Игорь Викторович Оболенский

Близкие люди. Мемуары великих на фоне семьи: Горький, Вертинский, Миронов и другие

Вместо предисловия

Лет пятнадцать назад я оказался на юге в одной компании с писателем Андреем Битовым. Так получилось, что мы, пробираясь по горной тропинке, отстали от остальной группы. День выдался каким-то не по-осеннему жарким. Устав от быстрой ходьбы, Битов предложил немного передохнуть. И во время этого незапланированного перерыва мне довелось стать единственным слушателем уникальной лекции о писательском мастерстве.

Запомнилось, как Битов, среди прочего, рассказывал о собственной теории рождения текста. Было невероятно интересно. Особенно идея о том, что в литературе ничего не бывает случайно, и даже последовательность написания книги зависит не от самого автора.

Прошло несколько месяцев. Я уже находился совсем в другой части мира, в Толстовском фонде неподалеку от Нью-Йорка. Целью командировки было исследование судьбы великой балерины Ольги Спесивцевой, встретившей свой последний день за океаном. А потому встречу и знакомство с дочерью барона Врангеля, легендарного царского офицера и командующего Русской Армией в Крыму, я воспринял лишь как приятное дополнение к беседам с окружением Спесивцевой. Но, конечно, не упустил возможности записать воспоминания дочери «черного барона». Наталья Петровна прожила целый век, ее не стало в 2013 году.

Прошло еще какое-то время, и я очутился на даче Александра Вертинского, куда меня пригласила старшая дочь гениального актера и поэта. И вновь случилась нечаянная радость — только мы с Марианной Александровной начали нашу беседу, как на пороге дома появилась сама Лидия Владимировна — вдова Вертинского, красавица-актриса, которая не допускала до себя ни одного журналиста. В итоге состоялся разговор, во время которого мне то и дело начинало казаться, что я оказался в машине времени.

Встреча с матерью Андрея Миронова, знаменитой актрисой Марией Владимировной Мироновой, случайной не была. Я добивался ее долгими и упорными уговорами, завершившимися приглашением в гости в дом Мироновой и Менакера в Малом Власьевском переулке. И снова меня не покидало чувство, что я попал за кулисы большой истории.

Но лишь после знакомства с дочерью Никиты Хрущева Радой Аджубей понял, что из откровений родных и близких тех, кто вершил нашу историю, может получиться целая книга.

Вот так, беседа за беседой, она и родилась.

Игорь Оболенский

www.igorobolensky.com

Часть первая

Жены…

Мария Миронова

(жена Александра Менакера и мать Андрея Миронова)

Мать. «Я прожила жизнь хорошо»

ИЗ ДОСЬЕ:

«Мария Владимировна Миронова — актриса, народная артистка Советского Союза. Выступала на эстраде в дуэте со своим мужем, актером Александром Менакером. Дебютировала в кино в роли секретарши товарища Бывалова в комедии «Волга-Волга».

Мать народного артиста России Андрея Миронова, любимого публикой за роли во многих кинолентах, среди которых — «Бриллиантовая рука», «12 стульев», «Фантазии Фарятьева», «Блондинка за углом», а также блистательные работы на сцене Театра Сатиры.

Андрей появился на свет 7 марта, но родители зарегистрировали его только на другой день, что потом дало основание для шутки: «Андрей Миронов — подарок женщинам на 8 марта».

Мария Миронова умерла в 1997 году в возрасте 86 лет».

В ее квартиру почтальон приносил кипу писем, на которых было написано всего четыре слова: «Москва, матери Андрея Миронова».

Для меня Мария Владимировна Миронова тоже всегда была прежде всего матерью великого актера. Конечно, я видел какие-то черно-белые кадры старых фильмов, в которых она снималась. Но в моем восприятии все равно она оставалась матерью.

Мы с ней были соседями. И я не мог не попытаться уговорить Марию Владимировну дать интервью.

Когда я пришел в ее дом впервые, то старался обратить внимание на все.

* * *

Итак, большой кирпичный дом в Малом Власьевском переулке. На входной двери в квартиру — медная табличка: «Менакер А. С., Миронова М.В.». Причем обе фамилии как бы объединены одной большой буквой «М». Так внимательно рассмотреть дверь я успел потому, что боялся нажимать на звонок. Хотя Миронова о моем приходе наверняка уже знала — предупредила консьержка.

Чего я боялся? Показаться глупым. О непростом характере Марии Владимировны я был наслышан. В довоенной московской богеме ее даже назвали «ведьмой». По легенде, когда во время одного из застолий она посетовала на боль в ноге, друзья не упустили случая сострить: «А ты не расстраивайся, Маша. Возьми метлу и лети».

Ну и потом я слышал, как в эти мгновения Мария Владимировна разговаривает с врачом, который, судя по всему, стоял в передней. Если уж она так говорит с человеком, которого сама пригласила в свой дом, то чего ждать мне?

Пока я обдумывал, с какими словами войти в дом Мироновой, дверь открылась.

* * *

— Чего это вы порог не переступаете? — спросила хозяйка.

— На дверную табличку засмотрелся. Какая она у Вас оригинальная. С общей буквы.

— А это очень символично. У меня с Александром Семеновичем действительно все было общее. Проходите, милости прошу.

В большой комнате громко работал телевизор. Передавали последние известия. Мария Владимировна очень внимательно слушала комментатора, а когда он замолчал, обратилась ко мне: «Игорь, вот вы молодой человек. Объясните мне, кому нужно это интервью?». И не дав мне ответить, продолжила: «Если хотите знать мое мнение о том, что происходит в стране, оно и так понятно. Мне так хочется, чтобы Красной площади вернули ее первозданный вид. А то превратили такую красоту в обыкновенное кладбище, на котором только один порядочный человек и похоронен — Юра Гагарин».

Немного помолчав и заметив мое смущение, Мария Владимировна кивнула: «А теперь начинайте. У вас, смотрю, целая тетрадка вопросов заготовлена».

Я действительно основательно подготовился к встрече. Получив «добро», открыл блокнот:

— Вы как-то сказали, что чувствуете себя барыней. Может, вам было бы лучше родиться в XIX веке?

— Почему? Барыней можно быть и в XX веке. Смотря что под этим подразумевать. Барыня — это ведь самочувствие. Для меня быть барыней — значит быть свободной, а не управлять челядью. Понимаете, барыня — это…

Ну, вот есть слово «воля», а есть «свобода». У нас сейчас есть только «воля». Свобода в первую очередь — это свобода духа. Человек раскрепощен, может думать о чем угодно, читать что угодно, короче, жить так, как ему нравится. Но ни в коем случае не ограничивать такую же свободу другого человека.

А воля — это не что иное, как жизнь под девизом «что хочу, то ворочу». Вот иду я, например, по улице, и какой-нибудь прохожий, который не согласен с моим мнением, возьмет и плюнет мне в лицо. И у меня нет никакой защиты от такого человека.

Сейчас выпустили на волю людей, долгие годы находившихся в железных оковах. В нашей стране было то же, что и в гитлеровской Германии. Любой «-изм» по своей природе одинаков, будь то коммунизм, социализм или фашизм. Это в первую очередь означает диктатуру.

У нас говорили «диктатура пролетариата», хотя этот самый пролетариат всегда был в загоне. Ему изредка бросали кусок дерьмовой колбасы, а он и радовался. Женщины часами стояли в очередях за сапогами, ломая ноги. Так что эти злосчастные сапоги и надевать-то потом было не на что.

А опять же колбаса. Никогда не видела, чтобы брали грамм по триста. Хапали батонами, которые на второй день становились синими. Я же всегда хотела взять сто граммов, но качественной, хорошей.

В этом я и есть барыня. Меня никто не может заставить заниматься тем, чего я не желаю делать.

* * *

— Фаине Раневской принадлежит фраза: «Хорошо, что я такая старая, я еще помню порядочных людей». Сегодня за окном 1997 год. Таких людей уже не осталось?

— Почти всех порядочных людей уничтожили. Конечно, кто-то уцелел, но их действительно очень мало. Сегодня люди стремятся только к одному — к власти. Больше никого ничего не интересует. Хотят хапать, хапать, хапать. О какой порядочности можно говорить?

Во время войны я могла отдать свой заработок в пользу детей погибших воинов и призвать деятелей искусства последовать моему примеру. И меня понимали, мы тогда собрали огромную сумму денег. Сталин прислал мне даже письмо благодарственное. Но дело не в этом.

Представьте себе такую ситуацию. Я отдаю свою пенсию в Фонд детских домов и призываю работников Госдумы хотя бы месяц не получать зарплату, отпустить свои автомобили, а деньги направить в те же детские дома. Что будет? Да меня на следующий же день убьют.

— Вы, оказывается, пессимист.

— А как можно в нашей стране быть оптимистом? Если вы, конечно, не полный идиот. Дай-то Бог, чтобы все переменилось. Но когда это будет? Я-то свою жизнь уже прожила.

— И прожили хорошо. Разве не так?

— Я прожила ее хорошо только потому, что имела замечательного мужа и замечательного сына. Только ими я и горжусь. Мой муж, Александр Семенович Менакер, очень много сделал для меня. Он пожертвовал своей карьерой ради меня.

— И Вы приняли такую жертву?

— А он считал это своим долгом. Сделал для меня театр, приглашал талантливых режиссеров, помогал как актрисе. Его ценные советы и понимание всегда очень помогали и поддерживали меня. Именно благодаря Александру Семеновичу и появилась такая актриса как Мария Миронова. Если бы не он, я никогда бы не стала тем, кем стала. Он был художественным руководителем не только нашего дуэта, но и моей жизни.

Сегодня я осталась одна. И все равно мои мужчины помогают мне. Вы знаете, что с меня даже таксисты не берут денег? А знаете, как меня встречают на рынках и Ваганьковском кладбище? Я прекрасно отдаю себе отчет, что все это происходит исключительно благодаря тому, что я — мать Андрея Миронова.

— А как Вы восприняли поступление сына в театральное училище?

— Я не предполагала, что Андрюша пойдет в театральное. Думала, что он будет поступать в Институт международных отношений. Для него вторым родным языком был английский. Хотя театр он любил еще со школы. Даже не знаю, была ли я рада, что он с первого раза прошел конкурс и стал учиться в Щукинском.

— А ведь Вы были знакомы с самим Щукиным, знаменитый режиссер занимался с вами.

— Когда мы только познакомились, Борис Васильевич был актером Вахтанговского театра и режиссурой еще не занимался. Меня представила ему жена Евгения Багратионовича Вахтангова Надежда Михайловна. Она работала заместителем начальника Театрального техникума им. Луначарского, где я училась.

Надежда Михайловна отвела для наших занятий кабинет Вахтангова. Щукин учить умел, был талантливым педагогом. Всегда вспоминаю Денежный переулок, квартирку Вахтангова. Кстати, сказать, довольно бедно обставленную.

Актеры драматических театров всегда жили небогато, несмотря на свой тяжелейший труд. К сожалению, не все понимают это.

Я однажды была на гастролях в Донбассе. Сижу уставшая после спектакля в гримерке, приходят ко мне шахтерские жены и говорят: «Ну, ты молодец! Здорово играла! А работаешь-то ты когда?».

Они не считали актерское мастерство за работу. Было это, когда я еще служила во МХАТе, почти семьдесят лет назад, а отношение к актерскому труду не изменилось.

* * *

— В Вашей жизни было столько замечательных встреч. Придя во МХАТ, Вы застали самого Михаила Чехова. Почему не написали книгу о своей жизни?

— Наверное, я просто не умею этого делать. Могу рассказывать, да и то сбивчиво. Вот раньше, в эпистолярный век, когда не было телефонов, и люди писали друг другу письма, я, может, и взялась бы за это. А сейчас переписываются только приказами да повелениями.

— Тогда расскажите, пожалуйста, о людях, с которыми были дружны. Говорят, с Ростиславом Пляттом вы даже «ходили на дело».

— Мы воровали лампочки из подъездов. Был НЭП, Ленин как раз объявил электрификацию всей страны, и в ходу были лампочки. Их не хватало, и стоили они довольно дорого. Слава был высокого роста, и, заходя в подъезд, я вставала ему на плечи и выкручивала лампочку на лестничной клетке. Потом мы несли ее одной торговке и получали взамен шесть пирожков. Были молоды, всегда хотелось есть, и вот таким образом добывали себе пропитание. Кстати сказать, нас ни разу не поймали.

* * *

— Вы всю жизнь собирали коллекцию фарфора. А потом взяли и отдали ее в музей. Неужели совсем не жалко?

— Я никогда не жалею того, с чем расстаюсь. Эту коллекцию очень любил Андрюша, и после его смерти она стала мне ни к чему. А теперь она выставлена в постоянной экспозиции, приходящие в музей любуются ею и вспоминают Александра Семеновича, Андрюшу…

Об Андрее осталась светлая память. Он освещал людей каким-то особым светом великой доброты, необыкновенной человечности. Андрей был очень застенчив, несмотря на то, что каждый встречный на улице узнавал его. И он был очень раним. Для него чуждо было зазнайство, нахальство. Он многое получил от своего отца.

Я называла Менакера «человек-крючок». Познакомившийся с ним человек уже никуда не отходил от него. Он умел расположить к себе людей, был очень интеллигентен и радушен. У нас всегда собирались гости.

Что это были за люди! Я горжусь своей дружбой с Николаем Эрдманом, Андреем Лобановым, Соломоном Михоэлсом. У нас бывало очень много писателей — Олеша, Ильф, Петров, Зощенко. К сожалению, не довелось познакомиться с Булгаковым, но я почему-то все время провожу параллель между ним и Зощенко.

Михаил Михайлович и Булгаков, как мне кажется, были очень похожи. Когда над Зощенко сгущались тучи, и шла настоящая травля великого писателя, он неизменно появлялся в чистой рубашке и при галстуке. Когда мы приезжали в Петербург к нему в гости или он заходил к нам, Михаил Михайлович постоянно интересовался, не боимся ли мы встречаться с ним.

— А чувство страха совсем не появлялось? Вы же видели творящийся вокруг произвол.

— Нет, страха не было. А Александр Семенович никогда вообще ничего не боялся. Несмотря на то, что был еврей. А «пятый пункт» в России имел большое значение…

— Мария Владимировна, Вы как-то сказали, что в последнее время судьба сильно покарала Вас. Может, это плата за исполнение желаний? Они у вас всегда сбывались?

— Я никогда не желала себе ничего несбыточного. Хотела стать актрисой и стала ей, имела прекрасную семью, любимую, интересную работу. Чего же мне было себе еще желать?

* * *

На этом моя первая, как тогда оказалось, встреча с Марией Владимировной закончилась. Как водится, договорившись о том, что в ближайшие дни я пришлю материал на визу, мы распрощались. Но когда статья была готова и я, прочитав ее Мироновой по телефону, собирался просто оставить материал на вахте в подъезде дома, где жила Мария Владимировна, она неожиданно пригласила меня в гости.

И вот я вновь нажимаю на звонок возле двери с медной табличкой с выгравированными на ней двумя фамилиями на букву «М». Мария Владимировна, как и в первый раз, принимает меня в прихожей, где расположено ее любимое кресло. Она восседает на нем, как императрица в тронном зале. И только сеточка для волос на ее голове делает обстановку не такой официальной.

Теперь я уже не так волнуюсь и могу более внимательно осмотреться в доме Мироновой, «пещере», как она сама называла свою квартиру. Стены за спиной хозяйки увешаны книжными полками, на которых перед множеством книг стоят фотографии: мужа, сына, знаменитых друзей — Фаины Раневской, директора Пушкиногорья Семена Гейченко, который присылал ей письма, записанные на магнитофонную ленту (после инсульта он уже не мог сам писать), и даже, кажется, Шаляпина, которого Мария Владимировна тоже знала. Перед креслом — небольшой стол с разложенными на нем газетами и журналами.

В этот раз беседа была менее серьезной, хотя не говорить о политике Миронова, на все имеющая свое собственное мнение, конечно же, не могла. Но я позволил себе задать и простые житейские вопросы.

— В спектакле театра «Школа современной пьесы» Вы играете в спектакле «Уходил старик от старухи» и выходите на сцену без грима. Слышал, Вы и раньше им не пользовались?

— Кроме пудры ничем не пользовалась. Думаю, что человек должен знать самого себя, а особенно женщина. Если она уже в возрасте и пытается молодиться, это, к сожалению, принимает жалкий вид. Никогда не нужны тщетные усилия.

В свои 86 лет я не могу, да и не хочу казаться молодой. Если люди приходят на спектакль, пусть видят меня такой, какая я есть. Хотя, может, кто-то приходит посмотреть, как я в 86 ползаю по сцене.

Знаете, есть такая пословица «Молодость проходит, а бездарность остается». Если бы я была совсем бездарна, думаю, публика не приходила бы на спектакль. Не говорю, что была чрезвычайно талантлива, но какие-то способности, наверное, все же были. Надеюсь, они не выветрились…

— Вы замечательно выглядите. Наверное, всегда следите за собой?

— Ни-ког-да ничего не делала для того, чтобы, как вы говорите, хорошо выглядеть. До операции очень любила сало с чесноком. До сих пор не представляю жизни без кофе. Голодные диеты для меня вообще что-то далекое-далекое и неизвестное. Я никогда не взвешивалась. Даже весов дома нет. Была и остаюсь такая, какая есть.

— В прошлый раз Вы смотрели по телевизору новости. А сегодня — вдруг сериал.

— Почему это «вдруг»?

— Я и представить себе не мог, что Вы любите смотреть сериалы.

— Ну, это смотря какие. С удовольствием смотрела «Династию», мне там нравилась игра актеров. В сериале «Топаз» понравилась сцена прозрения главной героини. Как она сыграла! До сих пор помню. Ведь телевизор все обнажает и увеличивает. Плохое он показывает в 10 раз хуже. Но зато и хорошее видно в 10 раз лучше.

— Правда, что Вы никогда не плачете?

— К сожалению, да. Поэтому мне жить втрое тяжелее, чем тем, кто может плакать.

А характер у Марии Владимировны действительно был непростой. И шутка про ведьму и метлу, скорее всего, родилась не на пустом месте.

С Мироновой было интересно, но очень нелегко. Во время первой встречи, когда мы проговорили уже около часа, она неожиданно замолчала, посмотрела на меня не очень, скажем так, добрым взглядом и тихим голосом произнесла: «Какой вы все-таки человек странный. И вопросы все странные задаете». А, заметив мое замешательство и готовность прекратить интервью, тут же сказала: «Нет-нет, если пришли с вопросами — задавайте. Теперь поздно бояться»…

Когда я зашел к Марии Владимировне в следующий раз, то встретился в ее квартире с двумя удивительно похожими людьми — Машей Мироновой, дочерью Андрея, и… Андрюшей Мироновым, правнуком Марии Владимировны.

Андрюше дали самые маленькие тапки, которые были в доме, но и они оказались мальчугану велики, и он делал два шага вместо одного, чтобы сдвинуться с места. А Мария Владимировна внимательно смотрела на правнука и молчала, думая о чем-то своем.

* * *

В своем доме она сохранила все так, как было при Андрее. Лежал засушенный букет цветов, сверток с вещами, который сын отдал матери постирать в день своей смерти.

В заглавие интервью Мария Владимировна предложила вынести ее слова «Я прожила жизнь хорошо». Конечно, я так и сделал, но и подумать не мог, что они окажутся как бы итогом жизни, который Мария Владимировна сама подвела. Может, она уже предчувствовала что-то.

А мы не смели предположить, что актрисы скоро не станет. Даже когда Марию Владимировну положили в Центральную клиническую больницу с диагнозом обширный инфаркт, надеялись, что все обойдется. Да и сама Миронова, кажется, верила в свои силы…

Похоронили Марию Миронову на Ваганьковском кладбище в могиле сына.

* * *

Несколько лет спустя я оказался в доме актера Федора Чеханкова, который был дружен с Андреем Мироновым и его родителями. Конечно же, не мог не попросить Федора Яковлевича вспомнить об этой семье.

«Не стану заявлять, что был дружен с самим Андреем. Дружил я с его женой Ларисой Голубкиной, с которой служил в одном театре. Не могу сказать, что мы каждый день перезванивались. Но общались с Андреем довольно часто. Я бывал у них дома, и мы порою допоздна засиживались на кухне, рассказывая друг другу о своих проблемах или просто болтая о музыке. Тогда сонная Лариса являлась нас «разнимать» и разгонять. Андрей ввел меня в дом своих родителей — Марии Владимировны и Александра Семеновича.

Между репетицией и спектаклем Андрей часто приезжал отдыхать именно к маме, на Арбат. Тогда не было таких, как сегодня, автомобильных пробок на Садовом кольце и дорога от Театра Сатиры до Арбата занимала минут десять. Обычно он дремал, свернувшись калачиком, на своем любимом диванчике красного дерева, что-то перекусывал и снова мчался в театр.

В жизни Андрей не всегда был таким, каким казался публике, — легким и лучезарным. В компании, в застолье был действительно потрясающим. Кто имел неосторожность хоть раз встретить с ним Новый год, уже ни с кем другим встречать этот праздник потом не мог. А вот с утра он бывал довольно сумрачным. Я бы даже сказал, неприветливым. Все-таки нагрузки испытывал огромные. Правда, как человек воспитанный, свое раздражение скрывал.

Андрея не стало 16 августа. А через день на Рижском вокзале я встречал поезд, на котором из Латвии возвращалась Мария Владимировна. Мы с ужасом шли навстречу приближающемуся вагону — что сказать матери, потерявшей единственного сына?

Мария Владимировна стояла у окна: спокойная, как скала, аккуратно причесанная. Вещи были давно уложены и стояли в тамбуре. Мы молча вошли в поезд, взяли ее чемоданы, она молча села на заднее сиденье моей машины. Не зная, что сказать друг другу, мы поехали. Наконец Мария Владимировна произнесла: «Конечно, я полное дерьмо. Я после этого жить не должна. Но у меня не хватит сил сделать это самой. Я буду жить. Жить во имя его».

Она не плакала никогда. Даже на похоронах. Иногда позволяла себе расслабиться, заходя в комнату Александра Семеновича, где на кровати были разложены фотографии Андрея, статьи о нем, его интервью. Она называла ее» мой мавзолей». В углу стоял гримировальный столик Андрея, который ей отдали из Театра Сатиры. Рядом висел костюм Фигаро, тот самый, в котором Андрей играл свой последний спектакль. На столе лежала его коробка грима, ему предназначавшиеся засохшие цветы и его сверток с теннисными вещами, которые он оставил ей в последний день постирать. Однажды, выходя из этой комнаты, она мне сказала: «Федь, как страшно — я же никогда больше не услышу их голосов!». В этой сдержанной фразе и выразилось все ее одиночество»…

Любовь Горина

(жена Григория Горина)

Жизнь со сказочником

ИЗ ДОСЬЕ:

«Григорий Горин, врач по образованию, вошел в историю как писатель, сценарист, драматург. Его перу, среди прочих, принадлежат пьесы «Тиль», «Поминальная молитва», «Королевские игры», «Шут Балакирев» и сценарии фильмов «Тот самый Мюнхгаузен», «Формула любви», «О бедном гусаре замолвите слово».

Умер 15 июня 2000 года через три месяца после своего 60-летнего юбилея. Похоронен на Ваганьковском кладбище».

Я шел к вдове одного из самых остроумных людей планеты. Его перу принадлежат любимые зрителем сценарии и пьесы — «Тот самый Мюнхгаузен», «Формула любви», «Шут Балакирев».

Когда мои герои только познакомились, Григорий Израилевич носил другую фамилию. Но для того, чтобы было проще предлагать свои пьесы советским театрам, придумал псевдоним. Горин расшифровывается как «Григорий Офштейн Решил Изменить Национальность».

Я был немного знаком с самим Гориным. А Любови Павловне был представлен лет десять назад. Но почему-то записать интервью решил только сейчас.

Она быстро согласилась на встречу и пригласила в свою московскую квартиру на Ленинградском шоссе.

* * *

Пара Гриши и Любы, как их называли, была одной из самых красивых. Раньше они жили на улице Тверская. Дом каждый вечер был полон гостей. И какими — Марк Захаров, Андрей Миронов, Александр Ширвиндт. После того, как на первом этаже открыли ночной клуб, Горины решили переехать в район станции метро «Аэропорт». Пока был жив Горин, компании туда добирались. А после того, как его не стало, дом опустел. Ничего удивительного.

Я пришел к Любови Павловне около семи часов вечера. И оставался до часа ночи. Потому что едва мы присели в уютной гостиной на диваны красного дерева, на которых сидели великие и знаменитые друзья семьи, и я начал расспрашивать Горину о ее жизни, о том, как она приехала из Тбилиси в Москву, готовясь задать вопрос о жизни без Григория Горина, как она неожиданно сама заговорила об этом. Вдруг, прервав собственный монолог о детстве и родителях, сказала: «Я ведь пыталась покончить с собой, когда Гриши не стало. Выпила много таблеток и… Но не вышло, осталась жить. Хотя какая у меня теперь может быть жизнь. Прошло 12 лет без Гриши, а я плачу каждый день».

После этих слов я не смел перебивать хозяйку дома, которая то и дело, пытаясь следовать хронологии своей судьбы, возвращалась к рассказу о попытке самоубийства. Слушать это было непросто.

Но, возможно, я случайно оказался тем самым человеком, которому Любовь Павловна смогла поведать о том, что наболело. И немного освободиться. Не потому, что решила довериться именно мне. Скорее, тяжесть на ее душе была слишком велика.

— Я родилась в Нальчике. Я чистокровная грузинка — все бабушки и дедушки, мама и папа — грузины. Хотя, как говорят, на грузинку не похожа. Но бывают же светлые грузины.

Внешне похожа на папу, его Полиэкти звали. Меня зовут на русский лад Любовью Павловной.

Отец погиб на фронте. Я была малышкой, не помню его. Мама занималась детьми — у меня есть сестра, она старше на два года. До последнего мама верила, что папа жив. Несмотря на то, что прислали похоронку. Но ведь бывали же случаи, когда и после этого возвращались с фронта.

Мы знали, где погиб папа. Я уже была замужем за Григорием Гориным, когда он меня повез в то место. Через всю страну, на Украину, в село Коханное. Там было очень большое кладбище, мы ходили по нему и искали могилу отца. И вдруг у меня потекли слезы. Я почувствовала, что папа находится где-то рядом. Словно меня кто-то вел. И нашла его могилу. На памятнике была написана наша фамилия — Кереселидзе.

Я ведь только после замужества взяла фамилию мужа. А так и в школе, и в институте была Любой Кереселидзе.

В институт я поехала из Тбилиси. Мама к тому времени уже вышла второй раз замуж. Ее Тамара звали. А я бредила учебой, Москвой. Приехала и поступила сразу же. В педагогический институт, я обожала русский язык. И до сих пор, кстати, мне это нравится.

Мама не хотела отпускать меня в Москву. Отчим у меня хороший, не обижал меня. Как-то он услышал, как сосед, который хорошо ко мне относился, спросил у меня, как я сдала школьные экзамены и куда хочу поступать. Я сказала, что хочу ехать в Москву Отчим засмеялся: «А в Берлин не хочешь?». Это было тогда равнозначно.

Поначалу я поехала на Украину к тете, которая там жила. Тетя Люда, сестра погибшего отца, была бездетной и даже просила, чтобы мама отдала меня ей.

Мама думала, что я буду учиться именно на Украине. А я так мечтала о Москве, что первый раз в жизни обманула. Не стала сдавать экзамены, снимала чуть ли не подвал, спала на земле. А потом сказала тетке, что меня не приняли из-за зрения. Мол, учителям же надо будет тетради проверять и потому меня в Киевский педагогический институт не взяли. Как додумалась до этого? До этого не врала никогда. Потом поехала к маме, озвучила ей ту же версию. И весной другого года уже отправилась в Москву и легко поступила.

* * *

А потом встретилась с главным человеком своей жизни. С Гришей.

Я уже жила тогда в Москве, у меня даже была своя квартира. Бабушка мне на нее дала деньги, она сама в Нальчике жила. Одно время преподавала в школе. А потом работала в библиотеке….

Забыла, где она находилась. Знаете, у меня очень плохая память стала. У меня муж умер в одночасье, не болея. И я собрала лекарства и выпила, не хотела жить. После этого меня забрали в больницу и лечили электрошоком. Причем взяли расписку у моей сестры, что она не против. Она не понимала, что это такое. И расписку дала.

После этого моя память ухудшилась. Электрошоком лечили депрессию, чтобы не вернулось желание снова покончить с собой. Довольно жестокий способ лечения, надо признаться. А до этого память была прекрасной. Учительница говорила: «В ваш класс противно входить. Одна Кереселидзе сияет, как звезда в тумане».

Так меня одноклассники и называли. Если опаздывала, говорили: «Наша звезда в тумане опоздала».

Я ведь чудом осталась в живых. Выпила смертельную дозу снотворного. И не просыпалась и не просыпалась. Атак получилось, что в тот моменту меня жила грузинская девочка, дальняя родственница. И она позвонила Свете, моей сестре. Та забила тревогу…

— Вы с Григорием Израилевичем были красивой парой.

— Вы были знакомы?

— Да, за месяц до его 60-летия познакомились. Я написал о нем статью «Интерактивный Горин». Он ведь очень увлекался интернетом.

— Совершенно верно! Я помню ту статью. Так это Вы ее написали?

Мы познакомились с ним, когда он был начинающим писателем. Они с Аркадием Аркановым тогда свою первую вещь сочинили. «Лестничная клетка» называлась их пьеса. Я прочитала ее и мне не понравилось. Они должны были нести ее в Театр Сатиры. И Гриша сказал Аркадию о том, что мне не понравилось. Арканов ответил: «Ну не все же там дураки!». Но и главному режиссеру театра Валентину Плучеку их пьеса тоже не понравилось. С тех пор Гриша всегда внимательно прислушивался к моему мнению.

— Вы понимали, что Ваш муж — великий драматург?

— Понимала. А он сам? Не знаю. Гриша скромный был. Он был уверен в себе, конечно. Но с поднятым носом не ходил.

— Между знакомством и свадьбой большой промежуток прошел?

— Нет. Свадьбы-то как таковой и не было. Я не хотела. Мы зарегистрировались и уехали в Прибалтику. Когда вернулись, отметили с друзьями. И началась наша жизнь.

У нас было полное доверие. Он мне такие письма писал, если бы вы знали. Я уезжала в санаторий — в Кисловодск, Ессентуки — и он мне все время писал. Переживаю, что не могу сейчас найти эти письма.

— А какие у него были пьесы! Как он мог так писать?

— Родился таким… Когда мы познакомились, он еще был врачом. Я тогда работала в библиотеке имени Ленина, в зале периодической печати. И, конечно, читала там все журналы, которые выходили. И вот как-то прочла в журнале рассказ о собаке.

А у нас всегда были животные в доме. В Нальчике была большая территория — половина дяде принадлежала, половина нам. У дяди все время жили собаки, он был заядлый охотник. И его собаки любили спать на нашей территории, на открытой терраске. Мы их очень любили.

И вот мне попадается Гришин рассказ «Я Рекс». Я его прочла и запомнила фамилию автора, Горин тогда еще не был известным.

В один прекрасный день ко мне зашла пришла приятельница моей сестры и попросила пойти с ней к ее знакомому, Грише Горину, чтобы отдать деньги.

Помню, за окном уже темно было, я спать собиралась. Но, услышав фамилию, конечно же, пошла с ней. Так мы и познакомились. Оказалось, что мы соседи. Меня тогда приятно удивило, сколько у него в доме книг, с пола до потолка полки стояли.

Мне Горин был интересен как автор того рассказа. А потом мы стали встречаться, видимо, я ему понравилась. Я инициативу никогда не проявляла. А через два месяца он сделал мне предложение…

— Каким он чаще бывал — веселым или грустным?

— Грустным не бывал. Не скажу, что весельчак. Но мне с ним было легко.

— Когда дома собирались компании, Вы были хлебосольной грузинской хозяйкой?

— Конечно! Мы жили на улице Горького, сегодня это Тверская, и каждый день у нас были гости. Если не успевала приготовить, просила Гришу купить что-то для гостей. Он покупал. Я ведь работала все время, не была просто женой писателя. Вставала утром и бежала в школу.

— Вы готовили сами?

— Да, жаль сейчас разучилась грузинскую еду готовить. Какие у нас были вечера! Эльдар Рязанов был нашим другом. Гриша написал сценарий для него. Они очень любили друг друга. У Эльдара недавно был день рождения. Хотела его поздравить и забыла… Это все последствия электрошока…

— А как Горин работал?

— У него был кабинет. Поначалу мы жили в двухкомнатной квартире. Я уходила, он просыпался и работал. Потом переехали в трехкомнатную.

Писал на машинке. Я потом все проверяла, он много ошибок делал. Гриша и сам мне читал, на слух. Он хорошо это делал, мастерски.

Как работал? «Мюнхгаузена» когда писал, я была в санатории, и он ко мне приезжал. Я что-то приболела, он меня выгуливал, и говорил: «У меня не получается пьеса. Я, наверное, повешусь». И я ему ответила: «Если ты так сделаешь, то люди будут говорить: «Это тот самый Горин, который повесился из-за Мюнхгаузена». Он потом так и назвал пьесу — «Тот самый Мюнхгаузен».

Это была его первая настоящая вещь и она рождалась непросто. Потом уже проще было. Пришел успех, и он поверил в себя.

— Кто бывал у вас дома?

— Марк Захаров, Шурик Ширвиндт, Андрюша Миронов. Андрей был самый любимый и самый близкий. Как брат. До сих пор плачу из-за него. Ради него мы поехали в поездку в Прибалтику, и та поездка оказалась последним совместным путешествием.

Миронов сам захотел, чтобы мы поехали. И все оказались там. Он не болел ведь…

Я была на том спектакле. «Безумный день, или женитьба Фигаро». Андрей с таким энтузиазмом играл этот спектакль, всего себя отдавал. И я ему в антракте сказала: «Андрюша, не надрывайся так. Ты не выживешь». И во втором акте это случилось. Я себе не могу это простить до сих пор. Хотя сказала ведь для того, чтобы он поберег себя. Он всегда был такой, не щадил себя, но в тот раз был еще более активен. Какой-то надрыв чувствовался.

Он умер фактически у нас на руках. Мы его тело везли обратно в Москву. Вдоль всей дороги стояли люди и аплодировали великому артисту. Какая-то мистика.

Андрей очень легкий был, солнечный. Не помню, чтобы у него была депрессия. Да, он не всегда хохотал и веселился. Но грусти не помню. Он любил Гришу, был его первым другом. Я до сих пор не могу себе представить, что Миронов умер.

У него была аневризма в голове. А он был очень эмоциональный. Был очень заботливым сыном. Мы потом с Марией Владимировной общались, пытались ее поддерживать…

Да, у нас была очень яркая жизнь. Дружба была плотная, настоящая. Часто собирались то у Шурика Ширвиндта, то у Андрюши, то у нас. Лучший период моей жизни, когда все они были живы. Мы были как одна семья.

— Об Андрее Миронове несколько лет назад вышла книга Татьяны Егоровой, наделавшая много шума. Вы ее читали? Правду она пишет?

— Читала, конечно. У нее нехороший язык, к сожалению. Я Таню очень жалею. Так плохо обо всех говорит. Мы с ней не близки… Не думаю, что все, о чем она пишет, является правдой.

* * *

— Профессия мужа была для вас главной?

— Для меня — да. Ну не моя же должна была стоять во главе угла. Я ходила на репетиции, мне разрешали. Не могла дождаться, когда же снова пойду в театр.

Если мы были дома, Гриша зависал в интернете. Пытался и меня приобщить, но не получилось. Вот сейчас думаю, не завести ли мне интернет. Только не знаю — нужно мне это или нет. Вы меня научите этим пользоваться?

У меня нет компьютера, я отдала кому-то. Но это не проблема, можно купить. Только неловко просить обучать меня, вдруг я туповатой окажусь.

— У Григория Израилевича был кто-то из родных?

— Да, сестра. Она с дочерью и отцом Гриши уехала в Америку. И нам предлагали, агитировали даже. Гриша стал тосковать, ездил к отцу. Испугался, что без родных останется. Но я его отговорила: «Ты же писатель, что без языка будешь делать?». Он меня послушал и остался. А я теперь себя простить не могу. А если бы он там не умер? Может, там лучше врачи оказались бы.

Здесь ведь как было. Он умер в одночасье, сердце не выдержало. Ночью ему стало плохо. Разбудил меня: «Люба, вызови “Скорую”». Та приехала, но врачи не справились. И они не просто ушли, они сбежали. Можно ведь было подойти ко мне, что-то сказать. Про Гришу же знали, что он был врачом. Он работал одно время, был терапевтом.

Однажды у него уже случались проблемы. Мы находились на Валдае. Но у него все быстро прошло, такой легкий приступ был. Я уговорила потом Гришу пойти в поликлинику, она была писательской, аккурат напротив нашего дома. Один раз ходила с ним. А потом он снова пошел, побаливало у него сердце. Я хотела, чтобы Гриша обследовался. Но он меня с собой не взял. И я не стала настаивать, действительно ведь — взрослый мужчина, врач по образованию, и жена за ним ходит. Когда Гриша вернулся домой, то сказал мне, что с ним все в порядке. Но оказалось, что в поликлинике не было врача, который должен был обследовать. И вот об этом он мне не сказал.

— Судьба?

— Да (тяжело вздохнув). Вся жизнь полностью изменилась. После смерти Гриши все были ко мне очень внимательны, но со временем все затихает. И это нормально. Теперь я одна в нашей квартире, которую обставляла для двоих…

Иногда захожу в Гришин кабинет… Хотите посмотреть? Только проверю, все ли там в порядке… Вот, заходите.

За этим столом он написал «Тот самый Мюнхгаузен». Я ничего не выбрасывала, совершенно ничего. Вот фото его мамы. Вот Андрюшечка Миронов. А на этой фото Гриша с Олегом Янковским. А это портрет Гриши работы Бориса Бергера. А это Зяма Гердт, знаете?

У Гриши было много друзей, он со всеми общался. Зная его невероятное остроумие, ему даже звонили по телефону и просили придумать шутку. Как-то, например, позвонил Леонид Броневой и попросил придумать ответ на выражение «Вы не умрете от скромности». Гриша мгновенно придумал: «Скажи: “А вы позвольте мне умереть от старости”»… С Гришей было легко и интересно.

— Как много у Вас книг Григория Израилевича.

