачусетса, комиссар. А этот господин Уолтер тоже остался в одних кальсонах? Вынужден вас огорчить, у меня нет времени знаться с этими господами. Я вполне мог встречать их в обеденном зале, но не обратил на них ни малейшего внимания. А почему они вас так интересуют? Вы их в чем-то обвиняете?

– Не больше, чем остальных постояльцев и членов персонала отеля. Вопрос лишь в том, что вы признали…

– При чем здесь я? Я живу в двадцатом, в самой глубине коридора.

Комиссар Вальми не сводил с него ироничного взгляда.

– Расстояние между двадцатым и двадцать шестым можно преодолеть за какие-то полминуты, – через мгновение продолжил он безобидным тоном.

– Вы ставите меня в крайне затруднительное положение, комиссар, – выпалил Арчибальд Янг, с трудом сдерживая гнев, – я буду жаловаться на вас в мое посольство.

– Жалуйтесь, господин Жанг, жалуйтесь, но из Парижа – ни ногой, ведь здесь так много достопримечательностей! – ответил на это комиссар, слегка прикасаясь к шляпе.

Арчибальд Янг громко высморкался.

– Комиссар, вы сказали, что схожим образом было совершено еще одно убийство. Его жертва тоже жила в этом отеле?

– Нет. Это был азиат. Установить, откуда он, мы так и не смогли. Кем он был – тонкинцем, аннамитом, китайцем, корейцем, японцем, выходцем из Самоа или какой другой страны Дальнего Востока? Тайна, покрытая мраком. Желаю вам приятно насладиться видом витрин, господин Жанг, и не забудьте вечером вернуться в отель, ведь расследование только начинается, – бросил Огюстен Вальми и с такой силой одернул полы своего пиджака, что чуть не оторвал их.

Затем он удалился, не сказав больше ни слова.

Арчибальд Янг рухнул в кресло, вытащил из кармана еще один носовой платок и вытер лоб. Затем приоткрыл дверь номера, повесил на ручку табличку с надписью «Не беспокоить», повернул ключ и прошел в ванную. Там снял пиджак, расстегнул брюки, развязал тесемки, удерживавшие на груди широкие полосы из толстого мольтона и облегченно вздохнул. Прощай, большое брюхо! Терпеть этот нелепый наряд, радикально менявший его наружность, было настоящей пыткой, но игра стоила свеч: новая жизнь, новые документы, новый человек. Сначала он хотел стать Квентином Данди, но это имя не соответствовало избранному им образу. В конце концов он решил, что ожиревшему буржуа, в которого он превратился четыре недели назад, лучше всего назваться Арчибальдом Янгом. Арчибальд – в честь Арчибальда Дугласа, прославленного шотландца, жившего в XIV веке, а Янг – потому что из пятерых детей в семье он был самым младшим[38]. Запомнить – проще простого. Он склонился к зеркалу, снял с головы рыжеватый парик и засунул его в небольшой ларец. Та же участь постигла бороду, усы и брови. Три часа передышки.

Стоя нагишом под душем, он наслаждался холодной водой, струившейся по его стройному телу.

Лавка торговца вином отбрасывала на тротуар длинную дорожку света. На фоне плит мелькнула чья-то тень, и все разговоры стихли. Человек бросил на прилавок монету, засунул подмышку бутылку и вышел, не сказав ни слова.

– А он не болтлив, – заметил какой-то голодранец, навалившись на прилавок, – я его здесь никогда не видел.

– Заткнись, – пробормотал хозяин, – он темная личность.

– Так оно и есть, – подлила масла в огонь его жена. – От его вида у меня все поджилки трясутся. Видели его глаза? Хищная птица. Говорю вам: гриф, высматривающий жертву, чтобы набить ею брюхо!

Мэтью Уолтер тяжелой походкой шел по улице. Подмастерья, после трудного рабочего дня заигрывавшие с девицами, которые днем полировали украшения в ювелирных мастерских, при его приближении уступали дорогу. Какая-то проститутка, толстая как бочка, караулившая клиентов у водосточного желоба, резво перебежала дорогу.

Мэтью Уолтер завернул в глубину двора. Притаившись за грязными занавесками, матушка Мокрица, вырядившись в индийскую юбку, внимательно следила за всеми, кто шастал туда-сюда. Она бы обратила в звонкую монету даже звезды, если бы могла их схватить. Но этого человека она не продаст, ведь он очаровал ее сразу двумя вещами: во-первых, острыми железными побрякушками, постоянно болтавшимися у него на поясе, а во-вторых, щедрой платой. Временное жилье, которая она сдавала ему поденно, было поистине убогим. Мебель рассыпалась на глазах, металлическая сетка кровати ощетинилась торчавшими в разные стороны пружинами. Но Мэтью было все равно – мягко ему не доводилось спать никогда. На его левой руке красовалась татуировка: Свобода или смерть, украшенная красным драконом, эмблемой стяга его родного Уэльса.

Когда Мэтью было шесть лет, отец, овдовев, поместил его в работный дом. Коротко стриженный, облаченный в бумазейные обноски, превратившийся в маленького каторжника, он провел детство, по четырнадцать часов надрываясь на мануфактуре по производству корабельных снастей. Изголодавшись и растратив последние силы, устав от побоев за малейшую провинность, весенней ночью накануне своего двенадцатого дня рождения он бежал и после долгих скитаний добрался до Ливерпуля. А там – впервые увидел порт.

Может, за этим обширным пространством, усеянным лесом мачт, его ждала Обетованная земля? К каким неизведанным краям направляются эти корабли, паруса которых надувает ветер? Бомбей, Кейптаун, Шанхай, Сидней? От свободы исходил запах йода, пряностей и смолы.

Мэтью Уолтер редко вспоминал прошлое. Хладнокровный, грамотный, лишенный любых моральных устоев, наделенный развитыми аналитическими способностями, он с честью выходил из самых опасных передряг. Одиночка, не знающий ни стыда ни совести, но действующий неизменно эффективно и наверняка. В свои сорок два года он кем только не был и теперь готовился в очередной раз сменить образ жизни.

Уолтер взял лист бумаги с расписанными на нем этапами реализации проекта. Он прибыл в Париж две недели назад, и неожиданный поворот, который приняли события, ничуть не нарушил его планов. Еще несколько дней потерпеть – и взлелеянная мечта станет действительностью.

Глава седьмая

Среда, 25 июля, утро

Это была не книжная лавка, а зал ожидания на каком-нибудь вокзале, – тут постоянно толклись клиенты, отнюдь не благоприятствуя конфиденциальному разговору с Виктором Легри. Заняв наблюдательный пост на тротуаре и натянув на глаза шляпу, Фредерик Даглан вглядывался в тени, мелькавшие за витриной, на которой красовалась надпись:

«ЭЛЬЗЕВИР»

СОВРЕМЕННЫЕ И СТАРИННЫЕ КНИГИ

Партнеры Мори, Легри и Пиньо

Улица Сен-Пер, 18

Часы работы: понедельник-суббота

С 8 ч 30 мин до 18 ч 30 мин

Тем хуже, придется бить копытом от нетерпения до тех пор, пока все эти зануды не уберутся восвояси. Он вытащил из кармана платок и приложил его к носу, чтобы уберечься от тошнотворного запаха. Поскольку воду отключили, канализация с самого утра не функционировала и Париж заполонило зловоние.

«Город превратился в сплошную выгребную яму, – подумал Фредерик. – Гляди-ка, японец. Может, это и есть знаменитый Кэндзи Мори? А одежка-то на нем не очень».

Спор между Рафаэллой де Гувелин и Хельгой Беккер был настолько ожесточенный, что появление Ихиро Ватанабе осталось практически незамеченным. Облегченно вздохнув, он проскользнул к винтовой лестнице и уселся на ступеньку.

– А я вам говорю, что Французская академия определилась в пользу женского рода!

– Это просто смешно! Ни за что не соглашусь называть автомобиль «автомобилью»! Я всегда называла это транспортное средство «автомобилем» и от своего ни в жизнь не отступлюсь.

– В таком случае возьмите на вооружение термин «пыхтелка», он в точности передает шум, производимый двигателем этого адского механизма!

После расторжения помолвки с ее дорогим Вильгельмом характер Хельги Беккер напрочь испортился. За четыре дня до свадьбы сей торговец моторизованными транспортными средствами из Франкфурта, внезапно потеряв всякое желание вводить в свой тихий, спокойный дом трещавшую без умолку женщину, решил остаться холостяком. Она грозно взмахнула рукой, сделала глубокий вдох, извлекла из сумочки серебристый портсигар и поднесла к губам сигарету.

– Вы курите! – воскликнула Рафаэлла де Гувелин.

– Да, это меня успокаивает, ведь проголосовать обсуждаемый вопрос мы не можем. Графиня де Парис в плане курения может посоревноваться с целой казармой пожарных, а покойная императрица Австрии ежедневно выкуривала по шестьдесят сигарет, не считая пары-тройки толстых сигар!

– Как! Несчастная Сисси? Ни за что не поверю.

– Тем не менее, это чистая правда.

– Как вам будет угодно, фройляйн Беккер, – изрек Кэндзи Мори. – Однако в моем заведении это запрещено. Вы, может, не обратили внимания, но здесь нас со всех сторон окружает бумага, а она – материал легковоспламеняющийся.

Рафаэлла де Гувелин испуганно подхватила своих обожаемых собачек, Белинду и Херувима, и хотела было уйти, но столкнулась со своей неразлучной Матильдой де Флавиньоль, решившей выступить в ипостаси миротворца.

– Я слышала, что двое жителей Вены, торговец и владелец кафе, решили отправиться в Париж pedibus cum jambis[39]. Причем каждый из них собирается катить перед собой пустую бочку емкостью семь гектолитров и весом в сто килограммов. В день они намереваются преодолевать от двадцати пяти до тридцати километров. Если им удастся осуществить задуманное, они получат пять тысяч крон.

– Это, господин Мори, очень обрадует вашего друга, большого любителя статистики, – едким тоном бросила Хельга Беккер, показывая на Ихиро Ватанабе, скорчившегося у подножия винтовой лестницы. – Лично мне до этого нет никакого дела.

Затем спрятала портсигар и добавила:

– На кой мне сдались какие-то австрийцы?

Кэндзи предпочел остаться глухим к ее словам и продолжил выкладывать на прилавок экземпляры «Камо грядеши»[40].

Виктор игнорировал и влюбленные, игривые взгляды мадам де Флавиньоль, и ее кремовый шарф, вышитый вершинами Тарарских[41] гор, и саму даму, без конца развязывавшую его и завязывавшую снова, чтобы привлечь к себе внимание. Он усиленно делал вид, что всецело поглощен царапиной, которую щетка Мели Беллак оставила на бюсте Мольера, восседавшем на каминной полке. Вооружившись кистью и обмакнув ее в белой краске, он потихоньку закрашивал страшное оскорбление, нанесенное парику господина Поклена[42].

В лавку с торжествующим видом ввалился Жозеф. Потрясая зажатой в руке газетой, он тут же ринулся к шурину. Кисть скользнула по затылку Мольера и оставила на нем кривую загогулину.

– Взгляните! Это первая полоса «Паспарту». «УБИЙСТВО В ОДНОМ ИЗ ОТЕЛЕЙ ТРОКАДЕРО». Интуиция вас в очередной раз не подвела! Ихиро был прав, его кузена действительно убили. Жертву в Трокадеро умертвили аналогичным образом. На сей раз речь идет об англичанине, некоем Энтони Форестере. Когда одна из горничных увидела этого типа, пронзенного стрелой с красным оперением, ее охватил страх, какого она в жизни не испытывала. Он лежал в ванной. Догадываетесь, кому из полицейских поручено вести дело?

– Огюстену Вальми! – ни с того ни с сего закричали хором Рафаэлла де Гувениль, Хельга Беккер и Матильда де Флавиньоль.

Кэндзи бросил украшать прилавок, сжал губы, посмотрел на пораженное лицо Ихиро и бросился к нему.

– Не сходите с ума, это всего лишь совпадение, к этим убийствам вы не имеете никакого отношения.

– Подумать только! Вчера вечером я отправился на работу, а вечером вернулся сюда! У меня нет сил, в меня выпустят стрелу, и она вонзится мне между лопаток, я в этом уверен!

– Вы и так целыми днями носа не кажете из комнаты, которую предоставил в ваше распоряжение Виктор. Но ведь вечером вам в ней оставаться не обязательно!

Ихиро втянул голову в плечи. Если он потеряет работу, то навсегда лишится денег на квартиру, рис, чай и мелкие расходы. Он медленно поднял лицо и неподвижно уставился на Кэндзи.

– Я нашел решение на тот период, пока полиция не найдет виновного.

– Да? Что же это за решение?

– Мне нужно найти замену. Предпочтительно японца. Мы обрядим его в мою одежду.

Удивление Кэндзи тут же уступило место возмущению.

– Я отказываюсь! Категорически!

– У вас будет право посмотреть спектакль. Актриса Сада Якко очаровательна, ее пантомима приведет вас в совершеннейший восторг. Что же до Лои Фуллер, то ее покрова, окрашиваемые в разные цвета электрическими прожекторами, вызывают душевный подъем.

– И речи быть не может.

– Мори-сан, бесценный мой друг…

– Кэндзи! Могу я с вами поговорить? – спросил Виктор.

– Одну минуту.

Кэндзи схватил большой конверт со своим последним приобретением – ксилографией Тории Киёнага[43], живописавшей общественные бани изнутри, которую он намеревался подарить Джине, когда она проснется. Любопытство Ихиро его настораживало.

– Этот человек сведет меня с ума, – проворчал он.

– Если вы хотите от него избавиться, предоставьте все мне. Полагаю, вы слышали?

– Да-да, отель рядом с Трокадеро, стрелой убили человека. Бегите уж, но если Таша и Айрис узнают – вам несдобровать. «Учуяв кровь, кошка не может скрыть вожделения», – гласит поговорка.

– Которую вы только что сами и придумали. Мне лучше действовать в одиночку. Жозеф в курсе, я его предупредил.

Вид расстроенного зятя убедил Кэндзи окончательно.

Наконец, все стали уходить. Фредерик проводил взглядом женщину с двумя строптивыми собачонками на поводках, в кильватере за которой двигались две клиентки лавки, то и дело путавшиеся в оборках и воланах своих просторных цыганских одежд. Но вся загвоздка заключалась в том, что они окружили Виктора Легри плотным кольцом и, таким образом, превратили в недоступную жертву.

От первоначального плана Даглану пришлось отказаться. Он приблизился к книжной лавке и увидел двух японцев, с воодушевлением что-то обсуждавших под присмотром третьего субъекта с жесткой белокурой шевелюрой, облокотившегося на прилавок.

«Итак, два азиата, – констатировал Фредерик Даглан. – И какой из них мне нужен?»

Один из азиатов грозил пальцем другому, согнувшемуся в почтительном поклоне. Вдруг тот бросился к винтовой лестнице, собеседник побежал за ним. Облокотившийся на прилавок блондин безнадежно махнул рукой, пожал плечами и углубился в чтение ежедневной газеты.

До слуха Жозефа донесся тихий звон колокольчика и стал затихать. Нужно сказать Кэндзи. Жозеф машинально кивнул новому клиенту и сложил газету. Через две минуты, заинтригованный стоявшей в лавке тишиной, поднял голову. Человек рассматривал его с насмешливым видом.

– Я пришел по делу не к продавцу книг, а к детективу-литератору. Не признали меня, господин Пиньо?

– Э-э-э… Нет.

– Мы как-то обедали с вами в компании одной милой девушки, вашей невесты. Мадемуазель Айрис, если не ошибаюсь. Вы развивали передо мной интригу одного вашего романа, если мне не изменяет память, он назывался «Странное дело аквилегий[44]».

– Ах да! Я совершенно забыл. Когда же это было? Я женат уже не первый год, у меня двое детей, мальчик и девочка, и я…

– Примите мои поздравления. Это было в 1893 году. В те времена я был королем маскировки. Остаюсь им и сейчас.

Жозеф растерянно разглядывал незнакомца, усиленно копаясь в своих воспоминаниях. Эти привлекательные черты, вероятно, околдовывавшие женщин, эта ироничная улыбка… Да, это он! Если не считать пары седых прядей, он совершенно не изменился.

– Акции «Амбрекса»! Леопард!

– Я променял это рубище на шкуру хорька, растворился в толпе и теперь облегчаю карманы моих собратьев от отягощающей их мелочи. В конце концов, мелочь не так…

– Но ведь это опасно…

– В каждой профессии есть свой риск.

– Я имею в виду, что с учетом былых подвигов вам опасно топтать французскую землю.

– Ну, что до этого… – Он щелкнул пальцами. – Все уже быльем поросло, а полиции и без меня есть за кем гоняться. Вон, в темных закоулках Выставки свирепствует убийца, разящий всех из своего лука. Как бы там ни было, для них он представляет больше интереса, чем скромный карманник:

Из граммофона на верхнем этаже лилась, потрескивая, ария Моцарта:

In Italia seicento e quaranta,

In Allemagna duecento e trentuna,

Cento in Francia, in Turchia novantuna,

Ma in Ispagna son già mille e tre…*[45]

– Mille e tre^1,[46] – повторил Фредерик Даглан. – В моей коллекции бумажников экспонатов больше, чем у Дона Жуана женщин. Так что тут мне жаловаться грех. Виктор Легри скоро вернется?

Жозеф почесал затылок.

– По правде говоря, у меня такое ощущение, что он ушел надолго.

– Ох уж этот Легри, как всегда – по горам, по долинам. Придется мне навестить его в семейном гнездышке. Окажите любезность, черкните его адрес.

Увидев, что Жозеф собирается фыркнуть и послать его куда подальше, Фредерик Даглан нахмурился.

– В чем дело? Что за нерешительность? Вы что, не верите мне?

– Дело в том, что… это конфиденциальная информация.

– Полно вам, разве я могу причинить зло человеку, который вытащил меня из самой что ни на есть скверной передряги? Сведения, которые я имею ему сообщить, обладают первостепенной важностью.

– Я тоже не хочу причинять ему вреда, – в раздражении ответил Жозеф. – Почему вы хотите обратиться именно к нему? Я его партнер, причем во всем.

– Однако! Раньше вы были лишь приказчиком.

– Чтобы добиться успеха, нужно не только быть полезным, но и обладать способностями. Вы что, не знали этого секрета?

В ответ на эти его слова раздался сдавленный смех.

– Сразу видно, что вы писатель, господин Пиньо, причем неплохой – умеете метко возразить! Я преклоняюсь перед теми, кто с таким талантом сочиняет мелодрамы.

– Вам нравятся мои книги? – спросил польщенный Жозеф.

– Да я от них просто без ума. Я по достоинству оценил «Странное дело аквилегий», но любимым моим произведением, вышедшим из-под вашего пера, стал «Дьявольский селезень». Какой полет воображения, какой прекрасный слог! Вы – король популярной литературы, в один прекрасный день вас сделают кавалером ордена Почетного легиона!

Залившись румянцем, Жозеф, больше не мешкая ни минуты, нацарапал адрес Виктора на листе бумаги, вырванном из блокнота, в который он вклеивал газетные вырезки, повествующие о всевозможных происшествиях. Тут его внимание привлек какой-то скрип. По винтовой лестнице в перкалевом костюме цвета слоновой кости и с цилиндром на голове спускался Кэндзи. Он поклонился Даглану, затем обратился к Жозефу и сказал:

– Я ухожу. Не забудьте приготовить книги, заказанные вчера господином Мандолом.

Зять подождал, пока за ним не закроется дверь, и констатировал:

– Он по-прежнему видит во мне только приказчика!

– А кто это? – спросил Даглан.

– Господин Мори, мой тесть, – проворчал Жозеф и протянул ему адрес Виктора.

Фредерик проворно засунул листок в карман, повернулся и вышел на улицу.

Даглан без труда отыскал глазами Кэндзи, фланировавшего в сторону бульвара Сен-Жермен, и перешел через дорогу, чтобы вести за ним наблюдение с противоположного тротуара. Накопленный за долгие годы опыт научил его запоминать всех, даже тех, с кем он встречался только мельком.

«Значит, это партнер Виктора Легри. Чего-чего, а галантности и манер ему не занимать».

Пока из граммофона доносилось трескучее урчание, Жозеф, оставшийся в лавке один, невидящими глазами смотрел на витрину. Этот Даглан говорил честно или же врал как сивый мерин? О разговоре с ним, пожалуй, лучше будет умолчать и не говорить Виктору, что его адрес этому человеку дал не кто иной, как шурин.

Женщина стояла к нему спиной, поэтому оценить по достоинству ее очарование он не мог. Хотя на ней была бесформенная блуза, тонкий стан и густые, собранные в шиньон волосы свидетельствовали о приятной наружности. Лицо, прикованное к картине на мольберте, оставалось невидимым. На полотне была изображена цветущая девчушка лет двух-трех в платье из шотландки и лакированных туфельках. В правой руке она сжимала обруч, левую тянула к зрителю. Сценка напоминала собой жанровый фотографический портрет. Спонтанность образа дополнялась радостью девочки и ее спутанными кудряшками, очень напоминавшими волосы художницы.

Фредерик застыл как вкопанный, в горле встал ком, сердце его бешено заколотилось. Он испытал давно забытое волнение в душе: вкусить Женщину через далекий, смутный образ, почувствовать внутри вибрирующий инстинкт завоевателя, порождавший массу греховных мыслей в голове, отвыкшей от эротических видений.

Он не сводил с нее глаз, в то время как она, не обращая внимания на происходящее, подбирала цвет. В этом отношении дама разделяла мнение некоторых художников о том, что черный, вместо того чтобы омрачать картину, наоборот, лишь усиливает ее блеск. Поэтому она добавила несколько темных мазков к силуэту Алисы и отступила на шаг. Да, после этого портрет дочери обретет рельефность и его реальность станет более очевидной. Когда женщина отвела глаза влево, ее взгляд упал на кису, развалившуюся на плитах пола. Кошка старела. Большую часть времени она спала, и из состояния сонливости ее могла вывести лишь ночная прохлада. Любимица художницы растолстела и лениво пыталась поймать лапой пробку на ниточке, которой Алиса махала у нее перед носом. Таша положила кисть на палитру. «Я тоже старею», – сказала себе она, отчаянно борясь с соблазном тоже развалиться на кровати в алькове. Утром она опять выдернула седой волосок, уже третий за неделю. Будет ли Виктор все так же ее любить, когда голова ее посеребрится, а цвет лица утратит свою свежесть? Про себя она знала, что изменения, вызванные старением мужа, никак на нее не повлияют и что с возрастом она будет относиться к нему только нежнее. Но, может, правы те, кто утверждает, что мужья устают от жен, когда те разменивают четвертый десяток?

Женщина прошлась по комнате, мимолетно явив свой ускользающий, многообещающий профиль, и исчезла из поля зрения. Увидев ее перед собой, Даглан испытал настоящее потрясение. За истекшие семь лет она совершенно не изменилась. Не Боттичелли и не Леонардо да Винчи, скорее один из голландских мастеров, не столь известных у широкой публики, которых он предпочитал итальянским гениям. Незамысловатая красота, чувственные изгибы, меланхоличное выражение, за которым проглядывала веселость. Ее пластика воскресила в памяти первые любовные утехи с Лизон, любовницей его наставника Даглана, который приютил его, дал свою фамилию и воспитал индивидуалистом, полным сострадания к обездоленным. Так Федерико Леопарди стал Фредериком Дагланом. Лизон первая приобщила его к плотским утехам. А в один прекрасный день бежала с каким-то каменщиком. В душе юного Фредерика осталась рана, не позволявшая до конца верить сменявшим друг друга любовницам. В то же время это недоверие сглаживалось воспоминаниями об обнаженном теле, гибком, податливом и теплом, как свежеиспеченный хлеб, благодаря которому он возвел женские округлости в культ.

Таша поняла, что за ней кто-то следит. Мужчина, неподвижно застывший во дворе у окна, не сводил с нее глаз. Она окаменела. Кричать? Никто не откликнется. Бодуэны решили сделать выходной, всей семьей съездить на природу и даже предложили взять с собой Алису. Дверь!.. Она заперта? Нет, за несколько минут до этого Таша поднялась в квартиру, чтобы выпить лимонаду, а когда вернулась, то ключ в замке поворачивать не стала. Это означало, что мужчина в любой момент мог к ней войти. Оружие! Быстро! Таша схватила шпатель.

А незваный гость уже пропал. Женщина как загипнотизированная смотрела на щеколду. Если она опустится, дверь приоткроется. Таша изо всех сил пыталась совладать со страхом. Просто так он ее не возьмет. Она будет драться, царапаться, кусаться. А кромка шпателя достаточно острая для того, чтобы оставить после себя множество шрамов.

В дверь постучали. Таша вздрогнула. Какая неожиданность. Запереть дверь и открыть окно – вот в чем заключался лучший выход из создавшейся ситуации. Но Таша все тянула, не желая двигаться с места. Вновь послышался стук в дверь. И тогда она подпрыгнула, задвинула щеколду, подбежала к окну и выглянула наружу.

– Что вам угодно? – бросила женщина.

Незнакомец вздрогнул, на несколько мгновений застыл в нерешительности, вернулся во двор и встал перед ней. Затем снял фетровую шляпу и поприветствовал ее кивком головы. Таша по достоинству оценила его представительный вид, орлиный нос, белокурые, с легкой проседью, усы и насмешливую мимику. Морщины на фоне привлекательных серебристых прядей совершенно терялись.

– Добрый день, мадам. Могу я поговорить с господином Легри?

– Мужа нет дома, – ответила Таша, выделяя ударением слово «муж».

– Он сказал вам, в котором часу вернется?

– Нет, полагаю, он работает в книжной лавке.

– Там его тоже нет, я только что оттуда.

Теперь у Таша и ее собеседника было нечто общее: досада. И ответственность за нее лежала на Викторе.

Игривым тоном, явно не соответствующим ее настроению, женщина вымученно ответила:

– Он ненавидит долго оставаться в помещении.

– Я его понимаю. Этот мир – тюрьма, из которой нужно как можно чаще рваться на волю. Лично я ненавижу тех, кто пытается подрезать мне крылья.

Во время этого обмена фразами он продолжал пристально ее рассматривать. Таша казалось, что ее раздевают, оценивают все прелести и, не останавливаясь перед барьером в виде кожи, читают мысли. Она покраснела и заставила себя взглянуть на его руки, лежавшие на подоконнике. Они были длинные и тонкие. Руки, привыкшие ласкать и двигаться ощупью. Руки Виктора были короткие, квадратные и… наивные, – заключила она. Тут же перед глазами возник образ, который Таша пыталась от себя отогнать: пальцы незнакомца на ее груди, на бедрах, животе, пальцы, снимающие ее дамское белье. Может, она сошла с ума? Она же его совершенно не знает!

– Вы художница? Я всегда завидовал живописцам. А это полотно просто замечательное. Это ваша дочь?

– Да, наша дочь.

– Браво. Виктору неслыханно повезло. Обольстительная супруга, к тому же художница, очаровательный ребенок.

Она положила шпатель, но тут же схватила его опять, не в силах совладать с волнением.

– Благодарю вас. Вы клиент Виктора или хотите продать ему книги?

– Нет-нет, я ничего не покупаю и не продаю. Просто мне хотелось бы напомнить о себе. Когда-то мы с господином Легри были знакомы, он оказал мне неоценимую услугу, и с тех пор я остаюсь его должником. Будучи проездом в Париже, я надеялся встретиться с ним и поговорить. Я оставлю ему записку. Можно у вас попросить конверт и листок бумаги?

– Разумеется.

Положив, наконец, шпатель, Таша направилась в глубь мастерской и стала там копаться. Кошка не отходила от нее ни на шаг. Она мяукала, чувствуя легкое покалывание в животе. Таша оттолкнула ее ногой. Она догадывалась, что мужчина следит за каждым ее движением, что взгляд его задержался чуть ниже ее спины. Женщина протянула ему карандаш и блокнот. Он наклонился, используя подоконник как поверхность для письма.

– Может, вам лучше сесть за стол? – предложила она.

Даглан поднял голову и улыбнулся, увидев шпатель, который женщина вновь схватила и теперь машинально вертела в руке.

– Это было бы не совсем прилично, мадам Легри. Соседи могут подумать невесть что.

Фредерик посмотрел по сторонам.

– Вроде никого. Впрочем, как знать? Может, из-за этих занавесок за нами сейчас наблюдает какой-нибудь любитель сплетен и пересудов. Мир на три четверти состоит из злых языков, готовых разнести любую ложь, которая, как известно, является излюбленным блюдом всевозможных смутьянов. Люди порядочные…

– Невысоко же вы цените человечество.

Таша протянула ему конверт, он засунул в него письмо и заклеил клапан.

«Вот тебе и доверие», – подумала она.

– Не нужно быть ученым, чтобы понимать, что история нашего вида знала немало войн и что мирные договоры очень часто подписывают лицемеры, преследующие одну-единственную цель: вновь взяться за оружие, чтобы приумножить свои накопления. Торговля оружием – дело доходное. Богатые становятся еще богаче за счет обнищания бедных. Все остальное – лишь пустые разглагольствования. «Words, words, words»[47], как писал Шекспир. Вы выставляете свои работы? – вдруг спросил он. – Я тоже обладаю некоторыми способностями к каллиграфии.

– Сейчас одна из созданных мной обнаженных натур выставлена в Большом дворце во французском отделе Выставки десятилетия. Мне это далось с большим трудом, друзьям пришлось замолвить за меня словечко.

– Обнаженная натура? – хищно спросил Даглан.

– Да, мужская.

– Вот тебе раз! Смелости вам не занимать, обычно все происходит с точностью наоборот – представители мужского сословия переносят на холст в костюме Евы представительниц пола, считающегося слабым.

– Нас обвиняют в том, что мы вкусили запретного плода, поэтому мы имеем полное право отомстить, изображая широкими мазками представителей противоположного, сильного пола.

Фредерик поклонился.

– Виктору, должно быть, с вами скучать не приходится.

– Мне с ним тоже, в противном случае мы не прожили бы вместе десять лет.

– Иными словами, вы чета старая. Никогда не испытываете потребности добавить в ваши отношения некий новый элемент?

Таша смело встретила его вызов, прекрасно понимая подтекст этого вопроса. Затем покачала головой, надеясь, что он совершенно не заметил ее нерешительности.

– Одобряю вас, испортить все любовной авантюрой, не имеющей будущего, было бы крайне досадно. Я очень на вас рассчитываю, вы же передадите этот конверт? Расстаюсь с вами с большим сожалением, моя дорогая мадам и, смею добавить, мой дорогой мастер, ведь женский род этого слова в данном случае будет неуместен. Жаль, я бы с удовольствием поговорил с вами и развил тему живописи. Я без ума от художников Северной Европы – Аверкампа[48], Рёйсдала[49], Франса Хальса[50]. И обожаю сочные краски Брейгеля Старшего[51].

– Мне они тоже нравятся, хотя у меня есть и другие привязанности.

– Вполне возможно, что в самом ближайшем будущем судьба вновь сведет нас вместе. Засим разрешите откланяться!

И он удалился, помахав своей фетровой шляпой.

– Меня зовут Фредерик, – бросил он на прощание.

– А меня Таша, – прошептала она и подошла к окну.

Двор был пуст.

Из-за жары Виктор отказался от мысли воспользоваться велосипедом. Он заплутал и теперь блуждал от одного отеля к другому. Когда ему показали здание, в котором совершилось убийство, он, воспользовавшись царившей в отеле суматохой, проскользнул к стойке дежурного администратора. Незадолго до этого Феликс Жодье покинул свой пост и теперь его занял коридорный, которого буквально распирало от гордости. Юный Гедеон вовсю изображал из себя хозяина, приветствуя всех, кто входил и выходил, и не обращал на него ни малейшего внимания. Поэтому, когда Виктор с ним заговорил, он выказал живейшее удовольствие и сделал вид, что листает лежавшую перед ним книгу записи постояльцев.

Притворно небрежным жестом Виктор вытащил из бумажника две купюры. Зрачки Гедеона расширились от вожделения.

– Чем могу служить, сударь?

– Мне нужен от вас сущий пустяк. Некоторые сведения об убийстве Энтони Форестера. Я журналист.

– Эти бумагомаратели из газет, как и полицейские, уже допрашивали меня, – ответил Гедеон, занимая оборонительную позицию, но в то же время зачарованно глядя на деньги, которые собеседник незаметно положил под меню.

– Бьюсь об заклад, что никому из моих коллег не пришла в голову мысль вознаградить вас за услужливость, – ответил Виктор и подмигнул.

– Вы правы. Кому есть дело до мелкого служащего? В то же время, о привычках постояльцев я знаю немало. Потому как являюсь, так сказать, посредником между вестибюлем и альковом.

Виктор подождал, пока холл не пересекут два полицейских, и склонился к Гедеону.

– В поведении этого Энтони Форестера было что-то странное?

Лунный лик, служивший коридорному лицом, расплылся в улыбке.

– Я еще не стар, но правила знаю. Интересы людей ограничены. Соблазн наживы, хорошая кухня, стремление к власти и, как результат, амбиции добиться успеха в обществе, чувственность – вот тот стержень, вокруг которого вращается жизнь большинства людей.

– Такой юный, а уже философ, – пробормотал Виктор, в знак восхищения подняв вверх большой палец правой руки.

– Случай прощупать этого господина Форестера мне не представился, но я обратил внимание, что он питал слабость к брюнеткам в теле. Минувшей ночью он принимал у себя одну из этих актрисулек, которые повышают свой профессиональный уровень, играя в горизонтальном положении. Послушайте, раз уж вы человек светский, то в благодарность за вашу щедрость я вам кое-что покажу.

Не без некоторого беспокойства Виктор увидел, что коридорный вышел из-за стойки. Несмотря на юные годы, он был с ним примерно одного роста, но значительно шире в плечах. Гедеон украдкой посмотрел по сторонам, успокоился и разжал кулак. На ладони поблескивала украшенная драгоценным камнем сережка.

– Торопясь уйти, дама позабыла эту безделицу. Вчера утром я нашел ее среди густого ворса на прикроватном коврике. Я не показывал ее ни служащим отеля, ни полиции, ни репортерам.

Виктор внимательно изучил изящное золотое колечко, украшенное голубоватой подвеской.

– О владелице этой вещицы вам что-нибудь известно?

Гедеон тихонько хихикнул и извлек из глубин кармана потрепанную почтовую карточку.

– Зря она улепетывала со всех ног, я все равно ее узнал. Это дама полусвета, в свое время блиставшая на подмостках под именем Фьяметты и даже пробовавшая свои силы в кинематографе. Мой отец был от нее без ума и ходил аплодировать ей в театре «Эдем».

Он протянул открытку Виктору.

– Эдокси, – прошептал тот, – да я помню… как давно это было.

Он перевернул открытку и прочел:

Девиз мадемуазель Фьяметты – Ad aperturam libri[52] – демонстрирует, что она не умеет ничего скрывать. Она больше похожа на римскую богиню, которая прививает нам вкус к эпикурейским наслаждениям и земным реалиям. Ничто не может сравниться с ее великолепием, бьющим через край. Публика от нее в восторге. Она достигает своей цели, которая заключается в том, чтобы надкусить райское яблоко, не совершив при этом греха. Сходите на «Маленькую ночь инфанты» и вы будете покорены.

«Где она может жить, эта плутовка? – подумал Легри. – Она постоянно переезжает с одной квартиры на другую… Где бы это выяснить?.. Все, я знаю! Надо сходить в театр “Эдем”, скорее всего, она оставила им адрес».

– Эта премилая козочка, должно быть, места себе не находит, – заметил Гедеон, пряча фото обратно в карман. – Я собираюсь дать в газете объявление и предложить вернуть эту вещицу, принадлежащую ей, взяв плату натурой.

– Даже если она причастна к преступлению?

– Нестрашно! Господина Форестера убили уже после ее ухода. Да и потом, у меня в голове не укладывается, чтобы такая женщина могла укокошить любовника из лука.

– Откуда у вас такая убежденность?

– Дело в том, что в то утро я только-только вернулся из мансарды Полетт и как раз собирался заступить на свой пост. На пороге номера я увидел субъекта, посылавшего даме своего сердца прощальный поцелуй. У него был веселый, возбужденный вид. Она даже не обернулась.

Виктор бросил оценивающий взгляд на юношу – косая сажень в плечах – и с некоторым опозданием отреагировал на его заявление, сделанное пять минут назад.

– На мой взгляд, денежное вознаграждение будет лучше, чем плата натурой. Считайте это авансом, – добавил он, пододвигая меню к коридорному.

В виде выражения своей радости тот негромко икнул.

– Дайте мне эту сережку. Фьяметта – моя подруга, и я не сомневаюсь, что она не поскупится на выражения признательности, если вы убережете ее от скандала, способного бросить тень на ее репутацию.

Гедеон застыл в нерешительности, посмотрел на свою ладонь и с ловкостью фокусника обменял драгоценность на банковские билеты.

– Поскольку вы мне симпатичны, так и быть, скажу вам одну вещь, о которой рабочий кухни, до смерти боящийся фликов, умолчал. Когда он доставил завтрак, в двадцать шестом номере его встретил отнюдь не покойный.

Виктор ощутил в затылке покалывание. Дело принимало все более любопытный оборот.

– И как его зовут, этого рабочего кухни?

– Эмабль Курсон, лет сорока, огромная башка, на правой щеке – уродливая бородавка. Вечно чего-то боится, сейчас прячется где-то в Старом Париже. Подрабатывает официантом в таверне то ли «Горшок с мясом», то ли «Разбитый горшок» – словом, в каком-то горшке. В тех краях это заведение каждый знает. Если немного добавите, я предоставлю вам неоспоримое доказательство.

– Что вы имеете в виду?

– Фуражку субъекта, который был в двадцать шестом номере, когда туда поднялся Курсон. Я припрятал ее еще до прибытия фликов. Она представляет для вас интерес?

– Еще какой!

– Десять франков.

Виктор согласился на это условие и в обмен на деньги получил бумажный пакет, содержащий в себе предмет сделки. Он уже приготовился продолжить опрос коридорного, но тут его взяла под локоток чья-то решительная рука и пакет пришлось быстро засунуть в карман пиджака.

– Я был уверен, что повстречаю вас, но не думал, что так быстро. Вы меня удивили. Что связывало вас с этим Форестером? Ах да, первым охотничьим трофеем, надо полагать, был этот пронзенный стрелой азиат. Он что, состоит в родстве с вашим партнером Кэндзи Мори?

Виктор высвободил руку из клещей Огюстена Вальми, последнего человека, которого он сейчас хотел перед собой видеть. Главный комиссар, первостатейный денди, был в летнем костюме – элегантный редингот, рубашка Шарве и лакированные туфли от Хеллстерна с замшевыми союзками.

«Раз он позволяет себе такие наряды, значит, его денежное содержание вполне соответствует продвижению по службе, единственное, чего ему не хватает, – это цилиндра от Жело», – подумал Виктор и с невинным видом ответил:

– Я здесь по чистой случайности, пришел узнать об их ценах – одному моему дальнему родственнику из Англии пришла в голову блажь посетить Выставку.

– Случай – причина многих вещей, на вашем фоне блекнет даже сам Макиавелли. Вы появляетесь в тот самый момент, когда в ванной находят одного из ваших бывших соотечественников, которого избрал своей мишенью стрелок из лука. И если вы хотите убедить меня, что ваш шурин не установил связи между двумя убийствами – этим и тем, что было совершено у театра Гренель, – значит, вы лжете не хуже заправского продавца собак.

Читая Виктору эти наставления, Огюстен Вальми мягко подталкивал его к выходу – двойной двери, чем-то напоминавшей тюремные ворота. В данном случае тюрьмой была улица, где Виктору предстояло вновь вернуться в реальную жизнь. Тем хуже, этого Эмабля Курсона он найдет позже. Главный комиссар проводил его до аллеи, которая вела к набережной.

– Убийство? – удивился Виктор.

– Расслабьтесь, Легри, неужели вы принимаете меня за мальчика из церковного хора?

– И что дало ваше расследование?

– Говорить об этом пока рано. В самое ближайшее время я намереваюсь разослать приметы одного беглого постояльца.

– Какого постояльца?

– Он жил в номере над комнатой покойного, а вчера ударился в бега.

– Как его зовут?

– Мэтью Уолтер, американец. Не стройте иллюзий, Легри, на этот раз ваша просвещенная помощь мне не понадобится. Я почти уверен, что виновный у меня в руках. Могу дать вам совет – смотрите под ноги, даже если ваши рассуждения всегда разумны и уместны.

– Это что-то вроде приглашения к сотрудничеству?

– В этой истории множество противоречий, – взорвался Огюстен Вальми, пропуская мимо ушей намек на возможную координацию действий. – Она будто сошла со страниц очередного романа господина Жозефа Пиньо. Я допросил с пристрастием постояльцев и персонал, но положительного результата так и не добился. Как смерть тридцатилетнего азиата может быть связана с убийством британского денди, возомнившего себя на старости лет героем-любовником? Тем более что этот Форестер умер не сразу, его истязали, превратив лицо в кровавое месиво. Такое ощущение, что он выдержал допрос по всем правилам. Не говоря уже о воришке, который умыкнул две пары брюк – у какого-то торговца из Бристоля и у нашего англичанина, ныне превратившегося в хладный труп.

– Согласен, это уже наглость.

– Все эти фрагменты головоломки плохо складываются в общую картину, что не может мне нравиться. Всколыхнуть общественное мнение проще простого, тем более сегодня, когда мы наблюдаем наплыв журналистов, вьющихся вокруг этого никчемного человечишки, чтобы увеличить продажи своих газетенок. Вполне возможно, что я попрошу вас о каких-то услугах, господин Легри, но на вашем месте я не стал бы усиленно топтать мои клумбы.

Взгляд Вальми остановился на каком-то типе с выдающимся брюшком, который двигался прямо на них, уткнувшись носом в газету.

– Здравствуйте, господин Жанг, все выискиваете безделушки на экспорт?

Арчибальд Янг опустил газету.

– Янг, господин комиссар. Приветствую вас. А вы? Все выслеживаете хищника? Надеюсь, фланировать по улицам мне пока не запрещено?

– Ну разумеется, господин Жанг, разумеется. При том, однако, условии, что я в любую минуту смогу вас найти.

Арчибальд Янг скривился и повернулся к ним спиной.

– Кто это? – спросил Виктор.

– Один шотландец, торговец, постоялец «Отеля Трокадеро».

– Темная личность?

– Ни одного человека нельзя считать невиновным по определению.

Виктор приподнял шляпу и откланялся. Озабоченный Огюстен Вальми проводил его взглядом. «Беглый американец, воришка, таскающий чужие штаны, неуловимый лакей и этот детектив-любитель Легри, вечно путающийся под ногами, – многообещающая компания. Они мне вздохнуть не дают».

Тут он увидел на обшлаге рукава крохотное пятнышко.

«Нужно надеть другой пиджак».

Влажные от пота волосы прилипли к черепу, ладони тоже взмокли. Комиссар вздрогнул от отвращения, вытащил из кармана носовой платок и стал остервенело тереть им руки.

Фредерик Даглан, он же Уильям Финч, принял свое решение: из «Отеля Трокадеро» он никуда уезжать не станет. Бегство было бы сущей глупостью и превратило бы его в идеального подозреваемого.

О Боже, Ты меня любовью ранил,

И эта рана все еще дрожит…[53] —

прошептал он.

Витая в облаках поэзии Верлена, он толкнул какого-то господина, замешкавшегося в тамбуре двойной двери в третий из «Отелей Трокадеро». Котелок незнакомца покатился по земле. Фредерик Даглан поднял его, вернул владельцу и рассыпался в извинениях. Тот, упитанный субъект с круглым животом и внешностью коммивояжера, улыбнулся и представился:

– Арчибальд Янг, экспортно-импортные операции.

– Уильям Финч, из Бристоля.

Пока они обменивались банальными замечаниями о погоде, нормированной подаче воды и однообразного питания, Фредерик Даглан взирал наметанных глазом на физиономию собеседника. В наружности этого благодушного толстяка была одна интригующая деталь: его рыжеватые бакенбарды, в тон того же оттенка бороде и усам, выглядели столь безупречными, что казались накладными. Но самой сомнительной деталью были волосы. На голове этого субъекта, казалось, красовался парик. Фредерик задумчиво посмотрел, как тот сел в лифт. Кто он – один из детективов отеля? Шпик из префектуры полиции? Надо будет проверить. Даглан подозвал коридорного.

– Друг мой, скажите, в каком номере живет господин, который только что поднялся наверх?

Гедеон посмотрел на него невыразительным, тусклым взглядом.

– Нужно спросить у дежурного администратора, – ответил он.

Фредерик Даглан сунул ему купюру.

– Ну же, мальчик мой, мы с господином Янгом знакомы, я просто хочу предложить ему выпить со мной по рюмочке.

– Третий этаж, двадцатый номер, – тихо молвил Гедеон и бросился к какой-то даме, увешанной шляпными коробками.

Арчибальд остановился у двери своего номера и вставил в замочную скважину ключ.

«А вот и прославленный Уильям Финч, один из тех, кого этот кретин комиссар записал в подозреваемые. Прямо мелодрама какая-то, не иначе!»

Арчибальд хихикнул при мысли о скандале, вызванном кражей штанов у господина Уильяма Финча и обнаружением трупа с торчавшей из груди стрелой.

– Харизмы этому Финчу не занимать, такой и без облатки причастится. Никогда не полагайся на внешность, старина, – сказал он своему отражению в зеркале. – Может, сей джентльмен – вор? Как бы там ни было, если мне кто-то и причинит хлопоты, то уж явно не он. Вечером придвину к двери кресло. А теперь мне срочно нужен воздух!

Он избавился от накладных усов, бакенбардов и бороды, а также снял с себя всю одежду, предварительно вытащив из кармана единственный предмет, связывавший его с прошлым – «обезьяний кулак»[54], служивший ему талисманом.

Глава восьмая

В тот же день, после полудня

У подножия холма Шайо Виктор решил передохнуть в парке, изрезанном извилистыми тропками, засаженном густым самшитом и приземистой гортензией. Он с наслаждением вдохнул прохладу фонтана, устроенного посреди миниатюрного озера на краю японской экспозиции, и украдкой взглянул на дюжину гейш, бесстрастные лица которых не говорили ни слова о том, насколько смешными им казались толпившиеся вокруг ротозеи. Легри улыбнулся им и направился по набережной Дебийи к мосту Альма, за которым начинался Старый Париж. Он пребывал в прекрасном расположении духа – Эдокси Аллар определенно оставила в театре «Эдем» свой адрес.

Сразу за крепостными стенами ворот Сен-Мишель он столкнулся с часовым в казакине из буйволовой кожи и с копьем на плече. «Надеюсь, этот аксессуар у него из картона», – подумал Виктор, бросив взгляд на вооруженных до зубов солдат, стоявших на посту. Во все стороны расходились напоминавшие сороконожек очереди, состоявшие из зонтов, котелков, канотье и украшенных цветами дамских шляпок, без всякого перехода попадавших из Средневековья в эпоху правления Людовика XIV. И повсюду сновали карманники, твердо решившие пополнить свои закрома. Чтобы совершить путешествие через века, на Выставку съехались гости из туманного Альбиона, с бельгийских дюн, из аргентинских пампасов и со всех городов, разбросанных по поверхности планеты.

Выйдя на площадь Пре-о-Клер, Виктор тут же оказался в окружении дам в средневековых головных уборах, пажей, благородных господ в камзолах и оборванцев, фланировавших между домами с островерхими крышами и высокой башней Лувра. Он застыл в нерешительности. Как выкурить Эмабля Курсона из его логова в этом беспорядочном лабиринте, населенном персонажами, которые будто сошли толпой со страниц школьного учебника? Коридорный говорил, что тот работает в какой-то забегаловке. Горшок… Горшок с чем? Надо во что бы то ни стало найти этот чертов горшок!

Легри не стал сворачивать на улицу Рампар, а вместо этого направил стопы по Вьей-Эколь. Строители, возводившие этот город, который выходил за рамки времени, хронологией не заморачивались: справа высился дом, где в 1622 году родился Мольер, к нему примыкало жилище алхимика Николя Фламеля, ставшего каллиграфом и миниатюристом за двести лет до того, как прославленный автор комедий появился на этот свет. Затем вновь вступал в свои права XVII век в виде дома Теофраста Ренодо, предтечи журналистики, который в 1631 году выпустил первый номер «Ла Газетт» – скромного печатного листка, повествующего о новостях французской и международной политики.

Посетители не скрывали энтузиазма. Родители изливали на своих чад уроки истории, оставлявшие тех совершенно равнодушными. Вожделение отпрысков неудержимо подталкивало их к продавцам пирожков, вафель и леденцовой карамели. Взрослые толпились вокруг магазинчиков, торговавших сувенирами. Вскоре буфеты, скатерки для пианино и каминные колпаки с боем уступили место фаянсу, кувшинчикам, сервизам и расписным тарелкам Старого Парижа.

Виктор плыл по волнам людского потока. Вскоре позади остался коллеж Форте, облюбованный статистами в нарядах средневековых школяров. Поработав немного локтями, он миновал абсиду церкви Сен-Жюльен-де-Менетрие и, не веря своим глазам, застыл как вкопанный перед таверной «Оловянный горшок». Какой-то ученый буржуа, будто сошедший с полотна Кристофа[55], объяснял повисшей на его руке юной белошвейке, что здесь вкушали лучшее бургундское Буало[56], Мольер, Расин, Лафонтен, Люлли[57] и Миньяр[58].

– Нет-нет, папочка, – протестовала девица. – Ты путаешь с «Сосновой шишкой»! Это там Эжени Бюффе будет петь свои шансоньетки. Надень очки, об этом трубят все афиши: «Самая популярная певица Лютеции! Поет только на злобу дня!» Ты обещал меня сводить ее послушать.

Эмабль Курсон полностью соответствовал описанию коридорного: крупная голова со скорбной бородавкой на правой щеке, просторная блуза, облегающие штаны, заправленные в сапоги, и лохматая шевелюра. Он бегал от столика к столику с видом эквилибриста, вовсю стараясь не уронить поднос, неумело держа его у плеча на растопыренных в разные стороны пальцах. Виктор подождал, пока он закончил.

– Господин Курсон? Эмабль Курсон?

– Что вам угодно?

– Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Оставьте меня в покое. Как вы меня нашли?

– Неважно, я журналист, у меня свои источники. Я хочу, чтобы вы описали мне человека, которого видели в двадцать шестом номере, где остановился господин Форестер.

– Вам меня сдал этот недоносок коридорный, да? Проваливайте, из-за вас я потеряю работу.

– Опишите его, не упуская из виду ни единой детали.

– Коридорный?

– Постоялец из двадцать шестого номера, черт бы вас побрал!

– Не думаю, что обязан вам отвечать, может статься так, что вы заодно с фликами.

– Нет, клянусь вам.

– Докажите.

– Меня зовут Виктор Легри, я книготорговец и пишу репортажи для «Паспарту». Вот моя визитка.

– Все дело в том, что я не желаю быть замешанным в подобной истории. Вы обещаете, что не будете упоминать моего имени?

– Обещаю.

– Поднявшись в двадцать шестой вместе с остальными и взглянув на труп, я понял, что передо мной не тот человек, которому я приносил завтрак.

– Он был высокий?

– Кто? Труп?

– Нет, черт возьми! Тот, кому вы прислуживали.

– Если вы полагаете, что я обращаю внимание на телосложение постояльцев… Я оставил поднос и спустился вниз.

– Какие у него были волосы?

– Что я буду иметь, если предоставлю вам сведения? Полагаю, вас приятно будоражит вопрос о том, были они прямые или волнистые, светлые или темные?

Игнорируя наглость и ироничную улыбку Эмабля Курсона, Виктор достал бумажник.

– Я заплачу, если вы удовлетворите мое любопытство, – сказал он.

– Он был брюнет с прямыми волосами, такой ответ вас устраивает?

– Вы уверены, что не придумали всю эту историю?

– Нет, мелкая вы газетная душонка. Но когда трудишься в поте лица в ресторане, глаза и уши у тебя всегда открыты. Я со знанием дела заявляю, что этот тип не был постояльцем из двадцать шестого номера.

– Да? А откуда вам это известно? Вы сами себе противоречите – сначала утверждаете, что не обращаете на габариты клиентов никакого внимания, а потом уверяете, что не теряете бдительности, как какой-нибудь краснокожий на тропе войны!

– Гони монету.

Виктор похрустел десятифранковой банкнотой, разорвал ее пополам и протянул половину официанту.

– Продолжение в следующем номере. Доброго вам дня.

И повернулся.

– Эй, любезный!.. Когда Филаминта стала кричать: «Там покойник! Там покойник!», все поднялись наверх и я испытал настоящее потрясение. Человек, которого убили в двадцать шестом, был облачен в костюм в клеточку, в то время как тип, которому я приносил поднос с завтраком, щеголял в полотняной рубашке и широких рабочих вельветовых шароварах…

– Художник?

– Может быть. А может, охотник на фазанов или аристократ. На нем были гетры. Он все чесал лопатки, будто хотел выбить из них пыль. На кровати лежала фуражка с откидным клапаном. И тут личность постояльца из двадцать шестого вызвала у меня подозрения. Фуражка была явно не в стиле господина Форестера, хотя, в конечном счете, от этих эксцентричных англичан можно чего угодно ожидать.

– Вы поставили дирекцию отеля в известность?

– Нет, я им ничего не сказал. Искать себе неприятностей? Нет уж, увольте.

– Тем не менее, коридорному вы об этом сообщили.

– Он обещал мне сохранить все в тайне. Мне нужно было прикрыть свои тылы, на тот случай, если…

– Продолжайте!

– Господин Дутремон вызвал полицию, я испугался и дал деру. Ну что, мои сведения стоят второй половины вашей бумажки? Привет, мне нужно работать. Забудьте обо мне.

Он положил деньги в карман и исчез в глубине таверны.

Виктор направился домой. Сведения коридорного нашли свое подтверждение: когда труп Энтони Форестера уже лежал в ванной, в двадцать шестом номере действительно был посторонний. Легри прошел от «Оловянного горшка» до мрачной тюрьмы Шатле, вышел к ярмарке Сен-Лоран и тут увидел вывеску: «У Жана Нико». Испытывая сладкое желание закурить, он решил купить пачку сигарет. Когда до табачной лавки оставалась всего пара метров, его подошва поскользнулась на раздавленной вареной картофелине. Легри пошатнулся, попытался схватиться за забор, но сдержать падение не смог. В то же мгновение по шее скользнуло что-то длинное и черное. Он поднес руку к лопатке и скривился от боли. Виктор изумленно посмотрел на рукав, зацепившийся за какую-то деревянную щепку. Он дернул его и порвал на локте пиджак. Какой-то прохожий помог ему подняться. Руки и ноги двигались медленно, как во сне. Его окутывал туман, но вот он, наконец, сфокусировал внимание на окружающем и увидел торчавшую из забора стрелу с красным оперением на конце. Осознав, что это судьбоносное падение спасло ему жизнь, он чуть не поперхнулся. Желание было одно: бежать.

Вокруг стала собираться толпа, до Виктора, будто издали, доносился шум, в котором явственно выделялось слово «доктор». Он покачал головой и прошептал:

– Это от жары.

Ему протянули стакан воды, который он жадно выпил. Зеваки стали расходиться. Легри быстро отломил оперение стрелы, сунул в карман и тут обнаружил, что потерял шляпу. Из витрины на него глянуло отражение – бледное, потустороннее, с растрепанными волосами.

Страх обрушился на него чередующимися волнами. Виктор прислонился к дереву. Ему то казалось, что это произошло не с ним, то его охватывала паника при мысли о том, что он мог отправиться на тот свет. Таша осталась бы вдовой, Алиса – сиротой. До его слуха донеслось замечание, высказанное могучей дамой, шествовавшей в компании с мужем. «Видел, Огюст, ничего зазорного в этом нет, у каждого свои знаки отличия!» – воскликнула она, указывая на завязки с бляшками на концах, которыми щеголял слуга, судачивший о чем-то с горничной в парче.

У Виктора не было никакого желания смеяться, но за несколько мгновений до этого он лишь в последний момент разминулся со смертью, что подвергло его нервы суровому испытанию. И он, не в силах себя контролировать, захихикал. Прохожие бросали на него требовательные взгляды. Какой-то уличный сорванец скорчил рожицу и показал на него пальцем:

– Он пьян!