— Да, я получаю за их переиздание деньги, и за пьесы, которые идут по всему миру, тоже. Вот здесь, на этом месте, стоял компьютер. А вот смотрите, какую лампу я Грише купила, я люблю старину. Грише нравилось, как я все делаю. Что-то, например, даже привозила из Питера. Надо же было выхаживать вещи, просто так ничего было не купить. Но ведь радует глаз, правда? В Москве специально ходила по комиссионным. Ездила на работу на машине и по пути заезжала.

Вы удивляетесь, что я была за рулем? Я долго водила. Только когда Гриша умер, перестала. Он, кстати, тоже водил, у нас было две машины. После его смерти все продала. За копейки.

— Какая у вас небольшая квартира.

— А почему она должна быть большая? Мы за свои деньги покупали. Кабинет, спальня, гостиная и кухня.

— А почему вы переехали с Тверской?

— Поначалу там было действительно хорошо. Под нашей квартирой находилось безобидное кафе «Север», где люди ели мороженое. А потом там сделали ночной клуб и спать по ночам стало совершенно невозможно. Конечно, там было лучше. Но какой смысл жалеть? Да я уже и привыкла.

— Последней пьесой Горина стал «Шут Балакирев», премьера которого состоялась в Лейкоме уже после смерти драматурга. А еще, помнится, Григорий Израилевич рассказывал мне о пьесе про музыканта Березовского, который жил в XVIII веке и был даже более одарен, чем Моцарт. Какова судьба этой работы?

— Ее так и не случилось. Так бывало. Гриша начинал что-то и потом, разочаровавшись, оставлял. Андрей Миронов даже шутил над ним за это и называл «начинающим писателем»…

Пожалуйста, расскажите мне про интернет. Как думаете, нужен он мне? Я сама не знаю, сделаю, как Вы скажете. У Гриши был интернет, но он не успел меня научить…

Вообще терять близкого человека трудно. А Гриша был вообще удивительный. Я так говорю не потому, что он мой муж.

Когда ушли врачи и оставили меня одну, я была в таком состоянии… Не могу забыть врачей, они даже мне не сказали ни одного человеческого слова. Как не подойти к человеку, не сказать?

Все время в голове та страшная ночь. Я вызвала «Скорую», Гриша же сам был врачом, и все знали его. Скольких друзей он заставлял лечиться. Когда у Марка Захарова начались проблемы с сердцем, Гриша сделал все, чтобы тот попал к хорошим специалистам. Говорил Марку, чтобы не шутил с сердцем, у болезни нет чувства юмора. А вот себе помочь не сумел.

У него был телефон главного врача Москвы. Тот прислал бригаду. Гриша не мог уже сам позвонить, он сказал мне, где записан номер. Мне потом рассказывали, что главврач устроил той бригаде разнос. Но все уже было бессмысленно…

Знаете, мне неловко хвалить Гришу. Но он, правда, был очень хороший, очень порядочный. Конечно, у него были завистники. Но…

* * *

Давайте выпьем чаю? Правда, у меня ничего нет. Но что-нибудь найду. Вот помидоры, ветчина. Хлебцы. А вот вино осталось итальянское. Сейчас сделаю чай…

Пожалуйста, не стесняйтесь. Знала бы я, что мы так разговоримся, сварила бы картошечки. Давайте выпьем за Грузию. Поразительные там отношения! Даже есть выражение грузинское «Хороший сосед лучше родственника». А у нас и умрешь — не узнают. Вот я даже не знаю, кто живет через стенку.

Особенно за последние годы изменились. Когда мы жили на Тверской, у нас была старушка-соседка. Она выскакивала всякий раз, когда слышала, что мы приходили домой, угощала чем-то. Над нами жила больная женщина, и когда ее дочь уезжала, я за ней смотрела.

Мне неловко говорить, поскольку я грузинка. Но это особый народ.

Моя сестра старше меня на два года, живет сейчас в Москве… Она живет далеко от меня. Часто у меня остается. У нее тоже никого нет. Все собираюсь поехать в Грузию. Сестра там бывает, а у меня пока не получается…

— Любовь Павловна, я хочу выпить за Вас и пожелать Вам душевного покоя.

— Будем стараться… Знаете, я каждый день плачу. Это же ненормально, я понимаю. У меня два предложения выйти замуж было. Два наших с Гришей знакомых делали. Я так обиделась на них, что перестала общаться.

— Сколько вы вместе прожили?

— 30 лет. Надолго никогда не расставались. Только когда он бывал в поездках. Да и то мы старались ездить вместе. В Италии были, в Америке шла его пьеса, мы ездили.

А еще я бредила Францией, даже учила язык. И когда у Гриши там поставили пьесу, мы отправились в Париж. Я даже говорила тогда по-французски. Что произвело на Гришу большое впечатление, я была счастлива.

У нас с Гришей все было слишком хорошо… Вы в Бога верите? Я все время себя утешаю, что Гриша был таким хорошим, и Бог хороших забирает.

Любого близкого человека жалко. А он был на редкость хороший…

— Вы чувствовали зависть к вашей паре?

— Ощущалось, конечно. Но я старалась не обращать на это внимание. 12 лет прошло со дня смерти и все так же ярко у меня воспоминания о том страшном дне… Но мы и жили так же ярко.

Наверное, потому и срыв такой был. Этот человек не должен был умереть так рано. Очень много радости он мне приносил. Ужасно, что плачу каждый день. Видимо, такова обратная сторона счастливой жизни и любви…

На часах было уже за полночь. Пора было уходить. На прощание Любовь Павловна подарила мне книгу с пьесами своего Гриши. Я ехал уже в пустом вагоне метро, читал диалог барона Мюнхгаузена и Марты, и мне казалось, что я слышу разговор Григория Горина со своей Любовью…

Сага о Вертинских

Ангелята

ИЗ ДОСЬЕ:

«Александр Вертинский — выдающийся певец, композитор, поэт и актер. Пытался поступить в Художественный театр, но был отвергнут самим Станиславским, принимавшим экзамен. Причиной отказа стал дефект дикции — Вертинский почти не выговаривал букву «р». В 1913 году дебютировал в кино. В 1915 году состоялось первое выступление на эстраде. Служил братом милосердия. В 1920 году на пароходе «Великий князь Александр Михайлович» отправился в эмиграцию. Выступал в Константинополе, Румынии, США, Германии, работал в Париже и Шанхае. В 1943 году вернулся на родину. Умер в Ленинграде в 1957 году в возрасте 68 лет.

В Шанхае женился на Лидии Циргвава. Лидия Владимировна — актриса, художник. Родилась в Харбине в 1923 году и была на 34 года моложе своего супруга. Снималась в фильмах «Садко», «Королевство кривых зеркал», «Дон Кихот», «Новые похождения кота в сапогах»

У Александра и Лидии Вертинских две дочери: Марианна и Анастасия, знаменитые актрисы театра и кино».

«У меня завелись ангелята,

Завелись среди белого дня.

Все, над чем я смеялся когда-то,

Все теперь восхищает меня!»

написал в 1945 году Александр Вертинский, посвятив свое стихотворение рождению дочерей. Оно так и называлось — «Доченьки».

Именно так чаще всего начинаются статьи о дочерях великого актера.

Мне повезло: удалось встретиться не только с Марианной и Анастасией, ной с Лидией Владимировной, вдовой Вертинского. А потому позволю себе процитировать здесь и романс, который Александр Николаевич посвятил ей.

«Ты смотри, никому не рассказывай,

Как люблю я тебя, ангел мой.

Как тебя, в твоем платьице газовом,

По ночам провожаю домой».

* * *

А теперь — обо всем по порядку. Отправляясь в подмосковный поселок Кратово, где в начале пятидесятых купил дачу Александр Вертинский, я не надеялся застать там все знаменитое семейство. Знал, что Анастасия Александровна, если и выезжает за город, то гостит у своего сына Степана.

А Лидия Владимировна и вовсе категорически избегает журналистов.

Помню, как после записи программы о Майе Плисецкой телеведущий Дмитрий Дибров признался мне, что будет считать себя состоявшимся интервьюером только после того, как сможет уговорить побеседовать с ним вдову Вертинского.

Потому о знакомстве с Вертинской-старшей, признаюсь, и не думал. В Кратово я приехал на встречу с Марианной Александровной, старшей дочерью великого Вертинского.

До поселками добрались довольно быстро. Оставалось разыскать дом Вертинских. Наверняка, найти в Кратове шикарный особняк не составит труда, думал я. И потому не очень внимательно слушал объяснения Марианны Александровны о том, как добираться до их дачи.

Огромный двухэтажный дом за высоким забором действительно бросался в глаза. Вот только принадлежал он, как оказалось, вовсе незнаменитому семейству, а труженику становящегося на обе ноги российского бизнеса. Спасибо, охрана богача показала мне нужное направление…

* * *

Скромно, очень скромно, доложу я вам, живут Вертинские. Простенький, правда, тоже о двух этажах, дом располагается на окруженной высокими соснами поляне. Легко открыв маленькую калитку, я прошел на территорию, по которой в свое время любил бродить сам Александр Николаевич. На лужайке меня уже ждала его старшая дочь. «Солнце в консервах», как ее называл отец.

День выдался солнечный. Поэтому поговорить мы решили на улице, расположившись за деревянным столиком, окруженным зарослями душистого жасмина.

— У вас тут, кроме жасмина, ничего не растет?

— Почему это ничего не растет? У нас, конечно, не много цветов, но кое-что есть. А было время, даже помидоры сажали. И огурцы у нас росли, пока жива была наша бабушка, Лидия Павловна. Но за всем этим надо ухаживать. Да к тому же здесь сосны, как Вы уже могли заметить. Слишком много тени. Зато у нас много сирени — и белая, и фиолетовая. Ее саженцы нам дал хороший мамин знакомый — преподаватель Суриковского художественного института, где она училась, по фамилии Курилко.

Он был настоящим садоводом. На его участке под Малаховкой даже виноград рос, из которого он делал вино. Курилко внешне походил на капитана Нельсона — седоволосый и с черной повязкой на одном глазу. Он стал моей первой любовью. Мне лет десять тогда исполнилось. Курилко был уникальным человеком — женщины из-за него кончали жизнь самоубийством. Он мог сесть на лошадь и поскакать в Париж.

Моя дочь Саша училась у его сына. Он преподавал в том же Суриковском институте, где и отец.

— Сколько лет вашей даче?

— Папа купил этот домик за два года до смерти. Мне было десять лет. Помню, он говорил мне: «Ты не представляешь, что значит для меня, прожившего столько лет за границей, кусок собственной земли».

— Чем вы занимались тут, когда Александр Николаевич был жив?

— Катались с Настей и соседскими ребятами на велосипедах. Или ходили за грибами. Мы ведь с сестрой большие грибницы. Один раз отправились в лес, гуляли часа четыре, но так ничего и не нашли. Насте было десять, мне — одиннадцать с половиной. Возвращаемся грустные домой. Вдруг — сильный ливень. Мы спрятались в канавку, а там — огромные подосиновики. Мы буквально обезумели от счастья. Помчались домой, схватили ведра, наполнили их грибами и под дождем понеслись обратно…

Мамочка, ты к нам? Знакомьтесь — моя мама.

* * *

Этого я не ожидал никак — по дорожке, ведущей из дома к столику, за которым мы сидели, направлялась сама Лидия Владимировна. Я и не знал, что вдова Вертинского тоже находилась в этот момент на даче. Да и знай я, все равно не решился бы попросить ее об интервью.

И вот Лидия Владимировна неожиданно решила присоединиться к нашему разговору. Или, может, она просто захотела посидеть на свежем воздухе? Тем более, что от жасмина шел такой аромат, что я то и дело склонял к себе цветущие ветки щедрого куста.

Как бы то ни было, на всякий случай я лихорадочно принялся вспоминать все, что мне было известно о Лидии Вертинской.

Увы, особым богатством знаний похвастать я не мог. Знал только, что родилась в китайском Харбине, так как отец работал на Китайско-Восточной железной дороге. После того, как родитель умер, переехала с матерью в Шанхай, где в одном из кафе и познакомилась с Александром Вертинским.

Когда в 1943 году вернулась с матерью, мужем и дочерью Марианной в Советский Союз, снималась в кино. Одна из самых ее известных работ в кино — птица Феникс из сказки «Садко».

Вот, пожалуй, и все мои знания о Лидии Владимировне.

А Вертинская уже приблизилась к нам. Выглядела она, кстати, превосходно. В черных брюках и белом жакете больше напоминала стильную морскую курортницу, отдыхающую на даче, нежели главу большого семейства, включая внуков и правнуков.

«Мама, это Игорь, он журналист. А это, Игорь, моя мама, Лидия Владимировна», — представила нас друг другу Марианна Александровна.

Мы поздоровались. Лидия Владимировна присела рядом с нами, но вопросов ей я решил не задавать. По крайней мере, пока.

И снова обратился к Марианне Александровне.

— Не страшно вам было по четыре часа по лесу бродить? Вы же совсем маленькие были.

— Мы ничего не боялись. Времена же совсем другие стояли. У нас и собак никогда не было, только кошки. У меня и сейчас вон какой кот красивый. Перс Григорий. Когда ему было два с половиной месяца, он решил спрыгнуть с крыши. Когда я услышала, как он скользит своими когтями, то так испугалась, что бросилась немедленно спасать его. Мама держала меня за ноги, а я, высунувшись из окна, схватила его за ухо и вытащила с крыши.

Лидия Владимировна, до этого с улыбкой слушая рассказ дочери, решила поддержать разговор.

Л.В. — Знаете, наш Григорий придумывает для себя такие места… У нас есть камин, который сейчас уже не действует. Так Григорий любит там лежать. Мы смотрим телевизор, а он как бы норке сидит и наблюдает за нами.

— У вас всегда была живность?

М.В. — Постоянно были кошки. В Париже у отца жила собака Долли, которой он даже посвятил стихотворение. Папа обожал Долли, она прожила у него пятнадцать лет. Когда в Париже они заходили в кафе, то папа садился на один стул, а Долли на второй. «Вы будете бриошь?» — спрашивал отец. Долли гавкала в ответ. Она съедала булочку, и они отправлялись гулять в Булонский лес. Но после того, как у Долли появились щенки, собака заболела — детеныши искусали ей грудь. Ее смерть стала для отца огромным ударом. И он зарекся больше не заводить собак. Папа обожал Долли и посвятил ей стихотворение.

Это неважно, что Вы — собака.

Важно то, что Вы человек.

Вы не любите сцены, не носите фрака,

Мы как будто различны, а друзья навек.

Вы женщин не любите — а я обожаю.

Вы любите запахи — а я нет.

Я ненужные песни упрямо слагаю,

А Вы уверены, что я настоящий поэт.

И когда я домой прихожу на рассвете,

Иногда пьяный, пли грустный, иль злой.

Вы меня встречаете нежно-приветливо,

А хвост Ваш как сердце — дает перебой…

(отрывок из стихотворения Александра Вертинского, сочиненного в Нью-Йорке в 1934 году)

С тех пор мы держали только кошек. В детстве у нас была кошка Фаншетта. Помню такую картину — мама вяжет, а Фаншетта ворует у нее нитки и заплетает их вокруг ножек старинного стола, украшенного вензелем Наполеона. Папа купил этот стол в Ленинграде и очень им гордился. Наблюдая за всем этим, отец рассказывал нам с Настей сказку о коте Клафедроне и кошечке Фаншетте, в которую этот кот был влюблен. Клафедрон работал на заводе имени Микояна…

Л.В. — Да, и вместо зарплаты получал там печенку. Но вскоре он выловил на заводе всех мышей и его за ненадобностью сократили. С горя кот уехал в Сибирь.

М.В. — У папы всегда были такие социальные сказки.

Л.В. — В Сибири Клафедрон встретил Фаншетту, у них завязался роман, и они вместе вернулись в Москву. В одном из писем детям Александр Николаевич писал «Когда вы поедете в Анапу, кот с Фаншеттой тоже будут там. Только они будут купаться не в море, а в песочке. Потому что коты не любят воду».

— Чем Александр Николаевич занимался на даче, когда приезжал сюда?

М.В. — Папа отдыхал. А маме пришлось взяться за строительство, так как дача находилась в жутком состоянии. Родители послушали плохих людей и купили полуразрушенный дом. При этом отец заплатил за него огромные деньги — 160 тысяч рублей. Все, что он успел заработать. В 1955 году это было целое состояние. Поэтому когда через два года он умер, мама осталась совсем без денег.

Л.В. — Александр Николаевич замечательно говорил, когда с него сдирали такую сумму: «Знаешь, Лиля, таким образом они хотят отыграться на мне за всю революцию».

…И сидишь целый день на террасе,

Озирая свой «рай в шалаше»…

Так немного терпенья в запасе,

Ничего не осталось в сберкассе,

Ничего не осталось в душе, —

написал Вертинский в 1956 году о своем подмосковном доме.

— Вы здесь подолгу живете?

Л.В. — Сейчас стараюсь оставаться подольше. А раньше, когда девочки учились, надо было к первому сентября возвращаться в Москву Когда мы только сюда переехали, то решили с мамой заняться огородом и выращивать клубнику Узнали, как правильно за ней ухаживать, и рьяно взялись за это дело. Но птицы, которых здесь очень много, просыпались раньше нас и тут же склевывали порозовевшую сторону ягоды. Мы пытались защитить клубнику — клали каждую ягодку в пустую банку. Но птицы умудрялись и туда засовывать головку и съедать все подчистую.

— А готовили вы здесь как? Газа-то наверняка не было.

Л.В. — Не было. Приходилось бабушке готовить на керосинке. Сложно вообще все было. Жили как крестьяне. Налаживали все постепенно. Только в этом году я купила цистерну для душа, которая вмещает 250 ведер.

М.В. — Давайте сейчас чаю попьем. Я хочу, чтобы вы обязательно попробовали варенье из одуванчиков, которое сварила моя младшая дочь Даша. Я раньше никогда не слышала, что такое бывает.

— Я, честно говоря, тоже.

М.В. — Надо собрать 400 головок одуванчиков на литровую банку и каким-то образом проварить все это с сахаром.

— Лидия Владимировна, а Вы какое-нибудь варенье варите?

Л.В. — Я — кулинарка слабая. Но мама готовила изумительного. Александр Николаевич учил нас готовить салаты. Он десять лет прожил в Париже и понимал толк в хорошей кухне. У нас дома всегда были замечательные салаты.

* * *

Мы с Лидией Владимировной завели разговор о кулинарных пристрастиях Александра Николаевича, а Марианна Александровна сходила в дом и вернулась с подносом, на котором стояло все необходимое для чаепития.

Л.В. — Вот блюдца. Извините, что они от разных сервизов. Когда мы покупали дачу, то специально закупили посуду с узорчиками в виде ягод. Но когда уезжали на зиму, то ее начали воровать. Так всю и унесли. Теперь принимаем гостей с такой посудой.

— У вас, наверное, здесь всегда было много гостей?

Л.В. — Приезжали. Но не так часто, как в Москве. Да и нам не до гостей было. Александру Николаевичу после покупки дома пришлось давать много концертов, так как надо было отрабатывать нужную сумму. А у меня в 55-м году как раз была сессия в Суриковском институте, и все лето было занято.

— Александр Николаевич советовался с вами, когда принимал какие-то решения?

Л.В. — Он очень считался с моим мнением и моими пожеланиями. Хотя жили мы не просто. Авторских не было, а на нем огромная семья, приходилось очень много работать.

М.В. — …да, когда папа вернулся в Россию, то надеялся, что сможет нас обеспечить. Думал, что в такой огромной стране, как Советский Союз, тираж его пластинок будет большим и авторских отчислений с них хватит на достойную жизнь. А получилось, что при его жизни была издана только одна пластинка.

— А почему?

М.В. — «Почему»! А почему не писали про него? Он же был практически под запретом.

Л.В. — Я вам объясню, как было дело. Когда мы в 1943 году вернулись в СССР, то шла война. Александра Николаевича вызвали в комитет по делам искусств и сказали, что правительство очень хочет послушать Вертинского. Но поскольку идет война, то на это нет времени. Так времени и не нашлось… А вы почему варенье не едите? Не нравится? А чай какой замечательный! Это Машенька ходила на станцию и купила лимонную мяту, которую добавляет в заварку. У меня дочери вообще великолепные кулинарки! Все умеют делать.

М.В. — У нас вся семья готовит.

Л.В. — Кроме меня.

— Разве не Вы учили дочерей готовить?

Л.В. — Нет. Настю учили моя мама и Наталья Петровна Кончаловская, мать Никиты Михалкова.

М.В. — А меня Валентина Ивановна Былинкина, мать моего первого мужа. Но особенно хорошей кулинаркой была бабушка. Она готовила к папиному приезду огромные пироги.

Л.В. — Ты чего это такую толщину показываешь? У нее никогда не были такие высокие пироги. Наоборот, было много начинки и мало теста. Александр Николаевич не любил ничего толстого.

М.В. — А я помню, что они были именно такими. Стояли, как куличи на Пасху. И очень долго не черствели. А потом из них делали сухарики и подавали с чаем. Было очень вкусно.

Л.В. — Папа девочек тоже многому научил. Его тетки были полтавскими помещицами, и когда он у них жил, то видел, как там накрывали столы. А потом времена изменились. Александр Николаевич рассказывал: «Зайдешь к Елисееву (так он на старый манер называл знаменитый московский магазин на Тверской), простоишь два часа в очереди, а потом тебя еще продавец и обругает. Придешь домой с двумястами граммами ветчины, а ее уже и есть не хочется».

М.В. — А вообще папа был в восторге от Елисеевского. Он же был человек европейского склада. А в этом магазине тогда устрицы лежали на льду, крабы как раз появились.

Л.В. — А какая там селедка была? С лучком, свернутая колечком и проткнутая тонкой палочкой. А еще Александр Николаевич всегда покупал анчоусы.

— Он был гурманом?

М.В. — Конечно, и очень большим. При этом всегда оставался в хорошей форме. Потому что ел, а не жрал. Почти в каждом письме он рассказывал, что покупал на местном рынке. В одной из поездок смог найти там только семечки и квашеную капусту.

Л.В. — А в письме из Мурманска описал забавную историю. В довольно скверном настроении из-за того, что приходится есть одни консервы, он зашел в какую-то столовую. И когда к его столику приблизилась официантка и спросила: «Вам что?», он гневно взглянул на нее и ядовито произнес: «Жареную куропатку!». И вдруг услышал в ответ: «Сколько?». Александр Николаевич решил, что она над ним издевается. А официантка действительно принесла все, что он просил.

М.В. — Рядом оказалась фабрика, на которой выращивали куропаток. Такое случайное совпадение.

* * *

— Марианна Александровна, а почему Вас дома называют Машей?

М.В. — Лет с 16 так стали звать. Длинно, наверное, было выговаривать все имя. Мам, расскажи, почему меня так назвали.

Л.В. — Когда я была в положении, мы жили в Шанхае. И там я увидела кино «Робин Гуд», героиню в котором звали Марианна. Я несколько раз ходила на этот фильм. И потом по глупости и по молодости назвала этим именем дочь. Сейчас я бы уже так не поступила. Дала бы ей имя Александра — в честь отца.

М.В. — А у нас в семье есть Александра. Я специально так дочь назвала.

— Александр Николаевич не хотел сына?

Л.В. — Никогда. Он хотел только дочерей.

М.В. — Мама вообще хотела родить пятерых детей, но папа ее остановил. Сказал, что уже не в том возрасте, чтобы всех обеспечивать. Ведь с нами жили еще мамина мама, бонна, которая учила нас с Настей английскому языку и женщина, которая помогала по хозяйству. И всех обеспечивал один папа, так как мама тогда училась.

Л.В. — Когда Александр Николаевич приезжал в Москву с гастролей, то всегда отправлял меня по магазинам, чтобы я купила себе что-нибудь. А я могла полдня проходить по магазинам, но так ничего интересного и не найти. Когда с пустыми руками возвращалась домой, Александр Николаевич шутил: «Мне непросто заработать деньги. Но тебе еще сложнее их потратить».

М.В. — Да, папа был таким.

— Он много времени проводил с вами?

М.В. — Когда возвращался домой с гастролей — постоянно. Приходил в нашу школу, давал там концерты… Мам, стряхни паучка с плеча.

Л.В. — Это к известию. Будем надеяться, что к хорошему.

— Это примета такая? Вы верите в них?

Л.В. — Я во многие приметы верю. Паучок — к известию. А самая важная примета — это человек с ведром. Если он идет тебе навстречу с пустым — все, удачи в этот день не будет, можно даже не надеяться. А если, наоборот, с полным, пусть даже помоев — это к удаче. А сегодня у меня левый глаз чешется. Это к добру.

— А если правый?

Л.В. — К слезам.

М.В. — А я если возвращаюсь с пол пути, то обязательно смотрюсь в зеркало и улыбаюсь своему отражению.

— А в сны верите?

Л.В. — После смерти Александра Николаевича мне приснился странный сон. Будто я провожаю его на вокзале, и он мне говорит: «Смотри, не забудь — у меня пятый вагон, шестое место». Когда на следующий день я пошла на Новодевичье кладбище, где был похоронен Александр Николаевич, мне выдали пропуск — пятый участок шестое место.

— У Александра Николаевича разве было звание? На Новодевичьем ведь хоронят только народных артистов.

Л.В. — Ничего у него не было. Только Сталинская премия. Правда, потом человек, который в Министерстве культуры занимался вопросами присвоения званий, сказал мне, что уже был готов указ о присвоении Александру Николаевичу звания заслуженного артиста. Но у чиновников не дошли руки, чтобы его опубликовать.

— А для Вертинского были важны официальные награды?

Л.В. — Все мужчины — это дети. А детям всегда важны медали. И для Александра Николаевича это было важно.

— Расскажите, как вы жили? У вас с Александром Николаевичем было много друзей?

Л.В. — Очень близких — нет. А так мы со многими общались. Когда в 43-м году вернулись в СССР и поселились в гостинице «Метрополь», к нам в гости приходила вся артистическая и художественная Москва. Помню, прямо с фронта приезжал Костя Симонов и приводил с собой молодых поэтов. Они все были в военной форме. Дмитрий Шостакович бывал. А за границей Александр Николаевич дружил с Федором Шаляпиным. Сам Федор Иванович говорил Вертинскому: «Я — Шаляпин оперы, а ты — Шаляпин эстрады».

— Вертинский красиво ухаживал?

Л.В. — Очень. Но моя мама была категорически против нашего брака. Ведь между нами была разница в 34 года. Александр Николаевич никак не мог понять причину, которая мешает нам объединиться и все порывался пойти к маме и поговорить с ней. А мне было неудобно сказать, что все дело в его возрасте. Но потом мама сама поняла, что у нас все серьезно и уже не возражала. Хотя сама была моложе своего зятя. Она умерла, не дожив одного года до 90 лет.

— Дома у вас сохранились вещи Вертинского?

М.В. — Конечно. Хотя ремонт квартире бы не помешал, все никак не сделаем. Хотя, может, это и хорошо — чувствуется прежняя атмосфера.

Л.В. — На стенах у нас висят фотографии Александра Николаевича. И его портреты, и фото с друзьями — Иваном Козловским, Василием Качаловым. А на даче есть мои работы. Но я стесняюсь вешать их на стену. Ведь моя внучка рисует лучше меня.

М.В. — А еще у мамы есть старинный перстень отца, который она собирается подарить Степе. А вообще многое, увы, разворовали. Здесь же воруют. И не только у нас. Неподалеку от нашего дома находилась дача Леонида Маркова, актера театра имени Моссовета. Он как-то утром вышел из дома, смотрит, а его машина за забором на полметра ниже стала. Подошел узнать, в чем дело — оказалось, колеса сняли. Так что и вы будьте начеку. Зря вы машину за воротами оставили.

— Лидия Владимировна, а кто из дочерей больше похож на отца по характеру?

Л.В. — Обе похожи. У Насти одни черты отца, у Маши другие. Но больше по характеру, как мне кажется, Маша похожа. Такая же добрая…

— Марианна Александровна, а это правда, что Вам делал предложение Андрей Тарковский?

М.В. — Правда. Когда я училась в Щукинском театральном училище, то меня пригласил сниматься в фильме «Мне 20 лет» режиссер Марлен Хуциев. Меня со съемок прямо на мотоцикле привозили на занятия. Все так завидовали. Там я и познакомилась с Андреем. Как-то спросила Тарковского, чего он больше всего хочет. И он ответил, что мечтает о черничном пироге с сеточкой из кислого теста. Андрею такой пирог пекла его бабушка. Как печь сам пирог я знала, а вот рецепт кислого теста был для меня загадкой. Пришлось бежать за ним в кулинарию с женой Максима Шостаковича, сына композитора.

Когда пирог был готов и я стала раскладывать его по тарелкам, то случайно уронила кусок на брюки Андрея. Он пришел просто в ужас. Тарковский ведь был большим модником. И в тот раз явился на вечер в красивой синенькой заграничной рубашке, которую привез из Венеции, и модных брюках, которых тогда ни у кого не было. И вдруг на эти брюки падает черничная начинка. Что делать? Хорошо, моя подруга знала, как вывести это пятно. Андрей разделся, отдал нам брюки, а мы пошли в ванную, направили на них струю крутого кипятка и пятна как ни бывало.

— Тогда он и решил на вас жениться? Пирог с кислым тестом испекли, брюки спасли.

М.В. — Нет, конечно. Я ведь многим нравилась, за мной не он один ухаживал. Я была собой, естественно, очень довольна, а ему отказала. Андрею ведь больше была нужна нянька, а не жена. И это, как мне кажется, чувствуется по его фильмам.

— Вы своих дочерей воспитывали так же, как Вас отец?

М.В. — Разумеется, я вспоминала папу. Но так получилось, что когда Даше было несколько месяцев, я рассталась с ее отцом — Борисом Хмельницким. Растить двух девчонок была не в состоянии и отдала Дашу на воспитание родителям Бори. Какое-то время она была на меня за это в обиде, ревновала к Саше, может быть. Но сейчас мы с ней подруги…

* * *

Когда я, поблагодарив хозяек за гостеприимство, уже собрался уезжать в Москву, Лидия Владимировна попросила меня чуть-чуть задержаться и куда-то ушла. Вернулась она через несколько минут, держа в руках… отросток того самого душистого жасмина, в окружении которого мы провели эти несколько часов.

«Я заметила, как вы любите жасмин, — сказала Вертинская. — Вот, посадите это у себя на даче. И будете вспоминать нас».

Я так и сделал. Жасмин прижился и также цветет и пахнет, как и его родственник на даче Вертинских. Каждый раз, когда я чувствую его аромат, вспоминаю Лидию Владимировну и Марианну Александровну.

* * *

Летом 2013 года я оказался на Тверской возле дома, где жил Александр Вертинский. На стене подъезда, в который несколько лет входил Александр Николаевич, висит мемориальная доска. Помню, как во время моего нечаянного знакомства с вдовой артиста в Кратово Лидия Владимировна и Марианна Александровна рассказывали о своей мечте повесить эту доску и том, с какими проблемами из-за этого им приходилось сталкиваться. Но, в конце концов, все случилось, и сегодня взору каждого идущего в направлении Пушкинской площади предстает бронзовая доска с барельефом великого Вертинского.

Неожиданно оказалось, что в этот день подъезд был открыт. Я не избежал соблазна переступить его порог и подняться на последний этаж, где расположена легендарная квартира. Оказалось, что жилье Вертинских — единственное в доме, которое не сдано в аренду.

Конечно же, я не осмелился нажать на звонок, меня никто не ждал. Но я постоял возле двери, вовсе, кстати сказать, не бронированной, а вполне себе обычной. В квартире было тихо. Лидия Владимировна, оставившая позади свой девяностый день рождения, наверное, находилась на даче.

Но у меня все равно было чувство, что я оказался в гостях. Потому что увидел уже стертые годами лестничные марши, полюбовался на старинные плетения на перилах, украшенные узорами в форме цветов.

И попытался почувствовать то время, когда здесь ступали самые знаменитые люди Москвы, бывавшие в гостях у Вертинских. Кажется, мне это удалось…

А 31 декабря 2013 года пришло известие — Лидии Владимировны Вертинской не стало. По словам Анастасии Александровны, мама ушла из жизни, слушая песню Вертинского «Ваши пальцы пахнут ладаном». Вдову великого артиста похоронили на Новодевичьем, на том же 5 участке…

Часть вторая

Дети…

Наталья Врангель-Базилевская

(дочь барона Петра Врангеля)

Баронесса

ИЗ ДОСЬЕ:

«Барон, генерал-лейтенант Петр Врангель. Один из создателей и руководителей Белого движения в 1918 году. Главнокомандующий Русской армией в Крыму и Польше в 1920 году. В советском фольклоре получил прозвище «черный барон» за то, что после большевистского переворота появлялся на публике в черной черкеске. В экранизации булгаковского «Бега» роль барона Врангеля исполнил актер Бруно Фрейндлих.

Петр Николаевич Врангель умер в 1928 году в возрасте 49 лет в Брюсселе. Имел четырех детей.

Дочь Наталья Базилевская родилась в 1913 году и ушла из жизни в 2013 году».

«Вы не могли бы поставить эти свечи Николаю Угоднику? Мне не очень удобно ходить» — попросила меня пожилая женщина, когда служба в церкви подошла к концу.

Я выполнил ее просьбу. Простая история, какие часто случаются в жизни. Но эта произошла в Соединенных Штатах Америки…

Зимой 2003 года я гостил в расположенном в тридцати минутах езды от Нью-Йорка Толстовском фонде. Несколько домов в обычном американском поселке — настоящий заповедник, где под звездно-полосатыми флагами живут потомки тех, кто составлял величие и славу дореволюционной России.

В один из январских вечеров я неожиданно получил приглашение в небольшой одноэтажный домик. Вот уж воистину — «одноэтажная Америка». Все было бы вполне обычным — московского гостя принимают американские русские. Если бы хозяйкой трехкомнатного дома не была Наталья Петровна Базилевская — дочь главнокомандующего Вооруженными силами Юга России в 1920 году барона Врангеля. Того самого.

С Натальей Петровной я познакомился в русской церкви, расположенной на территории поселка. Я бы, наверное, и не обратил внимания на пожилую женщину, попросившую меня поставить свечки у иконы. Если бы не ее глаза — васильковые, добрые, какие-то озорные, что ли, и располагающие к общению. Которое и началось на выходе из храма.

Как водится, начали с обсуждения происходящего в России, затем перешли к судьбам русской эмиграции. «Да, спасибо Татьяне Львовне, не дала погибнуть, — произнес шедший рядом с нами старик. — Я о хозяйке говорю, мы ведь так между собой называли Толстую. Большое дело сделала. Хотя особой добротой не отличалась. Если была недовольна, могла и огреть своей палкой. Правда, всегда за дело. Но мы ее любили, и ведь было за что. На ее могиле всегда цветы, Вы еще не были?».

Получив от спутника подробное описание маршрута к кладбищу, на котором покоится дочь великого писателя, мы простились — дом мужчины оказался совсем рядом с церковью. И продолжили путь с Натальей Петровной. Ей дорога явно давалась нелегко, она то и дело останавливалась, опираясь на трость.

Я проводил Базилевскую до ее коттеджа и, прощаясь и мысленно ругая себя за стеснительность (часто, что ли, жизнь сводит с такими людьми) напроситься в гости, услышал приглашение на вечерний чай.

Перед тем, как отправиться к дочери генерала, никак не мог решить, как построить беседу. Для меня барон Врангель — почти все равно что Наполеон. Или Николай Второй, на худой конец.

Наталья Петровна сама начала разговор, превратившийся, к огромной моей радости, в ее монолог, который мне оставалось лишь записать. Спасибо хозяйке, позволившей это сделать…

— По русскому обычаю гостей принято угощать. Вы не голодны? Честно скажу — слава Богу А то я хожу не очень, так что пока приготовлю чай, час пройдет. Но Вы правда ничего не хотите? Тогда располагайтесь удобнее. И станем беседовать.

Вы давно из России? Уже нашли здесь работу? Ненадолго сюда, говорите? И правильно, сейчас надо жить в России! Будь я моложе, я бы, может, тоже вернулась. Теперь, конечно, смешно об этом думать. Хотя мы с сыном были в Санкт-Петербурге несколько лет назад. Это неверный вопрос, понравилось ли мне. Я ведь туда не за красотой ездила.

Я родилась в 1913 году, еще в той России. Давно это было, все мои знакомые сейчас на том свете. Так что остается только вспоминать. Чаще всего, конечно же, маму и отца.

Услышав эти слова и поняв, что за ними последует рассказ о родителях, я невольно подался вперед в своем кресле. Баронесса заметила это движение и чуть заметно улыбнулась.

Ее русский язык — это отдельная история. Сколько раз я слышал о том, что только у эмигрантов сохранился тот самый великий русский язык, которым так принято восхищаться. Думал, что это очередной штамп. И только услышав Наталью Петровну, смог понять, что сравнение языка с чистотой ключевой воды очень даже уместно.

Когда на следующий день мы прогуливались с Базилевской вокруг ее дома (на баронессе были брюки, замшевая бежевая курточка и такого же цвета берет) и я сказал о ее удивительно чистом русском языке, моя спутница согласилась: «Да, мы говорим на другом русском. Как я могу это знать? Ну, если мне нелегко ходить, то это не значит, что я плохо слышу. Вот у поколения моего сына русский уже совсем не такой. Я могу вам объяснить, почему так происходит. Для меня русский — это главная память о России… То немногое, что моим родителям удалось взять с собой и передать мне».

Сейчас мне кажется, что родители были идеальной парой. Познакомились на одном из балов. Моя мать была фрейлиной императрицы Марии Федоровны, отец — офицером. Я ведь и на свет-то появилась в казарме.

Между прочим, бабушка была категорически против, чтобы отец становился военным. Она хотела видеть его инженером. «Хорошо, я поступлю в Горный институт. Но, получив диплом инженера, пойду в военную академию», — сказал отец бабушке. И так и сделал: вначале стал инженером, а потом — офицером.

К 1917 году он уже был генералом. Но сотрудничать с красными отказался и вышел в отставку.

Наша семья не была очень богатой. У родителей отца была очень большая семья. А вот мать моя была богатой. Прадедушка имел большое имение в России, виноградные поля, чудный дом. Дедушка моей матери, Катков его фамилия, был известный издатель. Он печатал книги Достоевского, которому всегда давал деньги вперед, потому что тот был игроком. Дедушка всегда старался его поддержать.

Позже, когда Достоевский попал в ссылку в Сибирь, один из отцовских предков, тоже Врангель, был в ту пору губернатором и тоже помогал писателю, даже дружил с ним. Так что наша семья была связана с Федором Михайловичем с двух сторон.

Лето мы проводили у бабушки, в ее имении на Днепре. Там мой дедушка построил маленькую клинику для беременных. Мать ходила помогать местному доктору и даже смогла потом сдать экзамен на сестру милосердия и поехала на войну, чтобы быть ближе к моему отцу.

А мы с братом остались у бабушки. Мне было 3 года. Самого имения я не помню. В памяти осталась аллея, какие-то жучки. Потом мы перебрались в Ялту, где у бабушки тоже был дом.

Он стоял на горе, а сад, окружавший его, спускался к морю, где был свой пляж. Помню, на пляж, по которому я гуляла с няней, пришла мать Николая Второго, императрица Мария Федоровна, жившая тогда в имении князей Долгоруких, находящемся неподалеку.

Императрица любила прогуливаться по пляжу. Однажды она села на скамеечку рядом с няней. Няня ужасно разволновалась. Я смутно помню Марию Федоровну: небольшого роста, вся в черном. Кстати, она так и не поверила, что сына расстреляли. Императрица считала, что Николай с семьей где-то скрывается.

Как-то вечером в наш ялтинский дом, где находились мы с родителями (к тому времени, как я говорила, отец вышел в отставку), вломилась толпа матросов. Парня, который арестовал отца, я смогла бы узнать и сегодня. Такой бледный, весь в веснушках.

Мама сказала, что пойдет с отцом. Ночь родители вместе с другими офицерами провели в каком-то помещении, а наутро было назначено судебное разбирательство. Если, конечно, так можно назвать то, что происходило тогда.

Заседавшие «просеивали» людей на две группы: одних — налево, друг — направо. Когда подошла очередь отца отвечать на вопросы, он сказал, что не имеет никакого отношения к военным (что на тот момент было сущей правдой), а является инженером.

«А вы за что арестованы?» — спросили мою мать. «Я не арестована. Я просто хочу быть с моим мужем», — ответила она. И это так поразило большевиков, что они приказали отпустить родителей. «Видите, какие они — русские женщины!» — сказали большевики.

Основной части арестованных в тот же день привязали к ногам мешки с камнями и сбросили в воду. Когда белые через какое-то время взяли Ялту, то водолазы, спустившись в море, увидели целый лес из утопленников. Их тела, прикованные ко дну, буквально стояли, плотно прижавшись друг к другу.

Один из погибших был хорошим другом моих родителей. Совсем молоденький офицер…

Началась Гражданская война. Отец снова надел форму. Мама всегда была рядом с ним. А мы, дети — я, сестра и мой брат, — находились с бабушкой.

Когда положение белых стало совсем пропащим, генерал Деникин отказался командовать армией и уехал.

(Антон ДЕНИКИН (1872–1947) — самый популярный в народе генерал царской армии. После октябрьского переворота 1917 года вместе с другими русскими генералами создал Добровольческую армию, главная цель которой — освобождение России от большевизма. Под его командованием Армия заняла Донбасс, Курск,

Орел и почти вплотную подошла к Москве, но занять столицу так и не смогла. Передав командование Армией генералу Врангелю, 48-летний Деникин уехал сначала в Лондон, а затем во Францию. После победы Советской армии во Второй мировой войне, боясь насильственной депортации в СССР, перебрался в США, где обратился к генералу Эйзенхауэру с просьбой прекратить выдачу русских военнопленных. Умер в 1947 году в возрасте 74 лет от сердечного приступа в больнице Мичиганского университета.

Спустя пятьдесят восемь лет прах Деникина был перевезен из американского города Джексон в Россию, где под музыку бывшего советского гимна был предан земле на кладбище Свято-Донского монастыря. — Примеч. И.О.)

Возглавить Вооруженные силы попросили отца. Первым делом он спросил совет владыки. И, получив благословение, вступил в командование. Хотя знал, что ничего уже сделать нельзя.

Приняв командование Добровольческой армией, в своем первом приказе он написал: «Мы сражаемся за правое дело, а правым владеет Бог!». Главное, на чем сосредоточил свои силы отец, — было спасение Белой армии.

Пока Крым еще держался, отец обратился к союзникам: «Мы потеряли массу людей, вместе с вами борясь с большевиками. Помогите нам спасти остатки Белой армии, которая пропадет, если ее не вывезти».

Союзники согласились помочь. Все было сделано секретно. Даже пустили слух, будто белые собираются атаковать. А в это время в порты вошли пароходы, на которые могли подняться все желающие. В результате проведенной операции из Крыма выехало 150 тысяч человек.

Ненадолго мы перебрались в Новороссийск. На пароходе. Стояла зима, пароход был весь ледяной. Помню, меня несли, закутанную в одеяло. Дул норд-ост.

Одно время мы жили в станице Константиновской. Мой брат, который на три года старше меня (мне тогда было 4 года, а ему — 7), играл с деревенскими мальчишками. Они набили какую-то трубу порохом, гвоздями и играли в войну. Подвели веревку, зажгли, и труба взорвалась. А я и моя сестра были сестрами милосердия, лечили раненых.

Ну а потом мы покинули Россию. Всю белую армию высадили на турецкий полуостров Галлиполи, который тут же прозвали «Голое поле». Там действительно не было ровным счетом ничего. Только палатки, заменившие людям дома.

Во главе разбитых по полкам солдат отец поставил генерала Кутепова.

(Александр КУТЕПОВ (1882–1930) — в 1924 году по приглашению Великого князя Николая Николаевича перебрался в Париж, где занялся организацией подрывной деятельности против СССР, финансируя теракты против советских учреждений. Работал Кутепов, судя по прогремевшему в 1927 году на Лубянке взрыву, весьма успешно. А вот попытки советских спецслужб разобраться с обидчиком ни к чему не приводили — генерала слишком хорошо охраняли. Однако демократ Кутепов требовал, чтобы его охрана тоже имела выходной день. В воскресенье 13 января 1930 года он в одиночестве отправился на службу в русскую церковь. И был похищен сотрудниками ОГПУ. — Примеч. И.О.)

Кутепов держал всех в большой строгости. Каждое утро солдаты и офицеры должны были маршировать, тренироваться. В общем, ситуация больше напоминала выезд на учение, нежели эмиграцию. Все же были уверены, что скоро снова удастся вернуться в Россию.

На полуострове была строжайшая дисциплина и порядок. Хотя народ, поселившийся там, не имел ничего. Из консервных банок своими силами построили церковь, из палок делали вилки и ножи. Провели дорогу, воду. Каждому солдату было приказано принести по камню, из которых потом возвели памятник погибшим. Камнями же на берегу была выложена надпись: «Только смерть может избавить тебя от исполнения долга».

Французы, поначалу помогавшие нашим, с каждым днем все уменьшали и уменьшали пайки. В конце концов, они пригрозили вообще прекратить кормить русских солдат и офицеров и предложили им вернуться обратно. Говорили, что Советы никого не тронут.

Восемь с половиной тысяч человек поверили в это обещание и вернулись в Россию. Их всех расстреляли. Другую часть эмигрантов французы и англичане уговорили поехать в Бразилию. В результате те, кто поддался на уговоры и поехал, стали обыкновенными рабами на кофейных плантациях.

А союзники продолжали подталкивать остатки белой армии покинуть Турцию. Ведь все солдаты и офицеры были вооружены. Такая сила представляла опасность. Русским ничего не стоило взять Константинополь. Отца стали вынуждать отдать приказание вернуться в Россию. Он, разумеется, отказывался.

На случай своего возможного ареста (а были данные, что французы собирались это сделать) он даже заготовил приказ с незаполненной датой. «За отказ склонить армию к возвращению в советскую Россию я арестован французскими властями, — писал отец. — Будущая Россия достойно оценит этот шаг Франции, принявшей нас под свою защиту».

Кстати, помощь, оказанная союзниками Белой армии, вовсе не была безвозмездной, как принято считать. За то, что остатки Белой армии получали скудный продовольственный паек, союзники забрали весь наш флот, находившийся в Черном море и заморозили счета в зарубежных банках.

Вскоре на отца было совершено покушение. Родители жили на борту яхты, так как сходить на берег отцу разрешалось только на несколько часов. Союзники боялись, что отец агитирует солдат и офицеров против держащих их на голодном пайке французов.

Мы же с бабушкой находились поначалу на другом теплоходе, а потом и вовсе получили возможность поселиться на острове. Так вот, пока родители жили на яхте, Советы наняли у итальянцев, которые в то время были довольно прокоммунистически настроены, пароход и со всего хода врезались в эту яхту.

Но так получилось, что в день покушения родители отмечали годовщину свадьбы и решили на несколько часов (на два-три часа они могли сходить на берег) выехать в Константинополь. Обыкновенно, когда они выезжали, матросы давали сигнал. А этим утром отец почему-то распорядился сигнал не давать. Вскоре после того, как родители покинули яхту, в нее и врезался пароход.

Яхта затонула в считанные секунды. Один из офицеров, находившихся на ней, погиб. Потом, когда был суд, подтвердилось, что пароход был зафрахтован большевиками.

Из Турции многие офицеры перебрались в Болгарию. Они еще тогда продолжали держаться вместе. Днем трудились на дорожных работах, а вечером надевали военную форму. Наша же семья уехала во Францию. У бабушки там были знакомые французы, которые разрешили нам жить в их небольшом замке в горах.

Бабушка надумала разводить кур. Купила инкубатор, но, так как там не было электричества, пришлось ставить керосиновые лампы. Куры, разумеется, дохли. Таку нас с этой затеей ничего и не вышло.

Потом решили делать конфеты. В окрестностях по дорогам всюду росла ежевика. Мы ходили с корзиночками ее собирать. Идея заключалась в том, чтобы сделать из ягод конфеты в сахаре и продавать их. Но ничего из этого тоже не вышло. Накупили заранее коробки, а делать сами конфеты так и не научились.

К несчастью, Советы не оставляли попыток избавиться от отца. И, в конце концов, им это удалось. Мы только-только перебрались в Бельгию. Родители считали, что нам, детям, лучше учиться в школе на французском языке. У нас был свой дом, в котором кроме нас с родителями жили бабушка, ее сын, который сделался ненормальным после заражения крови (это произошло еще до революции), и денщик отца.

Неожиданно в один из дней из-за границы приехал родной брат этого денщика, матрос. Все почему-то нашли это совершенно нормальным — перебраться через границу, отыскать наш домик. Целый день этот матрос находился на кухне, а вечером уехал. Поинтересоваться более подробно, кто он, откуда приехал и куда уехал, никому и в голову не пришло.

А вскоре отец заболел. У него был сильный жар. Но доктора не могли выяснить, чем он болен. Говорили, что это скоротечный туберкулез. Отец жаловался врачам: «Меня страшно утомляет работа мозга. Я не могу с этим бороться. Картины войны все время передо мной, и я пишу все время приказы, приказы, приказы».

Сейчас-то я понимаю, что отца отравили. Он промучился месяц. Ему было только 49 лет. Многие не могли поверить, что отца больше нет. Его секретарь получал письма с просьбой заставить врачей удостовериться, что это не летаргический сон. «Не хороните генерала до появления трупных пятен», — писали сторонники отца.

После его смерти мама осталась одна с четырьмя детьми. Младшему было пять лет. Другой мой брат учился в университете на агронома, сестра работала секретаршей. А еще ведь были я, бабушка и дядя. Жили мы на маленькую пенсию, которую дал маме король Александр. Его потом застрелил какой-то сумасшедший.

Похоронили отца в Бельгии. Но, так как большинство армии оставалось в Югославии, его тело перевезли туда. На похоронах служили сто священников. Тело отца похоронили в стене, прикрытой большой доской с надписью: «Генерал Врангель».

Потом, когда к власти пришел Тито, это место чем-то замаскировали, так как боялись, что коммунисты могут надругаться над могилой. Сейчас все прикрытия убрали, церковь, где покоится отец, работает, там проходят молебны. Одно из моих самых заветных желаний — побывать в этом храме, поклониться отцу. Не было ни одного дня, чтобы я не вспоминала его…

(Иосип БРОЗ ТИТО (1892–1980) — правитель Югославии с 1945 по 1980 годы, по примеру коллег из Кремля сделавший псевдоним своей фамилией. В 1974 году Тито был избран президентом страны без ограничения срока полномочий и бессрочным председателем Союза коммунистов Югославии. — Примеч. И.О.)

Как сложилась потом моя жизнь? Я вышла замуж. Мой муж имел в Бельгии хорошую работу. Он был инженер химик-механик, работал в большой фирме. Сестра служила секретаршей у Крайслера. Ее муж возглавлял отделение Крайслера в Европе. А потом его перевели в Детройт. Это было в начале 1939 года.

Моя мать в 30-х годах тоже отправилась в Америку читать лекции. В то время в Америке была масса богатых людей, которые могли официально не платить налоги. Они жертвовали матери деньги и говорили: «Мы вам даем деньги, и можете не давать нам никакого отчета. Делайте то, что вам надо».

На пожертвования мать открыла два санатория. Один — около Белграда, другой — в Болгарии. Потом, когда все те, кто там лечился, поправились и разъехались, она решила эти санатории закрыть. Оставшиеся деньги пошли на оплату образования для молодых российских военных-эмигрантов.

Накануне войны мать решила вернуться домой в Бельгию. Но только она приехала в Нью-Йорк и поднялась на пароход, как по радио объявили, что началась война. Мать спросила у капитана: «Посоветуйте, что мне делать? Возвращаться или нет?». Тот ответил: «Нет. На море могут быть мины…». И она осталась в Америке.

Моего мужа после начала войны его компания направила на работу в Грецию, где мы и прожили почти два года. Затем опять вернулись в Бельгию. Там и оставались до того момента, когда узнали, что Сталину удалось после победы вытребовать у союзников всех русских, уехавших из России после революции. И мы перебрались в Америку.

После смерти мужа пришлось самой начинать зарабатывать на жизнь. Знаете, чем я занялась? Начала делать игрушки. Медведей. Буквально из ничего — брала кусочки материи и из них вязала игрушки. В результате я стала хозяйкой фабрики, на которой трудилось 150 русских.

Мне повезло, потому что таких игрушек в Америке не было. Все приходило из Германии. И из-за войны поставки игрушек прекратились. Первое время я делала маленьких медвежат. А кончилось все большим медведем, который пел Травиату…

Как живу сегодня? Похоронила мужа, два года назад дочь от рака умерла. Слава Богу, есть сын. Он с внуками меня по выходным сын навещают. Хожу в церковь, читаю много. «Владимир Путин. От первого лица» вот прочитала. Не жалуюсь, в общем. И вы никогда этого не делайте…

Несколько лет спустя после знакомства с дочерью генерала я оказался в Белграде. В ожидании рейса на черногорский Тиват вышел побродить по городу, благо меня на несколько часов впустили на территорию Сербии. Тогда еще для россиян требовалась виза.

Бродя по улицам Белграда, обратил внимание на огромный храм, за стенами которого словно пряталась маленькая русская церковь. «Обязательно зайдите в нее, — посоветовал мне незнакомый мужчина, догадавшись, видимо, по обрывкам услышанного моего телефонного разговора, что я русский. — Церковь была разрушена во время гражданской войны и только недавно была восстановлена».

Я зашел. Хотя и так уже был полон впечатлениями — отсутствием росписей на стенах огромного храма, который посетил до этого. Они были серого бетонного цвета. Как мне сказали, отсутствие настенной росписи объяснялось гонениями на церковь маршала Тито. Когда югославский правитель умер, ничего менять не стали. И поступили мудро — чрезвычайно скромное убранство церкви способствовало созданию какого-то особого состояния души.

В русской церкви в этот момент я оказался единственным посетителем.

— Вы хотите увидеть могилу? — спросил меня настоятель.

— Какую? — удивился я.

— Ну как же? Генерала барона Врангеля. О ней все спрашивают. Да вот же она, — и священник указал на белую мраморную плиту справа от входа в церковь.

Я тут же вспомнил Наталью Петровну, нашу встречу в такой же русской церкви в Америке, ее рассказ об отце и слова о том, как она мечтает побывать на его могиле…

— Я хотел бы поставить несколько свечей, — обратился я к священнику и подошел к алтарю…

Александра Ильф

(дочь Ильи Ильфа)

Дочь Ильфа и Петрова

ИЗ ДОСЬЕ:

«Илья Ильф (настоящие имя и фамилия — Иехиел-Лейб Арьевич Файнзильберг). Журналист, писатель, фотограф.

Самый знаменитый роман писателя — «Двенадцать стульев» — был создан в соавторстве с Евгением Петровым. Сюжет романа Ильфу и Петрову подарил родной брат последнего, писатель Валентин Катаев. Первоначально Катаев сам хотел написать историю гениального авантюриста Бендера. Но в итоге, взявшись за сочинение пьесы для московского театра, предложил Ильфу и Петрову выступить в качестве «литературных негров», собираясь под конец рукой мастера пройтись по рукописи и обещая на троих разделить гонорар. Однако, ознакомившись с романом, признал, что никакой «руки мастера» уже не требуется. И поставил единственное условие — на всех изданиях «Двенадцати стульев» будут стоять имена истинных авторов, но на титульном листе должно быть посвящение Валентину Катаеву.

Последней книгой Ильфа стала документальная повесть «Одноэтажная Америка», увидевшая свет в 1937 году. Во время путешествия по Штатам у писателя открылся туберкулез и в том же году его не стало. Илье Ильфу было 39 лет».

На старом участке Новодевичьего кладбища, неподалеку от белоснежного мраморного лебедя на могиле оперного певца Собинова, стоит скромная стела, на которой выбито всего два слова «Илья Ильф» и даты жизни «1897–1937».

Сколько лет минуло со дня ухода из жизни человека, вошедшего в историю под псевдонимом, а его помнят. Конечно же, благодаря чудным романам «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок».

Между тем, Илья Ильф за свои тридцать девять лет сумел создать еще один роман, в письмах. Они были адресованы его самой большой любви, одесской девушке Марусе Тарасенко, чья надгробная плита почти незаметна в зарослях травы на их семейной могиле.

Мне эту историю рассказала Александра Ильф, дочь писателя, на чьей визитной карточке шутливо обозначено: «Дочь Ильфа и Петрова».

Что вообще мы знаем об Илье Ильфе кроме того, что он — один из авторов по сей день популярного сочинения об авантюристе по имени Остап Бендер?

Да в сущности ничего. Даже о том, что настоящая фамилия писателя — Файнзильберг, известно единицам. А уж про его романтическую историю любви и вовсе не знает, пожалуй, никто.

Даже дочь писателя Александра Ильинична о переписке родителей, ставшей предвестием их романа, а затем и семьи, узнала совершенно случайно. Пачку писем, перевязанных тесемкой, ока обнаружила только после смерти матери.

— Что меня потрясло в письмах? Не могу сказать на словах, одни ощущения, — рассказывала мне Александра Ильф. — Папа был необыкновенный человек, цельный, чистый… Не знаю, как сказать…

Мы с мамой немного говорили об отце. Может, ей непросто было об этом вспоминать. Да и я не спрашивала, мне было интереснее куда-нибудь уйти гулять, чем сидеть рядом с мамой, которая заставляла меня делать уроки. Только с возрастом я поняла, какие люди бывали у нас дома, и как о многом я могла бы их порасспрашивать.

Дома у нас не было культа отца. Но мама замуж потом не вышла. Они очень любили друг друга, беспокоились друг за друга. Отец писал ей из Америки: «Мы с тобой одинаковые трусы — так боимся друг за друга». Кстати, когда папа пишет о любви, он предстает таким наивным юношей, а в репортажах из командировок это совсем другой человек.

* * *

Историю талантливого литератора я узнал в небольшой квартире в районе метро «Аэропорт», где жила дочь Ильи Ильфа. Александра Ильинична многое сделала для популяризации творчества своего отца, она могла бы читать о нем увлекательные лекции. Слушателем одной из них я и стал зимним днем в первые годы уже нового века.

Настоящие имя знаменитого писателя — Иехиель-Лейб Файнзильберг. Псевдоним Ильф (образованный от первых букв имени и фамилии) он взял задолго до того, как начал писать прославившие его «Двенадцать стульев» и» Золотой теленок». Точно так же поступили и старшие братья будущего писателя. Один, ставший художником, теперь именовался Сандро Фазини, а второй, избравший туже профессию, звался Ми-фа или МАФ. Родовую фамилию оставил себе лишь младший брат.

Поначалу отец семейства Арья Беньяминович Файнзильберг хотел, чтобы сыновья получили серьезное образование и стали бухгалтерами. Старший, Александр, выполняя волю отца, поступил в коммерческое училище и стал… художником. Второй, Михаил, тоже был определен в коммерческое и тоже стал… художником.

Наконец, чтобы не искушать более судьбу, среднего было решено отдать в ремесленное училище, которое Ильф благополучно закончил и, к огромной радости родителя, начал карьеру чертежника. Поработав затем токарем, статистиком и телефонным монтером, Ильф был призван в армию. Летом 1919 года из-за наступления деникинцев под ружье поставили даже негодных к строевой службе.

Через несколько лет в письме к любимой девушке Ильф так будет вспоминать это время: «Я знал страх смерти, но молчал, боялся молча и не просил помощи. Я помню себя лежащим в пшенице. Солнце палило в затылок, голову нельзя было повернуть, чтобы не увидеть того, чего так боишься. Мне было очень страшно, я узнал страх смерти, и мне стало страшно жить».

Как это часто бывает, благодаря трудностям (в данном случае Деникину) жизнь Ильфа кардинально изменилась — он начал пробовать свои силы в журналистике. После того как белый генерал был разгромлен, в Одессе организовали местное отделение Российского телеграфного агентства, знаменитого РОСТА, в котором и начал трудиться Ильф.

Затем в жизни писателя появится Опродкомгуб (проще говоря, продовольственная комиссия), в котором он, к огромной радости отца, прослужит какое-то время бухгалтером. Его сослуживцами станут Берлага, Кукушкинд, Лапидус и Пружанские, фамилиями которых позже обзаведутся сотрудники «Геркулеса» из» Золотого теленка».

Но любовь к печатному слову уже «отравила» одесского юношу. И он вступает в «Коллектив Поэтов». Кстати, именно в этом клубе, расположенном на улице Петра Великого, он познакомился с неким Митей Ширмахером, великим ловкачом и комбинатором, о котором через несколько лет узнает вся страна. Именно Митя, по мнению некоторых друзей Ильфа, станет прообразом Остапа Бендера.

Членами клуба кроме Ильфа и его брата Михаила были Юрий Олеша, Эдуард Багрицкий, Аделина Адалис, Дмитрий Ширмахер. По воспоминанию Нины Гернет, «худой, высокий Ильф обыкновенно садился на низкий подоконник, за спинами всех. Медленно, отчетливо произносил он странные, ни на кого не похожие стихи:

…Комнату моей жизни

Я оклеил воспоминаниями о ней…

От остальных поэтов Ильф отличался не только стихами, но и манерой одеваться. Валентин Катаев вспоминал, что «даже самая обыкновенная рыночная кепка приобретала на его голове парижский вид…». При этом жизнь будущего автора «Золотого теленка» была совсем не парижской. В письмах любимой он признается: «Я знал голод. Очень унизительный — мне всегда хотелось есть. Мне всегда очень хотелось кушать. И я ел хлеб, утыканный соломой, и отчаянно хотел еще. Но я притворялся, что мне хорошо, что я сыт. По своей природе я, как видно, замкнут и отчаянно уверял, что я не голоден, в то время как ясно было заметно противоположное».

Однажды на традиционные среды, во время которых в клубе поэтов собирались все желающие, придут две подруги — Тая Яншина и Лина Орлова, с которыми у Ильфа завяжется если и не роман, то бурная переписка. Ильф в это время остается в Одессе практически один — мать только что умерла, отец болен, старший брат эмигрировал, средний — уехал в Петроград. Тая и Лина станут для него «поддерживающими и отвлекающими» подругами.

«…Милосердие, мой друг, единственно лишь Ваше милосердие еще может спасти меня, — напишет он уехавшей в столицу Лине Орловой. — Я ожидаю от Вас письменного разрешения моих грехов до той благословенной поры, когда и мне будет надлежать Москва… Живите возвышенно и не ешьте дурного хлеба. Его с большим удовольствием можно заменить шоколадом».

В другом письме Лине Орловой уже ясно угадывается стиль будущего автора «Двенадцати стульев»: «Здесь холодно, и меня мучает воспоминание о ваших теплых коленях. Я один в комнате, где могли бы быть и Вы. Я грустен, как лошадь, которая по ошибке съела грамм кокаина…».

* * *

Но скоро, совсем скоро грусть Ильфа исчезнет. Потому что в его жизни появится та, которую он полюбит больше всех на свете — Маруся Тарасенко.

Одна из первых одесских красавиц появилась на свет в семье пекаря, где кроме нее росло еще трое детей. Родители «держали девочку за принцессу». Больше всего в жизни ее интересовало искусство, и после женской гимназии Маруся поступила в 3-ю Пролетарскую художественную студию. Впрочем, судя по письмам, Маруся тоже была не лишена литературного дара. Правда, первые свои письма она адресует старшему брату Ильфа — Михаилу, который был одним из преподавателей ее студии. С ним же она делится своими мыслями об Илье, который был частым гостем художественной студии.

«Вот сегодня был Иля. Знаю только наверное, что не люблю его. Ничего не понимаю. Не знаю, любит ли он еще меня. Кажется, любит…»

— Мама поначалу была влюблена в брата Ильфа, — вспоминала Александра Ильф. — Он был ее преподавателем, в общем, произошла традиционная история. Но в результате именно мама первая призналась в любви к отцу. Хотя порою писала ему довольно обидные вещи. Все юные девушки склонны к тому, чтобы придумывать и изобретать.

* * *

После первой же встречи, о которой Ильф будет постоянно вспоминать, Маруся стала главным человеком в его жизни. А он, пусть и не сразу, занял такое же место в ее сердце. Свидетельство тому — почти полторы сотни писем, которыми в 1923–1927 гг. обменивались молодые люди. Они переписываются, даже находясь в одном городе, в Одессе.

Ильф так объясняет: «Мне незачем писать тебе, раз мы можем видеться каждый день, но до утра далеко, и вот я пишу. Мне кажется, что любил тебя еще тогда, когда зимой, под ветер, разлетевшийся по скользкому снегу, случайно встречался с тобой. Мой мальчик, если с головой завернуться в одеяло и прижаться в угол, можно ощутить твое дуновение, теплое и легкое. Завтра утром я приду к тебе, чтобы отдать письма и взглянуть на тебя. Но одно письмо я оставляю при себе. Если кричат пароходы ночью и если ночью кричат журавли, это то, чего еще не было, и как больно я тебя люблю».

Их любовь действительно была больной. Письма Маруси, напоминающие белые стихи, порой полны настолько несправедливых упреков, что влюбленного Ильфа становится просто жалко.

— Мама часто упрекала его, то писала, что она любит, то, что не любит. В общем, какие-то вещи, которых он совершенно не заслуживал. Отец работал в Москве, не имея ничего за душой, жил в полнейшей нищете. Самым лучшим подарком были брюки… Знаете, что любопытно? Отец никогда не ревновал маму. А она его очень даже. Однажды во время своей командировки в Париж папа что-то передал маме через какую-то женщину. Так маме показалось, что с этой женщиной у отца были какие-то отношения. Она написала ему такое гневное письмо в Париж…

* * *

Из писем Ильфа и Маруси Тарасенко нельзя составить картину их жизни — о вещах чисто бытовых влюбленные почти ничего не рассказывают друг другу. Зато в каждом послании — страстная мольба о любви. И столь же страстное признание в ней.

Маруся пока остается в Одессе, а Ильф штурмует Москву. Но делает это, разумеется, только для одного человека — для Маруси. «Что мне Москва? — пишет он. — Это ничего, это только, чтобы заслужить тебя. Только».

Читая эти письма, меньше всего думаешь о том, что перед тобой пожелтевшие от времени листки бумаги. Их переписка напоминает скорее живой разговор. Недаром Маруся, перед тем как взять в руки перо, наряжается и красит губы, а Ильф читает ее письма и пишет ответы, выбирая редкие моменты, когда вокруг никого не будет, словно его могут перебить.

«Милая моя девочка, разве Вы не знаете, что вся огромная Москва и вся ее тысяча площадей и башен — меньше Вас. Все это и все остальное — меньше Вас. Я выражаюсь неверно по отношению к Вам, как я ни выражаюсь, мне все кажется неверным. Лучшее — это приехать, прийти к Вам, ничего не говорить, а долго поцеловать в губы, Ваши милые, прохладные и теплые губы».

Когда Маруся долго не отвечает на его письма, Ильф, как, наверное, и все влюбленные, начинает сомневаться в том, любит ли она его. «Разве это было, чтобы я трогал Вашу большую милую голову? Зачем Вы мне не пишете? Только раз, Вы пишете, Вам захотелось меня увидеть? Почему же мне хотелось этого больше?.. Можно ли так любить вообще, как я это делаю? Зачем я это делаю, если в Одессе весна, а мне не пишут? Ответьте только по одной причине — если любите меня. Из-за других причин — не надо».

В награду за его волнения приходит удивительный ответ Маруси. «Видите, у него золотые серьги блестят на бронзовой шее и черная борода ужасна — это моя любовь к вам. Видите, я сижу на каменной глыбе, позади ржавая рыжая решетка — это буду любить вас, много. Слышите, как каркают вороны, — это я буду любить вас долго. Чувствуете, как тихо греет милое, теплое солнце, — это буду любить вас нежно. Мне хочется каменно и сурово говорить о моей любви. К вам… Мне хочется сделать вам больно, больно, и тогда я буду плакать кривыми серебряными слезами и любить еще больше».

Буквально через две недели эти нежные объяснения сменяются размолвкой. «Ваши письма мне стали неясны. Что случилось? Вы вообще искренни. Я это знаю. Зачем же Вы скрывали? Вы точно не знали, что с вами. Или Вы жалели меня. Я в сожалении не нуждаюсь. Соперничать ни с кем не хочу. Между нами было немного. Я не хочу, чтобы это немногое обязывало Вас к чему-нибудь… Я люблю Вас, Маруся… Моей любви хватит до этого времени. Вашей, кажется, не хватило и на месяц. Я не напишу здесь слов, которые могли бы пробудить в Вас нежность ко мне. Это литература, а не чувство, если писать в расчете на нежность». Это письмо Ильфа.

А вот ответ из Одессы: «Я никогда не стану обманывать (подчеркнуто М. Тарасенко. — Примеч. И.О.). Слышите, вы. Слышите, зачем мне? Ну, одно — зачем? Иля, Иля, Иля. Я же не могу так… Как я вас ненавижу. Зачем вы такой, зачем? И вот я говорю, что люблю вас и буду ждать много, очень. И вот слушайте — если в вас есть силы, если вы спокойны, вам не трудно. Если вы не хотите меня, то не надо. Я никогда ни о чем не прошу. И просить вашей любви не стану. А это для меня — все».

Ильф, наконец, спокоен и, кажется, счастлив. «Ваше письмо заставило меня расплакаться. Я слишком долго напрягался, я ждал его целую неделю. Я не сдержался, не мог этого сделать и плакал. Простите меня за это… Я знаю себя и знаю тебя. Мы оба не умеем любить, если это так больно выходит. Но мы научимся».

Письма из Москвы приходили на обычной почтовой бумаге, иногда с логотипом «Гудка», в котором работал Ильф. Из Одессы же летели длинные узкие полоски, исписанные то фиолетовыми, то красными чернилами. «Мой Иля. Мой маленький, с детским лицом. Бог. Мой добрый, хороший Бог… Вы ведь все равно всегда со мной. Утром я просыпаюсь и, еще не помня что, помню — Иля, Иля, Иля. Целый день маленький Бог и Иля. Мне очень, очень хорошо».

Иногда Маруся начинает стесняться своих писем, говорит, что они «похожи на собачий лай». Ильф ее успокаивает. «Я пишу быстро, без остановки и совершенно не обдумывая. Это всегда было во мне, о чем же мне еще думать?» — «Пиши только так, как тебе на самом деле хочется. И не бойся ни длины писем, ни слога. Это совершенно не нужно. Предоставь это прозаикам. Письма надо писать плохо. А ты это делаешь чудесно».

В своих письмах Ильф не только пишет о своей любви к «Марусе, гражданке Тарасенко». «Целую очень, очень, пальцы, губы, сгиб на руке и худое милое колено в синем чулке с дырочками. И синее платье, на котором тоже дырочки. И помню белую рубашку, в которой ты была на вокзале. Моя маленькая, я очень тебя люблю».

Он пытается объяснить юной девушке (Тарасенко была моложе Ильфа на семь лет) устройство мира. Причем делает это в довольно необычной форме. «И вся жизнь для тебя — таинственное пастбище с рогатыми коровами, которые могут забодать рогами. А коровы очень мирные и вовсе не бодаются. По зеленой траве можно идти совершенно спокойно. Маруся, по зеленой траве можно ходить спокойно. Ты меня поняла? Не усложнять, ничего не надо усложнять. Если бы мы были вместе. Но это будет. Я знаю».

Впрочем, поучительные письма вновь сменяются пронзительными признаниями. «Мой мальчик, мой мальчик, что мне делать, если я так люблю Вас. У меня детские привычки, когда мне что-нибудь очень болит, у меня нет тогда другого слова, чем «мама». Я сказал «мама», так мне все болит. Так я Вас люблю… Я готов топать ногами. Но меня примут за бесноватого. Я люблю Вас, чего Вы от меня хотите? Почему? Я не знаю. Мне все равно. Я скажу это тысячу раз…»

* * *

Наконец случается то, о чем они так страстно мечтали, — Маруся приезжает в Москву. 21 апреля 1924 года Илья Ильф и Маруся Тарасенко официально стали мужем и женой. Впрочем, по воспоминаниям Александры Ильф, зарегистрировать свои отношения родители решили исключительно из-за того, что как супруга сотрудника железнодорожной газеты «Гудок» Маруся получала право на бесплатный проезд из Одессы в Москву и обратно.

Теперь письма молодых супругов полны не только лирики, но и быта. «Маля дорогая, я тут очень забочусь о хозяйстве, купил 2 простыни (полотняные), 4 полотенца вроде того, что я тебе оставил, и множество носовых платков и носков. Так что тебе не придется думать о носках и их искать, как ты всегда это делала. Хочу комнату не оклеивать, а покрасить клеевой краской. Напиши, согласна ли ты?.. Деньги я тебе пошлю завтра телеграфом. Напиши, где ты обедаешь и что делаешь. Я уже раз просил, но ответа не последовало на эти законные вопросы. Носки я иногда ношу даже розового цвета. Необыкновенно элегантно и вызывает восторженные крики прохожих… Милая моя доча, мы будем очень хорошо жить. Купим тебе шляпу и заживем очень элегантно».

Ответ Маруси: «Долго объяснять не стану, а дело вот в чем: во-первых, у нас нет одеяла, вернее, есть даже два, но они оба годятся к дьяволу, а поэтому, желая одно из них привести в порядок, требую не меньше 15 рублей. Затем (все это, конечно, только в том случае, если у Вас будут деньги, в чем сильно сомневаюсь) необходимо привести в некоторый порядок мой скудный гардероб… Все Вам теперь известно, предоставляю Вам слово, которому безусловно повинуюсь как слову супруга и повелителя».

Жила молодая семья совсем не богато. «Мама рассказывала, — вспоминала Александра Ильф, — что они с Ольгой Густавовной (женой Юрия Олеши. — Примеч. И. О.) обычно замазывали тушью кожу под дырками на чулках (тогда носили черные), но, когда чулки перекручивались, предательски обнажалась белая кожа. Другой рассказ: у Ильфа и Олеши на двоих была одна пара приличных брюк. Несмотря на разные фигуры (длинный, тонкий Ильф и невысокий, коренастый Олеша), они как-то умудрялись надевать их. Однажды молодые жены решили навести в квартире порядок и даже натереть пол. Выяснилось, что нет суконки. Мама сказала: «Оля, там за дверью висят какие-то тряпки, возьмем их!». И пол был натерт. Стоит ли говорить, что он был натерт теми самыми брюками.

* * *

После того как Ильфы зажили семейной жизнью, интенсивность переписки пошла на спад. Однако по-прежнему страстно обожающий Марусю Ильф придумал новый способ выразить свою любовь. Он приобрел фотоаппарат и принялся делать бесконечные фотографии молодой жены. Из нее, кстати сказать, получилась первоклассная модель….

Достаток наступил после того, как Илья Ильф вместе с Евгением Петровым написали первую совместную книгу — знаменитые «Двенадцать стульев». Ильфа как корреспондента главной газеты страны «Правды» стали посылать за рубеж, выделили отдельную квартиру в писательском доме в Лаврушинском переулке. Но Илья Арнольдович уже был серьезно болен. И в 1937 году его не стало.

Мария Николаевна пережила мужа на много лет — она умерла в 1981 году. Все эти годы она хранила перевязанную тесемкой пачку писем, которыми она и ее Иля обменивались в двадцатые годы. Когда после смерти матери Александра Ильинична нашла эти письма, она обнаружила, что к некоторым письмам отца мать приписала по нескольку строчек.

«Мне очень скучно без него, скучно давно, с тех пор, как его нет. Это последнее из слов о том, что я чувствую от его утраты. Много, много слов о нем в душе моей, и вот сейчас, когда прошло много лет и я читаю его письма, я плачу, что же я не убила себя, потеряв его — свою душу, потому что он был душой моей….

Вот снова прошло много времени, и я читаю. Часто нельзя — разорвется сердце. Я старая, и вновь я та, что была, и мы любим друг друга, и я плачу…»

В декабре 2013 года биографа знаменитого писателя, моей прекрасной собеседницы и дочери Ильфа Александры Ильиничны не стало. На памятнике на Новодевичьем выбито уже три имени…

Рада Аджубей

(дочь Никиты Хрущева)

«Я хочу сохранить то, что знаю…»

ИЗ ДОСЬЕ:

«Никита Сергеевич Хрущев, третий, после Ленина и Сталина, «правитель» Советского Союза. Автор неоднозначных экономических и политических реформ. Вошел в историю, как автор «оттепели» и доклада, развенчавшего культ личности Сталина. Сын Леонид от первого брака погиб в воздушном бою в 1943 году.

В 1964 году в результате заговора своих соратников был отправлен на пенсию. В ранге пенсионера союзного значения прожил на подмосковной даче до своей кончины в 1971 году в возрасте 77 лет. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Дочь Рада Никитична — журналистка. Ее муж, Алексей Аджубей, возглавлял газету «Известия». Имел негласный титул «главного зятя страны», недаром говорили: «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей». Между тем, брак Алексея Аджубея и Рады Хрущевой был на редкость счастливым. Алексея Ивановича не стало в 1993 году, он один год не дожил до семидесятилетия».