Виктор с сожалением покинул прохладный оазис, создаваемый сенью листвы. Нужно вернуться домой и вновь оказаться в безопасной атмосфере книжной лавки. Легри медленно потащился к стоянке фиакров. Он вконец обессилел, задетая лопатка горела огнем.

Они уединились в подвале книжной лавки, в бывшей фотолаборатории, ныне переделанной в читальню. Незадолго до этого Виктор в подробностях рассказал Жозефу о своем утреннем расследовании. Тот нервно барабанил пальцами по столу, наблюдая, как Легри умывает лицо и грудь. Красная отметина на левой лопатке постепенно приобретала синий оттенок.

– Вот к чему приводит ваше неуемное стремление действовать в одиночку. Это упрямое желание держать меня в стороне могло закончиться трагедией. Вы видели, кто стрелял?

Жозеф вертел в руках обломок стрелы с красным оперением, чуть не убившей его шурина.

– По всей видимости, он следил за мной от самого отеля и видел, как я разговаривал с Эмаблем Курсоном. Сколько времени понадобится Мели, чтобы привести в порядок мой пиджак?

– Каких-то полчаса.

– Можно не сомневаться, что эта стрела, предназначенная мне, – родная сестра той, которой укокошили Исаму.

– Я могу оставить это вещественное доказательство?

– Можете, позаботьтесь о нем. Да, чуть не забыл: в этом пакете – известная вам фуражка, это улика.

Жозеф внимательно рассмотрел ее, вплоть до последнего шва.

– Тоже мне улика! Этикетка производителя срезана, а козырьков наподобие этого в Париже можно найти не одну тысячу, – проворчал он и запихнул пакет в карман.

Но тут вспомнил о Фредерике Даглане и закусил губу.

«Если Виктор узнает, что я дал его домашний адрес, то лопнет от злости. Поэтому я буду нем как могила».

– Не хотите показаться доктору Рейно?

– Не вижу смысла беспокоить его из-за обыкновенного синяка.

Виктор вытерся и надел рубашку.

– Эта мутная водичка таит в себе множество опасностей.

– Жозеф, вы хотите бросить это дело?

– Нет, но… Вы сегодня собираетесь к Эдокси Аллар?

– Да. Скажите Кэндзи, что я немного приболел.

– Он не поверит. А расследование лучше проводить вдвоем. Я пойду с вами.

– Нет. Она не преступник, который намеревается сорвать все мои планы.

– Преступник, уже совершивший два убийства и чуть было не отправивший вас на тот свет. Лично у меня душа не на месте.

– Да перестаньте вы беспокоиться. Обещаю, что уже завтра мы с вами разработаем план наступления.

– Я стал жертвой неслыханного остракизма. И знаю почему, так что ступайте.

– Вы ошибаетесь, я люблю Таша, а что до Эдокси Аллар, то она явно не относится к моему типу женщин. Полно вам, Жозеф, мы же с вами всегда работали рука об руку. Я вернусь еще до закрытия, обещаю.

– Кто бы говорил.

Когда Национальная библиотека осталась позади, фиакр поехал медленнее, затем, чтобы не застрять в плотном потоке экипажей, остановился на улице Лувуа, перед хранилищем декораций «Опера-Комик». Отсюда до улицы Сент-Огюстен было рукой подать. Виктор сомневался, что сможет застать птичку в гнездышке, и был приятно удивлен, когда субретка, присев в реверансе, впустила его в переднюю. Эдокси не заставила себя ждать и появилась в пурпурном домашнем платье из полушелкового фая. Лицо ее выражало озабоченность, но при виде Виктора черты его расслабились.

– Мой горячо любимый книготорговец… Вы отыскали меня, изменник. Ваш приход, можно сказать, пришелся очень кстати, ведь я стою на краю пропасти, она манит меня, и только смелый, молодой и, по возможности, привлекательный мужчина избавит меня от кошмара, который засосал, точно болото!

– Репетируете пьесу, призванную посоперничать с драмами, вознесшими на пик славы Сару Бернар?

– Смейтесь, изверг, смейтесь. Но что это мы здесь стоим? В передней душно, а эта идиотка Сидони даже не проветрила.

Он прошел за ней в гостиную, выдержанную в двух тонах, плотно заставленную мебелью и всевозможными безделушками. Голубой диван, белое пианино, синие кресла, гипсовые ангелочки, две круглые лампы из опалового стекла и бирюзовые ковры с восточным орнаментом. Окна были забраны витражами, на стенах висели овальные зеркала и непристойного содержания гравюры, а последние островки свободного пространства занимали экзотические растения. В приоткрытую дверь виднелась кровать с балдахином в духе Генриха III и печка, выложенная делфтским кафелем.

Эдокси села на диван, похлопала рядом с собой по сиденью и подмигнула визитеру, который тоже нехотя сел. Хотя Легри старался выдерживать дистанцию, женщина исхитрилась незаметно придвинуться к нему, чтобы их тела соприкасались.

– Ах, мой дорогой книготорговец, время летит слишком быстро, вот я и перевалила за гребень моего земного существования и превратилась в брошенную всеми старуху, обреченную кружить голову всяким престарелым олухам, чтобы иметь возможность заплатить за эту убогую квартиру. И как раз прошлой ночью со мной случилось пренеприятное событие. Господин, с которым я до этого делила ложе, после моего ухода отправился в мир иной. Вжик – его убили стрелой, как во времена Робин Гуда. И не успела я вернуться сюда, как выяснилось, что куда-то подевалась моя сережка.

– Эта?

Держа колечко с подвеской большим и указательным пальцами, Виктор немного отодвинулся, рискуя свалиться с дивана. Эдокси опешила, потянулась к нему, схватила сережку и радостно выпрямилась. Избавившись от ее напора, Виктор расположился поудобнее.

– Это невообразимо! Каким чудом вам удалось?..

– Это моя маленькая тайна. Не волнуйтесь, тот, у кого оказалось это вещественное доказательство, вас не потревожит, я лично за этим прослежу. Полиция тоже ничего не узнает о том, что вы были в «Отеле Трокадеро».

– На кону была моя репутация, но вы ее спасли. Как такая развалина, как я, может выразить вам свою признательность?

Она поправила вырез платья, чтобы явить взору Виктора весьма аппетитную грудь, вновь села рядом и обвила его руками.

– Экий грубиян, я называю себя развалиной, а вы даже не возражаете, хотя я пока лишь приближаюсь к тридцатилетнему рубежу.

Быстрый подсчет позволил Виктору прибавить к возрасту дамы еще дюжину лет. На лице, упорно тянувшемуся к нему, виднелись морщины, сгладить которые макияж уже не мог.

Прельщенный нежностями той, которая более десяти лет преследовала его своими домогательствами, Виктор немного пожурил себя, хотя и без особой убежденности.

– Помнишь, шалунишка, наши первые встречи в «Паспарту»? Тогда ты предпочитал меня, а не свою рыжую художницу. Ох уж эта власть рыжих… Со мной ты провел бы немало горячих ночей, а может, даже жарких!

Виктор отбил натиск экс-танцовщицы канкана, встал, подошел к окну и приоткрыл его.

– Вам не кажется, что этот зной нас уже измучил?

– Ваш грубый отказ меня не обманет, я почувствовала, что вы были вот-вот готовы уступить. Идиотские представления о чести и пуританское воспитание – ваши злейшие враги, если бы не они, мы с тобой давным-давно стали бы любовниками.

Эдокси разочарованно вздохнула, но вся ее печаль, мнимая или настоящая, рассеялась в одно мгновение.

– Я решительно родилась под счастливой звездой! – весело воскликнула она. – Энтони Форестер не станет причиной моего падения!

Но тут лицо ее помрачнело.

– Только бы он меня не погубил!

– Но его гибель, похоже, вас не особо тронула.

– Я познакомилась с ним только вчера. Разве моя вина, что его укокошили?

– Кстати, в поведении Форестера было что-то такое, что могло бы объяснить его внезапную смерть?

Она вскочила и подбежала к нему, обмахиваясь веером.

– Опять начал, шельмец! – прошептала она. – Ты выдержал паузу, но я предвидела, что в обмен на этот жест доброй воли ты в конце концов попытаешься вытянуть из меня сведения. Сначала детектив, потом все остальное. Следователь убивает в тебе человека. Жаль!

Он прикурил сигарету, чтобы напустить на себя безразличный вид. Она отпрянула, не скрывая отвращения.

– Фу, какой мерзкий запах!

– Что он вам рассказал?

– Ничего особенного. Он был флотским капитаном, увы, не пиратом Карибского моря и не охотником на китов. Скучный, как блюдо с репой, тип. Командовал торговым судном «Эсмеральда» и кичился, что в мае 1899 года, если мне не изменяет память, о нем писала лондонская «Таймс». Постельные признания, призванные вознести до небес этого хвастуна, который как мужчина оставлял желать лучшего. К тому же скупердяй. Я раскрутила его на хороший ужин в «Максиме», если бы не это, он заставил бы меня подохнуть с голоду. Это моя злая судьба – вечно голодать, вечно испытывать жажду любви. Но самое страшное в том, что я закончу свою жизнь в полном одиночестве, брошенная мужчинами, ради которых мне довелось пожертвовать всем, даже самым дорогим!

Виктор противопоставил этому пророчеству скептическую улыбку. Эдокси не ошиблась: детектив в его душе верховенствовал над самцом, и теперь у него осталось лишь одно желание – уйти. Тем более что в ушах звучала тихая музыка тайны, на которую вот-вот прольется свет. Торговое судно… «Эсмеральда»… Судно, о котором прошлой весной писала «Таймс»…

Вернувшись в квартиру на улице Фонтен, Виктор отправился на кухню, где Таша ломала голову над тем, как заставить дочь доесть ужин. Незадолго до этого Алиса решила, что не проглотит больше ни кусочка, скрестила на груди руки, сжала губки и отворачивалась каждый раз, когда к ее рту подносили ложку.

– Это что у нас за такой трехлетний ребенок? – засюсюкал Виктор, присаживаясь рядом. – Обычно ты не изводишь нас своими капризами.

Он заговорщически ей улыбнулся, послал жене воздушный поцелуй и прибег к проверенной тактике:

Полишинель прыгнул на лестницу,

Раз, два, три, уже лущит горох,

Четыре, пять, шесть, ест колбасу,

Семь, восемь, девять, глотает большое яйцо,

Десять, одиннадцать, двенадцать, отправляется

в Тулузу!

Раскрасневшись от удовольствия, Алиса открыла рот, и Таша тут же стала запихивать в него томившееся на тарелке крем-брюле.

– Где ты взял эту считалочку?

– Продукт чистого вдохновения, нет ничего проще.

Он избегал смотреть жене в глаза из страха, что она догадается о его расследовании, ради которого ему пришлось встречаться с Эдокси Аллар.

– Папа, папа, расскажи еще одну историю! – потребовала Алиса, наконец покончив с ужином.

– Твой отец стал подражать тете Айрис, тоже сочиняет сказки.

Виктор, чувствуя себя неуютно, крутил больше не нужную ложку.

– Пора баиньки, мадемуазель, на ночь я расскажу тебе о злоключениях королевы бабочек.

Таша отвела дочь в гостиную, переоборудованную в спальню. Когда она вернулась, из груди ее вырвался вздох облегчения.

– Не ходи к ней, в этом нет необходимости. Она так набегалась с маленькими Бодуэнами, что совершенно выбилась из сил и уснула, едва прикоснувшись головкой к подушке.

Виктор бросился к жене, и они поцеловались.

– Кстати, после обеда заходил один твой знакомый. Передал мне конверт. Дело, по-видимому, срочное.

Виктор удивленно поднял брови и прочел:

Мне нужно сообщить вам нечто очень важное. Можете завтра в два часа дня подойти к кассам Большого колеса? Ф. Л.

– Странно, эти инициалы мне ни о чем не говорят. Почерк красивый. Как он выглядел, этот субъект?

– У меня сложилось впечатление, что он англичанин. С одной стороны, элегантен, с другой – насмешлив.

– Ты пригласила его войти?

– Конечно, нет, он торчал во дворе, у меня нет привычки звать в дом первого встречного.

Он, немного встревожившись, вновь заключил Таша в свои объятия и зарылся лицом в ее распущенные волосы.

– Я не ревную, нет, скорее беспокоюсь, ведь в связи с Выставкой этим летом в Париже столько всяких подозрительных личностей…

– Успокойся, я в состоянии за себя постоять. Что ему от тебя надо, этому господину?

Таша высвободилась из объятий и внимательно посмотрела на него. Ошибки быть не могло – он избегал смотреть ей в глаза. Этот уклончивый взгляд был ей хорошо знаком. В чем Виктор себя упрекал? В ее голове тут же прозвенел тревожный звонок. Расследование. Этот обольстительный незнакомец играл какую-то роль в деле, которое сейчас распутывал муж.

– Да так, ерунда, обыкновенный зануда. Пытается всучить мне несколько оригинальных изданий.

Она промолчала, пребывая в полной уверенности, что он лжет. Незнакомец уверял, что не является клиентом мужа. Зачем ему было говорить с такой определенностью?

Что касается Виктора, то он без конца прокручивал в голове две буквы: Ф. Л., Ф. Л., – и тщетно силился вспомнить человека с такими инициалами. В душе зрело ощущение, что назначенная встреча как-то связана с убийствами, совершенными с помощью стрелы. Страх перед ней в его душе соперничал с возбужденным предвкушением сведений, способных пролить на это дело свет.

Глава девятая

Четверг, 26 июля

Если Эмабль Курсон во что-то и верил, то только в собственный здравый смысл, который сейчас подсказывал побыстрее срываться с места после того, как этот мнимый журналист явился вынюхивать его тайны. В тот же вечер он поспешно отказался от места официанта в кабачке «Оловянный горшок» и сговорился с одним торговцем прохладительными напитками, измученным ревматизмом, купить орудия его труда. Новая работа позволяла ему постоянно перемещаться с места на место, не привлекая внимания, и ускользать от треклятой полиции, которую он боялся больше чумы. Не он ли поднимался последним в номер этого англичанина, как раз перед тем, как был найден его труп?

Облачившись в белый передник и нахлобучив на голову соломенную шляпу, он взвалил на плечи высокий цилиндрический сосуд, подвесил к бретелькам несколько стаканчиков и принялся вопить во всю глотку:

– Кому холодненького?

Зажав локтем трубку, через которую подавалась вода с сиропом из корня солодки и лимонным соком, он бороздил просторы Выставки, подманивая к себе мучимых жаждой взрослых и детей. Сначала нужно переждать, когда пыл полицейских немного поутихнет, а там будет видно. Он жил в довольно неприглядном квартале, но в нужде человек довольствуется тем, что есть, а с учетом наплыва гостей, приезжающих поглазеть на Выставку, ему досталась лишь убогая мансарда на седьмом этаже доходного дома на правом берегу, которую он снял у четы мелких рантье. Он производил очередной платеж, поднимался по черной лестнице, не общался со слугами и был совершенно уверен, что здесь его искать никто не станет.

Виктор предпочел бы, чтобы в лавке было меньше народу, чем в последние дни, но несколько коллекционеров будто и не собирались никуда уходить. Кэндзи пребывал в мрачном настроении. Тем не менее, появление премилой мадемуазель Миранды немного его успокоило. Виктор воспользовался этим обстоятельством, чтобы прибегнуть к обычной уловке – затащить Жозефа в подвал.

– Как только она уйдет, он изрубит нас на куски, – предрек шурин.

– Мне угрожает опасность. Эдокси предоставила прелюбопытные сведения. Убитый постоялец «Отеля Трокадеро», с которым у нее была любовная интрижка, поведал ей, что служил капитаном на корабле «Эсмеральда». И о судне, и о его капитане в мае 1899 года писала лондонская «Таймс».

– Не так быстро, я записываю. Послушайте, а это уже интересно. Форестер, капитан; Исаму, матрос… они что, плавали на одном судне?

– Как бы нам это проверить? Может, найти эту газету? – прошептал Виктор.

– Кто говорит о газете, подразумевает газетчика. Почему бы не заявиться в «Паспарту» и не обратиться за помощью к Антонену Клюзелю?

– Очко в вашу пользу. Вы этим и займетесь. Но днем нам нужно будет тайком улизнуть из дома: некий незнакомец явился на улицу Фонтен и оставил для меня послание. Оглядываясь назад, я трепещу от страха, что Таша его прочла. Инициалы меня заинтриговали, вам они ни о чем не говорят? Этот субъект является ко мне домой, ссылается на знакомых – значит, он человек из нашего окружения.

Жозеф озадаченно пробежал глазами письмо. В том, что это дело рук Фредерика Даглана, у него не было никаких сомнений. Но как признаться шурину, что он собственноручно запустил волка в овчарню?

– Ф. Л., Ф. Л., нет, я не понимаю кто это может быть.

«Но почему не Ф. Д.?» – спросил он себя и решился на дерзость.

– Сами виноваты, раздаете свои визитки кому попало. Например, глухой старухе, живущей по соседству с Ихиро.

– Верно, – признал Виктор, – но на визитках указан лишь адрес книжной лавки, домашнего там нет.

– Мы не можем пропустить эту встречу, но оборот, который приняли события, рекомендует отправиться на нее вдвоем.

– Хотя эта неожиданная эскапада не всем придется по душе, – предрек Виктор.

Они вынырнули из подвала в тот самый момент, когда по винтовой лестнице спустилась Джина. Ее одежда, обычно безупречная, была немного смята, в ней наблюдалась некоторая небрежность, а распущенные волосы лишь подчеркивали усталый вид.

– Твоя мигрень улеглась? – спросила она у Кэндзи.

Разрываясь между желанием покорить мадемуазель Миранду и потребностью пребывать под защитой Джины, он, в конечном счете, определился в пользу жены.

– Сегодня я чувствую себя совершенно разбитым. Сердцебиение, головокружение…

– Это все жара. Тебе нужно отдохнуть. Мели приготовит тебе зеленого чаю.

– Воду не дали?

– Нет, но у нас есть запасы минеральной.

– Я не уверен, что смогу вечером выполнить свое обещание и пойти в Большой дворец. Извинись за меня перед Таша, – невнятно произнес он, бросая разгневанные взгляды на Виктора с Жозефом, приклеившимся к бюсту Мольера.

– Ты прав, ложись в постель и часок поспи, – одобрительно сказала Джина, вытирая лоб.

Кэндзи разгладил морщинки на лице жены и ощутил от этого поднимающуюся в груди волну нежности. Коротко кивнув головой – одновременно Джине, мадемуазель Миранде и своим партнерам, – он поднялся по лестнице.

«Вот черт, – подумал Виктор, – нас загнали в угол».

– У меня нет ни малейшего желания доставлять вам в такой момент неприятности, но мы с Жозефом должны…

– Провести экспертную оценку одной библиотеки, знаю я ваши сказки, – с улыбкой закончила за него Джина, – не волнуйтесь, я и одна справлюсь, но чтобы к закрытию были здесь.

– Чтоб мне с места не сойти, – заявил Жозеф.

«Да будьте благоразумны, – подумала она, – в какую очередную ловушку вы лезете?»

– Что вам угодно? – агрессивно бросила Джина мадемуазель Миранде.

Задрав нос, Жозеф вовсю строил из себя храбреца у касс Большого колеса, хотя в глубине души отчаянно трусил. Что можно будет возразить Дафне, если она попросит его совершить подъем на высоту в сто шесть метров в одной из этих украшенных зеркалами кабинок? От одной мысли о панораме, предлагаемой храбрецам, у него начинала кружиться голова. Хотя аттракцион заработал еще в прошлом году и его посетила уже не одна тысяча посетителей, он не подходил к нему и на пушечный выстрел.

– И что на людей находит, что они все хотят взлететь над доброй старушкой землей? – спросил Виктор, словно читая мысли шурина.

– Это все из-за птиц, для слабых умов они всегда играли роль соблазна, ведя их прямо к катастрофе. Тому свидетельство – Икар, чья воздушная колесница камнем рухнула вниз. Но я не вхожу в число тысячи шестисот придурков, которые приняли для себя это дьявольское изобретение.

– Что-то вы заговорили, как Ихиро.

– Я буду сопротивляться! – заявил Жозеф.

– Сопротивляйтесь, но не переусердствуйте.

– Кому холодненького?

– У меня в горле пересохло, поэтому я на какое-то время избавлю вас от своего присутствия, – бросил Жозеф, направляясь к торговцу прохладительными напитками, осаждаемому стайкой ребятишек.

Виктор устроился в отдалении под сенью сада, оккупированного нянями, ландо и военнослужащими в увольнении, и стал смотреть на зевак, плативших по франку за право усесться в кабине, взмывавшей вверх без единого толчка. Только бы Алису никогда не охватил соблазн совершить этот подъем! Тут его кто-то похлопал по плечу и зашептал на ушко:

– Не злитесь, Легри. Упаси меня бог искать ссоры с моим ангелом-хранителем.

Виктор повернулся. Кто он, этот турист в светло-бежевом перкалевом костюме и с итальянской соломенной шляпой на голове?

– Пройдоха-леопард и говорит: «Прекрасный месяц май, когда же ты вернешься?»

– Фредерик Даглан? – прошептал Виктор.

– Это я был вчера у вас, ваша спутница жизни поистине очаровательна. Ее зовут Таша, не так ли?

Жозеф бросился вперед, грозя Фредерику указательным пальцем. Этот идиот вот-вот его выдаст! Даглан поспешил добавить:

– Успокойтесь, я не переступал порога.

– Но почему вы подписались инициалами Ф. Л.?

– На самом деле меня зовут Федерико Леопарди, как известного поэта. Воровство у меня в крови. Я краду, шарю по карманам, беру все, что плохо лежит. К тому же общество представляет собой джунгли, где большие всегда пожирают маленьких. Я взял на вооружение замечательный девиз: Свобода и Равенство. Что же касается Братства, то… Ваши логические умозаключения, господа, позволили мне порвать с весьма нехорошим прошлым. Это было в 93 году…

– Помните акции «Амбрекса»? – бросил Жозеф Виктору, отчаянно подавая за его спиной знаки Даглану.

– На память я не жалуюсь, Жозеф. У вас что, пляска святого Витта?

Кончиком трости Фредерик Даглан чертил на песке аллеи круги.

– Легри, вы женаты?

– Да, и у меня есть дочь.

– Вашему постоянству можно только позавидовать! У вас в друзьях был какой-то японец, если не ошибаюсь, господин Мо… Нет, имени его я не помню.

– Кэндзи Мори, теперь мы партнеры.

– Как он поживает?

– Отлично, он тоже остепенился.

– Когда-то вы оказали мне услугу, теперь настала моя очередь. Эта записка привела меня в такое смятение, что я, презрев все опасности, назначил вам эту встречу.

Он протянул Виктор послание, найденное в бумажнике Энтони Форестера.

– Мне пришлось потрудиться, чтобы расшифровать эти каракули. Но, поломав голову, я все же добился успеха, а адрес, упомянутый в этой бумаге, пробудил во мне воспоминания. Мне припомнилось, что ваш партнер – азиат, как и жертва убийства неподалеку от театра Гренель, о котором писали в газетах.

– У кого вы ее нашли?

– У некоего Энтони Форестера, в бумажнике которого мне удалось покопаться.

– Того самого, который был найден со стрелой в груди в одном из «Отелей Трокадеро»?

– Слово чести, я чист, как агнец из сказки. Вор и плут, не отрицаю, но убийца – никогда!

Виктор с озабоченным лицом пытался переварить содержимое записки.

– Что это значит? Это что, угроза?

Жозеф нетерпеливо притопывал ногой, чтобы, в свою очередь, изучить ее, но, не понимая ни единого слова, попросил Виктора перевести.

– Если бы вы не бросили заниматься английским…

Кок Исаму теперь плывет по реке Стикс в компании с Лакуто. У его хозяина, японца, обнаруженного в книжной лавке «Эльзевир» на улице Сен-Пер, ничего не найдено. Безотлагательно узнайте, живет ли он по указанному адресу. Боцман займется им и уберет как нежелательного свидетеля. Увидимся вечером, ровно в шесть часов в месте, где хранится урожай. Не опаздывайте.

ОМОДО

Виктор почувствовал, что сердце готово вот-вот выпрыгнуть из груди. Ему в голову пришла страшная мысль, что Кэндзи могут принять за Ихиро и что его постигнет та же трагическая участь: слово «уберет» не оставляло на этот счет никаких сомнений. Судьба самого Ихиро самым странным образом его совершенно не волновала. «Так уж устроен человек, беспокоится только за тех, кто ему близок», – с сожалением подумал он.

– Вы водитесь с покойниками, Даглан, – бросил Жозеф. – Лучше бы завели какое-нибудь коммерческое предприятие.

– Помолчите, я думаю, – сказал Виктор. – Исаму плавал на судне коком?

– Какое удивительное открытие! Мы и так знали, что он моряк.

– Уж не знаю, в какой ловушке оказался господин Мори, но в его интересах где-нибудь тихо отсидеться, – предположил Даглан, – в противном случае с ним может случиться большая неприятность.

Жозеф смертельно побледнел.

– Его нужно предупредить! – закричал он и бросился к фиакру.

Даглан перегородил ему дорогу.

– Не теряйте хладнокровия, старина, вы только ухудшите положение. Не надо паниковать, давайте лучше попытаемся найти аварийный выход.

– Он прав, – поддержал Фредерика Виктор. – Вы же знаете Кэндзи, он не горит желанием поддаться на шантаж Ихиро. На данный момент бояться нечего, он у себя в комнате, где ему ничто не угрожает. Нюхом чую, что этот «боцман» не осмелится явиться на улицу Сен-Пер, вместо этого он заманит жертву в ловушку.

– Ихиро? – поразился Жозеф. – Но ведь он тоже живет на улице Сен-Пер.

– По вечерам его там никогда не бывает.

– Глазам своим не верю! Виктор, неужели вы готовы пожертвовать чужой жизнью ради того, чтобы…

Виктор отмел возмущение Жозефа одним щелчком.

– Господин Даглан, могу я попросить вас об услуге?

– Слушаю вас.

– Вечером мы всей семьей отправимся на выставку, чтобы взглянуть на полотно моей супруги, выставленное в Большом дворце. Ихиро Ватанабе проверяет билеты на входе в театр Лои Фуллер, на нем традиционный японский костюм…

– Кто такой Ихиро Ватанабе?

– Родственник. Снимает у нас на улице Сен-Пер мансарду на шестом этаже. По этой причине его и могут спутать с господином Мори…

– Не понял.

– Ихиро Ватанабе взмолился перед Мори, чтобы тот заменил его у входа в театр. Он скован смертельным страхом. Вы прекрасно понимаете, что он и есть цель, которую злоумышленники хотят уничтожить.

– Понятно. Вот трус! Хочет, чтобы вместо него укокошили другого человека, и не испытывает при этом ни малейших угрызений совести. Господин Мори согласился выполнить эту опасную миссию?

– Мы не знаем, он непредсказуем.

– Театр Лои Фуллер? Это там обретается необычная певичка с раскосыми глазами, исполняющая таинственные песни, умирающая на сцене под музыку с непокрытой головой, но не позволяющая своему цветастому платью приоткрыться хотя бы на йоту?

– Сада Якко.

– Верно. Я сгораю от желания с ней познакомиться. Значит, вы хотите, чтобы я взял под наблюдение вход в театр и присмотрел за японцем, проверяющим билеты, кем бы он ни был?

– Если это вас не затруднит.

– Черт бы вас побрал, Легри! Вы не ищете окольных путей, мне там могут здорово общипать перышки. Мне кажется, что за этим Ихиро Ватанабе из прошлого тянется какой-то дурной след.

– Так оно и есть, он был замешан в…

– Больше ни слова, Легри! У меня нет ни малейшего желания вникать в подробности. Желая прикрыть зад, человек не станет взваливать на плечи чужую ношу. Считайте, что мы договорились, вечером я заступаю на пост у театра. Один совет: действуйте без промедления. Вы не знаете, что произойдет на следующем этапе. Нужно убедить господина Мори в том, что ему угрожает опасность, и если он тайком уедет из города, это будет вполне оправданно.

– Задача не из простых, – проворчал Жозеф.

– Вы наделены воображением литератора, господин Пиньо, так что как-нибудь выкрутитесь. Засим разрешите откланяться.

– Последний вопрос, господин Даглан. Как вы считаете, что означает «ОМОДО»? – спросил Виктор.

– Может, подпись, может, пароль. Обращаю ваше внимание на одну деталь: популярность мне ни к чему, поэтому мы с вами не знакомы. Если у меня будут новости, я сам выйду с вами на контакт. Всего доброго, господа.

– А если возникнет срочная надобность? – гнул свое Жозеф.

– По понедельникам и средам я ровно в полдень обедаю в «Пикколо нуво» на улице Лион. Так называется итальянская харчевня, хозяина которой зовут Анхиз.

Едва успев вымолвить эти слова, он тут же испарился.

– Как думаете, Жозеф, ему можно верить?

– Вы полагаете, он темнит?

– Не спорю, этот человек весьма симпатичен, но у нас нет доказательств того, что он не замыслил какой-то тайный план, ускользающий от нашего понимания. Как бы там ни было, мы не должны относиться к его словам легкомысленно.

– Если вы не были уверены в его искренности, то почему сообщили, где найти Ихиро?

– Даглан – бесспорный король воров, но не убийца. Мне неведомо, какие мотивы им движут, но он прекрасно осведомлен, иначе откуда ему было узнать, где меня найти? Домашний адрес я не сообщаю никому и никогда.

Жозеф, чье внимание неожиданно привлекла группка ребятишек, катящих перед собой обручи, замурлыкал под нос какую-то мелодию.

Устав рисовать в блокноте экзотических птиц, Робер Туретт под конец стал живописать банальных воробьев, копошившихся в пыли на террасе Тюильри. Обнаружив, что время уже позднее, он вдруг понял, что стал узником кулинарной выставки. Афиша гласила, что ее почтят своим присутствием «все главные повара королевских и императорских дворов Европы». Робер фланировал в толпе зевак, тешивших себя надеждой увидеть мельком мадам Лубе под ручку с папашей Маргери. На стендах красовались ряды бабочек из сахарной карамели и репродукции Эйфелевой башни, выполненные из нуги. Всеобщее восхищение вызывали ворота Венской ратуши, сделанные из гигантской вафли. Перед тыквенной композицией, изображавшей Людовика XIV и его придворных, все прыскали со смеху.

В этот день Робер даже не позавтракал, поэтому, когда в животе заурчало, в нем проснулся волчий аппетит и он подумал, что пришло время отправиться на поиски говяжьего филе с картофелем. Поработав тростью, он выбрался из человеческого потока и, в конечном счете, бросил якорь на террасе бистро под аркадами на улице Риволи.

Гарсон грубо бросил Туретту, что для мясного блюда он припозднился. Поэтому Робер довольствовался омлетом и немного засиделся, лорнируя в толпе прохожих дам в юбках средней длины, открывающих для взоров лодыжки.

Когда он доставал голубого цвета купюру, бумажник выплюнул визитную карточку, упавшую на круглый столик на одной ножке. Ее вручила ему полуглухая старуха. На следующий день после своего приезда в Париж он отправился к кузену Исаму. Фиакр доставил его на самый край квартала, лоскутного, как кожаные штаны, где вечер как раз зажигал в окнах свет. Квартиру он нашел с трудом. Соседка сообщила, что господина Ихиро Ватанабе дома нет, но его можно найти вот по этому адресу.

Робер задумчиво повертел в руках визитку.

«ЭЛЬЗЕВИР»

СОВРЕМЕННЫЕ И СТАРИННЫЕ КНИГИ

Партнеры: Мори, Легри и Пиньо

Улица Сен-Пер, 18

Часы работы: понедельник-суббота

С 8 ч 30 мин до 18 ч 30 мин

Он уже дважды отправлялся в эту лавку, но так и не решился войти.

Но теперь любопытство взяло верх. На часах пробило пять, так что время у него еще оставалось.

Кучер высадил его напротив больницы «Шарите». До дома 18 Туретт дошел пешком. У ворот он увидел коренастую женщину, которая, схватившись за веник, судачила о чем-то с точильщиком. Робер сделал вид, что изучает бумажку с планом, вытащенную из кармана, а сам стал краем глаза за ними следить.

Вдруг дама с веником резко повернулась.

– А ну проваливайте отсюда! – завопила она. – Или хотите чтобы я вам пинков надавала? Здесь вам не писсуар!

Из ворот выскочили двое хохочущих ребятишек и бросили:

– Только попробуй, консьержка! Мы живем в свободной стране.

– Да, но разве это ваш двор? – заревел точильщик. – Бедная моя мадам Баллю! Ну никакого уважения.

Он подхватил свою тележку и направился в сторону Сены.

Туретт сложил план, двинулся вперед и согнулся перед консьержкой в поклоне. Та отпрянула, наткнулась на ведро и чуть не упала.

– Что вам угодно? – пролаяла она.

– Я пришел поговорить с моим японским коллегой.

– Вы что, книготорговец?

– Отнюдь.

– Ладно, что уж там. Если это тот, о котором я думаю, то он обосновался на шестом этаже и стал еще большим отшельником, чем пустынник святой Антоний! Самое ужасное в том, что мне приходится таскать ему наверх еду, он напрочь отказывается спускаться, чтобы поесть! Ну не беда ли, с моей-то больной поясницей!

– Он вообще никогда не спускается вниз?

– Ему это, должно быть, запрещает религия. Он забаррикадировался в моей мансарде, а теперь даже потребовал свечи. Надеюсь, он не устроит в доме пожар.

– И давно он с вами живет?

– Да не со мной, боже праведный, а в комнате, которую предоставил в мое распоряжение господин Легри! Поселился он в субботу. Сейчас его дома нет.

– А когда он вернется?

– А я знаю? Я ему не нянька!

– Благодарю вас.

– Странный субъект, – проворчала мадам Баллю. – А что на голове! Он похож на клеврета самого дьявола! Боже праведный! Как ему в голову могло прийти, что я сожительствую с японцем! В моем-то возрасте!

Облокотившись на прилавок, Виктор сложил записку, позаимствованную Дагланом из бумажника Энтони Форестера. Он тщетно пытался сосредоточиться на ретурнеле, ставшем плодом его размышлений, смысла в котором было не больше, чем в детской считалочке.

Леопард и Лакуто поднялись на борт.

Форестер свалился в воду,

Что случится с боцманом?.. —

произнес он машинально.

Боцман займется им и уберет…

– Боцман!

Эти слова бросили его в дрожь.

Легри испугался за жизнь Кэндзи. Его нужно предупредить и заставить уехать, если не добровольно, то силой. Как приступить к решению этого вопроса, чтобы не навлечь на себя гнев человека, которого он почитал больше всех на свете? Виктор почувствовал, что его увлекает за собой неодолимый вихрь, кружа в водовороте вышедшей из берегов реки.

Когда явившийся в лавку профессор Мандоль спросил, получили ли они труды Луи Жана-Мари Добантона[59], заказанные им на прошлой неделе, Легри пробурчал:

– Завтра, завтра…

– Вы мне уже говорили это вчера. «Никаких завтра»! – как писал Виван-Денон[60].

Виктор открыл было рот, но так и не произнес ни звука, так что бывшему профессору Коллеж де Франс пришлось в отчаянии отступить в глубь лавки. В то же мгновение прозвенел колокольчик и на пороге встал человек с румяным лицом и седыми волосами, торчавшими рожками по бокам лба. Он подошел к прилавку и спросил хозяина.

– Это я. Вообще-то нас трое, но сейчас я здесь один, – проворчал Виктор, явно не в восторге от этого нового вторжения.

«Только этого еще не хватало! Меня почтил своим присутствием Мефистофель собственной персоной!» – подумал он.

– Вот оно что, три головы под одной шапкой? Управляться вам здесь, должно быть, чертовски трудно! – изрек Робер Туретт.

Он развеселился еще больше после того, как профессор Мандоль, забившийся в угол лавки, посетовал:

– Он не в своем уме, видимо, слишком много работает!

– Среди собранных здесь сокровищ у вас нет четырехтомника Жан-Жака Одюбона[61] «Птицы Америки»? Я совсем недавно приехал в Париж и с тех пор не перестаю обивать пороги книжных лавок. Но напасть на след хотя бы одной гравюры из этого труда не представляется возможным.

– В таком случае представьте, насколько сложно приобрести весь четырехтомник целиком! Редчайшая, поистине бесценная вещь.

– Первый раз в жизни вижу торговца, отказывающегося продавать свой товар! – пробурчал профессор Мандоль и откланялся.

Не обращая внимания на его слова, Робер Туретт добавил:

– Не подскажете, кого из издателей могли бы заинтересовать мои работы гуашью?

– Вы художник?

– Да, анималист. Изображаю хищников, попугаев и других пернатых юга Соединенных Штатов Америки.

– В таком случае ступайте в «Серкль де ла Либрери», бульвар Сен-Жермен, 117, там вам подскажут.

Вот уже добрых два часа Робер Туретт, укрывшись под портиком, где было относительно прохладно, наблюдал за книжной лавкой «Эльзевир». Почему консьержка во время разговора с ним воскликнула: «Если это тот, о ком я думаю…»? Может, в этом литературном лабазе обретается не один японец? Нужно навести справки. Наблюдение за лавкой в сложившихся обстоятельствах позволит получить нужные сведения.

– Что-то он не торопится, – проворчал он, когда Виктор прикрыл витрины ставнями, запер дверь на ключ и ушел.

Легри небрежным шагом направился в сторону Сены, не замечая того интереса, который проявлял к нему Робер Туретт. Следить за ним было нетрудно. Вскоре Виктор вышел на набережную Вольтера, обменялся любезностями с могучей, как ярмарочный борец, дамой, впрягшейся в тележку на колесах, которая разваливалась под весом наваленного в нее груза, затем перешел на другую сторону и поклонился лысому старику в очках, который как раз упаковывал книги.

«Если он будет чесать языком с каждым встречным, я застряну здесь не на один час», – подумал Туретт и, чтобы остаться незамеченным, стал наблюдать за маневрами небольшой парусной шлюпки.

Виктор снял шляпу перед элегантной пожилой дамой, которая что-то вязала, усевшись на складном стульчике перед своим лотком, затем перемолвился парой слов с рыжим типом в рабочей блузе, всклокоченная борода которого придавала ему сходство с сапером Камамбером[62].

«Все треплется… Шлюпка уплыла, и что мне теперь прикажете делать?» – заметался Туретт.

Теперь книготорговец пожимал руку здоровенному верзиле с непомерных размеров ступнями. Тот показал на серый шарик, медленно двигавшийся по асфальту и положил перед ним листочек салата.

До слуха Туретта, стоявшего в двух шагах от них и глядевшего на мост Искусств, донеслось объяснение:

– Камилла страдает от этой ужасной погоды, поэтому я взял ее с собой на работу. Мне приходится целыми днями просиживать в ожидании, хотя никакой прибыли с этого я не имею.

– Но ведь черепахи не страдают от жары! – ответил на это книготорговец.

– Камилла, как и клиенты, ее терпеть не могут, так что не я первый, не я последний.

– Черепаха по имени Камилла! Сборище идиотов какое-то! – прошептал Туретт, внимательно изучая окаменевшие ракушки в песчанике парапета.

– О предыдущей работе не жалеете? – спросил книготорговец. – Если бы вы остались квартальным комиссаром, то вместе с Камиллой могли бы наслаждаться прохладой.

– Мы задыхаемся в четырех стенах, в то время как здесь – настоящая жизнь! Куда собрались, господин Легри?

– На Выставку. Я бы с удовольствием взял велосипед, но ума не приложу, где его можно было бы оставить, так что приходится пешком. К тому же физические нагрузки пойдут мне на пользу, а то я уже стал покрываться плесенью.

– Этот бездельник таскает меня за собой по всему Парижу! – злился Робер Туретт, обливаясь потом и мучаясь от жажды.

При виде возведенных на берегу Сены дворцов он наконец понял цель всей этой экспедиции.

– Возвращение к возбужденной публике, – в отчаянии подумал он, прокладывая себе дорогу в заполонившей улицу Наций толпе.

Тяжело ему было следить за этим чертовым книготорговцем, тем более что тот уже сошел с движущегося тротуара и размашисто зашагал в сторону Эйфелевой башни.

Глава десятая

Вечер того же дня

Айрис казалось, что она даже помолодела в фиакре, катившем на улицу Сен-Пер. Благодаря Эфросинье, оставшейся этим вечером с детьми, она получила свободу. Сколько же времени она просидела взаперти в квартире с Артуром и Дафной, которая шла на поправку? Она упрекала себя за то, что поставила крест на мечтах о приключениях, и решила больше не мириться безропотно с этим чуть ли не монашеским существованием. Хотя ее свекровь и ворчала по поводу и без повода, Айрис была вынуждена признать, что без ее помощи ей пришлось бы туго. Кроме того, она поклялась поблагодарить и мать Таша.

Затем мысли женщины вновь вернулись к задуманной ею сказке. Она назвала ее «Первый день каникул». В ней речь пойдет о переживаниях школьной губки, высыхающей на дне мусорной корзины и мечтающей увидеть море. Пес освободит ее из заточения, крышка распахнется, сыграет роль катапульты, вышвырнет губку в сточный желоб, где ее увлечет за собой поток.

Айрис принялась что-то черкать в блокноте, от толчков фиакра рука ее время от времени соскальзывала, но женщина не обращала на это никакого внимания.

«Я пью! Я пью!» – радовалась губка, наливаясь влагой.

Ей встретились бумажный кораблик, два окурка и палочка от леденца. Она их обогнала, в восторге от того, что ей удалось вернуть себе первозданную чистоту.

Но что это за грохот? Ее вдруг захватил поток и безудержно понес вниз.

– Где я? – спросила она, увидев над собой огромные, вытянутые в длину суда.

– Ты на канале! – крикнула ей чайка.

– А как называются эти барки?

– Это не барки, а баржи, невежа!

«Продолжу вечером или завтра утром», – пообещала себе Айрис, расплачиваясь с кучером.

Когда после закрытия лавки Таша позвонила в квартиру матери, то сначала даже не узнала молодую женщину в расширяющемся книзу платье в талию с мягкими оборками и корсаже со стоячим воротником, пригласившую ее войти.

– Айрис! Ты выглядишь просто шикарно! Поможешь мне вместе с мамой одеться, а то я все вещи запихала в сумку и одной мне ни за что не справиться.

Тут появилась Джина, на ней было болеро из тафты с прямым отворотом и бледно-голубая, с сиреневым оттенком, парусиновая юбка, отделанная кружевами.

– Что за вид, дочь моя! А все потому, что ты напрочь отказываешься носить корсет, – вздохнула она, внимательно присматриваясь к Таша, напялившей на себя первую найденную в шкафу одежку.

– Ты же знаешь, это орудие пыток врезается мне в ребра, ненавижу, когда у меня на груди от него остаются красные пятна.

– Да, это действительно больно, особенно в такую жару, – поддержала ее Айрис. – Недолго и в обморок упасть. Какие же мы дуры, что уступаем капризам мужчин. Даст бог, в один прекрасный день нас избавят от этой власяницы!

– Портниха все тебе прислала? Подгонка прошла удачно?

На каждый этот вопрос Таша утвердительно кивала головой.

– Давай примерь.

Таша прошла в спальню и залюбовалась висевшей на стене гравюрой на дереве работы Тории Киёнага, вставленной в рамку из красного дерева.

– Не тяни, времени уже много, – пожурила ее Джина.

Таша надела на безымянный палец золотое колечко с камушком цвета морской лазури. Затем открыла ридикюль и извлекла из него пару ажурных перчаток.

Когда она вновь появилась на пороге, Мели Беллак, занятая приготовлением ужина, всплеснула руками.

– Как же вы очаровательны, мадам Легри! Как жаль, что господин Мори ушел, иначе он обязательно сделал бы вам комплимент!

– Господин Мори ушел? – удивилась Джина.

– Он весь день жаловался на недомогание, все просил принести ему чаю, чаю и снова чаю, а в последний момент решил показаться доктору Рейно и отправился к нему в кабинет. Поручив мне вас предупредить.

– А неженками почему-то называют женщин, – пробормотала Джина.

– Ты выглядишь так модно, что мне даже завидно, – заметила Айрис.

– Модель 1900 года, «стиль модерн», – подтвердила Джина, испытывая гордость за свою преобразившуюся дочь.

Это платье с элегантными изгибами и свободно спадающим шлейфом Таша надела впервые. Ее грудь, приподнятая эластичным поясом, не давившим на живот, стала чуть менее пышной. Довершали наряд соломенная шляпка, украшенная вишенками, и полосатый зонтик. Айрис схватила ее за руку.

– Ах! Какое милое колечко!

– Аквамарин, подарок Виктора. Он преподнес мне его четыре года назад, но я надеваю его редко, ужасно боюсь потерять.

Она повернулась.

– Все равно жмет. Да и потом, мне страшно – с момента открытия Выставки десятилетия я не появилась на ней ни разу! Какие ужасы мне предстоит там услышать?

– Вот что значит изображать собственного мужа в костюме Адама, без намека даже на набедренную повязку! Между нами говоря, я предпочла бы первый вариант полотна, он был не столь резким и не так бросался в глаза.

Айрис и Таша захихикали.

– Не матери семейств, а какие-то пернатые! Пойдемте немного подкрепимся, иначе вы до ужина не дотянете. А все твой дружок Ломье, это он пригласил нас в ресторан в столь поздний час. Шуточек в свой адрес не бойся, кроме нас анатомию Виктора там оценить будет некому, – заявила Джина.

Отклонить просьбу Мориса Ломье было трудно. Этот человек, старый знакомый Виктора, отказался от живописи в пользу чисто прагматической профессии директора галереи. Он женился, стал отцом близнецов, пренебрегал жизнью богемы и на редкость серьезно относился к взятой на себя роли первооткрывателя талантов. Морис давно сделал ставку на Таша и теперь желал оценить реакцию публики на выполненную ею обнаженную натуру, выставленную в Большом дворце.

Поскольку время еще было, Виктор поднялся на четвертый этаж Эйфелевой башни и стал оттуда наблюдать за агонией знойного дня, медленно отступавшего под натиском плотного свинцового марева – провозвестника грозы. Опьяненный высотой, он вспомнил летательный аппарат, паривший над театром Гренель, и попытался представить себе, что испытал бы пилот, окажись ему подняться в воздух над Выставкой. Очертания холмов, окружающих столицу, медленно растворялись, будто их стирала ластиком чья-то невидимая рука. Хорошенькое дельце! Если представить, что этот город, считающий себя центром вселенной, вдруг исчезнет, Земля от этого вращаться не перестанет, люди все так же будут истреблять друг друга, торговцы – процветать, банкиры – обогащаться, путешественники – стремиться к новым берегам, а нечистоты – выливаться в реки.

Вокруг Легри разговаривали друг с другом чиновники с окладом двенадцать тысяч франков в год, их сопровождали супруги, головы которых венчали пирамиды из перьев и цветов, выполняющие роль шляпок. Это был «их» день, и свое время они тратили на то, чтобы наносить друг другу визиты, предварительно отобедав или отужинав за одним столом. До ушей Виктора доносились обрывки разговоров между этими пресыщенными светскими дамами, которые вместо того, чтобы восхищаться подлинным буйством света у них под ногами, жаловались на увеличившиеся расходы на содержание слуг и на то, как сложно им уложиться в рамки семейного бюджета.

– Ах, моя дорогая, цены стали просто непомерны, два с половиной франка за кило мяса, два франка за птицу, а вчера Гюставу пришлось покупать новый костюм – какой-то увалень опрокинул ему на рукав чернильницу. Представляете, во что нам это обошлось!

– Семьдесят?

– Вы шутите? Сто франков!

По мере того, как Виктора поглощала окружавшая его красота, эта болтовня становилась все тише и незаметнее. Подобно безоблачному небу, на котором вспыхивали друг за другом звезды, Выставка с каждым мгновением брызгала все новыми и новыми снопами искр. На краю Марсова поля фонтаны гигантского Дворца воды отражали, будто в призме, тысячи цветов, смешивавшихся в один букет из тугих струй. Изумруд и золото, пурпур и лазурит. За фонтанами пламенел широкий, украшенный колоннами и башенками фасад Дворца электричества, превращенного в сказочный замок. Его обрамляли лампы, мощные, как прожекторы, и венчала ажурная диадема из железа и цинка. Над этим фейерверком возвышалась шестиметровая статуя Духа электричества, добавляя к сиянию и свои огни.

Внимание Виктора привлекла вращающаяся Большая небесная сфера, внутри которой проходили концерты под руководством Камиля Сен-Санса[63]. Затем он перевел взгляд на Дворец оптики, окруженный ореолом звезд, и Светящийся дворец Жозефа Понсена. Свыше тысячи двухсот ламп накаливания озаряли своим светом это сооружение из стекла с лестницами и перилами, инкрустированными ракушками. Сверкающие сталактиты и сталагмиты превращали его в фееричную пещеру.

Небо над Сюреном терзали сполохи молний. Виктор бросил последний взгляд на видневшиеся вдали венецианские гондолы, оказавшиеся в Париже, и облокотился на парапет. Очарованный сиянием пагоды Вишну, камбоджийских и индокитайских театров, разбросанных по склонам холма Трокадеро, он вспомнил июньский вечер 1889 года, проведенный в англо-американском баре на втором этаже башни, куда его пригласил друг Мариус, только что основавший «Паспарту». Тогда Мариус познакомил его с Таша. Прошло одиннадцать лет, одиннадцать лет счастья рядом с той, которая стала его женой.

Открывавшаяся взору панорама говорила о прошлом, о быстротечности времени, о смене дней и ночей, но не давала возможности перенестись мысленно в будущее, в те времена, когда он уже окончит свое земное существование.

«В двух словах невозможно сказать, что нас объединяет. Любовь, картины, книги, фотография, рождение Алисы… И одиннадцать расследований, проведенных тайком от нее на пару с приказчиком, который впоследствии стал моим шурином, – невозможным и незаменимым Жозефом!»

Подобно Большому колесу, прочерчивавшему в небе желтый круг, он, влекомый вперед очарованием тайны, тоже кружил в водовороте смены эпох. Может, он притягивал к себе смерть? Или, сам того не зная, обладал способностью множить вокруг себя кровавые преступления? Может, он был реинкарнацией какого-нибудь убийцы и появился на свет только для того, чтобы вести расследования во искупление былых грехов? Как избавиться от этого проклятия?

Виктор устал от ремесла книготорговца, вполне возможно, что пришло время покинуть улицу Сен-Пер, уехать из Франции и вернуться в Великобританию, где прошла его юность.

Легри вспомнилось письмо, недавно присланное из Нью-Йорка тестем. Пинхас искал компетентного партнера для создания в Лондоне сети по распространению фильмов и подумал о нем, зная его тягу к кинематографу.

Каждый раз, вспоминая английскую столицу, Виктор ощущал едкий запах угля, выгружаемого из барж, стоявших на якоре на Темзе. Барки, паромы, парусники, сновавшие по водной глади кипучей реки в самом сердце города, который напоминал собой человеческий улей и без всякого перехода являл взору то элегантные кварталы, то позорные клоаки. Белый туман, размытые очертания статуй, серые мостовые и бесцветная толпа.

К нему вновь вернулось ощущение противоречивости Выставки и ее бесчисленных конструкций, будто построенных безумным архитектором с целью собрать в одном месте все, что было создано на этой планете. Что это – свидетельство химерического величия? Пустая приманка?

Куда с такой прытью направлялся этот мужлан, только что выскочивший как ошпаренный из лифта Эйфелевой башни? Хотя день уже сменился ночью, огни не давали наступить царству тьмы и Робер Туретт без труда мог следить за книготорговцем, шагавшим мимо павильонов иностранных государств. Зрение служило ему верно, но вот ноги и руки уже бунтовали. Он был уже не в том возрасте, чтобы бегать за человеком, который был явно проворнее его.

Анималист галопом пробежал по мосту Инвалидов и на авеню д’Антен, по которой книготорговец тащил его за собой в Большой дворец, сбавил шаг.

«Такое ощущение, что здание кто-то накрыл стеклянным колпаком».

Виктор предъявил пригласительный билет у касс, расположенных рядом со входом 31, вошел в просторный вестибюль под куполом, от которого отходили две боковые галереи, и вскоре оказался в зале для официальных приемов, затянутом пурпурной драпировкой с темными цветочными мотивами. Золотисто-розовые фризы прекрасно гармонировали с желтым шафранным узором и бледно-голубыми коврами.

На Выставке десятилетия, открытой во французской части экспозиции, была представлена подборка работ живописцев, считавшихся воплощением национального искусства. Открывали ее полотна Фернана Кормона[64] и Альбера Меньяна[65], ключевых мэтров Общества французских художников, а также Шарля Котте[66], одного из самых передовых членов Общества Марсова поля. Виктор ненадолго задержался перед «Похоронами предводителя галлов»[67], затем, немного поколебавшись, направился в зал, где были собраны произведения некоего Паскаля Даньяна-Бувре[68].

В окружении полутора тысяч экспонатов этой французской выставки Виктор надеялся, что ноги приведут его к обнаженной натуре, выполненной Таша.

Дилетантов в Большом дворце, открытом в этот день до позднего часа по причине официальных визитов, было немного. Своих Виктор увидел без труда.

Одетые как настоящие буржуа, Мирей и Морис Ломье выделялись на общем фоне красными лицами и строгими манерами. Ломье давно сменил внешность бесталанного нищего художника на образ процветающего торговца произведениями искусства. Его традиционный фрак дополняли собой пышные усы, бородка клинышком, монокль, цилиндр и трость. Супруга его больше не отзывалась на прозвище Мими. После рождения двух детей ее бедра раздались вширь, чего не мог скрыть даже затянутый донельзя корсет. Она задыхалась и постоянно открывала рот.

На фоне их четы Таша, Айрис и Джина выглядели настоящими красавицами. Жозеф, помогавший Эфросинье нянчиться с детьми на улице Сены и поэтому прибывший совсем недавно, был одет как щеголь, – жакет, полосатые брюки, желтые туфли и цилиндр цвета спелой пшеницы, которого Виктор раньше не видел. С видом критика шурин разглагольствовал о современном искусстве.

– Настоящего мастера неудача никогда не обескуражит, правда, Таша? К тому же вкус у коллекционеров просто отвратительный.

В разговор вмешался Морис Ломье:

– Жить в лачуге и создавать шедевры для профанов, которым до них нет никакого дела, – вот каков удел бездарных пачкунов. Мы, владельцы галерей, подвергаем огромному риску свои накопления, пытаясь вытащить живописцев из нищеты и возвысить до уровня Вильяма Бугро[69] и Эдуарда Детайля[70], вовсю пользующихся благосклонностью рантье. Виктор, задам тебе один вопрос: как думаешь, твой неприкрытый зад прельстит публику, которая без ума от «Психеи и Амура»[71] и «Почетной капитуляции гарнизона Ханинга»[72], не говоря уже об «Убийстве императора Геты» Жоржа-Антуана Рошгросса[73] и «Леди Годивы» Жюля Лефевра[74]?

В этот момент перед полотном Таша остановились две дамы почтенного возраста и стали разглядывать его в свои лорнеты.

– Какой скандал, – заявила первая, – мне претит видеть среди всей этой утонченности такую похабщину. Нужно будет пожаловаться сенатору Беранже.

– Вы совершенно правы, Фредегонда, – подлила масла в огонь ее подруга, – это то же самое, что втиснуть страницу Золя в «Письма» мадам де Севинье[75]. Мысль о том, что подобную пошлость может увидеть какой-нибудь ребенок, бросает меня в дрожь.

Виктор покраснел и отвернулся.

– Успокойся, со спины они тебя ни за что не узнают, – шепнула ему Таша.

– Ну что, мадам, вдохновила вас эта мужская нагота? – поинтересовался Морис Ломье.

Оскорбленные дамы спаслись бегством, громко кудахтая.

Робер Туретт, не сводивший с Виктора глаз, решил, что для «случайной» встречи наступил самый подходящий момент. Он слегка задел книготорговца, приподнял шляпу и застыл как вкопанный.

– Какое совпадение! Сударь, вы здесь? Вы меня не узнаете?

– Это вы вечером заходили к нам в лавку?

– Совершенно верно. Меня зовут Робер Туретт. Даже не думал, что повстречаю вас. Для меня это счастливая случайность, а то я позабыл оставить вам свой адрес – на тот случай, если у вас появится то, что я ищу.