Никита Хрущев умер, когда я еще не родился. Но в панельной пятиэтажке, именуемой в народе «хрущевкой», мне пожить довелось. Да и сама личность Хрущева, конечно же, равнодушным не оставляет — XX съезд, Карибский кризис, «кукуруза — царица полей», Гагарин.

Но набирая телефонный номер Рады Хрущевой, дочери бывшего первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР, я меньше всего думал о политической деятельности ее отца. Хотелось познакомиться с живым свидетелем эпохи и потомком, самым близким, одного из ее главных вершителей.

Друзья помогли отыскать номер мобильного дочери Хрущева, она сама находилась на даче и городской телефон не отвечал. Созвонились, обговорили примерные темы беседы. И под новый, 2014 год, я получил приглашение в гости — в дом на Тверской, чей фасад украшает не одна мемориальная доска. Кстати, с именем Никиты Хрущева в Москве пока нет ни одной. Но, говорят, в скором времени должна появиться.

Вхожу во двор, нажимаю код домофона и чувствую волнение: через несколько мгновений окажусь в квартире, которая помнит многое и многих. Встречает меня помощница хозяйки, сама Рада Никитична ждет в гостиной. Она родилась в 1929 году и чувствует себя, что называется, согласно возрасту. Правда, памяти моей героини позавидуют многие. Я, например, в их числе. Обмениваясь дежурными фразами, успеваю разглядеть обстановку. Очень, надо заметить, уютную.

Изящная мебель и множество живых цветов. «Спасибо помощнице, Валентине Макаровне, которая приходит убирать, она за ними ухаживает, у меня сил нет, честно говоря», — признается Рада Никитична.

На стенах — картины. Хозяйка отказывается называть их коллекцией и признается, что не очень любит увешанные рамками стены. Это, скорее, увлечение покойного супруга. Картинки с видами Петербурга, пейзажи и акварели. Одни куплены на Арбате — лицо гимназиста на полотне напоминает умершего старшего сына. Другие привезены мужем из Парижа. Словом, случайный выбор.

Среди пестрого разнообразия, украшающего стену, — фотопортрет ее знаменитого отца. Для него место подыскала она сама. В соседней комнате хранится характерный и памятный привет из прошлого — две большие вазы, увенчанные фотографиями родителей Рады Никитичны. Эту пару изготовили в подарок на одном из украинских заводов, восстановленном после войны.

Перед тем, как идти в гости к Раде Никитичне, я решил поискать книги об ее отце. Неожиданно, не нашел ни одной. И это при том, что написано о Никите Сергеевиче довольно много.

Впрочем, не нашел я и книг о супруге Рады Никитичны — Алексее Аджубее, легендарном редакторе не менее легендарных «Известий». Читал о нем немало и благодаря воспоминаниям современников — а среди них оказалось немало актеров — образ Аджубея сложился исключительно положительный. Игорь Кваша, например, рассказывал, что именно благодаря Аджубею театр «Современник» получил свое первое помещение на площади Маяковского.

Рада Никитична предложила мне присесть за круглый стол, напротив расположилась сама. И начала рассказывать. Причем говорила довольно тихо, потом даже были сложности с расшифровкой ее воспоминаний.

Но зато сложился образ хозяйки — не поверю, что и в былые годы она была способна повысить голос. Хотя, казалось бы, имела для этого все основания — наследная принцесса Страны Советов и жена главного редактора главной газеты.

Первым героем стал Алексей Иванович Аджубей.

— Алеша, как всякий человек, конечно, бывал разным. Что касается его друзей из артистической среды, то он был очень близок к ней, он ведь и сам — актер. Еще чуть-чуть — и окончил бы школу-студию МХАТ. Учился на одном курсе с Олегом Ефремовым, весь театр «Современник» — его друзья, в том числе и Игорь Кваша. Его семья живет рядышком с нами, окна в окна. Так что все это — один круг.

Алексей безусловно был отличный артист, в самом лучшем смысле, и многие так считали. Его влекло на сцену. На актера он недоучился, по-моему, всего полгода — ушел с последнего, четвертого курса. Он для себя тогда решил, что хочет расстаться с театром. Думаю, понял, что из него не получится артиста — такого, каким ему самому хотелось себя видеть. А еще для Алеши стала огромной травмой смерть Николая Хмелева, великого «старика» Художественного театра. Хмелев был большим театральным актером и педагогом. Его уход произвел на моего мужа, как говорили, огромное впечатление — и Алексей решил уйти.

Правда, позже, уже будучи редактором — а он был редактор от Бога — Алеша все равно тянулся к сцене. Помню, все говорил Олегу Табакову и в шутку, и всерьез: «Ну выпусти меня один раз на сцену, давай я тебе что-нибудь сыграю!». Живо в нем было и актерское, и режиссерское начало…

Была, к слову, у Алеши близкая приятельница — позже и я с ней подружилась. Она служила в «Современнике». Тогда театр еще находился на площади Маяковского. Они поставили спектакль, который оброс большими проблемами — палок в колесах было множество, Главлит и репертком что-то не разрешали… Словом, прибежала алешина приятельница с единственной просьбой: приходи на спектакль, посмотри, защити! И такое бывало…

Словом, так сложилось: из школы-студии МХАТ Алексей перешел в МГУ — учиться на журналиста. Первым этапом его профессиональной деятельности стала «Комсомолка». Там он прошел абсолютно все ступени карьерного роста. А попал он в газету после третьего курса — мы проходили тогда практику. И мне, и Алеше выпало поработать в «Комсомольской правде».

Ну а после той практики он решил: чего терять время. К тому же ему сами предложили в редакции стать постоянным стажером. Тогда такое совмещение в высших учебных заведениях не приветствовалось, но Алеша договорился. И ему на факультете разрешили и учиться, и работать. Так он, собственно, и отработал — сначала стажером, потом литературным сотрудником, причем в разных отделах. В том числе — литературном, спортивном. Вообще, муж очень спорт любил, был очень спортивный.

Так и пошел вверх по карьерной лестнице: от простого сотрудника — до заведующего отделом, потом стал заместителем главного редактора, главным редактором. В те времена газета ночью делалась. Поэтому, бывало, я ложилась спать, а спустя несколько часов иногда слышала — пришли с коллегами, на кухне сидят. Спорят, обсуждают, случалось — выпивают.

До редакции «Известий» от нашего дома совсем недалеко — и Алеша, конечно же, шел туда пешком. Он был большой трудоголик и очень организованный человек, всегда был на работе вовремя, и это дисциплинировало коллектив. Так и жил: уходил на работу с утра, приходил ночью.

А мне работать в газете совершенно не понравилось. После своей первой практики я поняла, что газета и я не можем сочетаться никак, абсолютно. Я просто не смогла бы жить, работая в газете. Не любила их и практически не читала. Все, что нужно было знать, мне рассказывал Алеша. Разве что иногда что-то просматривала. Я сама тогда работала в журнале «Наука и жизнь».

Мы, конечно, выписывали множество изданий. У нас в доме была вахтерша, очень симпатичная, по образованию — инженер. И с самого утра, когда приносили свежие газеты, она брала их, просматривала, а потом, по моей же просьбе, мне подсовывала самое интересное: Рада Никитична, это надо посмотреть. Ну и главный редактор «Известий», бывало, говорил — то и это почитайте. Так что читала я только избранное, и все, что нужно было знать, знала.

Наш журнал выходил раз в месяц, и, казалось бы, рабочий ритм должен был быть поспокойнее, особенно по сравнению с ежедневной газетой. Даже опытные в нашей профессии люди так считали, но лишь до тех пор, пока не сталкивались с журнальной суматохой. Так было, к примеру, с одним из сотрудников «Науки и жизни». Это был замечательный ответственный секретарь. Высочайший профессионал, высококлассный журналист — трудоголик, который делал все, что нужно, ему не надо было ничего говорить. К нам он перешел из «Известий». В тот период Алеша уже был там главным редактором. У них в отделе науки случились какие-то перекрестные романы, обиженные жены приходили жаловаться. Тогда мой муж поставил вопрос ребром перед мужской половиной этой истории, принял соломоново решение и в результате двое сотрудников стали работать у нас. Мы часто все вместе ходили обедать в ближайшее кафе. И я не раз слышала о том, как обманчиво мнение, что журнал — это спокойно, ведь выходит он «всего» раз в месяц.

Газетчик и редактор от Бога — а об этом и по сей день не перестают повторять многие коллеги Алексея Ивановича Аджубея — проработал в «Известиях» недолго — с 1959 по 1964-й год. С должности главного редактора его освободили в один день с Хрущевым. Октябрьский пленум ЦК КПСС отправил Никиту Сергеевича на пенсию, тогда же в опалу отправился и зять уже бывшего советского премьера. Коллеги главного редактора вспоминают: проводить отставленного шефа до дома пришли только два сотрудника «Недели». По словам Рады Никитичны, страх бывших сотрудников стал ударом, который Алексей Аджубей переживал довольно остро.

— Человеческое общество одинаково. Всегда находятся люди, желающие польстить. Все дело в том, верить этому или нет. Алексей Иванович верил. Ребята это были неплохие, многих я хорошо знала, но время проходит, все меняется. И потом, не всегда ощущаешь — правду ли тебе говорят. Лесть может даже нравиться. Алеша мог с кем-то сесть, выпить. Я многих отваживала, даже некоторых бывших друзей, они меня боялись, честно говоря. Не хочу себе польстить, но я очень не люблю фальшь и подхалимаж. Ну не люблю — и все тут! А этого было много. Да и ничего удивительного.

Я тешу себя надеждой, что более здраво понимала, кто есть кто. Друзей, на самом деле, бывает очень и очень немного.

У Алексея Ивановича всегда были прекрасные отношения с Брежневым. Он даже несколько наивно думал: случись что с Хрущевым — какое это имеет к нему отношение? Хотя, конечно, имело, и самое непосредственное.

Был у меня на работе один приятель, Соломон Ефимович его звали, очень умный и осведомленный человек. Когда после известных событий минуло время, он задал мне один вопрос: неужели Алеша думал, что он сможет «наверху» остаться? И я ему ответила: представьте себе, думал.

А кода подходили к концу уже и брежневские времена, Алексей Иванович не один раз повторил: Боже мой, как хорошо, что они меня не захотели оставить в своей команде, потому что я бы тоже служил и тоже писал…

У нас, впрочем, были приятели, близкие люди, весьма умные, надо заметить, некоторые из них в ЦК партии работали. В свое время их фамилии были известны и на слуху. Сейчас, конечно, подзабыты. Так вот, их объединяла особая философия: теория малых дел. Заключалась она в простом утверждении: занимая пост, сделай хоть что-то, хоть что-то продвинь! И продвигали, безусловно.

Алеша прожил недолгую жизнь. Не дошел чуть-чуть до 70 лет. После него остались воспоминания — собственно, единственная его книга, которая называется «Те 10 лет». Она два раза издавалась при его жизни под разными названиями. Отлично написана и переведена на несколько языков. Очень хорошо, что она есть. Я иногда обращаюсь к ней, когда что-то хочется уточнить, вспомнить…

Удивительно: сама Рада Никитична о книге воспоминаний никогда не думала. Мало того, признается, что свои истории никому и не рассказывает. Кому, мол, в сегодняшней суматошной жизни до этого есть дело. Мне было, и я продолжал задавать вопросы о былом. Как, например, состоялось знакомство Рады Хрущевой со своим будущем мужем?

— Я замуж вышла в 1949 году, очень молодой, мне было всего 20 лет. По правде говоря, момента, когда Алеша сделал мне предложение, сейчас уже и не вспомню. А вот свадьба у нас была — и не одна, целых две. Первая — в Киеве. Мои родители хотели познакомиться с будущим зятем поближе и пригласили его в гости на Украину, где тогда работал отец. Стояло лето, в Киеве было чудно. Алеша пожил там какое-то время. В итоге мама и папа сказали: давайте, женитесь.

Не знаю, что было бы, запрети они мне это замужество. Да я думаю, родители никогда бы и не сказали жесткого «нет». Мама, правда, считала, что я еще очень молодая, поэтому все предупреждала: «Пожалеешь потом, рано семью заводишь!». Но я так не считала. И ни разу не пожалела о своем решении.

Мы расписались в Киеве: просто поехали в загс и оформили брак. Отец решил устроить свадьбу для местных высших кругов. Это меня, честно говоря, очень обременило. Я вообще всего этого не люблю. Но пришлось вытерпеть.

А потом мы вернулись в Москву, уже начинались занятия в университете. И тут у нас была замечательная студенческая свадьба. Мы сыграли ее в сентябре — погода еще стояла очень хорошая. Собрались за городом, у одного Алешиного друга дача была в Абрамцево. Все происходило прямо на улице. Вся наша группа — а это человек 30 — поехали туда на электричке. Привезли с собой продукты, какие-то готовые угощения, накрыли столы и веселились под открытым небом.

* * *

Свекровь приняла меня спокойно. Мама Алеши, Нина Матвеевна Гупало, была интересной личностью, очень сдержанной, гордой. Никогда в жизни не стала бы меня как-то завлекать. Я даже думаю, что в глубине души она, может, предпочла бы для сына другую жену, не из такой семьи.

До меня доходили слухи о беседе, которая, говорят, состоялась у Нины Матвеевны с Ниной Теймуразовной Берия, женой Лаврентия Павловича. Та говорила, мол, жалко, что Алексей попал в «семью». Не было такого разговора. На самом деле, жена Берия лишь предлагала Нине Матвеевне приехать посмотреть на ее внуков. На что та ответила: у меня собственные внуки есть. Полагаю, потом Нина Теймуразовна и стала источником этих слухов. Никто больше не мог знать содержания этого разговора, а потому и говорить было некому.

Это происходило уже после смерти Сталина, когда обозначилось такое явное противостояние. Думаю, Нина Теймуразовна к тому времени была женщиной одинокой и искала близкую душу. Даже приглашала с собой отдыхать на Кавказ. Свекровь моя однажды согласилась, поехала с ней на юг. Но подругами они не были. Нина Матвеевна старалась от своей тезки держаться на расстоянии. Вовсе не потому, что плохо о ней думала. Просто старалась от этого круга держаться подальше, несмотря на то, что людей известных вокруг нее всегда было предостаточно.

Дело в том, что Алешина мама была известнейшая, как говорили в те времена, модная портниха. Мастер. Сейчас, пожалуй, она считалась бы отличным дизайнером одежды. Нина Матвеевна была замечательно одаренным человеком. Она с последних военных лет работала в закрытой мастерской, которая была организована Берия. Там, на Кутузовском проспекте, обшивали членов Политбюро. Сталину, к слову, все мундиры делали. В число клиентов этого ателье входили только самые избранные. Нина Матвеевна работала с женами самых-самых. Причем ее уважали не только дамы, но и их мужья.

Я бывала в том ателье нечасто. Там первый раз увидала Нину Матвеевну, она мне пошила мой первый в жизни костюм. Это случилось еще во время войны, я была подростком. А мама моя считала: девочку баловать нечего. Да и не любила она пользоваться услугами этой мастерской, там ведь шили бесплатно. Впрочем, позже, когда маме уже пришлось выступать в роли жены первого человека государства, когда на нее возлагались специальные обязанности — это и приемы в посольствах, и заграничные поездки — ей шила именно Нина Матвеевна.

Так что со своей будущей свекровью я познакомилась задолго до замужества. Она была женщина эффектная: в ее жилах текла и армянская кровь, она, мне кажется, проявилась в ее внешности. Потом увидите ее портрет, он висит в прихожей.

Алешина мама прожила непростую жизнь, которая и начиналась, собственно, далеко не радужно. Ее мать бежала от мужа с двумя детьми из Краснодара. Перебралась в Среднюю Азию, в Самарканд. Нина Матвеевна рассказывала, что в те времена места эти называли колонией. Мать ее была простая женщина, без специальности, без образования, работала кухаркой. Детей же отдала в монастырь, вернее, в монастырскую школу. Нина была совсем маленькая, ее брат Георгий — еще меньше. Он стал, если не ошибаюсь, ветеринаром, погиб во время Второй мировой войны. А девочку учили рукоделию — она умела делать практически все: и мех шить, и машинкой пользоваться, и вышивать. Особенно удавались ей пальто, костюмы, и тем более платья — и вечерние, и какие угодно. Могла, если нужно было, сесть и сшить платье ситцевое всего за один день.

Кроме таланта к шитью Нина Матвеевна обладала потрясающим пространственным мышлением. Оказывается, мечтала стать архитектором. Но у нее не было возможности учиться. Нужно было жить, растить сына. Все, что касалось изготовления одежды — знала отлично, поэтому каждый раз придумывала что-то новое.

В Москву она приехала в тридцатые годы из Казахстана после того, как умер от тифа ее второй муж, Алешин отчим, работавший на предприятии, связанном с угольной добычей. Он был из очень известной в свое время семьи социал-демократов. Нина Матвеевна остановилась у своего деверя, тоже инженера. Впрочем, жила там недолго, потому что была женщиной чрезвычайно гордой, самостоятельной. Правда, на тот момент у нее не было никакой реальной профессии. А нужно же было найти работу! И она пошла на Кузнецкий мост, в знаменитое ателье. Там ей задали единственный вопрос: кто шил ваше платье? Оказалось — сама. Это и стало решающим аргументом, ее приняли.

Замуж она больше не вышла. Отчасти — из-за сына, они были особенно тесно связаны и очень любили друг друга. Алеша всегда был против нового брака матери.

* * *

Свекровь моя была очень умным человеком, много читала. Среди ее ближайших подруг была актриса Марина Алексеевна Ладынина. А еще — Елена Сергеевна Булгакова. С этими замечательными женщинами я познакомилась вскоре после того, как вышла замуж. Это был наш первый совместный с Алешей выход — нас пригласили на свадьбу старшего сына Елены Сергеевны. Он умер совсем молодым, в чине полковника служил в Генеральном Штабе.

Елена Сергеевна часто приходила к Нине Матвеевне. Они пили кофе, беседовали, отдыхать вместе ездили. У вдовы Булгакова было довольно сложное финансовое положение. Она ведь, насколько я знаю, никогда нигде не работала. Занималась переводами. Перевела с французского одну из книг Андре Моруа. Очень хорошо, надо сказать.

Мне, человеку из другого, партийного мира, выросшей в совершенно иных реалиях, Елена Сергеевна казалась этакой барыней. С тех пор свое мнение я пересмотрела. Это ведь были люди совершенно другого поколения. Про самого Булгакова, к слову, я тогда ничего не знала. Он не становился темой бесед и главным героем советской литературы тоже не являлся. И Нина Матвеевна тоже меня не просвещала. Алеша, правда, рассказывал, как он мальчиком бывал в их доме.

Осознала я какие-то вещи очень и очень нескоро, уже в середине 1960-х, когда появился «Мастер и Маргарита». Тогда я поняла, что Елена Сергеевна была женщиной выдающейся, уникальной. Всю жизнь понимать гений своего мужа, дать клятву опубликовать его главный роман, и, в конце концов, это осуществить!

Последние годы Елена Сергеевна жила неподалеку от нашего дома, на Никитском бульваре. Когда она скончалась, мы с Алешей ходили ее провожать. С Ниной Матвеевной они общались до самого конца. Свою подругу моя свекровь пережила совсем не намного.

* * *

Кроме Булгаковых, Нина Матвеевна знала и Алексея Толстого, а через них — чуть ли не весь Художественный театр. Поэтому артистическая среда была для Алеши родной. Это было окружение, в котором он рос. Мальчиком мой муж играл в арбузовской студии. Словом, выбор первой профессии оказался естественным.

Во время войны он служил в ансамбле Московского военного округа. И пытался поступать в театральный еще в те годы, когда студия МХАТ была только создана, шел 1943 год, по-моему. Но его тогда из армии не отпустили, поэтому в студию он пришел сразу после войны, после демобилизации.

Актерство у него было в крови. Алеша родился в Самарканде, вскоре после его рождения родители разошлись. Его отец тоже был причастен к актерской профессии. Он — из украинских крестьян. Где-то в бывшей Кировоградской области есть целое село, где половина — Аджубеи, как это часто бывает в деревнях.

Однажды кто-то из помещиков услышал, как Иван Аджубей поет в церкви. В итоге его послали в Петербург — учиться. Талант развился, позже он пел в Мариинском театре вместе с самим Леонидом Собиновым. У него был тенор, и, говорят, очень хороший.

Но потом началась Первая мировая война. Случилось ранение, каким-то образом оказалось задето горло, и в результате — потеря голоса. Но тем не менее, с музыкой Алешин отец не расстался: зарабатывал тем, что преподавал пение, жил в Петербурге. Говорят, педагогом был замечательным. Наш ближайший сосед по дому, которого, к сожалению нет уже в живых, Павел Герасимович Лисициан — потрясающий певец и человек — рассказывал Алеше, что учился у его отца. Ездил в Ленинград специально — брать уроки.

Алеша с отцом не общался. Всего пару раз бывал у него в гостях. Сейчас, достигнув определенного возраста, я считаю, что это неправильно. Но так уж сложилось. А последние годы жизни Аджубей-старший провел в Тбилиси. Эвакуировался во время войны в Грузию, там и умер. Очевидно, в Тбилиси его и похоронили.

Смешно сказать, я сама никогда не бывала в Тбилиси. Грузины ведь люди очень темпераментные, а мне не хотелось такой суеты. И потом… Они же любят Сталина.

* * *

Часто Раду Никитичну называют по девичьей фамилией — Хрущева. Вот и я не удержался от вопроса, почему моя собеседница не взяла фамилию мужа. И услышал ответ: «Я вполне Аджубей. Выйдя замуж, сначала сохранила свою фамилию, но в 1961 году все-таки ее сменила».

— До нашей встречи семьей Алеши была Нина Матвеевна, он очень дорожил матерью. У нее была очень хорошая, благоустроенная однокомнатная квартира в так называемом КГБ-шном доме на Садово-Черногрязской. Построен он был еще во время войны. Да и сейчас стоит, я езжу мимо него на кладбище.

В доме свекрови мы не жили, просто бывали там время от времени. У Алеши была своя комната в коммунальной квартире на Покровке. Нина Матвеевна в свое время постаралась. Хотя тогда ничего не продавалось, но приобрести при желании было можно. Она и купила.

В нынешнюю, уже свою, квартиру мы с Алешей въехали в 1956 году, дом был тогда только-только построен. За нашим столом собирались самые разные и очень интересные компании. Стол тогда, впрочем, был другой…

Потом и у Нины Матвеевны появилась квартира в нашем доме — рядом, за стеной. Наши комнаты объединял общий проход. Так и жили. Потом ее квартира досталась моему старшему сыну. Его уже нет в живых. Сейчас там живет его вдова, моя невестка.

Что касается отношений Алеши с моей мамой, Ниной Петровной, то они были ровными. Стоит только иметь в виду: мои родители, так же, как, в какой-то степени, Нина Матвеевна, были продуктом своего времени. А время им досталось тяжелое. Родители мои были люди достаточно аскетичные, даже, можно сказать, суровые. Поэтому Алеше было довольно трудно вписаться в эти рамки. Ведь в его с Ниной Матвеевной семье бытовали другие отношения.

Сам по себе Алеша был очень ласковый, теплый. А у нас в семье выражать любые ласки на публике считалось чем-то неискренним. Не принято было. Но Алеша оставался самим собой. Мог вдруг обнять меня, поцеловать.

Такие суровые понятия были приняты не только в нашей семье. Как раз недавно я читала об этом у одной пожилой замечательной дамы — это воспоминания о моей маме. Их автор, Галина Ивановна, знала меня с самого малого детства. Ее муж, Михаил Алексеевич Бурмистенко, и Никита Сергеевич работали вместе на Украине, в украинском ЦК. Жили мы близко, много общались. Будучи в весьма преклонном возрасте, она описала те годы, тот уклад — для меня это было очень интересно. Оказывается, ее муж тоже считал: эмоции, продемонстрированные на публике, — неискренни…

Галина Ивановна и моя мама общались практически каждый день. Вместе ходили на курсы английского языка, в театр, на прогулки….

В 1938 году Никита Сергеевич отправился работать на Украину. Чуть позже в Киев приехали и мы. Тогда в семье была просто куча детей — пятеро! Двое — Леонид и Юлия — от первого папиного брака. Правда, брат учился в Москве, с нами жила только сестра. У моей мамы я была самой старшей. Следом шел Сергей, он появился на свет в 1935 году, и самая младшая сестричка, Леночка. Она 1937 года, родилась очень слабенькой. Из-за этого маме пришлось оставить работу.

Нина Петровна заведовала парткабинетом на московском электроламповом заводе, и это отнимало все ее время. На службе пропадала с раннего утра до поздней ночи. Ну, а когда семья перебралась на Украину, Никита Сергеевич и М.А. Бурмистенко (как пишет Галина Ивановна Бурмистенко) посоветовались и приняли совместное решение, которое огласили перед своими супругами: на работу те больше не отправятся.

Нужно сказать, что Галина Ивановна Бурмистенко была женщиной образованной, активной, как и мама, и, наверное, амбициозной. Училась в аспирантуре, планировала защищаться. А тут оказалось, что все пути для карьерного роста закрываются. Женщинам оставалось только исполнять свои партийные обязанности. Но сидеть, сложив руки, они не собиралась.

Галина Ивановна и Нина Петровна приняли совместное решение поступить на курсы английского языка. И стали их посещать — занимались несколько лет, пока не началась война. Кстати, мама продолжила заниматься и в эвакуации. Она окончила в Куйбышеве педагогический институт по специальности «английский язык». Так что Нина Петровна знала язык вполне прилично.

Когда вместе с отцом она попала в Соединенные Штаты, ее, разумеется, сопровождала переводчица. Но она и сама все понимала и вполне могла поддержать разговор. Потом любовь к английскому языку передалась и мне. Было очень интересно заниматься, мама нашла замечательного педагога, — Мира Абрамовна Герчикова работала в высшей дипломатической школе при МИДе. Так что и у меня с английским все в порядке.

* * *

Конечно, мы были ближе с мамой. С папой из-за его постоянной занятости общаться часто и помногу не получалось. Просто некогда бывало ему — утром уходил на работу, а возвращался уже поздно вечером. Случалось, иногда звонил его помощник, прикрепленный, спрашивал: «Никита Сергеевич собирается в театр — поедешь?». И присылал машину.

Единственным выходным было воскресенье. Поэтому в семье моих родителей существовал совершенно четкий уклад. В этот день все собирались у них на даче, а дети просто жили там все лето. Дом этот находился на Рублевском шоссе. Некогда это было большое имение, принадлежавшее великому князю Сергею Александровичу Романову. Был когда-то такой московский генерал-губернатор, которого взорвали бомбисты.

Место это просто замечательное, классическое Подмосковье. Не экзотическое, конечно, но памятное. Я влюблена в него с самого детства. Это был даже не дом, а дворец в псевдоготическом стиле. Словом, одно из бывших владений царского двора. В моем детстве там многое сохранилось от прежних владельцев. Мебель старинная, обстановка — меня это завораживало. Особенно в память врезались кованые петли на дверях, и прямо у входа, на ступеньках, два огромных белых каменных льва. Их привезли из Италии.

На этой даче наша семья жила до тех пор, пока отец не занял первую должность в советском государстве. Тогда он переехал на другую, чуть-чуть подальше — там, говорят, теперь живет Медведев…

* * *

Воспоминаний о прошлом, о предках, бабушках-дедушках, я от родителей не слышала. Сама я человек не слишком расположенный к откровениям, да и жизнь суматошная у всех, у моих близких в том числе.

Моя единственная внучка, Ксения, живет, как и положено, своей жизнью. Забегает раз в две недели, много работает, она архитектор. Всем некогда, жизнь заставляет постоянно находиться в движении, и разбрасывает по разным странам и даже континентам. Я живу со средним сыном, Алексеем. И он, и его младший брат, Иван — тот работает в Америке — занимаются наукой. Один биофизик, другой — биохимик.

А вот сама о себе, о прожитом, вспоминаю часто. И вот почему: в последние годы я поставила перед собой задачу — разобрать и упорядочить довольно большой фотоархив, который оставила мне мама. Еще один, не меньший — наш с Алешей. Снимки собирались из года в год, и просто бросались в сундук или огромную коробку. В результате все это оказалось в совершенно жутком состоянии. Вот я и пытаюсь разобрать. И, конечно, подписать. Если этого не сделать сейчас, то после меня уже никто не поймет, что и как, кто где.

Поздно, увы, поняла: как жаль, что не расспрашивала родителей о многих вещах. Существуют, впрочем, воспоминания Никиты Сергеевича, но там многое личное осталось «за кадром». Последние свои дни отец жил в дачном поселке, в Петрово-Дальнее. Рядом практически всегда находились охранники, которые то ли охраняли, а то ли присматривали.

Свои воспоминания Никита Сергеевич наговаривал на магнитофон. Просто сидел один, вспоминал и рассказывал на пленку. Правда, был человек, Петр Михайлович Кримерман, тоже уже пенсионер, он приезжал к отцу. Они садились и вместе что-то проговаривали. С одной стороны, для папы это занятие было своего рода наполнением дней. Но с другой, думаю, именно работа над мемуарами ему укоротила жизнь. Его вызывали в ЦК, запрещали, кричали. Говорили, что как государственный человек, он не имеет права заниматься подобным без разрешения. После очередной такой беседы у папы случился инфаркт.

Никита Сергеевич считал, что у него, как у всякого человека, есть право говорить. Просил дать ему стенографистку, которой он сможет диктовать, и передавать экземпляр властям. Почему просьбы повисли в воздухе — вопрос не ко мне, а к режиму, как теперь любят говорить. Хотя, кажется, это было естественно: боялись, вдруг чего-нибудь скажет о Брежневе и остальных бывших соратниках. Хотя на самом деле ни полслова об этих людях не было сказано. Возможно, что называется, дули на воду. Опасались — вдруг захочет какие-то счеты свести? Сейчас, конечно, все это лишь домыслы и рассуждения, правды не знает никто.

Лет десять назад в Москве издали его «Воспоминания» — четыре больших тома. Я их и раньше просматривала — по темам, по периодам. А несколько месяцев назад очень внимательно прочитала первые два тома. Конечно, замечательный документ, но хотя и черновик. Не просто расшифровка, конечно, там сделана громадная редакторская работа. Я не знаю, где сейчас человек, занимавшийся ею, и жалею, что в свое время не поблагодарила его в полной мере. Огромная работа проделана. Ведь диктовалось все по памяти…

* * *

Мама надолго пережила Никиту Сергеевича. Ей пришлось уехать из Петрово-Дальнего. Но на улицу ее не выгнали. Дали половинку дачи — как вдове, по линии Совета министров СССР. У них в Жуковке был целый поселок, где жило много вдов и отставных. Там, например, до самой своей смерти жил Вячеслав Михайлович Молотов (министр иностранных дел в правительстве Сталина, проживший 96 лет. — Примеч. И.О.). Того, что выделили власти, Нине Петровне оказалось вполне достаточно.

Получилось, что власти боялись Никиту Сергеевича и после его смерти. Похороны отца — тому свидетельство. Власти подстраховались: 13 сентября 1971 года Новодевичье кладбище закрыли, объявив «санитарный день». Боялись… Хрущева, стечения народа, который на кладбище не пустили. Боялись иностранных корреспондентов, а они-то как раз и сумели попасть на похороны. Но и простые люди сумели пройти через кордоны. Есть замечательный рассказ о том, как двое писателей, дрожа от страха перед угрозой очутиться в кутузке, все-таки пробрались на Новодевичье. И описали…

Место для могилы выбирал мой брат, Сергей. Собственно, оно находится перед самой стеной. Дальше тогда ничего не было. Тогда Новодевичье было свободно. Позже брату пришла мысль пригласить скульптора Эрнста Неизвестного, чтобы тот изготовил надгробный памятник Никите Сергеевичу.

Сергей с Неизвестным, правда, не был лично знаком, но зато контакты поддерживал наш общий близкий друг, Серго Микоян. Решили просто поехать, поговорить. Эрнст, насколько я помню, сначала отказался. А потом согласился. Сказал — сделаю. И сделал очень даже хорошо.

Понравился ли памятник мне, однозначно и не скажешь. Мы на эту тему не разговариваем. Я вообще не люблю помпезных вещей — ни на кладбище, ни в жизни. Поэтому когда Неизвестный мне показывал эскизы, я прямо сказала: это все, наверное, замечательно, но не в моем вкусе. Да и окончательное решение было не за мной. Последнее слово оставалось за мамой. Ей и Сергею, наверное, скульптура пришлась по сердцу.

А у меня на этот счет свое мнение. Помню, я тогда сказала Эрнсту, что предпочла бы могилу, как у Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне — просто зеленый холм. Неизвестный на это заметил: моя гордыня еще больше придуманного им памятника. Что ж, наверное.

* * *

Так что насчет памятника хлопотал мой брат. Сергей вообще серьезно многими делами занимался. Он книги издавал, и сейчас издает. Это стало его профессией. В общем-то, неожиданно для него самого — он ведь по образованию инженер. Сначала работал на космос. Потом ему пришлось уйти, и на самой заре кибернетики заняться счетно-вычислительной техникой.

Ну а когда умерла мама, уже нам с братом пришлось решать массу проблем. Маму ведь не разрешали хоронить на Новодевичьем, а тем более памятник ставить. Господи, мы в итоге дошли до ЦК! И сегодня мама и папа похоронены вместе.

Фамилия Нины Петровны была Кухарчук. Она подписывалась по-разному, иногда и Хрущевой. А на могиле написана двойная фамилия: Кухарчук-Хрущева.

Я, как в последнее время человек с ограниченными возможностями, на Новодевичье въезжаю на машине. Там ведь не только родители, но и бабушка с маминой стороны, и сестры (это отдельное захоронение). Шесть лет назад умер племянник Никита. И теперь рядом с могилами мамы и отца — захоронение Никиты младшего и памятный знак в память о брате Леониде (ведь могилы у него нет). До последнего времени осуществить это было трудно.

Вообще нынче Новодевичье — это настоящая ярмарка тщеславия. Был на Новодевичьем в 60-е годы директор, очень хороший старик. По тем временам мне казалось, что ему лет сто. А на самом деле он был не такой уж и старый. У одной моей приятельницы умер муж, который работал в «Правде». Разрешили похоронить на Новодевичьем. И она все переживал: хотела похоронить в земле, а ей «давали» в колумбарии.

Я предложила обратиться к директору, которого знала. Мы с ним обошли все кладбище, нашли какой-то закуток. А пока ходили и искали место, он все сетовал: посмотрите, что эти генеральши творят, а уж тем более маршальши, что они воздвигают! Я, говорит, с ужасом хожу по этим аллеям! Памятники-то военачальникам ставили за государственный счет.

А муж мой, Алексей Иванович, похоронен совершенно в другом месте — на Немецком кладбище, Введенском, рядом с Ниной Матвеевной. В свое время, после того, как скончалась ее мама, свекровь купила там место для могилы.

Перенести Алешин прах на Новодевичье я и не думала. Зачем? Не хочу. Тут одна семья, там — другая. Да и кто бы разрешил подобное!

Сейчас, впрочем, это несложно устроить — если есть могила на Новодевичьем, то в нее можно снова кого-то похоронить, если истек какой-то определенный срок…

Алексей Иванович после отставки от «Известий» полюбил дачу. Она у нас в 60 километрах от Москвы. Модные сегодня Жуковка и Барвиха — всего на десяток километров ближе к столице.

Сама я по натуре не городской человек, несмотря на то, что практически всю жизнь прожила в Москве. Плюс к этому дети были маленькие, да еще мы собак завели. И в какой-то момент Алеша решил, что пора нам что-то поискать.

Почему у главного редактора не было дачи? Загородный домик Аджубею по статусу, конечно, был положен, но мы этим не пользовались. По воскресеньям отправлялись к родителям, детям там бывало хорошо. И нас все вполне устраивало.

Наконец, решили купить что-то свое. Ездили по Рублевскому шоссе, поскольку хорошо это направление знали, в Жуковке у нас и вовсе приятели жили. Но там цены оказались абсолютно заоблачные, у нас средств особых не было. И, в конце концов, подыскали местечко, которое мне очень понравилось. Совершенно глухое, крошечное — там стояло всего 20 или 25 домов. Называется поселок «Летчик-испытатель». Место это находится на Икшинском водохранилище — оно последнее перед каналом Москва-Волга.

Потом новые соседи, из числа еще здравствующих летчиков-испытателей, мне рассказывали историю поселка. После войны вышел приказ Сталина: высшим офицерам выделить под Москвой землю. Тем, кто этого хотел, разумеется. Так вот на противоположной стороне водохранилища располагались маршальские дачи, генерал-полковники прошедшей войны тоже там жили. А на нашей — чины помельче, хотя и у нас тоже был один маршал авиации. Сейчас, конечно, уже никого не осталось…

* * *

Конечно же, я не мог не спросить Раду Никитичну об ее отношении к многочисленным фильмам об эпохе, когда ее отец стоял на трибуне Мавзолея. «Золотые три десятилетия» — с тридцатых по шестидесятые — по-прежнему в моде. И слышу неожиданное: фильмов о времени, когда большую политику делал ее отец, хозяйка дома не смотрит. При том, что таких картин много, и в каждой главные герои — люди, которых Рада Никитична знала с детства. Соседи, знакомые, близкие друзья.

— Я вообще этот жанр не очень люблю. Недавно, правда, случайно на глаза попался один сериал. Посмотрела 15-минутный отрывок, он был про Васю Сталина. Мне стало интересно: так получилось, что я включила именно в тот момент, когда по сюжету речь шла о его женитьбе на Кате Тимошенко. Скажу я вам: все, что показали — лабуда!

С Василием я не была знакома совершенно, но немного знала Катю, еще по Киеву. Ее отец, Семен Константинович Тимошенко, был командующим Киевским военным округом. Я тогда была девочкой, а она — уже невозможной красавицей лет 17-ти. Такая типичная украинка: черные брови, карие очи.

Катя была дочкой Семена Константиновича от первого брака. Говорят, что они не сразу нашли общий язык и какое-то время даже не общались. Не знаю, но, во всяком случае, в 1939 году они вместе приезжали на дачу, всей семьей. Моей-то компанией были, конечно, младшие Тимошенко. Мне тогда исполнилось всего 10 лет, происходящее за окном совершенно не трогало, важными казались только свои заботы.

Так вот, Катю я потом встречала в Москве, но сама оставалась неузнанной. Она в Филипповскую булочную ходила в каком-то халатике домашнем, в шлепанцах. Первой мыслью было: Боже мой, что делает время! Говорят, у нее был очень страшный финал — нашли убитой в собственной, совершенно пустой квартире. Я и не знала подробностей — мне рассказали, что это случилось в 90-м году. А два года спустя умерла Светлана, ее дочь.

Не знаю, как Катя жила в Москве после замужества, как она ко всему относилась. Но из увиденного мной маленького кусочка фильма я вынесла, что это была, мягко говоря, легкомысленная особа, которая поймала себе жениха с громкой фамилией. Чего стоят одни только платья, в которых она появляется. Господи, да это было просто невозможно в то время!

Я понимаю, что сейчас это не имеет никакого значения, но тут ведь дело в самом характере. Потом, представлена еще какая-то история о ее походах к Берия, о том, что у нее был некий разовый пропуск. Непонятно, правда, зачем и куда именно она ходила — к нему в особняк или на Лубянку? Вот тут я фильм и выключила, не могла дальше смотреть. Правда, Вася Сталин в картине показан как благородный человек, судя по небольшому отрывку.

Знакомые все предлагают посмотреть фильм «Серые волки», его ведь нередко показывают. Я еще не видела, хотя есть дома пленочка. Но… мне просто неинтересно. Ролан Быков, говорят, там очень хорошо сыграл отца. Брат мой, Сергей, как-то спросил его, почему он из голенища вытаскивает бутылочку. Ведь Никита Сергеевич таких привычек не имел и водку не пил. Ответил актер интересно: «Я же Никиту Сергеевича не видел, и не мог быть с ним знаком. А так делал мой отец».

Еще, рассказывают, интересно показали Анастаса Микояна. Была такая поговорка — от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича. При этом он человек был очень умный. И в последние годы Никиту Сергеевича как раз очень поддерживал.

Многих интересует история моего старшего брата, Леонида. Столько написано о том, что во время войны его в штрафбат отправили! Эти истории так нравятся сегодняшним желтым газетам! Но ни в какой штрафбат его не отправляли. А вот что произошло на самом деле — не могу рассказать, потому что ничего этого не знаю. А придумывать не стану.

Или вот Лариса Васильева написала книгу «Кремлевские жены». Там и про маму мою написано. Тоже рекомендуют просмотреть. Но я не читаю этих книг. Хотя Ларису знаю, как-то она с мужем приезжала ко мне на дачу, мы долго разговаривали.

У меня своя точка зрения на все это. И мне хотелось бы сохранить не то, что думает любой из авторов. Нет, я хочу сохранить то, что знаю. Сохранить свое…

Елена Ульянова

(дочь Михаила Ульянова)

Уроки великого отца

ИЗ ДОСЬЕ:

«Михаил Ульянов, великий русский актер. Самые известные работы Ульянова в кино — фильмы «Председатель», «Добровольцы», «Бег», «Братья Карамазова», «Ворошиловский стрелок» и, конечно, роли маршала Жукова. 20 лет возглавлял Театр имени Вахтангова. Умер в 2007 году в возрасте 79 лет. Жена актера Алла Парфаньяк любима зрителем за роль в фильме «Небесный тихоход», пережила мужа на полтора года.

Дочь актерской четы, Елена Ульянова — художник, президент благотворительного фонда «Народный артист СССР» имени Михаила Ульянова, который занимается помощью пожилым актерам».

Осенью 2012 года московский Театр имени Вахтангова вспоминал своего ушедшего худрука. В честь 85-летия Ульянова его коллеги сыграли один из самых громких и талантливых спектаклей юбилейного для Михаила Александровича года — «Пристань».

В финале, где на развевающемся белом полотнище, согласно режиссерскому решению, обычно идут фотографии членов легендарной труппы театра, в этот вечер были лишь изображения Ульянова.

Вместе со всем залом дань памяти большому актеру отдавала и его единственная дочь Елена. Мы давно с ней знакомы. А потому не попросить ее вспомнить об отце я не мог.

Мы сидели в той самой квартире, где долгие годы жил Ульянов, — в доме на Тверской, на котором сегодня висит мемориальная доска в его честь. Елена Михайловна вспоминала, а я слушал ее и пытался представить, каково это — быть дочерью признанного уже при жизни великим артиста.

— То, что мой отец — великий артист, я, пожалуй, никогда не понимала. Я воспринимала отца как отца. Даже какие-то его артистические экзерсисы — работа в театре, игра в кино — на меня никакого впечатления не производили.

Смотрела практически все его спектакли и, конечно, все фильмы. Особенно странно было на спектаклях, потому что ты сидишь в зале, смотришь на сцену, и у тебя мешается образ, который он играет, с папой, которого ты знаешь. Пожалуй, был один спектакль — «Ричард III», этакий спектакль-легенда театральной Москвы. Причем, держался он много лет именно как легенда, как просто нечто высшее из области театрального искусства.

Отец играл Ричарда III. Вот там перевоплощение было полное. И я в какой-то момент переключалась от того, что на сцене отец, и уже не понимала, где нахожусь.

С кино было то же самое. У меня всегда подсознательно была мысль, что на экране — отец. Смотрела фильм, а сама все время прокручивала — вот здесь вот он сыграл хорошо, а здесь как-то немножко странновато. Я постоянно его редактировала.

И всегда потом говорила ему о своих впечатлениях. У нас было принято, что отец и меня, и маму постоянно звал на все спектакли, на все фильмы — это было обязательно. И потом очень тщательно, очень внимательно слушал наше мнение. И, наверное, прислушивался.

У меня два самых любимых отцовских фильма — «Бег» и «Ворошиловский стрелок». И есть еще один маленький кусочек из фильма Дмитрия Астрахана «Все будет хорошо». Там у отца ролишка крохотная, но это знаменитый кусок, когда он, калека, цепляется за грузовик и едет за ним под музыку, со знаменем. Вся страна рыдала, и я тоже постоянно плачу, сколько бы ни смотрела.

* * *

Особое отношение к себе как к дочери великого Ульянова я начала чувствовать с младых ногтей, как любил говорить папа. Когда я была еще очень маленькой девочкой, то часто болела и потому валялась по больницам. Был ли тогда велик отец, я сейчас даже не могу понять. Нет, наверное, он не был велик, он просто был артистом. Но меня ненавидела вся палата. А палаты были огромные, лежало человек по двенадцать. И лежали там очень подолгу — месяц, полтора месяца. И понятно, это уже был какой-то коллектив. И меня все ненавидели… Ну, не то что ненавидели — завидовали. «Ну конечно, у тебя же папа — актер! Вы же там богачи!»

Хотя мы были нищие, клянусь. На Патриарших прудах был маленький магазинчик, где «выбрасывали», как тогда говорили, ливерную колбасу, и я за ней стояла в очереди. Ну, мы были, может, не совсем нищие, но очень среднего достатка. И продолжительное время. Я уже стала взрослая, и все равно жили как-то очень скромно, потому что все вот эти дачи-квартиры — это же все было государственное, за это же тогда никто не платил. Машина у отца была «Жигули», всю жизнь — «Жигуль»-двойка, такой пикапчик. И вот их он мог менять бесплатно.

То есть в советское время деньги, конечно, имели значение, но не такое существенное, как сейчас. Да, иногда были продуктовые заказы, но чаще всего именно меня посылали в магазины. И я отстаивала эти очереди, ждала, что «выбросят». Никогда не забуду, как стоит толпа у пустого прилавка и ждет, что выбросят из подсобки — кусок сыра ли, чего-то еще, и неизвестно, тебе это достанется или нет.

Все держались на знакомствах. Самый важный знакомый в жизни — это был мясник из подвала какого-нибудь продовольственного магазина. Если у тебя был знакомый директор магазина, ты был просто король и кум королю. Ты шла к мяснику и получала кусок кости с мясом.

Гордились ли мы при этом своей страной? Это вопрос из сегодняшнего дня. Тогда же не было альтернативы. То есть была страна, была родина, и мы в ней жили. И мысль, что можно ею не гордиться… Ну, это Родина, это мать. Вот такая она, мать, что поделаешь.

Когда я подросла, то пошла в школу рабочей молодежи. Была такая знаменитая школа номер 127, которая располагалась за снесенной ныне гостиницей «Минск» на Тверской. Там я первый раз прочитала Булгакова. Мне было 16 лет. Тогда уже появилось издательство «Ардис» — американское, которое печатало книги на русском, появился Самиздат, запрещенные книжки друг другу передавали.

И один раз меня застукал отец. Он вошел в мою комнату, а я читала «Собачье сердце».

Я очень хорошо помню эту сцену. Он входит, я лежу читаю. Такой был диалог.

— Что делаешь?

— Читаю.

— Что? И почему ночью?

— Ну, вот мне книжку дали только до завтра.

— Какую?

— Булгаков. «Собачье сердце».

— Кто дал?!

…Скандала не было, но отец сказал: «Ты имей в виду, что я член ЦК, и ты меня можешь подставить, понимаешь?».

В общем, был такой очень неприятный разговор. Мы потом с ним его вспоминали, и я сама поняла, даже без разговора с отцом — он за меня боялся. Не за себя, а именно за меня.

* * *

Он дико за меня боялся. Когда я стала взрослеть и что-то понимать. И особенно, когда очутилась в другой среде. Не в среде своей спецшколы для детей дипломатов, французской, которая была напротив Театра имени Вахтангова, а в другой совершенно среде — детей диссидентов, писателей, которые начали меня чему-то учить.

Для меня это был вообще другой мир, когда я попала в школу рабочей молодежи… сильно рабочей. Многие сидели на наркотиках и потом погибли…

Но что я все о себе… Лучше про фильмы.

Для большинства зрителей Михаил Ульянов — это Жуков. Это так. Но отец был великим артистом — мог играть и Жукова в полную силу, и это было настолько убедительно, что вся страна его считала Жуковым и даже уже самого Жукова считали Ульяновым. Отец мне рассказывал смешную историю, как в каком-то городе поставили памятник маршалу Жукову с лицом Михаила Ульянова. И на Красной площади каменный Жуков тоже чем-то напоминает Ульянова, и это жутко смешно.

Но при этом отец мог играть Ричарда III — безумного горбатого подлеца, и мог играть какого-нибудь председателя колхоза. Он просто был грандиозный актер. Говорить «гениальный» про отца нельзя, но то, что он был грандиозный — это бесспорно. Великий.

Дома он был тихий, мягкий, спокойный, малоразговорчивый. Не замкнутый в себе, нет — мы прекрасно общались, разговаривали, но как-то… Он никогда не трепался, редко веселился, был довольно… не суров, а, в общем-то, мрачен.

После его смерти я обнаружила записные книжки. Когда стала читать, то с удивлением увидела, как он был вечно собой недоволен. Он был звездой, небожителем, имел все ордена — и каждый раз был собой страшно недоволен. То и дело говорил себе: «Миша, ты недоработал, недотрудился, недотянул, недодумал».

Наверное, поэтому он и был великим, потому что дар, талант бесспорный, некое осенение Господне, сочетались в нем с адовой трудоспособностью. Когда он начинал работать над ролью, то собирал всю литературу о своем герое, какую только можно было собрать, перечитывал все.

Я помню, он Наполеона играл в театре на Малой Бронной у Эфроса. Кстати, этот спектакль не сняли на пленку, только фотографии отдельные сохранились. Очень жалко, потому что это был грандиозный спектакль, совершенно гениальный и совершенно необычный.

Ну так вот, когда он начал репетировать роль Наполеона, то доставал какие-то книжки 1812 года издания, какие-то редкие рукописи, все это штудировал, изучал. Работал. Когда приходил домой, то обедал и шел к себе в кабинет.

Да, мы на дачу ездили, но и в машине мы с папой учили его роль. Он рулил, а мне отдавал тетрадь с расписанными репликами. Говорил мне: «Подавай реплики». И я ему их кидала, а он отвечал. Если ошибался, я его поправляла. И так продолжалось всю дорогу, пока мы ехали.

Если мы отправлялись в лес за грибами, то он гулял и опять же учил роль. Это было очень смешно. Я ему говорила: «Ты грибы собирал бы». А папа отвечал: «Да-да-да, я все вижу». А сам вдруг начинал произносить текст, в лесу же никто не услышит, а передо мной он не стеснялся.

Так что он сам себя сделал. При всей своей житейской мягкости, мягкости характера. Мама про него говорила: Миша это четыре «эн» — нет, нельзя, неудобно и неприлично. Это по отношению к жизни. А по отношению к работе это был маршал Жуков.

* * *

Родители у меня были легендарные. Папа — Михаил Ульянов, мама — Алла Парфаньяк, известная актриса, один фильм «Небесный тихоход» чего стоит. До встречи с отцом она была замужем за Николаем Крючковым, знаменитейшим человеком. Как отец смог отбить ее?

У родителей было две самых близких подруги в жизни — актрисы Театра имени Вахтангова Юлия Константиновна Борисова и Галина Львовна Коновалова. Так вот, Галина Львовна Коновалова, которая меня еще из роддома встречала, после ухода родителей стала моей лучшей подругой. Поэтому все рассказы про маму с папой я знаю от нее.

У нас в семье из-за сдержанности отца не очень принято было как-то изливать душу. Не было у нас таких посиделок из серии «А помнишь…». Мы были очень дружны, любили друг друга, у нас была какая-то взаимосвязь, теплота дома, но каждый должен был заниматься своим делом. Меня не допускали, даже когда я стала постарше, до каких-то разговоров между отцом и матерью. Мне не рассказывалось про какие-то проблемы, я уже не говорю про семейные тайны. Многое я узнала от Галины Коноваловой. В частности, историю знакомства отца с матерью.

Мама тогда была звезда в театре, молодая актриса, много играющая, красотка номер один в городе Москве, шикарно одевающаяся в какие-то невероятные шубки, носящая широкополые шляпы. Сегодня очень много звездочек, звезд. А тогда их были единицы, фильмов-то выходило на экран мало.

Мама снялась в «Небесном тихоходе», в нее безумно был влюблен Марк Бернес, там была какая-то страсть нечеловеческая. За ней ухаживал Леонид Утесов, Александр Вертинский одаривал своим вниманием. И она просто летела по жизни. Ее мужем был Николай Крючков, великий актер. В общем, она была королевой. И тут появился отец. Мама, кстати, старше его на три года.

А надо заметить, что папа приехал в Москву из глухой сибирской деревни. Именно глухой — я там бывала, так что знаю, о чем говорю. Да, папа успел отучиться в театральном училище. Но он не отесался. И главное, не разбогател. Он был нищ, как церковная крыса. В прямом смысле этого слова. Жил в общежитии и питался либо посылками из дома — это уже папа мне рассказывал, либо ходил на рынок со своими друзьями, молодыми актерами, и пробовал у всех капусту квашеную. У одного попробовал, у другого, у третьей попробовал, у четвертой — и, в общем, наелся.

В театре он появился в каких-то невзрачных и единственных штанах, какой-то рубашонке — я все это по фотографиям уже потом поняла. И сразу влюбился в маму. Она, естественно, его не замечала. Ну кто же заметит маленькую серую мышь, которая где-то там бегает.

Прошло какое-то время. Галина Львовна рассказывает: «Меня Алла подзывает и говорит: “Слушай, иди-ка сюда. Вон, видишь там, на сцене, парень?”. Я отвечаю: “Ну, вижу”. Алла спрашивает: “И как он тебе? Никак? А я с ним живу”».

Что она углядела в отце, не знаю. Они долго прожили вместе до свадьбы. И поженились в 1959 году, когда мама уже была беременна мной. Как она поняла его мощь, как доверилась его надежности мужской, как он ее завоевал — история умалчивает.

Отец был, безусловно, верным человеком. На нем просто крупными буквами с юности написано было, что он как железобетонная стена, на него можно положиться — то, чего сейчас практически у мужчин не осталось.

Была ли у них ревность? Я ее не видела. Он целовался с огромным количеством женщин в кадре, в него была влюблена Элина Быстрицкая, его обожала Людмила Зыкина. Нонна Мордюкова вообще умирала, так хотела быть женой Михаила Александровича.

Мама все это знала. Но, во-первых, она считала себя королевой, прежде всего внутренне. И потому ревновать к кому бы то ни было ей казалось смешно. А потом, мать же была актрисой, прекрасно понимала, что такое партнер в театре или в кино. Она была очень умной женщиной. Именно — очень умной.

Но в народе, конечно, ходили разные сплетни, слухи. Я однажды поймала такси и говорю: «Мне на Пушкинскую. Там есть дом, где находится кафе “Лира”». Таксист оборачивается: «Да, знаю, актерский, в нем Ульянов живет». Я отвечаю: «Да, наверное». А таксист продолжает: «А вы знаете, у него такой роман с Борисовой! Они же все время вместе!».

Как нужно было на это реагировать? Мы потом посмеялись.

* * *

Я сама актрисой не стала. Хотя росла в актерской семье. Естественно, с детства болталась по театру и за кулисами. И для меня поступление в театральное был нормальным путем, знакомая колея, и мысли свернуть в сторону просто не возникало. Да мне и нравилось это.

Когда пришла пора поступать, меня подозвал отец: «Ты кем хочешь быть?». Не дословно, конечно, так спросил, но суть заключалась в этом. Я отвечаю: «Хочу быть актрисой, папа». А он вдруг произносит: «Ты знаешь, Лена, я считаю, что не надо тебе быть актрисой».

Мы сидели в кабинете, говорили. И так как у меня не было яростного желания становиться актрисой, то я стала прислушиваться к его аргументам. И в итоге поняла, что отец прав. Он не просто сказал «Нет, я не разрешаю», а со свойственным ему мудрым — а он очень мудрый человек был — доскональным, логическим подходом очень четко разложил мне по полочкам всю аргументацию: почему не надо быть актрисой, почему он мне это не советует. И это было настолько убедительно для меня, 15—16-летней, что я с ним согласилась.

Как-то, уже после ухода отца, была о нем передача. Друзья позвонили мне: «Включай телевизор». Я включила и попала на эпизод, в котором шла речь о том, как Михаил Ульянов «испоганил жизнь своей дочери». В качестве иллюстрации этого нелепого вывода телевизионщики представили историю, как я не стала актрисой.

Абсолютная глупость. Да, я стала не актрисой, а художником. И очень этому рада. Все, чего возможно было добиться, я сделала сама, отец мне никогда не помогал. И всю жизнь я говорю про себя: «Папа, спасибо тебе огромное, что ты тогда меня убедил». Потому что из меня бы получилась очень средненькая актриса. Меня всю жизнь сравнивали бы с отцом и всегда — не в мою пользу. И вот тогда жизнь у меня была бы действительно сломана.

Говорят же, что бомба в одну воронку два раза не падает. Хватит одного актера с фамилией Ульянов. Я безмерно благодарна отцу за тот разговор и до сих пор низко кланяюсь ему в ноги.

* * *

Какой главный урок преподал мне отец? Сложно сказать. Потому что ничего он мне не преподавал, а основное воспитание заключалось именно в разговорах с ним. Учить он меня не учил — это делай, а это не делай. Нет, я была, конечно, не подарком в детстве, а уж в юности, я бы даже сказала, совсем не подарком. И, конечно, он иногда на меня повышал голос, говорил, что я позорю его имя. Но нравоучений не читал, были беседы.

Он вызывал меня в свой домашний кабинет и говорил: «Начинаем проработочку». Не орал, не кричал, а приводил массу аргументов, уходя в какие-то исторические экскурсы, доказывал, что я категорически не права в своем поведении. И я все понимала…

Когда он уже уходил, это был страшный момент в моей жизни. Я была очень близка с отцом всю жизнь. С мамой близости было меньше, хотя у нас сложились прелестные отношения, особенно во второй половине ее жизни. А с папой случилось действительно кровное родство, ниточки какие-то нас соединяли, мы друг друга понимали без слов. Этого не объяснишь.

Мы долго вместе боролись с его болезнью. В конце концов, он оказался в реанимации, куда я приходила постоянно, меня без разговоров пропускали.

Папа уже несколько дней находился без сознания. В тот день я была дома и подумала: надо бы к отцу съездить. Ну просто съездить, постоять возле него. И тут вдруг звонит Лиза, моя дочь, и спрашивает, что я делаю. «Думаю поехать к деду», — отвечаю. Мы его, когда Лиза родилась, стали звать дедом. Она его звала дедулином, а я и мама — дедом, и ему это очень нравилось.

И тут Лиза предлагает: «А поехали вместе». Я даже удивилась — дочь вообще больниц сторонится, у нее к ним какое-то боязливое отношение.

И мы поехали. Пришли, постояли возле его постели. И тут я вдруг поняла, что он мучается. И неожиданно для себя сказала: «Слушай, пап, ну вот смотри — и Лизка здесь, и я. Да и в целом все хорошо, и правнуки у тебя родились». Надо сказать, что за три недели до этого Лиза родила двойню — девочку и мальчика.

«Ничего, пап, справимся, иди, не майся…» Сказала все это, мы еще постояли, поплакали и уехали. А через час мне позвонила врач из реанимации: «Все, Елена Михайловна, ушел».

О том, что было потом, помню плохо. Первые полгода после смерти отца — для меня такой белый лист. Как-то жила, что-то делала. А потом родилась идея фонда «Народный артист СССР». И жизнь словно началась заново.

Вообще, после ухода отца у меня такое ощущение, что меня кто-то по жизни ведет. Раньше такого не было, вроде сама и сама. А сейчас чувство, словно плывешь по какому-то течению, и тебя кто-то немножко подталкивает, поправляет, направляет. И вот эта история с фондом…

Где-то через полгода после ухода отца на Патриарших прудах ночью я столкнулась с Александром Филиппенко. Ну, привет — привет. Он спрашивает, как я. Я ответила, что никак. И Саша вдруг предлагает: «А сделай фонд имени отца. Он все-таки это заслужил, наверное». Сказал, и мы разбежались. А потом все завертелось, и еще через полгода я была президентом Благотворительного фонда «Народный артист СССР» имени Михаила Ульянова.

Я подумала: отец всю жизнь всем помогал. У него на стене в передней висел такой листик — списочек добрых дел назывался. И там было написано: Иванова — в больницу, Петрова — в санаторий, Сидорову — квартиру, этому — то, тому — это, кому-то билеты, кому-то еще что-то. И так до бесконечности. И он ходил и за всех просил. Только, пожалуй, за меня никогда не ходил, потому что так меня воспитывал. И вот, наверное, единственное, что он мне всегда внушал: «Ты должна быть самостоятельной». Ну, я и стала самостоятельной.

Когда появился фонд, я понимала, что он должен быть артистическим и помогать старикам. Потому что в последние особенно годы старики-актеры мучаются, зачастую у них безумно тяжелая жизнь — я это все видела. И это трагедия для каждого из них, потому что похожую трагедию переживал отец — не в такой степени, как большинство сейчас живущих, но все равно переживал.

Я рада, что могу быть полезной. Не всем, конечно, это просто невозможно. Но если хоть кому-то в этой жизни помогу, хоть немного сделаю ее лучше — значит, все не зря.

И еще, через эту ниточку помощи старикам я чувствую связь с отцом. И, думаю, эта связь взаимна…

Кетеван Думбадзе

(дочь Нодара Думбадзе)

Здравствуй, море!

ИЗ ДОСЬЕ:

«Нодар Думбадзе — выпусник экономического факультета Тбилисского государственного университета. Проработав по специальности, в 29 лет начинает заниматься литературой.

Автор романов «Я, бабушка, Илико и Илларион», «Солнечная ночь», «Я вижу солнце».

Скончался в 1984 году в возрасте 56 лет».

В Тбилиси на горе святого Давида располагается Пантеон, где захоронены выдающиеся люди Грузии. На одной из плит по-грузински выведены два слова — имя и фамилия. Когда возле могилы оказываются те, кто не говорит на языке этой замечательной страны, они просят объяснить, кто здесь похоронен. А услышав ответ, тут же начинают улыбаться. Потому что имя выдающегося писателя Нодара Думбадзе знают и любят миллионы.

Первая встреча с дочерью писателя, телепродюсером Кетеван Думбадзе, состоялась в прохладном холле Национальной библиотеки Грузии. Чуть позже она пригласит в гости — в дом, где жил ее отец и где по сей день многое осталось так, как было при жизни Нодара Владимировича.

Квартира — в обычном тбилисском корпусе в районе Ваке, совсем рядом с парком «Мзиури» — детищем Нодара Думбадзе, сказочным островком, который он мечтал подарить самым маленьким тбилисцам. «Мзиури» в переводе с грузинского значит — «солнечный». Идея создать маленький мир для детей в самом центре шумного города — словно продолжение того заряда счастья и света, который Думбадзе нес по жизни и одаривал щедрой рукой. Мысль обустроить такой парк пришла ему после поездки в США, после того, как он своими глазами увидел Диснейленд.

— Мы дома об отце говорим постоянно. Он там, он живет с нами. Никуда не ушел. Как познакомились мои родители? Не могу сказать, что семья моей мамы, Нанули, жила богато. Но у нее была тетя, которая вышла замуж за одного из секретарей ЦК Грузии. У той своей дочки не было, она заботилась о племяннице. И все, что у нее было хорошего в доме, к слову, платья красивые, дефицитные продукты — все это доставалось Нанули. Она была девушка очень симпатичная, голубоглазая. Сейчас, в 84 года, мама намного красивее, чем мы с моей сестрой, Мананой. И вот такая эффектная девушка вдруг влюбляется в парня, у которого на штанах — латки. Хотя уже тогда Нодар был талантливым и популярным поэтом. В Тбилисском университете (он учился на экономическом факультете) все его знали. Нодар писал для университетского журнала, печатался в каждом номере.

Мама влюбилась в отца раз и навсегда — она до сих пор говорит, что Нодара любит больше, чем нас. Помню, я училась на первом курсе, и нам дали задание: написать на свободную тему. Нужно было рассказать, кто для меня — пример, и на кого хочется быть похожей, чего достичь в жизни. Я описала, конечно, многие свои мечты и добавила — что хочу любить так, как любит моя мать. Нигде больше ничего подобного я не видела…

Папа ушел из жизни очень молодым. В июле ему исполнилось 56 лет, а уже в сентябре Нодара не стало. Последние 15 лет он жил благодаря маме. Все это время она практически не спала. Я помню, как папа говорил: «Нанули, отстань, дай заснуть», потому что она держала все время его руку, контролировала пульс. Все эти 15 лет у нее было записано на бумажке — когда, в какую минуту что надо делать, какое давать лекарство, какой ставить укол. И мы, дети, тоже все это знали. Вдруг папе плохо и мамы не оказалось рядом — и я, и Манана знали, куда позвонить и какие таблетки ему дать. Мы не удивлялись этому, не обижались и не ревновали. Мы ведь тоже больше всех папу любили.

Для нас с сестрой Нодар не был строгим отцом, никогда не повышал голос. Но, предположим, я с друзьями где-то на дне рождения прекрасно проводила время. А в 10 вечера я непременно вставала и уходила. Чтобы папа не нервничал. При этом мне никто не говорил о том, что я не должна задерживаться.

Я уже 33 года замужем — и никогда не ссорилась с мужем. Попросту потому, что не видела, как это бывает. В моем представлении ссора между мужем и женой была возможна только в книжке или в кино. А у нас дома никогда ничего подобного не происходило. И я хочу со своими детьми быть такой, каким был со мной отец. Это очень, очень трудно — найти золотую середину, чтобы отношения не скатились в фамильярность, чтобы дети помнили, что я мать. Но при этом — друг, которому можно и нужно все сказать…

Я была папиной дочкой. И он не то чтобы баловал, он дружил с нами. А мама — мама была полностью занята Нодаром. Некоторых вещей она просто не видела, потому что у нее были другие дела — приготовить для папы и позаботиться о нем. Однажды он заметил, что я толком не занимаюсь. Увидел, что учебник по физике лежит на столе, а на коленях у меня — томик. Кажется, Пастернака. В итоге он положил на мой рабочий стол несколько книжек и вышел из комнаты. Книжки оказались стихами Марины Цветаевой и Беллы Ахмадулиной. Так я начала читать русскую литературу. Папа просто предложил мне то, с чем, на его взгляд, мне стоило познакомиться.

Я в детстве не была отличницей, скорее, хулиганкой. Наша директор, помню, говорила: тоже мне, играешь тут в Зурикелу Вашаломидзе! (героиня знаменитого романа Думбадзе «Я, бабушка, Илико и Илларион». — Примеч. И.О.) К тому же, я почти не занималась тем, что мне не нравилось, было попросту неинтересно. Химией, к примеру. Но тройку или четверку спокойно зарабатывала, просто выучив пару параграфов в месяц. И уж точно не было Кетино Думбадзе — отличницы с белыми бантами.

Школьницей я часто чувствовала к себе какое-то особое отношение. И порой все это очень надоедало. Дело было не всегда в повышенном внимании, а скорее, в каких-то довольно глупых моментах. В большинстве своем учителя были у меня хорошие. Но находились и те, кто мог, к слову, спросить по поводу хорошо написанного сочинения: тебе папа помог? Представить только Нодара, который сидит и пишет вместо меня школьное сочинение!

Нечто подобное продолжалось и в университете. Нас на курсе было несколько студенток, у которых были уже семьи, дети. И каким-то образом однажды мы получили тройки по логике. А значит, лишались стипендии. Что делать, пришлось обратиться в деканат. Написали заявление о том, что молодым мамам стипендии просто необходимы. И тут секретарша мне говорит — у тебя папа миллионер, зачем тебе стипендия? Но при чем здесь папа? Да и что за постановка вопроса — миллионер!

Я обижалась. Да, достаток в доме существовал, но у меня никогда не было чего-то большего, чем у моих друзей и одноклассников. Их тоже возили на машине в школу, у них тоже появились джинсы в 10 классе. Ничего особенного, из ряда вон выходящего. Мои друзья даже больше, чем я, путешествовали. Я же всегда оставалась рядом с семьей. Мы всегда выезжали куда-то вместе.

Училась я в университете на филологическом факультете, в группе переводчиков. И понемногу, для себя, переводила на грузинский рассказы Чехова, стихи папиных друзей — Евгения Евтушенко, Беллы Ахмадулиной… Но Нодару об этом не говорила, потому что мне было неудобно, я стеснялась. Однажды у нас в вузе проводился литературный вечер, на котором я должна была выступать со своими переводами. И была абсолютно не в курсе того, что Союз писателей пригласил на мероприятие папу! Нодар, конечно, пришел со своими друзьями. Для общества это были знаменитые литераторы, а для меня — просто дядя Гурам, дядя Джансуг. Всего человек 20. Они все сидели в первом ряду.

И вот объявляют: со своими переводами выступит Кетино Думбадзе. Я ужасно перенервничала! Еле-еле вышла на сцену. У меня была тетрадка — мне пришлось вырвать из нее нужные листочки, потому что перелистывать их просто не могла. Начала читать, не глядя в зрительный зал. Прочла одно стихотворение, другое, третье. Стою, колени дрожат. Подняла глаза — а папа прямо передо мной сидит и у него по щеке бежит слеза. Я была безумно рада! Потому что он мог и свистнуть, если бы ему не понравилось.

После того памятного литературного вечера Нодар попросил меня показать и другие переводы. Я на тот момент занималась чеховской «Скрипкой Ротшильда». Папа подсказал, как лучше подойти к некоторым моментам. Но главное — ему понравилось, он отметил, что я правильно выбрала профессию, и у меня есть писательское чутье. Впрочем, сама я писать не смогла бы. Трудно создать что-то свое, когда дома перед глазами такой автор… Так что в моем случае переводы оказались верным ходом — они давали возможность не отдаляться от литературы. Позже я занялась журналистикой, пошла работать на телевидение, у которого уже совершенно иная специфика.

* * *

Настало время, и я пришла к папе и объявила, что влюблена. Папа на это сказал: ты что, прямо из «дзвели бичеби» (непереводимое выражение, дословно — «старые парни», близкое по значению — «братва») в невесты? Дело в том, что я очень дружила с мальчишками. Их сленг и манеры, конечно, не перенимала, но общий язык находила лучше, чем с девочками.

А потом привела домой своего будущего мужа, Гогиту, и познакомила его с папой. Помню, вскоре после этого Джансуг Чарквиани позвонил Нодару: «Я слышал, Кетино замуж выходит! Наша малюсенькая девочка, наша Кетино — замуж?!!». Мне ведь всего 18 лет было. А Нодар ему ответил: «А что делать, такого хорошего мальчика она ко мне привела, не смог отказать!».

Папа и Гогита подружились, мой муж ему сразу понравился. Он тоже человек с чувством юмора. И я счастлива в браке…

* * *

Часто перечитываю произведения Нодара Думбадзе. Я ведь готовлю к печати новые издания, общаюсь по интернету с читателями. Но главное, что как Колумб — постоянно открываю все новые и новые эпизоды, необычные стороны, которых прежде не замечала, не помнила. А ведь есть еще стихи, которые писались папой для Мананы и для меня, а потом и для наших сыновей. Мои внучки удивляются все время: «Кетино, почему ты плачешь?». А я их не могу читать спокойно…

Папа абсолютно ничего не выдумывал. И он очень похож на свои книги. Нодар был таким же добрым, как его герои, с таким же чувством юмора.

Папе нравились переводы его произведений — его ведь и переводили, и ставили много, часто, издавали в 68 странах. Но сам он путешествовать за границу не стремился. Почему — не знаю, никогда об этом его не спрашивала. Может быть, потому что долго болел. Впрочем, он побывал в США, в Англии, в Москву летал на съезды писателей или партийные. Но никогда не разъезжал так, как многие его друзья.

Уже в 40 лет он перенес первый инфаркт. Тогда весь Тбилиси буквально стоял на ногах, переживали его друзья, родные, просто знакомые и даже незнакомые люди. Потом — второй инфаркт. Ему старались помочь оправиться от болезни. Друг Нодара и его тезка, художник Нодар Малазония, принес краски и кисти. Рисование стало своего рода терапией. Работы эти сохранились, сегодня они украшают стены папиного рабочего кабинета.

Конечно, я тоже переживала за его здоровье. Но тогда казалось что папа был очень взрослым и даже старым, что в 40 лет такое случается. А теперь смотрю по-другому — через три года я сама буду уже папиной ровесницей. Он был таким молодым…

Всему причиной стали переживания Нодара. Вся его жизнь была буквально соткана из них. Папе многое пришлось пережить. Он потерял маленького сына, много страдал с тех пор, когда был еще совсем мальчишкой.

* * *

Папа часто свою маму вспоминал и рассказывал про нее. Про отца — нет. Тот был партийный работник и его в 1937 году расстреляли. Нодар его и не помнил. А маму — да. Она 10 лет провела в ссылке, а когда приехала — Нодар не смог выговорить слово «мама». Калбатоно (уважительное обращение к женщине, «госпожа». — Примеч. И.О.) — так ее называл несколько лет. Но потом, конечно, оттаял. У бабушки не было права проживать в Тбилиси. И она жила в Ткварчели со своей дочерью, Лейлой. Та была врачом, после института ее послали туда работать.

Бабушку арестовали ночью. Нодар был маленький, ему было 9, а тете — 11 лет. Лейла рассказывала: он вышел в белой ночной рубашке и спросил — где мама? Ее кровать была еще теплой, потому что только-только увели. Мальчик начал плакать — хочу маму, где мама… Но она не знала, что ответить. И — ударила брата. А потом всю жизнь помнила его глаза. Моя тетя была кардиологом, она всегда находилась рядом с Нодаром в больницах, и все время плакала. Когда мы стали старше, Лейла рассказала об этой истории и о том, что всегда, всю жизнь считала себя виноватой — ведь ребенок просто искал маму…

Тетя говорила, что после ареста родителей они сперва приехали к своей бабушке в Имерети, в Хони. Но там было много детей: ведь расстреляли не только моего дедушку, но и его четырех братьев. Всю семью уничтожили, в итоге у бабушки в доме оказалось множество ребятишек. И их надо было как-то кормить, растить, а значит, распределить по родственникам. Тетю отправили в Сухуми. Нодара сначала — вместе с ней, а потом их разделили. Его увезли в деревню Хидистави, в Гурию. Лейла потом часто повторяла: не могу забыть, как он смотрел, у него в глазах прямо было написано — почему именно я? А когда он вернулся из Гурии, Лейла жила уже в Тбилиси, была студенткой и сперва не узнала Нодара: пять лет они не виделись…

* * *

Нодар был верующим человеком, носил крест, хотя в церковь ходил не каждую субботу или воскресенье. У нас дома по сей день одна стена занята папиными иконами. Я очень хорошо помню, как он стоял перед ними на коленях — молился. Даже в своих выступлениях на съездах слово «Бог» довольно часто употреблял.

Перед смертью его исповедовал Каталикос-Патриарх Всея Грузии Илиа Второй. Отпевали, правда, папу не в церкви, а дома. А потом — в храме, когда прах переносили из парка «Мзиури» на Мтацминда, Святую гору. И оба раза службу проводил Патриарх. Быть похороненным в детском парке — было выбором Нодара. Он как-то сказал — если найдется хотя бы один человек, который выступит против могилы Нодара Думбадзе в Пантеоне на Мтацминда — похороните меня в «Мзиури». И такой человек тогда нашелся. Илиа Второй каждый раз на день рождения отца приходил в «Мзиури» и служил панихиду на могиле. Так было и в день, когда Нодару исполнилось бы 80 лет. Патриарх подошел к журналистам и сказал: настало время Нодару подняться на Мтацминда (место, где находится Пантеон. — Примеч. И.О.).

Не могу сказать, что папа и Святейший дружили, но они очень уважали друг друга. У меня есть два письма от Патриарха, он пишет Нодару — ты духовный отец нации, ты имеешь право говорить…

* * *

Он часто помогал абсолютно чужим людям. А точнее, чужих для него не существовало. Я видела, как восхищались им, не скрывали: «Нодар, как я тебя люблю! Спасибо тебе за то, что ты такой — хороший, добрый, милосердный». Папа наверняка ощущал эту энергию — ведь многие ему прямо об этом говорили. И я продолжаю слышать признания в любви к моему отцу едва ли не каждый день.

Папины произведения ставили на театральной сцене и в кино. Ему нравилось, как оживают на экране или подмостках его герои, он никого не критиковал. А когда кто-то из друзей выпускал новую книгу или был отмечен в прессе, немедленно брался за телефон, поздравлял и непременно говорил: «Генацвале, ты такой талантливый!».