С этими словами он протянул Виктору визитку, на которой было написано:

«Палас-отель», 103–113,

авеню Елисейские Поля

– Мы пришли полюбоваться обнаженной натурой, которую представила здесь мадам Легри. С опозданием, затянувшимся на пару недель, – объяснил Морис Ломье.

– Как? – воскликнул Туретт. – Это полотно вашей супруги? Какой талант!

Опасаясь, как бы этот чужак не проник в его тайну, Виктор бросился представлять ему присутствующих.

– Господин Туретт, вам нравится современное изобразительное искусство? – спросил его Морис Ломье.

– Говоря по правде, меня больше влечет к прошлым векам, мне больше по душе социальная критика в духе Уильяма Хогарта[76]. Кроме того, я высоко ценю живопись Чарльза Бёрда Кинга[77], особенно его картины, живописующие вождей североамериканских индейцев. Но когда в окружении гротескных сцен моим глазам предстает вставленный в оправу самородок, я не могу устоять! Я, господин Ломье, всего лишь скромный художник-анималист, специализирующийся на птицах, и не стоит пытаться увидеть во мне нечто большее.

– Великолепно! – воскликнул Ломье. – Присоединяйтесь к нам, я приглашаю всех в ресторан, поговорим об изящных искусствах. И как знать, может ваши птички меня и заинтересуют!..

Фредерик Даглан, стоявший неподалеку от них перед картиной Шарля Котте «Траур по моряку», посмотрел на часы. Второе отделение выступления Сады Якко начнется только через сорок пять минут, поэтому времени, чтобы вернуться на свой наблюдательный пост, у него более чем достаточно.

Наконец, они собрались уходить.

Чопорный торговец картинами говорил что-то то ли о фуршете, то ли об ужине в «Ресторане Конгрессов», и Фредерик Даглан, не сводя глаз с гибкого силуэта Таша, решил последовать за ними.

Гроза утихла. Шагая по правому берегу Сены, они вышли на улицу Парис, сияющую и многолюдную, не почтив своим вниманием «Дом смеха», где давались комические представления. Театр живых картин, заявлявший на своих афишах различные спектакли, в том числе «Путешествие в страну звезд», их тоже не вдохновил. Вместо этого они остановились перед фургоном бродячих артистов, где Жозеф Пиньо залюбовался волнообразными движениями черкесских танцовщиц. Фредерик Даглан употребил эту задержку на то, чтобы стянуть бумажник. Чуть дальше, в Саду песни, традиционные популярные напевы соперничали с грустными куплетами Аристида Брюана и Жана Риктюса, чередовавшиеся с танцами. Они вновь гуськом двинулись в путь. Фредерик Даглан, шедший по пятам, с трудом сдерживался, чтобы не прикоснуться к затянутой в перчатку руке Таша. Процессия миновала «Гран-Гиньоль»[78], посвятивший себя французскому фарсу, и «Театр малышей Гийома» со входом, по бокам которого высились украшенные светящимися масками кариатиды. Там можно было посмотреть дефиле механических кукол высотой в полметра каждая. На помосте «Театра веселых авторов»[79] под открытым небом зазывалы с помощью большого барабана и тромбона пытались убедить зевак поприветствовать овацией комедию Жоржа Куртелина[80]. Здесь Фредерик Даглан, смешавшись с толпой, выудил самую драгоценную добычу вечера – платиновые часы.

Движимый диким желанием посмотреть, где работает Ихиро, Кэндзи воспользовался отсутствием Джины и навострил лыжи. Обеспечить себе по телефону алиби через доктора Рейно на тот случай, если жена спросит отчета, он сможет и позже. После легкого ужина в одном из экзотических ресторанов Выставки Мори слонялся по аттракционам в ожидании начала спектаклей. В данный момент он незаметно изучал подходы к театру Лои Фуллер. Ихиро Ватанабе, в большом парике, с искусственной седой бородой и лицом, загримированным белой краской с широкими коричневыми полосами, проверял билеты.

Кэндзи ухмыльнулся.

«Что я здесь забыл? Ну уж нет! Я никогда не соглашусь на подобный маскарад!»

Ему показалось, что у кассы стоит завсегдатай их лавки, чье имя напрочь вылетело из головы. Ему было лет тридцать, он носил роскошные усы, просторный льняной костюм и широкополую мягкую шляпу.

«Как же его зовут? Меня бесит, что я никак не могу вспомнить, хотя я совершенно уверен, что был у него на бульваре… на бульваре Распай. Ах да, это же писатель. Черт, его имя вертится у меня на языке. Вот оно, Андре Жид! Если он меня увидит, я пропал, он обязательно спросит, что я думаю о «Филоктете» Софокла, а я его даже не читал».

Кэндзи поспешно удалился и смешался с толпой прожигателей жизни.

Виктор несколько раз обернулся, заинтригованный мимолетным видением нефритового набалдашника в форме конской головы с инкрустированными хризолитом глазами.

«Трость Кэндзи? Это невозможно!»

Что это было – галлюцинация или он на самом деле видел в толпе приемного отца?

«Нет, это мне грезится, он лежит больной в постели».

Но сомнения не рассеивались.

«А если в самый последний момент ему в голову пришла блажь подменить Ихиро, никого не предупредив? Вот незадача!»

Он хотел было предупредить Жозефа, но отказался: Фредерик Даглан был на своем посту.

«Меня начинают одолевать навязчивые идеи».

Незадолго до этого он увидел небольшое здание с круглым входом, украшенным по бокам сильфидами, над которым возвышалась надпись «Лои Фуллер». Это и был театр-музей знаменитой американки, за которой в 1889 году бегали все знатные парижские кавалеры и которая теперь распахивала на публике свои разноцветные покрова, в перерывах между сеансами выводя на сцену японскую актрису Саду Якко в сопровождении токийской труппы «Каваками».

«Поди теперь узнай, кто этот тип, переодевшийся самураем и напяливший на ноги деревянные башмаки, который стоит на посту у кассы! Неужели Кэндзи уступил мольбам Ихиро?»

Сердце Виктора тревожно сжалось.

Он взял Джину под руку и повел ее к замку, вполне достойному места во вселенной Льюиса Кэрролла.

«Надо демонстрировать жизнерадостность».

– Вы знаете, что в этом Поместье, Перевернутом с Ног на Голову, все подвешено к потолку? Глядя в его окна, можно увидеть Выставку вверх тормашками. А на четвертом этаже есть тоннель, где все превращается в химеру. Пойдемте повеселимся!

Несмотря на протесты Мориса Ломье, настаивавшего побыстрее идти в ресторан, группка отправилась в Поместье.

Фредерик Даглан не стал повторять их маневр и затерялся в толпе любопытных. Предпринятые им меры предосторожности ни к чему не привели, потому как Кэндзи Мори, японский партнер Виктора, сумел раствориться в окрестном пейзаже, прибегнув к тактике мимикрии.

«Идиот! Мягкая шляпа, как и обноски, кое-где еще сохранившие былой лоск, не спасут его от боцмана, если тот вдруг… Вы, господин Легри, составили неверное представление о том, что собой представляют ваши близкие».

Все свое внимание Фредерик сосредоточил на Ихиро.

«А ведь мысль использовать эти белые румяна и бороду отнюдь не глупа, это вполне может сбить с толку».

В этот момент Даглан заметил, что за японцем наблюдает еще один человек. Под навесом шатра какой-то слегка сгорбленный тип резкими движениями кисти без конца отправлял в полет пестро раскрашенное йо-йо. В тени навеса черт его лица было не разобрать, но Даглан догадывался, что этот человек наблюдает за окрестностями, будто боится, что на него устроят охоту. Постояв так довольно долгое время, человек спрятал йо-йо, двинулся к театру, вдруг присел и сделал вид, что завязывает развязавшийся шнурок ботинка. Даглан увидел, что мимо прошли двое стражей порядка в белых тиковых штанах. Когда они удалились, человек встал, быстро пошел назад и исчез за углом шатра. Не успел Даглан отреагировать, как незнакомец смешался с толпой.

Глава одиннадцатая

Пятница, 27 июля

Жозеф спрыгнул с омнибуса неподалеку от пассажа Вердо, заторопился к дому 40 по улице Гранж-Бательер, где располагалась редакция «Паспарту», поднялся на третий этаж и толкнул перед собой дверь.

В десять часов утра все сотрудники пребывали в полной боевой готовности.

Жозеф прошел по редакционному ковру, обошел стороной кучу французских и иностранных газет, наваленных рассыльными, поздоровался с двумя редакторами, которые внимательно их просматривали, вырезая ножницами свежие новости, которые нужно было перевести или воспроизвести в первозданном виде в очередном номере. В редакции царила лихорадочная атмосфера, все куда-то бежали, хохотали, то и дело рокотали размеренные голоса печатных машинок и раздавались телефонные звонки. Забаррикадировавшись в рабочих кабинетиках, крохотных, как душевые кабинки, хроникеры, вернувшиеся из Сената, Палаты депутатов, полицейских комиссариатов, с Выставки или биржи, строчили свои репортажи, соревнуясь друг с другом в скорости. Специалисты по сплетням вверяли бумаге более или менее достоверные сведения, почерпнутые у секретарш в приемных. Чтобы поразить читателя, они вплетали в повествование слова, услышанные мельком и изобретенные ими самими, описывая чьи-то досадные промахи, несчастные случаи, самоубийства, нападения.

Жозеф уже собрался постучаться к редактору, но тут его окликнула какая-то стажерка:

– Господина Антонена Клюзеля нет, из-за отключения воды у нас в типографии возникли проблемы. Грузовой подъемник, доставляющий печатные формы, не работает, и в цех по изготовлению клише их пришлось спускать вручную. А они, эти штуковины, весят добрую тонну.

В этот момент на них вихрем налетел холеный молодой человек в перчатках и с тростью в руке.

– Месье, этот господин спрашивает Антонена Клюзеля.

– Отошлите его к Сахарной Лапочке, мне надо бежать.

– К Сахарной Лапочке? – удивился Жозеф.

Молодой человек окинул его взглядом и засмеялся.

– Блондинка в теле по имени Элали, возлюбленная Вируса. Это такой псевдоним, внештатными сотрудниками ведает она… А вы, собственно, кто?

– Жозеф Пиньо, вношу посильный вклад в увеличение тиражей вашей газеты. Я пишу романы и поэтому с Антоненом Клюзелем, также известным как Вирус, вожу знакомство с незапамятных времен.

– Вот как? Пиньо… Ваши опусы читаются довольно легко.

– А еще меня публикует издательство «Шарпантье-Фаскель», – внес уточнение Жозеф.

– Вижу, вы принадлежите к когорте литераторов, мечтающих, чтобы их творения пачками продавались в отделах «Книги по 3,50 франка», причем перевязанные авторитетной ленточкой «Новинка».

– Почему бы и нет? С кем, собственно, имею честь?

– Рено Клюзель, племянник Вируса, репортер.

«Желторотый педант, ненавидящий прозу и питающий к ней презрение, – подумал Жозеф. – К тому же, минувшей осенью этот сопляк чуть было не сорвал нам расследование! Не переживай, дружок, я ничего не забыл и в долгу не останусь».

И решил придерживаться позиции «полнейшей искренности и простодушия», если воспользоваться его собственным выражением.

– Примите мои поздравления, держать в руке ручку в такую жару – настоящий подвиг, особенно в перчатках. Знаете, я тут испытал одно средство, позволяющее не так страдать от зноя.

– В самом деле? В чем же оно заключается?

– Нужно писать на охлажденной бумаге.

– Прекрасно, я обязательно им воспользуюсь.

– Господин Клюзель, я могу обратиться к вам за помощью?

– Можете, но не сейчас, я в цейтноте, нужно срочно проверить некоторые факты и тут же написать материал.

– Всего один телефонный звонок в лондонскую «Таймс» по неотложному делу.

– Сожалею, но я уже убежал, внизу ждет автомобиль, приходите завтра.

Наступив на горло своей гордости, Жозеф перешел на раболепный тон:

– Я обращаюсь к вам потому, что высоко ценю ваши передовые взгляды. Ясность мышления, проявленная вами во время расследования убийств в Часовом тупике^1,[81]произвела на меня неизгладимое впечатление, скажу даже больше – вдохновила. Можно мне с вами?

– Видите ли… путь предстоит неблизкий.

– Неважно, для меня это было бы настоящим подарком.

– Ну хорошо, пойдемте, о том, что вас к нам привело, расскажете по дороге.

– Куда направляемся?

– В Буживаль. Со мной связался владелец кафе на берегу Сены и рассказал, что жалобы парижан на плохой запах из сточных канав – это цветочки по сравнению с тем, что приходится терпеть тем, кто живет на Сене. И посоветовал приехать, чтобы глотнуть воздуха, которым они дышат. «Сравнив, вы поймете до какой степени соседство с большим городом может отравить даже самый восхитительный пейзаж», – добавил он. Если его слова получат свое подтверждение, я позабочусь о том, чтобы представить всех этих господ из департамента водоснабжения в самом надлежащем свете.

Жозеф окатил репортера враждебным взглядом и двинулся за ним.

Автомобиль остановился в Марли-ла-Машин[82], где их встретил владелец кафе, попросивший журналиста приехать. Гостей тут же окутало облако зловонных миазмов. Каждый из них вытащил носовой платок и приложил его к носу.

Протекавшая перед ними Сена, которой полагалось отражать голубое небо, несла почерневшие от грязи воды. У каждого берега клубилась белая пена, покрытая омерзительным налетом, который лопался смрадными пузырями.

– Какая гадость! – воскликнул Жозеф.

– И давно у вас такая вонь? – поинтересовался Рено Клюзель.

– От этого смрадного окружения мы мучаемся вот уже три недели. Жители разъехались кто куда, а ведь здесь такой милый уголок. Взгляните, разложение идет вовсю.

Осаждаемые роившимися вокруг мухами, на склонах берегов гнили целые кучи рыб. Под палящим солнцем вверх брюхом плавали вздувшиеся трупы животных.

К мужчинам присоединился какой-то лодочник.

– И что теперь будет? Вчера я доплыл до Вернона. Повсюду дохлая рыба. В такой зной фекалии из канализации разлагаются и превращаются в яд для нее. Одна моя подруга, владелица купальни, обанкротилась. Кому захочется нырять с головой в эту клоаку? Вся эта малярия приходит к нам из Парижа. А идиоты-рыбаки, собирающие дохлых пескарей?

– Ты прав, Альбер, – поддержал его владелец кафе. – Послушайте, если бы я отдал свою одежку в Институт Пастера, а господа ученые провели бы ее анализ, выращивать культуры микробов, которыми она кишит, можно было бы аж до 2000 года, на этот счет у меня нет ни малейших сомнений.

– Интересные у вас расчеты, я запишу, – сказал Рено Клюзель.

Жозеф вовсю силился не потерять сознание, что, впрочем, совершенно не мешало ему записывать разговор. Влажность была невыносимая, а жужжание мух терзало слух. В зеленоватой пене неподвижно застыл огромный налим с прогнившим брюхом и вывалившимися наружу внутренностями. Жозеф в ужасе отпрянул. Его взгляд упал на облаченную в перчатку руку Рено Клюзеля, усиленно строчившего в своем блокноте.

– Пора возвращаться, – слабеющим голосом предложил он.

Плохо контролируя свои действия, он вновь посмотрел на налима. Теперь рыбина плыла по течению. Жозеф нагнулся вперед, положив руки на бедра, затаил дыхание, бросился к стоявшему в паре метров автомобилю, рухнул на подножку и сделал медленный выдох. Затем, словно во сне, стал ждать возвращения Рено Клюзеля, бесстрастно разговаривавшего с двумя местными жителями.

– И последний вопрос, господа: что вы можете посоветовать, чтобы исправить эту кошмарную ситуацию?

– Наше мнение выеденного яйца не стоит, – сказал лодочник, – но на мой взгляд инженерам было бы достаточно направить все стоки Парижа на поля аэрации в Ашере.

– Не тешь себя иллюзиями, Альбер, – возразил ему владелец кафе. – Жители Ашера ни за что на это не пойдут. Фекалии из столицы отравят им все источники питьевой воды, и господам инженерам вновь придется направить в Сену добрую часть канализационных стоков. И завидовать будет некому, мы все будем по уши в этом дерьме.

– Я напишу премилый репортаж и устрою настоящий скандал, – заявил Рено Клюзель.

– Даже не сомневаюсь, с вашим-то талантом…

– Что-то вы позеленели, Пиньо. Болеете?

– Не выношу скорости, – пробормотал Жозеф, с трудом сдерживая тошноту, – от нее у меня внутренности узлом завязываются.

Перед его мысленным взором по-прежнему проплывали разложившиеся останки налима.

– Но ведь мы делаем не больше двадцати пяти миль в час! Пиньо, а зачем вам звонить в «Таймс»?

– Я усиленно собираю документы о жизни Виктора Гюго на острове Гернси. Вынашиваю замысел романа… Если бы вы помогли мне раздобыть номера за май 1899 года, я был бы чрезвычайно признателен.

– Все?

– Я не располагаю сведениями о том, в какой точно день вышла та газета, но мне достоверно известно, что некий журналист написал на эту тему репортаж.

– Я займусь этим вечером. Приходите в «Паспарту» завтра. У нас в хранилище есть дополнительные экземпляры газет. Их хранят год, надеюсь, они никуда не девались, так что можете их взять. Где вас высадить?

– На улице Сены. Название в сложившихся обстоятельствах более чем уместное.

Подождав, когда автомобиль скроется из виду, Жозеф, вместо того чтобы пойти домой, поспешно направился к Эфросинье на улицу Висконти.

«Не хватало еще встретиться с Айрис, с детьми или маман. Смыть грязь, переодеться, полить себя с ног до головы дезинфицирующим раствором. Если, конечно, не поздно, а то я, вполне возможно, уже подхватил какую-то заразу».

Жозеф в панике пересек бегом двор, с третьей попытки вставил ключ в дверь первого этажа, бросился на кухню, сбросил с себя одежду, завернул ее в газету, встал в таз с холодной водой, вооружился мочалкой, намылил ее и стал остервенело тереть кожу до тех пор, пока она не покраснела. С той же энергией он вымыл голову, уши, прочистил ноздри, а в довершение этого яростного комплекса профилактических мер прополоскал горло сиропом от кашля.

Теперь шкаф! Бросившись на штурм вещей, оставшихся с тех пор, когда он был молодым холостяком, и благочестиво сохраненных Эфросиньей в нафталине, он даже не услышал, как на петлях повернулась дверь.

– Иисус-Мария-Иосиф! И не стыдно тебе демонстрировать перед матерью свою анатомию? Ты один или…

Она выронила две плетеные корзины, битком набитые провизией, и бросилась проверять спальни и сарай.

– Предупреждаю – если приведешь сюда потаскуху, я тебя убью!

– Маман! Пожалуйста!

С видом фараона, отдававшего Моисея на поругание, дама показала на сына пальцем.

– Поклянись мне памятью несчастного отца, который ныне в раю, что не изображал из себя зверя с двумя спинами[83] с какой-нибудь, с какой-нибудь…

– Да клянусь я, клянусь! За кого ты меня принимаешь? Сядь, а то у тебя случится апоплексический удар, а тех, кто умер от зноя, уже и считать перестали. Выслушай меня.

– Сначала оденься, бесстыдник… Зачем тебе эта одежда?

– Маман, прошу тебя, хватит! Я сейчас все объясню.

Всячески исхитряясь натянуть брюки и рубашку, которые стали ему слишком узки, он рассказал о своей поездке в Марли-ла-Машин.

– Я позабочусь о твоих вещах. Неси бак для кипячения белья. В таких делах я знаю толк. Бог помогает только тем, кто помогает себе сам. Гляди.

И она широким жестом показала на ряды пачек с печеньем и армию бутылок с минеральной водой.

– Сухие галеты? Но почему?

– Воду отключают с одиннадцати вечера до шести утра. Булочники замешивают тесто и выпекают его ночью, и без нее им не обойтись. Итог: утром дефицит, многочасовое стояние в очереди, а когда подходит твой черед – шиш с маслом! Хлеба больше нет. Я сговорилась с мадам Бушарда, ты ее знаешь, она держит булочную «Маленький мавр». Ее сын служит в Пепиньере казарменным каптенармусом, поэтому она позволила и мне воспользоваться подвернувшимся случаем. Господа из водопроводной компании распространяют слухи о том, что в перебоях с водой виноваты сами жители, которые целыми днями держат краны открытыми, чтобы охладить свои жилища. Какая наглость! После установки счетчиков скромные потребители, такие, как я, не могут запастись водой в кафе, в банях или у соседей. Конечно, за это же надо платить, а счетчик теперь может установить каждый! К счастью, эти повелители жажды еще не берут деньги за воду из фонтанов! Только вот чтобы принести ее домой, эту воду из фонтанов, нужны ведра!

– Не стенай, маман, ведро у тебя есть, во дворе.

– Ну вот, ты уже защищаешь этих кровососов! Вот увидишь, до чего доведет этот твой прогресс – скоро нужно будет платить за воздух, которым мы дышим! Как бы там ни было, после того, что ты мне рассказал, я теперь поостерегусь покупать рыбу.

– Маман, помолчи, мне нужно подумать.

– Подумать, подумать – от этого думания одна лишь неврастения. Лично я только то и делаю, что думаю. Ну уж нет! Я запрещаю тебе надевать фуражку отца! Это реликвия!

«Фуражка, фуражка…» Это слово тонуло в потоке лихорадочных мыслей. Фуражка владельца кафе из Марли-ла-Машин вновь предстала перед мысленным взором Жозефа и бросила его в дрожь. Совершенно выбившись из сил, он был не в состоянии сделать самые элементарные выводы.

Он отложил в сторону траченный молью головной убор отца и надел пиджак, рукава которого были ему слишком коротки.

– Бедный мой малыш, ты сам-то себя видел? Впечатление такое, что эти вещи ты выпросил у кого-то слезными мольбами. В них ты похож на клоуна.

– Вы меня за китайского болванчика держите? – Кэндзи вернул Виктору записку и злобно оскалился. – Не знаю, какими окольными путями к вам в руки попал этот балаганный фарс, но если вы вообразили, что будете манипулировать мной, как вам вздумается, то я бы на вашем месте не стал обольщаться.

– На кону ваша жизнь.

Виктор был взвинчен, растерян и отвратителен самому себе. В довершение ко всему, все его естество постепенно заполняла паника. Квартира, в которой жили Джина и Кэндзи, располагалась над лавкой. В нее можно было попасть либо по парадной лестнице дома 18-бис, либо по винтовой лестнице из торгового зала. Кэндзи сохранил свою старую спальню, превратив ее в кабинет в стиле Людовика XIII. Эротические гравюры на стенах живописали парочки, предающиеся занятию, которое не вписывалось в рамки благопристойности. Но лишь внимательный взгляд мог разглядеть в складках кимоно атрибуты их женской или мужской принадлежности.

– Что, нравятся мои последние приобретения?

– Такое ощущение, что наш разговор позаимствован из какого-нибудь водевиля.

У Виктора не было другого выхода, кроме как убедить Кэндзи, поэтому он стал вновь приводить свои аргументы. Партнер нахмурил брови.

– И чего вы от меня хотите? Чтобы я спрятался под кроватью? Или поселился на одиноком рифе? А может, мне эмигрировать в Карпаты и зажить там в компании бурых медведей?

– Почему это в Карпаты?

– Потому что там не так жарко, – угрюмо ответил Кэндзи.

Виктор не удержался от улыбки.

– Кэндзи, все, что я рассказал, – правда. Я не вытащил эту историю из своей собственной шляпы.

– Но теперь я должен составить о ней свое мнение.

Кэндзи на мгновение задумался, не сводя глаз с Виктора, затем черты его лица расслабились.

– Я должен рассказать обо всем Джине.

– Это так необходимо?

– Да, она прекрасный советчик. Очень сожалею, но я не наделен вашими способностями врать супруге. Для реализации моего плана требуется ее согласие.

– Что вы задумали?

– Обещаю – буду действовать так, чтобы ни я, ни господин Ватанабе не подвергались ни малейшей опасности. Вы довольны? Ну же, Виктор, вы ведете себя как мальчишка, стащивший из шкафа варенье. Если бы мы не предоставили этому зануде кров, то не оказались бы во всем этом замешаны, но его, по всей видимости, постигла бы та же участь, что и кузена. Так что терзаться чувством вины нет никакого смысла.

Кндзи откатил в сторону переднюю стенку книжного шкафа и поставил на стол кувшинчик саке и две маленькие чашечки.

– Тонизирующее средство пойдет нам на пользу.

Медленно шагая вперед, Мэтью Уолтер сделал последний глоток алкоголя из оплетенной бутылки с узким горлышком. Его одолевало упорное желание выйти на морской простор.

Дремавшие на якоре барки, грузовые суда и баржи воскрешали в душе ностальгию по морю. Мимо проплывали капитанские мостики, пакгаузы, высокие трубы. Страстно стремясь к бескрайним горизонтам, Уолтер ощущал в груди пустоту. Согласившись участвовать в этом деле, он сказал себе, что из жизни куда-то ушли все ее восторги. Здесь ему было тесно. Город? Грязная пещера, от которой исходили тошнотворные эманации. Эта Выставка, битком набитая прекрасными созданиями, щеголяющими в мехах и перьях, которые самым жестоким образом были отняты у других живых существ? Паутина, от которой его охватывал паралич.

Уолтер был невысокого мнения о ближнем своем. Убогое детство сделало его недоверчивым и подозрительным. Он не выносил ни работяг, любивших привалиться к стойке в кафе, ни смазливых кокеток, ни дам, не скрывающих своего возраста и больше похожих на упитанных птиц, ни амбициозных молодых людей. Мэтью терпеть не мог буржуа, сотканных из спеси и принципов, но больше всего он ненавидел самого себя.

Когда ему определили в этом деле роль, она показалась ему детской забавой. Теперь же он без конца упрекал себя в том, что согласился на подобную сделку. Ожидание давило на него тяжким грузом, развязка затягивалась, нервы могли в любую минуту не выдержать, и успокоить его могло единственно созерцание воды. Променять свободу на значительный куш – разве игра стоила свеч? Может, тайком подняться на эту внушительную баржу и затеряться в конюшнях? Через открытые двери он видел крупы лошадей, которые волоком, миля за милей, тащили суда по большим и малым рекам вплоть до их устья.

«Лови удачу».

Мэтью сдержался. Он знал, что сможет преодолеть эту минутную слабость.

Порыв ветра принес с собой зловоние. На небе, в окружении звезд, висела луна. По всему кварталу раздавался грохот – это двигалась вперед вереница повозок золотарей, подпрыгивавших на ухабах и запряженных бесчисленными клячами. В сопровождении традиционного эскорта прожигателей жизни, под звук ритмично поскрипывавших осей она каждый вечер вываливала свой зловонный груз в тупике Депотуар, в самом конце высохшего канала Урк. А прожигатели жизни при этом обнажали головы, как на карнавальных похоронах.

Чуть дальше он увидел перевалку бочек с нечистотами, которые грузчики складировали на палубах суденышек, следовавших в Бонди. Удобрений земледельцам теперь хватит до конца жизни.

Вышагивая по набережной, Мэтью мурлыкал под нос старую матросскую песенку. Среди гор гипсового камня и угля большие зеленоватые пятна с белым налетом превращались в медленно текущую массу. Когда до улицы Тионвиль оставалась всего пара сотен метров, до слуха Уолтера донесся подозрительный звук. Он застыл как вкопанный.

Тихо.

Он пошел дальше, опять остановился и прислушался. Ничего.

Внимательно вглядевшись в окрестности, он сказал себе, что для ловушки место представляется просто идеальным и относится к числу тех, которые он выбрал бы и сам. Мэтью уже собрался было спрятаться под сенью крохотного островка зелени в небольшом садике смотрителя шлюза, освещенного молочным светом уличных фонарей, но тут звук повторился. Уолтер, как дикарь, не раздумывая бросился на силуэт, притаившийся меж двух пакгаузов, занес руку и ударил. Раздался крик, силуэт рухнул на землю. Мэтью зарычал и увидел в переплетении света и тени окровавленное женское лицо. В нос ударил запах дешевого одеколона. Он оттащил тело от кучи нечистот, в которую оно упало. Женщина была оглушена, но дышала. Он прислонил ее к груде ящиков. Кричащий макияж и одежда не оставляли ни малейших сомнений касательно ее профессии – уличная проститутка.

Справа послышалось какое-то царапанье. Мэтью молниеносно обернулся. На него в ужасе смотрела еще одна публичная девка. Уолтер повернулся и бросился прочь от канала.

Глава двенадцатая

Суббота, 28 июля

Канал с плеском нес свои воды. Губка плыла, отдавшись на волю течения. Над ней проплывали облака и ивы. Вдруг рядом села стрекоза с примятым крылышком. Она неумело держалась на поверхности, рискуя в любой момент пойти ко дну.

Айрис торопилась написать продолжение сказки, пребывая в полной уверенности, что ей вот-вот кто-нибудь помешает.

– Мама, я хочу взять моего медвежонка Клодена на Выставку, но папа говорит, что я его потеряю. А вот Артур берет своей клетчатый носовой платок, который засовывает в ухо каждый раз, когда сосет палец. Это несправедливо!

«Я так и знала, – подумала женщина. – Спокойно нельзя и строчки написать. Никакого уважения к моей работе, к тому же, они вообразили себе, что это всего лишь приятное времяпрепровождение, что-то вроде английской вышивки. Вот когда Жозеф строчит свои романы, чтобы потом публиковать их в газете, его нельзя беспокоить никому! Хотя если откровенно, то я не говорю им о своих творениях и показываю их только тогда, когда заканчиваю».

– Хватит хныкать, маленькая моя, а то мы опоздаем. Положи своего плюшевого друга вот в эту сумку. Если ты его потеряешь, то бюро находок тебе его не вернет – оно будет закрыто! – заявил Жозеф.

– Какая муха укусила Эфросинью, что она решила потащить их туда в тот момент, когда небо затянули свинцовые тучи! Вода хотя бы будет?

– Дорогая, Париж – не пустыня Гоби, и бьюсь об заклад, что матушка, опасаясь обезвоживания, притащит с собой добрый бидон муниципальной водички!

Они поцеловались. Как только за Жозефом и детьми закрылась дверь, Айрис достала из-под подушечки блокнот и открыла его.

– Садись на меня! – закричала губка.

Сделав над собой последнее усилие, стрекоза скользнула на ее шероховатую спину.

– Спасибо, ты меня спасла!

Айрис захлопнула бювар и завинтила крышечку чернильницы, охваченная горькими сожалениями. Ей вспомнилась юность и девичьи надежды. Она не собиралась следовать принятым в обществе условностям и хотела, как стрекоза, взлететь на собственных крыльях. Пылкая страсть – да, но брак – никогда. Свобода и богемная жизнь, наподобие той, что вел Морис Ломье, художник, когда-то за нею ухаживавший. Но ведь он тоже отрекся от прежних взглядов, остепенился, женился, стал отцом и торговцем картинами. Неужели это общий для всего человечества удел – отказываться от обещаний, которые ты лелеешь в течение долгих лет бунта против взрослых? Неужели люди безумны до такой степени, что убивают в себе ребенка, которым они когда-то были?

Айрис в который раз спросила себя, любила ли она мужа и детей или же была к ним безразлична. И вдруг представила себе, что они остались без еды в самом центре пустыни Сахара.

«Идиотка! Ты их обожаешь! Тебе просто нужно немного покоя!»

В утешение ей на подоконнике зачирикал воробей.

Даже под палящим солнцем улица Висконти оставалась мрачной и влажной. Обездоленный провинциальный уголок, в котором решили обосноваться только содержатели меблированных комнат, угольщики да печатники. В старом кабачке с коваными решетками землекопы и каменщики напивались белым пенистым вином из Лиму по десять сантимов за стакан. Слишком узкую дорогу перегородил осел, и у двери Эфросиньи остановилась повозка какого-то плетельщика соломенных стульев. На даме было платье из фая, темно-зеленое в черную полоску, и шляпа, едва выдерживавшая груз украшавших ее фруктов. В тени этого импозантного головного убора Мели Беллак, похудевшая, в слишком слабо затянутом корсаже с рукавами фонариком и белой тиковой юбке с обтрепавшейся бахромой внизу, отчаянно сражалась за то, чтобы сохранить свое достоинство.

– Ну, нам это не помеха!

Эфросинья гневным жестом отстранила плетельщика. Оскорбления, готовые вот-вот слететь с его уст, застряли в горле – из страха перед репрессиями.

– Но ведь это глупо, – возразил Жозеф, – в Париже сейчас полным-полно безумцев, собирающихся устроить овацию прибывающему на Северный вокзал шаху, которого будет встречать господин Лубе[84]. На Выставке будет не продохнуть от простолюдинов. В довершение всего, бюро погоды обещает осадки.

– Плевать на этого персидского кота! – возразила Эфросинья. – А если пойдет дождь, это нас освежит.

– Но малышка больна.

– Уже выздоровела. Ты говоришь, что я веду себя как мачеха! Иисус-Мария-Иосиф, да я берегу их как зеницу ока!

– Да-да, господин Пиньо, мы бережем их пуще цыпляток и отвращаем всякое зло, убаюкивая его, – добавила Мели. – Rainard que duerm pren pas las polas.

– А если на нормальном французском? – пролаяла Эфросинья.

– Спящая лиса цыплят не хватает.

– В таком случае просыпайтесь, следуйте за нами, да не разбейте бутылки для воды! – приказала Эфросинья, хватая каждой рукой по детской ладошке.

Особый интерес Дафны и Артура вызвал самодвижущийся тротуар. Напрасно Эфросинья предлагала им посетить другие аттракционы – они яростно протестовали, и ей не оставалось ничего другого, кроме как уступить, к ужасу Мели.

Они вышли на «улицу Будущего», направились к станции «Дом Инвалидов» и, оплатив билетеру единый тариф в размере пятидесяти сантимов, объехали Выставку по кругу протяженностью свыше трех километров.

– Несущая конструкция виадука, по которому мы движемся, располагается в семи метрах над землей! – важно надувшись, сказала Эфросинья. – Я уже была здесь с Мишлин Баллю.

– Лишь бы эта штуковина не рухнула, – заныла Мели, осеняя себя крестом.

– Нужно идти в ногу со временем, дочь моя. Если бы в те времена, когда я толкала перед собой тележку с овощами и фруктами, были подобные тротуары, у меня на ногах сейчас бы не было варикоза!

– Я предпочла бы воспользоваться не такой быстрой полосой, – робко возразила Мели, хватаясь свободной рукой за вертикальный прут с круглым набалдашником, позволяющий пассажирам сохранять равновесие.

– Какая же вы недалекая! Эта полоса вдвое у́же и движется в два раза медленнее, всего четыре километра в час вместо восьми. А нам нужна скорость, да, дети? Таким образом, чтобы вернуться в отправной пункт, нам понадобится каких-то полчаса!

– Бедное мое сердце, оно выпрыгивает из груди, и я уверена, что оно просто не выдержит! – скулила Мели, отчаиваясь все больше и больше.

– Если у вас морская болезнь, сойдите с этой змеи, кусающей себя за хвост, и воспользуйтесь железной дорогой Дековиль, которая следует тем же маршрутом, только в обратном направлении. Но предупреждаю вас: это даже хуже, чем американские горки – то в воздухе, то на земле, то под землей, – уточнила Эфросинья, демонстрируя мнимое сочувствие.

Они двигались по направлению против часовой стрелки. Пассажиров было много – дамы с раскрытыми зонтиками, господа в канотье, ребятишки в матросских костюмчиках. Многие стояли неподвижно, чтобы насладиться пейзажем, смельчаки то и дело перепрыгивали с одной ленты на другую.

– Ну что, дети, нравится? Хватайтесь за мою юбку, затеянное нами предприятие небезопасно, мы движемся по дощатому настилу, установленному на балках, так что нужно соблюдать осторожность.

– Бабушка, а как эта штука едет? – спросила Дафна.

– На колесиках, с помощью электричества. Мели, с вами все в порядке? Не расколотите бутылки в корзинке. Дети, взгляните, это павильон Соединенных Штатов, а это – Боснии и Герцеговины. Мели! Зачем вы затаили дыхание? Так и задохнуться недолго! Это Норвегия, за ней Испания! – менторским тоном объявляла Эфросинья.

– Бабушка, а что это за сосновая шишка с чешуйками?

– Швеция. Артур, вытащи из уха перо! Ты что, забыл свой клетчатый платок?

– Бабушка, а зачем здесь эти флаги?

– Они служат чем-то вроде магазинных вывесок.

Мели не знала, какому святому возносить молитвы. Пребывая на грани обморока, она время от времени выпускала из рук прут и хваталась за грудь.

– Кто боится промокнуть, никогда не поймает форель, – хлестко заметила Эфросинья, одаривая ее желчной улыбкой. – Вы что, боитесь подхватить насморк? Или опасаетесь, что на такой скорости ветер сорвет с вас одежду?

Будто в подтверждение ее слов, порыв ветра подхватил юбки молодой девушки, которая успела прижать их лишь в самый последний момент.

На авеню Бурдонне, где от самодвижущегося тротуара отходила ветка в сторону Марсова поля, открывался вид на жилые кварталы. Какая-то матрона на втором этаже показала им язык и с шумом захлопнула окно.

– А ведь эта особа права! Я никогда не потерпела бы подобного дефиле у себя под окнами! – заверила Эфросинья. – Мели, что вы там замешкались?

– А что случилось с этой дамой? – Дафна вытянула указательный пальчик в сторону согнувшейся пополам женщины, вокруг которой уже стала собираться толпа.

– Перенесите ее на ленту средней скорости, она вот-вот произведет на свет ребенка! – вопила какая-то мещанка.

Какой-то господин, вооружившись зонтиком, принялся разгонять любопытных. Через брешь, которую ему удалось пробить, Эфросинья увидела лежавшую на тротуаре женщину.

– Ребенка? – переспросила Дафна, округлив глаза.

– Должно быть, ее клюнул своим огромным клювом аист, ведь мы движемся с огромной скоростью.

Ленты самодвижущегося тротуара остановились. Эфросинья, силы которой утроились, схватила детей в охапку и двинулась вперед, сметая все на своем пути.

– Хочу аиста! – орала Дафна. – И перо, это перо аиста!

– Какие перья? Вон небо заволокло черными тучами, так что даже не мечтай!

– Мадам, мадам, подождите! – завопила Мели.

Она отцепилась от своего прута и побежала за Эфросиньей к воротам Рапп.

– Мадам Эфросинья, отдайте мне малыша!

Они потащили детей, возмущенных тем, что им не достался аист, во Дворец тканей, ниток и одежды. Перед витриной с корсетами Мели резко остановилась. Колени ее подгибались, она поставила Артура на землю.

– Меня тошнит, – прошептала она.

– Так вам и надо! – дала ей суровый отпор Эфросинья. – У вас сегодня завтрак пригорел! Вы что, мужа через лейку кормили? От чего он умер? От несварения желудка?

Мели залилась слезами.

– Я… я… не замужем, – призналась она, всхлипывая.

– Я думала, вы вдова!

– Это все из-за аиста? – поинтересовалась Дафна, которую попросили вместе с Артуром полюбоваться витринами.

– Нет… в моем возрасте для хозяев приличнее быть вдовой, чем старой девой, – хлюпала носом Мели. – Я не знала куда деваться, в Коррезе у меня есть сестра, она кормилица, но у нее больной муж и забот без меня хватает. В Париже я одна, совершенно одна!

– Да будет вам, у вас есть друзья. Господин Кэндзи и мадам Джина относятся к вам очень тепло, да я и сама, по правде говоря, вас люблю!

В знак признательности Мели сквозь слезы улыбнулась.

– Бабушка, смотри, Артур вновь взялся за свое! – вскричала Дафна, расплющившая носик о стекло лотка, на котором всеми цветами радуги переливались птичьи перья, показывая пальчиком на брата. – Вот беда, он поранит ухо.

Эфросинья бросилась к Артуру и вырвала из его ручки длинное красное перо, которое он засунул себе в слуховой канал.

– Бабушка, у него тоже будет отит, как у меня? – спросила Дафна.

– Но где наш мальчишка подобрал эту грязь?

Артур расплакался – не столько от боли, сколько от криков бабушки.

– Он ни в чем не виноват. Перо было у папы в кармане, мы играли в апачей, а потом решили сохранить его для моего медвежонка Клодена. Это же перо красного аиста.

– Ну теперь Жозеф у меня получит. Господи, нельзя же быть таким невнимательным, он что, хочет, чтобы этот постреленок оглох? Ах, как же он тяжек, этот мой крест.

– Да-да, – слащавым тоном подлила масла в огонь Мели, обрадовавшись, что теперь у нее есть союзник.

«Цок-цок», – щелкали по мостовой копыта лошадей, запряженных в фиакр, кативший по улице Гранж-Бательер. Ливень барабанил по зонтам горожан и стекал ручьями по котелку Жозефа, которому не терпелось как можно быстрее оказаться в редакции «Паспарту». Когда он вошел внутрь, ему показалось, что интерьер окрашен в серые, чернильные и бумажно-белые тона. Люди, как истинные муравьи, сновали взад-вперед, не обращая на Жозефа, к его облегчению, ни малейшего внимания. Поэтому он, никем не замеченный, спустился на первый подземный этаж, где располагалось хранилище, и подошел к сонному служащему, тут же показавшему ему зал, в котором хранились запасные экземпляры иностранных газет.

«Должно быть, я выгляжу как репортер», – с гордостью заключил молодой человек.

Пиньо прошел вдоль столов, на которых была свалена пресса европейских государств: Berliner Zeitung, Hlas Navoola, Corriere della Sera, De Telegraaf, Diário de Notícias, Dagens Nyheter[85]. Когда же он увидел кипу «Таймс», сердце его забилось быстрее. Он заставил себя степенно открыть подшивку за прошедший год, сосредоточился на весенних номерах и с деланным равнодушием стал их листать. В двух из них, датированных 14-м и 15-м мая, на третьей полосе упоминались Энтони Форестер и корабль «Эсмеральда». Жозеф свернул газеты трубочкой, засунул их под пиджак и смылся, как последний воришка. Он обзывал себя идиотом, но разве Рено Клюзель не предлагал «взять» их, эти номера?

На улице Друо Жозеф толкнул перед собой вращающуюся дверь небольшого ресторанчика, которому выставленные лотки с мясом придавали сходство с мясной лавкой. Его одежда тут же пропиталась стойким запахом сыра и пережаренной баранины. Молодому человеку удалось заполучить заляпанный пятнами и уставленный грязными тарелками круглый столик на одной ножке. Взмахнув тряпкой, юная девушка в желтой униформе с номерком протерла мрамор и сложила посуду на поднос. Жозеф изучил меню и выбрал комплексный обед за три франка – мидии с луковым соусом, рагу из молодого индюка, котлеты с кресс-салатом, бри, груша и бокал шабли. Жаркий, влажный воздух напоминал собой атмосферу джунглей, где клиентов за горло брали кофейные испарения.

Поглощая слишком плотный обед, Жозеф силился перевести заметки, одну из которых сопровождал рисунок человека в костюме моряка и фуражке, вторую – гравюра с изображением брига «Эсмеральда».

На десерт официантка предложила ему торт с лимонным безе, яблочный пирог из равного количества муки, сахара, масла и яиц или двойное заварное пирожное с шоколадом. Пиньо покачал головой – ему было нехорошо. Желудок с трудом переваривал пищу, влажность и шум были невыносимы, в довершение всего он не понимал ни единого слова из этих статей, написанных по-английски. Зачем же он тогда запоминал таблицу неправильных глаголов? Язык жителей Британии ему явно не давался. В который раз Жозеф был вынужден констатировать свою несостоятельность и понял, что придется обращаться к Виктору.

С помощью ножниц, захваченных специально для этой цели, он облегчил номера «Таймс» на две интересующие его вырезки. Уплатив по счету и толкнув по пути тучного господина с моноклем, Пиньо отважился отнести газеты обратно в хранилище. В редакции готовился специальный выпуск, приуроченный к визиту шаха, увешанного бриллиантами, поэтому суматоха царила такая, что второй набег Жозефа остался таким же незамеченным, как и первый.

По возвращении в лавку, воспользовавшись тем, что внимание Кэндзи отвлекла какая-то клиентка зрелого возраста, желавшая выторговать цену на королевские альманахи с гербами графа де Прованса, Жозеф отвел шурина в сторонку и встал с ним у камина. Виктор тут же схватил две вырезки и пробежал их глазами.

– В первой статье говорится о том, что неподалеку от Гибралтара Энтони Форестер, капитан «Эсмеральды», обнаружил корабль-призрак под названием «Комодо». Отбуксировав ничейное судно в Англию, он получил премию, оказавшуюся весьма внушительной. «Комодо» вышел из сенегальского порта Сен-Луи. Во второй заметке приводится дополнительная информация о том, что экипаж судна, по всей видимости, покинул его в большой спешке. Спасательные шлюпки так никто и не обнаружил, в живых не осталось ни одного человека. Как проверить, что отправным пунктом этого опасного похода был действительно сенегальский порт Сен-Луи? Откуда он шел, этот корабль? Кто им командовал? – проворчал Виктор.

– «Комодо»! Боже праведный!

– Что это с вами, Жозеф?

– Письмо! Письмо с угрозами, которое вам передал Даглан.

– И что?

– Оно подписано «Омодо»! Вы понимаете?

– Да понимаю я, понимаю. Успокойтесь.

– Я спокоен! Все сходится! Омодо, «Комодо»!

– Потише, Жозеф! – тихо приказал Виктор, показывая глазами на Кэндзи.

– В ваших мессах без песнопения нет никакой необходимости, я и так в этом гиблом деле по самую шею. А все потому, что вы приютили в этом доме Ихиро, не спросясь у меня совета, и тем самым спровоцировали целый ряд неприятностей, нарушивших привычное течение моей повседневной жизни. Так что давайте вести расследование вместе.

Виктор вздрогнул и поднял голову в тот самый момент, когда пожилая дама потянула на себя ручку двери. Кэндзи разложил на прилавке королевские альманахи в красном сафьяновом переплете. Довольный своим вмешательством в их разговор, он продолжил:

– «Комодо»? Quomodo? Это же латинский союз и наречие «как». «Как!» Странное название для корабля. Я бы сказал, что «Quo Vadis»[86] было бы куда уместнее.

– Почему «Quo Vadis»? – спросил сбитый с толку Пиньо.

– Мой дорогой Жозеф, Вы торгуете книгами, но даже не можете расшифровать их названия. В переводе с латыни «Quo Vadis?» означает «Куда идешь?».

– Я учился по ходу дела. А пошел работать, когда мне было двенадцать лет! И потом, слово, о котором вы говорите, при написании латинскими буквами начинается с Q, а наше – с К. Уверен, что вы не знаете ровным счетом ничего о его происхождении.

– «Комодо» с первой К? Вы заблуждаетесь. Так называется неизвестный европейцам индонезийский остров. Он населен гигантскими ящерицами, достигающими в длину двух метров – плотоядными варанами. Его называют «островом драконов». Кстати, насчет «Камо грядеши», он же «Quo Vadis». Я что-то не видел этого романа на витрине. Чего вы ждете, Жозеф?

– Еще никто и ни разу не спрашивал опус этого поляка с непроизносимым именем. Как его там?

– Генрик Сенкевич.

– Будьте здоровы.

– Подумать только – он был переведен на двадцать два языка мира, а Франция опубликовала его одной из последних, – недовольно проворчал Кэндзи.

Зазвенел колокольчик.

– О нет, – заскулил Кэндзи, – сжальтесь надо мной!

К его ногам бросился Ихиро.

– Бесценный мой друг! Умоляю вас – не бросайте меня. Мне так страшно! Этим вечером вы должны меня заменить! Стрелы! Целая лавина стрел!

– Вы несколько преувеличиваете, – заметил Жозеф.

Кэндзи, напуская на себя безразличный вид, изучал свое приобретение.

– Заклинаю вас – не оставляйте меня в беде! Вы обещали…

– Ничего я вам не обещал, вы сами…

Протесты Кэндзи прервало появление Эфросиньи, Мели, Артура и Дафны, с которых ручьями стекала вода.

– Недостойный отец! Ты хоть понимаешь, что твой сын чуть не оглох? И надо было ему засовывать в ухо это красное перо!

– Что за намеки? Какое еще красное перо? – ответил не на шутку обеспокоенный Жозеф, ища глазами пиджак, который он повесил на стуле.

– Это не намек, это утверждение! Дафна умыкнула его из твоего кармана и отдала брату. Тебе что, пришла в голову мысль коллекционировать подобные ужасы?

Эфросинья в ярости демонстрировала предмет ссоры, на который все боялись бросить взгляд. Жозеф укрылся за прилавком, где к нему тут же присоединился Виктор.

– Очень умно, вы постоянно делаете промахи!

Ихиро Ватанабе заламывал руки.

– Какой ужас! Это уже слишком! Красное перо! Точно из такого же было сделано оперение стрелы, вонзившейся в грудь Исаму! И жертве из «Отеля Трокадеро»! Там тоже фигурирует красное перо, о нем растрезвонили все газеты! В сложившихся обстоятельствах – я пропал! Не будет у меня больше ни работы, ни денег! И я умру с голоду в вашей мансарде, господин Легри! Или сделаю себе харакири, а это болезненно, да и грязи останется много.

– Не путайте вершки и корешки, господин Ватанабе, мое перо не имеет никакого отношения к тем, что замешаны в убийствах. Грешен, каюсь – я купил его у одного торговца писчебумажной продукцией, чтобы быть похожим на писателя былых времен.

– Хорошо еще, что оно не отточено, а то твой отпрыск проткнул бы им барабанную перепонку, – пробурчала Эфросинья.

– Кому-нибудь другому рассказывайте! – прошипел Виктор. – Равняетесь на Флобера, считавшего, что хороший стиль дается исключительно с помощью гусиного пера? Вещественное доказательство, браво!

Кэндзи деликатно взял королевские альманахи и, не говоря ни слова, поднялся на второй этаж.

Ихиро, согнувшись в три погибели, выскользнул на улицу, пересек двор и взобрался к себе по лестнице черного хода. Виктор, в свою очередь, тоже исчез.

– А перо? – возопила Дафна. – Где аистиное перо?

– Ах, не волнуйся! У тебя еще будут другие перья, ведь твой папа жалкий бумагомаратель! – ответила Эфросинья, грозя кулаком сыну, который еще больше скрючился за прилавком. – Взгляни на дочь, она промокла, у нее опять начнется отит!

– Но, маман, ты же сама… – запротестовал было Жозеф.

– Молчи, негодный отец! И домой сегодня чтоб явился загодя, я должна буду накормить малышей пораньше, а то вечером у Мишлин Баллю турнир по «желтому карлику»[87].

Оставшись наконец один, Жозеф встал коленкой на свою любимую табуретку. И хотя его живот был плотно набит, он выудил из-под книги записей яблоко и нервно вонзил в него зубы.

«Все объединились против меня, даже плоть плоти моей! Дома никакого покоя. За мной шпионят, тащат все, что мне принадлежит, это невыносимо. Сниму квартиру! Нет, слишком дорого. Всего лишь чуланчик под самой крышей, лишь бы только без клопов, чтобы не пили мою кровь».

От этого видения Жозефа затошнило. Он с отвращением вспомнил день, проведенный в Буживале, вновь увидел владельца кафе из Марли-ла-Машин, теребившего во время разговора с Рено Клюзелем свою фуражку, которая напомнила ему совсем другой головной убор.

«Фуражка, которую мне отдал Виктор! Лишь бы Дафна не добралась и до нее!»

Он стал лихорадочно рыться в карманах пиджака. Уф! Бумажный пакет был на месте.

Жозеф приоткрыл его и потрогал ткань. Когда он вытащил руку обратно, пальцы были покрыты каким-то мелким серым порошком. Он схватил пакет с фуражкой и вывалил его содержимое на газету, которую предварительно постелил на прилавке. В ноздри тут же хлынуло небольшое плотное облачко. Пыль. Пиньо попробовал ее на язык и тут же выплюнул.

В голове стала формироваться какая-то мысль. Он усиленно за нее цеплялся, но она никак не давалась и все ускользала. Когда речь заходила о предположениях, он всегда прибегал к хитрости. Как только Жозеф пытался на них сосредоточиться, они всегда прятались в потайных закоулках мозга, но стоило ему сделать вид, что он потерял к ним всякий интерес, тут же начинали бесстрашно кружить, подобно мышам, резвящимся, когда кошке надоедает играть со своей корзиной.

В голове замерцала крохотная искорка.

Жозеф открыл блокнот и прочитал слова ресторатора из Марли-ла-Машин, нацарапанные накануне дрожащей рукой:

…если бы я отдал свою одежку в Институт Пастера, а господа ученые провели бы ее анализ, выращивать культуры микробов, которыми она кишит, можно было бы аж до 2000 года, на этот счет у меня нет ни малейших сомнений.

Искорка превратилась в точку и начала мигать.

Пиньо знал, что если слишком долго будет на ней сосредоточиваться, она погаснет.

Надо придумать отвлекающий маневр.

Он схватил метелку из перьев и стал смахивать пыль с выставленных на полках книг, мурлыча под нос арию герцога Мантуанского из оперы «Риголетто»:

Женщина непостоянна,

Как перышко на ветру.

Точка раскалилась добела.

Жозеф вновь схватил блокнот, полистал его и нашел страницу с фразой Виктора касательно свидетельства Эмабля Курсона о незнакомце, незаконно вторгшемся в двадцать шестой номер.

Он все чесал лопатки, будто хотел выбить из них пыль.

И вдруг вспомнил.

«Моего сына назвали Артуром не просто так. Как же называется эта книга? Она должна быть в каталоге. На букву К. Нашел! “Этюд в красном” Артура Конан Дойля. Именно этот писатель основал дедуктивный метод на основе научных данных… Как можно определить, откуда в пакете с фуражкой взялась эта пыль? Я знаю! Господин Шодре! Три года назад он нас уже консультировал».

Он тихонько поднялся на второй этаж, прокрался на цыпочках на кухню и похлопал по плечу Мели. Та тут же в испуге выронила деревянную ложку, которой помешивала белый соус. Жозеф лишь в самый последний момент поймал кастрюлю, чуть было не сверзившуюся на пол.

– Я уж думала, мне конец! Очень умно с вашей стороны! Теперь у меня будет расстройство желудка!

– Простите меня, Мели. Мне нужно отойти минут на пятнадцать, вы не будете так любезны присмотреть за лавкой? А то беспокоить Джину я не осмеливаюсь.

И ушел.

– То поднимись, то спустись, то постой у плиты, то за прилавок встань, и все это после безрассудной гонки на самодвижущемся тротуаре по этой безумной Выставке! Если так будет продолжаться и дальше, сниму с себя передник и уйду в монастырь, – злобно проворчала Мели.

Проливной дождь, гонимый бурей, заставлял Жозефа идти, прижимаясь к стене, до самой улицы Жакоб.

На примыкавшей к аптеке каморке провизора красовалась вывеска:

ЗДЕСЬ В ТОЧНОСТИ ВЫПОЛНЯЮТ

ПРЕДПИСАНИЯ ВРАЧА

Жозефу пришлось подождать, пока какой-то клиент, по виду страдающий от диспепсии, не вышел с целым запасом питьевой соды.

– Ну, господин Пиньо, что это вы там прижимаете к груди? – спросил господин Шодре.

– Пакет, испачканный каким-то веществом, точный характер которого мне очень хотелось бы выяснить.

– Эге! Здесь нужно быть осторожным, когда вы в прошлый раз завели со мной подобный разговор, оказалось, что это всего лишь злая шутка.

– Обращаясь к ученым мужам, я никогда не шучу.

Господин Шодре вздохнул.

– Ну хорошо, хорошо, презренный вы льстец. Но результат будет только завтра, я завален работой по горло.

– Завтра будет воскресенье.

– Молодой человек, Наука не знает, что такое отдых!

Дождь прекратился.

На улице Сены какой-то человек, попыхивавший трубкой под навесом балкона, дружески помахал Жозефу рукой.

– Посвежело! – сказал он. – Это восхитительно!

Усатый шофер протирал и без того сияющий кузов новенького автомобиля «Панар-Левассор», стоявшего перед тесной парфюмерной лавкой с закрытой дверью. Он тоже лучился счастьем от того, что вдыхаемый воздух стал хоть немного прохладнее.

Торговец картинами предлагал редким прохожим фамильные портреты и патриотические литографии. С верхних этажей дома по всей округе разносились гаммы в исполнении начинающего исполнителя, извлекаемые из расстроенного пианино.