Болезнь не изменила папин характер. Он никогда не говорил, что ему плохо, не просил о помощи, от него жалоб никто не слышал. Только перед самой смертью сказал мне: «Кетино, выйди, я сейчас должен умереть. Тебе нельзя смотреть на это»… Потому что я была в положении. И я послушалась. Потом его откачивали, а мы оставались в соседней комнате и все это слышали. Но вернуть папу уже не смогли.

Я тогда была на 7 месяце беременности. Это был сентябрь 1984 года. А примерно за полгода до этого, в марте, у нас произошел непростой разговор. Я пришла тогда к родителям в гости. Нодар позвал меня, он сидел у себя в кабинете. Когда кто-то входил, он говорил — закройте дверь, я здесь солнце собираю! Сидел такой задумчивый. Я обычно сразу замечала, если ему бывало плохо. Но в тот раз с виду все было нормально. Спросила — что, пап? Он попросил сесть: «Мне надо с тобой серьезно поговорить». И сказал, что очень скоро умрет. Я не знала, что на это ответить…

После этой беседы он прожил еще шесть месяцев. И все это время гордо рассказывал всем: «Кетино рожает мне ребенка, он будет Думбадзе!»… Постоянно разговаривал с малышом — клал руку на живот и что-то шептал. И хотя в те годы эхоскопии еще не существовало, и наверняка знать пол ребенка было невозможно, все были уверены: родится мальчик.

Незадолго до смерти Нодар Думбадзе снова позвал меня, поговорить. Признался, что я практически подарила ему полгода жизни. Но… «Слушай внимательно и не обижайся. Ты родишь этого парня. Но фамилию Думбадзе ему не дашь»… Почему? Нодар объяснил свое решение. Его старший внук, сын Мананы — Нодар Топуридзе, — рос без отца. «А скоро не будет у него и дедушки», — добавил он. Этот мальчик окажется в тени, если малыша будут звать Нодар Думбадзе. Я согласилась. Сына, родившегося уже после смерти своего великого деда, назвала Нодаром. Нодаром Мачарашвили, по фамилии мужа.

Когда я рассказала эту историю Чабуа Амиреджиби (знаменитому грузинскому писателю, автору романа «Дата Туташхиа». — Примеч. И.О.), тот разрыдался. Он был откровенен: «Я бы так не поступил, как отказаться, ведь это такой соблазн!».

* * *

Дедом Нодар Владимирович был мягким и мудрым.

Папа же не умел «воспитывать». Он рассказывал притчи. Никогда не говорил: это можно, а это нельзя, это белое, а это черное. Он рассказывал какие-то истории из своей жизни — про дедушку, бабушку, Илико или Иллариона, о друзьях, родных… И через некоторое время ребенку становилось понятно, почему он это рассказал. Потому что однажды ты тоже попадаешь в подобную ситуацию. И доходишь своим умом, зачем все было сказано. Но выбрать дорогу нужно самостоятельно. Нодар никогда ничего не запрещал, он давал право выбора.

Папа вообще умел рассказывать так, что на какой-то момент становился нашим ровесником. Я часто повторяю, что у него не было возраста. С ребенком он был ребенком. Со взрослыми — взрослым. Он был мудрый человек.

Я училась, кажется, в 9 классе, когда Нодар отправился в поездку в США. Он побывал в Диснейленде и был просто потрясен. Даже привез оттуда карту, показывал ее мне, был в таком восторге — как маленький! Именно после того путешествия папа решил создать «Мзиури». В его мечтах это была минимодель настоящего города.

Я несколько лет руководила «Мзиури», да и вообще занимаюсь всеми папиными делами. Было время, когда мне было неудобно вести себя активно. А в какой-то момент, лет через 10 после его ухода, оказалось, что мне легко говорить о том, что Нодар — великий, что его дела должны продолжаться. Нужно было для этого созреть. Я ведь потеряла не писателя. У меня умер отец.

Когда папы не стало, известие об этом передала программа «Время». Очень хорошо помню: первая ночь без него — мы все дома, и родственники, и друзья. Вдруг телефон — пронзительным звонком межгорода. Из Иркутска позвонила совершенно незнакомая женщина, рыдает: только что по телевизору сказали, что Нодара не стало. Она оплакивала его, как близкого человека.

С уходом папы наш дом, в котором всегда было много народу, опустел. Нет, конечно, приходили близкие, друзья, но без него это было уже совсем не то. Поэтому не люблю родительскую квартиру. Даже на дачу в Сагурамо не езжу. В последние годы папа часто бывал там — болел, ему все время было холодно. Он сидел на солнце, пил какие-то пилюли. Там папа был уже беспомощным и не нравился мне таким. Здесь, в Тбилиси, к нему каждый вечер приезжали гости. Конечно, шутили, пели, а перед папой стоял маленький стаканчик с вином, и он его отпивал как лекарство, совсем по чуть-чуть.

* * *

У нас был дом в Абхазии, в Гульрипши. Там я помню Нодара молодым, загорелым, он играл в казаки-разбойники, лазил на деревья, водил нас на рыбалку, уходил в море с утра пораньше… Я хочу его помнить таким.

Как только начинались каникулы, мы уезжали в Абхазию. Папа обожал это место — там он писал, проводил время с друзьями, это была его стихия — море, солнце! Там Нодар ходил в матроске и рваных джинсах! Каждую ночь кутили, пили, стихи читали. Просто счастье!

Глаза у Нодара были одновременно очень грустные и очень веселые, цвета меда. И в них прыгали-бегали чертики. Влажный был взгляд, будто слезы стоят. Манеры, жесты — я очень на него похожа. Мама у меня красавица, но когда мне говорили, что я похожа на нее, даже в детстве, начинала плакать, потому что хотела быть похожей на Нодара. Хотела делать все точно также, как папа. И он возил меня на рыбалку, учил кататься на велосипеде, все мужские, мальчишечьи дела — мне было интересно все! И быть, как папа, у меня получалось. Мне нравилось возиться, к слову, с лопатой, что-то пилить — он ничего не запрещал. Не боялся, что упаду, разобью коленку. Я, как мальчишка, в шортах бегала.

В Гульрипши мы проводили все три летних месяца. А на обратном пути, едва заезжали в Тбилиси, папа останавливал машину, выходил, целовал землю и говорил — пришел твой потерянный сын… Вот так он любил свой город.

* * *

Нашим ближайшим соседом в Гульрипши был писатель и поэт Константин Симонов. Я дружила с его дочкой, она сюда приезжала, жила у меня, я с детьми ездила к ней в гости. Мы вместе выросли, наши дома рядом стояли, позже я крестила внучку Симонова, Дашу.

Константин Михайлович любил живопись, в его коллекции было два полотна Пиросмани — оригиналы. Судьбу картин владелец определил заранее, завещав после своей смерти отвезти их в Грузию. Дочь Симонова выполнила желание отца.

Константин Михайлович все время говорил: «Нодар, надо каждый день писать хотя бы страничку. Каждый день надо работать минимум три часа». Он был старше, живой классик! Нодар же стоял перед ним словно мальчишка, потому что в Гульрипше он гулял, там было много солнца, было счастье, какая там страничка! Но каждое утро, когда просыпались оба дома, Константин Михайлович подходил к калитке и спрашивал: «Нодар, ну сколько страниц ты сегодня написал?».

Папа писал ночью. Между его романами — по 5–6 лет. В это время он думал, переживал, аккумулировал, рассказывал нам какие-то эпизоды, и позже мы все это находили в его книгах. Потом Нодар садился и за два-три месяца писал роман — прямо набело. Если посмотреть его рукописи, то там зачеркнуто совсем немного. Папа все пропускал через сердце, а потом записывал мысли на бумаге — на одном дыхании…

Папа был лихой шофер. Мне нравилось, как он вел машину, когда мы ездили отдыхать в Абхазию. Нодар пел, шутил все время. Дорога тогда была плохая и занимала весь день. Потом мы уже летали туда самолетом и добирались всего за полчаса.

В детстве я любила, когда папа останавливал машину у попутных ресторанов. Мы заходили и Нодара тут же кто-то узнавал. Даже повара в белых фартуках выходили из кухни, чтобы поприветствовать его, усаживали поудобнее, вокруг вились девушки в крахмальных кружевных наколках. Мы сидели и радовались тому, как папу принимают.

В машине он всегда сажал меня позади себя, мне доставляло удовольствие смотреть в окно и разглядывать дворики, мимо которых мы проезжали. По 9 часов проводили в дороге, и, наконец, добирались до Гульрипши. Завернешь с трассы — а там море синее, и дом уже вот-вот, станет виден. Пока доезжали до своего двора, он изо всех сил сигналил, чтобы все знали: Думбадзе приехали! И когда, наконец, останавливались, мне говорил: прежде чем войдешь во двор, поздоровайся с морем. И я пробегала — до берега было всего каких-то 50 метров — и кричала: «Здравствуй, море!».

Николоз Шенгелая

(сын Софико Чиаурели)

Наследник

ИЗ ДОСЬЕ:

«Софико Чиаурели, народная артистка Грузии и Армении. Родилась в семье знаменитого кинорежиссера Михаила Чиаурели и легендарной грузинской актрисы Верико Анджапаридзе.

Родители целый месяц не могли определиться, как назвать дочь, выбирая между именами Елена и Софико. В конце концов, на двух бумажках были написаны варианты имен, положены в папаху, и самой новорожденной предстояло разрешить дилемму, запустив руку в папаху и вытянув бумажку с именем. Так дочь режиссера и актрисы стала именоваться Софико.

Самые известные работы Чиаурели в кино — «Мелодии Верийского квартала», «Не горюй», «Цвет граната», «Ищите женщину», «Миллион в брачной корзине».

Мать актрисы, Верико Анджапаридзе, уже при жизни называли великой. Она тоже снималась в кино, играла главные роли. Но обессмертил ее эпизод в фильме Тенгиза Абуладзе «Покаяние» — героиня Анджапаридзе вопрошает: «Эта дорога ведет к храму? Нет? А зачем нужна дорога, если она не ведет к храму?».

Софико Чиаурели не стало в 2008 году, ей было 70 лет».

Со старшим сыном Софико Николозом, или Никушей, как его называют в Грузии, Шенгелая мы знакомы давно. Причем наша первая встреча состоялась совсем не в Тбилиси, а в аэропорту Вены — Никуша с женой летели, кажется, на какой-то футбольный матч, а я — в Венецию читать лекции. Говорили о чем-то постороннем. Ну не расспрашивать же было о знаменитых родственниках прямо в зале регистрации.

Зато потом, когда я в Тбилиси снимал документальный фильм к семьдесят пятому дню рождения Софико, с ее старшим сыном, без участия которого представить себе ленту было невозможно, мы встретились, как добрые знакомые. Мало того, Никуша появился на пороге материнского дома, открыл двери и, позволив мне с оператором начать съемки, уехал. Чтобы не смущать своим присутствием.

Когда возникла идея книги о Софико Чиаурели, я опять набрал телефонный номер Никуши Шенгелая. Тем более что повод был — хотелось передать сыну Софико журнал, в котором вышла моя большая статья об актрисе. «А мне уже вручили этот журнал, — ответил мне Никуша. — Спасибо большое, очень достойно. Хочешь встретиться? Записывай адрес».

На следующий день я поднимался на седьмой этаж высотного дома на Пикрис-горе, где живет семья Никуши Шенгелая. Дом Софико находится на параллельной улице.

В квартире полумрак, но все равно я замечаю, как много в доме фотографий Софико. Хозяин предлагает стакан холодного вина, носящего имя его знаменитой бабки, со стороны отца, актрисы Нато Вачнадзе.

Мать первого мужа Софико Чиаурели и бабушка Никуши считалась одной из первых красавиц немого кино. Этакая грузинская Вера Холодная. Сегодня портрет Вачнадзе украшает этикетку выдержанного саперави, которым меня угощает хозяин дома.

Вообще это уникальная семья. В столице Грузии есть два дома, на каждом из которых висит мемориальная доска — на одном здании, в старинном районе Сололаки, в честь Нато Вачнадзе и Николая Шенгелая, а на другом, на Пикрис-горе, — в память Верико Анджпаридзе и Михаила Чиаурели. А в самом городе живет их внук, мой собеседник, Никуша Шенгелая.

Но главная тема моего визита — Софико и ее родители, чей дом, кажется, виден из окон квартиры, где мы сидим.

— Здесь я живу лет десять, наверное. До этого жил вместе с мамой. А когда серьезно занимался живописью, то работал в нашем доме в Дигоми (один из районов Тбилиси. — Примеч. И. О.).

Там еще у отца Софико была мастерская. Михаил Чиаурели ведь родом из Дигоми. Там в пятидесятых годах он и дачу построил. И мама его оттуда. Ее тоже Софико звали. Она простой женщиной была.

А вот мать Верико, наоборот, была знатного рода, княжеского. Мы ее звали Бута.

* * *

Сегодня в доме Верико и Софико живет мой младший брат. Он остался на верхнем этаже, где были мамины комнаты. Внизу располагается театр. Правда, он уже не функционирует, никто не финансирует. Хочу сделать там центр культуры и искусства. Проводить вечера театральные и встречи — с писателями, музыкантами.

Мама много снималась в кино, играла в театре. Поэтому дома чаще бывала Верико. Она уже в таком возрасте находилась, что на сцену выходила не так часто.

Мама проводила со мной все время, когда могла. Она рассказывала, что брала меня с пяти лет на съемки. Но я знаю, что это случалось и раньше — восемь месяцев мне было, я только первые шаги сделал. В Татушети мой дед снимал фильм «История одной девушки». И я тоже там был. У меня есть фотографии, на которых я — восьмимесячный — сижу на лошади, а уздечку держит отец. Такие бесстрашные были мои родители, что решились посадить меня на лошадь.

Мама потом шутила: как ты встал на ноги и прошелся, так с тех пор я мечтаю, чтобы ты чаще заходил ко мне.

Помню съемки фильма «У берегов Ингури», это уже в Сванетии происходило. Мне тогда было, наверное, годика два.

Мама играла вместе с Нугзаром Шария, который потом сбежал из Советского Союза. Была громкая история — советский актер остался на Западе. При Брежневе это случилось. Нугзар стал работать в Голливуде, переводил фильмы. Владел мегрельским, грузинским, русским и немецким языками.

Не так давно мы устраивали мамину выставку, представляли ее фотографии из фильмов. И Нугзар приехал в Тбилиси. Потрясающую историю рассказал мне. Первое время после побега он жил в Западном Берлине. И работал на «Радио Свобода». Разумеется, никто из приезжающих из Грузии на фестивали с ним не контактировал, это было опасно. По возвращении могли возникнуть большие проблемы.

«А Софико, — вспоминал Нугзар, — меня отыскала. Достала номер телефона “Радио Свобода”, позвонила туда и нашла меня. Когда я услышал ее голос, у меня слезы появились. Я ей сказал — Софико, может, ты воздержишься от встречи, ведь знаешь, какая ситуация. Но она ответила: “Нугзар, главное в людях — это поступок. И плевать мне, что будет потом, я обязательно с тобой встречусь, чтоб у тебя не было комплекса и страха”. И она была единственной из приезжавших из СССР, кто встретился со мной за все 15 лет».

Софико не боялась ничего. И когда вернулась в Тбилиси, никто ей даже не посмел ничего высказать. Такая она была.

Отстаивала Параджанова везде, где было возможно. Чего ей бояться? Она поступала только по совести.

* * *

Я хорошо помню бабушку и дедушку. Я родился в 1958 году, они все еще были полны сил. Меня в основном они и растили.

Верико Анджапаридзе и Михаил Чиаурели были выдающимися людьми. Но для меня они были просто бабушка и дедушка, которые сажают на колени и что-то рассказывают. Не было ощущения, что рядом какие-то большие деятели искусства, великие артисты.

Получается, у них было время на то, чтобы нянчиться. Они все успевали, были молодцы.

Была и няня. И у моего брата тоже. Но лет до семи. После я был с бабушкой.

Такого, чтобы она садилась и говорила — сейчас я тебе расскажу свою жизнь, не припомню.

Она вообще не любила вспоминать о своей жизни с детьми. Да и с гостями не особо откровенничала. Бабушка не была болтливой. Она все в себе держала. Дедушка более живой был. Шутил много. Он в возрасте жил только внуками. С нами он себя — я так помню — чувствовал счастливым.

Помню каждый раз, когда собирался ехать с работы, часов в пять, он звонил мне — что тебе привезти. Каждый день так было. И я заказывал мармелад или шоколад. Тогда ведь ничего больше и не продавалось.

Дедушка был очень теплый человек. Занимался внуками, водил нас в цирк, возил в загородный дом.

Когда деда не стало, старший брат Софико Рамаз еще был жив. Он через два года после дедушки умер. Рамаз жил отдельно, на улице Палиашвили. Но каждый день приезжал к родителям, почти целыми днями был на Пикрис-горе.

У дедушки был еще один сын, от первого брака. Отар его звали, он занимался документальным кино. Он умер от рака. Дедушка еще был жив, когда он скончался.

Бабушки не стало в 1987 году. Мне было 29 лет. Я храню одну из последних фотографий, на которой мы с бабушкой.

Потом, уже после похорон, Софико нашла ее завещание. Это очень странная вещь, Верико все предчувствовала. Она прямо пишет там — если у меня будет удар, хочу умереть дома.

Эта бумага у мамы была. Я пока ее архив не трогал, в ту комнату вообще не заходил. Нужно время. Как захожу — сразу в горле комок, стараюсь не переступать порог. Но последнее бабушкино письмо я видел, она словно предвидела свою смерть.

Когда ей стало плохо, Софико повезла ее в больницу. Я тоже присутствовал, мы вместе мы туда поехали. Верико уже говорить не могла. Когда я подошел к ней, она словно глазами хотела что-то сказать. Мою руку немножко, что у нее было силы, сжала — наверное, хотела передать: не берите меня в больницу.

* * *

Было ли понимание, что Верико великая? Было. Но для меня она все-таки оставалась в первую очередь бабушкой. Хотя я понимал, какая она — Актриса. Не в детстве, разумеется. Это все потом пришло, когда мне исполнилось лет восемнадцать. В зените ее славы я не видел бабушку на сцене. Но даже когда она уже совсем в возрасте играла, я ощущал ее чары. Верико выходила на сцену, произносила первое слово, делала какой-то жест — и зал был ее. Я это чувствовал, находясь среди зрителей. Люди сразу начинали плакать, и я не мог понять почему. Что-то происходило. Есть там какая-то тайна, она существует.

Верико не была строгой. Была, скорее, немногословной. Не любила морали читать. Вообще нас воспитывали на собственных примерах, старались дать образование. Если мы, дети, что-нибудь натворили, нам давали почувствовать, что мы не правы. Мы понимали, что взрослые обижены. И это было самое страшное. Таков был стиль их воспитания.

Когда мы получали, скажем, двойку, становилось не по себе. Не потому что боялись. Нет, это был не страх, а стыд, который был сильнее.

* * *

Родители всегда говорили мне, что кино и театр — очень зависимая профессия. И артист, и режиссер не могут полагаться только на себя.

Кто-то удивился, что я не стал актером. Говорили, мол, что отец мог бы меня снимать в своих фильмах. Но, во-первых, я сам не считаю себя артистом. А во-вторых, Георгий Шенгелая снимал только тех, кого считал нужным. Да и мне самому не очень хотелось.

Режиссерская профессия ведь на самом деле очень зависима. И сегодня, и во времена моих родителей. Надо было проталкивать сценарии. Тогда с деньгами проще было, но все равно много проблем возникало. Вообще, если режиссер сделает хотя бы половину из того, что он хочет выразить, его фильм можно считать удачным.

А живопись — это свободная профессия: твои краски, твои кисти, твой холст.

Дедушка первый раз увидел мои рисунки, когда мне было лет пять, и сразу сказал: «Вот!». Я сам начал рисовать. Просто захотелось.

Он вообще баловал нас. Дедушка более философски ко всему относился. Понимал, что главное в жизни, а что не главное. Кстати, именно он начал собирать мои первые рисунки. Уже тогда увидел что-то. Потом и отец заметил, и мама, потому меня и направили в живопись.

Михаил мог понять, что к чему. Он же сам был очень хорошим художником и скульптором. И, наверное, что-то в моих работах разглядел. Я думаю, что существует какая-то генетическая связь.

Мои детские работы дедушка не спешил показывать своим друзьям. А вот позже, когда я уже в художественный техникум перешел, тогда уже и отец, и дед показывали мои рисунки своим коллегам, известным художникам. И получили от них какое-то одобрение.

* * *

Отношения у Софико и Верико были разные. Могу одно сказать совершенно точно: они были духовно близки. Хотя мама и бабушка особо долго не разговаривали, они с двух слов понимали друг друга. Бабушка всегда очень переживала за Софико, как и любая мать беспокоится о своей дочери. Только в их случае, кроме житейских волнений, добавлялись и переживания из-за профессии.

Ни у одной, ни у другой нрав не был легким. Они обе с характером были. При этом свои проблемы и переживания из-за творческих неудач никогда не приносили в дом. По крайней мере, мы, дети, этого не чувствовали. Я и каких-то ссор, которые наверняка, как в любой нормальной семье, случались, не помню.

Верико и Нато Вачнадзе, мать моего отца, очень дружили. Были близкими людьми. Сохранились их письма. Так получилось, что они в одно время были беременны. Нато с мужем, Колей Шенгелая, находились в Москве, когда на свет появился мой папа. Николай тогда работал в Москве. И они прислали в Тбилиси депешу: «Родился мальчик, ждем невесту. Наташа и Коля».

Через 10 дней родилась мама. И Верико и Миша послали ответ: «Невеста родилась, ждем зятя». Такая была шутка.

Получилось, что мама с отцом с рождения были помолвлены. А потом у них и первый фильм был совместный — «Наш двор», который снял Резо Чхеидзе.

* * *

Развод родителей, конечно, стал для нас, детей, большой трагедией. Да и для них самих, думаю, тоже. Когда семья распадается — это всегда беда.

Была ли у меня какая-то обида на мать? Честно признаюсь — была. Потому что отец остался один. И я перешел жить к нему.

С Котэ Махарадзе первое время я не разговаривал. Только лет через пять, наверное, начал с ним нормально общаться. Это же была травма… Но вообще я не люблю о семейных делах разговаривать.

Для меня это был выбор Софико, и в итоге никаких проблем с новой маминой семьей не возникало. Мы потом с Котэ нашли общий язык.

Конечно же, я понимал, что моя мама — актриса. Но ее фильмы до сих пор не получается смотреть отстраненно. Нелегко это. Передо мной на экране — в первую очередь мама. И с бабушкой было точно так же.

После какого фильма пришло понимание, что мама — актриса с большой буквы?

Очень интересный образ она создала в фильме «Древо желаний» Тенгиза Абуладзе. Картина отца «Мелодии Верийского квартала» тоже очень близка для нее. Софико уникальной актрисой была. В отцовском фильме ее пластика особенно выявилась. Ну и, разумеется, мне дорог «Цвет граната» Сережи Параджанова. Там она потрясающе играет.

Как писал сам Параджанов, Софико была первой актрисой-балериной в кино. Она чувствовала любое передвижение камеры, предугадывала все нюансы. В зрелости еще более отточила свой талант, для меня очень важны ее поздние фильмы.

Софико была невероятно знаменита. Но тогда такое стояло время, что слава и деньги вовсе не являлись синонимами. И Софико всегда приходилось много работать. Другое дело, что она каждый раз получала от кино и театра удовольствие.

Одно время очень упали все гонорары. Буквально на днях мне позвонили из Театра имени Марджанишвили, где она служила. Сказали, что набралась какая-то сумма: в последние два-три месяца жизни Софико не могла ходить в театр. И осталась задолженность театра, которую мне предложили забрать.

Не знаю, почему только спустя пять лет после ее ухода раздался этот звонок. Видимо, в театре должны были отчитаться. Я спросил — сколько там накопилось? Они ответили — 800 лари. У Софико 300 лари (чуть больше ста евро. — Примеч. И. О.) в театре была зарплата. Народная артистка не получала даже 200 долларов в месяц.

При том, что у нее была высшая ставка в кино, денег ни на что не хватало. Когда существовал Советский Союз, все работали: отец снимал, мама играла, дедушка что-то получал, бабушка тоже. В результате в семье скапливалась определенная сумма, не бедствовали. А вот потом стало непросто.

Такое наступило время. Мама понимала, что ею пользуются. Иногда говорила — что за кошмар, какая маленькая зарплата, ни на что не хватает.

При этом мысли уехать в Москву никогда не возникало. Хотя ее звали, конечно. Но она не могла жить нигде, кроме Тбилиси. Она обожала этот дом, это место.

На все предложения отвечала: «Ради Бога, если предложите временную работу, то я готова приехать и отсняться. Но жить в Москве — никогда».

* * *

Бытовая жизнь протекала, наверное, как у многих. Бабушка часто что-то готовила. При том, что у нас всегда была помощница по дому. Но ее не беспокоили по вечерам, если что-нибудь было нужно, сами вставали к плите.

Мама тоже хорошо готовила. Она нечасто подходила к плите, но если это случалось, то выходили настоящие деликатесы.

Верико любила делать щи и омлет. До сих пор помню вкус ее омлета. И очень хорошо пекла мчади (лепешка из кукурузной муки. — Примеч. И.О.). Я такого мчади даже и не помню после этого.

Мама вообще все делала, любое блюдо умела приготовить. Застолья дома устраивали не каждый день, но довольно часто: приходили гости, дверь наша не закрывалась. А когда гости приходят, надо же им что-то предложить, угостить.

А кроме этого каждый месяц у нас дома отмечали премьеру — или фильма, или спектакля. В те времена собиралось огромное количество людей, даже больше, чем стены могли вместить.

Все, кто приезжал в Грузию, приходили к Верико, а потом и к Софико. Кажется, однажды вся труппа МХАТа пожаловала. Святослава Рихтера помню, Мстислав Ростропович два раза был у нас.

Все, кто оказывался у нас в доме, не могли его не полюбить и не стать друзьями хозяев. Потому что чувствовали доброжелательное отношение — то, чего людям так часто не хватает.

На больших застольях Софико была тамадой. Видите, и этой профессией тоже овладела. Говорят, неплохо.

После успеха фильма «Наш двор» Софико дали самую высшую ставку — 500 рублей. Даже у великой Верико было меньше. Но никто не удивился: Софико была очень популярна. Фильмы с ее участием смотрели все, а тогда ведь был огромный рынок, весь Советский Союз!

Но она заработала нечто более ценное, чем деньги — имя. Софико Чиаурели была одна. В народе она была даже более известна, чем ее мать, легендарная Верико.

Бабушка была все-таки актриса театра. Только когда снялась в фильме «Георгий Саакадзе», к ней пришла популярность. Письма ей отовсюду присылали, это было очень трогательно.

«Георгий Саакадзе» снимали во время войны. Стоял 1943 год. И в массовках участвовали люди, которые прямо со съемки уезжали на фронт. Многие из них не вернулись. Матери писали Верико благодарственные письма за то, что их дети остались на экране, а она сама стала символом всех матерей. Женщины признавались, что смотрят по многу раз этот фильм, чтобы снова и снова увидеть своих сыновей.

Потом уже Софико стала более популярна. После 70-х годов. Самый известный фильм с ее участием, наверное, — «Ищите женщину» Аллы Суриковой. С Леонидом Куравлевым у них очень удачный получился тандем.

* * *

Маме вообще везло на хороших режиссеров. Сергей Параджанов ее много снимал, он часто бывал у нас. Сережа вообще был как член семьи, всегда забегал на Пикрис-гору. И мы то и дело к нему ездили.

Когда я начал рисовать, он очень поддерживал меня. Обожал мои рисунки. Мы очень дружили. Получается, вначале была его дружба с родителями, а потом и я сам с ним сблизился. Много раз бывал у него дома на улице Месхи.

Мы говорили и на грузинском, и на русском. Он прекрасно знал грузинский, родился же в Тбилиси. Но чаще, конечно, по-русски общался.

Он очень хорошо ко мне относился. Все время в Армению упрашивал с ним поехать: «Поедем, посмотрим историю, памятники».

Он трепетно относился к Армении. Обожал родину своих предков. Потом, когда я мастерскую сделал в Дигоми, рисовал там, он приходил и говорил — к тебе сюда, если не бросишь рисовать, приедет весь мир.

И вот так странно совпало, что я стал последним, кто видел его в Париже в день, когда он навсегда закрыл глаза.

У меня в столице Франции проходила выставка. В это же время Сереже стало плохо, и его тоже повезли в Париж.

У меня дома на самом видном месте стоит фотография: на ней они с мамой репетируют, уже в больнице это было, здесь, в Тбилиси. Параджанов хотел сделать картину «Исповедь». Но в первый же день съемок ему стало плохо.

Его забрали в Ереван. Из Армении он звонил папе: «Георгий, приезжай и забери меня домой, я хочу умереть в Тбилиси. Кроме тебя это никто не сможет сделать». Но отец не поехал, потому что поговорил с докторами и они сказали — мы его увозим в Париж, слишком серьезное положение. У него же был рак.

И эта его поездка на лечение во Францию совпала по времени с моей выставкой. Не забуду, как я пришел к нему в госпиталь в первый раз. Захожу в палату. На огромной стене установлен экран, рядом доктор со проектором. Сережа лежит, а на экране — слайды, на которых появляются мама, папа, мой брат Сандрик, еще какие-то люди. Это была съемка путешествия по Армении. Так Сергей просматривал свою жизнь.

Он с ума сошел от радости, когда я появился в дверях. Врач начал рассказывать, кто здесь был за это время — министр культуры Франции, Марина Влади… А Сережа так посмотрел на меня, что стало ясно: для него уже все кончено.

Через три дня я обещал еще раз навестить его. Пришел. Там уже какая-то суматоха была, доктора бегали. Я зашел, глянул на Сергея — такие испуганные глаза у него были. А вскоре он их вдруг закрыл. Я вышел из палаты, чтобы узнать, в чем дело. И доктор сказал мне, что, к сожалению, Параджанов впал в кому. Потом он уже в себя и не пришел, хотя еще дня три-четыре находился в госпитале. Так что фактически он умер в Париже. А затем его, подключенного к аппарату, доставили в Армению. И там уже наступил физический конец.

Очень жаль, что фильм «Исповедь» так и не состоялся. Софико должна была играть его мать. Наверняка получилась бы яркая работа.

У Софико и Параджанова были отношения, как у брата и сестры, и даже больше. Все друг про друга знали.

Сережа вообще очень открытый был, веселый, очень добродушный.

Сегодня его коллажи стоят баснословных денег. Многие пытаются на нем заработать. Я никогда об этом не думал, воспринимал его просто как очень талантливого человека. А он и сам знал, что после смерти будет очень почитаем.

Вообще каждый человек знает свой потенциал, особенно художник. Не верьте, когда кто-то говорит, что не знает. Лучший себе судья — это сам человек. Если он не дурак, конечно.

* * *

На тот месте, где дед построил дом, раньше был лес. Сюда приезжали гулять тбилисцы. Город на этом месте заканчивался. Район называется Варазисхеви, это был уже пригород.

Миша и Верико где-то в лесу поцеловались, и буквально на этом месте появился дом. Дедушка обещание сдержал. Оказался человеком слова.

Дед был хорошим режиссером, снимал исторические фильмы, в том числе и о Сталине. Когда я рос, уже все было известно об этом человеке. Но я никогда не говорил деду, даже в пылу юношеского максимализма, как он мог прославлять Сталина, мол, неужели не понимал. Никогда. Я не считал себя в праве это делать, во-первых. А во-вторых, хорошо понимаю ту эпоху и тех людей искусства, которые жили и творили в то время.

Они верили. Это, конечно, было странно. Знали же про жертвы, про то, что вокруг происходит, про страх. Но при этом искренне верили.

А бабушка, наоборот, антисталинисткой была. Случались ли у них из-за этого с дедом какие-то стычки — неизвестно. При нас ничего такого не происходило. Хотя мама рассказывала — бывало. Она сама ненавидела и Сталина, и Берию.

У бабушки и дедушки было самое главное — любовь. И уважение к таланту друг друга.

Я читал их переписку. Миша ведь одно время работал в Москве.

О чем были письма? Военное время стояло, что тогда они могли написать? Самые простые вещи. Например: «Миша, пришли гречиху». Главным было — сохранить себя и детей. Чтобы выжить.

Бабушка писала деду, что Софико начала играть на рояле, хорошо учится, изучает английский язык.

А вот когда деда не стало, Верико начала писать ему совсем другие письма.

Она была закрытым человеком. Не выговаривалась с нами, а все свои переживания и мысли доверяла бумаге и писала, писала все время.

Не знаю, где эти письма, я должен найти. Мама говорила, что находила что-то, но многое уничтожила сама Верико…

А какое пронзительное письмо Верико написала Фаине Раневской. Как хорошо, что оно сохранилось.

(не могу не привести здесь текст этого блистательного и трогательного послания великой актрисы:

«Дорогая моя, любимый друг, Фаина! Вы единственная, кому я писала письма, была еще Меричка — моя сестра, но ее уже давно нет, сегодня нет в живых и вас, но я все-таки пишу вам — это потребность моей души. Думая о вас, прежде всего вижу ваши глаза — огромные, нежные, но строгие и сильные — я всегда дочитывала в них то, что не договаривалось в словах. Они исчерпывали чувства — как на портретах великих мастеров. На вашем резко вылепленном лице глаза ваши всегда улыбались, и улыбка была мягкая, добрая, даже когда вы иронизировали, и как хорошо, что у вас есть чувство юмора — это не просто хорошо, это очень хорошо — ибо кое-что трагическое вы переводите в состояние, которое вам нетрудно побороть, и этому помогает чувство юмора, одно из самых замечательных качеств вашего характера. Фаина, моя дорогая, никак не могу заставить себя поверить в то, что вас нет, что вы мне уже не ответите, что от вас больше не придет ни одного письма, а ведь я всегда ждала ваших писем, они нужны были мне, необходимы… Я писала вам обо всем, что радовало, что огорчало. И я лишилась этого чудесного дара дружбы с вами, лишилась человека с большим сердцем. Моя дорогая, очень любимая Фаина, разве я могу забыть, как вы говорили, что жадно любите жизнь! Когда думаю о вас, у меня начинают болеть мозги. Кончаю письмо, в глазах мокро, они мешают видеть. Ваша всегда Верико Анджапаридзе».)

Я, кстати, очень хорошо помню Раневскую. Бабушка всегда меня к ней водила, когда ездила на гастроли в Москву. Я обожал Фаину Георгиевну. В ее квартире бывал несколько раз. Маленький был, но она общалась со мной, как с равным, шутила, играла. Она вообще была потрясающе веселый человек.

Они с бабушкой дружили. Раневская с ума сходила по Верико, ценила ее, как драматическую актрису. Верико в Москве всегда такое отношение встречала от великих театральных старух — Гоголевой, Яблочкиной, других легенд. Все к ней как к мэтру относились.

* * *

Не скажу, что Верико была очень верующим человеком. В храм не ходила. А дома иконы были, конечно.

Расскажу одну историю. Когда ее сын Рамаз (у него был рак) умер, бабушка вынесла все иконы из комнаты. Но она очень симпатизировала нашему Католикос-Патриарху Илие Второму. Он тогда был совсем молодой. Помню, как он приходил к бабушке. Беседовал с ней, хотел, чтобы она вновь уверовала.

И лет через 5–6 после смерти Рамаза иконы начали снова появляться в ее комнате. Уже незадолго до ее собственной смерти.

Илия Второй по-доброму вспоминает Верико. Когда со мной встречается, все время напоминает о бабушке. Он сам и отпевал ее. В том самом доме, что построил дед.

Нас с братом крестили, когда дедушка умер. По традиции, когда дома покойник, те, кто не крещен, должны креститься. В тот день забрали в церковь меня, брата и моего отца, который тоже был некрещеный.

И крестили всех троих в соборе Сиони. Крестной матерью Сандрика стала Нани Брегвадзе, отца крестил Авто Варази, знаменитый художник. (Авто сыграл роль Пиросмани в одноименном фильме Георгия Шенгелая. — Примеч. И.О.)

А меня крестил Ираклий Меладзе. Такой знаменитый боксер был, чемпион Советского Союза. Ираклий был очень близким другом отца.

У деда были большие похороны. Гроб выносили из Дома кино. Помню, полгорода его провожало в последний путь. Михаила Чиаурели очень любили, а его фильмы смотрят и сегодня, они поистине народные. Чего стоит одна только лента «Рац гинахавс вегар нахав» (в переводе с грузинского «Что раз увидел, больше не увидишь». — Примеч. И.О.)

Похоронили его на территории киностудии. Потом там планировали создать Пантеон выдающихся кинематографистов. Но со временем все изменилось, студию продали. И решили дедушку перезахоронить на Мтацминда, рядом с могилой бабушки.

* * *

Мама обожала море. Каждый год отдыхала в Кобулети. Потом уже купила для себя квартиру в Гонио, неподалеку от турецкой границы. Жилой дом стоит прямо на пляже. Там же квартира и у Бубы Кикабидзе. Жаль только, что в той квартире она успела провести только одно лето.

Ее болезнь… Мама до конца ничего нам не говорила. Надеялась, что удастся справиться. А потом уже, наоборот, мы обо всем знали и не говорили ей.

Когда с человеком такое происходит, вполне естественно, что он никак не хочет поверить, что смерть может приблизиться так близко. Настолько сильное это чувство — жажда жизни. Вот она и боролась.

Так получилось, что в Тбилиси никто ей строго и прямо не объяснил всю серьезность ее болезни, не встретилось такого врача, который бы сразу сказал — нужна операция. А кто на операцию пойдет, если говорят, что еще можно подождать?

А потом уже оказалось поздно. Ей сделали операцию. Но…

Она думала, мы не знаем, что происходит. Но очень боролась. Даже не приняла Католикос-Патриарха. Святейший звонил, говорил, что хочет прийти, он знал, что ей остались считанные дни. Но она сказала: я не позволю себе, чтобы вы пришли, и я встретила вас не на ногах.

В конце, в пятницу это было, согласилась принять Святейшего в воскресенье. А в субботу она ушла.

И мне Католикос-Патриарх сказал, что она нарочно обманула: знала, что в субботу уйдет… Знала.

Когда счет пошел на дни, я спросил у докторов: сколько ей осталось? Они ответили — месяца два. Мама неделю не продержалась.

Мой маленький сын находился в Бакуриани. Я поехал за ним. И остался там на два дня. Вечером мне позвонила жена и сказала, что Софико стало хуже. Я тут же забрал сына и вернулся в Тбилиси.

Ночью, когда зашел домой, Софико произнесла: «Слава Богу, ты дома… я могу свободно уйти. Я ждала тебя». Закрыла глаза и уснула. Под утро ее не стало…

Она была счастливым человеком. Во-первых, родилась в счастливой семье. Замечательные родители у нее были. Во-вторых, и это главное для человека — использовала свой талант до конца. Сумела себя реализовать.

Для человека это огромное счастье. Все мы смертны, у всех свое время, главное — использовать его.

Мама всегда об этом говорила, это было ее наставление. Она повторяла: «Никуша, у тебя есть определенный талант, используй его. Верни Господу то, что он тебе дал. Не трать попусту время».

А я много времени потерял. И она всегда переживала из-за этого.

Сейчас тоже трачу, наверное, но не так безрассудно, как прежде. Думаю, что мое призвание — это рисование, живопись. И я больше времени должен посвящать этому.

Подводя итог, хочу сказать: нельзя заставить полюбить человека. Это невозможно. А Софико любят, и это чувство искреннее.

Ее уже больше шести лет нет с нами. А ее не забывают.

Самое дорогое выявляется в отношении простых людей: продавщиц, цветочниц, стоянщиков. Я захожу в магазин, и женщина за прилавком при виде меня начинает плакать. И она ведь не играет. Разве это не чудо?

Зритель чувствует личность. Софико тоже была простым человеком, горой стояла за сотни людей, порою почти незнакомых. Ко мне не раз потом подходили со словами: «Твоя мама спасла мне сына, твоя мама сделала мне квартиру».

Она была таким человеком, что никогда не ленилась помочь. Пришел бы дворник со своей проблемой, Софико оделась бы, пошла вместе с ним и добилась всего для этого человека.

Маму воспринимали как защитницу.

После ее ухода незнакомые люди говорили мне: «Не только ты потерял маму, она была и наша мать».

Она и сейчас за нашей спиной. Когда я что-то делаю, то равняюсь на нее и стараюсь не опозорить ее имя. Для меня это очень важно.

Андрей Тарковский

(сын режиссера Андрея Тарковского)

Сын за отца

ИЗ ДОСЬЕ:

«Он снял всего 11 фильмов, при этом три из них были студенческими работами. Но зато остальные стали легендами — «Зеркало», «Солярис», «Ностальгия», «Жертвоприношение». Можно не видеть этих лент, но не знать имени их автора, пожалуй, невозможно — Андрей Тарковский.

Его фильмы, как сегодня принято говорить, из разряда тех, что в телепрограмме обозначают примечанием «не для всех». Но и сам Тарковский был из этой же категории. При этом его фамилия была, да и остается, на устах у всего мира.

Первый раз она зазвучала после громкого успеха его ленты «Иваново детство». 30-летний выпускник ВГИКа стал лауреатом престижнейшего Венецианского кинофестиваля. Следом за призом в Италии — награда Каннского кинофестиваля и мировой триумф «Андрея Рублева».

Когда мне сказали, что на вечере в честь выхода в свет литературного номера журнала «Сноб», посвященного ностальгии, присутствует сын Тарковского, сомнений не было — я должен с ним познакомиться. Хотя когда потом с восхищением рассказывал о знакомстве с сыном гения, лишь у половины собеседников видел ожидаемый мной интерес. Правда, и вопроса о том, кто такой Тарковский, тоже не прозвучало…

В 1984 году на пресс-конференции в Милане случилась мировая сенсация — режиссер Андрей Тарковский заявил о своем нежелании возвращаться в Советский Союз.

Со стороны все складывалось более, чем идеально. В 1981 году Тарковский получает звание народного артиста России. А спустя три года, как гром среди ясного неба, на пресс-конференции в Милане звучит его заявление о нежелании возвращаться в Советский Союз. Правда, за границей Тарковский сумел снять всего один фильм. В 1985 году великого режиссера не стало…

О том, каким Тарковский был в обычной жизни, мне и было интересно расспросить его сына, Андрея Тарковского-младшего.

Великий режиссер был женат дважды. В браке с Ириной Рауш на свет появился Арсений, старший сын Тарковского. Во втором браке с Ларисой Кизиловой родился Андрей, мой сегодняшний собеседник.

Андрей Андреевич родился в 1970 году в Москве. Живет в обожаемой отцом Флоренции, в той самой квартире, которую режиссер в свое время получил от итальянских властей и в которой ему самому довелось прожить всего-ничего.

В этот раз в Москву Андрей Андреевич приехал всего на три дня. В 300 км от столицы, в поселке Мясной Рязанской области, он мечтает организовать музей отца. Тарковский-младший всю жизнь занимается популяризацией творчества великого родителя, являясь президентом Международного института Андрея Тарковского.

За пару часов до самолета он нашел время, чтобы ответить на мои вопросы.

— Андрей Андреевич, а Вы должны любить фильмы Тарковского?

— Не должен, но я их люблю.

— А разве Вы можете не любить фильмы своего отца?

— Даже не задумывался об этом… Но я их люблю не из-за того, что это фильмы моего отца. Первый фильм Тарковского, который я увидел, было «Зеркало». Я присутствовал на съемках, маленький совсем был, года три-четыре мне исполнилось. Помню какие-то кадры, сцену пожара прекрасно помню.

Потом был «Сталкер». Я уже сам пошел в кинотеатр, куда-то даже специально поехал в Подмосковье — фильмы отца ведь шли в каких-то второго сорта кинотеатрах, власти относились к отцу свысока. С тех пор я фильмы Тарковского очень люблю. Каждый по-разному.

— А у Вас нет книги об отце?

— Нет. Я не думал писать, потому что все пишут…

— По-моему, даже те, кто просто один раз мимо Тарковского проходил…

— Да-да, поэтому мне не хочется писать, я предпочитаю другое. У меня огромный архив отца, мы собрали все материалы во Флоренции. Я сам публикую книги, дневники, все время посвящаю его наследию.

— Скажите, а когда Вы узнали про дневники Тарковского?

— Сразу после смерти отца, году, наверное, в 1987, мне было лет семнадцать. Первое издание увидело свет в Германии, это был двухтомник. Этим занималась мама, я не участвовал. Кроме записей отца там были мамины воспоминания и письма.

Незадолго до своего ухода мама успела сделать книгу, и в итоге во Франции увидела свет своего рода фото биография отца — мама прокомментировала фотографии из семейного архива. Правда, она говорила по-русски, а переводчик тут же записывал все на французском, мы хотели, чтобы мама успела увидеть книгу. В итоге на сегодняшний день у меня нет русского текста. Но я очень хочу, чтобы эта книга вышла и в России.

— А помните Ваши ощущения, когда Вы смогли впервые все это прочитать?

— Да, было очень интересно. Вообще, отец был человеком очень коммуникабельным, я и до чтения знал многое. Такого, чтобы он что-то там прятал, не было. Поэтому для меня в его дневниках не было сюрпризов. Единственное, чего не знал — это его переживаний, связанных со здоровьем. Он скрывал свои страдания, не хотел, чтобы они отражались на детях. Вот это было, пожалуй, самым сильным впечатлением.

— А как он писал?

— Он писал дневники каждый день. Ну, старался, по крайней мере. Во время съемок писал меньше, потому что у него есть еще рабочие дневники. По каждой картине отдельно — более технические, тоже очень интересные.

У него была своего рода дисциплина — сесть и начать писать. Он и меня заставлял. Но, к сожалению, я не воспользовался его предложением. Я непостоянен и это мой порок. А отец старался. Он вообще был человек очень методичный, любил систему. Например, в «Жертвоприношении» звучит его собственная фраза — надо что-то делать постоянно. При этом неважно что. Например, человек утром встает, берет стакан, наполняет водой из-под крана, подходит и сливает в унитаз. Даже это надо делать каждый день, на протяжении всей жизни.

— Зачем?

— Тогда что-то произойдет. То есть необходимо совершать какое-то постоянное действие. Ну, это может немного своеобразно, но такая у него была идея. И он писал дневник до последних дней, пока мог. Там последняя запись сделана в ноябре. А в декабре он уже умер.

— Тарковский знал иностранные языки?

— Итальянский язык неплохо знал.

— У вас ведь была драматическая история с выездом за рубеж. После того, как Тарковский объявил о решении остаться в Европе, Вас не выпускали к родителям.

— Это сложная история. Отец уехал снимать «Ностальгию». Проект фильма вообще начался в 1979 году, или даже раньше. С Тонино Гуэрра они начали писать в Москве сценарий, часть картины должна была сниматься здесь, часть — в Италии. История первоначально была немножко другой, вообще было 5–6 версий, как обычно у Тарковского. Сценарий менялся даже во время съемок, это был такой бесконечный процесс. После «Сталкера» началась катавасия, история совместного производства с Италией. Все это было чрезвычайно сложно. Отец не работал, а занимался контрактом, договорами. В итоге потом все пошло совсем не так, как планировалось изначально.

Когда «Ностальгия» была закончена и в 1983 году показана на фестивале в Каннах (картина получила Приз за режиссуру, Приз ФИПРЕССИ и Приз экуменического жюри. — Примеч. И.О.), снова начались неприятности. Во Франции тогда находился Сергей Бондарчук, который пытался дискредитировать отца. И отец понял, что если вернется в СССР, то он вообще ничего снимать не будет. По крайней мере, в тот период. И он решил остаться, сказав, что хочет сделать несколько проектов — «Борис Годунов», «Гамлет», которые здесь ему не позволяли запустить. Он не собирался отказываться от советского гражданства, просто хотел поработать на Западе. Но ему не позволили. Тогда он и дал пресс-конференцию в Милане.

В итоге отец с мамой остались, а меня в течение следующих нескольких лет не выпускали. Родители находились за границей, мама была вторым режиссером на картинах отца, а я был заложником. Меня выпустили, только когда узнали, что у отца рак, что он уже неизлечимо болен.

— А с кем вы жили?

— С бабушкой, маминой мамой. Ее звали Анна Семеновна Егоркина. Она по профессии была портной, шила платья, делала очень красивые вещи. Может быть, в другой ситуации могла бы стать успешным кутюрье. Она маме все платья делала. Мама не покупала ни одного наряда в бутике, на приемы всегда ходила в платьях, сделанных бабушкой. Фантазия у нее была невероятная. Удивительные руки. Когда у нее уже было очень плохое зрение (ведь бабушка с 14 лет работала), она потом практически наощупь делала вещи.

— Родители были в Италии, Вы — в Москве. Хоть как-то общались?

— По телефону Когда они уехали, мне было 12 лет, а увиделись мы, когда мне уже исполнилось 16. Для мальчика это, поверьте, не самый простой возраст.

— К тому же вам в Москве наверняка приходилось слушать об отце какие-то не самые добрые слова?

— Слушал, но относился спокойно, про него всегда что-то говорили. А в тот период даже и говорили мало, потому что от нашей семьи после заявления Тарковского о решении остаться на Западе, все отвернулись и куда-то пропали. У нас тогда все чего-то боялись.

— А как к Вам в школе относились?

— Нормально…

— Или там просто не знали, кто такой Андрей Тарковский?

— Нет, там знали. Просто приличные были учителя и школа.

— А Вы понимали, почему не видите родителей?

— Ну конечно. Я же видел все эти истории с бюрократами советскими, когда каждый фильм приходилось «пробивать» по несколько лет. За 20 лет отец снял только 4 картины.

— А мама тоже не могла к Вам приехать?

— Нет, не могла. Если бы она приехала, ее бы потом просто не выпустили.

— А Вы у бабушки спрашивали, почему все так происходит?

— Нет, я понимал, что отец хочет снимать кино. Он сказал, что хочет поработать 3–4 года за границей. Я просто ждал выезда, был уверен, что уеду, абсолютно четко знал, что рано или поздно это случится. У меня как-то в голове это отложилось. И это мне помогало. И отец тоже говорил, что мы скоро увидимся, каждый раз по телефону говорил. Но, конечно, эти годы в разлуке были тяжелыми.

— Наверное, когда отец звонил по телефону, сразу начиналась прослушка.

— Да, слушали, конечно, и письма вскрывали. Но это воспринималось нормально. Так происходило не только после его отъезда, наш телефон был под контролем всегда.

— А бабушка никогда не говорила — почему нельзя здесь жить, снимать советские фильмы?

— Нет, отца все поддерживали. И мама, и остальные прекрасно понимали, кто такой Тарковский, что для него творчество — это самое главное. Из домашних его никто никогда не обвинял. Нет, ни в коем случае… Он был человек творческий и жил для того, чтобы снимать кино.

— Ас дедом Вы общались? Арсений Тарковский ведь был большим поэтом и яркой личностью.

— Когда отец был здесь, мы общались. А потом… Решение отца остаться за границей нас немножко отдалило, потому что Арсений Александрович был против того, чтобы сын не возвращался. Деда я видел только несколько раз. С отцом мы ездили навещать его, он тоже не очень часто с ним общался. Они любили друг друга, но у них была такая любовь на расстоянии.

— Арсений Тарковский был очень известный поэт в те годы?

— Он был очень известный среди знающих людей.

— А в школе Вы говорили, что ваш любимый поэт — Арсений Тарковский?

— Я говорил, что это мой любимый поэт, но учителя сразу переводили тему на другое. Тогда на имя деда существовало своего рода табу…

— А это правда, что его не выпустили на похороны сына? Арсений Тарковский пережил Андрея на два года…

— Я не могу вам точно сказать. Видимо, он уже был болен, ему было тяжело ехать даже психологически.

— А Вы, получается, поехали проститься? Когда это произошло?

— В январе 1986 года. Мне уже было 15 лет, отец меня не узнал практически. Мы с бабушкой прилетели в Париж, потому что президент Франции Миттеран прислал Горбачеву телеграмму с просьбой о том, чтобы нас выпустили.

Нас встречала мама, журналисты. Нас сняла с трапа самолета служба безопасности президента. Сразу посадили в машину, ни контроля не проходили, ничего. Отец не смог нас встретить, он уже не мог даже вставать с постели.

— Вы легко нашли общий язык с мамой?

— С мамой да. Мы ведь часто говорили по телефону. Конечно, они меня воспринимали еще одиннадцатилетним ребенком, а я уже был 15-летний юноша.

Мы сначала приехали и жили некоторое время под Парижем на вилле у Марины Влади и Леона Шварценберга. Это муж Марины, он был лечащим врачом отца. Потом сняли квартиру в Париже. В этот город отец приехал лечиться, Слава Ростропович посоветовал. Считалось, что там лучшая онкологическая школа в Европе.

— Отъезд в Париж для Вас был неожиданностью?

— Нас выпустили за сутки, мы ничего не знали о предполагаем отъезде. Нам позвонили домой, потом приехали из КГБ, посадили в машину, повезли в посольство на визу. Мне дали паспорт, хотя мне еще не исполнилось на тот момент 16-ти. При этом даже не пришлось выходить из машины, они сами все сделали, час мы проездили попусту. И на следующий день нас выпустили, мы улетели. Все решилось в течение суток.

— Видимо, какая-то до этого работа шла.

— Нет, я думаю, работы никакой не шло, просто распорядился Горбачев — выпустить немедленно. Он мне потом так и сказал.

— Вам лично Горбачев сказал?

— Мы с ним встречались неоднократно. Конечно, уже много лет спустя после нашего отъезда к отцу. Михаил Сергеевич был на нашем вечере в Москве, посвященном отцу. Очень долго, минут 40 говорил про тот период, про то, как вообще получилась эта история с отцом.

— Для Вас был большой шок, когда вы приехали в Париж?

— Для меня нет, поскольку я все эти годы постоянно готовился уехать, мысленно жил между Россией и Западом. Я себе много представлял, естественно, что может себе представлять мальчик из Советского Союза, когда уезжает на Запад. Но потрясения не было. Больше шок был, когда я увидел отца в больнице. Мне ведь никто не сказал, что он болен, что у него рак. В день приезда сказали только, что у него воспаление легких и поэтому он не может прийти. Хотя бабушка все знала уже в Москве, естественно. Я до сих пор не могу понять, почему мне не сказали правду. После этого все остальное — Запад, Париж, отъезд из Союза — отошло на второй план.

— То есть Вы поняли, что, фактически, приехали провести вместе последние дни отца…

— Ну да, в какой-то степени, хотя надеялся, что он выздоровеет. В течение года даже были какие-то улучшения здоровья. Мы успели посидеть в кафе и выпить пива вместе, отдохнуть на море.

— Вам легко было с ним?

— С ним мне было очень легко. Всегда, у нас были очень хорошие отношения. Он меня очень любил и я его, естественно, тоже. Хотя отец был сложный человек, я с ним не раз спорил. Из-за чего? В те времена споры были глупые — о музыке. Я слушал что-то, а отец говорил, что это не музыка, а шум. В принципе, он был прав. Но, тем не менее, в те годы это вызывало во мне какое-то негодование.

— А отец Вам говорил, чем Вы должны заниматься?

— Да-да, он уже все спланировал. Я должен был заниматься кино и работать с ним. Сначала — учиться, потом сам снимать. Я не стал спорить с ним.

— Но знали, что не будете это делать?

— Да, в то время я не хотел этим заниматься. Я поступил в университет, занимался два года физикой. Потом перешел на гуманитарный факультет.

— А сколько Вам было лет, когда вы узнали, что у Вас есть старший брат и, соответственно, что у отца до встречи с Вашей мамой была другая семья?

— Я маленький был. Но был рад, что у меня есть брат. К тому, что была семья до нас, относился нормально. У мамы ведь тоже до встречи с отцом была семья, я рос вместе со своей старшей сводной сестрой Ольгой. Она сегодня живет в Париже, занимается дочкой, воспитывает… Она замужем за итальянцем.

— Тарковского, наверное, окружали интересные люди.

— Рядом с отцом всегда было интересно находиться рядом. Если говорить о моих самых ярких впечатлениях детства, то они связаны с Володей Высоцким, который часто приходил к нам. Я помню его очень хорошо. Он приходил по праздникам часам к девяти вечера. Выводил меня на балкон и дарил салют. Говорил, что держит его в своих руках. То есть, когда начинался салют, он разжимал ладонь и говорил — это для тебя. Я так его и звал — «дядя Салют». Я был уверен, что это он приносил салют.

— Тарковский ведь очень дружил с Сергеем Параджановым?

— Да, конечно. Параджанов часто у нас бывал. И мы ездили к нему в Тбилиси. У отца там были какие-то выступления, мы провели в Грузии дней десять.

— Мне рассказывали в Тбилиси про забавный эпизод, произошедший, видимо, во время того самого приезда Тарковского в Грузию. Встретив вашего отца на вокзале, Параджанов отправился с ним гулять по проспекту Руставели. Имя Тарковского было известно, а в лицо его практически никто не знал. И Параджанов решил этим воспользоваться. Он предлагал встречным: «Хотите увидеть живого Тарковского? Давайте 3 рубля». Получив деньги, Параджанов говорил: «Смотри, вот он». И показывал на идущего рядом с ним Вашего отца.

— Постоянно с ним такие шутки были, он был человек удивительный. Отец, зная о его непростом финансовом положении (Сергею ведь тоже не давали снимать кино), подарил ему кольцо. И Параджанов после ухода отца из жизни мне это кольцо вернул. Передал, когда мы встретились с ним в Париже. Он лежал в той же клинике, где умер отец. Это кольцо у меня сейчас, я его храню, как реликвию. Обычное такое золотое колечко с камушками сапфира, никакой большой ценности не имеет…

Сережа очень любил отца, считал его лучшим режиссером. Не забуду, как он меня водил по Тбилиси, показывал мне все эти улочки, музей Пиросмани. Он фантастически рассказывал. Отец тоже был хорошим рассказчиком, но Параджанов был более сказочным, что ли. Дом у него был удивительный, комната, в которой он жил…

— …и с потолка которой постоянно во время дождя капала вода. Чтобы как-то защитить жилье, Параджанов подвесил к потолку зонтик. И все восхищались — надо же, как оригинально. Так ведь и у ваших родителей было. Я читал, что Софи Лорен, навестившая Тарковского и увидевшая стоящие по всему дому банки с водой, воскликнула: «Боже, он собирает святую воду!». А у Ваших родителей просто протекала крыша.

— Да, это было в их первой московской квартире, был старый дом. Всякое случалось. Отключали, например, свет. Не было возможности зарабатывать, ему не давали работать. Халтурить не халтурил, не собирался до этого опускаться. Он хотел снимать кино. В Советском Союзе с этим было непросто.

— В итоге Ваша семья обосновалась в Италии?

— Отцу нравилась Италия, он хотел жить в этой стране. В Париж он попал из-за болезни. А во Флоренции хотел жить и работать. И мне тоже очень понравилось в этом городе. Я там остался, надо было идти в школу, а отец опять уехал в Париж. Потом я приехал туда уже на похороны. Когда он умер, меня рядом не было. К сожалению. Мне опять же не сказали. В очередной раз….

— Тарковский понимал, что ему остались считанные недели?

— Нет, не думаю. Ему стало хуже, конечно, но рак иногда дает надежды, постоянные подъемы чередуются со спадами. И тут уже сложно сказать, даже врачи не могут никогда прогнозировать. Ему вообще сказали в Швеции, когда поставили диагноз, что осталось около месяца жизни. А он прожил год.

— Он трепетно относился к своему здоровью, следил за собой?

— Он не столько любил лечиться, сколько любил все, что касается всех этих духовных практик, в те годы это было очень популярно. Ходил к Джуне, дружил с ней, лечился и учился у нее, его все это интересовало. Он занимался йогой, медитировал.

— Тарковский был фаталистом?

— Он принял свою судьбу. Он интересно пишет в дневниках, что каждый знает, что умрет. Все знают, что рано или поздно это случится. Но когда человек точно знает дату, когда это произойдет, вот тогда становится невыносимо.

Но у него, тем не менее, была энергия, он до последнего писал проекты фильмов. Если мы посмотрим на запись, сделанную всего за месяц до смерти, то увидим, что он пишет о том, как и какие картины нужно ставить. Удивительная сила, он был до последнего уверен, что поправится.

Последние две недели отец уже не мог писать, находился под морфином. Уже были такие боли, что он не чувствовал ничего… В итоге у него просто не выдержало сердце, болезнь зашла так далеко, что организм был изможден. А до этого — постоянные записи о том, что надо жить, надо работать.

— Расскажите про судьбу мамы. С Ларисой Кизиловой Тарковский познакомился на съемках?

— Да, «Андрея Рублева». Я думаю, родители были натурами взаимодополняющими. Отцу нужна была энергичная женщина, сильный человек. Чтобы быть рядом с отцом, нужно было иметь огромную силу. И характер, энергию. Ну и потом мама ему посвятила свою жизнь, себя всю.

Когда отца не стало, она прожила несколько лет только благодаря своей энергии — организовала фонд, занималась популяризацией его творчества, пыталась создать что-то. Это единственное, что ее держало. Благодаря ей книги вышли, дневники.

Мы с мамой были достаточно дружны. У нее был сильный характер. Она сделала так, чтобы отец мог только работать. Он не знал, кто оплачивает счета, его материальная сторона жизни не касалась. Все взяла на себя мама. Главное — не отвлекать, главное — чтобы он работал, главное — тишина. Если отец пишет, по дому все ходят на цыпочках…

Она ушла через 10 лет, потому что уже не было какого-то смысла жить. Она любила его безумно. Иногда об этом говорила, у нее было чувство грусти. Я даже из-за этого с ней ругался, говорил — живи, надо жить, надо продолжать. Я чувствовал, что в ней что-то сломалось.

Но она так и не смогла пережить его смерть…

— Кто из родителей был более мудрым человеком?

— Наверное, отец. Он был очень умным, у него была чрезвычайная интуиция. Даже, как говорят, женская, огромная, удивительная интуиция. Благодаря ей он все схватывал, даже не понимая иногда суть вопроса, не говоря на языке. Мама была человеком эмоциональным. Они друг друга дополняли. За сильным человеком должна быть сильная женщина.

— А правда, что родители общались друг с другом на «Вы»?

— Да, у них была такая игра — не игра, а, скорее, взаимоуважение.

— То есть обращались к друг другу по имени-отчеству?

— Нет, по имени — Лариса, Андрей, но на «вы».

— Как интересно.

— Причудливо, но интересно.

— Жизнь в Европе для вашей семьи материально оказалась легче?

— Там было проще. Потом, естественно, все деньги шли на лечение. Но больших денег у него и не было. Снял только две эти картины. Купил небольшой дом. Гений — это одно, а законы кинорынка — другое. Отцу пришлось отказаться от прав, чтобы получить деньги на картины. В итоге после него осталось лишь 2 чемодана вещей.

— Его отпевали?

— В русской церкви Александра Невского в Париже. На ступенях храма друг отца, Мстислав Ростропович, сыграл сюиту для виолончели Баха…

— Отец был верующий человек?

— Да, конечно. Он нечасто ходил в церковь, но глубоко верил. У меня осталась его библиотека. В последний год он очень много читал религиозной философии, Бердяева, Соловьева, Флоренского.

— А с вами он говорил на эти темы?

— Говорил, конечно.

— Можно сказать, что он Вами занимался?

— Он мной занимался очень, мне кажется, правильно. Во-первых, своим примером. Во-вторых, не старался говорить, что хорошо, а что плохо. А давал мне читать книги, слушать музыку. Он мне очень много рассказывал, делился своими мыслями и переживаниями. То есть не сюсюкался, а говорил взрослые вещи, интересные. Рассказывал постоянно то, что он читал…

— А когда Вы поняли, кто он? Его величину?

— Я уже знал с детства, кто мой отец. Это витало в воздухе. И когда уже живя в Италии я признавался, что моя фамилия — Тарковский, выяснялось, что все прекрасно знают отца. Для меня это, конечно, было очень важно. И до сих пор удивляет. Казалось бы, люди, не имеющие отношения к искусству, а прекрасно знают его картины. Случаются очень интересные истории. Многие приняли сан, стали священниками благодаря фильму «Андрей Рублев». Мне пишет иногда один настоятель монастыря, бенедиктинец. Он стал настоятелем именно после фильма. Он каждый месяц показывает картину Тарковского, они ее разбирают, медитируют, ведут беседу.

Я пытаюсь объяснить, что я не Тарковский, я сын, и не могу за отца ответить на какие-то сложные вопросы. Но все равно находятся почитатели творчества отца, которые пытаются узнать у меня то, что хотели бы спросить у самого автора «Андрея Рублева».

— Фамилия Тарковского в Италии и сегодня многое значит?

— Отца знают. На почте, где угодно. В Италии, да вообще на Западе, отношение к Тарковскому удивительное. Наверное, там его даже больше знают, чем здесь. Ценят, любят, относятся с каким-то пиететом. Нет никаких скандальных публикаций, нет зависти какой-то глупой, ненужной.

— А Вы сталкивались с проявлениями этой глупости, зависти?

— Ну иногда, когда вижу некоторые книги об Андрее Тарковском.

— Вы их читаете?

— Честно — мне неинтересно. Зачем? Я-то знаю, каким он был. Поэтому и не пишу, мне это не интересно. Важно, чтобы люди читали его. И смотрели его фильмы. А уж там пусть каждый выводы делает сам. Я могу сказать одно — отец останется в истории. Время еще расставит свои точечки.

Часть третья

Родня…

Любовь Брежнева

(племянница Леонида Брежнева)

Кремлевская Золушка

ИЗ ДОСЬЕ:

«Леонид Ильич Брежнев — на протяжении восемнадцати лет правитель советского государства. Обладатель всех высших наград и званий страны — Герой Социалистического Труда, четырежды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза, лауреат ордена «Победа».

Несмотря на всю противоречивость своего правления, в 2013 году был признан лучшим политиком СССР за всю историю.

Скончался в 1982 году в возрасте 75 лет.

Родной брат Леонида Брежнева Яков Ильич прожил 87 лет и умер в 1997 году.

Любовь Брежнева — дочь Якова Ильича, племянница Леонида Ильича. Автор книг о своей знаменитой семье. Живет в США».

Первая мысль, когда ее видишь: «Похожа или нет?». Она похожа. Не копия, конечно, но внешнее сходство с Леонидом Брежневым, что называется, налицо.

О том, что у генерального секретаря есть племянница, стало известно не так давно. Героиней семейной хроники Брежневых всегда была дочь Галина. О ней написаны сотни статей, опубликованы книги, сняты фильмы. Между тем как судьба ее двоюродной сестры Любови не менее драматична и интересна.

Сегодня Любовь Яковлевна (она дочь родного брата генерального секретаря) живет в Америке. И в Москве бывает наездами. В российской столице, где она пыталась устроить свою судьбу и где счастье было так возможно, ее больше ничего не держит.

Наша встреча оказалась возможна благодаря появлению на русском языке мемуаров Любови Брежневой. Перед тем, как начать беседу, я получил в подарок только что доставленный из типографии экземпляр: на обложке цвета кремлевской стены две фотографии — Любови и ее некогда всемогущего дяди, и огромная надпись: «Племянница генсека».

«Нравится?» — улыбаясь, спросила автор. И поведала о себе, своих родственниках, надзоре КГБ и многом другом…

— Родилась я на Урале, моя мама из казачества. Прадед был казачьим атаманом. Родители познакомились во время войны. Папа вместе с металлургическим техникумом, где преподавал и в котором Леонид Ильич до войны был ректором, эвакуировался в Магнитогорск. И встретил 17-летнюю красавицу-маму, от которой скрыл, что женат. В общем, банальная история.

Мама узнала обо всем, когда была на 8 месяце беременности, получив письмо от жены отца. От пережитого шока у нее отнялись ноги. Но тем не менее с отцом жить она не стала. Сказала ему: «Если ты раз обманул меня, значит, и еще раз обманешь». Посадила его на поезд и отправила к семье. Позже у папы родилась еще одна дочь.

Я впервые встретилась с отцом, когда мне было 4 года. Мама разрешила ему приехать, когда собиралась выходить замуж. С тех пор мы стали общаться с папой. Хотя все равно мать старалась, чтобы я была ближе к отчиму.

* * *

А Леонида Ильича я увидела, когда мне было лет пять. Но по-настоящему мы познакомились в Магнитогорске, куда он приезжал по делам как первый секретарь ЦК компартии Казахстана. Мне тогда было уже 10 лет. Леонид Ильич был таким красивым мужчиной, что я даже спросила маму, почему она не вышла за него замуж.

Когда дядя стал расти в должностях, мама поменяла мою фамилию на отцовскую. И я стала Брежневой. Хотя при этом мама очень боялась, что из меня станут делать принцессу.

В общем-то, так оно и произошло. Правда, в своей знаменитой семье я была, скорее, на положении Золушки. Но у меня хорошая закваска и пребывание под сенью дядиного могущества меня не испортило.

Мама не отпускала меня в Москву, они долго вели с отцом переговоры. Леонид Ильич к тому времени был уже очень большим человеком в стране и хотел, чтобы все его родственники тоже перебрались в столицу. Я приехала сюда впервые в марте 1964 года. На разведку. Такая вся провинциальная, скромная, наивная, заранее всех обожающая. И я благодарна отцу за то, что он показал мне этот город с самых положительных сторон. Отрицательные я узнала сама, когда стала здесь жить.

Отец поселил меня в номере «люкс» гостиницы «Москва». Потом я поняла, что его сняли не столько для меня, сколько для того, чтобы вести там секретные переговоры с секретарями обкомов. Папа помогал брату в организации заговора по свержению Хрущева. Они шушукались, пили коньячок. А потом мы все вместе отправлялись в гостиничный ресторан на 7-м этаже, где за отцом был закреплен отдельный столик. Мы с папой были помешаны на домашней лапше и котлетах по-киевски. Нас в ресторане принимали, наверное, за ненормальных.

Во взрослые разговоры я не вникала, мне это было совсем не интересно. Я, как и все девчонки, мечтала стать актрисой. И отец, у которого одно время был роман с Екатериной Фурцевой (министром культуры СССР. — Примеч. И.О.), взялся устроить меня во ВГИК.

Екатерину Алексеевну мы застали на одной из загородных дач. Министр культуры лежала, свернувшись калачиком, на садовой скамейке. Когда папа ее разбудил, Фурцева кинулась к нему целоваться, приговаривая, что вопрос о моем поступлении уже решен и я завтра же стану сниматься в главной роли у Бондарчука. Больше к вопросу о моем актерстве мы не возвращались. Было решено отдать меня в институт иностранных языков.

Поступала я очень интересно. На экзаменах на меня смотрели, затаив дыхание, и дрожащей рукой ставили пятерки. Никто даже не слушал ту чушь, которую я несла. Экзаменаторы мечтали только о том, чтобы я поскорее убралась из аудитории. По идее, меня подобное отношение должно было бы радовать. Но я сразу поняла, чем за все придется платить.

Когда отец первый раз привез меня в институт, я попросила его оставить машину подальше от входа, чтобы никто не видел. В коридоре, как сейчас помню, стояли девочки. Я скромно подползла, такая вся провинциалка, и вдруг слышу как одна студентка с придыханием говорит: «Знаете, мы будем учиться с племянницей самого товарища Брежнева». Меня всегда убивало, что меня воспринимали лишь как племянницу Брежнева.

Так же произошло и с моим отцом. К нему было прибито клеймо «брат Брежнева». Он с этим жил, и с этим умер.

Как-то папа сказал: «Я всю жизнь носил обноски (дядя Леня был на 7 лет старше) после брата. И так из них и не вырос».

* * *

Отец был хорошим, милым, замечательным человеком, таким же как Леонид Ильич. Много лет проработал на металлургическом комбинате, был начальником цеха. Ходил в кепке, брезентовых штанах, и все знали его как Яшу. Когда Леонид Ильич стал большим человеком, он перевел брата в столицу.

Отца — как же, брат самого Брежнева — тут же устроили в Комитет по науке и технике, которым руководил Гвишиани, зять Косыгина. Он был назначен заведующим отделением. Первое время папа почти плакал, говорил, что не понимает, чем ему надо заниматься. Потом его перевели в министерство черной и цветной металлурги.

С ним сразу же все захотели познакомится, он стал вести бурную светскую жизнь, ходить в рестораны. В общем, пошло-поехало, и он начал спиваться.

Я тоже попала в довольно-таки незавидную ситуацию. С одной стороны, меня воспринимали как племянницу генсека. Но с другой стороны, его семья меня не принимала. Делала вид, что меня нет. А ведь каждому человеку неприятно, когда она него плюют. В особенности, если плюют сверху. А дядина семья поступала со мной именно так. Леонид Ильич пытался меня защитить, но куда там…

У отца с мамой даже был уговор, чтобы я общалась с дядей, а с его семьей ни в какие отношения не вступала. Я так и делала, да и с их стороны особой прыти наладить контакт не проявлялось.

Папу это очень расстраивало. Он даже плакал иногда: «Как же так, мою мурзилку обижают!». Но простим им это…

* * *

Жили они в основном на дачах. Одна была в Завидово, другая — на Рублевском шоссе. Очень скромные, надо сказать.

Виктория Петровна — дядина жена — сделала все, чтобы оттолкнуть нас с отцом от Леонида Ильича, и нагнала своих родственников. Мы с отцом последние годы ходили к дяде в его кабинет на Старой площади. Он был под номером шесть. И я всегда у отца спрашивала, как там дела в палате номер шесть. Папа очень злился.

В Москве у Брежневых была специальная однокомнатная квартира, в которой Виктория Петровна хранила подарки, полученные Леонидом Ильичом от разных стран. Как-то она, непонятно зачем, взяла с собой на ту квартиру отца. Он рассказывал мне, что на полу стояли коробки, на которых были написаны имена детей и внуков генсека.

«Первая леди» не ладила с братом мужа. Во время их очередной ссоры отец в сердцах сказал: «Дурак я, что не дал тогда Леониду отрубить ей башку».

Оказывается, как-то во время войны Виктория Петровна устроила мужу скандал из-за своего якобы чересчур скромного гардероба. Леонид Ильич в ответ на ее сетования молча сгреб все платья в одну охапку и топором изрубил на мелкие кусочки.

Когда у меня закрутился роман с немцем, дядю стало от меня «колотить». С Хельмутом, слушателем военной академии, мы встретились в квартире знаменитого кинорежиссера Романа Кармена.

Это была любовь с первого взгляда. В тот вечер в гостях у Кармена находилось много знаменитых людей. Актер Николай Черкасов предложил устроить тест на интеллект. Я пыталась отказаться, так как была невысокого мнения о себе и попросту боялась опростоволоситься. Но Черкасов настоял на своем. Хельмут тоже прошел тест. И представляете, наши с ним результаты были одинаковы!

Мы стали встречаться. Но сверху, видимо, была дана команда — остановить наш роман. Поначалу я стала замечать, что во время моего отсутствия в моей комнате кто-то бывает, у меня стали пропадать вещи и письма. А потом кагэбэшники и вовсе перестали стесняться.

Однажды меня вызвали на допрос и прямо сказали, что я должна прекратить общение со «своим фашистом». Я попыталась намекнуть, кто мой дядя и заявила, что генеральный секретарь очень любит свою племянницу. В ответ мне засмеялись прямо в лицо и намекнули, что очень часто подобные встречи заканчиваются самоубийством допрашиваемых. Это уже было чересчур!

Мы с Гельмутом решили подать заявление в ЗАГС и официально оформить свои отношения. Когда у меня отказались его принять, я заявила, что закон о запрете браков с иностранцами отменен. «Для всех, кроме племянницы Брежнева», — ответили мне.

Последней надеждой был разговор с дядей. Но он мой рассказ о романе с немцем воспринял довольно негативно. Назвал Гельмута «фрицем», а услышал его имя, неудачно пошутил: «Хорошо хоть, что не Адольф». На мою просьбу выпустить нас с Хельмутом за границу, ответил: «Тебя отпущу и другие побегут. И останусь я один с Косыгиным. Да и Косыгин по возможности свалит». Вскоре Хельмуту пришлось уехать из Союза и вернуться в Берлин.

В последние годы у нас с дядей были довольно сложные отношения. Хотя, как мне кажется, он относился ко мне с уважением. Потому что я была одной из немногих, кто всегда говорил ему правду в лицо. Он, правда, сердился, а однажды не выдержал. «Если ты такая умная, — сказал дядя Леня, — то садись на мое место. И я посмотрю, каково тебе тогда будет».

* * *

Отношения в их семье были сложные, недружные. Леонид Ильич плакал из-за своей семьи, я видела. Из-за детей, из-за жены.

Он был очень несчастным человеком. У него даже был комплекс неполноценности на почве своих непутевых детей. Когда Михаил Суслов (человек, которого считали «серым кардиналом» Советского Союза: в годы правления Брежнева именно Суслов определял идеологию страны. — Примеч. И.О.) начинал в компаниях разговор о том, в какой строгости и дисциплине воспитаны его дети, дядя говорил: «На что это ты, Миша, намекаешь? Не на балбесов ли моих? Ты прав, мне с ними действительно не повезло».