К своему удовольствию, Жозеф застал Айрис в шелковом дезабилье.

– Дети спят?

– Они так устали. Твоя мать накормила их ужином, словно это был вопрос жизни и смерти, и тут же уложила в постель. Эфросинья будто конины объелась и пребывала в прескверном расположении духа!

– Шутка ли, в такую жару провести на Выставке день с двумя дьяволятами!

Айрис окинула его скептическим взглядом.

– Да нет, тут другое, она постоянно твердила, что перья опасны и что их лучше не собирать, а выбрасывать в корзину.

– Должно быть, она присутствовала при сцене, которая ей совсем не понравилась. Ты же знаешь, чтобы она завелась, как кукушка, нужно совсем немного.

И Жозеф нежно сжал жену в своих объятиях.

– Ты очаровательна.

– А ужин? Эфросинья приготовила нам сардельки с сельдереем.

– Не рановато для такого пира, а? Давай-ка, моя дорогая, сначала нагуляем аппетит.

– Будь благоразумен, третий ребенок нам ни к чему, – прошептала она, безропотно подходя к кровати и напрочь забывая о своих стенаниях по поводу супружеской жизни.

– Не волнуйся, я буду внимателен, любовь моя.

«Не хватало заиметь еще одного отпрыска! Мои вещи и так есть кому таскать!» – подумал Жозеф.

Глава тринадцатая

Воскресенье, 29 июля

Пока в проеме двери не появилось помятое лицо мадам Шодре, Жозефу пришлось барабанить в дверь добрых пять минут.

– По какому делу? – надменно проворчала она.

Жозеф тут же умаслил ее с помощью книги, которую на рассвете раскопал в сарае на улице Висконти, прилагая все усилия для того, чтобы не разбудить Эфросинью, спавшую без задних ног.

– Ваш излюбленный автор, моя дорогая мадам.

Пальцы с острыми ноготками тут же сомкнулись на «Исповеди тридцатилетней девицы» Мари-Анн де Бове[88].

– «Партия для левой ноги» вызвала ваше восхищение, и я позволил себе…

Стоя в юбке, ротонде, душегрейке и папильотках, мадам Шодре разглядывала незваного гостя с видом жизнерадостным, но не лишенным лукавства.

– Таким образом, вы признаете, что нарушили покой, положенный людям в воскресенье! Поскольку муж вам это разрешает, а я принимаю ваш подарок, потому как подобное вторжение вполне заслуживает вознаграждения, будь по-вашему.

Аптекарь принял его в каморке провизора, заставленной склянками, фарфоровыми чашечками, ступками, трубками и наконечниками. На чашах точных весов горкой высился какой-то желтый порошок с едким запахом.

Господин Шодре, в рабочем халате и с шапочкой на голове, победоносно заявил:

– Я разрешил вашу загадку: этот порошок является субстратом смолы сосен, произрастающих в Ландах.

– И где их можно найти, эти сосны? Во Дворце земледелия?

– Неплохая мысль. Но я бы рассмотрел другую возможность: в последнее время на смену плитам из песчаника, которыми выкладывают мостовые, пришли деревянные, они приглушают звук и позволяют экипажам не так трястись на дорогах. Для этих целей, за присущие им качества, были выбраны приморская сосна, произрастающая в Ландах, лиственница и североевропейская ель.

– Однако! Вы, оказывается, ходячая энциклопедия!

Аптекарь, страстно любивший комплименты, облизал губы.

– И где их изготавливают, эти плиты?

– Тут ошибки быть не может. Фабрика по их производству только одна, четырнадцать лет назад ее построили на углу набережной Жавель^1[89]и улицы Севенн на месте бывшего склада.

– Благодарю вас. Сколько я вам должен?

Господин Шодре напустил на себя огорченный вид.

– Полноте, вы меня обижаете, говоря о деньгах, в то время как речь, полагаю, идет о полицейском расследовании. Лучше поделитесь со мной тайной, которая заставила вас предпринять эти поиски.

Озадаченный Жозеф тут же стал ломать голову над тем, как удовлетворить любопытство аптекаря, но при этом утаить от него истину.

– Представляете, один торговец наркотическими средствами напичкал каким-то зельем мою мать, в итоге она, бедняжка, несколько ночей подряд храпела, как паровоз. Когда мы в конечном счете поймали этого малого, он стал во всеуслышание настаивать на том, что яд содержался в пакете, который он украл у маман на улице Висконти, и даже попытался нас шантажировать! Но благодаря вам его ждет небольшой сюрприз! Только никому ни слова, об этом не должна знать ни одна живая душа, сей тип – влиятельный член шайки отпетых негодяев, и мне хотелось бы замять скандал.

Господин Шодре подмигнул.

– Понимаю, королеве-матери – ни звука. Удачи вам и держите меня в курсе перипетий этой запутанной интриги!

Когда Жозеф переступал порог лавки, мадам Шодре, погрузившись в чтение, вместо прощания издала лишь какое-то невнятное бормотание.

Фиакр покатил по набережной Жавель и остановился у дома 2 по улице Севенн перед воротами небольшой фабрики по изготовлению деревянных панелей для мостовых.

– Если так будет продолжаться и дальше, мне придется поселиться в этом квартале, – проворчал Жозеф, расплачиваясь с кучером.

Золотистое облако, за которым проглядывалась Эйфелева башня, свидетельствовало о близости Выставки – миража, который от него отделяло облезлое пространство с редкой растительностью.

Жозеф вошел в металлический ангар, в котором грудами были свалены доски. Первый мастер, к которому он обратился, совершенно проигнорировал его вопрос и разразился пространной обличительной речью, обвиняя владельцев предприятия в том, что они отказались удовлетворить требование рабочих сделать воскресенье выходным днем.

Поблуждав по лабиринту производственных и ремонтных мастерских, Жозеф набрел на механическую лесопилку, установленную на козлах. Польщенный интересом, который проявил к его труду сей господин, рабочий в рубахе с закатанными рукавами объяснил, что доски предназначались для машины, разрезавшей их на четыре-пять равных частей. С учетом того, что площадь деревянных мостовых в городе составляла свыше пятисот тысяч квадратных метров, этого было недостаточно, поэтому производительность поперечной пилы планировалось увеличить с тем, чтобы получать за один раз порядка пятнадцати плит.

– Представляете? Из этого цеха уже вышли сто миллионов плит! Держите, это вам на память.

Жозеф засунул дощечку в карман.

– После распиливания бревен плиты погружают в чан с креозотом, где они пропитываются антисептическим маслом, – продолжал рабочий. – А потом складируют – до тех пор, пока в них не возникнет необходимости. С целью экономии в качестве топлива для котлов используются старые деревянные плиты и опилки.

– Впечатляет. Я журналист, пишу статьи о поддержании жизнедеятельности нашего города, для которого Выставка отнюдь не является пупом земли. А где можно понаблюдать за тем, как перестилают мостовые?

С выражением сомнения на лице рабочий почесал подбородок.

– Видите ли, в связи с этим вселенским базаром все работы остановлены. Дороги стелят лишь в хорошую погоду, в конце весны, летом или в начале осени, после одобрения плана предстоящих работ. Но в этом году было решено дождаться сентября, а всему виной этот цирк, на который направлены все городские финансы и из-за которого бардака на улицах и без того хватает. Разве что… Эй, Родольф!

К ним подошел молодой человек с носом в виде рубильника, торчавшим из-под большой фуражки.

– Не знаешь какую улицу сейчас перестилают?

– Если не ошибаюсь, улицу Бога.

– Улицу Бога? А что, такая есть?

– Раз я говорю, что есть, значит есть, черт возьми! В десятом округе.

Жозеф рванул за молодым человеком, но рабочий в рубахе с закатанными рукавами его удержал.

– Обратите внимание на то, что я вам сейчас скажу, это очень важно: на боковой стороне каждой деревянной плиты есть два выступающих штифта, которые садятся в отверстия, высверленные в соседней плите, это как заниматься любовью, понимаете? К тому же, касательно этого покрытия кому-то пришла в голову умная мысль вырезать в плите поперечный желобок, чтобы лошади не шмякались на землю. Куда же вы? Это еще не все! – закричал он собеседнику, который поспешно смотал удочки и был уже далеко. – Плиты устанавливают на бетонном фундаменте из цемента и гальки, все это стоит… четырнадцать франков квадратный метр, – упавшим голосом закончил он. – Ох уж эти журналисты… Они даже не слушают, что люди отвечают на их вопросы. Неудивительно, что мир окончательно сошел с ума!

– Улица Бога? Вы просто не сможете пройти мимо нее, она находится недалеко от Таможенного ведомства, – заверил его продавец газет на площади Республики.

– Своим названием она обязана Великому архитектору Вселенной?

– Вовсе нет, одному генералу, погибшему в битве при Сольферино[90].

Когда Жозеф добрался до улицы Бога, вход на нее с улицы Антрепо^1,[91]увы, оказался закрыт. Ему пришлось обогнуть целый квартал и выйти на улицу Вальми, в аккурат напротив разводного моста. По безмятежной глади канала Сен-Мартен к шлюзу сплошным потоком двигались баржи. Взвалив на шеи веревки, бурлаки тащили нормандские «безони**»,[92]огромные «марнуа***»[93]и плоскодонные «лавандьеры****»,[94]груженные цементом, песком, известью и так низко сидевшие в воде, что она чуть не переливалась через их борта. Нагнувшись вперед, крепкие парни тянули пеньковые лямки, перекинутые через грудь. Кумушки, стоявшие у руля, переговаривались с зеваками, собравшимися на берегах, или бранили ребятишек в лохмотьях, которые тут же прятались в набитых углем трюмах. Девушка в розовой кофте затеяла стирку, не обращая внимания на шуточки державшегося за снасти матроса с пенковой трубкой в зубах.

Игнорируя злобно лающую шавку, Жозеф подошел к помосту, рядом с которым прачки ритмично били колотушками грязное белье.

– Эй, красавчик, не поможешь? – предложила одна из них.

Когда Жозеф приблизился к каналу, чтобы выбросить оттопыривавшую карман дощечку, шавка залаяла еще громче.

Рука Пиньо замерла в воздухе. За мгновение до этого он заметил лежавший в пыли силуэт, покрытый черным брезентом, из-под которого виднелись только грязные грубые ботинки.

К Жозефу подошел пацан лет двенадцати с сигаретой в зубах.

– Видели его башмаки? Похожи на губки, которые Проспер Бадо продает на улице Борепер!

– Что с ним случилось? – спросил Жозеф.

Мальчишка пожал плечами.

– Да ничего особенного, просто утонул. Спасатели их каждый день вылавливают – то пьянчужек, то самоубийц, уставших от жизни, а то и типов, которые, кому-то мешая, оказались в воде не по своей воле!

Какой-то кот подошел к трупу, обнюхал его, сел и стал созерцать желтый дым фабрик, меблированные дома с облупившимися фасадами, черные лебедки и темно-зеленую воду.

– Сигаретки, случаем, не найдется?

Жозефа бросило в дрожь, он поспешно отошел от пацана. К причалу была пришвартована баржа. Грузчики, балансируя на сходнях, выносили из нее мешки с гипсом и сваливали их рядом с распряженной повозкой, стоявшей среди груд отделочного камня. Обернувшись, Пиньо увидел рядом с неподвижным телом мальчишку. Тот смеялся над ним и крутил у виска указательным пальцем.

– Вот чудила, жмуриков никогда не видел!

«А вот тут ты ошибаешься, щенок», – подумал Жозеф и перевел взгляд на смазливую мордашку в окне капитанской рубки разгружаемого судна. Белокурые волосы, клетка, в которой разорялись попугайчики, синие ставенки – этого с лихвой хватило, чтобы ощутить в душе прилив радости.

Избавившись от мрачного видения трупа, навеянного прогулкой по берегу канала, Пиньо отправился на улицу Бога.

Дорога, на отрезке в сто метров лишенная покрытия, напоминала собой траншею. Тротуары лежали в руинах, все лавки были закрыты.

От первоначального намерения Жозеф отказался, но, прежде чем уйти, оставил на улице дощечку, по-прежнему оттопыривавшую карман.

«Здесь она хотя бы на что-нибудь сгодится!»

Теперь оставалось лишь найти кафе с телефоном, чтобы поведать Виктору об истории с фуражкой и дедуктивными умозаключениями Шодре, о походе на набережную Жавель и улицу Бога, а также о том, что на данный момент все эти демарши к успеху не привели.

– Не страшно, дорогой, – сказала Таша, поглаживая Виктора по затылку. – Я и сама не в лучшей форме.

Он заверил ее, что причиной его нынешней мужской несостоятельности стала жара, и попытался убедить в этом и себя, но легкие сомнения в душе все же остались. Неужели это отсутствие желания – признак того, что их любовь стала увядать? Легри, как его когда-то учил Кэндзи, исследовал закоулки своей памяти, воскресил самые нежные эпизоды супружеской жизни и успокоился. Все было по-прежнему. Просто его мысли отвлекала нераскрытая тайна:

«Как связать воедино песенку английских моряков, корабль под названием “Эсмеральда„и другое судно, “Комодо„?.. Может, в словах “Не забывай старого корабельного друга„скрывается какой-то тайный смысл?.. Кто такая Мария Селеста?.. И где раздобыть сведения об этом “Комодо»?„

Нет, в том, что он сегодня оказался ни на что не годен, не повинны ни зной, ни безразличие, всему виной расследования, отнимавшие у него все силы.

Что до Таша, то она, немного разочарованная, прильнула к его груди. В ее затуманенном мозгу, совершенно непрошеный, возник образ Фредерика Даглана. Она постаралась его прогнать, открыв глаза и теснее прижавшись к Виктору, но все было бесполезно. Мимолетное, но в то же время навязчивое видение напрочь отказывалось уходить. Уступив чувству вины, Таша свернулась клубочком на краю матраса.

Злясь на самого себя, Виктор встал и оделся. Если Таша от него отстранилась, значит, он ее огорчил. В эти дни близость между ними в послеобеденные часы случалась редко, и он корил себя за то, что упустил такую возможность. Когда он застегивал жилет, в голове неожиданно промелькнула мысль, устанавливающая взаимосвязь между Сен-Луи, портом, из которого вышел в море «Комодо», и Альфонсом Баллю. Виктор даже хохотнул, вспомнив слова старьевщицы, с которой когда-то водил знакомство:

«Кузен вашей консьержки мне все уши прожужжал своим сенегальским портом Сен-Луи! Альфонс Баллю – искатель приключений? Канцелярская крыса он, вот кто! Причем лоснящаяся, как винтовочный приклад, и угловатая, как план укрепленного редута!»

Немедленно повидаться с Альфонсом! Может, он что-нибудь слышал о «Комодо»? Освободившись от гнета, его тело тут же испытало внезапное влечение к Таша – свернувшейся на боку, обнаженной, розовой и нежной. Но Виктор соблазну не поддался.

– Пойду заберу у Бодуэнов Алису, а затем поведу ее в Люксембургский сад поесть мороженого.

– А мне можно с вами? – спросила Таша, не глядя на мужа.

– Нет, я тебе запрещаю, это слишком сытная еда!

Она возмущенно повернулась, схватила подушку и швырнула в него. Он поймал ее на лету и засмеялся.

– Конечно, можно, какие вопросы! Ты имеешь право на три порции мороженого со сливками в виде репараций и возмещения нанесенного ущерба! Только оденься, в противном случае мне самому придется раздеться.

Вырядиться в редингот со стоячим воротником и натянуть по самые брови берет в такую жару было настоящим подвигом. Перед тем как облачиться в несуразный наряд, привлекающий к себе внимание, Уолтер немного поколебался, но одеться легко означало подвергнуть себя большому риску и, к тому же, лишиться возможности спрятать то, в чем он так нуждался. Мэтью вполне мог обойтись без этой встречи и не выполнять, как покорная собачонка, условий, выдвинутых в подсунутой под дверь записке, но она была составлена так, что он просто не мог противиться охватившему его любопытству. Как тот, другой, умудрился его найти?

Съехав из «Отеля Трокадеро», Мэтью Уолтер сделал все, чтобы слиться с окружающей обстановкой. Тот, другой, по-видимому, за ним следил. Почему он назначил встречу в общественном месте? Решил поиздеваться? Стоя на авеню Эйлау, Уолтер любовался дворцом Трокадеро, огромным аккордеоном, построенным к Всемирной выставке 1878 года, посередине которого возвышались две квадратные башни, придающие ему сходство с огромной фабрикой. Мэтью пересек площадь и решил устроить небольшую передышку. С холма открывался грандиозный вид. На первом плане выделялись каменные джунгли, в которых бок о бок высились минареты, купола, колокольни, хижины, южные города и северные дворцы. Затем, по мере привыкания, глаза обнаруживали во всем этом хаосе определенный порядок. Между Сеной и центральным фонтаном выстроились павильоны Алжира, а по бокам от него – французская и иностранная колониальная экспозиции. В последней были представлены английские и португальские владения, голландская Индия, дальше шли Япония, Китай, Россия и Трансвааль.

Мэтью достал носовой платок и вытер с шеи пот. Мысль о том, что все козыри у него, и что тому, другому, никогда не подняться до его уровня, принесла успокоение. Если бы его попросили вспомнить все драки с его участием в тавернах портов всего мира, он быстро сбился бы со счета. Разве не он всегда выходил в них победителем? А эта лживая козявка собиралась заманить его в ловушку с помощью хитросплетенной лжи? Он, идиот, даже не понимает, с кем имеет дело.

Какой-то тщедушный тип тихонько подошел к нему и предложил пачку фривольных фото египтянок, исполняющих танец живота. Уолтер грубо его оттолкнул, немало позабавившись безразличным отношением к происходящему «блюстителя нравственности», которого можно было без труда узнать по темному костюму и котелку, а сам размеренным шагом направился в левое крыло здания, приютившее выставку товаров из Гренландии, Исландии и с Фарерских островов.

Место, которое выбрал другой, во всем соответствовало поставленной цели. Оно привлекало лишь немногих ротозеев, питающих страсть к лишайникам и изделиям из льна. Уолтеру пришлось немного подождать, пока два семейства, блуждавших среди шкур лисы, оленя и белого медведя, не ринулись к запасному выходу. Остался только один человек, задержавшийся у витрин с гагачьим пухом. Мэтью видел его только со спины. Кем он был – другим или заурядным любителем перин? В случае сомнений противника нужно было застать врасплох – этот вариант напрашивался сам по себе. Уолтер незаметно приподнял полы своего редингота, но в этот момент человек тоже двинулся к выходу. Мэтью сделал вид, что разглядывает шкуру тюленя и китовый ус. Упитанный служитель Выставки, с усиками щеточкой, ушел, даже не подозревая, что только в самый последний момент разминулся со смертью.

Без особого энтузиазма Уолтер направился в исландский зал, уставленный копиями кузниц, мастерских плотников, ювелиров и корабельных дел мастеров. Не испытывая особой тяги к сушеной треске и варежкам на меху, он принялся изучать коллекцию кварца. И в этот момент услышал шаги. Мэтью спрятался за холстом с изображением скалистого берега Фарерских островов, над которым вихрем взмыла в воздух стая морских птиц, застыл и затаил дыхание. Тихо. Он осторожно вышел из убежища. И в последний раз в жизни встретился лицом к лицу с тем, другим.

Стрела ударила его прямо в грудь. Не в состоянии произнести ни слова, он лишь раскинул руки, на несколько мгновений замер, будто размышляя о том, как лучше упасть, и рухнул навзничь. Редингот его распахнулся, из него на пол выпали два кинжала, которые тут же были подобраны. Чьи-то руки схватили Уолтера за лодыжки и потащили к пироге, снабженной небольшим палубным настилом. Мэтью задыхался, боль терзала все его естество, он показал пальцем на предмет, который ритмично поднимался и опускался у него перед глазами. Йо-йо! Бессмыслица какая-то! На его тело, в котором еще теплилась жизнь, опрокинули пирогу, и йо-йо исчезло. По пустынным залам гулко зазвучали шаги. Но Мэтью Уолтер их уже не слышал. Он только что отправился в свое последнее дальнее странствование и уже плыл по волнам океана загробной жизни.

Глава четырнадцатая

Понедельник, 30 июля, восемь часов утра

Чтобы пустая книжная лавка не казалась такой унылой и мрачной, Виктор когда-то придумал игру. Стоя перед книжными полками, заполонившими собой все стены, он отсчитывал каждый пятый сафьяновый переплет и записывал названия книг в блокнот. В итоге у него получалось девять названий, которые он соединял воедино, чтобы получить связную фразу:

«Госпожа Бовари» поручила «Отверженным», «Робинзону Крузо», «Кузену Понсу» и «Маленькой Фадетте» отвезти «Цветы зла» «Принцессе Клевской» в «Пармскую обитель», где процветает «Дамское счастье»[95].

Над дверью зазвенел колокольчик, и на пороге с насмешливым видом встал Фредерик Даглан.

– Проводите инвентаризацию?

– Любуюсь нашим собранием книг, ведь их все равно больше никто не читает. Вы принесли мне новости?

– Только одну, зато первостепенной важности. Этой ночью хранитель экспозиции Фарерских островов обнаружил экспонат, не заявленный ни в одном каталоге: труп лежавшего под пирогой мужчины.

– Его убили?

– Стрелой с красным оперением.

– В спину?

– В грудь.

– Откуда вам это известно?

– Газеты публикуют этот материал аршинными заголовками. И вот что любопытно – злодей не берет на себя труд избавляться от орудия убийства, оставляя его в теле жертвы, будто подпись внизу манускрипта. По-видимому, считает себя вне подозрений.

– Или же его поджимает время.

– Да нет, вряд ли бы он стал торопиться!

– Ваши суждения слишком категоричны.

– Даже дилетант понимает – чтобы выдернуть стрелу, достаточно одного короткого мгновения.

– Это требует более значительных усилий, чем вы думаете. Жертва опознана?

– Да. Он был постояльцем третьего корпуса «Отеля Трокадеро». По сути, жил в аккурат над номером покойного Энтони Форестера. Некто Мэтью Уолтер.

Виктор с усилием сглотнул.

– Вы уверены?

Фредерик Даглан грустно кивнул головой.

– Несчастный я человек – вечно впутываюсь в дела, от которых лучше держаться подальше. Зачем, к примеру, я вытащил бумажник этого Форестера? Не надо было этого делать. Но заметьте – это зло во благо, ведь благодаря моему поступку вы предупреждены о том, что господину Мори грозит смерть. Надеюсь, это мне зачтется. Все, что я знаю, – это что записка была адресована Форестеру.

Даглан отошел в сторону, пропуская упитанного господина, искавшего издание «Гения христианства»[96], напечатанное на васи[97]. Пока Виктор проводил тщательные, но безуспешные поиски на книжных полках, Фредерик выскользнул на улицу – если бы не дверной колокольчик, это получилось бы у него незаметно. Так и не заполучив своего Шатобриана, упитанный господин не замедлил последовать за ним, но у выхода столкнулся с сурового вида денди и уступил ему дорогу. Виктор проклял Жозефа за отсутствие пунктуальности и возблагодарил небо, что Кэндзи еще не спустился вниз.

– Что от вас хотел господин Финч? – спросил комиссар Вальми.

Виктор прикусил губу. Финч и Даглан – одно и то же лицо? Ему показалось, что за него ответил кто-то другой:

– Это знакомый моего кузена, которого я жду в гости. Честнейший человек, мы с ним знакомы лет пять. У него неприятности?

– Нет, если не считать, что в отеле он живет по соседству с номером, в котором убили Форестера. Легри, я задал вам вопрос – что он делал в вашей лавке?

Виктор почувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Даглан и Форестер остановились в соседних номерах! Он оперся руками о прилавок и постарался придать голосу жизнерадостный тон.

– Искал одну книгу. Здесь, если вы вдруг не заметили, книжная лавка.

Главный комиссар Огюстен Вальми прицелился в него из трости и сделал вид, что стреляет.

– Я прекрасно знаю, что это не оружейный склад. Бьюсь об заклад, что этот бравый коммерсант из Бристоля сообщил вам о внезапной кончине Мэтью Уолтера.

– Мэтью Уолтера? Мэтью Уолтер… А кто это?

– Вы думаете, я идиот? О том, что этот человек живет в «Отеле Трокадеро», я говорил вам во время нашей якобы случайной встречи. После убийства Энтони Форестера, номер которого, заметим по ходу, располагался прямо над его покоями, он, опять же по чистой случайности, ударился в бега. Вы уверены, что ничего от меня не скрываете?

Вальми схватил блокнот, который Виктор оставил на конторке Кэндзи, полистал его и наткнулся на фразу, составленную из названий девяти книг.

– Если это тайнопись, то мне остается лишь установить этих «отверженных», отыскать «обитель» и понять, в чем заключается «женское счастье», – прокомментировал он, нахмурив брови.

– Она располагается в Парме.

– Кто?

– Обитель. Парма, итальянский город в провинции Эмилия, была основана этрусками.

– Вы издеваетесь?

– Ошибаетесь, комиссар. Я это сказал лишь забавы ради, безотносительно к расследованию, которое занимает все ваши мысли. И уж тем более к возможной торговле женщинами.

– Смейтесь, Легри, смейтесь, как бы только потом пожалеть не пришлось, – проворчал Огюстен Вальми, бросая записную книжку на конторку.

Затем ткнул себя указательным пальцем в лоб и добавил:

– Если что, у меня здесь все записано.

– Как вам удалось установить личность жертвы, найденной в павильоне Фарерских островов?

– При нем нашли ключ с эмблемой «Отеля Трокадеро». Я заставил директора и служащих явиться на опознание трупа. Их ответ был категоричен, хотя его наряд явно не соответствовал костюму того брюзгливого янки, которого они знали. И любопытный же он субъект, этот Мэтью Уолтер – одет как беглый каторжник, на левой руке татуировка в виде красного дракона, украшенная лозунгом анархистов: «Свобода или смерть!» И приятель вашего кузена, этот господин Финч, который от вас только что вышел, теперь для меня подозреваемый номер один. Клин клином вышибают. Кроме цепочки предположений, никаких весомых доказательств против него у меня нет. Эти мелкие кражи, совершенные в отеле, меня заинтриговали. Господин Финч обратился к администрации с жалобой, что ночью к его штанам кто-то приделал ноги, и на основании этого раскрутил Дутремона на бесплатное проживание. Следующей ночью кто-то прикончил его соседа. И что же уволокли на этот раз? Опять же штаны. А вы мне тут говорите о «Дамском счастье». Это же… это на грани порнографии!

Виктор почувствовал, что внутри у него все сжалось. Татуировка в виде дракона… Комодо! Остров драконов!

Из его груди вырвался глубокий вздох.

– Полно вам, комиссар, вы думаете, что всему виной клика феминисток, решивших отомстить самцам путем кражи у них брюк? Кстати, а на господине Уолтере штаны были?

– Легри, я вижу, вы неисправимы. Нет вам прощения. Хитрите, хитрите, все равно водить меня за нос вам долго не удастся. Дело-то с душком, этот господин Финч ведет себя не как добрый католик…

– Само собой разумеется, что с душком, воду отключают, канализация не работает, вот вам и результат. А что касается Финча, то он не католик, а член англиканской церкви.

– Легри, плевать я хотел на ваш вычурный юмор. Этот сомнительный тип – англосакс, и отрицать этого вы не сможете.

– Но ведь первый убитый был азиат.

– Опять же не факт. Когда-то вы мне уже помогали, и теперь я прошу вас работать в контакте со мной. В последние два дня из-за визита шаха у меня совсем не осталось людей. Его Величество Мозафереддин-шах пробудет здесь целую неделю. Вчера ему показали автомобиль: пришлось дотошно объяснять принцип действия даже самых мельчайших механизмов. После двухдневного пребывания во Дворце правителей он приказал открыть ворота и живо доставить его на авеню дю Буа^1.[98]Затем совершил прогулку по Сене на яхте владельца шоколадных фабрик Менье.

Сражаясь с приступом дурноты, Виктор с силой надавил рукой на затылок и закрыл глаза. Лицо комиссара исчезло, и он подумал о Даглане. Почему Фредерик не сказал ему, что остановился в «Отеле Трокадеро»? Что он скрывал? Финч… Даглан… А штаны? Их у него действительно украли? Смешно! Штаны! Да не одни, а двое.

– Витаете в облаках, Легри?

– Да-да, я слушаю, шах, – безвольно молвил Виктор, снедаемый тревогой.

– Затем его под охраной отвезли на скачки, где он посчитал мудрым сделать заявление: «Я знаю, что та или иная лошадь придет первой, но какая конкретно – мне совершенно безразлично». Сегодня он почтил своим присутствием Выставку, хотя запланированный ранее прием в Елисейском дворце отменен по причине, назвать которую вам в данный момент я не могу. Если учесть количество полицейских, выделенных для его охраны, мы должны радоваться, что русский царь отклонил наше приглашение!

Перед этим Огюстен Вальми снял замшевую перчатку и теперь хлопал ею по краю прилавка.

Виктор ухватился за спинку стула. Каждый такой хлопок эхом отдавался у него в голове. Его охватила неодолимая усталость.

«Черт бы тебя побрал! Ты говоришь так же утомительно, как мой досточтимый отец, часами читавший мне мораль. У меня вот-вот начнется жесточайшая мигрень!»

– То, что вы говорите, очень интересно и оригинально, – произнес он, выдавливая из себя улыбку.

– Я доведен до крайности, Легри. Мне в подмогу дали лишь необстрелянного инспектора. Мои силы на исходе. Убийца изображает из себя Вильгельма Телля посреди всего этого проходного двора, где постоянно толкутся тысячи посетителей, а от меня требуют его обезвредить. Я перестал спать.

– Обещаю – если узнаю что-нибудь, достойное вашего внимания, обязательно с вами свяжусь.

– Можете даже ночью, – вздохнул Огюстен Вальми, – вот мой адрес.

Он протянул визитку, посмотрел на свою руку без перчатки и скривился.

– Где я могу помыть руки?

– Во дворе соседнего дома есть фонтан, но я очень сомневаюсь, что в нем будет вода.

– Достала меня эта городская грязь! – взорвался Вальми и грохнул за собой дверью.

– Смотри-ка, а он себе ни в чем не отказывает, – пробормотал Виктор.

Затем отчетливо прочел:

– Рю де ла Пэ, 2.

Его мысли вернулись к Даглану. Неужели Фредерик манипулировал им и Жозефом? Надо засунуть все эти домыслы в самый глубокий карман, прикрыв сверху носовым платком, в противном случае шурин рискует совершить оплошность. Какую тактику лучше применить? Неожиданно прощупать этого карманника?

«Кстати, Даглан, говорят, что у вас, как и у Энтони Форестера, в “Отеле Трокадеро” умыкнули брюки?»

Ничего не говорить и, в свою очередь, тоже начать им манипулировать? Но как? Он ведь скользкий, как угорь.

Его рассуждения прервал чей-то громкий зевок. На табурет, с опухшими от сна глазами, плюхнулся Жозеф.

– Этот идиот Вальми так и не вышел из глубокой умственной спячки? Как бы он не остался в этом состоянии навсегда. Что его сюда привело?

– Третье убийство. Ночью в темном закоулке павильона Фарерских островов был найден Мэтью Уолтер, постоялец «Отеля Трокадеро», в котором жил Энтони Форестер. Его проткнули стрелой с красным оперением.

– Ничего себе! Еще один? Это уже резня! А где Кэндзи?

– На втором этаже. Обстановка спокойная.

– Гренель, Трокадеро, Фарерские острова. Ничего общего. Каша какая-то! Что мы имеем?

– Ничего существенного, так, всякая ерунда. Старая матросская песенка, сопровождаемая советом помнить о Марии Селесте. Записка с угрозами в адрес некоего японца. Свидетельство перепуганного рабочего кухни, видевшего в номере Форестера совершенно постороннего человека. Стрелы, хранящиеся в полиции, на которые мне очень хотелось бы взглянуть поближе. Обломок стержня с красным оперением.

– Оперение! Мы же совершенно забыли об этой улике!

– До такой степени, что ваша дочь присвоила ее себе.

– Ну да… хотя я все исправил. Мы даже не подумали о том, чтобы показать его специалисту. Мне как раз припоминается, что у Кэндзи на улице Турнон живет приятель, торгующий антиквариатом.

– Максанс де Кермарек? Он продает исключительно музыкальные инструменты и струны.

– Безусловно, но в юности он жил в Соединенных Штатах. Луки, стрелы – в этом отношении он должен обладать самыми обширными познаниями.

– Ну что же, если не боитесь выслушать нудную лекцию, вам и карты в руки.

– Сыщик нередко оказывается в смертельно опасных ситуациях! – заявил Жозеф, стуча себя кулаком в грудь. – На вас совершили покушение, над Кэндзи и Ихиро нависла угроза, так что времени у нас в обрез. Послушайте, а почему вы так уверены, что эту английскую песенку поют именно моряки?

– Воспоминание детства. Я проверил по одной книжке, она датируется началом века. Но наставления помнить о Марии Селесте так нигде и не нашел.

– Могут ли быть как-то связаны эта песенка и Форестер? В конце концов, он был капитаном судна, взявшего «Комодо» на буксир. Минуточку… «Эсмеральда», «Комодо», Фарерские острова, брызги воды, волны и… Матросская сумка! У кузена Ихиро была матросская сумка! Что и требовалось доказать.

– Это еще ничего не доказывает.

– Премного вам благодарен за эти ободрительные слова. Тем не менее, я все же продолжу нашу трудную, запутанную тему. Исаму Ватанабе сошел с судна в Марселе, об этом нам рассказал Ихиро. А этот Мэтью Уолтер, кто он был по профессии?

Виктор стал усиленно воскрешать в памяти слова главного комиссара. Он зажмурился и отгородился от окружающего мира, в первую очередь от Жозефа, не умолкавшего ни на мгновение. Родившись в самых потайных закоулках его извилин, стали собираться воедино разрозненные фрагменты пасьянса, между которыми пока еще оставалось черное, незаполненное пространство. Вверху и слева – японец с размытыми чертами лица, разгуливающий в компании с Ихиро у подножия Эйфелевой башни. Справа – англичанин в мундире капитана, ужинающий в «Максиме» с Эдокси. Слева внизу – незнакомец, найденный под пирогой. А посередине – Фредерик Даглан, в кальсонах и размахивающий запиской. И повсюду красные стрелы, одна из которых летела через Старый Париж. Имя Марии Селесты мигало золотистыми буквами то с одной стороны, то с другой.

– Эй, Виктор, я не со стенкой разговариваю!

– Дошло! Вальми сообщил мне деталь первостепенной важности, хотя сразу я не обратил на нее никакого внимания. На руке Мэтью Уолтера была татуировка в виде дракона.

– Комодо! Остров драконов! Это не может быть простым совпадением. Что мы…

В этот момент в лавку, сетуя на то, что Кэндзи до сих пор не раздобыл «Песни Билитис» Пьера Луи[99], вплыло пикантное создание с круглыми щечками и вздернутым носиком. Виктор вверил ее заботам Жозефа, а сам укрылся в подсобке.

«То, что за нами наблюдает полиция, не вызывает никаких сомнений. Вальми – далеко не идиот. Так что идти напролом нельзя. Сначала выйти на след Альфонса Баллю. Сен-Луи город небольшой, белые там живут тесно, и слухи разлетаются мгновенно. По поводу “Эсмеральды” и “Комодо” как пить дать судачили».

Мадемуазель Миранда, наконец, ушла, и Жозеф присоединился к шурину.

Виктор в деталях изложил ему свой план.

– Все правильно! Меня в который раз будут эксплуатировать, как последнего раба.

– Об этом и речи быть не может. Мы же одна команда, партнер. Так что курс на семейный пансионат, в котором обосновались мадам Баллю и ее кузен.

– Кэндзи это не понравится.

– Я поднимусь к нему и поговорю.

Глядя, как шурин поднимается по винтовой лестнице, Жозеф беззастенчиво бросил:

– А поздравить меня с умозаключениями касательно фуражки у вас язык судорогой свело?

Виктор перегнулся через перила.

– Браво, Жозеф. Готовьтесь к походу на Гренель.

– Опять?

Войдя в семейный пансион на улице Вьоле, Виктор с Жозефом немало удивились, что обеденный зал был битком набит не только постояльцами заведения, но и туристами, съехавшимися со всех концов света. Хозяйка попыталась их вытолкать.

– Мест нет, господа. Отели переполнены клиентами, а меблированным домам они устроили настоящую осаду.

В отдельном кабинете, вдали от суматохи, Альфонс Баллю играл в крапетту[100], оспаривая первенство с толстобрюхим стариком с длинными, крашеными каштановыми волосами. На столе с царским видом возвышалась бутылка анисовки с двумя рюмками по бокам. Альфонс Баллю был тощий малый лет сорока с усиками пирамидкой и гладко выбритым подбородком. При виде гостей он привстал со стула и сказал:

– Господин Легри! Какой сюрприз! Чем обязан такой честью?

И знаком пригласил Виктора с Жозефом сесть в кресла.

– Господа, позвольте представить вам месье Адемара Фендоржа, бывшего преподавателя латыни и большого любителя первобытной истории. Когда-то ему удалось найти коренной зуб гиппопотама и пястную кость гигантского ископаемого оленя. Мой дорогой Фендорж, это господин Легри, книготорговец и любитель расследовать запутанные преступления, а это его приказчик, господин…

– Пиньо, Жозеф, писатель. Сочиняю романы с продолжением, публикуемые в газетах. Партнер месье Легри, – сухо ответил Жозеф.

– Вот как? Я читал кое-что из ваших произведений, синтаксис неплохой, – одобрил Фендорж. – Мадам Арманда Симоне, наша хозяйка, является вашей ярой почитательницей и ни за что на свете не пропустит очередной номер «Паспарту». Что же касается меня, то…

Виктор в раздражении повернулся к Альфонсу:

– Господин Баллю, нам нужно поговорить с вами наедине.

Фендорж, будто прилипнув к стулу, даже не попытался встать.

– Выпьете анисовки? – предложил Альфонс.

– Нет, спасибо.

– Как вам будет угодно. Чем могу быть полезен, господин Легри? Не стесняйтесь моего друга, он умеет хранить тайны.

– Да нет у нас никаких тайн, – проворчал Виктор. – Во время пребывания с миссией в Сенегале, в Сен-Луи, вы что-нибудь слышали о шхуне «Комодо»?

Легри разложил на коленях какие-то бумаги.

– Боюсь, что нет.

– А об «Эсмеральде»? Мы разыскиваем человека, который в прошлом году ходил на этом корабле.

– В прошлом году? Я же уехал из Африки бог знает когда. В Сенегале моя роль сводилась лишь к нескольким дерзким вылазкам во главе выступавшей маршем колонны. В остальное время я перекладывал бумажки в одной из канцелярий Сен-Луи и не имел возможности ротозейничать в порту. Сожалею, но помочь вам ничем не могу.

Сделав неловкое движение, Виктор рассыпал свои записи. Один листик приземлился на колени господину Фендоржу. Тот поправил очки и стал читать, двигая губами.

– Господин Легри, вы пишете на английском роман о морских приключениях?

– Э-э-э…

Жозеф, возмущенный бесцеремонностью Фендоржа, протянул руку, но тот проигнорировал его жест.

– Любопытно, – продолжал он, – а почему фраза «И ПОМНИ О МАРИИ СЕЛЕСТЕ» написана заглавными буквами?

– Того требует сюжетная линия нашего романа, – отрезал Жозеф. – Мы работаем над ним вместе.

– Мария Селеста, Мария Селеста… Странно… Это напоминает мне… Когда-то я читал одну заметку. Дело было после того, как мне присвоили степень бакалавра. Я никак не мог определиться – преподавать латынь или же заняться археологией. Во время одной развлекательной поездки по Англии мне случилось оказаться в Стоунхендже. И поскольку постоянно шел дождь, я, запершись в гостиничном номере, листал всевозможные альманахи. Эта необычная история произвела на меня впечатление.

– Какая история?

– С призраками, – невозмутимо ответил Фендорж.

Жозеф воздел глаза к небу.

– Не думаю, что вас это заинтересует, молодой человек, – продолжал бывший латинист.

– С призраками ничего нельзя знать наперед, – пробурчал Жозеф и принялся что-то писать в своем блокноте, что позволило ему избежать недовольного взгляда.

– Мы вас слушаем, господин Фендорж, – вставил слово в разговор Виктор.

Адемар Фендорж прокашлялся и наклонился вперед.

– Господа, давайте вернемся в не столь отдаленное прошлое и окажемся в 1872 году в Атлантическом океане неподалеку от берегов Португалии. Старший помощник капитана американского трехмачтового судна только что заметил шхуну-бриг, маневры которой были совершенно беспорядочны. Он сообщает об этом капитану, который тут же бросается вдогонку. Расстояние между двумя кораблями сокращается. В окуляр подзорной трубы капитан видит, что на мостике брига никого нет. Этот факт его интригует – судно лежит в дрейфе, не видно ни рулевого, ни впередсмотрящего, на борту ни одной живой души, паруса спущены, подняты лишь стаксель и штормовой фок. Капитан приказывает старшему помощнику взять двух матросов и сесть в шлюпку. Они причаливают к борту брига и читают на корме название: «Мария Селеста. Нью-Йорк». Вы правда не хотите немного анисовки?

Виктор отклонил это предложение, Жозеф стал постукивать по зубам кончиком карандаша.

Адемар Фендонж сделал глоток, поставил рюмку и откинулся в кресле.

– На чем я остановился?

– На названии судна, красовавшемся на корме, «Мария Селеста, Нью-Йорк», – ответил Виктор.

– Ах да… Старший помощник и двое матросов поднимаются на мостик. Штурвал качается как бог на душу положит, то право руля, то лево руля. Старший помощник кричит: «Вам нужна помощь?» Ему никто не отвечает. Затем вместе с матросами осматривает судно. Стол в кают-компании заставлен блюдами, чай в чашках еще теплый. Нет только экипажа – он испарился.

– Что же произошло? – спросил Жозеф, позабыв о своих записях. – Почему люди эвакуировались с корабля?

– Было много гипотез, и всех я теперь не упомню… Бунт? Нет, никаких следов насилия обнаружено не было.

– Может, пираты?

– Воображение заводит вас в тупик, молодой человек, ведь пираты, по меньшей мере, забрали бы себе все ценное. Но ведь на корабле нашли серебро, драгоценности и куклу. Груз, а это тысяча семьсот бочонков горячительного, тоже остался нетронутым.

– Куклу? – воскликнул Виктор.

– Капитан взял с собой в плавание жену и дочь.

– Может, в результате бури на корабле возникла паника? – осторожно выдвинул предположение Жозеф.

– В тот день никакой бури не было и в помине.

– Кроме капитана с семьей, моряков было много? – спросил Виктор.

Фендорж стал считать по пальцам.

– Старший помощник, лейтенант, четверо матросов и кок.

– Что ни говорите, а десять человек не покинут корабль без серьезных причин!

– Согласен с вами, господин Легри, тем не менее, спасательную шлюпку так и не нашли.

– Ну и что, они просто пошли ко дну, – заявил Альфонс Баллю.

Жозеф испепелил его взглядом.

– К каким же выводам пришло расследование? Тайну раскрыли?

– Нет, эта загадка так и осталась неразгаданной.

Когда Жозеф с Виктором уже подходили к Сене, до их слуха донесся шум. Вокруг продавца газет собралась толпа.

– Покупайте «Матен»! Новое преступление анархистов! В воскресенье вечером в Монце выстрелом из револьвера в грудь убит король Италии Умберто I!

Жозеф с большим трудом отвоевал номер ежедневной газеты.

– Король присутствовал на вручении призов победителям соревнований по гимнастике. Когда он садился в карету, какой-то незнакомец сделал в него три выстрела. Цареубийцу зовут Бреши, толпа чуть не растерзала его на месте. Это тридцатичетырехлетний ткач, родился в Тоскане, люто ненавидит монархический режим, – резюмировал он. – Теперь я понимаю, почему в Елисейском дворце отменили праздник в честь шаха.

– Анархисты возвращаются, мир мчится навстречу своей погибели! – взорвался какой-то господин в монокле.

– Когда править народами станет некому, все пойдет ко дну! – предрек торговец цветами.

– Что вы об этом думаете, Жозеф?

– Лично мне вся эта внешняя политика надоела до чертиков. Газета предрекает, что восшествие наследника на престол будет связано с большими трудностями: страна охвачена волнениями, а принцу Неаполитанскому далеко до престижа отца.

– Не знал, что вы почитываете эту газетенку.

– Ну, это не ради последних известий, просто в ней публикуется «Черная лилия», захватывающий роман с продолжением Жюля де Гастина[101].

Читая на ходу, Жозеф даже не заметил, как они вышли на мост Гренель.

– Жюль де Гастин! Мы с вами говорим о корабле-призраке! – воскликнул Виктор.

Они облокотились на парапет. День клонился к закату, и статуя Свободы медленно превращалась в позолоченную фигуру из числа тех, которыми принято украшать нос корабля.

– Ну да, пока наш преподаватель витийствовал, я обнаружил явное сходство между эпопеей «Марии Селесты» и историей с «Комодо».

– Зачем было еще раз повторять трюк, уже имевший место четверть века назад? – спросил Виктор.

– Положить в карман премию за спасение «Комодо» можно было только в том случае, если судно стало ничейным.

– События, свидетелями которых мы являемся, слишком запутаны и коварны. Ставкой в этой игре не может быть заурядная премия. Может, капитаны «Эсмеральды» и «Комодо» сообщники? Что, если во время своих странствий они встретились в каком-нибудь порту и составили план, конечная цель которого нам пока неизвестна?

– Может, они договорились встретиться в открытом море после того, как капитан «Комодо» разделается со своими матросами? – предположил Жозеф.

Виктор с силой сжал виски.

– Давайте задействуем воображение, вы писатель, вам это будет нетрудно. Пожар. Страх перед заразной болезнью. Членов экипажа охватывает такой ужас, что они сломя голову бросаются в ялики. Шлюпки закреплены на судне пеньковыми канатами, достаточно их перерезать и тогда…

Жозеф неподвижно уставился на прогулочный пароходик и чихнул.

– Так оно и было, сцена будто стоит у меня перед глазами! Но что стало с капитаном «Комодо»?

– Не удивлюсь, если он втихаря поднялся на борт «Эсмеральды».

– Мэтью Уолтер? Это он был капитаном?

– Предположим, что так. Но кто его, в таком случае, убил? Нам нужно установить имена пассажиров «Комодо», характер перевозимого им груза, а также размер премии, полученной Энтони Форестером. Черт возьми, мы перероем все газетные архивы, но добудем новые сведения!

Виктор подозвал фиакр, кативший в противоположном направлении. Они развернулись и проехали по мосту, багровому в закатных лучах солнца.

– У нас есть два второстепенных свидетельства: вездесущий дракон и фуражка, приведшая меня на улицу Бога, – пробурчал Жозеф.

– Нутром чую, на этой улице мы узнаем нечто чрезвычайно важное, – прошептал Виктор.

Глава пятнадцатая

Тот же день, вечер

Чем ближе солнце клонилось к закату, тем больше душная атмосфера книжной лавки действовала ее обитателям на нервы.

Вниз по лестнице скатилась Мели, следом за ней – Эфросинья.

– Подавать летом эту отраву? Вы с ума сошли! Биточки из тунца, шпинат со сливками, жареные помидоры, шоколадные эклеры! Это же предумышленное убийство!

– Вы можете предложить что-нибудь получше? – мяукнула Мели, готовая вот-вот расплакаться. – Телячье легкое в красном вине и с луком? Лягушачьи лапки с рисом и пряностями?

– Легкий обед. Лег-кий! Суп из ячневой крупы, жареные морские языки, салат, компот! Вот так!

Мели, больше не сдерживая слез, вновь поднялась на второй этаж. Эфросинья, выдержав паузу, последовала за ней.

Скрючившись на табурете рядом с бюстом Мольера, Ихиро втихомолку стенал.

– Один против всех, без моего бесценного друга…

Из подсобного помещения с охапкой журналов в руках вышел Кэндзи и воззрился на беспорядок в поисках убежища, где можно было бы укрыться подальше от всех этих зануд.

Когда Виктор и Жозеф вернулись в лавку, он сухо им бросил:

– Проводили экспертизу очередной библиотеки? Я запрещаю вам, слышите? А вы, Жозеф, впредь не хватайте книги за корешки, когда снимаете их с полки.

– Да я никогда… – запротестовал обвиняемый.

Кэндзи кучей свалил журналы на прилавок, затем взял один и вновь принялся за Виктора:

– Почему бы вам не навести в порядок в наших каталогах? Или вы думаете, что заболеете от этого менингитом?

Он надел редингот и схватил цилиндр, покоившийся на кипе книг, которая не замедлила рухнуть, увлекая за собой табурет. Воспользовавшись этим отвлекающим фактором, Ихиро упорхнул со своего насеста.

– Господа, я на несколько дней уезжаю, – сказал Кэндзи. – Надеюсь, вы будете верно нести службу.

– И куда вы собрались?

– Меньше знаешь – крепче спишь.

– Мы должны знать, где вас искать, – разозлился Жозеф, – в противном случае я больше глаз не сомкну!

– В деле сочинения хороших романов бессонница – лучший друг писателя. Вот так-то, господин литератор. Пойдемте, Ихиро.

– Я? Вы уверены? Прямо сейчас?

– Я решил воспользоваться вашим советом, господа. Мы отправляемся в изгнание. Как гласит народная мудрость, зебра чувствует себя в безопасности только среди себе подобных. Ватанабе-сан, все необходимое у вас наготове?

– Да, Мори-сан, кимоно, хакама[102], камисимо[103], парик и деревянные башмаки у меня в сумке, – ответил Ихиро, и в глазах его зажегся лучик надежды.

– Отлично, тогда в путь.

Жозеф пожал плечами.

– Переодеться самураем любой дурак может, – недовольно проворчал он.

– Только не вы! – воскликнул Кэндзи. – Самурай, дорогой мой, готов умереть в любую минуту.

– Кэндзи, – вмешался в их спор Виктор, выступая в роли миротворца, – настоятельная необходимость в этом еще не назрела, поживите пока у Эфросиньи, там вы будете в безопасности.

– Несмотря на все благодушие этой дамы, мы будем ее стеснять. Так что в ваших же интересах активизировать поиски. Ихиро-сан, когда эта история закончится, вы мне за все ответите. Тоже мне шнорер нашелся!

– А что такое шнорер? – заскулил тот.

– На идише так звучит слово «попрошайка»!

– Вы говорите на идише? В таком случае у вас бесспорные способности к языкам, – признала Эфросинья, за несколько мгновений до этого спустившаяся по лестнице.

– В довершение всех бед Джина напрочь отказывается пожить у дочери! – продолжал Кэндзи. – Я буду волноваться. Виктор…

– Хорошо, я буду спать в вашей гостиной. Таша, ничего не зная, этого явно не оценит.

– Бедный мой друг, неужели вы в самом деле считаете, что Таша не в курсе ваших шалостей? Святая простота! Ну что, мы договорились, вы остаетесь здесь?

– Да, да, – скрепя сердце уступил Виктор.

На вершине лестницы показалась Джина.

– Нет. Тем более что одна я в любом случае оставаться не буду. Попрошу Мели ночевать на нашей половине. В обращении со скалкой она настоящий эксперт.

– Ага, только пирожные на вечер приготовить не может! – запротестовала Эфросинья. – Потому что ровным счетом ничего в них не понимает!

– Скалка – эффективное оружие защиты. Так что поторопитесь, друг мой, фиакр вас уже заждался. Ступайте и воспылайте чувством к божественной Саде Якко, ее изысканность вас обязательно пленит. Сколько времени вас не будет?

– Радость моя, я…

– Ступайте, вам говорят, вы нужны мне живым.

Джина подождала, пока они не ушли, и повернулась к Виктору.

– Вы разгневаны, – заметила она.

– Разгневан? Кэндзи, не понимая, что перед ним разверзлась пропасть, отправляется устроить бенефис в театре, где работает Ихиро! У меня нет слов, я крайне разочарован вашим легкомыслием.

– Постарайтесь поставить себя на мое место и на место Кэндзи! До тех пор, пока дело не прояснится, театр будет идеальным убежищем. И кому какое дело, что я могу остаться вдовой? Вы с Жозефом – двое сумасшедших. По вашей милости Таша, Айрис и я вот уже какой год не знаем покоя.

– Не говоря уже обо мне! – воскликнула Эфросинья, замахнувшись на сына, который предпочел отскочить в сторону, уворачиваясь от возможного удара.

«Болван! Как будто я, мать, в самом деле могу ударить сына! Ах, как же он тяжек, этот мой крест!»

– Эгоист! – добавила Джина. – И вы еще осмеливаетесь ревновать мою дочь к ее знакомым! На вашем месте, Виктор, мне было бы стыдно. Я предупредила Кэндзи: если он умрет, я его брошу!

Она была настолько возмущена, что даже стала заговариваться.

– Джина, я прошу прощения, но…

– Мне не за что вас прощать, ведь изменить человеческую натуру невозможно. Но играть в вашем возрасте в полицейских и воров! Это, признайтесь… Вы ставите под удар будущее Алисы. Если, предположим, книжная лавка перестанет приносить доход, на что вы будете ее растить? С некоторых пор торговля идет ни шатко ни валко, и Кэндзи это очень беспокоит. А в вас, его приемном сыне, он не видит никакой опоры.

– Клиентов стало меньше из-за Выставки и жары.

– Точь-в-точь как мой первый муж. Тот тоже отказывался брать на себя любую ответственность. Преобразование общества стало для него высшим приоритетом – до такой степени, что он напрочь забросил семью.

– Кстати о Пинхасе…

– Не произносите больше его имени в моем присутствии Он принес нас в жертву Революции, чтобы присоединиться к когорте бизнесменов. А в шестьдесят лет умудрился родить третьего отпрыска – ребенка, который, став взрослым, не сможет знаться с папочкой. Замечательное достижение.

– Своими словами вы сразили его наповал! – одобрила Эфросинья.

Джина поднялась по лестнице. На втором этаже хлопнула дверь.

– Мели! Где вы! – позвала она.

Виктор подошел к Жозефу и кивком головы подал знак следовать за ним в подсобку.

– Вот, возьмите. Джина поручила мне купить эти билеты для вас, Айрис и вашей матушки, с которой вы, по случаю, сможете помириться. Она просит вас сегодня вечером тайком от Кэндзи сходить на спектакль Сады Якко и присмотреть за ним.

– Стало быть, только что она ломала комедию?

– И да, и нет, вы же знаете женщин! Я рассказал ей, как Кэндзи намеревается воспользоваться нашими советами. Ступайте и предупредите Эфросинью.

– А кто вечером останется с детьми?

– Дядюшка. Он ни в чем не может им отказать. Таша не возражает.

– Вы даже не представляете, на что идете. Это хуже полицейского расследования.

– Обожаю детей, одной дочери мне недостаточно, во мне живет душа вождя целого племени.

Жозеф с сомнением поглядел на него.

Фиакр застрял в заторе, образовавшемся в результате аварии с участием автомобиля. Они опоздали и в зал, выдержанный в стиле «ар-нуво», смогли попасть только в антракте, по окончании первой части представления, во время которой давался сеанс магии.

– Видела, радость моя? Здесь яблоку негде упасть, какое счастье, что мадам Джина зарезервировала для нас места! – воскликнула Эфросинья, шествуя перед Айрис.

Они уселись в третьем ряду. Здание театра Лои Фуллер было украшено рельефным изображением этой американской актрисы. На барельефах, фризах и кариатидах она извивалась как змея. Чопорный молодой человек с пышной шевелюрой и лорнетом, сидевший неестественно прямо рядом с Жозефом, не сводил глаз со сцены, закрытой занавесом с изображенными на нем греческими мотивами. В ожидании ритуала, предназначенного для узкого круга посвященных, он постепенно впадал в транс и поэтому проявил явное неудовольствие, когда его сеанс медитации был нарушен раскатистым голосом Эфросиньи.

– Что-то я проголодалась, надо было взять леденцовой карамели. Лапочка, передайте мне программку. Ка-бу-ки, онна… гата, буё… Тарабарщина какая-то! Иисус-Мария-Иосиф, теперь, чтобы куда-нибудь сходить, нужно обязательно быть полиглотом! Могли бы и на французский перевести!

К ней повернулся молодой человек.

– Мадам, кабуки представляет собой традиционный японский театральный жанр. Само название состоит из трех частей, ка – это музыка, бу – танец, ки – сценическое искусство. Повседневная жизнь в рамках этого жанра сублимируется до языка жестов, необычайно тонкого и весьма замысловатым образом закодированного. Руки, глаза, голова актера выражают чувства, но никак не разум. И манипуляции с различными предметами тоже не случайны.

Эфросинья, вытаращив глаза, в страхе смотрела на него.

– И как разобраться во всей этой каше?

– Если человек восприимчив к нравственным конфликтам, печальным историям любви и эпическим повествованиям, тогда все идет из глубины души. Оннагата – это актеры-мужчины, которые, начиная с XVII века, играют женские роли.

– Благодарю вас. Но неужели вы хотите сказать, что Садо Якко – мужчина?

– Сада Якко, – поправил ее собеседник, скривив рот. – Нет, это женщина. Раньше выступала в комедиях при дворе императора, изумительно танцует и играет на тринадцатиструнной арфе кото. Бывшая гейша, обладает несравненными музыкальными талантами, а ее сценическая игра представляет собой редкую смесь необузданной страсти и достоинства. Сада Якко берет на себя смелость нарушать правила традиционного японского театра и воплощать собой героиню.

– Ну, это не бог весть какая находка, – проворчала Эфросинья.

Она удобнее устроилась в кресле и прошептала на ушко Айрис:

– Эти японцы не изобрели ничего нового. Сара Бернар с успехом играла роль мужчины, к тому же молодого, когда ей уже было далеко за пятьдесят! И создала «Орленка» Эдмона Ростана!

Чувствуя себя неловко от бестактности матери, Жозеф закашлялся.

– А танец буё? – спросила она соседа, который смерил ее презрительным взглядом.

– Этот танец – удел куртизанок и онногата.

– И вы любите подобные зрелища?

– Андре Жид, мой литературный собрат, горячо убеждал меня посмотреть это представление, которое дадут всего лишь сто двадцать три раза. Подобно ему, я уже не первый раз здесь. Постановку спектакля осуществил Отодзиро Каваками, Сада Якко – его жена. В первый раз это было откровение, даже несмотря на то, что «Гейшу и рыцаря», которая в Стране восходящего солнца длится два дня, у нас уложили в полчаса. Спектакль представляет собой вольную трактовку «Дамы с камелиями», действие происходит в Японии XVI века. Кроме того, я горячо полюбил «Кесу»[104], которую играют, чтобы чередовать представления. К сожалению, в этом зале нет места, чтобы продолжить сцену в зрительный зал с помощью помоста, как это делают в Японии. Все, тихо, начинается!

Занавес отошел в сторону, явив взорам средневековый замок и цветущие вишни, при виде великолепных оттенков которого публика восхищенно ахнула.

Музыканты уселись в левой части сцены и заиграли странную мелодию, в такт которой солист стал выкрикивать какие-то стенания. Звукам флейты и ударных вторил какой-то щипковый инструмент.

– Вон та лютня с длинным грифом называется сямисэн, а две деревяшки, с помощью которых подчеркивают реплики актеров, – хесиги, – прошептал собрат Андре Жида.

Главные действующие лица пьесы – гейша Кацураги и самурай Нагойя, окруженные многочисленными исполнителями в разноцветном гриме, – рассказывали грустную историю своей любви зрителям, ошеломленным великолепием парчовых нарядов и причесок. Сада Якко, то с высоким, нашпигованным булавками шиньоном на голове, то всклокоченная и лохматая, декламировала свои тирады, под конец переходя на вибрато и неподвижно застывая в торжественной позе, выставив вперед развернутый веер. Убаюкиваемый ее монотонным голосом, Жозеф клевал носом и погружался в дрему. Айрис, опасаясь, что он вот-вот захрапит на все лады, похлопала его по плечу. Жозеф подпрыгнул – в самый раз для того, чтобы увидеть на сцене самурая с волосами, стянутыми на затылке в хвостик, размахивавшего непомерных размеров саблей. Эфросинья толкнула сына локтем в бок.

– Проснись, радость моя, а то вся эта мелодрама плохо закончится!

Сада Якко монотонно запела, отчего Жозеф не замедлил вновь впасть в коматозное состояние. Гром аплодисментов заставил его тут же выпрямиться. Он встал, предпочитая не замечать презрительных взглядов соседа.

– Прошу прощения, мне нужно на воздух, эта пьеса действует на меня как снотворное.

– Куда это ты собрался? Есть еще второе отделение. Мария-Луиза, она же Лои Фуллер, будет потрясать своими полупрозрачными шелковыми покровами, превращаясь то в бабочку, то в цветок, – заявила Эфросинья. – Так написано в программке. Черным по белому.

– Я ухожу, подожду вас на улице.

В тот самый момент, когда он дошел до выхода, на сцену вышла пухленькая женщина. Под гром аплодисментов она, манипулируя бамбуковыми шестами, стала размахивать струившимися полотнищами, отливающими разными цветами, а затем завертелась, будто летящий на электрический свет мотылек.

«От этого вертлявого ерзания только голова кружится», – подумал Жозеф, направляясь за кулисы.

Небольшие размеры артистических уборных не позволяли всем членам труппы одновременно снимать грим. Приоритет оставался за дамами.

Какой-то человек в широких штанах внимательно присмотрелся к Жозефу и прошептал несколько гортанных фраз другому актеру – с наклеенной тонзурой на голове. Тот подошел, приблизил свой лик на дюйм к лицу Жозефа и вполголоса произнес:

– Пиньо-сан, бегите, пока Мори-сан вас здесь не увидел!

Под красным гримом, указующим на то, что перед ним положительный персонаж, Жозеф разглядел моржовые усы.

– Ихиро! Вы играли на сцене!

– Совершенно верно, как и Мори-сан. Я думал, вы знаете. В своих самурайских доспехах он выглядит просто восхитительно, и даже если ему, как и мне, отведена немая роль, пьеса от этого хуже не становится!

Жозеф утвердительно кивнул головой. Признаваться, что во время спектакля он неплохо вздремнул, не было никакой необходимости.

– И он, и я очень гордимся, что нам позволили выступить в качестве действующих лиц. Вы видели какой восторг выказывали зрители? Это вам не ярмарочный балаган, это театральная постановка, подобных которой в вашей стране отродясь не было, – прогнусавил Ихиро.

– Вы определенно профессионал наивысшей пробы. Убирайтесь отсюда. – приказал чей-то сдавленный голос.

Ихиро с Жозефом подпрыгнули.

– Очень умно. Я здесь инкогнито! Вы не подумали, что за вами могли следить? – добавил голос.

«Кто это говорит? Коротышка с цитрой? Худосочный тип с флейтой? Большой барабан? Длинноносый? Или лысый, закованный в латы?»

Окинув по очереди внимательным взглядом музыкантов и актеров, Жозеф остановился на воине, щеки и лоб которого, в знак враждебности, были покрыты синей краской.

– Я веду наблюдение, – заверил он.

– Ведите его где-нибудь в другом месте! – ответил голос.

Жозеф в смущении пробормотал:

– Мадам Джина вол… волнуется, где… где вы будете ночевать?

– Мадам Фуллер, выступающая в роли импресарио этой японской труппы, любезно предоставила в наше распоряжение одну из грим-уборных. Мы будем спать на ватных матрасах и питаться за счет принцессы.

– Значит, Ихиро останется здесь?

– Какая редкая проницательность, Шерлок Пиньо, – отрезал Кэндзи. – Берите своего компаньона и побыстрее закругляйте свое расследование, чтобы я мог покончить с этой монашеской жизнью!

– Вряд ли вам стоит жаловаться, ведь вы всегда мечтали оказаться в центре внимания. Теперь женщины будут наперебой добиваться вашей благосклонности.

– Ах, как же он тяжек, этот мой крест! – парировал Кэндзи и отвернулся от зятя.

К тому моменту, когда Жозеф вышел из театра, Айрис уже какое-то время пыталась успокоить неустанно бушевавшую Эфросинью:

– Ну наконец-то! Что это еще за манеры? Ты ведешь себя как какой-нибудь грубиян! Надо же, улизнул, как воришка, а нас посреди ночи заставил его дожидаться!

– Ты пропустил прекрасную хореографическую постановку, – упрекнула Айрис мужа. – Эта Лои Фуллер во всех отношениях перещеголяла танцовщиц из «Мулен Руж»!

– Прошу прощения, но в переполненном зале я чувствовал себя как селедка в бочке.

Он встал между женой и матерью и взял их под руки.

Они прошли через небольшой садик, окружавший театр, и направились по улице Парис, где толпились прохожие, очарованные фасадами, освещенными тысячей огней.

– У меня такое ощущение, что при ревматизме будет в самый раз, – заявила Эфросинья.

– Что будет в самый раз? Толпа? – недовольно буркнул Жозеф.

– Нет, электричество.

В нескольких метрах за ними упругим шагом двигался силуэт. В правой руке он сжимал веревочку, на конце которой исполняло акробатический танец йо-йо.

Глава шестнадцатая

Вторник, 31 июля

Повесив на плечо сумку, битком набитую творческим наследием Клода Проспера Жолио де Кребийона[105], Жозеф вышел из антикварной лавки в тупике Муссе. В голове его вертелась мысль, более навязчивая, чем маленький демон. Если «Таймс» опубликовала заметку о корабле-призраке, то, как справедливо предположил Виктор, какие-то французские газеты могли напечатать эту информацию, снабдив ее новыми деталями.

«Какой же я дурак, надо было просмотреть номера “Паспарту” за 99-й год. Если я пойду туда еще раз, этот педант Рено Клюзель может что-то заподозрить. Нужно попытать счастья в других редакциях. Это отнимет уйму времени, хотя гарантий, что я найду интересующую нас заметку, нет никаких. Вот черт! Тяжелый случай».

На бульваре Дидро Жозеф остановился, перевесил поклажу на другое плечо и спустился к Лионскому вокзалу в поисках стоянки фиакров на улице Шалон.

На краю тротуара какой-то мальчишка в жандармской пилотке, сделанной из газеты, соорудил бумажный кораблик, пустил его плыть по канаве и шел за ним до тех пор, пока тот не потерпел кораблекрушение у разинутой пасти канализационного коллектора.

«Да!» – подумал Жозеф, не сводя глаз с головного убора парня.

Его пульс забился быстрее. «Да! Бишонье!» Пиньо зашагал по улице Шалиньи, затем, между больницей Сент-Антуан и казармой Рейи, свернул на узкую улочку и оказался перед вывеской:

БИШОНЬЕ И СЫНОВЬЯ

Конфетти и аксессуары для праздников

Зонты. Шляпы. Маски

– Марсуэн[106]! – заорал он толстому парню, который был занят тем, что сваливал газеты на повозки, стоявшие у двери в подсобку. – Эй, Марсель!

Тот поднял голову, распахнул объятия и бросился навстречу гостю.

– Жозеф! Ты? Ах, мой дорогой Пинюф[107], я чертовски рад тебя видеть!

Марсуэн, Пинюф – этими прозвищами они называли друг друга в те времена, когда бегали по улицам столицы в коротеньких штанишках и выкрикивали заголовки первых страниц газет.

Марсель Бишонье – косая сажень в плечах и чуть косоглазый – с такой силой прижал Жозефа к своей могучей груди, что тот попросил пощады.

– Дай мне хотя бы снять сумку с поклажей.

– Мой старый Пинюф! Мы не виделись с тобой уже больше двух лет.

– Мог бы и зайти к нам в лавку.

– Да заходил я. И даже виделся с твоим партнером, японцем, который сказал мне, что где-то пропадать для тебя – обычное дело. Что привело тебя ко мне?

– Я покупал неподалеку книги. Пришел поинтересоваться, как поживает твое семейство. Я получил твою открытку, извещающую о рождении наследника. Значит, теперь у вас уже четверо?

– Да, причем одни мальчишки. Когда-нибудь они придут мне на смену. Я расширил дело, и теперь у меня восемь работников.

– Как поживает супруга?

– Каролина с детьми в деревне. Я отправил их к бабушке с дедушкой, а то в Париже в такую жару жить невозможно. Может, пропустим по стаканчику?

– Давай, но только лимонад. Запах у тебя, как всегда, еще тот.

– Это хлорка, она используется для отбеливания бумажной кашицы перед ее окрашиванием. Я привык! Сейчас меня завалили заказами на изготовление зонтиков от солнца. Да здравствует Выставка! Да здравствует зной! У меня были проблемы с водоснабжением, но сейчас все устроилось.

– Ты по-прежнему выкупаешь нераспроданные газеты?

– Надо думать! Ведь они – мое сырье.

– Может, тогда выручишь меня? После рождения Артура я больше не храню дома подшивки газет, а мне нужна одна статья, опубликованная в прошлом году.

– Что конкретно ты ищешь? Ежедневное издание, еженедельник, ежемесячник? Нужно спросить у папаши Теофиля, он сортирует их в зависимости от размера и текстуры и способен выследить даже букашку на кукурузном поле. Я пока подожду своих рассыльных, они вот-вот должны вернуться с улицы Круассан, а потом мы с тобой промочим горло. Давай, старина Пинюф!

– Давай, старина Марсуэн!

Папаша Теофиль, еще крепкий, но уже седовласый малый, повел его по хитросплетениям лабиринта, состоявшего из бумажного хлама, вышедшего из-под печатного станка.

Там были разрозненные номера «Иллюстрасьон», «Пети Журналь», «Монд иллюстре», «Голуа», «Матен», «Сьекль», «Фигаро» – сотни и сотни публикаций.

Папаша Теофиль почесал затылок.

– Номера за 99-й год должны находиться в глубине, наверху вон тех стопок. Возьмите лестницу. Я, со своим позвоночником, который гремит, как кастаньеты, ею больше не пользуюсь. Собираете материалы для ваших романов? Они потрясающи, больше всего мне нравится «Кубок с острова Туле», я читал его целых три раза. Ну хорошо, я вас покидаю, хочу немного перекусить, пока жара не стала удушливой.

Жозеф посмотрел на бумажные завалы, сбросил пиджак, поднялся по лестнице и мужественно взялся за работу.

Успехи Жозефа были поистине блестящи. Он смотрел на Виктора, который читал вслух статью в «Тан», опубликованную 16 мая 1899 года под заголовком:

НОВЫЙ «ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ»?

…«Комодо» перевозил груз ценных пород дерева, слоновых бивней, сахара. И хотя премия, полученная Энтони Форестером, капитаном «Эсмеральды», составляет не более одной пятой стоимости «Комодо» и его груза, она все же представляет собой весьма внушительную сумму. Экипаж «Комодо» состоял из капитана Дункана Кэмерона, его старшего помощника Брэда Бейкера, боцмана Мэтью Уолтера, в чьем подчинении была палубная команда…

Виктор осекся на полуслове.

– Боцман? Мэтью Уолтер. Вот черт! Этот боцман был убит здесь, в Париже! А раз так, Жозеф, то Кэндзи ничего не угрожает!

– Тоже мне, открыли Америку! Вы меня утешили, если Мэтью Уолтер и боцман – одно и то же лицо, можно перевести дух… Продолжайте.

…боцмана Мэтью Уолтера, в чьем подчинении была палубная команда, пяти матросов и кока азиатского происхождения, чьи имена нам не сообщили. Поиски этих людей успеха не принесли. Можно почти с полной уверенностью сказать, что их поглотили волны Атлантического океана.

– Вам бы надо взглянуть на письмо, которое Даглан нашел в позаимствованном у Энтони Форестера бумажнике, – развязно предложил Жозеф, – потому как сюрпризы еще не закончились.

Виктор повиновался.

Кок Исаму теперь плывет по реке Стикс в компании с Лакуто. У его хозяина, японца, обнаруженного в книжной лавке «Эльзевир» на улице Сен-Пер, ничего не найдено. Безотлагательно узнайте, живет ли он по указанному адресу. Боцман займется им и уберет как нежелательного свидетеля. Увидимся вечером, ровно в шесть часов в месте, где хранится урожай. Не опаздывайте.

ОМОДО

– Кок! Им был Исаму Ватанабе? Все трое – Форестер, Уолтер и Исаму – ходили в плавание. Они были знакомы? Если да, то это напоминает сведение счетов.

– Три вопроса остаются без ответов. Кто такой Лакуто? Что искали в доме Ихиро? Что подразумевается под «урожаем»?

– Чтобы без колебаний отправить на тот свет всех этих людей, «Комодо» должен был перевозить груз намного более ценный, чем было заявлено, – сказал Виктор. – Может, там был какой-нибудь контрабандный товар? Это чистой воды домысел, но две жертвы, пронзенные стрелами, вряд ли договорились встретиться в «Отеле Трокадеро» только для того, чтобы сходить на Выставку. Что же касается Исаму Ватанабе, то я нутром чую, что он тесно связан с Энтони Форестером и Мэтью Уолтером. Получается, что существует четвертый душегуб, готовый на все, лишь бы заполучить этот «урожай», который неизвестно у кого хранится. И мы должны его найти.

Легри задумался.

– Убийца боцмана, по всей видимости, является тем человеком, который написал Форестеру письмо. Поэтому Кэндзи и Ихиро по-прежнему угрожает опасность.

– Могли бы и признать мои заслуги, я чуть себе лоб не разбил, балансируя на этой лестнице. Хотя да, понимаю, если бы это случилось, вы просто сказали бы: «Ну и слава богу, одним меньше будет»!

– Нет, Жозеф, я бы искренне вам посочувствовал. Я так думаю, что нужно еще раз наведаться в квартиру Ихиро, может случиться так, что от нас ускользнула та или иная деталь. Полагаю, вы напрочь выбились из сил во время этой опасной вылазки к другу Бишонье, поэтому самоотверженно отправляюсь на улицу Лекурб в гордом одиночестве. Что же касается вас – ни на минуту не упускайте Кэндзи из виду.

Своей спорадической забастовкой кучера фиакров посеяли такую суматоху, что Виктор решил воспользоваться «Гладиатором» – велосипедом, который семья подарила ему по случаю сорокалетия.

Обессилевший, обливаясь потом, он оставил машину в помещении для мусорных контейнеров.

Легри совершенно не ожидал, что по завершении восхождения по лестнице ему откроет дверь пышнотелая белокурая деревенская красавица с васильковыми глазами – из категории тех, что тешили его эротические грезы до тех пор, пока он не воспылал страстью к зеленоглазой рыжей прелестнице. После того как Виктор представился, девица отвела его к бабушке, которой незадолго до этого принесла корзину овощей. Старуха покачивалась в кресле-качалке, на коленях у нее сидел кот.

– Опять вы, сударь? Пришли сообщить новости о господине Ихиро?

– Нет, я пришел кое-что узнать у вас.

– Посмотреть на меня анфас? Не надо, я этого не люблю!

Внучка приладила ей акустический рожок и спросила, четко выговаривая каждый слог:

– Твой сосед вернулся, бабушка?

– Хватит тебе, Мариетта! Если бы он объявился, я бы тебе сказала. Сударь, меня вот что беспокоит – вы говорили, что господин Ихиро вернется на этой неделе, забрали его постельные принадлежности, а теперь получается, что он куда-то пропал? Вы ввели меня в заблуждение.

– Мадам, у меня и в мыслях не было вас обманывать. Дело в том, что два дня назад господин Ватанабе от нас съехал, и теперь я беспокоюсь – он выглядел каким-то озабоченным.

– Есть от чего встревожиться, ведь человек ни с того ни с сего с места срываться не станет… Кстати, вспомнила! Его ищете не только вы. Вечером того самого дня, когда вы явились сюда впервые, ко мне в дверь постучал какой-то господин. Хотел поговорить. Поскольку вы оставили мне свою визитную карточку, на случай если господином Ихиро будут интересоваться, я отдала ее ему.

– Как он выглядел?

– Что до этого, то голова моя к тому времени уже была затуманена бенедиктином, на улице смеркалось, а свечу я не зажигала.

– Ваш сосед определенно стал объектом всеобщего интереса.

– Зачем вы пришли?

– Я ищу матросскую сумку, она может навести меня на след.

Не давая бабушке времени для ответа, Мариетта незаметно подала Виктору знак и увлекла его к двери.

– Бабушка, я сейчас вернусь, мне нужно кое-что сделать.

– Куда ты? А мой суп? Кто его будет варить?

Мариеттта тихо затворила за собой дверь.

– Сударь, вы из полиции?

– В некотором роде.

– По поводу этой сумки мне кое-что известно. Пойдемте в прачечную, – велела Мариетта, подталкивая его к темной лестнице.

На веревках за окнами прачечной висели рубашки и чепцы. Едва переступив порог, они оказались окутаны удушливой, влажной атмосферой. Виктор промокнул носовым платком лоб. Пока Мариетта разговаривала с седовласой клиенткой, служившей в одном из окрестных господских домов, он смог не торопясь оглядеться.

Две прачки поставили посреди комнаты корзину с чистым бельем. Одна из гризеток тут же бросилась сортировать одежду, другая побрызгала горячей водой с крахмалом на муслиновое платье в горошек. Несмотря на жару, пузатая печка, набитая углем под завязку, полыхала жаром. Вокруг очага на досках стояли утюги всех форм и размеров.

– Это гриб, это поляк, вот это петух, а там утюг для гофрирования, – объяснила Виктору гризетка, которая занималась муслиновым платьем, надев его на доску.

Она схватила утюг, поднесла его к щеке и стрельнула глазками в сторону обольстительного визитера. Затем разгладила лишнюю складку и поставила его на круглую чугунную подставку.

– Оборки должны быть безупречными. Крахмал пачкается… да и пахнет плохо, правда?

Виктор скривился и кивнул.

Когда утюг из горячего стал теплым, девушка умело прошлась по нему щеткой, чтобы очистить от грязи, и вновь стала гладить.

Служанка сначала долго судачила по поводу своих господ, затем заговорила о покушении, стоившем жизни королю Италии.

– Когда супруг прочитал ей газету, госпожа сказала: это судьба!

– Да, – поддакнула Мариетта, – судьба, она точно такая же, как мы, ей отдыхать тоже некогда.

– Мой господин служит счетоводом в Палате мер и весов и поэтому весьма сведущ в подсчетах. По его мнению, все эти покушения неизменно совершаются летом и обязательно в воскресенье. Сади Карно[108] убили летом, австрийскую императрицу тоже. А теперь и Умберто I, в него тоже стреляли летом, в день Творца.

«Пути Господни неисповедимы», – отметил про себя Виктор.

Служанка ушла, держа в руке корзину с выглаженным бельем. Две гризетки, занимавшиеся утюжкой, пошли пообедать в тени дворика шорника, не забыв одарить Виктора самыми очаровательными улыбками.

Тот обратился к Мариетте и сказал:

– Готов вас выслушать, мадемуазель.

Девушка покраснела, смущенная и польщенная разговором с этим молодым человеком, столь же удивительным, как Эдмон Дантес, герой романа «Граф Монте-Кристо», который она как раз дочитывала.

– Понимаете… У господина Ихиро поселился этот загадочный молодой человек. Он был мил, неболтлив, весьма любезен и обходителен. Раньше жил на каких-то островах.

– На каких именно?

– Там женщины плетут венки из цветов и прогуливаются под пальмами с… без… словом, ничем не прикрывая грудь.

Мариетта поднесла ладонь ко рту и мысленно себя отругала. Она чуть было не сказала «с голыми грудями»! Затем вдруг представила себя обнаженной и всем естеством захотела, чтобы сидевший напротив незнакомец положил ей на грудь свою руку.

«Пресвятая Богородица, в наказание я в воскресенье в церкви двадцать раз подряд произнесу “Отче Наш”», – пообещала она себе.

– Таити? – настойчиво гнул свое Виктор, тронутый смущением Мариетты.

Промелькнувшее перед мысленным взором видение женщин с пышными бюстами ввергло его в замешательство. Он отошел на пару шагов и натолкнулся на утюг для гофрирования, к счастью, холодный, который тут же упал на пол. Легри нагнулся и поднял его.

– Простите. Таити? – повторил он.

– Нет, они оканчиваются на «йи».

– Гавайи?

– Да, точно. Мне так горестно, ведь его убили… А какой красивый был иностранец. Он наблюдал за моей работой, и я…

– Откуда вы узнали о его смерти?! – перебил ее Виктор.

– Моя хозяйка выписывает «Иллюстрасьон». В ней была статья на полстраницы, рассказывавшая об убийстве азиата лет тридцати, которому пронзили стрелой грудь. К ней прилагались два фото. Я тут же узнала Исаму. Это меня очень опечалило.

– А фамилию этого Исаму вы знали?

– Нет, он назвал мне только свое имя, в тот самый день, когда подарил раковину, в которой можно услышать море, если, конечно, вокруг не очень шумно.

– И вы не сообщили эти сведения полиции? Они же обладают первостепенной важностью!

Щеки Мариетты вновь залились румянцем, а пальцы затеребили лоскут ткани.

– Я испугалась. Испугалась, что меня в чем-то обвинят. Или что преступник отомстит мне или бабушке. Я сирота, и воспитывала меня она. Когда я была еще маленькой, дедушку заподозрили в том, что он украл со стройки на улице Гренель доски. Его посадили в тюрьму, в сырой камере он заболел и вскоре умер от воспаления легких.

Виктор, смягчившись, кивнул головой.

– Исаму вручил вам какую-то сумку?

От волнения у девушки перехватило горло, поэтому она тоже кивнула, но затем все же смогла продолжить:

– Да. Он спросил у меня, видела ли я море – французская речь давалась ему не без труда. Я ответила, что нет. Тогда он поведал мне, что был матросом, что проводил жизнь на кораблях, бороздивших моря и океаны, и что эта сумка – самое ценное, что у него есть. Боялся, что ее у него украдут. И я согласилась оставить ее у себя.

– А сейчас она по-прежнему у вас?

Мариетта закусила губу, скрестила на груди руки и призналась:

– Нет. Вчера какой-то господин устроил мне допрос с целью выведать, не знаю ли я, что случилось с вещами квартиранта господина Ихиро. Я боюсь неприятностей. Он либо был полицейский, либо знакомый Исаму. Здесь мы с ним были одни, только он и я.

– И вы отдали ему сумку.

– Да. Подумать только, он мог обвинить меня в краже! В голове у меня пронеслось множество мыслей, смекалка и мужество покинули меня, в чем я очень раскаиваюсь.

– Это не ваша вина. Что представлял собой этот индивидуум?

– Был похож на великого князя.

Виктор растерянно посмотрел ей в глаза. Она что, смеется над ним?

– Он назвал вам свой дворянский титул? Это был русский?

Девушка хихикнула, смех сначала застрял у нее в горле, затем она затряслась от хохота, что на довольно длительное время лишило ее возможности говорить.

– Да нет же, «великим князем» в наших краях называют филина. Этот человек был похож на сыча, его седые волосы, топорщившиеся по обе стороны головы, напоминали собой совиные уши.

Виктору не пришлось напрягать мозги – это описание в точности соответствовало внешности Робера Туретта.

– Он заставил меня взять десять франков и дал адрес отеля, в котором остановился, на тот случай, если будут найдены другие пожитки Исаму. Велел оставить их у администратора для постояльца из двадцать седьмого номера.

– Он называл Исаму по имени? Это очень важно.

Она стала грызть ноготь большого пальца, и этот жест напомнил Виктору о схожем пристрастии Таша.

– Нет, только японским другом, оказавшимся в затруднительном положении.

– Как по-вашему, этот визитер знал о его смерти?

– Он о ней даже не обмолвился.

– Вы не смотрели, что было в сумке?

Мариетта нервно барабанила пальцами по краю накрытого скатертью портняжного стола.

– Такой соблазн у меня был, но я сдержалась. Из-за раковины. В противном случае я была бы повинна в предательстве.

Над ними повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь гудением печки да отдаленными ударами молотка.

– Мне нужен адрес, который он вам оставил.

Ни слова не говоря, девушка вытащила из блузы клочок бумаги.

«Палас-отель», 103–113, авеню Елисейские Поля, – с нарастающим волнением прочитал Виктор.

Это был Робер Туретт!

– Что-то еще?

– Да, сегодня произошла странная история. Утром явился какой-то тучный господин. Он был вежлив, элегантен и говорил с каким-то своеобразным акцентом, определить который довольно трудно. Венгерский, испанский…

– Почему вы причислили его именно к этим народам?

– По манере выговаривать «р». Он произносил этот звук раскатисто.

Виктора вдруг охватило неистовое желание закурить, но он настолько дрожал, что не осмелился вытащить сигарету из лежавшей в кармане пачки.

– И ему тоже была нужна матросская сумка! Когда я рассказала, что вчера ее забрал другой господин, лицо его побагровело, он начал кричать, что это скандал, что эта сумка была украдена у него и что он подаст жалобу. Затем потребовал, чтобы я описала ему этого сыча. Я запаниковала. А вдруг он бы меня задушил? Поэтому я подчинилась и даже написала ему название отеля. У меня и так забот хватает, и я не хочу потерять работу из-за господ, которым до меня нет никакого дела! Иначе нам с бабушкой только и останется, что умереть с голоду в подворотне. Я благословила небо, что хозяйки прачечной в этот момент не было и что Виолетта с Жюстиной были рядом, ведь этот толстяк стал пинать столы для утюжки, чуть их не переворачивая, и даже разбил глиняный горшок с крахмалом. Разгром! Мы втроем бросились бежать и обратились за помощью к кузнецу, толстяку Изамбару. Он схватил дубинку, ринулся к нам, но толстяк к тому времени уже испарился.

Рассказ отнял у Мариетты последние силы, она пошатнулась, и Виктор ее в самый последний момент подхватил, прижав к себе чуть сильнее, чем того требовали обстоятельства.

Он подвел ее к тротуару, усадил на тумбу, а сам вернулся в прачечную за водой. Мариетта жадно припала губами к кувшину, жидкость пролилась на корсаж, тесно облегавший ее округлости.

– После вашего визита у меня будут неприятности? – прошептала она.

– Нет. Мне пришлось вам солгать. К полиции я не имею никакого отношения. Я друг Ихиро, и мое единственное желание заключается в том, чтобы решить эту головоломку. Не вы одна боитесь быть причастной к уголовному преступлению. Господин Ватанабе до смерти напуган насильственной смертью квартиранта. Вам нужно немного поесть, чтобы восстановить силы.

Девушка встала и с признательностью посмотрела на него.

– Благодарю вас, я кое-что припасла на обед.

Виолетта с Жюстиной вернулись в прачечную, стрекоча, как сороки.

– Флиртуете, мадам Мариетта?

– Мадемуазели, больше я не буду досаждать вам своим присутствием. До скорого! – бросил Виктор и заторопился к своему велосипеду.

– Нет-нет, останьтесь! – с мольбой в голосе воскликнула Виолетта.

Мариетта с сожалением посмотрела Виктору вслед и попросила Господа, чтобы это была не последняя их встреча.

После легкого ужина в компании с Таша и Алисой Виктор заперся в своей фотографической лаборатории – каретном сарае, который он когда-то снял у Бодуэна. В теплое время года на печке были разложены отпечатки, рассортированные по сюжетам: кустарные промыслы, дети за работой, ярмарки, букинисты.

Над мойкой он повесил несколько фотографий с Выставки. Авеню де ла Мотт-Пике в день ее открытия, 14 апреля, заполненная трамваями и омнибусами, уступающими дорогу автомобилям официальных делегаций. Незастроенные территории на авеню Сюффрен. Главный вход работы Рене Бине[109] с возвышающейся над ним статуей Парижанки, декольтированный наряд которой был выполнен по замыслу дома моды «Пакен». Андалузия времен мавров с диорамой, переносившей зевак из Альгамбры в Альказар. Кафе-ресторан «Ла Фериа», в котором можно было полюбоваться выступлениями севильских танцовщиц в компании Бони де Кастеллана[110] и Клео де Мерод[111]. Бродячий пес на самодвижущемся тротуаре. Раздел механики во Дворце металлургии и горнорудного дела с его исполинскими трубами. На его любимом снимке были запечатлены операторы Луи Люмьера, занятые съемкой шуточной драки на улице Наций, оружием в которой служили цветы. Легри полюбовался этой сценой, в которой ему самому хотелось бы принять участие, вращая ручку камеры, и дал себе обет как можно быстрее съездить в Монтрёй-су-Буа к Жоржу Мельесу.

«С помощью кинематографа я хочу приручить время. Когда Таша, меня, наших близких, всех, кто нам дорог, не станет, дети наших детей смогут увидеть как мы ходим, смеемся и строим рожицы… И в действительности мы останемся жить…»

Он отогнал от себя эту перспективу, помеченную печатью грусти, и вновь вернулся в прошлое. На него тут же обрушился целый вал противоречивых вопросов. Может, он опять пошел по ложному пути? Что, если Фредерик Даглан, он же Уильям Финч, водит его, Жозефа и Кэндзи за нос? Кем был этот Исаму? Мог ли Ихиро им солгать? От всего этого голова шла кругом, и Виктор решил сосредоточиться на Робере Туретте. Какую роль тот играл в этом таинственном деле? Что должно было храниться в матросской сумке, чтобы этот так называемый рисовальщик обманом выманил ее у Мариетты? И если за ним водились какие-то грешки, стал бы он раздавать свой адрес каждому встречному?

А как насчет толстяка, готового разнести прачечную только потому, что у Мариеты больше не оказалось сумки? Кем он был? И какими мотивами руководствовался?

Разглядывая портрет хозяина одного из ресторанов, президента «Клуба стокилограммовых», Виктор вспомнил упитанного типа, который подошел к комиссару Вальми у входа в «Отель Трокадеро». Англичанин… нет, шотландец. Как же его звали? Жанг, Янг? Да, Янг.

– Дьявольщина! – закричал Виктор. – Он же говорил по-французски, раскатисто выговаривая «р»!

На листе бумаги в клеточку он набросал эскиз. Посередине кружок, изображающий «Отель Трокадеро», вокруг четыре силуэта, соединенные с ним линиями: Энтони Форестер, Мэтью Уолтер, Уильям Финч и Янг.

– Двое из них были убиты стрелами, как и Исаму Ватанабе. Я должен все выяснить и устроить Даглану форменный допрос.

Виктор порылся в кармане, вытащил смятую пачку сигарет, карандаш, носовой платок и перчатки, выругался, засунул руку поглубже, извлек на свет божий смятую бумажку и тщательно ее разгладил.

– «Пикколо нуво», понедельник, среда, полдень, Лионская улица, – вслух произнес он.

Глава семнадцатая

Среда, 1 августа

Фредерик Даглан толкнул перед собой дверь «Пикколо нуво». Этот ресторан, притаившийся в проеме моста, по которому проходила железнодорожная линия Париж – Бри-Конт-Робер, и предлагавший клиентам блюда по фиксированным ценам, был братом-близнецом старого «Пикколо», располагавшегося когда-то среди останков крепостных укреплений Парижа, и отличался от него только наличием антресолей.

Анхиз и Мария Джакометти экономили на чем могли, чтобы в один прекрасный день продать харчевню в Клиньянкуре и купить другую в XII округе. С момента своего приезда из Италии в 1886 году они сохранили об этом квартале самые нежные воспоминания, и дожить спокойно в нем жизнь теперь для них было не бесплодной мечтой. Анхиз священнодействовал за прилавком, его миниатюрная супруга, уроженка Калабрии, заправляла на кухне. Что касается клиентуры, то теперь она состояла уже не из зеленщиков, а из железнодорожников и конторских служащих.

Два раза в неделю Фредерик Даглан приходил в зал, беленный известью с синькой, и устраивался за столом, покрытым клетчатой скатертью, напротив деревенской горки для посуды. Эта обстановка напоминала ему голодное время, когда семь лет назад он, зажав под мышкой сундучок «напечатай сам», приходил к Анхизу и в обмен на еду целый день прилежным почерком переписывал меню.

С тех пор ничего не изменилось, разве что в величественных усах хозяина и в волосах его жены появилась проседь.

– Как дела? – проворчал Анхиз.

– Как охотничьи угодья вокзал просто изобилует дичью, особенно когда свисток возвещает о прибытии поезда. Меня никто не спрашивал?

– Никто. Спагетти по-болонски подойдут?

Фредерик Даглан одобрительно кивнул и уставился через витрину на улицу. Ему нравилось околачиваться в районе Лионского вокзала. Пассажиры бросались, чтобы нанять извозчика, и предъявляли багаж инспекторам, которые препятствовали беспошлинному ввозу товаров в город и ставили на багаже крестики. После чего за дело брались посредники, выкрикивая номера фиакров и запихивая в них чемоданы и тюки. В царившей вокруг суматохе Фредерик Даглан облегчал карманы нескольких жертв в приличных костюмах и отправлялся обедать к Анхизу. По сравнению с многочасовыми блужданиями на солнце по лабиринтам Выставки этот заработок был не так утомителен.

За долгие годы расследования преступлений Виктор приобрел способность сразу обнаруживать слежку и нюхом чуять даже малейшие признаки присутствия подозрительных лиц. Поэтому в ресторане – небольшом, прокуренном и в этот час переполненном по причине полуденного зноя – он решил уступить место конторскому служащему, торопившемуся побыстрее съесть свой обед, и отошел от столика, за которым набивал брюхо субъект с глазами навыкате и обвислыми усами, который был всего лишь безобидным торговцем писчей бумагой.

Из осторожности он предварительно позвонил Жозефу, рассказал, что собирается делать, и в половине девятого вечера назначил ему в этом же ресторане встречу.

Наконец он увидел Фредерика Даглана, сидевшего за столиком в углу перед целой горой спагетти.

– Смотрите-ка, Легри, вы как раз вовремя. Эй, Мария! Еще тарелку и бутылку сиенского вина! Легри, позвольте дать вам совет – заткните салфетку за манишку, а то потом подумают, что вы кого-нибудь порешили ножом! Полагаю, вы намереваетесь меня о чем-то попросить?

– Верно. Я хочу попросить вас о двух услугах, каждая из которых не лишена определенного риска.

Фредерик Даглан на мгновение перестал жевать и поковырялся кончиком ножа в зубах.

– Нет ничего проще. Если бы я не обожал приключения, то сделался бы чиновником.

Мария Джакометти поставила перед Виктором тарелку с обжигающими спагетти и налила в бокалы кьянти.

– Ваше здоровье, Легри, – сказал Даглан, чокаясь. – Я вас слушаю.

– Нужно пробраться в гостиничный номер некоего Робера Туретта и стащить матросскую сумку.

– Ешьте, а то потом остынет. Накручивайте макароны на вилку, а то вы обращаетесь с ними, как последний недотепа. Предложение принимается. Стянуть что-нибудь у частного лица мне раз плюнуть, это мой любимый вид спорта. Что еще?

– Мне хотелось бы, чтобы вы раздобыли сведения о некоем толстобрюхом типе, который, по странному совпадению, является постояльцем одного из «Отелей Трокадеро». Арчибальд Янг, шотландец, когда говорит по-французски, раскатисто произносит «р».

– Кто из этих господ в очереди первый?

– Туретт. Живет в «Палас-отеле», роскошном заведении на Елисейских Полях. Номер 42. Внешностью напоминает Мефистофеля из «Фауста»: румяные щеки и характерная прическа с рожками на голове.

– Елисейские Поля, черт возьми! В этом случае порыться в его вещичках мне будет вдвойне приятно. Легри, я ваш должник! А кто возвращает долги – обогащается сам.

– Общество порицает подобный способ оплаты векселей, – возразил Виктор.

– Общество мне не друг. Почему люди остаются честными? Одни потому, что нарушение закона отнюдь не приводит их в возбужденное состояние, другие в силу того, что у них в банке есть приличный счет. Не забывайте также о том, что наша финансовая система основана на банкротстве большинства усилиями меньшинства – якобы обладающего утонченными манерами, но при этом способного на самые гнусные происки.

– Как и подобает адвокату дьявола, вы выступаете в защиту сомнительного дела. Вместе с тем для того, чтобы среди бела дня пробраться в гостиничный номер, требуется ловкость. Нужно точно знать, что постояльца там нет, и располагать достаточным временем, чтобы устроить обыск по всем правилам.

Фредерик подобрал кусочком хлеба остатки еды с тарелки.

– Вы правы, Легри, и вполне заслуживаете, чтобы вас приняли в воровское братство. Для подобного случая у меня заготовлен план, при том, однако, условии, что вы найдете абсолютно надежного сообщника.

– Я или Жозеф подойдем?

– Нет, ваш Туретт сразу что-то заподозрит, особенно если вы с ним уже встречались.

– Беда в том, что он уже приходил к нам в лавку. В тот же день мы виделись с ним еще раз – на Выставке десятилетия в Большом дворце.

– Это было не случайно, сей тип шел за вами по пятам.

Виктор от удивления выронил вилку.

– Откуда вы знаете?

– Наблюдал за его маневрами. Внешностью он и в самом деле похож на балаганного дьяволенка.

– Вы за нами следили?

– Будет вам, Легри, не подвергайте сомнению жизненный опыт бывалого ловкача. Я взял на себя обязанность защищать вас и господина Мори, а в таком деле без тайных ухищрений не обойтись. Как бы там ни было, я видел как он подошел и присоединился к вам. Теперь вы обращаетесь ко мне за помощью, и я убежден, что этот Туретт имеет самое непосредственное отношение к переданному мной вам письму с угрозами.

– Передать вы его нам передали, но не сообщили никаких подробностей, кроме того, что оно было найдено в украденном бумажнике Энтони Форестера.

– Подобное недоверие делает вам честь, доказывая всю серьезность вашей позиции. Осторожность лишней не бывает. Не мешайте мне прикрывать вас. Я человек мудрый, Легри. Поделись секретом с другом – и этот друг, у которого тоже есть друзья, разнесет его всему свету, для пикантности добавляя: «Только никому не говори!» Вы на короткой ноге с комиссаром Вальми. Не делайте такое лицо, эти сведения мне сорока на хвосте принесла.

– Я не доносчик.

– Лишь до тех пор, пока вы мне доверяете. Выбирайте: либо вы предоставляете мне кредит доверия, либо поручаете эту работу другому взломщику. При этом не забудьте позаботиться о том, чтобы не столкнуться с этим толстопузым шотландцем лицом к лицу.

– Договорились. Но я не знаю ни одного плута, способного…

– Одолжите мне вашу жену.

Виктор, в этот момент отпивавший из своего бокала, поперхнулся и закашлялся.

– Что? Вы совсем обнаглели? – наконец смог он дать отпор.

– Вы неправильно меня поняли. Это лишь на время. И с самыми благими намерениями.

– Но Таша ничего не знает об этом расследовании! Если она догадается, что я опять взялся за старое, то до конца дней будет осыпать меня упреками!

– В таком случае признайтесь, пока она сама не додумалась. Скрытность подтачивает семейную жизнь. Она приводит к подозрительности, ревности, обману и, в конечном счете, заканчивается обоюдным безразличием. Говорю вам об этом со знанием дела. Со временем ваша очаровательная половина устанет от вашего двуличия. Так что взвесьте все «за» и «против» и не стройте из себя оскорбленного мужа. Итак?

– Почему именно Таша?

– Она ваша жена, к тому же умница, вы обожаете ее до такой степени, что готовы делиться даже самыми незначительными проблемами.

«А еще потому, что она мне приглянулась», – подумал Фредерик Даглан.

Затем махнул рукой хозяйке ресторана и воскликнул:

– Мария! Запиши все на мой счет!

– Нет-нет, я… – запротестовал Виктор.

– Ах, Легри, и сложный же вы человек! Если бы в жизни вы чаще уступали, на вашем лбу сейчас было бы меньше морщинок.

Время тянулось, как сладкая патока. Закутавшись в потертый редингот покойного отца, напялив на ноги грубые солдатские башмаки с схватив корзину с посыпанными сахаром булочками, Жозеф вынашивал против Виктора планы показательной мести. Порученная ему миссия была достойна всяческого сожаления, нелепый наряд оставлял желать лучшего. Вот уже два часа он расхаживал по Парижской улице, от «Дома смеха» до театра Лои Фуллер, выискивая глазами подозрительных личностей. За это время его внимание привлекли двое деревенских кюре в поношенных сутанах, три процессии британских клиентов туристического агентства Кука, полдюжины испанцев в красно-зеленых галстуках, стайка горничных в праздничных платьях, одетый с иголочки унтер-офицер и двое подвыпивших новобранцев. Один злобный кабатчик прогнал его, не переставая твердить:

– Никудышная публика, таким разве что объедки за су подавать! Сбывайте свое барахло где-нибудь в другом месте!

Жозеф лишь в самый последний момент ускользнул от бдительных полицейских, вылавливавших тех, кто занимался незаконной торговлей.

Пиньо впился зубами в одну из своих булочек и продолжил патрулирование перед фасадом театра Лои Фуллер, стена которого извивалась волнами судорожных конвульсий[112].

Рядом, обливаясь потом, бесцеремонно встал со своей колясочкой рикша. Жозеф предложил ему булочку, но он отказался, сославшись на то, что она вызовет у него приступ удушья – с учетом того, что в горле у него пересохло больше, чем у копченой селедки.

– Но когда человека мучает жажда, он пьет!

– Я не имею права, это запрещено дирекцией.

– Даже тем, кто работает от муниципалитета?

– Да.

– Но ведь кучера имеют право на дешевое красное вино!

– Я не кучер, я лошадь.

С этими словами рикша пустился в рассуждения о визите шаха, о покрытой толстым слоем грязи Сене, о реформе правописания, о том, как бить китов и чем охота на них отличается от лова креветок, о сыне короля Умберто, готовившемся унаследовать престол и взойти на него под именем Виктора Эммануила III, а также о малагасийской, шведской, русской, бельгийской, неаполитанской и антильской кухнях, блюда которых, в угоду гостям Выставки, готовили из французских продуктов – котлет из Нормандии, цыплят из Сарта, чечевицы из Пюи-ан-Веле и масла из Мон-Валерьен.

– Для клячи вы прекрасно в этом разбираетесь, – пробурчал Жозеф.

– Со всеми этими претенциозными дамами, которых мне доводится за собой таскать, я стал этаким росинантом-эрудитом. Похоже на то, что англикашек в Пекине окружили китайские войска и решить этот вопрос никак не удается.

Чтобы остановить излияния навязчивого зануды, Жозеф стал насвистывать какой-то мотивчик. Голова у него горела, он на все лады поносил Виктора за то, что тот определил ему неблагодарную роль шпиона.

– Избавьте меня от вашей велеречивости, – желчно бросил он человеку в зеленом мундире, который стоял, опираясь на свою колясочку, – я должен сосредоточиться.

– На чем? На продаже булочек? Три четверти своего товара вы уже слопали!

– Оставьте меня в покое!

– Почему бы вам со мной не поговорить?

– Потому что ваш разговор – сплошной монолог.

Рикша наградил его обиженным взглядом, впрягся в свою колясочку и с горемычным видом поплелся на Парижскую улицу.

Жозеф подождал, пока он не растворился в потоке прохожих. Виктор велел ему явиться в «Пикколо нуво» только после начала первого действия «Гейши и рыцаря».

– Он меня эксплуатирует, – пробурчал Жозеф, задыхаясь в своем каторжном наряде. – Целых пять часов болтаться без дела. Он считает, что я новичок и не в состоянии расставить ловушку. Ну ничего, я ему еще покажу.

Посвятив утро работе над портретом Алисы, Таша пообедала с дочерью и отвела ее к мадам Бодуэн. Оставшись в нижней юбке и кофте, она, босоногая и с распущенными волосами, наслаждалась прохладой мастерской. Воздух, струившийся в снабженное задвижкой окно, был не такой горячий, как в предыдущие дни. Она с удовольствием повалялась часок в алькове, но потом все же решила сесть в кресло и полюбоваться незаконченным полотном, установленным на мольберте. От сонливости сознание ее затуманилось. Растянувшись на ковре, похрапывала Кошка.

В таком виде Виктор и застал жену – спящей и желанной. Умиляясь ее ранимостью, он боялся даже шевельнуться, приходя в ужас от той просьбы, с которой к ней явился. Разбуженная каким-то шестым чувством, Таша открыла глаза, зевнула и потянулась.

– Ах, боже мой, я задремала! Который час?

– Без малого три, – ответил он, становясь рядом с ней на колени.

– Ты не остался в лавке?

– Нет, там несет дежурство Жозеф.

Виктор тут же пожалел об этой ненужной лжи. Нужно было признаться, что Жозеф приглядывает за Кэндзи и Ихиро, а присматривать за лавкой осталась Джина. Но он все тянул время.

– Хочешь, я тебя причешу?

– А разве я растрепанная? – со смехом спросила она и пошла за щеткой в серебряной оправе.

Легри очень любил гладить ее пышную рыжую шевелюру, для него это было счастье, слегка окрашенное эротизмом, которым он делился и с ней. Кошка потерлась о ноги хозяина.

– Хочешь, чтобы я тебя погладил? Очень умно, теперь у меня все брюки будут в шерсти!

– Гадкая кошка, ступай лакать свое молоко и не докучай моему парикмахеру!

Таша встала и обвила его своими руками. Сейчас или никогда.

– Дорогая, я должен тебе кое в чем признаться. Я… Мы с Жозефом ведем расследование.

В плену живейших эмоций, Таша выпустила мужа из объятий и посмотрела на него в упор.

– Я так и знала! Визит этого типа, нелепое поведение Жожо, да и у Айрис на душе было неспокойно! Каждый год ты клянешься мне, что с этим покончено, что ты больше не будешь, но вновь и вновь уступаешь под влиянием этого наваждения. Ты даже не можешь сдержать свое обещание!

– На этот раз у меня просто нет выбора.

– Вздор!

– Для Кэндзи это вопрос жизни и смерти.

Чтобы заставить жену выслушать его, Виктору понадобилось приложить массу усилий и проявить всю свою настойчивость. Наконец, она успокоилась. Он в подробностях описал ей, что произошло с того момента, как Фредерик Даглан передал ему тревожное послание.

– Фредерик Даглан? Он же вор и анархист, как ты можешь слушать его заявления?

Таша преднамеренно раздувала свой гнев в надежде скрыть от Виктора, как и от самой себя, влечение к этому мнимому англичанину.

– Я вынужден положиться на него и в течение какого-то времени его использовать. Он предложил с твоей помощью заманить этого злодея в ловушку.

– И ты еще смеешь впутывать меня в это дело?

– Да, прошу тебя, помоги нам. Кроме тебя, эту роль сыграть некому.

– В самом деле?

Ярость Таша уступила место гордости, и она подошла к мужу.

– Айрис слишком импульсивна, Джина чересчур озабочена судьбой Кэндзи, Эфросинья… тут все ясно и без слов.

– И в чем же будет состоять моя миссия?

Виктор с удовольствием констатировал, что жена прибегла к будущему времени.

– Проще простого. Ты задействуешь весь свой шарм, чтобы как можно дольше задержать некоего человека, пока Даглан будет шарить в его гостиничном номере. С этим господином ты встречалась в Большом дворце в прошлый четверг.

– Иными словами, я буду приманкой?

– Да, любовь моя. Приманкой, обладающей неотразимым шармом. По крайней мере я на это очень надеюсь.

Когда Таша сошла у «Палас-отеля» с фиакра, пойманного с большим трудом по причине забастовки кучеров, страх в ее душе боролся с экзальтацией.

Она сделала глубокий вдох и заставила себя беззаботно пройтись вдоль столиков, стоявших под навесом у большой стеклянной витрины. И тут увидела его. На вид примерно сорок лет, румяное лицо, седина на висках, элегантный костюм, белая соломенная шляпа с черной лентой.

«Импровизируй!» – отдала она себе мысленный приказ.

Женщина вперила в него столь настойчивый взгляд, что он тут же обернулся и с оценивающим видом окинул красавицу, проявившую к нему такой интерес. Неправильно истолковав ее намерения, он приветливо махнул рукой, но тут же застыл как вкопанный: это же жена книготорговца!

– Мадам Легри? Какая неожиданность!

Таша преодолела несколько ступенек, отделявших ее от террасы, и подошла к нему.

– То-то мне показалось, что я вас где-то видела, господин…

– Туретт, Робер Туретт, – ответил тот, приподнимая шляпу. – На Выставке десятилетия я восхищался выполненной вами обнаженной мужской натурой. Позволительно ли мне будет что-нибудь для вас заказать?

Таша застыла в нерешительности, теребя в руках зонтик от солнца.

– Как-то неудобно…

– Полно вам, какие могут быть церемонии между собратьями по цеху! Я ведь тоже художник.

Туретт галантно встал и пододвинул женщине стул, на который она скромно присела.

– Какое совпадение! В этом городе, где полным-полно людей! – заметила Таша, чувствуя себя не в своей тарелке от той бесцеремонности, с которой он ее рассматривал.

– Такого понятия, как случай, попросту не существует. В тот вечер, когда мы с вами встретились на Выставке, Морис Ломье, этот торговец произведениями искусства, пригласил меня на ужин. Я сидел в самом конце стола и не сводил с вас глаз. И вот вижу вас снова.

– Если мне не изменяет память, вы были всецело поглощены разговором.

– Совершенно верно.

– Я договорилась встретиться с подругой, но пришла немного раньше.

– Мадам Легри, я буду несказанно рад, если ваша подруга немного опоздает!

Таша показалось, что она уловила в его словах легкий оттенок иронии. Неужели он что-то заподозрил? Коллеги никогда не называли ее по фамилии мужа, ведь под ее произведениями стояла подпись «Херсон». Может, ему ее так представил Виктор? Взгляд женщины упал на большие пневматические часы.

«Его нужно задержать еще на полчаса», – подумала Таша и хохотнула.

– Моя подруга ветрена до безрассудства, и пунктуальность отнюдь не входит в число ее достоинств.

– Тем лучше, это позволит нам с вами познакомиться поближе. Что будете пить?

– Лимонад с мятой.

Пока официант нес заказ, Туретт занимал ее рассуждениями о своем ремесле художника-анималиста.

– Передайте супругу мою благодарность, в «Серкль де ла Либрери» мне действительно подсказали, кому я мог бы продать свои этюды. За ваше здоровье, мадам.

Каждый из них сделал по глотку. Он по-прежнему не сводил с нее бесцеремонного взгляда, она всматривалась в толпу прохожих на тротуаре.

– Вам нравится искусство Востока? – ни с того ни с сего спросил Туретт.

Таша, выбитая этим вопросом из колеи, залилась румянцем и поспешила поднести к губам стакан.

– Восток большой, дорогой месье, – пробормотала она, – так что вашему вопросу недостает определенности.

– Взять, к примеру, Японию. В плане изобразительного искусства это настоящая сокровищница талантов. Я всегда хотел освоить каллиграфию. Как глупо – мне дали имя и адрес одного специалиста в этой области, проживающего здесь, в Париже, но он, к сожалению, переехал.

– Здесь я вам ничем помочь не могу, – ответила Таша с улыбкой, выражавшей сожаление, не лишенное доли любопытства, – зайдите к Самюэлю Бингу, он признанный знаток и порекомендует, к кому обратиться.

– Непременно воспользуюсь вашим советом. Может, он знаком с господином Ихиро Ватанабе, тем самым мастером, о котором мне говорили, – добавил Туретт, не сводя с женщины взгляда.

Таша напустила на себя безразличный вид, хотя в душе ее царило смятение. Теперь она понимала, что он сознательно позволил ей подойти и заговорить с ним, и знал, что ей это хорошо известно.

Из отеля с саквояжем в руке вышел Фредерик Даглан. Таша резко отодвинула стул, вскочила и замахала зонтиком.

– Вон она! Моя подруга! Вот дурочка, решила уйти! Соланж, подожди! Сожалею, сударь, благодарю вас и до скорого!

Не успел Туретт ничего предпринять, как женщина выскочила на тротуар, ринулась вперед, расталкивая толпу локтями, и схватила под руку какую-то даму в бирюзовом платье и большой, украшенной цветами шляпке. Робер Туретт насмешливо наблюдал за ее ухищрениями. Бирюзовая дама резко остановилась, вырвала руку, оттолкнула нахалку и побежала прочь со всей быстротой, которую позволяла узкая юбка. Таша направилась за ней к станции метро и растворилась в плотном потоке зевак. Робер Туретт бросил на стол несколько монет и поспешно ушел. Он не видел, как женщина села в стоявший у станции фиакр и как из него выпрыгнул Виктор. Таша лишь успела шепнуть мужу на ушко:

– Будь осторожен, он знает Ихиро Ватанабе.

Робер Туретт сбежал по лестнице, даже не подозревая, что из охотника он превратился в дичь.

Не спуская глаз с черной ленты на белой соломенной шляпе Туретта, Виктор прошел на станцию метро «Елисейские Поля». Небольшое, увенчанное куполом крыши здание, прозванное в народе «Дворцами», было заполнено любителями острых ощущений. Легри скатился по лестнице, ведущей к подземному вокзалу. Выложенный белыми плитами вестибюль искрился светом. Вдоль стен островком отдохновения стояли очаровательные садовые скамейки, высоко ценимые дамами и их чадами, которые блаженно наслаждались здешней прохладой. Во всем Париже это было единственное место, где царила комфортная температура. Виктор встал в очередь в кассу по продаже билетов и стал взвешивать свои шансы не упустить жертву, поскольку светлых соломенных шляп в потоке пассажиров было великое множество.

«Сесть ему незаметно на хвост будет трудновато!»

От Елисейских Полей до Венсенских ворот было пять станций, но из-за наплыва пассажиров Туретт вполне мог от него ускользнуть, особенно если бы снял головной убор. Легри увидел, как Робер протянул билет контролерше, водрузившей поверх шиньона полицейский головной убор, и бросился вперед, расталкивая пассажиров и оставаясь глухим к их протестам. Проездной документ Виктору удалось заполучить спустя несколько секунд после Туретта.

Внизу его с презрительным видом встретили сразу две соломенные шляпы. Одна плыла к краю платформы, другая стояла на месте. Какой из них отдать предпочтение? Легри попытался рассмотреть лицо владельца второй, но в этот момент перед ним встал служащий в красной ливрее с буквой «М» и во весь голос объявил:

– Поезд на станцию прибудет через три минуты! Вы не замерзли?

– Ага, воздух прямо-таки пропитан простудой, – весело бросил уличный сорванец.

– Да нет же, – возразила дебелая дама, которая столкнулась с Виктором и чуть было не сбила его с ног, – в метро можно хоть весь отпуск провести, не правда ли, сударь?

Виктор послал ей вслед проклятие. Ни одной соломенной шляпы на горизонте больше не было.

Чтобы обнаружить Туретта, он несколько раз подпрыгнул. Кошмар какой-то! Теперь в водовороте котелков, фуражек и дамских шляп с перьями кружили уже не два соломенных головных убора, а три, четыре, пять!

В приступе гнева Легри бросился вперед.

– Извините, простите. Боже праведный! Мой малыш, я его не вижу!

– Осторожнее, черт бы вас побрал, по рельсам пущен электрический ток, стоит к ним прикоснуться, и все – каюк!

– Протяните вашему малышу руку!

– Дамы и господа, отойдите!

У перрона остановились три вагона. Служащие открыли двери, и все бросились занимать места на скамейках.

Несмотря на все его сопротивление, толпа внесла Виктора внутрь первого вагона, где располагалась кабина машиниста поезда и его помощника.

Поезд тронулся в путь и втянулся в ярко освещенный тоннель. Легри ухватился за центральную стойку, не обращая ни малейшего внимания на экскурсовода в униформе, вовсю надрывавшего глотку:

– Дамы и господа, в этом месте начинается холм Елисейских Полей. Мы движемся вдоль канализационного коллектора. Через пять минут будет станция «Пале-Руаяль». Не устраивайте давку.

Виктор почувствовал прикосновение к позвоночнику чьих-то округлых форм.

«Метропроказница какая-то», – подумал он, констатируя дружелюбную самозабвенность опьяненных скоростью дам.

– Похотливый самец! Как вам не стыдно! Теперь у меня будет синяк! – возмутилась какая-то матрона.

По вагону пополз шепот, и Виктора смерили взглядом несколько дюжин глаз.

– Этот господин оскорбил меня неуместным жестом, – бросила она.

– Но мадам, это не я…

Легри опустил голову и принялся разглядывать туфли. «Он здесь! Да, это Туретт! Каналья! Он вот-вот от меня уйдет! Нужно пробиться к выходу!»

– Дамы и господа! Поезд прибывает на станцию.

Служащий, вручную открывавший и закрывавший двери, обеспечил высадку и посадку пассажиров. Белая соломенная шляпа с черной лентой маячила в нескольких метрах впереди. Виктор спрыгнул на платформу и взбежал по лестнице. Его сердце билось не в такт. Он выбежал на свежий воздух, пошатываясь от того, что столь быстро преодолел такое расстояние. Белая шляпа с черной лентой двигалась по направлению к «Гран Магазен дю Лувр»[113], Виктор следовал за ней по пятам. Лавируя меж двух потоков карет, человек пересек площадь. В какой-то момент Легри подумал, что потерял Туретта из виду, но потом увидел, что тот подошел к фанфарону, чья рыхлая фигура поразительно напоминала очертания толстяка, с которым он встречался на минувшей неделе, когда стоял с комиссаром Вальми у входа в «Отель Трокадеро».

«Это сон! Янг?.. Меня преследуют видения…»

Он стал пробираться среди разбившихся на группки недовольных кучеров.

«Это Янг!.. Эх, если бы мне удалось подслушать их разговор!»

Два приятеля скрылись в чреве «Гран Магазен дю Лувр». Виктор остановился перед витринами, за стеклом которых толпились покупатели, привлеченные распродажей белья. Через некоторое время он ушел. Что ни говори, но он раздобыл сведения первостепенной важности: Туретт и Янг были знакомы. Эту информацию он обдумывал все время, пока шел по улице Риволи до остановки омнибусов, курсирующих между площадью Мадлен и площадью Бастилии.

Жозеф не на шутку заскучал и стал сомневаться в целесообразности возложенной на него миссии.

«Если так будет продолжаться и дальше, уйду в монастырь братьев-капуцинов».

Он ощутил нарастающий в душе протест и пожалел, что рядом нет рикши, ведь когда моральный дух не на высоте, у тебя нет ни крошки хлеба, а желудок сводит от голода, то худшее, что может быть, – это одиночество!

Японская труппа разбрелась по саду театра, до начала второго представления «Гейши и рыцаря» оставалось еще больше часа.

Электрический ток воспламенил весь огромный балаган хаотичным нагромождением сияющих ламп. Усталость взяла верх над волей. Немного успокоившись по поводу ближайшего будущего Кэндзи, Жозеф решил уйти, предварительно купив лотерейный билет – в надежде, что он позволит ему пополнить кубышку, предназначенную для ремонта в квартире Эфросиньи. Пиньо стал прокладывать себе путь по Парижской улице, запруженной прожигателями жизни, жаждущими пошлых наслаждений. Пора было отправляться на встречу с Виктором на Лионскую улицу.

Жозеф плюхнулся на скамью на верхнем этаже «Пикколо нуво».

– Меня измучила жажда, я хочу есть и больше не желаю слышать ни о японском театре, ни о рикшах! – бросил он Виктору с Дагланом, которые сидели напротив.

– О рикшах? – удивился Виктор. – Они-то здесь при чем?

– Да так, ни при чем. Просто один такой донимал меня своим словесным поносом, пока я дежурил у театра. Пристал ко мне как банный лист!

– Две ваши первые жалобы мы удовлетворим, – продолжал шурин, – панированный эскалоп со стаканчиком красненького прогонят вашу досаду?

– Еще как! Я уже стал сходить с ума и думал, что врасту корнями в эту улицу, где все обращаются с вами на редкость скверно! Требую исчерпывающих объяснений.

Виктор вкратце обрисовал ситуацию, поведал о краже, совершенной Дагланом, и рассказал об участии в расследовании Таша.

– Туретт искал Ихиро, Янг искал сумку, а она у нас, – в заключение сказал он, – мы ждали вас, чтобы заглянуть в нее вместе.

Они открыли коричнево-серую холщовую сумку с морским якорем на боку. Из нее пахнуло средством для борьбы с молью. В верхней части лежали тщательно отутюженные рубашки. Даглан переложил их на скамью. В нижнем отделении были свалены друг на друга бумажные пакеты. В каждом из них хранилось по великолепному перу. Здесь их были сотни – бежевых, белых, переливавшихся всеми цветами радуги. Даглан присвистнул.

– И какой в этом смысл? – с набитым ртом спросил Жозеф.

– Все эти чудеса представляют собой целое состояние, – объяснил Фредерик. – На мой взгляд, среди них есть перья страуса, чомги, белой цапли, может, даже райской птицы, я не специалист. Столько драгоценных жемчужин, которыми парижская мода пользуется для украшения шляп наших элегантных дам. Господа, мы напали на след сети торговцев очень прибыльным товаром. Одним из ее элементов был Исаму. Можно не сомневаться, что в эту банду входит и Туретт. Ну, что вы на это скажете, господин Легри?

Виктор хранил молчание, мозг его работал на полную мощность.

– Думаю, что… Мне кажется… Послушайте, но ведь Робер Туретт – орнитолог!

– Ситуация проясняется. Туретт, Форестер и Мэтью Уолтер действовали заодно. Кто они? Мошенники? Контрабандисты? – спросил Жозеф, не переставая работать челюстями.

– Были. Двое из них уже мертвы.

– Вполне возможно, что у них есть еще перья, – заявил Фредерик Даглан. – Как бы там ни было, убийца у нас в руках.

– У нас же нет доказательств! Обнаружив пропажу сумки, Туретт покажет свой грозный оскал. Я волнуюсь, Таша и Алиса остались дома одни. И я уверен, что он с Янгом заодно, я их сам видел вместе. Мне пора, – заявил Виктор, скомкал салфетку и бросил ее на стол.

– А я займусь Янгом, – пообещал Фредерик Даглан.

Возвращение в театр Лои Фуллер чуть не обернулось катастрофой. Перед этим рикша спрятал свое снаряжение подальше от посторонних глаз и сменил красный мундир и фуражку на белую куртку и панаму. Дождаться ухода этого белокурого придурка, торговавшего сахарными булочками, оказалось делом нелегким. Этот тип отнесся к своей миссии очень серьезно и ни на минуту не ослаблял бдительности. Наконец, движимый чувством голода, он ушел, убедившись, что японцам, подкреплявшимся в саду театра, ничего не угрожает.

Дело чуть было не испортил продавец лотерейных билетов, появившийся в тот самый момент, когда белокурый придурок складывал свое барахло.

– Испытайте свой шанс! – загнусавил он.

Блондин не устоял перед соблазном выиграть куш и купил билетик в то самое мгновение, когда бывший рикша бегом направлялся в театр. Столкновения с ним было не избежать.

– Браво, вы отдавили мне ногу. Странно, мы с вами, случаем, не знакомы? У меня такое ощущение, что я вас уже где-то видел, – проворчал Жозеф.

Бывший рикша натянул поглубже панаму и уже собрался ретироваться, но тут у него на руке повисла подвыпившая женщина.

– Ты один, мой повелитель?

Человек в панаме оттолкнул от себя пьянчужку.

– Какой гадкий! Отказывается утешить сиротку без гроша в кармане.

Вокруг стала собираться толпа. Человек в панаме призвал прохожих в свидетели. Некоторые улыбались, убежденные в том, что сцена была разыграна для них специально.

– Причем на Выставке! Позор! – Девушка разразилась хохотом и переключилась на блюстителя нравственности с рябым лицом, бесцеремонно потащившим ее за собой. Блондин ретировался.

Человек в панаме засунул руку в карман и принялся наблюдать за японцами. Усевшись в круг, они с помощью палочек поглощали клейкий рис. Один из них привлек его внимание. Хотя человек в панаме и считал себя физиономистом, он был не в состоянии дать имя этому персонажу в кимоно и гриме, который придавал ему сходство с бешеным псом. Нервы его были натянуты до предела, он вытащил из кармана куртки круглый разноцветный предмет на веревочке, который в его руке тут же стал совершать пируэты. Сзади послышался чей-то визг.

– Пап, хочу это!

Сопливый мальчуган в матросском костюмчике тыкал пальцем в его йо-йо.

– Эй, дяденька, а ну дай его мне!

Человек в панаме попытался найти компромисс:

– На тебе, голубок, пакетик миндаля в сахаре. Я взял из него только два кусочка.

– Нет! Я хочу твою игрушку!

Человек в панаме нахмурился и напустил на себя грозный вид, способный обескуражить даже самого злобного китайского бандита. Юнец ухмыльнулся:

– Какой ты страшный!

– Убирайся! Или я тебе так дам, что будешь помнить меня, даже когда станешь немощным стариком! – прорычал он.

– Пап! – завопил мальчуган. – А дяденька злой!

Отец, бледный, с трудом стоявший на ногах старикашка, проблеял козлиным голосом:

– Жан-Поль, если ты будешь продолжать в том же духе, мы не пойдем аплодировать «Малышам Гийома»! Что же касается вас, сударь, будьте снисходительнее, это всего лишь ребенок.

– К тому же сопливый, вы бы его лучше нос вытирать научили.

Человек в панаме поспешно ушел и, прикрываясь кустом, стал наблюдать за садом. Проглотив свой рис, весь до последнего зернышка, японцы гуськом направились в театр.

Йо-йо ринулось вверх и снова грузно опустилось. Столько усилий и все напрасно! Вечер пропал зря. «Я еще вернусь. И буду возвращаться сколько нужно».

Глава восемнадцатая

Четверг, 2 августа

В три часа ночи Жозеф, страдая от бессонницы, ощупью прошел на кухню. Намазывая полбагета клубничным вареньем, он разглядел на растрескавшейся стене очертания подушки.

Вырванный из сна, в котором он тщетно пытался найти туалет, Виктор отправился по нужде. На обратном пути его нога ударилась о какой-то предмет, тут же отлетевший под кровать. Едва сдержав рвущееся наружу проклятие, он помассировал мизинец на ноге, встал на корточки и вытащил куклу Алисы. Она была совершенно лысая. На поиски ее оторвавшейся шевелюры ушло несколько минут.

– Линяет, – прошептал он, и на него внезапно обрушилось озарение.

На следующее утро, когда на часах пробило десять, взволнованный Жозеф встретил Виктора в лавке зычной фразой:

– Постель Ихиро!

– Перья! Заприте дверь на щеколду и бегом за мной, – приказал Виктор, устремляясь во двор дома 18-бис.

При их появлении оживленный разговор между мадам Примолен и Мишлин Баллю резко оборвался. Консьержка, которую их просьба явно раздосадовала, совершила восхождение на шестой этаж, гордо выпрямив спину.

– Надо же, эта старая карга почти не выходит из своей берлоги, но именно она сообщила мне о случившемся!

– О чем же таком она вам рассказала? – поинтересовался Виктор.

– Вы что, ничего не знаете? Утром какой-то чокнутый совершил покушение на шаха, когда тот выходил из своего дворца на авеню Малакофф. Когда правитель уже сел в свое купе, из собравшейся на тротуаре толпы выскочил какой-то субъект и попытался продырявить его тыкву из револьвера. К счастью, великому визирю с помощью генерала Парана удалось его разоружить. Не буду утверждать, что безутешно оплакивала бы смерть персидского царя, но она бы меня потрясла, особенно после убийства короля Италии. Чего они добиваются, эти анархисты? Чтобы на земле не осталось ни одного правительства?

– В отсутствии шаха гурии танцуют, – сказал Виктор.

– Очень остроумно! Только вот не гурии, а фурии! У вас что, зубов не хватает? Тогда обратитесь к логопеду! Ага, я вижу, вы мне не верите! Спросите у мадам Примолен, ей об этом рассказала мадам Бушарда, узнавшая новость от ломовика из «Маленького мавра», видевшего все своими глазами. Уф, я больше не могу! Первый раз в жизни взламываю дверь, – констатировала мадам Баллю, тяжело опускаясь на циновку мансарды.

– Поскольку у вас есть универсальный ключ, взламывать ничего не придется, – успокоил ее Виктор, – и о незаконном проникновении речи тоже не идет, ведь здесь вы у себя дома.

– Верно. Этот господин Ватанабе, помимо прочего, оказавшийся человеком более корректным, чем я думала вначале, – мой жилец, пусть даже квартира, в конечном счете, принадлежит вам.

Неужели в этой комнате жил один и тот же человек? Ее внешний вид позволял в этом усомниться. По одну сторону разделительной линии, состоявшей из трех циновок, выложенных в ряд, высилась груда коробок, набитых посудой и кухонными принадлежностями, по другую – царила спартанская обстановка в виде ватного матраса с периной, табурета с подсвечником и идеально ровной стопкой книг.

Жозеф полистал томики, посвященные статистике и похоронным обрядам разных стран, и вновь аккуратно, будто по отвесу, их сложил. Потом они с Виктором приступили к осмотру постельных принадлежностей. Пока Жозеф ощупывал подушки, его шурин схватил одеяло и резко его тряхнул. Из швов выпало несколько перьев, которые, кружась, стали медленно опускаться на землю.

– Эй вы! Поосторожнее там, я потратила уйму времени чтобы привести эту дрянную перину в порядок, а то она держалась на одном честном слове да бельевых прищепках! – проворчала мадам Баллю.

Ее лицо исказилось в гримасе.

– Господи Иисусе, простыни! Какая гадость! Чтобы пользоваться ими и дальше, в моющий раствор придется добавить сапониту и тереть их до скончания века!

Она протянула Виктору руку, будто прося подаяния.

– Думаете, я буду платить из своего кармана! Сапонит стоит денег. Эй-эй, может, вам на голову сегодня шкаф свалился! Что вы делаете?

Не обращая внимания на стенания консьержки, Жозеф с Виктором, охваченные внезапной яростью, стали столь безжалостно рвать подушки и перину, что комната тут же будто покрылась снежной пеленой. Беспрестанное чихание и кашель отнюдь не воспрепятствовали последующему разграблению матраса путем его вскрытия.

Охваченная паникой и гневом, мадам Баллю металась между Виктором и Жозефом, пытаясь остановить их, затем, запыхавшись, на несколько мгновений замирала, закрыв рот и глаза, и возобновляла свою бесполезную суету.

– Хватит! – завопила она.

И они наконец остановились. Лица их были окружены ореолом пуха.

– Ха, а ведь я надеялся совсем не на это, – невнятно пробормотал Жозеф.

– На что же вы надеялись? Найти бриллиант Дерианур[114], украшающий каракулевую шапку шаха?

– Нет, на бриллиант стоимостью в двадцать миллионов мы не рассчитывали, – признался Виктор, – просто думали, что здесь окажутся перья экзотических птиц.

– Вы спятили! Вам что здесь, лавка, торгующая пухом и пером? Здесь живет японский бумагомаратель, а не модистка!

– Повторите слово в слово то, что вы только что сказали, – приказал ей Жозеф.

Мадам Баллю попятилась – в смущении и задыхаясь от волнения.

– Вы спятили, – прошептала она, отчаянно пытаясь справиться с приступом кашля.

– Да нет, что вы сказали после.

– Вам что здесь, лавка, торгующая пухом и пером? – покорно пробубнила охваченная ужасом консьержка.

Жозеф щелкнул пальцами.

– Вот оно! Лавка на улице Бога! Она как раз торгует перьями! Вспоминайте, Виктор. Фуражка, найденная в номере Энтони Форестера, опилки деревянных плит для мостовой, идентифицированные аптекарем, фабрика на улице Гренель, улица Бога…

– Там что, есть такая лавка?

– В тот день она была закрыта.

– Значит, мы пришли сюда не напрасно. До свидания, мадам Баллю, простите нас за беспорядок, который мы тут устроили! – крикнул Виктор и бросился к двери.

Жозеф не отставал от него ни на шаг.

– Это уже ни в какие ворота не лезет! А кто будет наводить порядок и разгребать весь этот сор? Вы же дикари! Индейцы-апачи! Они разнесут грязь по всем лестницам!

– Присматривать за лавкой вновь придется Джине, – бросил вконец запыхавшийся Жозеф, устремляясь за Виктором, к изумлению мадам Примолен, тут же схватившейся за грудь.

«Где сатана, там суета сует», – подумала дама и перекрестилась.

Рабочие настилали на улице новую мостовую, поэтому никакого движения на ней не было. На тротуаре, между грудами строительного мусора, сновали пешеходы и велосипедисты.

Впереди Виктора с Жозефом на своем двухколесном коне катил человек. Уткнувшись носом в руль, он вез на плечах целую груду черных, связанных ремнем ящичков с медными уголками. Перед магазином по продаже перьев он затормозил, слез с велосипеда, сбросил поклажу на землю и прислонил машину к витрине. Затем вновь поднял ношу, толкнул перед собой дверь и вошел. Его примеру последовали и два приятеля.

– Эй! Господин Бискорне, это я, Норбер, ваш посыльный!

Виктор и Жозеф зажали носы. В воздухе висел густой запах воска, камфоры и средства от моли, густо сдобренный каким-то сладковатым ароматом.

Посыльный, бледный и болезненный тип, чем-то похожий на служащего похоронного бюро, принялся развязывать ремень, которым были стянуты ящички. Верхний из них представлял собой крышку, к нижнему были приделаны колесики. На вид все казались легкими.

Из-под прилавка, где он перед этим наводил порядок, вынырнул человечишко – тощий, но с выдающимся, нависавшим над поясом брюшком.

– Ага! Вот и ты! Ну что, встречался с комиссионерами?

Посыльный согласно кивнул головой и стал открывать ящички, в которых обнаружились чучела птиц, а также перья самых разных окрасок и размеров. Эта коллекция прекрасно гармонировала с ярким изобилием, которое предлагала экзотическая вселенная магазина.

Царствовало здесь перо – упакованное в ящички или бумажные пакеты, прикрепленное к стене или потолку. Виктору с Жозефом оставалось лишь определиться в нелегком выборе, чтобы, набравшись терпения, заняться изучением орнитологии: райских птиц, цапель с распростертыми крыльями, колибри, выпей и даже орла – в виде чучел.

При виде этих охотничьих трофеев Виктор очень скоро ощутил в груди стеснение, быстро переросшее в отвращение, и с облегчением услышал, что Норбер, уладив дела, стал прощаться.

– Чем могу быть полезен, господа? – спросил Бискорне, потирая руки.

– Мы журналисты, решили написать о представителях вашей профессии хвалебную статью. Один из наших корреспондентов – он как раз живет на этой улице – посоветовал обратиться к вам.

– Да? Как его зовут?

– Кажется, Туретт, Робер Туретт. У него весьма характерная прическа – по бокам лба торчат вверх две серебристые пряди. Сам он художник-анималист, пишет птиц и питает истинную страсть к Одюбону.

Бискорне почесал гладко выбритый подбородок.

– Сожалею, но это ни о чем мне не говорит.

– Мой дорогой друг, вы уверены, что не путаете его с Янгом, шотландцем, который говорит с ярко выраженным акцентом? – поспешил предположить Жозеф, обращаясь к Виктору.

– Мужчина в юбке? За всю свою жизнь я их ни разу не видел, ни издали, ни вблизи, – уверенно ответил Бискорне. – Единственная эксцентричная личность, живущая поблизости, – это неказистый на вид тип, который пишет натюрморты, корчит из себя богему, хотя на деле пачкун пачкуном.

– Как его зовут?

– Не знаю. Он часто приходит ко мне, смотрит на перья, на птиц. Пусть себе, я не против, он слишком нищ, чтобы у меня что-нибудь купить. Странно, что вы не располагаете более точными сведениями!

«Если это Даглан, то он настоящий хитрец», – подумал Жозеф.

– А какого он телосложения, этот ваш художник? – поинтересовался Виктор.

– В отличие от меня, пуза у него нет. Тощий как жердь, – заверил его Бискорне, с подозрением поглядывая на гостей, несмотря на всю свою веселость.

– На филина похож?

Ошеломленный Бискорне воздел руки к небу.

– Полагаю, вы шутите.

– Волосы у него с проседью? – гнул свое Виктор.

– А мне почем знать? Сей художник не ходит с непокрытой головой. Да и потом, какая разница, главное – что вы встали на защиту нашей профессии, которую некоторые любители птиц очень хотели бы дискредитировать. Посмотрите мастерскую?

– С удовольствием, – согласился Виктор.

Они прошли в подсобное помещение и направились по коридору в просторный зал, освещенный большим стеклянным окном.

– Здесь мы получаем товар и готовим его, – пустился в объяснения Бискорне. – Сначала его обезжиривают в пахучих ваннах, затем промывают в чистой воде. «Окрашивание в белый» представляет собой вымачивание в горячей воде с добавлением мела, в то время как для «окрашивания в синий» необходимо использовать индиго.

Он показал им красильщика, пропитывавшего маховые перья птиц, перед тем как отправить их на сушку. Другие работники, по большей части женщины, занимались сортировкой перьев в зависимости от их вида и размера.

– Чтобы они обрели былую гибкость и пышность, их держат над паром, на нашем жаргоне это называется «лоскованием». Мастерство заключается в том, чтобы превратить перо домашней птицы во что-то экзотическое, ведь сейчас перед вами немало перьев представителей самых заурядных видов, которым мы даем вычурные названия. Так перо индюка или пеликана превращается в «марабу», гуся – в «лебедя», эму – в «страуса», петуха – в «грифа», а цапли – в «эгретку».

«Несчастные пернатые, служащие вам сырьем, смеются над этим занятным вокабулярием», – подумал Жозеф.

– Наши лучшие труженицы – а в Париже они пользуются репутацией мастериц, способных выдержать конкуренцию со стороны Англии и Германии! – должны прекрасно разбираться в перьях, уметь их распознавать и знать их названия. А еще – находить в общей массе самые красивые и…

– Мы хотели бы поговорить с одной из этих дам, – прервал его излияния Виктор.

Обескураженный Бискорне выделил блондинку, более веселую по сравнению со своими хмурыми соседками-итальянками, и подал ей знак.

– Жаклин, эти господа – репортеры, они собирают материал о нашей профессии.

– Ох! Я же не умею говорить! – запротестовала девушка.

– Не прикидывайтесь скромницей, дитя мое, – велел ей Бискорне.

– Опишите в нескольких словах, чем вы занимаетесь, – поощрил ее Виктор.

Его обаяние подействовало.

– Ну, я насаживаю перья на небольшие латунные стержни, это называется «сажать на ножку», и с помощью ножа для чистовой обработки довожу до кондиции. Порой я их подстригаю, иногда даже завиваю, будто мастерица по изготовлению бумажных цветов. Другие девушки занимаются изготовлением целых искусственных птиц или только крыльев, служащих для украшения дамских шляп.

Жозеф чихнул, закрыв руками лицо.

– А этот пух, который летает повсюду, разве он не вреден для легких? – спросил Виктор.

Жаклин бросила быстрый взгляд на патрона, который в знак согласия прикрыл глаза.

– Отрицать это было бы ложью. Порой нам приходится нелегко. Перекрашивать, подрезать, лакировать дюжины перьев – от этого пальцы постоянно в клею и ты плюешься пухом чаще, чем того хотелось бы. Но я, сударь, обожаю мою работу. Это намного интереснее, чем шить целый день напролет, да и запах намного лучше, чем при укладке сардин в бочки! И потом, перья – это красиво. Словом, таких фантастических птиц, которых мы делаем вместе с другими девушками, даже в сказках не встретишь.

– Многие из них бесспорно стоят целого состояния, – осторожно начал Жозеф, – я читал, что если перья экзотических птиц утяжелить булавками, то свертки значительно прибавляют в весе и браконьеры без труда провозят их через таможню.

Жаклин в смущении опустила голову.

– Не верьте всему, что пишут газеты, вы же сами журналисты! И не слушайте всякую ерунду, мы честные люди! – воскликнул Бискорне.

– И все равно мне говорили, что райские птицы стали предметом надувательства – их продают по пятьдесят франков за особь, что само по себе является кругленькой суммой, но потом, распотрошив и ощипав, делают из них пять, а то и шесть чучел! – заявил Жозеф.

– Вас ввели в заблуждение, господа. Осмотрев самым тщательным образом наше производство, вы убедитесь, что скрывать нам нечего! – возмущенно возопил Бискорне.

Виктор с Жозефом обошли мастерскую, делая пометки, затем, явно удовлетворенные, объявили патрону, что увидели вполне достаточно.

– И не забудьте упомянуть, что в столице восемьсот цехов наподобие моего дают работу шести, а то и семи тысячам человек! Много предприятий могут обеспечить такое количество рабочих мест? – заключил Бискорне.

Женщина лет сорока, скрестив руки на груди и сжав губы, несла караул у прилавка, прижимая локтем блокнот. Она внимательно взглянула на троих господ в свой лорнет, отвела взгляд от Виктора с Жозефом и набросилась на владельца мастерской. Ее на редкость четкий выговор был окрашен легким британским акцентом.

– Вы еще долго будете дурачить людей, вступая в сговор с мнимыми орнитологами и перекрашивая перья домашней птицы в меркантильных целях? Какая подлость!

– Мадам Пэдлок, покорнейше прошу вас больше не удостаивать меня своими визитами! – зарычал Бискорне. – Мне до смерти надоело быть вашим мальчиком для битья! Я всего лишь коммерсант средней руки, и ни я, ни мои рабочие, не заключали с дьяволом пакта творить чудеса милосердия и изысканности, пользуясь оперением самых заурядных птиц!

Мадам Пэдлок, будто пастырь Библию, выставила вперед свой блокнот.

– Не забывайте, я принадлежу к Королевскому обществу защиты птиц^1![115]Мы прекрасно информированы! Ваша коммерция приводит к вымиранию целых видов! Мы уже с прискорбием констатируем исчезновение большого пингвина, очкового баклана, лабрадорской утки и странствующего голубя!

– Клянусь вам, я ни разу в жизни даже на пушечный выстрел не подходил к странствующему голубю! – возмущенно вскричал Бискорне, в знак раскаяния сцепив руки и поднеся их ко лбу.

– Серьезная угроза нависла над цаплями, в том числе белыми и малыми белыми, трагопанами-сатирами, фазанами, в том числе золотыми, никобарскими голубями, исландскими куропатками, а также райскими птицами, в том числе новогвинейскими, – невозмутимо продолжала мадам Пэдлок.

– Если даже предположить, что у меня есть перья всех этих пернатых, хотя это не так, должен вам напомнить, что в результате дорогостоящих научных экспедиций, снаряженных учеными, было установлено следующее: если подходить к поимке тех или иных птиц рационально, никакой угрозы их вымирания не будет. Мои собратья, как и я, торгующие перьями, отнюдь не заинтересованы уничтожать источник своих доходов. К тому же, вы забываете, что так называемым истреблением птиц наперегонки занимаются туземные жители.

– Знаю я ваши аргументы. Вы даже называете себя защитниками природы.

– Разве мы виноваты, что дамы, уступая требованиям моды, меняющейся год от года, выходят на улицу исключительно в шляпках, украшенных султанами или плюмажами? Если бы они предпочитали скорпионов и гремучих змей, нас бы оставили в покое! Разве они зимой не готовы с восторгом закутываться в меха невинных зверей? Мне не в чем себя упрекнуть, я пользуюсь лишь перьями самых заурядных птиц!

– Неужели вы осмелитесь отрицать, что с цапель живьем сдирают кожу? И что именно в Париже в 1884 родилась мода на шубы из страусиных перьев, этих бедных животных, которых выращивают на кейптаунских фермах, напрочь забывая, что они акридофаги!

– Акридо… как вы сказали? – переспросил Жозеф.

– Акридофаги. Это, молодой человек, означает, что страусы поедают саранчу, принося тем самым неоценимую пользу. Подобной похвалы не каждый удостоится.

Жозеф торопливо записал это слово, живо напомнившее ему о нашествии на столицу одной из десяти казней египетских. Его мысли переключились на бездну прибыльных катастроф, способных сдобрить собой следующий роман с продолжением, действие которого будет развиваться в Париже.

«Сена превратилась в сплошной кровавый поток. Нашествие комаров, слепней, лягушек, кузнечиков. Управляя летающей машиной, человек со способностями летучей мыши в компании со своей неразлучной страусихой восстановил порядок и помог вновь обрести счастье на Выставке, когда туристы, объевшиеся тухлой рыбы, стали сходить с ума… Да, но каким будет название? “Перья Вельзевула”? “Стрела Пантеона”? “Акридофаги саркофагов”?»

– Ну все, хватит! – воскликнул Бискорне. – Уж кто-кто, а отряд старых дев, которые разбрелись по нашим городам, не изменит порядок вещей в мире.

– Мир меняется, мой дорогой месье, и сегодня протестуют не только старые девы, на которых вы изволите намекать и к которым я, помимо прочего, не имею никакого отношения, потому как состою в браке и имею четверых детей. Два года назад в Америке вступил в силу закон, запрещающий ввозить, транспортировать и продавать на ее территории шкурки и перья определенных видов певчих птиц. А ведь еще десять лет назад в Соединенных Штатах, чтобы удовлетворить дамское кокетство и набить деньгами мошну, ежегодно убивали пять миллионов птиц.

– А как быть с краснокожими, а? Вы о них подумали?

– Несчастные жертвы колонизации! Они довольствуются малым и берут у природы лишь самое необходимое. Да, я о них подумала. Для человечества природа перестала быть неисчерпаемым источником богатств, это предвидели многие ваши писатели: Проспер Мериме, Виктор Гюго, Сюлли-Прюдом[116]. На тот случай, если это прошло мимо вас, сообщаю, что 19 мая сего года в Лондоне представители шести стран подписали конвенцию по защите животных, птиц и рыб Африки. И это только первое из целого ряда международных соглашений, направленное на сохранение планеты, которую краснокожие справедливо называют «Нашей матерью».

Мадам Пэдлок одарила троих мужчин извлеченными из блокнота проспектами, с достоинством убрала лорнет и вышла на улицу.

Багровый Бискорне, сжав челюсти, скомкал бумажку и бросил ее в мусорную корзину. Виктор и Жозеф под шумок удалились.

– Знаете, Виктор, эта дама навела меня на мысль. Американские индейцы не только украшают себя перьями. Они еще пользуются стрелами.

– Вы намекаете, что один из них пересек Атлантику, чтобы отправить на тот свет горстку незнакомцев в самый разгар Всемирной выставки? Вы занимаетесь плагиатом, примерно то же самое Кэндзи сказал об Ихиро, когда тот рассказал нам о смерти Исаму.

– Смейтесь, смейтесь, мне не привыкать. Но я настаиваю – копать нужно в этом направлении.

– Давайте не будем ничего копать, колдобин на этой улице и так хватает. Вы правы, мы должны разузнать об орудии преступлений, а также установить личность художника, захаживающего к Бискорне: как знать, может, им окажется Туретт, Даглан или Янг!

– Что касается Янга и Туретта, то вы прекрасно знаете, насколько каждый из них «тощий как жердь». В самом крайнем случае им может оказаться Даглан, хотя… я даже представить себе не могу, чтобы он пачкал натюрмортами холсты!

– Что бы вы ни говорили, а совпадение странное. Если верить аптекарю, то пыль на известной вам фуражке представляет собой опилки плит для деревянной мостовой, которую сейчас перестилают в одном-единственном месте – на той самой улице, где живет торговец перьями! Я хочу прояснить ситуацию до конца – вполне возможно, что тип, которого Курсон видел в двадцать шестом номере, где жил Форестер, обитает где-то поблизости.

– Вы предполагаете пройтись по всем домам? Блажен, кто верует.

– Когда я расспрашивал Курсона, он сказал, что человек в вельветовых рабочих шароварах может быть художником… Художником, Жозеф! Это Туретт!

– Вы описали его Бискорне, но тот его и в глаза не видел… Вы же не хотите сказать, что сей бравый коммерсант причастен к этому запутанному делу!

– На данном этапе расследования…

– Если хотите отправиться туда – скатертью дорога. Лично я предпочитаю тихо и незаметно вернуться домой – когда готовится обед или ужин, Эфросинья становится просто невыносимой.

Виктор застыл в нерешительности. Он уже не был так уверен, что Курсон произнес слово «художник». «Нет, это предположил я, он же говорил лишь об охотнике или аристократе. А еще уточнил, что на ногах субъекта были гетры, это я хорошо помню».

– Жозеф, возвращаемся домой.

Представления Янга об идеальном Эдеме сводились к тому, чтобы выкурить гаванскую сигару после хорошего ужина и прогуляться по саду, где никто не посмотрит на тебя косо только потому, что ты выдыхаешь клубы дыма. Когда-то Арчибальд сожительствовал с девицей, которая обзывала его холодной пепельницей, если он пытался ее поцеловать, а когда ему удавалось это сделать – вытирала губы.

– Одно из двух – либо сигары, либо я, – в конечном счете потребовала она.

Янг выбрал сигары. Склонившись над кустом гортензии, он незаметно стряхнул пепел.

– Огоньку не найдется? – обратились к нему на английском.

Голос принадлежал господину в клетчатом костюме. Янг выпрямился и встал на цыпочки, чтобы денди мог наклониться к нему, приставить кончик сигареты к его сигаре и прикурить.

– Мы с вами уже встречались? – спросил Арчибальд.

– Да. Но правильнее будет сказать – сталкивались. Эти двойные двери с тамбуром – настоящая ловушка. Мы с вами живем в одном отеле, занимаемся коммерцией и питаем особое расположение к табаку. Не удивлюсь, если мы станем неразлучными друзьями, – предрек Фредерик Даглан.

Он слегка прикоснулся к шляпе и откланялся. Арчибальд Янг по достоинству оценил его непринужденную походку и элегантность наряда, а затем продолжил свой променад, столь способствующий пищеварению.

Фредерик Даглан был собой доволен. Благодаря постоянной практике после приезда в Париж он не только не потерял навыков, но даже отточил их. Вытащить бумажник, прикуривая сигарету, было сродни фокусу иллюзиониста. Первостепенную роль, конечно же, играли ловкость рук и координация движений, но нужно было еще, чтобы эти движения создавали правдоподобную мизансцену. Отвлечь внимание жертвы, пока пальцы копаются в ее кармане, и уйти, пока она не заметила пропажи – это ловкий трюк, который публика, обожающая проделки титулованных фокусников на сцене, встретила бы бурными аплодисментами. Но мораль порицает подобные штучки, и Даглан довольствовался лишь тем, что молча поздравил себя сам.

Фредерик вошел в отель, направился к лестнице и взлетел на третий этаж. По пути Гедеон, которого он теперь снабжал презервативами, воруя их в одном из магазинов Честера, одарил его широкой улыбкой.

Запершись в номере, он открыл пухлый бумажник Янга, переложил в карман три четверти находившихся там банковских билетов, но оставил без внимания визитные карточки, рекламку «Шабане»1,[117]портрет милого создания в корсете с выполненной пером надписью «Фьяметта», равно как и буклет с фотографиями танцовщицы, порхающая в воздухе нога которой обнаруживала полное отсутствие панталон. Нахмурив брови, Даглан внимательно рассмотрел мешочек из ткани, в котором лежал плоский ключ с высеченной на металле надписью. Смахнув прилипшую к пиджаку ниточку, он достал свою сумку, вытащил из нее коробочку с модельным воском, открыл крышку, после чего вдавил в него ключ сначала одной, затем другой стороной.

Фредерик положил ключ обратно в бумажник, убрал коробочку, запер номер и быстро спустился на первый этаж, где, к своему удовольствию, увидел шотландца, который сидел перед стойкой бара в широком, глубоком кожаном кресле. За несколько мгновений до этого бармен поставил перед ним рюмку хорошего коньяку.

– Вы позволите? – спросил Даглан на английском.

– С удовольствием, господин…

– Финч, Уильям Финч. Гарсон, повторить! – бросил он уже на французском.

– С Энтони Форестером вы, случаем, не были соседями? – поинтересовался Янг.

– Был. Но теперь в этом подлунном мире он больше не может с кем-либо соседствовать.

– Узнаю юмор соотечественника. Полагаю, вам здорово досталось от этого инспектора, возомнившего себя Красавчиком Браммелом[118].

– Ага, досталось. На орехи. Наговорил такого, что хоть святых выноси. Вообразил, что я убийца. Обвинил в убийстве меня, человека, для которого главное в жизни занятие – убивать время. Вам он тоже устроил допрос с пристрастием?

– Ну конечно! Эти французы нас ненавидят, обвиняя в том, что мы сожгли святую, которая встала им поперек дороги, и разгромили императора, который их немало донимал. Сами переложили на нас грязную работу, а теперь чувствуют себя униженными и оскорбленными.

– Надеюсь, есть по крайней мере одна вещь, которую они нам прощают, – это говяжье филе на веревке. Прошу прощения, мне нужно позвонить поставщику, через минуту вернусь.

Фредерик Даглан бросился к телефонной кабинке, заперся в ней и стал цитировать тираду Макбета:

Что в воздухе я вижу пред собою?

Кинжал? Схвачу его за рукоять…[119]

Тем временем Арчибальд Янг допил коньяк и заказал еще одну порцию.

На обратном пути Фредерик Даглан, намереваясь сесть напротив, специально зацепился ногой за ковер, пошатнулся, упал на Янга, незаметно положил бумажник в карман его пиджака, извинился и рухнул в кресло. Арчибальд тут же проявил беспокойство по поводу его лодыжки.

– Вывих был бы очень некстати.

– Что касается вывихов, то их я получаю только в установленном порядке. Для меня злейшим врагом является таможня.

– Какое совпадение! Для меня тоже, хотя я перевожу через границу лишь безобидные сувениры из Города света – миниатюрные Эйфелевы башни, гипсовые Триумфальные арки и малахитовые здания «Опера», которые вскоре затмят собой веджвудские бонбоньерки, китайские вазы эпохи династии Мин и бирманские статуэтки Будды. И за эти безделушки приходится платить непомерные пошлины…

– Я возьму над вами покровительство, любезный. Позвольте предложить вам еще коньяку. Гарсон!

Фредерик Даглан с трудом удержался от улыбки.

«Мысль о том, что я предлагаю тебе выпить за твой же собственный счет, милейший, приводит меня в совершеннейшее изумление. Воспользуйся моей щедростью, ведь деньжат у тебя сейчас не густо!»

Глава девятнадцатая

Пятница, 3 августа

Джина мечтала посетить Дворец ниток, тканей и одежды, но признаться в этом дочери, неизменно демонстрировавшей презрение к подобной ерунде, не осмелилась. Поэтому они сошли с фиакра на авеню Бурдонне и направились мимо Дворца металлургии и горнорудного дела к Марсовому полю. Таша заранее решила пойти на бесплатный концерт под открытым небом, посвященный азиатской части России. Оркестру предстояло исполнить фрагменты из «Князя Игоря» Бородина, «Руслана и Людмилы» Глинки, а также «Меланхолическую серенаду» Чайковского.

Джина и Таша даже не заметили, что за ними неотступно следовал еще один фиакр, пассажиром которого был не кто иной, как Робер Туретт. Теперь он наблюдал за ними с некоторого расстояния, сидя в последнем ряду. Волосы анималиста прикрывал цилиндр. Маленькая жена книготорговца занимала его значительно больше, чем музыканты, рассаживавшиеся под аккомпанемент настраиваемых инструментов.

Таша, даже не замечавшая оркестра, понимала, что попытка унять тревогу, вызванную откровениями Виктора, была чистой воды иллюзией. Обычно музыка избавляла ее от страхов, но в этот день ей удалось их только усыпить. Женщина на несколько мгновений забывала о реальности, успокаивалась, затем снова вздрагивала. В затылке ломило.

– Давай сходим куда-то еще, – прошептала Джина, – здесь ужасно жарко, а музыканты, к тому же, безбожно фальшивят.

Таша согласно кивнула. Они подождали, когда стихнет мелодия Чайковского, и, чтобы высвободиться из объятий слишком узких кресел, побеспокоили чету мелких рантье и какого-то господина с внешностью нотариуса.

– Кому не нравятся русские композиторы, – проворчала жена рантье, обращаясь к супругу, – пусть отправляется в «Мулен Руж» – там они, по крайней мере, будут слушать француза.

– Француза? Жак Оффенбах, конечно же, француз, но германского происхождения. К тому же еврей, – метко возразила ей Джина.

Стремясь обрести прохладу, они направились к станции «Марсово поле». Робер Туретт следовал за ними по пятам. Дамы во всех деталях рассмотрели афиши, выполненные Феликсом Зимом[120] для рекламы Венеции в Париже.

– Когда-то Виктор заманил меня в путешествие по Венеции, городу влюбленных, а теперь я с мамочкой увижу копию Пьяцетты[121]! И все это за какой-то франк!

Они тут же сели в черную лодку и поплыли по выложенным красным кирпичом каналам. Гондольер, орудовавший шестом, тут же затянул баркаролу[122].

Кампанила и колокольни собора Святого Марка, равно как и украшенные мозаикой площади и дворцы, хоть и были иллюзорными, но обусловленная ими перемена обстановки не могла не радовать глаз.

Оставив свою колясочку рикши недалеко от последнего причала для гондол, человек в бледно-зеленой ливрее притаился в темной нише у моста Вздохов. Обнаружить его присутствие было невозможно. В горле у него пересохло, но дрожи не было. Жертва вскоре будет в зоне досягаемости. Натягивая лук, он каждый раз испытывал восторг, будто к нему возвращалась юность. Он сжал челюсти. Гондола подошла к причалу.

По окончании маршрута, показавшегося им слишком коротким, Джина и Таша сошли на берег, все еще находясь под впечатлением от иллюзорных панорамных видов.

В этот момент толпа заволновалась, послышался шум. Они обернулись. Предметом всеобщего интереса стала следовавшая за ними гондола. Гондольер, в котором если и было что-то итальянское, то только костюм, орал:

– Я ничего не видел, там, внизу, темно хоть глаз выколи! Откуда мне было знать, что какой-то убийца отправит на тот свет моего пассажира!

Джина попыталась удержать дочь, но та уже прокладывала себя путь в толпе зевак. Таша подбежала к гондоле. В ней на животе лежал человек высокого роста. Его цилиндр закатился под скамью, явив взорам пышную седую шевелюру, которую она тут же узнала. Из спины Робера Туретта торчала стрела. Канал, набережная, толпа – все поплыло у женщины перед глазами, и она упала бы, если бы ее не подхватил рикша.

– Вот черт! – воскликнул он. – Они сегодня падают в обморок как мухи.

Джина бросилась к дочери и уложила ее на скамью с помощью рикши, который предложил отвезти молодую даму в больницу.

– Не исключено, что это солнечный удар. В последнее время народу умирает много, поэтому осторожность не помешает.

Таша, немного придя в себя, покачала головой в знак отказа ехать к врачу, но мать ее убедила. Рикша усадил ее в свою колясочку и отвез дам до дома 11 по авеню Сюффрен, где кучер муниципального фиакра, к счастью не участвовавший в забастовке, согласился направиться с ними в больницу «Шарите». Рикша прислонился к своей колясочке и вытащил из кармана йо-йо, которое в его руке тут же стало быстро опускаться и подниматься.

– Даже не знаю, как вас благодарить за проявленную учтивость, – прошептала ему Джина.

– Но, мадам, это же так естественно, – ответил он, с трудом скрывая облегчение, которое принесла ему эта неожиданная прогулка, позволившая избежать расспросов со стороны столпившихся вокруг трупа зевак.

Он спрятал йо-йо. Ему больше не нужно было изображать из себя лошадку.

Сходя с ума от беспокойства, Виктор, узнавший о произошедшем из рассказа кучера, запутался в пиджаке, забыл в экипаже шляпу и перчатки и спрыгнул на мостовую, игнорируя увещевания Жозефа, призывавшего следить за тем, чтобы в них не выпустили смертоносную стрелу. Под градом вопросов, пришедшихся явно некстати, Жожо разогнал любителей литературы, собравшихся в этот день в лавке.

– Тебя не поймешь, голубок, – тихо молвила Эфросинья, поднимаясь на второй этаж с твердым намерением устроить Мели разнос, – ты без конца жалуешься, что люди перестали читать, но когда самым удивительным образом в лавку валят покупатели, устраиваешь шум.

Таша коротала время в гостиной, распространяя вокруг запах эфира и жавелевой воды. Перед этим искушенный в своем деле доктор осмотрел ее, посоветовав носить дамские шляпки попросторнее. Когда Виктор заключил ее в объятия, она рассказала ему о мрачных событиях, имевших место пополудни.

– Такая внезапная смерть – это ужасно. Меня затошнило, я попыталась себя пересилить, вдруг потеряла сознание и упала на руки какому-то рикше.

Виктор без конца осыпал себя упреками. Это он был во всем виноват, убийца вполне мог расправиться с Таша и Джиной, нельзя было приплетать к этой охоте дорогого ему человека.

«Что делал Туретт в этой гондоле? Это не может быть совпадением. Почему его убили? И кто? Янг? Даглан? Даглан… ведь это он предложил привлечь к делу Таша. Разве не он попросил меня одолжить жену?»

– Кстати, а где Джина?

– Пошла в лавку. Ты разве с ней не встретился?

– Я отведу тебя на улицу Фонтен.

– Нет, лучше на улицу Сен-Пер. Алису на весь день взяли к себе Бодуэны, так что я смогу немного расслабиться и полежать в гостиной.

Не успела она подняться по винтовой лестнице и присоединиться к Джине, как в лавку, разогнав своим рвением последних покупателей, в траурном костюме ввалился комиссар Вальми, еще больше усилив тревогу Виктора и окончательно испортив ему настроение.

– Легри, я требую объяснений! Каким образом ваша жена оказалась у гондолы, в которой два часа назад нашли тело некоего Робера Туретта?

– Случайность. Таша со своей матерью отправилась на концерт и…

– Хватит нести этот хронический бред. Мне надоело, что вы постоянно выставляете меня на смех. И потом, повсюду грязь… Откуда берется эта пыль, от которой нигде нет спасения? Улицы запылены. Всемирная выставка – сплошное средоточие пыли. Ваши книги – ее рассадник. Я чувствую себя грязным, где можно помыть руки? Я задыхаюсь. Даже самый маленький солнечный лучик превращается в вихрь частичек пыли, которые тут же набрасываются на мою кожу!

Комиссар кашлял, ходил по всей лавке в поисках умывальника, затем направил свои стопы в подсобное помещение.

– Мне очень жаль, но водопровод у нас только на втором этаже, а там сейчас отдыхает теща, которая утром тоже была на Выставке.

– Сейчас у меня нет времени, но рано или поздно я вас прижму. Вашей супруге лучше? Как людям только в голову приходит куда-то ходить по такой жаре! Легри, вам дарована отсрочка – из-за кончины моего коллеги, комиссара полиции Андре, начальника восьмой следственной бригады. Моего друга. Он получил приказ следить за анархистами, наводнившими этим летом Париж, и умер от апоплексического удара. А все жара, этот адский зной. Ему было только сорок пять лет. Я пообещал провести ночь у гроба умершего.

– Примите мои соболезнования, – невнятно пробормотал Виктор.

– Не надо, вы не обязаны изображать скорбь, когда на самом деле ее не чувствуете! Беда никогда не приходит одна… И это в тот момент, когда совершено покушение на шаха… А теперь вот четвертый труп! Наслаждайтесь затишьем, оно носит временный характер. Мы с вами еще увидимся. Вскоре вас вызовут в префектуру, и там-то уж вы точно выложите все как на духу!

Комиссар Вальми ушел, тренькнув дверным колокольчиком. Жозеф, в котелке на голове и с тростью в руке, устремился на улицу.

– На этот раз я осуществлю мой план. И каковы бы ни были ваши возражения, разубедить меня вам не удастся. Стрелы!

– И где вы намереваетесь раздобыть сведения по этому вопросу?

– У антиквара с улицы Турнон.

– У Кермарека? А заигрываний с его стороны не боитесь? Ведь вам должно быть известно, что он питает страсть к мальчикам.

– Чтобы свет наконец засиял, я готов принести себя в жертву!

Лицо Виктора расплылось в ухмылке.

– Подобные тирады приберегите для ваших романов.

– С такими, как вы, Христофору Колумбу понадобилось бы пятьдесят лет, чтобы открыть Америку.

– А что, было бы неплохо! Подобную отсрочку индейцы обратили бы себе на пользу.

– Вот-вот, индейцы! Все указывает именно на них.

Лавка, стены которой были украшены бело-золотистыми деревянными панелями в духе Людовика XV, буквально ломилась от расписных спинетов и клавесинов. Подобное собрание прекрасно смотрелось бы в неоготическом поместье какого-нибудь коллекционера, неспособного даже прочесть партитуру. На инкрустированных столиках на одной ножке лежали классические гитары, учебные скрипки, смычки, а также балалайки и мандолины. Рядом с резной арфой стоял посудный шкаф, заполненный тарелками из севрского фарфора с изображением музыкантов, играющих на лютнях и мандолинах. Недавно антиквар приобрел несколько редких вещиц, выпущенных мануфактурой по производству мягкого фарфора, основанной в 1740 году в Венсенском замке и шестнадцать лет спустя переведенной в Севр. Жозеф не переставал восхищаться то кувшинчиком для шоколада, то горчичницей, то вазами, то чайным сервизом, выставленными в витрине, превозмогая желание открыть ее.

Максанс де Кермарек был худым, высоким человеком, облаченным в эксцентричный бархатный костюм цвета спелого граната, пришедшийся по вкусу парижской моли, ответственной за несколько дыр, до которых антиквару не было никакого дела. Тощий, с бородкой клинышком, он выходил из своего магазина только для того, чтобы съесть сэндвич с огурцом и выпить молока, сдобренного земляникой. При виде нагрянувшего к нему Жозефа он бросился вперед и протянул руку.

– Какой приятный гость! Мой дорогой господин Пиньо, вы хорошеете с каждым годом. Зрелый возраст сделает из вас современного Аполлона. Присаживайтесь. Чай? Кофе?

– Я на диете.

– Стройность – удел соблазнителя. Чем обязан радости вас лицезреть?

– Полагаю, вы слышали о той страсти, которую мой шурин и партнер питает к расследованию уголовных преступлений. Сейчас он выясняет обстоятельства серии убийств, совершенных с помощью лука и стрел с красным оперением. Я вспомнил, что вы провели юность в Соединенных Штатах, и…

– И правильно сделали! Мой отец водил дружбу с Джорджем Кэтлином[123], художником, запечатлевавшим на холсте культуру американских индейцев. Я как-то видел его у нас дома в конце 1850-х годов, когда был от горшка два вершка, – вкрадчиво заговорил антиквар, пододвигая свой позолоченный стул к тому, на котором съежился Жозеф. – Еще я встречался с Нейтом Солсбери, организатором выступлений Уильяма Фредерика Куди, прославленного охотника на бизонов, больше известного как Баффало Билл.

– Вот и славно. Значит, вы хорошо разбираетесь в луках и стрелах.

– Ну что вы… Так, самую малость! Это метательное оружие используется с незапамятных времен что в Европе, что на Востоке, что в Америке.

– Откуда родом может быть это древко и оперение?

Максанс де Кермарек взял обломок и стал вертеть его в руках.

– Задали вы мне задачку. Давайте подумаем… Подумаем… На первый взгляд стрела индейская. Оперение не в самом лучшем состоянии. Как мне кажется, это перо дикого индюка.

– Красный индюк? Таких в природе не существует!

– По всей видимости, его просто покрасили в красный цвет. Что касается древка, то это обыкновенный речной камыш.

– Он же растет где угодно!

– Разумеется, но взгляните вот сюда, оперение сделано без клея. Посмотрите внимательно, оно перевязано сухожилием какого-то животного, по-видимому, размоченным в воде. К сожалению, мне неизвестно, какое племя краснокожих пользуется подобными материалами. Вам нужно проконсультироваться у специалиста. Других улик у вас нет?

– Нет. А луки? Их тоже изготавливают из камыша?

– В целом их делают из ветвей деревьев – ясеня, дуба, клена, акации, – придавая гибкость путем нанесения на поверхность желатина, получаемого из расплавленных копыт животных семейства оленевых. Что касается тетивы, то если раньше ее делали из свитых сухожилий животных, то сегодня им на смену пришел металл. Длина стрелы составляет примерно шестьдесят сантиметров.

– Вы уверены, что эта стрела родом из Америки?

– Утверждать не буду, но скорее всего да.

Мозг Жозефа загудел от напряжения. Кем по национальности был Робер Туретт? Имя и фамилия звучат на французский лад, но это еще ничего не доказывает. А Мэтью Уолтер – он был американцем?

«Энтони Форестер: британец. Фредерик Даглан: француз, прикидывающийся англичашкой. Янг – шотландец, а в Шотландии соревнуются не столько в стрельбе из лука, сколько в том, кто дальше забросит ствол дерева. Да и потом, как-то неудобно расхаживать, пряча под пиджаком лук».

– Снаряжение лучника нельзя носить с собой незаметно, оно сразу бросается в глаза. Как вы думаете, господин Кермарек, где его можно спрятать здесь, в Париже, на Всемирной выставке в толпе туристов?

– Подобная задача требует творческого подхода, хотя ничего невозможного в этом нет. Я даже не знаю – среди рыбацких снастей, в достаточно большой, вытянутой в длину сумке, под плащом, в детской коляске, двуколке. Такой тайник можно оборудовать где угодно. Но лично я, мой дорогой Жозеф, знаю только один способ насладиться счастьем – это разить стрелой любви, подобно Купидону.

– Врожденные наклонности побуждают меня не столько к стрельбе из лука, сколько к пешим прогулкам, – заметил Жозеф, устремляясь к двери. – Крайне признателен за ваше неоценимое сотрудничество, господин Кермарек.

– С вами, молодой человек, я готов к тесному сотрудничеству по первому вашему желанию!

Оставшись один, Максанс де Кермарек вздохнул и погладил спинку стула, на котором до этого сидел Жозеф.

Фредерик Даглан миновал бульвар Бурдон, проехал вдоль русла канала Сен-Мартен, впадавшего в Сену, и свернул налево – на улицу Серизе. Ему не хотелось появляться в этом столичном квартале, который напоминал ему об идиллии с Жозеттой Фату, хотя до улицы Буле отсюда было больше километра. «Чердак Верцингеторикса» занимал целый квартал. Это название, высеченное на плоском ключе, дубликате украденного Фредериком у Янга, относилось к вещевому складу, который он без труда нашел в адресной книге. Накануне вечером Даглан по пневматической почте заказал наемный экипаж и незадолго до этого вступил во владение им у винного рынка^1.[124]Он потянул за вожжи, остановил лошадку, животное безропотное и покорное, и в награду подвесил ей сумку с овсом, в который кляча тут же опустила голову. Даглан спрыгнул на тротуар и заметил мальца, который грыз яблоко и краем глаза поглядывал на него. Фредерик знаком подозвал его к себе.

– Как насчет того, чтобы заработать пять франков? – спросил он, демонстрируя внутренности бумажника.

Пацан вытаращил глаза – он еще ни разу в жизни не видел пятифранковых монет – и, не говоря ни слова, тут же согласился.

– Дело нехитрое, ты покараулишь мой экипаж, а я, тем временем, схожу в этот дом за своими вещами.

Прямой как оловянный солдатик, мальчишка схватил поводья и кивнул головой, на этот раз с энтузиазмом, силясь подсчитать, сколько на такие деньжищи можно будет купить пирожных с кокосовым орехом, которые были его любимым лакомством.

Фредерик Даглан решительно вошел в вестибюль, в глубине которого за столом, заваленным бумагами, на табурете скрючилась миниатюрная старушка.

– Здравствуйте, мадам, я пришел забрать свои вещи, переданные вам на хранение, – заявил он, протягивая ключ.

– Фамилия? – хриплым голосом спросила она.

Он пошел ва-банк.

– Янг.

Старуха полистала толстую книгу, водя пальцем по колонке с подписями.

– Как пишется ваша фамилия?

– Я, н, г.

– Нет тут таких.

– Арчибальд, – добавил Даглан, подумав несколько секунд.

Палец вновь заскользил по разграфленной странице и остановился на подписи.

– Арчибальд Дункан Кэмерон? Правильно?

– Совершенно верно.

– По действующему тарифу вы должны нам десять франков пятьдесят сантимов.

Фредерик положил на стол несколько монет, которые исчезли с невероятной скоростью, заставив его усомниться в том, что они когда-то у него были.

– Квитанцию, пожалуйста.

– Сию минуту, как только вы вернете мне ключ.

Даглан направился по одному из коридоров, веером расходившихся из вестибюля.

– Да нет, не туда, в тех залах хранятся шкафы и буфеты. Вам надо сюда, – проскрипела старуха, указывая в прямо противоположную сторону.

Фредерик двинулся по коридору, слабо освещенному газовыми рожками, стены которого состояли из пронумерованных ячеек. Он сверился с цифрами на ключе: 46. Соответствующая замочная скважина располагалась в аккурат перед ним.

Испытывая в душе волнение золотоискателя, который вот-вот найдет самородок, Даглан открыл ячейку. Все пространство занимали собой десять мешков из джутовой ткани. Он схватил один из них, удивившись, насколько легким тот оказался, и развязал стягивавшую его веревку. На лице его отразилось разочарование, тут же уступившее место выражению ликования. Несмотря на количество, все мешки можно было унести за один раз, зажав по пять в каждой руке, наподобие того как хватают за ботву овощи. Сила в руках еще оставалась, а до экипажа было рукой подать.

Фредерик завернул к насесту сторожихи, поставил ношу на пол, вернул ключ и взял квитанцию. Затем произнес: «До свидания, мадам», услышал в ответ недовольное ворчание и вернулся к экипажу, охраняемому все тем же пацаном, буквально повиснувшим на уздечке.

Зажав в руке пятифранковую монету, словно от нее зависела его жизнь, мальчишка убежал, даже не поблагодарив.

Даглан сложил мешки в экипаж, убрал сумку с овсом, крикнул: «Но, кокотка!» – и покатил к площади Бастилии. По дороге отвесил поклон духу Свободы, миновал Июльскую колонну, проехал по бульвару Бомарше, достиг площади Республики и взял курс на Северный вокзал. План его был предельно прост: оставить груз в камере хранения, вернуть экипаж хозяину с винного рынка, затем втихомолку забрать из «Отеля Трокадеро» штаны и бумажники.

Если Фредерик о чем-то и сожалел, то только о том, что ему приходится нещадно гнать першерона, который, учитывая почтенный возраст, вполне заслуживал отрадной пенсии на лоне природы. Но закончить жизнь, не заботясь о завтрашнем дне, что для человека, что для животного было роскошью – ее могли позволить себе либо те, кто родился с серебряной ложкой во рту, либо те, кого Провидение наделило талантом и предоставило шанс набить доверху приличную кубышку.

Фредерик тотчас же поклялся, что не будет ждать милостей от презираемого им общества. И пообещал устроить себе бессрочный отпуск, раз уж ему представился такой случай.

Глава двадцатая

Тот же день, ближе к вечеру

– Стрелы и лук родом из Северной Америки. Это нам что-нибудь дает в плане поиска виновного? Туретт рисовал пернатых в Соединенных Штатах, но его с почетом отправили на тот свет.

– Может, с ним свел счеты Янг?

– Кто их знает? Из действующих лиц остались только он да Даглан, – констатировал Виктор, когда Жозеф закончил свой доклад. – Полюбуйтесь! Эти два томика в восьмую часть листа и в переплете из шагреневой кожи представляют собой сборник стихов Джона Китса, изданный в Лондоне в 1848 году. Вам известно, что этот талантливый поэт умер в безвестности в возрасте двадцати шести лет?

– Ну да, ведь это ваш конек – менять тему разговора. Нужно немедленно схватить Даглана и припереть его к стенке. Я попрошу Джину еще раз нас подменить. Едем в «Пикколо».

– Не возражаю. Только вот забастовка кучеров сегодня распространилась уже на целый ряд компаний – «Метрополитен», «Абей», «Ваграм». Боюсь, как бы к этому движению не присоединилась и муниципальная «Урбен». Я возьму велосипед, вам придется ехать на раме.

– Чтобы вы рассекали туман, а я вам служил живым щитом? Тогда лучше на багажнике, буду обнимать вас за талию.

– Только не слишком нежно.

– Буду держать настолько твердо, насколько это потребуется.

– Сегодня не его день, он у нас не обедал, – недовольно проворчал Анхиз, открыв ресторан после того, как они забарабанили в дверь.

Виктор и Жозеф обескураженно переглянулись и решили поехать в «Отель Трокадеро».

– У меня вся филейная часть болит, – пожаловался Жозеф.

– А я совсем выдохся, ведь вы, мой дорогой, весите немало.

– Надо будет купить двухместный велосипед.

Продолжая нажимать на педали, Виктор, с трудом переводя дух, рассказал шурину, кем на самом деле был Финч. Услышав за спиной возмущенный ответ, он резко дернул руль, и машина вильнула в сторону.

– Даглан? Браво! Как, по-вашему, я могу вам помогать, если вы скрываете от меня такие важные сведения?

– Примите мои извинения. Я боялся, что вы попадете в ловушку, – ответил Виктор.

– Давите на чувства?.. Даглан заявил управляющему отеля, что у него умыкнули штаны. Это что – инсценировка? Этот разбойник на все способен!

Подъехав к отелю и подождав, когда улягутся мышечные спазмы, они оставили велосипед на хранение лакею и вдруг застыли как вкопанные. Перед ними, олицетворяя неотвратимость возмездия, с мрачным выражением на лице вырос комиссар Вальми.

– Бодрствование ночь напролет у гроба покойного, разговор с префектом Лепином по поводу безопасности шаха, допрос в комиссариате на улице Мениль преступника, повинного в покушении на него, обыск номера убитого Робера Туретта, жившего в «Палас Отеле», а теперь вот исчезновение Финча. Сегодняшний день относится к тем, которые укорачивают жизнь одному из лучших сыщиков префектуры и заставляют его жалеть о том, что он выбрал себе профессию, так плохо отражающуюся на душевном равновесии.

– Как видите, мы очень об этом сожалеем. У нас неожиданно возникли сомнения по поводу этого Финча, который недавно явился к нам в лавку и спросил издание…

– Легри, не рассказывайте мне сказки, плевать я хотел на ваши заявления. Вы должны знать, что Робер Туретт, несмотря на французское имя, был американцем из Нового Орлеана.

– Американцем! Но ведь это все меняет! – вскричал Жозеф.

– Да? В каком смысле? – поинтересовался Огюстен Вальми.

– Э-э-э… В том смысле, что его интересовали портреты индейских вождей работы Чарльза Берда Кинга!

– Это еще что за птица?.. Нужно будет навести о нем справки. Мое везение ограничилось лишь записной книжкой Туретта. Я почерпнул из нее кое-какие сведения и теперь хочу поделиться ими, на тот случай, если вы сможете меня в чем-нибудь просветить. А то я, надо признать, вконец запутался.

Пока Вальми читал, Жозеф заносил в свой собственный блокнот написанные Туреттом строки.

09/97

План «Марии С.» готов.

Кэмерон согласен. Форестер тоже.

Нужно найти простофилю-голубка.

02/98

Гавайи.

Посулили куш молодому японцу И. В. В Париже у него есть кузен.

05/98

Голубок взлетел. Одаренный ученик. Поступил матросом на «К.».

05/99

После захода в Сан-Франциско, Гонконг и Нью-Йорк «К.» отправляется в порт С.-Л.

10/99

План реализован. Л. устранен. Груз на борту. И. В. остался в С.-Л.

Со страховым возмещением все в порядке.

06/1900

Люди и товар в Париже.

– Ну что, господа? Не чувствуете потребности облегчить совесть, поделившись со мной теми или иными откровениями?

– И., В., К., С..-Л., наш Туретт проявлял неподдельный интерес к алфавиту… Это что, какой-то код? – предположил Жозеф.

Комиссар закашлялся.

– Пыль, нервы… Легри, чтобы объяснить, как среди бумаг Робера Туретта оказалась ваша визитная карточка, вам нужно будет превзойти себя в искусстве лжи, в котором вы большой мастер.

– Этот человек подошел ко мне в Большом дворце. Я дал ему визитку, потому что он художник-акварелист, к тому же, ему понравилась картина моей жены.

– Если не ошибаюсь, обнаженная мужская натура. Коллеги поделились со мной своим возмущением, они были шокированы этой похабщиной, которая меня тоже удивила, особенно со стороны столь изысканной дамы, как мадам Легри.

– Не думаю, что нагое мужское тело – в данном случае мое – может кого-то оскорбить. Но если вы на этом настаиваете, будь по-вашему. В свою очередь, обнаженная женская натура крайне редко вызывала возмущение, в противном случае музеи Европы не изобиловали бы пышнотелыми рубенсовскими нимфами.

– Давайте отвлечемся от изобразительного искусства и поговорим о совершенных на Выставке убийствах. Жду вас обоих в шесть часов у меня в кабинете в префектуре. Всегда к вашим услугам, господа.

Виктор вновь взгромоздился на седло, Жозеф опять за него ухватился. Он с большим трудом поднялся на холм Трокадеро и тут же потребовал устроить передышку. Они направились вдоль экспозиции Туниса. Прельщенные прохладой базара, они медленно фланировали среди лавчонок, то и дело окликаемые горшечниками, ткачами и жестянщиками, предлагавшими что-нибудь у них купить, пока, наконец, не уступили очарованию ресторанчика под открытым небом, где им подали чай с мятой, тарелку кедровых орешков и две порции пахлавы. Жозеф показал Виктору свои каракули и тот, схватившись рукой за подбородок, попытался расшифровать загадочный дневник Туретта.

– А ведь стиль-то сжатый. Так… Хорошо… Я так думаю, что Туретт был мозгом всей операции. Он сговорился с Дунканом Кэмероном, капитаном «Комодо», и Энтони Форестером, капитаном «Эсмеральды». Затем пристроил Исаму Ватанабе коком на «Комодо», направлявшийся в сенегальский порт Сен-Луи. Там что-то произошло. Некоего Л. убили, а Исаму бросили в Сен-Луи.

– Вы видели письмо, украденное Дагланом у Форестера?

– Да, я как раз собирался его перечитать. Л… Лакуто? Кто такой Лакуто?

– Затем, в море, – если вы в чем-то не согласны, можете меня перебить, – эти мерзавцы, вдохновившись историей с «Марией Селестой», устроили аферу. А в 1900 году, вместе с Туреттом и товаром, уже были в Париже, – продолжал Жозеф.

– С товаром? И что он собой представляет? Перья? Как Исаму добрался до Парижа? И какая ему была отведена роль? – спросил Виктор, допивая чай.

Поскольку Уолтер и Туретт были мертвы, опасность Кэндзи и Ихиро не грозила, по крайней мере до тех пор, пока они будут оставаться в своем убежище. Но это совершенно не мешало убийце посещать Выставку. Поскольку Даглан куда-то запропал, первым делом теперь нужно было перехватить шотландца.

Ровно в три часа Арчибальд Янг открыл ячейку 46 «Чердака Верцингеторикса». Он настолько остолбенел от изумления, что целых три минуты не мог сдвинуться с места, полагая, что стал жертвой кошмара. Но нет, это был не сон: ячейка действительно опустела. Несмотря на явную очевидность происходящего, он пошарил в ней рукой, чтобы убедиться окончательно. Арчибальд обнаружил, что в горле застрял ком, а сердце колотится как бешеное. Он бросился к конторке старухи, игравшей роль цербера.

– Там больше ничего нет! Меня обокрали! Вы слышите? Обокрали!

– Слышу, но никакой кражи не было, это ошибка. Вы просто дали свой ключ одному грубияну.

– Я? Сверьтесь со своими записями! Кто-то назвался моим именем!

Старуха ткнула пальцем в подпись, оставленную человеком, которого она прекрасно запомнила.

– Здесь написано ваше имя – «Арчибальд Дункан Кэмерон».

– Как он выглядел? Молодой? Пожилой? Француз?

– Невзрачный какой-то. В любом случае, у него был ключ от вашей ячейки, он мне его вернул.

Она открыла ящичек стола, погремела там связками и извлекла на свет божий ключ, как две капли похожий на тот, который держал в руке Янг.

– Это невозможно… – прошептал он. – Они все мертвы… Я не понимаю.

– Прошу прощения, сударь, но я должна забрать у вас ключ. Учитывая обстоятельства, я возьму с вас только половину суммы за аренду ячейки, пять франков двадцать пять сантимов.

Янг продолжал что-то бессвязно бормотать и качать головой, не выпуская из рук ключа, оставшегося для него единственным осязаемым утешением. Наконец он сунул его в карман, попятился к выходу, развернулся и ринулся к фиакру, не обращая внимания ни на старуху, ни на ее визгливые крики.

Арчибальд отпустил кучера, дошел по бульвару Бурдон до домика смотрителя шлюза и неподвижно застыл перед причалом Генриха IV, не замечая сновавших по Сене прогулочных пароходиков и барж. Грузчики, надрываясь, выгружали из трюмов песок и гальку. Носильщики, повязав шеи платками и нахлобучив на головы кожаные шляпы со свисающими на плечи полями, таскали на себе корзины с углем. Подозрительные типы с белыми от пыли лицами осуществляли перевалку гипса. В этой пестрой толпе толкались садоводы в поисках строительного камня и дамы с накинутыми на голову капюшонами, делавшие вид, что их заштопанные джутовые сумки дополняют собой корабельную снасть. Под паровыми лебедками, возвышавшимися над окрестным пейзажем, носились полуголые дети, собаки, кошки и куры. Царивший вокруг шум ничуть не мешал рыбакам, застывшим со своими удочками, и был не в состоянии пробудить от летаргии Арчибальда Янга, безразлично взирающего на тросы, наматывавшиеся на барабан, с помощью которых на противоположном берегу выгружали бочки, предназначенные для винного рынка.

Янг вернулся и сел у края шлюза. Он вытер платком лоб и прищелкнул языком, во рту у него пересохло. В этот момент до его слуха донесся приглушенный, свистящий голос. Он шел откуда-то снизу и будто рождался из тени тоннеля, соединявшего реку с Арсенальным портом.

– Арчибальд! Оно у меня, теперь я владею сокровищем. Иди сюда, рядом с тобой есть лестница, будь осторожен, не упади, там скользко…

Янг наклонился над водой, никого не увидел и выпрямился.

– Давай, одно-единственное усилие – и ты не будешь жалеть, что тебе пришлось заниматься акробатикой!

Янг посмотрел по сторонам. Смотритель шлюза куда-то запропал, на водной глади канала не было ни одной баржи. Он пошел на голос и, осторожно ступая, спустился вниз.

– Вот так, хорошо, здесь больше двух пролетов, держись за стену…

– Где вы?

В этот момент Арчибальд почувствовал удар, пошатнулся, выпрямился и увидел, что из бока у него торчит стержень. Совершенно не чувствуя боли, он спросил себя, что произошло.

Внизу послышался шорох.

Из тьмы вынырнули две руки, сомкнулись у него на шее и, несмотря на оказываемое им сопротивление, потащили назад.

Без двадцати четыре Арчибальд Янг, которого на самом деле звали Дунканом Кэмероном, испустил последний вздох.

Несколько мгновений спустя по бульвару Бурдон шагал человек в сером пальто и того же цвета котелке, из-под которого выбивалась прядь волос. В правой его руке выделывало пируэты йо-йо.

До того момента, как купавшиеся в порту мальчишки не ухватились за лодку, внешне казавшуюся пустой, прошло три четверти часа. В суденышке лежал на животе труп тучного господина. В его боку торчала стрела.

Кабинет комиссара Вальми украшали собой несколько репродукций Греза[125] и писанное гуашью неаполитанское полотно с изображением пылающего Везувия.

– Не думал, что вас интересуют вулканы, – бесцветным голосом заметил Виктор.

– Ваше невежество, Легри, может сравниться только с присущей вам наглостью. Мы с вами вместе овец не пасли, и вы обо мне ровным счетом ничего не знаете. Со своей стороны, я начинаю понемногу разбираться в ваших плутнях, равно как и в ваших, господин Пиньо, – до такой степени, что мог бы даже написать на эту тему роман. Впоследствии вы могли бы его издать, а я – подарить самым достойным читателям по экземпляру с моим автографом. Но хватит нести вздор. Полтора часа назад в морг доставили тело Арчибальда Янга. Раздев его, мы обнаружили, что он носил что-то вроде доспехов, делавших его намного толще и упитаннее. Стрела, якобы его убившая, застряла в толстой накладке на груди и поэтому не причинила никакого физического вреда.

– От чего же он тогда умер?

– Его задушили.

На столе были разложены предметы, найденные в карманах Янга: бумажник, плоский ключ, мелочь, платок и бечевка с небольшим плетеным шариком на конце.

– Господа, это так называемый обезьяний кулак. Он означает, что Янг либо сам служил на флоте, либо водил дружбу с моряками. Что касается ключа, то он привел нас к вещевому складу, расположенному неподалеку от того места, где обнаружили тело. Он стоит на улице Серизе и называется «Чердак Верцингеторикса». По словам дамы, ответственной за хранение, он недавно был у нее и жаловался, что его ячейку обчистили.

– Что у него уволокли? – спросил Жозеф в крайнем возбуждении.

– Если бы она знала, то рассказала бы нам! Но то, что мы выяснили, представляется «весьма забавным», если следовать столь дорогому вашему сердцу выражению, господин Пиньо. Она описала нам Уильяма Финча, постояльца «Отеля Трокадеро», у которого стащили штаны. Сей господин сегодня утром явился за вещами Арчибальда Янга, предъявив ключ, очень похожий на этот. Таким образом, я намерен выписать ордер на арест этого прескверного господина, и поскольку наша встреча преследует своей целью выяснить характер ваших с ним отношений, я предлагаю убить одним ударом сразу двух зайцев и рассказать, что вас с ним связывает.

На лицах Виктора и Жозефа отразилось выражение скорбного удивления, что не замедлило вывести комиссара Вальми из себя.

– Можете хранить молчание, но предупреждаю – если в ходе обыска, который я приказал провести в номерах Финча и Янга, обнаружится что-нибудь, вас компрометирующее, вы можете подвергнуться аресту!

Они вышли из префектуры, не сказав друг другу ни слова. На площади Дофина остановились под каштанами. Какая-то девчушка нарисовала посреди улицы классики и теперь прыгала на одной ноге, толкая носком подошвы коробочку из-под пастилок «Жеродель». Несколько клошаров, развалившись на скамье, потягивали прямо из горла красное вино. Устроившийся на железном стульчике сутяга то и дело теребил кипу документов, говорил сам с собой и удрученно качал головой.

– Мне явно пора в сумасшедший дом! – воскликнул Жозеф, испытывая облегчение от возможности сбросить долго сдерживаемое напряжение.

– Тщательно взвесив все предположения, я пришел к выводу, что единственный человек, соответствующий критериям идеального преступника, – это Даглан. Надо предупредить Кэндзи и Ихиро. Театр Лои Фуллер перестал быть для них безопасным местом, им нужно укрыться на улице Фонтен.

Разговор давался Виктору с трудом, на него навалилась такая усталость, что он с удовольствием уснул бы на оккупированной клошарами скамейке.

– Я займусь этим сам. Подготовьте Таша, вот будет потеха, если она встретит нас злобой! Но главное, на тот случай, если за нами шпионят, проследите, чтобы они с малышкой были в безопасности. Да встряхнитесь вы!

Виктор в знак согласия кивнул головой. Он боялся, что супруге сложившаяся ситуация явно не понравится. «Но раз уж она согласилась сотрудничать…»

Таша мало того, что пришла в бешенство, но еще и напрочь отказалась допускать, что убийцей мог оказаться Фредерик Даглан. Она защищала его с таким рвением, что Виктор даже почувствовал в душе легкий укол ревности.

– Кем бы ни был этот преступник, с учетом того, что мы все трое можем подвергнуться преследованиям с его стороны, я настаиваю, чтобы ты и Алиса были в безопасности. Запритесь в мастерской и не высовывайте оттуда носа, я буду в двух шагах от вас, в лаборатории. Хоть это ты мне можешь обещать? – спросил он.

Таша надула губки, больше для проформы, и уступила.

– Согласись, ты относишься ко мне не столько как к партнерше, сколько как к приживалке.

– Какая же ты приживалка? Ты – создание столь же редкое, как ваза из саксонского фарфора, и я люблю тебя больше всего на свете, – ответил Виктор Таша, поглаживая при этом по голове дочь. – Заприте дверь на два оборота ключа!

Виктор расхаживал по своей фотолаборатории, не отрывая глаз от циферблата часов: 7:31, 7:32, 7:33. Каждое движение секундной стрелки заставляло его нервничать все больше и больше. Голова напрочь отказывалась соображать. Его охватила такая же паника, какую он однажды испытал в детстве, когда вечером отец в виде наказания запер его в подвале дома на Слоун-сквер. К ноге прикоснулось что-то мягкое и пушистое. К крику, вырвавшемуся из его груди, примешался тонкий, пронзительный писк. Крыса.

Легри попытался успокоиться, вспоминая всю последовательность фактов, приведших к этому состоянию ожидания. Смерть Исаму. Смерть Форестера. Смерть…

Он застыл на месте. На него смотрели развешанные над печкой портреты детей за работой, букинистов и фокусников. Они кривили рты и напоминали маски театральных трагиков. В сумерках нашептывали чьи-то искаженные голоса. Кому они принадлежали? О чем говорили? Виктор прислонился спиной к раковине и заставил себя прислушаться. Из невнятного шепота явственно послышалось одно слово. Он бросился из лаборатории, позабыв повесить на дверь замок, пересек двор и ринулся к проезжавшему мимо фиакру.

– «Отель Трокадеро!»

Глава двадцать первая

Тот же день, вечер

Гедеон листал журнал, посвященный анатомии молодых пышнотелых девиц, выряженных в телесного цвета трико. Постороннее вмешательство оказалось для него столь неожиданным, что он разорвал страницу, смял журнал и засунул все под стойку. Щеки его сделались пунцовыми.

– Вы! Какого черта! Вы меня напугали!

– Что конкретно произошло после того, как обнаружили труп Энтони Форестера? Покопайтесь в своих воспоминаниях, это очень важно. Постарайтесь воспроизвести всю сцену так, будто она произошла только что.

– Ох! Опять эта история! Прямо наваждение какое-то! И это в тот самый момент, когда полиция переворачивает вверх дном номера господ Финча и Янга!

– Это поможет вам освежить память?

Виктор положил рядом с медным колокольчиком три монеты. Гедеон тут же схватил их и положил в карман.

– Ну хорошо, будем считать вопрос решенным. Мне нужно сосредоточиться. – Он прикрыл глаза и приложил пальцы к вискам. – Вспоминай, вспоминай… Старая Филаминта вывалилась из номера, истошно вопя. Ее крики взбудоражили весь персонал, который тут же ринулся на третий этаж, в двадцать шестой номер. Этот тип, пардон, господин Форестер, лежал в ванной, из его груди торчала стрела. Полетт грохнулась в обморок, а патрон…

– Как он был одет? Ну же, сделайте над собой усилие!

– В клетчатый пиджак и кальсоны. Башмаки кто-то засунул в биде. Мне очень стыдно, но покойник был настолько нелеп, что я не смог удержаться от смеха. Его штаны и бумажник искали повсюду, но они исчезли, как и у господина Финча.

– Кто был с вами, когда стало ясно, что Форестер убит? Подумайте хорошо, это крайне важно.

Пальцы Гедеона стали массировать виски, будто пытаясь пробуравить в них две дыры.

– Ну, там были… Господин Дутремон, главный администратор отеля, Жодье, дежурный администратор, горничная Полетт и Филаминта.

– А парень, с которым вы впоследствии говорили, этот рабочий с кухни, Курсон?

Гедеон отнял пальцы от висков и открыл глаза.

– Об этом воспоминаний у меня не сохранилось… то было настоящее безумие… Постойте! Нет… Но… Вот черт, в башке все перемешалось! Лучше спросите кого-нибудь другого. Если хотите, я могу вернуть вам деньги.

– Нет-нет.

– Как бы там ни было, перед самым прибытием полиции Курсон отдал мне фуражку и залег на дно в Старом Париже. Впрочем, это вы уже знаете.

– Он отдал вам фуражку или сообщил, где она находится?

– Он мне ее отдал, уточнив, что она принадлежит типу, расправлявшемуся с завтраком Форестера.

– Где можно найти Полетт и Филаминту?

– Сейчас они на кухне. Готовят чашки и приборы для завтрака, который будут подавать утром. Лестница в глубине вестибюля.

Филаминта проверяла чистоту бокала, глядя через него на свет газового рожка.

– Моя маленькая Полетт, уверяю вас, тот, кто мыл эту посуду, – большая свинья.

– В случае с Фердинандом это неудивительно, ведь если у нормальных людей на руках растут волосы, то у него – целые баобабы!

Виктор кашлянул.

– Мадам, Гедеон посоветовал мне навести у вас кое-какие справки. Я полицейский.

– Но на вас нет мундира, – проворчала старая Филаминта.

– Я только поступил на работу. Комиссар Вальми желает знать, был ли с вами Курсон в тот момент, когда нашли Форестера.

– Я была одна.

– Сначала да, а потом?

– Потом-потом! Потом в голове у меня помутилось. Курсон, говорите? Нет, его не было! Этот лодырь вечно бил баклуши и все где-то пропадал! Ох и надоели они мне, эти поденщики!

– Еще хуже Фердинанда – когда нужен, никогда не досвищешься, – добавила Полетт. – Тоже мне Эмабль[126]. Я тебе покажу Эмабля!

Виктор приложил к шляпе два пальца и в сильном возбуждении вновь поднялся наверх.

– Ну что? – спросил Гедеон.

– Его с вами не было.

– Теперь, когда наши дамы выразили свое мнение, я это тоже подтверждаю. К тому моменту он уже ушел.

Опасаясь столкнуться с Огюстеном Вальми, Виктор незаметно выскользнул из отеля, заторопился к мосту Альма и быстро спустился с холма Шайо, не обращая внимания на Выставку, пламеневшую тысячей огней.

– Боже праведный! Только бы я ошибся!

Довольный собой, Гедеон вернулся к чтению своего иллюстрированного журнала.

Виктор был неприятно удивлен, когда за вход в Старый Париж с него содрали четыре франка под тем предлогом, что пятница, тем более вечером, была самым многолюдным днем недели. Он оттолкнул уличного торговца, навязчиво предлагавшего купить специальный путеводитель, содержавший сто подлинных рисунков Альбера Робида́[127], но, заблудившись в этом лабиринте, где раньше ему приходилось бывать только днем, вскоре пожалел, что отверг его предложение. Работая локтями, он прокладывал себе дорогу среди сборища убогих, нищенок, ярмарочных циркачей, кокеток, мещан, гадалок, менестрелей с хриплыми голосами, натыкался на бледные подобия гамельнского крысолова с флейтами в руках, которых сопровождали Эсмеральды, одетые в какие-то обноски, запутался в ковре королевы Матильды, расстеленном поперек узкой улочки, и вклинился в толпу, собравшуюся вокруг Гюго – великана ростом в два метра двадцать девять сантиметров, чьи башмаки пятьдесят девятого размера приводили собравшихся в неописуемый восторг.

В конечном счете он добрался до таверны «Оловянный горшок». Толстобрюхий виночерпий в синем переднике и желтой фетровой шляпе без конца наполнял кувшины пивом из бочки.

– Могу я поговорить с патроном?

– Это я. Меня величают шевалье[128] Гавейн де Менильмонтан. Можете примостить свой августейший зад на табурет, красавчик. Боже мой, какая жара!

Шевалье Гавейн выпрямился и вытер шею клетчатым платком, в котором не было ничего рыцарского.

– Мне нужно задать вам всего один вопрос, – настойчиво произнес Виктор.

– Наберитесь терпения, я не могу разорваться. У меня ноги болят, спасу нет, а все эти растреклятые башмаки, чтоб им пусто было!

– У вас работает Эмабль Курсон?

– Курсон? Да-да, помню такого! Я нанял его на время проведения Выставки, он показался мне человеком надежным, но вдруг куда-то пропал вместе с костюмом, который я ему выдал. Знаете сколько стоит это барахло, еще сохранившее следы былого величия? Никакое золотое дно не даст столько самородков, чтобы возместить мне потерю этих тряпок!

– Где я могу его найти?

Шевалье Гавейн снял шляпу и завитой парик, явив миру лысый череп, который он вытер все тем же платком.

– Если бы я знал, то пошел бы и хорошенько его взгрел… На этой неделе я собирался оформить его официально… Поль!

К ним подошел парнишка в наряде маркитанта.

– Поль, ты знаешь, где живет этот Курсон, которого ты ко мне привел, а он дал деру в самый разгар сезона?

– Ну… по его словам, он остался без квартиры, потому что старик, у которого он жил, уехал в деревню. Мы с ним не раз вкалывали вместе в отелях и кафе, и когда вы взяли меня…

– Кто он, этот старик? – спросил Виктор.

– Господин Матильд, торговец прохладительными напитками. С трудом сводит концы с концами, таская без разрешения свою тележку под самым носом у легальных торговцев, владеющих монопольным правом утолять жажду. Где он живет, я не знаю.

Виктор бросился на улицу.

– Продавец прохладительных напитков! Тележка! Рикша! Боже праведный, сжалься надо мной, сделай так, чтобы я не опоздал!

Он несся как угорелый, не обращая внимания на прохожих, и даже опрокинул снаряжение общественного писаря, который тут же завопил:

– Вельзевул! Бегемот! На помощь, демоны с цепи сорвались!

Вокруг него стали собираться зеваки, пытаясь узреть порождений ада, но увидели лишь старика – забрызганного чернилами и размахивавшего ручкой перед носом уличных мальчишек, показывавших ему язык.

Небо подсвечивали мириады огней, но, несмотря на это, оно сохраняло свинцово-серый оттенок. Расположенные на Парижской улице заведения с равномерными интервалами изрыгали на улицу кучки людей, которые тут же рассыпались по берегам Сены, где их ждали прогулочные пароходики.

Вконец запыхавшись, Виктор подбежал к входу в театр Лои Фуллер и бросился на штурм двери, но та устояла. Он попытался вышибить ее плечом, набил синяков и тут услышал щелчок замка. Он выбил его? Или дверь открыли изнутри? Не видя перед собой ни зги, Легри осторожно двинулся вперед. Его окутали тьма и одиночество, казавшиеся еще более странными оттого, что вокруг царил мир веселья. Виктору показалось, что на него набросили удушливый саван.

Он чиркнул спичкой в вздрогнул. Затем ощупью направился в зрительный зал, пропитанный запахом пыли и ладана. Легри шел вдоль ряда стульев, загипнотизированный непроглядной тьмой театра, в котором час назад зрители аплодировали японской актрисе и американской танцовщице. Поглаживая спинки, он тщетно вглядывался во мрак. Разглядеть, не спрятался ли кто в оркестровой яме, было невозможно.

Хлопнула дверь. Виктора охватило инстинктивное желание бежать, но он устоял. Рядом кто-то был. Совсем близко. Он чувствовал трепещущее незримое присутствие человека, затаившегося в засаде. Легри припомнил, как ему описывал театр Жозеф. Вход за кулисы располагался справа.

Он зацепился за сиденье, взмахнул руками, хватаясь за пустоту, ладонь его прикоснулась к стене, затем соскользнула на ручку, которую он бесшумно открыл.

Справа различались какие-то тени, вполне возможно, что сценические костюмы, развешанные на вешалках и едва выступащие из тьмы в тусклом отблеске света, источник которого Легри определить не мог. Что-то было не так. Все эти тени, выстроившиеся в ряд, казались более осязаемыми чем простые кимоно. Он обо что-то споткнулся, чуть не растянулся на полу, нагнулся и увидел перед собой четыре ступеньки, ведущие на возвышение, на котором виднелся силуэт стойки с развешанной на ней одеждой. Спичка обожгла пальцы, Виктор чертыхнулся и зажег еще одну.

Он ударился о первую ступеньку, тихо выругался, покачнулся и протянул руку к стойке. За вешалками, бросая ему вызов, вибрировал красновато-коричневый светлячок. Но каждый раз, когда Легри был готов вот-вот определить его точное местоположение, он исчезал. Неужели он стал жертвой иллюзии? Может, он, подобно детям, которых так легко одурачить, тоже пытался поймать солнечный зайчик? Но ведь эта оранжевая запятая была как две капли воды похожа на пламя свечи. Виктор подпрыгнул и обернулся: сначала тишину нарушил шорох, затем послышался хруст. Может, одна из теней переместилась в сторону? Он съежился и попятился, совершенно не ориентируясь в пространстве, будто глаза ему завязали повязкой.

Вдруг его что-то ударило под солнечное сплетение. Легри выронил вторую спичку и пошатнулся от удивления и боли. Жилет был влажный и липкий. Виктор ощупал бок, из груди торчала стрела. Он задыхался, сердце колотилось как бешеное. Он стал медленно заваливаться назад. За спиной послышались глухие звуки. Вот они стали приближаться: шаги. Над ним склонилось лицо. Виктор, ослепленный пламенем свечи, заставил себя посмотреть на персонажа, прятавшегося за вешалками.

Лицо улыбалось. Лицо Эмабля Курсона. Он держал в руке изогнутый предмет, затем осторожно положил его к ногам. Виктор сразу же опознал в нем лук.

– Не двигайтесь, господин Легри, в противном случае вы можете потерять слишком много крови.

Эмабль убедился, что стрела была на месте. Виктор закричал. Курсон тут же приложил к ране носовой платок.

– Прижмите, и как можно сильнее. Дышите ровно, нам с вами нужно еще поговорить. Как вы догадались, что это я?

Виктор напрягся, чтобы открыть рот, но жажда и боль были так сильны, что он не знал, сможет ли говорить. И все же ему удалось прошептать:

– Я вспомнил наш разговор в «Оловянном горшке». Вы сказали, что после сообщения о смерти Форестера вместе с другими поднялись к нему в номер… и добавили, что на нем был клетчатый костюм – пиджак и брюки. Ложь. С Форестера сняли брюки и туфли… и в ванной он лежал в одних кальсонах… Вечером слово «брюки» стало мигать у меня в голове красной лампочкой.

– Но я же мог просто ошибиться.

– Нет, вы солгали сознательно. Вы не поднимались вместе с остальными, и у меня тому есть подтверждения. Субъект в рабочих шароварах и фуражке, которому вы якобы приносили завтрак, – чистой воды вымысел.

– Вы полагаете, господин Легри? Я в этом не уверен. Я продумал все тщательно, но все равно совершил ошибку…

Виктор задыхался, его одолевало желание уснуть, потерять сознание, оказаться как можно дальше от этого кошмара. Голос Эмабля доносился до него как сквозь вату:

– Я несколько раз заходил в лавку Бискорне, торгующую перьями. Просто так, от нечего делать. Откуда мне было знать, что меня выдаст фуражка… Не вертитесь, господин Легри, потеря крови будет для вас роковой, достаточно выдернуть эту стрелу и…

Слащавый Эмабль Курсон надел на себя маску сострадания, тем более отвратительную от того, что глаза его источали ненависть, граничившую с радостью.

Виктор закрыл глаза. Перед его мысленным взором встали два размытых силуэта, усиленно жестикулировавшие, умолявшие не покидать их. Ради любви к Таша и Алисе он был обязан оставаться в сознании и противостоять соблазну впасть в летаргию.

– Чтобы прийти к столь блестящему выводу, вам понадобилось время, господин Легри! Я воспользовался предоставленной вами задержкой, и теперь она щедро оплачена. Очень трудно заподозрить в скромном официанте умелого убийцу.

– Кто вы в действительности?

– Призрак.

Виктор почувствовал, что силы его покидают, и прибег к известному мнемотехническому приему, позволяющему сохранить голову холодной: стал повторять таблицу умножения.

– Почему? – спросил он, выталкивая из себя воздух.

– Хотите до всего докопаться, да?

– Где мои друзья?

– Вопрос не по теме, господин Легри. Неужели вы не хотите, чтобы я продолжил свой рассказ? Убийство Форестера было импровизацией. Сначала я оставил фуражку на кровати, чтобы все подумали, будто она принадлежит какому-нибудь посетителю. Но потом передал улику лакею и сообщил ему, где собираюсь прятаться. Из всех доступных мне алиби это было лучшим. Я прекрасно понимал, что сей кретин проболтается и что флики явятся меня допрашивать, но даже не предполагал, что эта чертова фуражка выведет вас на мой след. Когда покушение на вас закончилось неудачей, я решил раствориться в толпе зевак, съехавшихся на Выставку, и стал продавцом прохладительных напитков. Это дало мне возможность передвигаться, не привлекая к себе внимания. Затем превратился в рикшу – работа грязная, но ведь, не принеся себя в жертву, в рай не попадешь. Между нами говоря, ваш партнер – сущий идиот, он ничуть меня не заподозрил, хотя я следовал за ним буквально по пятам. Вы доставили мне много хлопот, но я не таю на вас зла и даже, странным образом, сожалею, что вынужден вас убить.

– Где они… Кэндзи? Жозеф? Ихиро?

Виктор созерцал пламя свечи, будто охваченный какой-то эйфорией, хотя и чувствовал во всем теле дрожь и не мог сдвинуться с места. Происходившее с ним напоминало опьянение – вокруг все вращалось и не имело направлений, ему предстояло вот-вот прийти в себя, предварительно пролив свет на тайну, заключавшуюся в том, что вселенная состояла из острых зубов, впивавшихся в плоть людей и безжалостно их перемалывавших… Дважды два – четыре, четырежды четыре…

Не говоря ни слова, Курсон выпрямился и натянул лук.

Когда он уже был готов выпустить стрелу, за его спиной послышался рык.

Эмабль подпрыгнул как ужаленный. В дверном проеме стоял бык с огромными рогами.

– Попробуй догони меня, червяк ты этакий! – вскричал сиплый голос.

Бык стал улепетывать со всех ног, по виду вполне человеческих, обо что-то споткнулся и выбежал на Парижскую улицу. Затем помчался зигзагами, будто преследуемая слепнями лошадь, и несся так до тех пор, пока не обожгло легкие. Куда только она подевалась, его былая прыть! Сейчас он не пожалел бы ничего, чтобы вернуть силу и ловкость, присущие ему в сорокалетнем возрасте.

Бык вырвался вперед, но силы таяли, а огонь, из которого он черпал энергию, стал превращаться в тлеющие угольки. Лодыжки сводило судорогой, пальцы ног молили о пощаде. Он развернулся и побежал в обратном направлении, преследуя единственную цель: заманить преследователя в зрительный зал.

Готовый в любую минуту рухнуть без чувств, бык внезапно остановился. Доспехи самурая мешали ему и сковывали движения. Он услышал топот погони, глотнул воздуха, продолжил свою неистовую гонку и скрылся в черном зеве театра.

Затем присел на корточки. Кто это дышит? Он сам? Виктор? Или, может, незнакомец?

В спину что-то с силой ударило. Мышцы непроизвольно сократились, его бросило вперед, он растянулся на полу. Щека уткнулась в шершавый ковер, он метнулся в сторону, изо всех сил стараясь избежать мучительного столкновения. Правая рука поднялась к бедру и ощупала бок. Из сегмента бамбуковых доспехов торчал острый, твердый предмет. Он не был уверен, что именно эта находка причиняет ему страдания, но боль усилилась, очаг ее переместился к лопаткам. На несколько мгновений у него закружилась голова.

Тело больше не слушалось. Его схватили за ноги и поволокли. По пути он заметил вереницу вешалок с висящими на них костюмами. Как отразить это нападение?

«Энергия отчаяния», – повторял в душе явившийся из прошлого голос. Тот самый голос, который много-много лет назад читал в Лондоне сказки маленькому мальчику по имени Виктор, с трепетом жаждущему узнать, как герой ускользнет от дракона, готового испепелить его своим обжигающим дыханием. Он собрал остатки сил, сосредоточил их в руках и схватил кусок ткани – длинную широкую полоску шелка. Пальцы впились в спасительную материю. Не обращая внимания на острую боль, вызванную резким движением, он выпрямился, молниеносно свернул ткань в жгут, зажал концы в руках и наугад набросил на шею противника. Затем стал с силой тянуть, не ослабляя хватки. Незнакомец пошатнулся и выпустил из рук лук, пытаясь освободиться. Кэндзи повалил его, прижал к полу и еще сильнее надавил на горло. Их губы почти касались друг друга, дыхание слилось воедино, но в объятиях этих двух людей нежности не было и в помине, каждый из них преследовал одну цель – заставить другого сдаться.

Кэндзи владел искусством оглушать противника, не убивая его. Эмабль Курсон, вместо того чтобы умереть, всего лишь лишился чувств. Когда его связали и заткнули кляпом рот, Кэндзи, опираясь на его лук, опустился на колени рядом с Виктором, чтобы осмотреть рану. Затем уверенным жестом выдернул стрелу.

– Мне очень жаль, но рана поверхностная, вам повезло, – проворчал он. – Болит?

– Самую малость, – ответил Виктор, скривившись. – А вы что, стали вдруг сентиментальным?

– Нет, подобного за мной никогда не водилось.

Кэндзи встал и исчез за вешалками.

Появление Жозефа, массировавшего затылок, было ознаменовано скрипом подошв и недовольным брюзжанием.

– Вот мерзавец, он застал нас врасплох и уложил на месте, когда до театра оставалось всего несколько шагов. Но у вас кровь!

– Где Ихиро? – спросил Виктор.

– Только что я видел его у входа, – согнувшись над Кэндзи, он вытаскивал из его доспехов какой-то штырь.

К ним, прихрамывая и опираясь на Ихиро, который и сам едва стоял на ногах, вновь подошел Кэндзи.

– Этот штырь называется стрелой, Жозеф, – изрек он. – К счастью, бамбуковые латы меня защитили, и она, надеюсь, нанесла лишь легкую царапину. Ждите здесь, я пойду за подмогой.

Он снял доспехи и бросил Жозефу японский пояс оби.

– Прижмите к ране, а если он потеряет сознание, не вздумайте последовать его примеру, – приказал он.

Перед тем как уйти, Кэндзи убедился, что Курсон ничем не может им навредить. Вытянувшись на полу, тот приходил в себя и извивался, как уж, пытаясь избавиться от пут. Кэндзи затянул их еще сильнее. Из кармана Эмабля выпал какой-то разноцветный предмет и покатился по ступеням. Это было йо-йо.

Глава двадцать вторая

Четверг, 9 августа

Комиссар Вальми впервые надел светло-бежевый хлопковый костюм и теперь боялся, как бы не посадить на него пятно – стараниями животного, растения или человека. Так что когда он увидел Кошку, которую его брюки, лишенные даже намека на ворс, влекли к себе, как Эльдорадо, он из страха, что она начнет тереться о его ногу, запрыгнул на табурет. И тут же столкнулся с новой опасностью в виде пара, поднимавшегося над кастрюлей с компотом из персиков, с которого Алиса, забравшаяся на другой табурет, буквально не сводила глаз.

Виктор, прихрамывая и опираясь на трость, поспешил увести ее из кухни, где их – Таша, дочь и его самого – застал врасплох этот неожиданный визит.

– Пойдемте в мастерскую, там будет спокойнее, – предложил он, запихивая в рот на ходу корочку хлеба и несколько кружочков колбасы.

– Мадам, мое почтение, – произнес комиссар, которому только того и надо было.

Таша облегченно вздохнула. В компании этого маньяка, облеченного должностными полномочиями, она чувствовала себя неуютно.

– Ничего не поделаешь, барышни, надо полагать, что в этом случае вы обескураживаете представителей сильного пола! – заявила она дочери и Кошке.

Когда они пересекли двор, Виктор покопался в куче сваленных у стены холстов, извлек на свет божий бутылку коньяка и поставил на круглый столик на одной ножке два бокала.

– Глоток горячительного поможет вам успокоиться, комиссар. С вашей стороны было очень любезно приехать ко мне, зная, что мне трудно ходить! Ну что? Распутали клубок?

– Если бы вы с самого начала внесли ясность в сложившуюся ситуацию, мы бы не допустили сразу нескольких убийств. Но годы идут, а вы ничуть не меняетесь, воображая себя Всемогущим Господом, способным выпутаться даже из самого затруднительного положения. Да, он во всем признался, исповедовался письменно, потому как с устной речью у него временные трудности. Господин Мори несколько переусердствовал. Хотите услышать его версию произошедшего?

– С удовольствием, комиссар.

Вальми достал несколько листков бумаги из рыжей кожаной папки, не удержавшись от удовольствия провести по ней ладонью, чтобы навести блеск.

– Протокольные фразы я опущу.

Он поудобнее устроился в плетеном кресле, презрев наполненный Виктором бокал, и погрузился в чтение бумаг.

Меня зовут Раймон Лакуто. Я родился во Флориде. Родители мои были французами. Стрелять из лука научился еще в детстве. Моим наставником был индеец из племени семинолов, он научил меня охотиться на экзотических птиц. В 1880 году я познакомился с художником-анималистом Робером Туреттом, специализировавшимся на птицах. Он стал покупать у меня перья самца цапли, за которыми все гоняются, чтобы использовать для украшения дамских шляп. Мы стали работать сообща. Я поставлял товар, он его сбывал. В 1885 году я отправился в Сенегал и купил там плантацию ценных пород дерева. На самом деле это было лишь прикрытие для контрабандных поставок птиц.

Два года назад ко мне прибился один матрос-азиат. Японец Исаму Ватанабе. Хотел меня ограбить и убить, но я оказался достаточно ловким для того, чтобы им манипулировать, и из врага превратил его в союзника. В обмен на дорогостоящие перья он посвятил меня в план Туретта.

– Вы следите за нитью повествования? Здесь Курсон совершает экскурс в прошлое, – сказал комиссар Вальми.

– Совершает, я все слышал.

Туретт нанял себе трех помощников. Двое первых – это капитан торгового судна Дункан Кэмерон и его боцман Мэтью Уолтер. Свое судно они внесли в морской регистр под названием «Комодо». Третий негодяй, англичанин Энтони Форестер, командовал «Эсмеральдой».

Они решили провернуть верное дельце, примеры которого в истории уже были…

Комиссар Вальми поднял голову.

– Полагаю, Легри, вы уловили намек. Так и вижу, как вы вместе с шурином штудируете газеты в поисках неразгаданных морских тайн, как тот выдуманный Робертом Льюисом Стивенсоном мальчишка, который бороздил океанские просторы в поисках Острова сокровищ.

Виктор поднял брови с видом простака, созерцающего луну.

– Понятия не имею, о чем вы говорите, комиссар.

– Из вас, Легри, получился бы чертовски хороший актер! Более того, вы надо мной смеетесь! Ваш дражайший партнер, господин Пиньо, раскрыл мне все ваши карты.

– Это была шутка, комиссар. Да вы пейте.

Вальми подозрительно посмотрел свой бокал на просвет.

– Не бойтесь, он чистый, – добавил Виктор.

Вальми неохотно сделал глоток, поперхнулся и вернулся к чтению.

Чтобы не бросить на себя тень, они решили найти простофилю. Им как раз и был Исаму Ватанабе, японский эмигрант с Гавайев, достаточно решительный, чтобы принять участие в этой афере, его где-то откопал Туретт…

– Почему именно его, комиссар?

– Легри, вы решительно прошли мимо своего истинного призвания. С такими способностями вам надо было заделаться ясновидящим. На вопрос «почему именно его?» Лакуто ответил:

По целому ряду причин. Исаму Ватанабе был парией, бежавшим с плантаций сахарного тростника, и стремился любой ценой выбиться в люди. В Париже у него был кузен, некий Ихиро, которого он ни разу в жизни не видел, но у которого, тем не менее, надеялся остановиться.

Чтобы завоевать доверие японца, Туретт несколько месяцев подряд усиленно обучал его французскому, а под конец устроил так, что он стал членом экипажа парусника под командованием Дункана Кэмерона. Как только он оказался на борту, шотландец тут же выложил, что от него требуется: высадиться в сенегальском порту Сен-Луи, встретиться со мной, всадить мне в голову пулю и переправить на «Комодо» килограмм редчайших перьев.

Что касается Туретта, то он, тайком от остальных, приехал во Францию. Главарем шайки был именно он. Трое сообщников сговорились встретиться во время Выставки в одном из отелей Трокадеро. Они усиленно делали вид, что не знакомы друг с другом. Дункан Кэмерон, якобы сгинувший в море, изменил внешность и стал Арчибальдом Янгом.

– Какая запутанная история, – заметил Виктор, от паров коньяка ставший клевать носом.

– Тогда слушайте внимательно и не перебивайте!

Несколько месяцев спустя «Комодо» встал на якорь в порту Сен-Луи, чтобы погрузить на борт груз ценных пород дерева. Исаму Ватанабе нанял грузчиков и стал наводить обо мне справки. Он был намного изворотливее, чем могло показаться, и предложил мне сделку: жизнь в обмен на партию экзотических перьев, которая составляла бы небольшое состояние. Кроме того, он потребовал в этом деле долю. Я, конечно же, согласился. Он рассказал мне все: о дате встречи сообщников в Париже, о месте хранения краденого товара и даже о вещевом складе в столице, точный адрес которого, к сожалению, на тот момент известен не был. Мы решили, что он в точности выполнит намеченный план, за исключением, разумеется, моего убийства. Я передал ему небольшой тюк с перьями, который он пронес на «Комодо». Сам он остался в Сен-Луи и спрятался в припортовом борделе, принадлежащем одной моей подруге. Туда же отправился и я.

С тех пор мы стали неразлучны, как два бревна одного плота. Я оплатил ему каюту на пассажирском судне, следовавшем из Сен-Луи в Марсель. Оттуда он добрался до Парижа и остановился у своего кузена Ихиро Ватанабе.

Что же касается меня, то я поклялся выследить этих подлецов и свести с ними счеты. И во всем мире больше не было убежища, способного их спасти.

В нескольких милях от Гибралтара Дункан Кэмерон, он же Арчибальд Янг, с помощью Мэтью Уолтера воспроизвел ту же схему, которая когда-то была опробована на «Марии Селесте»: пожар на борту, смятение и растерянность, экипаж из пяти-шести человек садится в спасательную шлюпку, которая впоследствии, конечно же, идет ко дну, ведь выживших так никто никогда и не нашел.

Двое сообщников в другой шлюпке, с грузом перьев, гребут к берегу и высаживаются в Гибралтаре. Все было подготовлено с особой тщательностью. «Эсмеральда» в открытом море произвела осмотр «Комодо», превратившимся в корабль-призрак. Капитан Энтони Форестер привел бесхозный корабль на буксире в порт и получил вознаграждение, призванное покрыть расходы троих заговорщиков в Париже.

Я, со своей стороны, тоже вернулся в столицу.

Благодаря письму, написанному одной из моих любовниц, венгерской графиней, содержавшей в Сен-Луи дом свиданий, я получил временную работу в одном из четырех отелей Трокадеро, том самом, где остановились сообщники, замыслившие мою смерть. Я назвался Эмаблем Курсоном и стал рабочим на кухне…

Огюстен Вальми промокнул лоб и спрятал бумаги в папку.

– Легри, у вас холодной воды не найдется? Спиртное никогда не шло мне на пользу. Нет-нет, не вставайте, я сам схожу.

В туалетной комнате Вальми, прихвативший свой бокал, выплеснул из него содержимое, сполоснул, протер безупречно чистым платком, извлеченным из кармана, и вымыл руки. Затем вновь уселся напротив Виктора, поставил бокал на круглый столик на одной ножке и монотонно продолжил:

– Я буду краток. Руководствуясь твердым намерением отправить четырех человек на тот свет и продать сокровище, Лакуто-Курсон для начала убивает стрелой Исаму, который знал его настоящее лицо и, таким образом, представлял собой угрозу. Затем переворачивает все вверх дном в его лачуге, вспарывает постельные принадлежности, но все безуспешно: перьев, которые он желает себе вернуть, нигде нет. Тогда он приходит к выводу, что кузен Исаму, Ихиро Ватанабе, перевез их на улицу Сен-Пер. Проблема лишь в том, что на улице Сен-Пер обнаруживается не один, а двое японцев. И какой из них тот, кто ему нужен?

– А как он узнал, что Ихиро укрылся здесь?

– Он следил за ним. Для этого ему даже пришлось прождать всю ночь под открытым небом, спрятавшись под навесом заведения магазинчика упаковочных товаров напротив книжной лавки «Эльзевир». Я могу продолжать?

– Окажите любезность, комиссар.

– Лакуто-Курсон готов на все, чтобы получить адрес вещевого склада, где сообщники спрятали львиную долю перьев. Но беда в том, что ему, помимо прочего, еще нужно появляться на работе, какой бы временной она ни была. Разливать кофе и одновременно вести слежку очень трудно. Поэтому он покидает наблюдательный пост на улице Сен-Пер, возвращается в «Отель Трокадеро» и ждет удобного момента. Покрутившись на кухне, идет в гардеробную, накладывает грим, меняет униформу на белый костюм с панамой и не спускает глаз с входа в надежде увидеть одного из троих. Но увы, все эти господа уходят, когда он занят на кухне. Наконец, через четыре дня судьба его вознаграждает – Форестер покидает отель в подходящий момент. Лакуто-Курсон на скорую руку сочиняет записку с угрозами и незаметно опускает ее в карман Энтони. В ней упоминается вещевой склад. Он убежден, что Форестер его к нему приведет. Но тот начинает артачиться, возвращается в отель, одевается, отправляется на улицу Сент-Огюстен и выходит из дома с дамой, которая подцепила его в Швейцарской деревне. Они ужинают у «Максима», вечером возвращаются вместе в отель и предаются… не будем говорить чему.

Огюстен Вальми потер руки и скривился от отвращения.

– Примерно в полночь дама уходит. Действовать Лакуто-Курсон не может – по этажу шляется коридорный – и поэтому утром решается на импровизацию, предлагая доставить в номер поднос с завтраком. Он пытает Форестера, чтобы тот назвал адрес вещевого склада, но тот ничего не знает. Курсон пронзает его стрелой и, чтобы запутать дело, изобретает персонажа, который якобы был в номере, не забывая оставить улики в виде собственной фуражки с частичками древесной пыли сосны, произрастающей в Ландах. Это, Легри, наводит на след вас и полностью сбивает с верного пути меня. Лакуто-Курсон растворяется в Старом Париже. Но он не учел одного профессионального прохвоста, вашего друга Уильяма Финча, порушившего все его планы. Мне нет нужды и дальше напрягать голосовые связки, продолжение вам хорошо известно. Вы и сами стали для Курсона мишенью и лишь чудом избежали смерти… После того как он ушел из «Отеля Трокадеро», у него появились все возможности организовать слежку. Но этот Уильям Финч испарился! Неужели ему хватило наглости увезти в багаже украденные на вещевом складе перья? И как его на самом деле зовут? Ведь, по моему убеждению, он такой же коммерсант из Бристоля, как вы – таитянский танцовщик.

Виктор налил себе еще коньяку и залпом выпил, стараясь украдкой улизнуть от будничных реалий.

– Таитянский танцовщик… А что, замечательный выход из той трудной ситуации, в которой я оказался. Торговец из Бристоля, как же это обыденно. Уильям Финч – человек скверной профессии, давайте пожелаем ему в самое ближайшее время найти другое ремесло и перестать обирать невинных жертв. Впрочем, «невинных» – это громко сказано. Прошу прощения, комиссар, что не могу поделиться с вами никакими откровениями, я не могу больше оставлять жену и дочь без защиты, даже несмотря на легкий хмель в голове.

Виктор неуверенным шагом двинулся к двери, комиссар не отставал от него ни на шаг.

– Легри, вы отъявленная шельма. Не имея доказательств, я не могу выдвинуть против вас обвинения, но знайте – для меня это дело еще не закончено. Что бы ни случилось, я поймаю этого Уильяма Финча и заставлю его вывалить мне всю подноготную вашего с ним сотрудничества!

Эпилог

Воскресенье, 26 августа

Губка качалась на ленивых волнах канала. Вдруг перед ней грозно выросла стена. Ей не хотелось к ней плыть, но течение безудержно влекло ее вперед. Позади нарастал грохот машины: к шлюзу подходила баржа. «Я пропала!» В тот момент, когда судно ее уже чуть было не раздавило, губка почувствовала, что ее кто-то схватил и резко взмыла в небо.

– Кто ты? – спросила она у черной птицы.

– Ворона. Моя подруга, стрекоза, превозносила тебя на все лады. Но какая же ты тяжелая!

Птица открыла клюв, и губка стремглав полетела вниз, шлепнулась на поверхность бескрайней синей водной глади и тут же заметалась, переворачиваясь с боку на бок. Вода была отвратительной на вкус и соленой.

Волна вынесла ее на песчаную косу, где ее схватила чья-то маленькая ручка.

И ребенок побежал по берегу, счастливый от того, что теперь у него будет возможность укрепить крепостные рвы своего замка.

«Конец», – написала Айрис внизу страницы блокнота.

Она на мгновение прислушалась. Дети спали, их дыхание сплеталось в синкопическую мелодию, время от времени нарушавшую мерный храп Жозефа.

По-прежнему сжимая в пальцах перьевую ручку с резервуаром для чернил, позаимствованную у мужа, Айрис села в столовой за стол, положила перед собой стопку листов серой бумаги верже и принялась за письмо, запланированное еще несколько дней назад.

Дорогая мадемуазель Бонтан!

Я уже очень давно не подавала о себе известий. Я в восторге от того, что вы решили продать свой пансион юных девиц в Сен-Манде и смогли приобрести дом вашей мечты неподалеку от столь прекрасного города Ниццы, о котором я от вас премного наслышана. Надеюсь в один прекрасный день навестить вас вместе с детьми, ведь им совершенно не подходит пагубный климат столицы, хотя судьба будто преднамеренно привязывает нас к Парижу и к северу в целом. Хотя окончательно еще ничего не решено, я, девушка, никогда не увлекавшаяся чтением, вот-вот стану женой хозяина книжной лавки. Как бы там ни было, Виктор и Таша намереваются переехать в Лондон, где мой брат хочет открыть букинистическую лавку в квартале Слоун-сквер, в котором прошли его детство и юность. Он признался мне в этом недавно, после одного из своих полицейских расследований, от которых я неизменно приходила в отчаяние, а его супруга сходила с ума от страха. На этот раз оно чуть не обернулось трагедией, Виктор был ранен, к счастью, несерьезно, хотя он до сих пор хромает, а его нервная система расшатана. Вы, наверное, читали об этом деле, связанным с контрабандой перьев, в газетах, которые писали о нем с неподдельным упоением, поэтому не буду вам докучать, повторяя все еще раз.

Можете себе представить, какое влияние проекты Виктора оказали на меня и Жозефа. Если они уедут, то отец и Джина – мать Таша и моя свекровь – отправятся вслед за ними! Кэндзи тоже влюблен в Лондон, но мысль о расставании со мной и детьми его глубоко огорчает, поэтому он вырвал у меня клятву несколько раз в год пересекать Ла-Манш. Я предпочла бы путешествовать по югу, но северные края решительно не отпускают меня от себя! Жозеф, вероятнее всего, станет единовластным капитаном на борту книжной лавки «Эльзевир», что, с одной стороны, наполняет его душу чувством благодарности, но с другой – в высшей степени пугает. Муж всегда в себе сомневался, хотя неплохо разбирается в авторах и книжном деле. К тому же, его романы, пользующиеся успехом, грозят отнимать время, которое нужно будет посвящать торговле. Поэтому он желает, чтобы я помогала ему хозяйничать в этой лавке, где прошло столько счастливых лет. Разве я могу отказать ему в поддержке?

В то же время у меня тоже есть своя отдушина – сказки, которым я посвящаю редкие часы досуга и которые затем иллюстрирует Таша. На днях я как раз закончила очередную и теперь собираюсь передать ее издателю. Вскоре Дафна и Артур прочитают мое скромное творение. Дафна с каждым днем проявляет все больше интереса к музыке и фортепиано, демонстрируя в этом плане определенные способности. Артур похож на отца, листает книги, попадающие ему под руку, и питает слабость к иллюстрациям Кристофа.

Виктор и Таша собираются на несколько недель съездить в Англию и снять там дом. Я подозреваю, что брат намерен повстречаться там с владельцами синематографов. Отец Таша намерен открыть в Лондоне «Никельодеон»[129] и приглашает Виктора к участию в этом проекте. Впрочем, он говорит об этом уже несколько лет, с тех пор как стал тесно общаться с Жоржем Мельесом, три года назад открывшим студию в Монтрёй-су-Буа.

Пинхас Херсон стал отцом маленького мальчика по имени Джереми. Таша полагает, что матерью малыша является подруга ее детства Дуся, хотя полной уверенности у нее нет. Четыре месяца назад та прислала ей из Калифорнии письмо, сообщая, что Нью-Йорк стал для нее невыносим и что она переезжает в Лос-Анжелес. Точного адреса она не оставила, но заверила, что сообщит его, как только найдет квартиру. И ни малейшего намека на ребенка. Пинхас в этом плане хранит молчание. Таша и Джина волнуются, и хотя поначалу не приняли этого малыша, теперь озаботились его судьбой и не понимают, почему их держат в неведении. Рулея, сестра Таша, живущая в Кракове, тоже об этом ничего не знает.

Как грустно, когда семья разъезжается! Напрасно я предвкушала приключение, у меня в голове не укладывается, как можно расстаться с теми, кого любишь всем сердцем. Видимо, я принадлежу к навсегда ушедшим временам. XX век будет эпохой массового переселения! Впрочем, вы сами указали этот путь.

Что касается Эфросиньи, то она связана с нами неразрывными узами и заставить ее отдалиться от нас могла бы только смерть. Она нередко донимает меня своими «ах, как же он тяжек, этот мой крест» и «Иисус-Мария-Иосиф», но если бы она не заведовала нашим хозяйством, мне, полагаю, было бы трудно вести дом и воспитывать наших озорников. Кухарка из меня никакая, да и домоводство никогда не входило в число моих добродетелей!

Если отец и Джина в самом деле уедут, мы с Жозефом поселимся на втором этаже книжной лавки, что позволит значительно сэкономить на квартирной плате и даст Эфросинье возможность не ограничивать себя во всем в преклонном возрасте. Она привыкла к Мели, нашему второму ангелу-хранителю, и ссоры между ними случаются все реже и реже. Что же касается консьержки, мадам Баллю, она из кожи вон лезет, лишь бы быть нам полезной. Она в восторге от того, что смогла вернуться в мансарду, сдаваемую ей моим братом, который желает преподнести ей сюрприз и переписать на нее, чтобы она стала там полноценной хозяйкой!

Ихиро Ватанабе, некоторое время в этой мансарде обитавший, был похищен – других слов я не нахожу – Эдокси Аллар, этой эпатажной экс-исполнительницей канкана и русской графиней, которая настолько им увлеклась, что даже поселила в своей квартире на улице Сент-Огюстен.

Виктор, Жозеф и Кэндзи продолжают принимать верных клиенток, которых раньше мы имели обыкновение называть «бабами», – мадам де Флавиньоль, которая питает слабость к моему брату и будет очень огорчена его отъездом, мадам де Гувелин с ее обожаемыми собаками, Хельгу Беккер, эту немецкую даму, которая сначала была без ума от велосипеда, затем от автомобиля, а сейчас, чтобы утешиться после несостоявшегося замужества, воспылала страстью к летающим аппаратам! Теперь ее бог – некий бразилец по имени Альберо Сантос-Дюмон, которому она проходу не дает своими домогательствами.

Я вполне обошлась бы без визитов некоей Валентины, навещающей нас время от времени – она какое-то время назад развелась, а Жозеф когда-то был в нее безнадежно влюблен – но недавно мне стало известно, что эта дама обручилась с Рено Клюзелем, журналистом и племянником главного редактора «Паспарту». Я этому очень рада, хотя и удивляюсь, как можно выбирать спутником жизни и отцом своих детей мужчину моложе себя.

Всемирная Выставка в самом разгаре, ее двери закроются в ноябре. Мы готовимся к банкету, в котором примут участие двадцать две тысячи мэров со всей Франции. Он, с позволения сказать, будет ферматой[130] этого изумительного праздника, несколько омраченного убийствами.

Давайте же попросим судьбу, чтобы до завершения этого апофеоза века она уберегла нас от своих дальнейших превратностей.

Примите, дорогая мадемуазель, самые искренние заверения в моем дружеском к вам расположении.

Виктор втихомолку вышел из квартиры, в которой глубоким сном спали Алиса, Таша и Кошка. Закурил сигарету, сделал глубокую затяжку, и гнетущий груз ночи, уже не первой, когда он не мог сомкнуть глаз, тут же отступил. Изгнать образ и заменить его другим, утопить в Темзе летевшую в него стрелу, раздавить под тяжестью лондонского Тауэра это острое древко с оперением, предназначенное его убить. Сможет ли он справиться с этим источником его бессонницы, выдержит ли до 14 октября, на которое намечен их отъезд? Виктор очень на это надеялся. Испытывая в душе облегчение от того, что в руке у него был конверт, ставший чем-то вроде талисмана, он подошел к фонарному столбу напротив входной двери дома 36-бис и еще раз пробежал глазами полученное накануне письмо.

Мой дорогой господин Легри,

точнее – дорогой Виктор!

Узнав из газет о развязке этого дела, я считаю необходимым довести до вас мою точку зрения, потому что уверен – вы до самого конца во мне сомневались. Я не работаю ради денег и больше не жажду богатства. Я предпочел бы стать Робин Гудом, если, конечно, такой человек когда-либо существовал в жизни, а не только в легенде. Вам не хуже меня известно, что выгода в этом мире стала самоцелью, по крайней мере для богачей, которым надо все больше и больше в ущерб большинству, с трудом сводящему концы с концами. Сегодня деньги стали идолом, ради которого все без исключения общественные системы попирают даже самые возвышенные идеалы человечества. У меня остается сокровище, за которое я буду бороться до последнего вздоха, это сокровище – возможность ответить отказом. Но я не настолько глуп, чтобы не позаботиться о спокойной старости и не уберечь себя от нищеты.

Я поселюсь вдали от этой клоаки. Желаю вам реализовать все надежды и чаяния до того, как весь этот строй погрузится в хаос.

Искренний друг ваш и вашего бесстрашного шурина,

Фредерик Даглан

P. S. Перья, из-за которых были совершены все эти убийства, теперь дрейфуют посреди Ла-Манша. Я оставил себе строго ограниченное количество для удовлетворения моих потребностей. Может, в один прекрасный день на песчаном берегу Нормандии вы найдете одно из них, выброшенное на отмель среди водорослей и ракушек?

Вы его поднимете, положите в карман и в дни, когда вас будет охватывать меланхолия, будете его поглаживать, вспоминая о тех захватывающих приключениях, которые мы с вами пережили вместе.

Или же подарите его восхитительной женщине, вашей жене, которую я очень хотел бы видеть моей собственной супругой.

Послесловие

«Существование, которое мы ведем, перестало быть жизнью. Фантазия и праздное времяпрепровождение во всех сферах пребывают в агонии. Но что вы хотите в эпоху автоматических баров, вокзальных буфетов, готового платья и продажной любви?» – спрашивает безвестный брюзгливый парижанин, цитируемый Робером Бюрнананом^1.[131]

Надо признать, что появление в 1877–1900 годах велосипеда, кинематографа, автомобиля, метрополитена, ацетилена, телефона, дирижабля, электрического трамвая, фонографа, газовой лампы и других чудесных изобретений с лихвой удовлетворило аппетиты даже самых ненасытных.

На церемонии открытия улицы Реомюра президент муниципального совета Пьер Боден взволнованно воскликнул: «Мы можем быть уверены, что научные открытия неотделимы от демократии и что их объединенными усилиями рождается человечество более высокого порядка, основанное на философии разума и добра».

Но январь 1900 года подвергает это утверждение сомнениям! 6-го числа газеты всего мира возвестили, что страшный голод в Индии унес тысячи человеческих жизней.

В Южной Африке продолжается Вторая англо-бурская война, начавшаяся в октябре 1899 года, равно как и осада Мафекинга (13 октября 1899 – 17 мая 1900).

9 июня достигает своего апогея Боксерское восстание в Китае – этим термином на Западе назвали радикальное народное движение, состоявшее из крестьян, лодочников, грузчиков, ремесленников, участники которого практиковали боевые искусства. Более полувека великие мировые державы жадно стремились получить доступ к богатствам Китая и наладить поставки местных товаров, в том числе опиума, в котором, в первую очередь, была заинтересована Великобритания. Это восстание в корне перевернуло экспансионистские воззрения Франции, Англии, Италии, Австро-Венгрии, Соединенных Штатов, Германии, России и Японии – государств, которые на одной из гравюр были изображены делящими «китайский пирог».

10 июня 1900 года убивают японского министра Сугияму. 20 июня та же участь постигает и германского барона фон Кеттелера. В Пекине начинается осада дипломатических представительств иностранных государств, которые по такому случаю объединяются в союз. Она продлится пятьдесят пять дней и закончится поражением «боксеров».

В Пекин вступают западные войска – объединенная армия восьми держав, которая затем, нагрузившись трофеями, возвращается по домам. Китай «умиротворен».

Правители мира добиваются уступок. Китайское правительство обязуется:

– извиниться перед Германией за убийство барона фон Кеттелера и в знак признания своей вины возвести ему несколько памятников;

– уплатить Японии репарации за убийство министра Сугиямы;

– наказать всех чиновников, выступавших на стороне «боксеров»;

– сровнять с землей оборонительные сооружения в Дагу и обеспечить безопасность на дороге между Пекином и морем;

– запретить импорт вооружений и за тридцать девять лет уплатить странам Запада 1587 миллионов франков золотом в виде репараций.

Договор, который положит конец конфликту, будет ратифицирован в сентябре 1901 года.

Во Франции ежегодный «Вестник Бюро долгот» сообщает, что XX век начнется 1 января 1901 года, и объявляет, что часы на циферблате теперь должны обозначаться цифрами от нуля до двадцати четырех.

Тогда же, в январе, Верховный суд за подготовку антиправительственного заговора приговаривает Поля Деруледа к десяти годам каторги, а Жюля Герена – к десяти годам тюремного заключения.

Пост президента Палаты депутатов занимает Поль Дешанель, во главе Сената стоит Арман Фальер. Что же до главы государства, Эмиля Лубе, то он правит страной скромно и незаметно. Его розовощекое лицо и монтелимарский акцент пользуются большей симпатией, чем угрюмость подлинного руководителя правительства, неразговорчивого главы кабинета Вальдека-Руссо. Тем временем среди левых депутатов восходит звезда сорокатрехлетнего Поля Думера.

Начало года омрачает пожар в «Комеди-Франсез», произошедший в четверг, 8 марта. На 13:45 назначен спектакль, но около полудня театр охватывает огонь. Вскоре вся сцена, зрительный зал и салады уже окутаны пламенем. Затем наступает очередь верхних этажей, на которых расположены грим-уборные актеров. Объявляется всеобщая эвакуация. Двадцатидвухлетняя артистка Джейн Анрио гибнет в огне.

15 марта на площади Шатле, в театре, который вот уже год носит то же самое название, Сара Бернар выходит на сцену в наряде «Орленка», созданном юным кутюрье Полем Пуаре, одновременно работающим у Жака Дусе. При виде актрисы публика в зале, где некоторые места продаются по шестьсот франков, приходит в восторг. Эдмон Ростан, столь же бледный, как и его герои, производит фурор. Что, впрочем, не мешает Жюлю Ренару написать в своем «Дневнике»: «В глазах зрителей застыло восхищение, они будто стоят перед прекрасным водопадом: вскоре им захочется уйти».

14 апреля проходит церемония официального открытия Всемирной выставки. В этот день ее посещают 118 630 человек. Объявляется апофеоз цивилизации. Генеральный комиссар Альфред Пикар заявляет: «Выставки 1900 года должна стать философией и обобщением века, одновременно величием, благодеянием и красотой; она будет отражать собой просвещенный дух Франции и, как и раньше, продемонстрирует самые передовые достижения прогресса».

Экипажи на авеню де ла Мотт-Пике останавливаются, чтобы уступить дорогу веренице автомобилей, в которых можно разглядеть кремовые манишки, зеленые мантии академиков и красные облачения членов городского правления. На парижан, очарованных этим волшебным городом, обрушивается лавина речей.

15 мая президент Республики со своим кортежем под звуки «Марсельезы» дефилирует от Марсова поля до моста Йены мимо Дворца электричества и Эйфелевой башни (которую в этом году посетят свыше миллиона человек). На прогулочных пароходиках толкаются муниципальные советники и депутаты, Эмиль Лубе под звуки гимна Российской империи открывает мост Александра III, в итоге между Домом Инвалидов и Елисейскими полями открывается новая перспектива.

«Посетителей Всемирной выставки 1900 года (…) ждут лишь зрелища, отличающиеся высокой нравственностью», – трубит «Иллюстрасьон». «И мать может без малейших опасений взять туда свою дочь», – добавляет месье Пикар.

И тогда вся страна, а за ней и гости из-за рубежа устремляются на эту гигантскую ярмарку, где рядом расположились венецианские гондолы, деревянные дома северных народов, дворцы в стиле «бозар», архитектурные решения в стиле «модерн» с их спиралями и переплетением лиан, статуи Родена. Прокатиться на самодвижущемся тротуаре – рискованная авантюра: каким бы смельчаком ни был человек, он все равно может потерять равновесие, даже катя на самой малой скорости и держась за поручень. Но чтобы украдкой поглазеть на яванских и мавританских танцовщиц, сладострастно извивающихся в четырех углах этого гигантского караван-сарая, можно пренебречь любой опасностью! Принц де Саган, в белых гетрах и лакированных туфлях, соседствует рядом с элегантным Бони де Кастелланом и очаровательной Эмильеной д’Алансон, которая в телесного цвета трико показывает в Летнем цирке своих дрессированных кроликов.

По данным издания «Парижская выставка», публикуемого издательским домом «Ашетт и компания», «по периметру Выставки расположены 45 входов», не считая главного. Выставка открыта с 8 утра до 11 вечера. Билеты нужно покупать в Билетном союзе и предъявлять в одну из касс – сами они их продажей не занимаются. Цена варьируется в зависимости от дня и времени посещения. В среднем она составляет один франк.

Оказавшись на территории, за некоторые аттракционы нужно платить дополнительно. Работают обменные кассы, отделения крупных банков, пункт медицинского обслуживания, семь почтовых отделений, пункты уплаты таможенной и ввозной городской пошлин, общественные телефонные кабины, позвонить с которых можно с помощью специальной карточки стоимостью в двадцать франков. Весьма внушительна служба охраны порядка, есть агенты на велосипедах и спасатели – на тот случай, если кто-то будет тонуть в Сене. У ворот Рапп расположился специальный комиссариат. Для посетителей, желающих оставить на хранение велосипед или автомобиль, предусмотрены гаражи. Наконец, по пути можно встретить множество дезодорированных туалетных кабин, которые англичане называют «ватерклозетами» или WC – обычных (десять сантимов), с умывальником (двадцать пять сантимов) и более роскошных с горячей водой (шестьдесят пять сантимов).

У каждого входа на Выставку туристы сражаются за автомобили с надписью British driver и Deutscher Führer[132]. Либо подзывают рикшу.

Ожидались с визитами многочисленные монархи. Но замечены были лишь Оскар II, король Швеции и Норвегии, да Его Величество Мозафереддин-шах, увешанный бриллиантами, на которого тут же было совершено покушение – некий Франсуа Сальсу пытался выстрелить ему в голову. Русский царь предпочел остаться дома. В ходе своего триумфального турне по Европе Поль Крюгер, президент Южно-Африканской республики Трансвааль, вышел на балкон отеля «Скриб», чтобы поблагодарить толпу, устроившую ему овацию. Также Выставку почтили своим присутствием принц Уэльский, король Бельгии Леопольд II и великий князь Владимир Александрович.

В десятках ресторанов можно попробовать (как выбрав из меню, так и заказав комплексный обед стоимостью от 1,25 до 3,5 франка) гастрономические изыски со всех уголков мира, хотя предпочтение явно отдается французской и китайской кухням. За благосклонность гурманов борются ласточкины гнезда и нормандские морские языки. У стойки Иерусалима можно купить склянку воды из реки Иордан, запечатанную пробкой с гербом царя Соломона.

Один из самых посещаемых аттракционов расположен на правом берегу между мостом Альма и переходом, соединяющим западные ворота с Дворцом армии и флота. Это Старый Париж, занявший почти шестьсот квадратных метров на набережной Дебийи, с его улочками и навсегда исчезнувшими сооружениями: воротами Сен-Мишель, башней Лувра, церковью Сен-Жюльен-де-Менетрие, бывшими торговыми рядами, Гран-Шатле, башней Архиепископства, домами Мольера, Теофраста Ренодо и Николя Фламеля, а также Пре-о-Клер, ярмаркой Сен-Лоран и другими исчезнувшими достопримечательностями. Город Средневековья, эпохи Ренессанса, а также XVI и XVII веков, воссозданный в камне благодаря талантам писателя и художника Альбера Робида́. Не ограничиваясь одним лишь архитектурным антуражем, он добавил мастерские ремесленников, харчевни, выступления бродячих артистов, а также целую костюмированную армию статистов, которая встречает посетителей.

Обретает законную силу Германский гражданский кодекс. С 23 по 27 сентября в Париже проходит международный конгресс социалистов.

28 мая в ходе шумного заседания Палаты депутаты расходятся во мнениях касательно дела Дрейфуса.

2 июня Сенат объявляет амнистию, которая не распространяется на капитана Альфреда Дрейфуса и тех, кто был осужден по приговору Верховного суда.

10 ноября Франсуа Сальсу за покушение на шаха приговаривают к пожизненной каторге.

В Соединенных Штатах президентом вновь избирают Уильяма Мак-Кинли.

В декабре одобрен закон, позволяющий женщинам с дипломом об окончании факультета права заниматься профессией адвоката, предварительно приняв присягу. Первыми этим пользуются мадемуазель Ольга Пети, русская по происхождению, и мадемуазель Жанна Шовен. Чтобы предстать перед председателем суда в мантии и адвокатской шапочке, им потребовались долгие месяцы борьбы и решительных демаршей.

Дамы курят все больше и больше.

Артур Эванс начинает на Крите раскопки древнего города Кносс.

10 декабря: М. Дж. Келси удается передать на расстояние свыше трехсот метров сообщение по беспроводному телефону, на свет появляется дальний предок мобильного телефона.

В 1900 году Андре Мишлен и его брат Эдуард выпускают в свет первый «Красный гид Мишлен», приуроченный к Всемирной выставке.

Из-под печатного станка выходит первый номер журнала «Двухнедельные тетради», во главе которого стоит Шарль Пеги, а также:

«Смех» философа Анри Бергсона;

«Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда;

«Дневник горничной» Октава Мирбо;

«Клодина в школе», подписанная именами Вилли и Колетт;

«Удивительный волшебник из страны Оз» Лаймена Фрэнка Баума;

«Сын волка» Джека Лондона;

«Лорд Джим» Джозефа Конрада;

«Завещание чудака» Жюля Верна.

Издатель Поль Оллендорф публикует «Притчи» Льва Толстого.

«Коробейник» Ги де Мопассана, первоначально опубликованный в 1893 году в «Фигаро», выходит в составе одноименного посмертного сборника.

Двадцатидевятилетний Поль Валери служит делопроизводителем в Военном министерстве.

Жорис-Карл Гюисманс заведует одним из департаментов Министерства внутренних дел.

Поль Клодель служит консулом в Китае. Он уже написал такие свои произведения, как «Золотая голова», «Город» и «Девица Виолена».

Альфонс Алле публикует свой рассказ «Не бейтесь в истерике».

Вечером поэт Франсуа Коппе на перекрестке Севр и Монпарнас у Дома Инвалидов курит сигарету на террасе «Кафе де Вож» и кланяется Раулю Поншону, который с тростью в руке отправляется на ежедневную прогулку в Версаль.

Поль Маргерит издается тиражом в 5000 экземпляров и получает за авторские права 2500 франков. Тиражи братьев Рони не превышают 1500 экземпляров.

14 июня 1900 года в римском «Театро Констанци» ставят оперу Джакомо Пуччини «То́ска», созданную по пьесе Викторьена Сарду.

Люсьен Гитри готовит в театре «Порт-Сен-Мартен» спектакль «Западня» по одноименному роману Эмиля Золя.

2 марта в «Театр-Антуан» проходит премьера «Рыжика». Эта одноактная пьеса Жюля Ренара создана по его одноименному роману, вышедшему в свет в 1894 году.

12 декабря в том же театре дают «Статью 330», пьесу Жоржа Куртелина, в основу которой легло обвинение его друга Ла Брижа в оскорблении общественной нравственности, выдвинутое за то, что тот демонстрировал свой зад пассажирам самодвижущегося тротуара. От знаменитой остроумной шутки этой пьесы хохочет весь Париж: «Девять раз из десяти закон улыбается тому, кто его нарушает, напоминая добропорядочную девицу, улыбающуюся своему насильнику».

Альфред Жарри публикует пьесу «Убю прикованный», которая будет поставлена на сцене лишь в 1937 году.

Среди новорожденных, которые приходят на эту грешную землю, будущие писатели, поэты, сценаристы, режиссеры, ученые: Жак Превер, Луис Бунюэль, Фредерик Жолио-Кюри, Антуан де Сент-Экзюпери, Робер Деснос, Натали Саррот…

Колесо времени делает очередной оборот. Наш бренный мир покидают скульпторы, философы, романисты: Джон Рескин, Александр Фальгьер, Фридрих Ницше. После шестимесячного путешествия по Италии в самый разгар Международной выставки в Париж приезжает сорокашестилетний Оскар Уайльд. Он встречается с друзьями, в том числе с Рашильд, но в основном проводит время, запершись в номере «Отеля Эльзас», где безуспешно пытается писать и перечитывает Бальзака. Он созерцает обои в красный цветочек и заявляет: «Или я, или они». Побеждают обои. К смертному одру Уайльда являются друзья: Жан Риктюс, Раймон де ла Тейад и Робер д’Юмьер. Господа Дюперье, владельцы отеля, кладут в гроб венок с надписью «Нашему постояльцу». На религиозной церемонии в церкви Сен-Жермен-де-Пре присутствуют с полсотни человек, в том числе Пьер Луи, Поль Фор и Стюарт Меррилл. Среди них и Лорд Дуглас.

Троица в составе Мориса Дени, Вюйара и Боннара эпатирует обывателей. Каждому из них от тридцати до тридцати трех лет.

Ренуару пятьдесят девять, несмотря на прогрессирующий паралич рук, он продолжает писать, прикрепив кисть к запястью. Дега тем временем постепенно теряет зрение.

Тулуз-Лотреку тридцать шесть, Вильяму Бугро – семьдесят пять.

В Париж приезжает молодой художник по имени Пабло Пикассо.

Клода Дебюсси считают гением. Он только что написал свои «Ноктюрны». Но лишь в 1902 году его опера «Пелеас и Мелисанда» с триумфом пройдет в «Опера-Комик».

Жюль Массне и Камиль Сен-Санс – уже признанные композиторы.

2 февраля Гюставу Шарпантье приносит славу его музыкальный роман «Луиза», который в марте ставят в «Опера-Комик». Недовольный знаменитой любовной сценой («С того дня, когда я отдалась»), он за неделю переписывает ее и приводит в более гармоничный вид.

Публика начинает говорить о некоем дебютанте по имени Морис Равель, чью «Павану на смерть инфанты» сыграют в 1902 году.

Семьи, стремящиеся к развитию и знаниям, по воскресеньям посещают концерты оркестров Ламурё и Коло́нна.

Вилли ведет музыкальную рубрику в журнале «Искусство и критика». Свои статьи он подписывает псевдонимом «Работница Летнего цирка». Его каламбуры приводят читателей в восторг: «Пришлось стерпеть Славянский марш Чайковского. Я кронштадтирую, что эта мужика села в лужу глубиной в целую версту. Публике делать нечего – икры не дают!» Или еще: «Г-н Рейнальдо Ан сочинил «Луковку», до этого был «Моцарт» Музыку г-н Ан по-прежнему сочинять не хочет»[133]. Вилли появляется на людях вместе с женой Колетт и их общей подругой актрисой Полер.

Что касается Леона Блюма, то он ведет театральную хронику в «Ревю бланш» братьев Натансон.

По маршруту: ворота Майо – Сюрен – Валь-де-Грас начинает курсировать электрический трамвай, открывается вокзал д’Орсе и первая линия метрополитена. Из-за 50 000 конных экипажей на улицах образуются гигантские заторы. Свой вклад в это вносят и редкие автомобили.

Во время летнего зноя метрополитен остается единственным в столице местом, где царит прохлада. Все наслаждаются чистотой трех вагонов, из которых один первого класса, и дружелюбием контролерш в полицейских головных уборах.

Фуникулер Монмартра взбирается на холм Сакре-Кер, а на главном куполе самого собора возвышается крест – в ожидании, когда закончатся работы.

В магазине «Бон Марше» – у которого на Выставке есть собственный павильон – продается лучшее в Париже белье. Акции этого универмага, выпущенные в 1880 году, в 1900 году котируются по 320 000 франков, каждая из них приносит владельцу по 18 000 прибыли.

В Сен-Жермен-л’Осеруа звонарь только что установил механизм, позволяющий сорока четырем колоколам церкви воспроизводить военные марши времен Людовика XIV, и в полдень весь квартал начинает печатать шаг.

Заведение Делиньи на набережной Орсе в 1900 году становится самым дорогим бассейном столицы: 60 сантимов за вход плюс 10 су за купальный костюм, халат и полотенце. 1 франк 10 сантимов за полчаса плавания – это роскошь.

На холме Шайо не видно ни одного дома. Анатоль Франс расположил здесь особняк графа Мартен-Беллема («Красная лилия»). Пожарная каланча, датируемая концом XVIII века, будет снесена в 1902 году.

Бульвар Распай состоит из разрозненных кварталов, непонятным образом пронумерованных, и врезается в улицу Севр.

Авеню Гранд-Арме постепенно завоевывают заводы по производству велосипедов и автомобилей.

Парк и дворец Багатель все еще являются частной собственностью сэра Ричарда Уоллеса, создателя прославленных чугунных фонтанчиков питьевой воды.

На улицах города установлено лишь 983 электрических фонаря. Если Выставка сияет его огнями, то в повседневную жизнь парижан электричество входит очень медленными темпами.

Чтобы стать полицейским, нужно иметь рост как минимум 1,7 метра.

В 1900 году создается велосипедная полицейская бригада.

Выпущена почтовая марка, на которой изображена сидящая Марианна, олицетворение Республики, с лавровым венцом на голове. В одной руке у нее Декларация прав человека, в другой – скипетр правосудия. Ее стоимость для почтовых отправлений по Франции составляет 15 сантимов. В большой моде иллюстрированные почтовые открытки. Персонал почтового ведомства приносит клятву никогда не читать написанного на них текста.

Письмо, отправленное по пневматической почте Парижа, стоит 6 су и доходит до адресата менее чем за два часа.

Хотя телефон еще остается редкостью, некоторые не боятся использовать его для международного общения: 1 апреля г-н Колер, прославленный владелец шоколадных фабрик, открывает линию, соединяющую Париж с Лозанной. За трехминутный разговор с семьей, живущей в кантоне Во, он платит четыре франка.

Кучера подчиняются режиму «усредненности», при котором каждый из них платит хозяину строго определенную сумму (та же система используется гарсонами кафе и билетершами). Их штаб-квартира расположена в одном из кабачков на улице Кусту, которым заправляет некая энергичная дама, известная как «извозчичья мамаша». Помимо прочего, в ее обязанности входит и улаживание конфликтов.

Вдоль тротуаров, в скверах, садах и лесах Парижа произрастает около 90 000 деревьев.

В городе насчитывается 1 200 000 квадратных метров деревянной мостовой.

Работает 350 цветочных, газетных и музыкальных киосков. Сотни тумб Морриса, временных ларьков и туалетных кабин для мужчин переполнены рекламой.

На улице Монтескье в ресторане Дюваля, считающемся законодателем бульонов, в зале работают лишь мужчины. Александру Дювалю, сыну основателя этой промышленной гастрономии Пьера-Луи Дюваля, приходит в голову мысль обрядить в униформу официанток, работающих в других его заведениях. Он изобретает систему контроля счетов, действующую с помощью карточек.

В «Элизе-Монмартр», где дебютировала Луиза Вебер, будущая Ла Гулю, свирепствует пожар.

В «Городе света» во множестве появляются новые статуи: в саду Елисейских Полей устанавливают каменного Альфонса Доде, в начале авеню дю Буа (ныне авеню Фош) возвышается Жан-Шарль Альфан, в свое время облагородивший Булонский и Венсенский леса, а также парк Бют-Шомон, в то время как перед мэрией XIX округа, на площади Арман Каррель, воздвигают памятник Жану Масе, автору «Истории кусочка хлеба».

За время Всемирной выставки произошло два несчастных случая. 29 апреля в результате обрушения пешеходных мостков, соединяющих Небесную сферу с Марсовым полем, десять человек погибли и девять получили ранения. А 18 августа рушится балюстрада на бульваре Латур-Мобур. Итог: пятеро погибших и множество раненых.

Венсенский лес используется для проведения спортивных состязаний. В нем устраивают пробные полеты воздухоплавателей, скачки, гонки на велосипедах и автомобилях, соревнования по плаванию и теннису.

Летом Эмиль Лубе переезжает в Рамбуйе, чтобы укрыться от зноя, дождаться банкета мэров, возобновления работы палат парламента, занятий в учебных заведениях, а также открытия охотничьего сезона.

В конце августа Альфред Пикар, прозванный «Папашей Банкротством», главенствует при награждении лауреатов различных премий. Раздают медали и дипломы. На них фигурируют изображения молодой дамы, читающей рядом с прилежным молодым человеком (символ лирической поэзии), и матери, которая кормит грудью новорожденного (символ физической силы).

22 сентября наступает сто восьмая годовщина провозглашения Первой республики и банкет мэров. Из 36 772 приглашенных в Париж согласились приехать 22 000. Каждый из 1215 метрдотелей командует 18 официантами. На террасах Тюильри от стола к столу тянется огромная телефонная сеть общей протяженностью более километра. Все кричат: «Да здравствует Республика! Да здравствует Лубе!» После банкета гостям становится жарко, их мучает жажда, они расстегивают жилеты и идут, слегка пошатываясь. Над лесом соломенных канотье и котелков возвышаются таблички с названиями принимающих участие в торжестве департаментов.

В год проведения Всемирной выставки Париж поглощает тонны съестного, что, впрочем, не мешает синьору Джованни Суччи, который с 8 сентября по 8 октября сидит в опечатанной официальным лицом стеклянной клетке, ввести моду на воздержание от пищи. Чтобы восхититься его смелостью, платят по 10 су и аплодируют, сидя на стуле и затягиваясь сигаретой. Некоторые подозревают надувательство, но никто не ропщет – средства будут перечислены в фонд «Корочка хлеба».

Всемирную выставку посетили почти 51 миллион человек, из них 2,5 миллиона – филиал в Венсенском лесу. Все эти толпы любопытных сохранят волнующие воспоминания об этом мероприятии, которое станет вехой в их жизни.

Для проведения столь грандиозного показа общественные фонды и частный капитал собрали 120 миллионов франков. Семь месяцев роскоши и блеска, в ходе которых правительство Республики все же нашло время на то, чтобы принять так называемый закон Мильерана, запрещающий женщинам, а также юношам и девушкам в возрасте от 16 до 18 лет работать больше 10 часов в день. В обществе потихоньку начинают говорить о том, чтобы сделать воскресенье выходным днем.

Праздник заканчивается 12 ноября, под дождем, выступающим в роли дурного предзнаменования. Появляются судебные исполнители, шлепающие в туфлях по грязи. В их обязанности входит составление актов, а при необходимости и арест имущества. Ведь ни один подрядчик, принявший участие в этом зрелище, состояния не сколотил. Многие, по уши в долгах, отказываются удовлетворять требования кредиторов. Кассы на Парижской улице пусты.

Огни гаснут, дворцы приходят в запустение, аллеи покрываются рытвинами.

На площади Согласия, над монументальным входом, получившим название «ворота Бине», все это время стояла огромная статуя Парижанки со шляпкой в виде символической барки столицы на голове, которую Пакен обрядил в домашний халат с роскошным декольте. Когда ее снимают, пропитанная водой голова отваливается, и каштаны на Кур-ла-Рен, тоже сочащиеся влагой, становятся свидетелями странного зрелища: коллекционеры, в числе которых несколько американцев, дерутся за этот экспонат. Легенда гласит, что голову увез домой какой-то богатый венгр. Что с ней случилось потом, не знает никто…

Предзнаменование, грозящее миру, который, по замыслу устроителей, должна была символизировать Всемирная выставка…

Пройдет всего несколько лет, и окопы Соммы и Вердена разверзнутся под ногами дам, увешанных перьями и драгоценностями, кучеров фиакров, торговцев удовольствиями, университетских профессоров в пенсне, денди в цилиндрах, продавцов газет, грузчиков с Торговых рядов, рабочих в фуражках и с непокрытыми головами, сторонников и противников Дрейфуса, девиц легкого поведения и дам полусвета, танцовщиц из «Мулен Руж», символистов и натуралистов, английских туристов и русских великих князей, массовки из «Опера» и официанток, подающих бульон в заведениях Дюваля. Эпоха на рубеже веков, которую после Первой мировой войны назовут «Прекрасной», закончится 3 августа 1914 года.

Примечания

1

Перевод Марка Фрейдкина. (Здесь и далее звездочками отмечены примечания переводчика.)

2

Пешеходный мост Инвалидов представлял собой временное сооружение, построенное специально к Всемирной выставке 1900 г. чуть ниже по течению от моста Инвалидов.

3

Большое колесо – колесо обозрения диаметром 100 м и весом 40 тонн, построенное специально к выставке. До 80 гг. XX века являлось крупнейшим в мире.

4

Во время выставки во Дворце иллюзий был установлен телескоп с объективом диаметром 1,25 м, позволявший увидеть Луну с расстояния 1 м. На тот момент был самым большим в мире.

5

«Ты снова дома, жив и здоров,/И пусть с ревом клокочет вода, Джек…/Не забывай своего старого корабельного друга…/И ПОМНИ О МАРИИ СЕЛЕСТЕ» (англ.).

6

Лои Фуллер (1862–1928) – американская актриса и танцовщица, ставшая основательницей танца модерн.

7

Роман Джерома К. Джерома. Английское название: «Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog)». Эта книга, опубликованная в 1889 году, в 1894 году была переведена на французский и пользовалась таким огромным успехом, что ее подпольные тиражи составили миллион экземпляров. (Здесь и далее цифрами обозначены примечания автора.)

8

Выставка десятилетия проводилась в рамках Всемирной выставки. В ней были представлены около 6500 произведений современного искусства работы 3000 художников из 29 стран.

9

Анри Бергсон (1859–1941) – один из наиболее значимых философов XX века, представитель интуитивизма и философии жизни.

10

Октав Мирбо (1848–1917) – французский писатель, романист, драматург, публицист и художественный критик. Член Академии Гонкуров.

11

Джером К. Джером, «Трое в лодке, не считая собаки», глава XV. Перевод с англ. М. Салье.

12

Ихэтуаньское (оно же Боксерское) восстание (1898–1901) – мятеж против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая.

13

Гюстав Эмар (настоящее имя Оливье Глу, 1818–1883) – французский писатель, автор приключенческих романов, один из классиков жанра «вестерн» в литературе.

14

Виадук Отей – бывший мост через Сену. Снесен в 1959 году, в 1963 году на его месте был возведен мост Гарильяно.

15

Каломель – редкий минерал из класса галогенидов, хлорид ртути.

16

Жозефина Богарне была женой Наполеона. Здесь автор использует игру слов: Beauharnais (на русский язык передается как «богарне») в раздельном написании означает «красивая сбруя».

17

См. роман «Полночь в Часовом тупике».

18

Альберто Сантос-Дюмон (1873–1932) – пионер авиации. Разработал, построил и испытал первый управляемый воздушный шар.

19

Билли Бонс – один из персонажей романа Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ» (1883).

20

См. роман «Леопард из Батиньоля».

21

Международное общество спальных вагонов и скорых европейских поездов – основано в Бельгии в 1872 году. На рубеже XIX–XX веков осуществляло львиную долю ночных пассажирских перевозок в Европе.

22

С 1945 года – Авеню Нью-Йорк.

23

Очень приятно… – Это не проблема… – В этом изумительном Париже можно без труда найти развлечение (англ.).

24

Простите, я думал, вы француз (англ.).

25

«Бульон Дюваль» – сеть ресторанов, созданная Александром Дювалем. Славилась своими бульонами и супами.

26

Уильям Тернер (1775–1851) – британский живописец, мастер романтического пейзажа, предтеча французского импрессионазма.

27

«Виши-Селестен» – французская марка минеральной воды, принадлежащая ныне компании «Нептун», которая входит в группу «Альма».

28

Тумба Морриса – в Париже уличная высокая тумба цилиндрической формы для вывешивания афиш, названная по имени парижского печатника Габриэля Морриса.

29

Оберланд – горная часть кантона Берн в Швейцарии.

30

Да (англ.).

31

Партитура опубликована издательством «Вуари и компания», Париж, ул. Ришелье, 81.

32

Жорж Гурса (1863–1934) – французский художник-карикатурист.

33

Игра слов. Часть фамилии «Лакуто» по-французски звучит похоже на прилагательное «дорогой, дорогостоящий».

34

Рокамболь – герой цикла романов Понсона дю Террайля. Умный, коварный злодей, впоследствии перешедший на сторону добра.

35

«Бифштекс» – презрительное прозвище, которым французы называют англичан.

36

Флик – разговорное прозвище полицейских во Франции.

37

Бога ради (англ.).

38

Английское слово «young» переводится как «молодой» или «младший».

39

Пешедралом, на своих двоих (лат.).

40

«Камо грядеши» – роман Генрика Сенкевича.

41

Тарар – горный массив неподалеку от Лиона.

42

Настоящее имя Мольера – Жан-Батист Поклен, Мольер – лишь его сценический псевдоним.

43

Тории Киёнага – знаменитый японский художник (1752–1815).

44

Аквилегия – род травянистых многолетних растений семейства лютиковых.

45

В Италии – шестьсот сорок, в Германии – двести тридцать одна, сотня – во Франции, в Турции – девяносто одна, но в Испании уже тысяча три (ит.).

46

Ария Лепорелло, слуги Дон Жуана.

47

Слова, слова, слова (англ.).

48

Хендрик Аверкамп (1585–1634) – голландский живописец. Был глухонемым от рождения, за что получил прозвище Немой из Кампена.

49

Якоб ван Рёйсдал (1628–1682) – наиболее значительный голландский художник-пейзажист.

50

Франс Хальс (1582–1666) – выдающийся портретист, представитель так называемого Золотого века голландского искусства.

51

Питер Брейгель Старший (1525–1569) – голландский живописец и график, мастер пейзажа и жанровых сцен.

52

В книге, открытой наугад (лат.).

53

Поль Верлен, из книги «Мудрость», перевод Валерия Брюсова.

54

Обезьяний кулак – веревочный узел. Свое название получил из-за схожести со сжатым кулаком. Применялся в качестве стопорящего узла в парусном флоте.

55

Жозеф Кристоф (1662–1748) – французский художник, его учителем был Бон Булонь Старший.

56

Николя Буало (1636–1711) – французский поэт, критик, теоретик классицизма.

57

Жан-Батист Люлли (1632–1687) – французский композитор, скрипач и дирижер, создатель французской национальной оперы.

58

Пьер Миньяр (1612–1695) – французский художник.

59

Луи Жан-Мари Добантон (1716–1799) – французский натуралист, соавтор «Естественной истории» Бюффона.

60

Доминик Виван-Денон (1747–1825) – французский гравер, египтолог-любитель, основатель и первый директор Луврского музея.

61

Жан-Жак Одюбон (1785–1851) – американский натуралист и художник.

62

Сапер Камамбер – герой комиксов Кристофа (настоящее имя – Жорж Коломб, 1856–1945), действие которых разворачивается во время франко-прусской войны.

63

Камиль Сен-Санс (1835–1921) – французский композитор, дирижер, музыкальный критик и писатель.

64

Фернан Кормон (1845–1924) – французский художник-реалист.

65

Альбер Пьер Рене Меньян (1845–1908) – французский художник и иллюстратор.

66

Шарль Котте (1863–1925) – французский художник, в 1900 году входил в группу живописцев, отрицавших модных по тем временам постимпрессионистов.

67

«Похороны предводителя галлов» – героическое полотно Фернана Кормона.

68

Паскаль Даньян-Бувре (1852–1929) – французский художник-реалист.

69

Вильям Бугро (1825–1905) – французский живописец, крупнейший представитель салонного академизма, автор картин на мифологические, аллегорические и библейские сюжеты.

70

Эдуард-Жан-Батист-Детайль (1848–1912) – французский художник-реалист.

71

«Психея и Амур» – картина Вильяма Бугро.

72

«Почетная капитуляция гарнизона Ханинга» – полотно Эдуарда Детайля.

73

Жорж-Антуан Рошгросс (1859–1938) – французский художник, декоратор и иллюстратор.

74

Жюль-Жозеф Лефевр (1836–1911) – французский салонный художник, специализировался на изображении обнаженных девушек.

75

Мадам де Севинье (1626–1696) – писательница, чьи «Письма» стали самым знаменитым в истории французской литературы эпистолярием.

76

Уильям Хогарт (1697–1764) – английский художник, иллюстратор, автор сатирических гравюр.

77

Чарльз Берд Кинг (1785–1862) – американский художник-портретист.

78

«Гран-Гиньоль» – парижский театр ужасов, один из родоначальников и первопроходцев жанра «хоррор».

79

«Театр веселых авторов» – театр под открытым небом, созданный к Всемирной Выставке 1900 года. Его репертуар состоял из шести спектаклей, сочиненных, как утверждалось в проспектах, «самыми веселыми авторами Парижа».

80

Жорж Куртелин (1858–1929) – французский писатель и драматург.

81

См. роман «Полночь в Часовом тупике».

82

В описываемые времена в Буживале на берегу Сены была установлена машина Марли, питающая водой парк Версаля.

83

Зверь с двумя спинами – метафора, содержащая в себе намек на занятия любовью. Одними из первых ее использовали Шекспир – в трагедии «Отелло» и Франсуа Рабле – в романе «Гаргантюа и Пантагрюэль».

84

Эмиль Лубе (1838–1929) – французский политический деятель, президент Франции (Третья республика, 1899–1906).

85

«Берлинер Цайтунг», «Глас Навоола», «Коррьере делла Сера», «Де Телеграаф», «Диариу де Нотисиаш», «Дагенс Нюхетер» – немецкая, чешская, итальянская, нидерландская, португальская и шведская газеты.

86

Камо грядеши (лат.).

87

«Желтый карлик» – карточная игра, в которой ключевую карту, бубновую семерку, называют «желтым карликом».

88

Мари-Анн де Бове – французская писательница, феминистка и патриотка. Родилась в 1855 году в г. Мец. Обстоятельства и дата смерти неизвестны, ее последнее произведение было опубликовано в 1935 году, когда ей было 80 лет.

89

Ныне набережная Андре Ситроена.

90

Битва при Сольферино – крупнейшее сражение австро-итало-французской войны, состоявшееся 24 июня 1859 года между объединенными войсками Франции, Пьемонта и Сардинии против австрийской армии. Одним из героев этой битвы был генерал Шарль-Проспер Дьё (Charles-Prosper Dieu, 1813–1860). «Dieu» в переводе с французского означает «Бог».

91

Нынешняя улица Ив-Тудик.

92

Безонь – судно, преимущественно использовавшееся для транспортировки грузов в нижнем течении Сены.

93

Марнуа – грузовой корабль, чаще всего использовавшийся в верхнем течении Сены.

94

Лавандьер – судно, на котором перевозились грузы по каналу Сен-Дени.

95

«Госпожа Бовари» – произведение Гюстава Флобера, «Отверженные» – Виктора Гюго, «Робинзон Крузо» – Даниеля Дефо, «Кузен Понс» – Оноре де Бальзака, «Маленькая Фадетта» – Жорж Санд, «Пармская обитель» – Стендаля, «Дамское счастье» – Эмиля Золя. «Цветы зла» – стихотворный сборник Шарля Бодлера. Что касается романа «Принцесса Клевская», то этот роман был опубликован в 1678 году анонимно, но его автором многие считают мадам де Лафайет.

96

«Гений христианства» – философский трактат Франсуа Рене де Шатобриана (1768–1848).

97

Васи – традиционная японская бумага, производится из волокон коры так называемого бумажного дерева. Отличается высоким качеством и прочностью.

98

Ныне авеню Фош.

99

Пьер Луи (1870–1925) – французский поэт, писатель и мистификатор, разрабатывавший эротическую тематику и вдохновенно воспевавший лесбийскую любовь.

100

Крапетта – карточная игра.

101

Жюль де Гастин (настоящее имя Жюль Бенуа, 1847–1920) – французский журналист и писатель, автор ряда романов и водевилей.

102

Хакама – первоначально в Японии кусок материи, обертываемый вокруг бедер, позднее – длинные широкие штаны в складку, похожие на юбку.

103

Камисимо – костюм, который самураи и придворные носили в эпоху Эдо.

104

Кеса – героиня японского эпоса, повествующего о несчастной любви женщины к самураю Морито.

105

Клод Проспер Жолио де Кребийон (1707–1777) – французский писатель, сын поэта и драматурга Проспера Жолио де Кребийона.

106

Марсуэн (фр. marsouin) – морская свинка.

107

Игра слов: французское слово «pignouf», созвучное с фамилией Пиньо, переводится как «хам, грубиян, свинья».

108

Мари Франсуа Сади Карно (1837–1894) – французский инженер и политический деятель, президент Франции в 1887–1894 годах. 24 июня 1894 года был убит итальянским анархистом Санте Казерио.

109

Рене Бине (1866–1911) – французский архитектор, художник и теоретик искусства.

110

Бони де Кастеллан (1867–1933) – французский политический деятель, в Прекрасную эпоху считался главным законодателем вкусов.

111

Клео де Мерод (1875–1966) – французская танцовщица, звезда Прекрасной эпохи.

112

По замыслу создателей театра, его передняя стена должна была изображать собой юбку или шаль с оборчатым краем.

113

«Гран Магазен дю Лувр» – универмаг в Париже, основан в 1855 году, окончательно закрыт в 1974 году.

114

Дерианур – алмаз весом 182 карата, считающийся самым крупным и прекрасным бриллиантом иранских шахов.

115

Основано в 1885 году.

116

Сюлли-Прюдом (настоящее имя Рене Франсуа Арман Прюдом, 1839–1907) – французский поэт и эссеист, первый лауреат Нобелевской премии по литературе (1900).

117

«Шабане» – знаменитый парижский бордель. Располагался неподалеку от Национальной библиотеки. Был закрыт в 1946 году.

118

Джордж Брайан Браммел, он же Красавчиик Браммел (1778–1840) – английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства.

119

У. Шекспир, «Макбет», акт II, сцена I, перевод Ю. Корнеева.

120

Феликс Зим (1821–1911) – французский живописец архитектурных и морских видов в стиле «барбизонской школы».

121

Пьяцетта – небольшая площадь в Венеции, расположена между площадью Святого Марка и каналом.

122

Баркарола – народная песня венецианских гондольеров.

123

Джордж Кэтлин (1796–1872) – американский путешественник и живописец, в течение восьми лет изучал жизнь 48 индейских племен.

124

Вплоть до 1960-х годов располагался на левом берегу, на месте нынешнего факультета естественных наук Университета Пьера и Марии Кюри.

125

Жан-Батист Грез (1725–1805) – знаменитый французский живописец-жанрист.

126

Эмабль (aimable) переводится с французского как «приятный, милый».

127

Альбер Робида (1848–1926) – французский карикатурист, иллюстратор и писатель-футурист.

128

Средневековое обращение «шевалье» дословно означало «рыцарь».

129

«Никельодеон» – кинотеатр в США начала XX века, в котором фильмы демонстрировались за 5 центов (5-центовую монету в обиходе называли «никелем»).

130

Фермата – продление звука или паузы при исполнении музыкального произведения, особенно в конце.

131

«Париж 1900», издательство «Ашетт», 1951.

132

Английский водитель (англ.) и немецкий водитель (нем.)

133

В оригинале игра слов: «Луковка» по-французски – Ciboulette, что также может быть понято на слух как six boulettes, то есть «шесть неудачных произведений»; «вместе с “Моцартом” их будет уже семь».

Content

Клод Изнер
Дракон из Трокадеро

Глава первая Пятница, 20 июля 1900 года

Глава вторая Суббота, 21 июля

Глава третья Воскресенье, 22 июля

Глава четвертая Тот же день, ближе к вечеру

Глава пятая Понедельник, 23 июля

Глава шестая Вторник, 24 июля

Глава седьмая Среда, 25 июля, утро

Глава восьмая В тот же день, после полудня

Глава девятая Четверг, 26 июля

Глава десятая Вечер того же дня

Глава одиннадцатая Пятница, 27 июля

Глава двенадцатая Суббота, 28 июля

Глава тринадцатая Воскресенье, 29 июля

Глава четырнадцатая Понедельник, 30 июля, восемь часов утра

Глава пятнадцатая Тот же день, вечер

Глава шестнадцатая Вторник, 31 июля

Глава семнадцатая Среда, 1 августа

Глава восемнадцатая Четверг, 2 августа

Глава девятнадцатая Пятница, 3 августа

Глава двадцатая Тот же день, ближе к вечеру

Глава двадцать первая Тот же день, вечер

Глава двадцать вторая Четверг, 9 августа

Эпилог Воскресенье, 26 августа

Послесловие

Примечания