Суслов, кстати сказать, был одним из немногих, кто не злоупотреблял своей властью. Когда его дочь вышла замуж, он поселил молодых в своей квартире. Чего никак нельзя сказать о Косыгине или Андропове, о скромности которых ходят легенды.

Когда я встречалась на приемах с невесткой и дочерью Андропова, то всегда поражалась их элегантной и дорогой одежде, которые нельзя было купить даже в кремлевском магазине. Дядя в шутку называл Андропова «лубянским скромником».

Из всего своего окружения Леонид Ильич больше всех любил Черненко. Называл его своей самой верной собакой. На мой вопрос о других «соратниках», дядя сказал: «Другие на следующий же день после моей смерти придут поковырять мою могилу».

* * *

Единственным членом семьи Брежневых, кто отнесся ко мне доброжелательно, была Галина. Она была человеком с доброй душой. Хорошая, но заблудшая.

Я так говорю не потому, что она умерла. Галя действительно была неплохим человеком. Но на ее тусовки я никогда не ходила, ни она сама, ни ее друзья не были мне интересны. Галина, к сожалению, не вынесла то бремя славы и ответственности, которое выпало на ее долю. Она потеряла себя. Как и мой отец.

Он звал меня жить к себе — он тогда жил в Староконюшенном, где его соседом был писатель Михаил Шолохов. Я пару раз была на тусовках с балеринами, за которыми он ухаживал, и всякими делами. Когда к отцу приставили мальчиков из Комитета госбезопасности, Шолохов сказал ему: «Твои соглядатаи мне всех девочек распугают. Давай их обольем керосином». Я отказалась поселиться у отца. Он меня за это потом упрекал. Ты, говорил, лишила меня возможности проявить свои родительские чувства.

Они долго с дядей обсуждали, куда меня поселить и, в конце концов, дали комнату в общежитии МГУ. Сегодня меня удивляет, почему никому из них не пришло в голову сделать мне однокомнатную квартиру? Нет, они поселили меня в общежитии. И там уже эти мальчики из КГБ могли делать со мной все, что хотели. Романа с иностранцем мне так и не простили…

Незадолго до смерти Леонид Ильич позвонил отцу и сказал, что очень устал. «От чего ты устал?» — спросил папа. «От жизни», — ответил дядя и повесил трубку. Через несколько недель его не стало…

* * *

Зимой 1989 года мне позвонил один приятель и сказал, что в американском посольстве дают анкеты на выезд. Я тогда работала в обществе «Знание», в журнале «Твое здоровье». Писала какие-то статьи. На собеседовании в посольстве девушка, увидев мою фамилию, спросила: «Ну что, Вам было хорошо, а теперь плохо и Вы бежите?». Но в конце концов мне дали статус эмигранта.

Приехала я в Штаты без языка, без друзей. Первые 2 года были сплошным страданием. А потом ничего, привыкла. В 1995 году у меня там вышла книга. Но то, что опубликовано здесь, более откровенно. Хотя я сказала половину из того, что могла сказать.

Поначалу меня одолевали сомнения, стоит ли раскрывать секреты семьи? Но сами же Брежневы меня на это и подтолкнули. Когда им стало известно о моих переговорах с издательством, то они стали выставлять меня в глазах общества чуть ли не как самозванку и княжну Тараканову.

Ох уж эти родственники! Они ведь даже не дали денег, чтобы моего отца смогли похоронить по-человечески. В результате папу кремировали. А мне даже не сообщили о его смерти. Я какое-то время думала, что он живет в доме для престарелых…

В Америке у меня началась новая жизнь…

Провожая меня, начинающая писательница призналась, что не писала документальную повесть и не ставила своей целью очернить кого-то или, наоборот, превознести. Она просто поведала то, что считала нужным. И написала то, что за что ей не стыдно. Потому что сделала все это с любовью.

«Игорь, а Вы не женаты? — неожиданно спросила Брежнева. — Тогда я Вам подпишу книгу. Держите».

На улице я раскрыл подаренный экземпляр. На первой странице было написано: «С любовью от Любови»…

Ольга Мчедлидзе

(внучка певицы Веры Давыдовой)

Правда о «любовнице Сталина»

ИЗ ДОСЬЕ:

«Вера Давыдова — выдающаяся оперная певица. Ее дебют на сцене состоялся благодаря атаманше-анархистке Нине Киашко в Николаевске-на-Амуре в 1917 году. Одиннадцатилетняя Вера Давыдова работала в пекарне. И получила задание от хозяина принять участие в любительском концерте, который устраивала новоявленная правительница их города. Причем тому, кто провалится, угрожала чуть ли не казнь. А вот тому, кто выступит хорошо, атаманша обещала сажень дров.

Давыдова исполнила модный романс «У камина» и две песни. Ее выступление понравилось. Но не только голос привлек внимание атаманши — той приглянулись и японские ботинки, которые Вере подарила мать. В итоге на другой день Давыдова получила дрова и лишилась обуви, которая была реквизирована по распоряжению Киашко.

Училась в ленинградской консерватории, где состоялась ее встреча с будущим мужем, оперным певцом Дмитрием Мчедлидзе.

С 1932 года — солистка Большого театра. Народная артистка РСФСР и Грузии. Умерла в 1993 году в возрасте 87 лет. Похоронена в Тбилиси».

Веру Давыдову называли одной из лучших исполнительниц партии Любаши в «Царской невесте» Римского-Корсакова, Кармен и Аиды в одноименных операх Бизе и Верди.

Больше двадцати лет — и каких: с 1932 по 1956 годы — Вера Давыдова была самой яркой звездой Большого театра.

Именно в те годы на сцене «Большого» блистали Галина Уланова, Ольга Лепешинская, Мария Максакова, Иван Козловский, Сергей Лемешев. Бывший Императорский театр находился под личной опекой «красного императора» Иосифа Сталина, несколько раз в неделю приезжавшего в театр послушать любимых артистов.

Вера Давыдова была настоящей легендой. А сегодня о ней чаще всего вспоминают, лишь когда разговор заходит о Сталине, чьей последней любовью принято считать народную артистку.

Подобным титулом ее «одарил» писатель-эмигрант Леонид Гендлин, написавший книгу «Исповедь любовницы Сталина», которая представляет из себя будто бы монологи Давыдовой. Книга была опубликована уже после того, как певица прекратила свою оперную карьеру и находилась на пенсии.

Неудивительно, что история ее взимоотношений с самым сильным мира сего оказалась более интересной для публики, нежели записи ее выступлений. Которые, кстати говоря, почти и не сохранились.

«Исповедь любовницы Сталина» мгновенно стала мировым бестселлером. Ведь на страницах книги якобы воспоминаний оперной дивы представал не только Сталин, но и его окружение. Выходила этакая летопись жизни одной шестой суши.

* * *

Безусловно, достоверность изложенной в книге информации по сей день вызывает много вопросов. Вера Давыдова категорически отрицала свою близость с вождем. Да и о самом существовании книги она узнала почти случайно.

Хотя совпадений, действительно, немало.

Сталин любил «Большой», бывал на всех спектаклях Давыдовой. Да и в Москву ее перевели из Ленинграда аккурат после того, как не стало Надежды Аллилуевой.

Когда возникла идея восстановить оперу «Жизнь за царя» (теперь она должна была называться «Иван Сусанин»), главному дирижеру «Большого» Самуилу Самосуду позвонили из Кремля: «Вас правильно поймут, если Вы порекомендуете на главную роль заслуженную артистку Веру Давыдову».

* * *

Мне об истории Веры Давыдовой и ее истинных взаимоотношениях со Сталиным рассказала внучка певицы, которая сегодня живет в Тбилиси.

Познакомились мы совершенно случайно — я читал лекцию в одном из институтов Грузии, после которой состоялось неформальное общение с его сотрудниками.

Ольга Мчедлидзе во время импровизированного застолья сидела в стороне и была, казалось, погружена в какие-то свои мысли. Мне даже стало казаться, что ей настолько не понравилось мое выступление, что она осталась после лекции лишь из вежливости.

В этот момент нас и представили друг другу Конечно же, я слышал о том, какой выдающейся певицей был Вера Давыдова. Но почему-то первым делом на память пришли разговоры о том, что она была любимой певицей — и, как поговаривали, не только — Сталина.

Конечно же, самой Ольге (а молчаливой женщиной напротив меня оказалась именно она) я об этом не сказал.

А уже на следующий день я стоял возле старого дома в самом центре Тбилиси, неподалеку от Оперного театра, где последние годы своей жизни работали Вера Давыдова и ее муж Дмитрий Мчедлидзе.

Собственно, из-за мужа-грузина Давыдова и оказалась в столице Грузии. В 1952 году директора оперной труппы Большого театра Дмитрия Мчедлидзе направили руководить Оперным театром в Тбилиси. А вскоре вслед за ним туда переехала и Давыдова.

* * *

Мы сидели в полупустой гостиной некогда роскошно обставленной квартиры главной оперной дивы Советского Союза.

Ольга рассказывала об истории своей семьи, принося из соседней комнаты пухлые фотоальбомы, обложку которых украшали рисунки с идущим на лыжах Ворошиловым или пионерами-героями.

Меня фактически вырастила бабушка, мама с папой все время работали. А бабушка уже была на пенсии и могла заниматься внуками. Почти все свое детство я провела в этой квартире.

При мне к бабушке пришли ее китайские студенты, которых она во время своей поездки в Китай учила оперному мастерству Когда эти китайцы приехали в Грузию, то, конечно же, пришли в гости к бабушке. И попросили ее подписать им книгу Незадолго до этого один из грузинских писателей написал биографическую книгу о бабушке — о ее детстве, о том, как она начала петь, о работе в Ленинграде и Москве.

Бабушка тоже помогала писать эту книгу и, конечно же, обрадовалась, что работа переведена даже на китайский. Правда, она была не совсем довольна изданием, а потому сказала иностранным гостям, что вообще-то собирается немного переделать книгу и дополнить рассказ о ее работе в Большом театре.

«Каком Большом театре?» — удивились китайцы. И рассказали, что речь в книге идет вовсе не о творчестве Веры Давыдовой, а о ее любовных отношениях со Сталиным.

Когда бабушка в подробностях узнала содержание книги, то ей стало плохо.

Оказалось, что сочинение Гендлина, которое он выдал за якобы надиктованные ему воспоминания Давыдовой, в семидесятых годах вышло в Европе, почти мгновенно стало бестселлером во всем мире и было переведено на несколько языков. Мало того, в Голливуде по этой книге собирались снимать фильм.

Первым делом бабушка потребовала перевести для нее книгу на русский язык. Первыми текст прочли мы и решили бабушке его не показывать. Но не таким она была человеком, чтобы не добиться своего.

Можно представить себе ее чувства, когда она читала о себе и Кирове. Или о том, как ревновала Сталина к другой оперной диве, Валерии Барсовой.

В результате с ней случился сердечный приступ. И думаю, ее уход из жизни стал следствием этой книги. Она ведь ничем не болела.

Автор якобы воспоминаний певицы очень хитро подстраховался. В предисловии он написал, что однажды его пригласила к себе Вера Давыдова, и спросив, смелый ли он человек, рассказала историю своих отношений со Сталиным. А в конце будто бы предупредила, что когда книга выйдет, она ото всего будет отказываться.

При том, что книга написана от первого лица. Там, среди прочего, есть такие фразы: «Я нежилась в весенних солнечных лучах и, лежа на тахте, читала Мопассана». Полная чушь.

Бабушка на самом деле знала Гендлина. Он работал в оркестре Большого театра. Но был, скажем так, не самым приятным человеком и не самым хорошим музыкантом. Дело кончилось тем, что мой дед, руководивший в те годы оперой «Большого», уволил этого Гендлина. И тот, уехав за границу, таким образом отомстил деду. Ведь получалось, что бабушка была ему неверна.

Мало того, деду Гендлин тоже посвятил несколько строк в книге. Так, согласно его версии, именно благодаря всемогущим поклонникам Давыдовой сложилась и судьба самого Мчедлидзе.

Сергей Киров, ухаживая за певицей, сообщает ей о переводе супруга в Большой театр…

А ведь дед действительно был очень интересным человеком. Кончил школу в Кутаиси. Первое образование получил в Тифлисе, работал какое-то время юристом. А потом его пение услышали случайно за столом. И сказали, что с таким басом он должен учиться в консерватории.

Сперва он поступил в Консерваторию в Тифлисе. А потом уже его послали в Ленинград. У Дмитрия Мчедлидзе была успешная карьера. При том, что он был, как принято говорить, из неблагонадежной семьи. Его отца, священника, расстреляли за то, что он освятил храм.

Страшная была история. Их — нескольких священников — расстреляли не до конца, скорее ранили. И закопали живыми, земля над их могилой ходуном ходила. Жена Симона, моя прабабка, ходила к той могиле, но ее туда не пускали.

Потом, уже в наше время, прадеда причислили к лику святых.

В «Большом» Дмитрий Мчедлидзе был директором оперы в самую золотую эпоху театра, в 1930-е годы. А в Тбилиси уехал, потому что его сюда позвали.

Просьба была от тогдашнего Первого секретаря ЦК Грузии Мжаванадзе. Он лично попросил деда, и тот приехал поднимать театр. А потом вдруг отказался быть директором Оперы в Тбилиси. Был такой период, когда он пять лет не был директором. Потом Эдуард Шеварднадзе (тогда он являлся Первым секретарем ЦК Грузии) его вызвал к себе, потому что в Опере полный был упадок. Сами работники театра требовали вернуть деда, потому что помнили, как при нем было хорошо. И его вновь назначили…

Перед самой своей смертью дед закончил книгу о трех поколениях грузинских певцов. Интересная получилась книга. Но существует только в рукописи, так и не увидев свет. Ее очень долго правили, потом долго писалось вступление. Затем опять что-то меняли. А потом наступили времена, когда советская тематика уже не должна была присутствовать в книжке. Так она и не вышла.

Дедушка умер в 1983-м году, ему было восемьдесят лет.

Книга тогда находилась в самом процессе подготовки и бабушка все время старалась ее выпустить. Не счесть, сколько раз. У меня сохранилась ее старая телефонная книжка. Кого там только нет, кого она не беспокоила, чтобы как-нибудь эту книгу выпустить. Потому что действительно в смысле истории это очень интересная книга. Дед никого не обидел, всех вспомнил.

Писал он именно об опере. Считал, что он больше — директор оперы, чем балета, потому что балетом в Тбилиси тогда Вахтанг Чабукиани заведовал и у них был очень хороший тандем.

Они вместе учились в Ленинграде. Вахтанг учился в хореографическом училище, а дед — в консерватории. Но они дружили. Помню, он рассказывал, как Чабукиани приходил к ним домой и они вместе перевязывали ему шнурками ботинки. Потому что отпадали подметки. Они перевязывали их, чтобы Чабукиани хотя бы до дому дошел.

* * *

Потом они уже жили, конечно, обеспеченно. У бабушки была большая коллекция чайных чашек. У меня сегодня сохранилось несколько из китайского набора.

Она вообще любила покупать чашки, имела такую привычку. Перед новым годом в «Большом» был всегда спектакль, и когда он кончался, то она пешком — а они жили на Садовой-Сухаревской, это близко от театра, обязательно заходила в ГУМ и покупала 12 чашек, непременно все разные.

Сколько их было! Потом то и дело приходили гости, чашки ставили на стол. И они бились, естественно. За год какое-то невероятное количество билось, а на следующий год снова 12 новых появлялось…

А еще от бабушки сохранились некоторые ее костюмы. Многое вышито ее руками. Обычно, когда она ездила на гастроли, в город не выходила вообще, боясь простудиться. Сидела в гостинице и вышивала.

Сейчас все костюмы хранятся у меня в Тбилиси. А так хочется передать все это в музей. Я не потому отдаю, что девать некуда. У меня вообще задумка знаете какая была? Думала, одну из комнат бабушкиной квартиры переделать в музей. Стеллажи установить, костюмы на стендах или на манекенах повесить. Но на все это у министерства культуры не нашлось денег. Мне сказали: делай сама. А на что? Так, в общем, эта идея на корню засохла.

Бабушка многое мне рассказывала. Жалею, что не записывала за ней. Как она о своем детстве на Дальнем Востоке вспоминала. В книжке есть эпизод, когда бабушка говорит: 30 человек бандитов надо мной стояло, я держала в руках приготовленный яд и только ждала момент, чтобы его проглотить. И тут кто-то свистнул, мол, не время сейчас девкой заниматься, айда. Они все уехали, а она осталась совершенно растерянная и опустошенная.

Или этот долгий путь по тайге, который проделали ее односельчане, чтобы спастись от наступления белых банд. Бабушке, как единственному ребенку, которого везли на телеге, вручили маленькую бутылочку с сахарином, чтобы когда вся группа сядет пить чай у костра, этот сахар взять. И когда у нее по неосторожности эта бутылочка разбилась, ее чуть не убили эти люди…

Потом бабушка стала примадонной Большого театра. И все, конечно, изменилось.

У них с дедом была роскошная дача в подмосковных Снегирях. Прекрасный дом, совершенно потрясающий, говорят. Дед сам занимался строительством, русскую печку сложил, сделал большой зал, в который выходило несколько дверей. Причем каждая была изготовлена из особого дерева. А в кухню вела дверь и вовсе сделанная из 14 разных видов дерева, и все они были представлены в виде фруктов. Красное яблоко было из красного дерева, груша желтая была тоже из какого-то дерева. Очень красиво.

Все было из какого-то дворца русских князей. Его не то что грабили, он просто шел под слом. В таких случаях звонили людям, которые имели отношение к искусству и могли бы оценить подобные вещи. И им продавали.

Так позвонили и бабушке с дедушкой. И они поехали выбирать дверь для своей дачи, выбрали семь штук, все разные. Та, которая в кухню, вообще представляла из себя произведение искусства. Тут же был и камин, выложенный синими петухами — кафель был такой особый, тоже из дворца.

Все это сгорело во время войны. Причем говорили, что подожгли не немцы, а односельчане, которые страшно злились на хозяев дома за то, что построили дачу на их пастбищах. Люди настолько были озлоблены, что воспользовались тем, что все спишется на войну.

Так и случилось. Когда началась война, бабушка с делом уехали в Тбилиси. А все, что было ценного в московской квартире, отправили на дачу. И там все погибло, совершенно все.

После войны они туда даже не ездили. Им потом рассказывали, как увозили на салазках слитки серебра, много серебра было у них. Самовары какие-то…

Они обеспеченными людьми были. Восемь тысяч рублей бабушка получала за спектакль. А это в то время немаленькие деньги были.

Машина у них тоже была, но ее забрали сразу, как война началась. В связи с оборонными нуждами. Потом, после войны, вернули какую-то машину трофейную, «Эмочку». Не знаю, что за машина, но они ее так называли.

Во время войны они находились в Тбилиси. Причем сюда приехали в обход Большого театра, потому что вся родня деда была здесь. Два года они жили в Грузии. Бабушка пела в местном театре, тбилисцы вспоминают об этом по сей день с восторгом. Она здесь, например, сделала «Самсона и Далилу».

В первые годы войны в Тбилиси был и Художественный театр. Ольга Книппер-Чехова, Владимир Немирович-Данченко, Сергей Прокофьев. Дед и бабушка с Прокофьевым, по-моему, были в очень близких отношениях.

И с Шостаковичем тоже. Потом ведь была еще связь по школе. Имею в виду, конечно, не общеобразовательную.

Дело в том, что они все должны были учиться в партийной школе. Без того, чтобы сдавать какие-то партийные экзамены, просто нельзя было тогда стать партийным работником. Недавно мне как раз конспект попался, в котором рукой бабушки лекции по истории партии или социалистического материализма записаны.

Все это она не выбрасывала. Она вообще хранила все. У нее был какой-то пунктик на эту тему. То и дело говорила мне: «Не выбрасывай, не выбрасывай! Не знаешь же, вдруг понадобится. Зачем все выбрасывать!». Поэтому писем у меня хранится вы не представляете, какое количество. И не знаю, что с ними делать.

Наверное, я просто плохая внучка. Надо бы сесть и ничего больше не делать, а только этот архив изучать. Но как тогда жить, на что?

Через два года из Тбилиси бабушка с дедом вернулись в Москву. Их вызвали буквально под угрозой того, что иначе выгонят из театра. К тому времени «Большой» уже вернулся, все было в порядке и можно было приступать к работе.

В те годы бабушку узнавали на улице. За ней же после спектакля толпы ходили. Очень она была популярна, ее имя гремело повсюду. Но как-то спокойно все было.

Дедушка уехал в Грузию в 1952 году. А она — два года спустя.

Почему она ушла из «Большого», знает только бабушка. Что-то там случилось, видимо. Она спела последний свой спектакль в 48 лет. И это было триумфом. Сама решила для себя, что выйдет на поклоны 13 раз. Для меня, говорила она, 13 —число счастливое. Потому что 13-го сын родился, и у нее 13 вечно было как талисман.

Последним ее спектаклем стала «Аида». Она с «Аидой» приехала в Москву и с «Аидой» ушла со сцены. Эту оперу она спела первый раз спонтанно, совсем не готовилась. Ее вызвали из Мариинского, она прилетела в Москву и спела в «Большом». Рассказывала мне, что даже не готовилась, просто знала эту партию и спокойно вышла на сцену.

Думаю, она ушла по собственной инициативе. Просто так решила. Но какие-то все-таки были, видимо, предпосылки. Потому что какие-то записочки я нахожу такого ультимативного характера с ее стороны: «Если вы вот этого не сделаете, то я уйду из театра», «Если мои условия не будут учтены, то я распрощаюсь». Значит, что-то не было сделано. Потом какие-то извинительные опять же идут записки уже со стороны руководства «Большого».

Бабушка так и не стала народной артисткой Советского Союза. Это вообще была для нее больная тема, она переживала из-за этого.

Накануне ее очередного юбилея всегда начиналось одно и то же: «Ой, вы такая великая, такая гениальная». Но звания так и не присвоили. Из-за этого она была не в ладах с министром культуры Фурцевой.

В первый раз, когда ей не дали звание народной артистки СССР, то вместе с ней не получила звание и балерина Марина Семенова. Было сказано: раз Давыдовой не дали, то никому не дадут.

Тогда говорили, что все дело в Михаиле Суслове. (Секретаре ЦК КПСС по идеологии. — Примеч. И. О.) Почему так случилось на самом деле, я не знаю. Возможно потому, что она уехала в Грузию, оставила «Большой». Но ведь она уехала не потому, что это был ее каприз. Какие-то были, видимо, для этого объективные причины.

Почему-то никто не думает, что все объяснялось элементарно тем, что она просто не захотела быть без мужа, бросила все и уехала к нему.

Если почитать письма, которые они друг другу писали на протяжении всей жизни, то это такие излияния чувств. Там кроме «Гугу» и «Солнышко» нет никаких других обращений.

Гугу — это дедушка. А Солнышко — это Вера.

Вообще, когда они справляли золотую свадьбу… Они в 1929 году поженились, значит это событие отмечалось в 1979 году. Большое застолье было, и очень серьезные гости приехали, справлялось все в Тбилиси. Главной темой того праздника был пример великой обоюдной любви, который своей жизнью явили бабушка и дед.

* * *

Что касается разговоров про Сталина, то они были всегда.

Даже про моего папу говорили, что он — сын Сталина. Но так сплетничали не только про него. Про дочь Марии Максаковой, тоже солистки «Большого», так тоже говорили. Людмилу Максакову, замечательную актрису театра и кино, тоже называли дочерью Сталина…

Я совершенно к обсуждению этой темы никогда не стремилась. Наоборот, это столько нервов нашей семьей попортило…

Совсем недавно, кстати, купила российскую газету. В Москве ведь очень любят говорить о Сталине. Так вот журналист пишет, что Сталин, мол, был против того, чтобы театральные дивы одевались броско, современно, вызывающе. Например, говорится в статье, на одном из приемов присутствовала Давыдова Вера Александровна, очень знаменитая в то время певица, которая нравилась Сталину, как певица, (а в скобках указано, что она была и его последней любовью). И якобы Сталин к ней подошел, а на ней было платье с каким-то ультрамодным ремешком, показал на этот ремешок и сказал: «Вы, Вера Александровна, поете-то хорошо. Последний спектакль я слушал и голос у вас звучал… Но пояс такой надевать вам не к лицу».

Абсолютная глупость, по-моему. Потому что ту историю насчет пояса я знаю, как все обстояло на самом деле, мне бабушка сама рассказывала. Из Скандинавии она привезла пряжку, которая была усыпана искусственными бриллиантиками. Такое было чешское стекло, которое очень похоже на бриллиантики. Большая была пряжка. На бабушке было очень строгое бархатное платье, воротник под подбородок. И оно было стянуто этой самой пряжкой.

Бабушка рассказывала, что к ней подошел Сталин, трубкой коснулся пряжки и спросил: «Это настоящее?». Она ответила: «Ну что вы, Иосиф Виссарионович, откуда…». А он продолжил: «А должно было быть настоящее».

Да и вообще в том, что Сталин проявлял внимание по отношению к актрисам ничего предосудительного нет. Он же был живым человеком. Почему не мог быть увлечен кем-то? Бабушка и сама не отрицала того, что ему нравилась.

Рассказывала, что когда пела сцену судилища в «Аиде», то обращала внимание на ложу Сталина. «Я, — говорила она, — видела, как колыхался занавес. Сталин приходил, слушал «Судилище» и уходил».

Видимо, нравилось ему это «Судилище».

* * *

Бабушка уже была замужем за Мчедлидзе, а потому немного знала грузинский и могла ответить Сталину на его родном языке, что тому, конечно же, очень нравилось.

Сталин часто приходил на ее спектакли в Большой театр. Но, насколько я знаю, частная встреча бабушки и вождя состоялась лишь однажды.

Давыдову увезли на Ближнюю дачу Сталина прямо после спектакля. Дома у нас, конечно же, в эту ночь никто не спал. Ждали, с чем вернется — и вернется ли вообще — домой бабушка. Она приехала под утро и рассказала следующее.

Ее привезли на дачу и тут же проводили в кабинет Сталина. Он стоял, отвернувшись лицом к окну. Без кителя, просто в рубашке. Когда бабушка переступила порог, Сталин обратился к ней со словами: «Мне уже немало лет. И вы — единственный человек, с кем мне хотелось бы провести свои последние годы. Вы не против?».

На что бабушка ответила, что она замужем и ради Сталина готова на все, даже броситься под танк, но только не на то, о чем он ее просит.

После этого Сталин спросил, чем может помочь Давыдовой. А та ответила, что просит присвоить звание народной артистки ее педагогу Девос-Соболевой.

Сталин подошел к столу, записал в календаре просьбу бабушки. И распорядился отвезти ее домой.

На этом, по ее словам, все и закончилось. Хотя в народе все равно ходили упорные разговоры о том, что бабушка — любовница Сталина.

А Давыдова любила только Мчедлидзе. Видите, оставила ради него Большой театр, Москву и приехала в Тбилиси.

Было ли у нее в конце жизни какое-то сожаление из-за того, как все в итоге сложилось? В 1993 году оказалось, что уже никому ничего не надо.

Тут ей было сложно потому, что она всегда привыкла находиться во главе угла. Всех кормила, всем давала деньги, всех с плеча одевала. Образно говоря, была начальником всей своей родни.

Она получала хорошую пенсию. Не знаю, нужно ли сейчас говорить, но Хрущев назначил ведущим артистам Большого театра тройную пенсию. Всего шесть человек ее получали. То есть у них было не 120 рублей, что в Советском Союзе считалось достойными деньгами, а 360.

И вдруг страны отделились, никаких рублей уже не было, в Грузии купоны появились. Это вообще смехотворное дело было — миллионы давали, но на них ничего купить нельзя было.

А по документам Давыдовой полагалось получать пенсию из Большого театра. Потому что эти шесть человек считались неприкосновенными. Не знаю, по какому закону или приказу, но они должны были получать свои 360 рублей до конца жизни.

Сколько могла, я сохраняла для бабушки видимость того, что ничто не меняется. Сама давала ей деньги, старалась поддерживать: мол, вот, пришла пенсия, давай, распишись. Хотя ей уже ничего достойного из Москвы не приходило. После деноминации пенсия составляла 36 рублей.

Когда я в первый раз взяла эту сумму, то даже не знала, что с ней делать.

Бабушка находилась в полном рассудке и, кстати, в полном рассудке и ушла из жизни. Я решила сказать ей о том, сколько ей теперь полагается из Москвы получать денег. Думала, может, она позвонит кому-то или скажет, как на это надо реагировать. Но ничего изменить уже было нельзя.

Непростая у нее была жизнь в конце. Как она переживала все это? Она же в своей тбилисской квартире пересидела всю войну. Никуда не хотела уходить, хотя один раз даже шальная пуля залетела.

О Сталине и культе личности мы не говорили. Бабушка с дедушкой принадлежали к сталинскому обществу, вся их жизнь была связана с именем этого человека. И ее слова о том, что она под танк готова броситься ради Сталина, по-моему, были сказаны искренне.

Верила ли она Сталину также и в конце жизни? Нет, не думаю. Но, во всяком случае, она никогда не допускала, что он был таким тираном.

Люди ее поколения никогда так не думали. Тем более, что нашей семьи трагедии сталинских репрессий не коснулись, слава Богу. А есть семьи, которые были стерты в 1937 году с лица земли…

* * *

Отец умер лет семь назад. Это случилось в Польше. Там в итоге и остался знаменитый портрет бабушки кисти Ирины Аристовой. Сейчас этот портрет висит в доме у жены моего отца. Она полька.

Дело в том, что одно время мой отец работал в посольстве СССР в Польше. Познакомился с полькой, влюбился. Из-за того, что у него была связь с иностранкой, его из посольства уволили. И он приехал обратно в СССР. Провел несколько выставок Международной книги.

Помню, я поступила в университет в 1971 году. И на первом же курсе поехала к отцу в гости в Варшаву. Тогда у него была русская жена.

Папа мой, извините, был такой человек… Увлекающийся. Ну никак на своих родителей в этом отношении не был похож. У него сначала была женой грузинская актриса, Лиана Элиава. Но это только так называлось, что была женой, потому что у них сразу же как-то не сложилось. Потом он довольно длительное время был женат на моей маме. Но так получилось, что они разошлись. Папа жил в Казахстане, где был третьим секретарем горкома партии. И так вышло, что к нему приехала грузинская журналистка, которая была в него влюблена.

У папы всего четверо детей. У меня есть брат и две сестры, так что я очень богата.

Вообще папа окончил Литературный институт имени Горького, был журналистом. А в итоге оказался на дипломатической работе в Польше. Там он и встретился с Еленой, которую приставили следить за ним. Она была шпионкой.

Папа принадлежал к «золотой молодежи», все-таки был сын таких родителей. Отучился в литературном институте, писал пьесы даже какие-то на колхозную тему, потом научно-фантастические, которые обещали поставить, но так и не случилось.

Когда папа переехал в Польшу, его мать к этому относилась довольно тяжело.

Мы с отцом тоже расстались каким-то странным образом. Перед его смертью я не видела отца лет семь. Он уехал в Польшу с обидой за то, что я не дала продать бабушкину квартиру. Мне было жалко. Дело тут совсем не в деньгах. Хотелось сохранить хоть какую-то память.

На этом доме весит мемориальная доска в честь бабушки и дедушки. Бабушкин портрет кисти Аристовой выкупил мой дед. Он находился у Аристовой, она все думала, что работу купит музей Большого театра. А тот все откладывал. Тогда дед решил сам заплатить деньги. Сегодня полотно находится в Польше. А еще есть еще очень хороший портрет бабушки кисти Константина Юона, он хранится в запасниках Третьяковки, в Москве.

Бабушка поддерживала с сыном самые тесные отношения. Это была большая любовь, папа к ней очень тепло относился. В конце жизни бабушка даже хотела к нему перебраться. Увы, не сложилось.

Так Грузия и стала ее судьбой. Первое время Веру Давыдову здесь очень ценили, всюду приглашали, обещали в консерваторию устроить консультантом. Потом звали в Большой театр. Говорили, что она нужна России.

Но бабушка никуда из Тбилиси уезжать уже не хотела, стойко стояла на том, что никуда от могилы своего Митюши не уедет.

Бабушка рядом с его могилой и похоронена. Это на Сабурталинском кладбище Тбилиси.

Мамы моей не стало пять лет назад. Последние годы она жила в Доме ветеранов сцены на шоссе Энтузиастов. Я ездила к ней в гости, уговаривала переехать в Тбилиси. Но все мои уговоры прошли зря, сюда она не поехала. Не хочу, говорила мама, быть обузой.

Так все как-то и закончилось…

Марфа Пешкова

(внучка Максима Горького)

Дочь Тимоши, подруга Светланы

Никогда не думал, что это со мной случится.

О том, что у писателя Максима Горького есть внучка Марфа, я, конечно, знал. Да любой, кто переступал порог роскошного шехтелевского особняка на Малой Никитской, в народе известного как «Дом Горького», видел детскую фотографию возле кровати писателя. Служители музея поясняли: «Это Марфа, любимая внучка».

Но ведь одно дело знать о ее существовании, а совсем другое — с ней познакомиться.

Зимой 2012 года в Москве состоялась презентация моей книги «Судьба красоты. Истории грузинских жен». Организаторы спросили, кого из гостей я хотел бы видеть на своем вечере. Я и ответил — Марфу Пешкову. К историям грузинских жен она имела самое прямое отношение — была замужем за Серго Берия, сыном сталинского наркома. Ее свекрови была посвящена одна из глав книги.

При этом, признаюсь, не был уверен ни в том, что Марфа Максимовна в эти дни в Москве, а если честно, вообще ни в чем не был уверен. Но через пару дней мне передали ее номер телефона. Оказалось, что Пешкова не очень хорошо себя чувствует, приехать на презентацию книги не может, ко позвонить ей можно.

Когда внучка Горького услышала, кто речь идет не о ее дедушке (видимо, интервью на тему великого предка уже порядочно успели утомить), а о Грузии и связанных с этой страной женских судьбах, ее голос изменился. Несколько минут Марфа Максимовна расспрашивала меня о книге, а потом неожиданно предложила: «Если у вас есть возможность, приезжайте в гости. Заодно и книгу покажете. Только учтите, я живу не в Москве».

На другой день я уже ехал по Рублевскому шоссе в сторону Николиной Горы. Здесь прошло детство Марфы Максимовны. Сегодня она занимает двухкомнатную квартиру в небольшом поселке, построенном в советские годы для работников местного санатория.

Дедушкина дача в Горках-10 давно перешла обратно государству, теперь там закрытый дом отдыха для высокопоставленных чиновников и даже внучку писателя бдительная охрана не пропускает на территорию. Хотя всего-то и хотелось — посмотреть, осталась ли мемориальная доска на доме, где жил Горький и где прошли самые беззаботные, а потому, наверное, и лучшие годы Марфы Пешковой.

Взамен того дома семье дали другую дачу, в престижной сегодня Жуковке, все на том же Рублевском шоссе. Ее Марфа Максимовна продала несколько лет назад. Взамен купила себе небольшую уютную квартирку в поселке в районе Николиной Горы. И квартиру в Испании.

Говорит, что хотела, конечно, вернуться в Италию, где она, собственно, и появилась на свет в 1925 году. Но цены на недвижимость в этой средиземноморской стране оказались на порядок выше. Остановилась на побережье в Испании, о чем Марфа Максимовна, к слову говоря, ничуть не жалеет.

Легко сосчитать возраст моей героини. Но не поверить в него. Хотя сама Марфа Пешкова на просьбу раскрыть секрет своей молодости отвечает, что ничего особенного нет, просто нужно во всем соблюдать меру. А восхищения своей красотой и вовсе встречает едва ли не с обидой: «Одна корреспондентка в прошлом году обманом записала со мной интервью, а потом еще и назвала в статье «Марфой-красавицей». Это же издевательство! Что я, ничего про себя не понимаю, что ли!».

Зная отношение хозяйки дома к красивым словам, молчу. Зато друзья, несколько раз оказавшись вместе со мной у Пешковой, не выдерживают и обрушивают на Марфу Максимовну соловьиные трели восторга. А потом говорят мне: «Мы видели Историю».

Интересно, чтобы они сказали, расскажи я им о том, что три года назад, аккурат на момент нашего знакомства, у Пешковой была серьезная травма — перелом шейки бедра. Несколько лет она пыталась починить ногу в наших больницах. Но слышала от врачей лишь совет заглянуть в паспорт и радоваться тому, что имеет возможность передвигаться хотя бы с палочкой. Тогда Марфа Максимовна обратилась к врачам испанским и те сделали-таки операцию. «А как бы я иначе могла отправиться на свадьбу своей внучки? — удивляется моему очередному восторгу Пешкова. — Не с палочкой же!»

Я не помню, чтобы у Марфы Пешковой было плохое настроение. Лишь один раз, после того, как из-за пробок на Рублевке я смог пробыть у нее от силы пять минут, передал какие-то подарки и тут же вынужденно сбежал в Москву, на другой день она говорила со мной по телефону подчеркнуто сухо: «Я удивляюсь вашему не любопытству».

Да я и сам потом ругал себя — как можно по своей воле отказать в удовольствии услышать невероятные истории, действующими лицами которых становятся знаковые персонажи ушедшего века. И рассказывает обо всем человек, если и не принимавший непосредственное участие, то уж точно являющийся прямым свидетелем тому, о чем мы читаем в учебниках.

Марфа Максимовна вспоминать любит и умеет рассказывать о прошлом так, словно это случилось вчера.

Она не жалеет о былом, никого ни в чем не винит, хотя в ее жизни были довольно драматичные моменты — взять хотя бы конфискацию всего имущества и домашний арест, которому ее, ожидавшую третьего ребенка, подвергли после ареста всесильного свекра. Никто не защищает Лаврентия Берию, но санкции, как сказали бы сегодня, в отношении уж точно ни в чем не повинной невестки — это было чересчур.

Пешкова о событиях 1953 года вспоминает спокойно, при этом то и дело сообщая поистине сенсационные факты, которым она стала свидетелем. И признается, что не испытывает ни малейшего желания ничего поменять в своей судьбе.

На вопрос о том, знакомо ли ей чувство ностальгии, отвечает — если только к Италии, благословенной солнечной стране у моря, где Марфа появилась на свет. Говорит, что самое лучшее время в жизни ее семьи связано именно с Сорренто. Что же касается редкого имени, поясняет, что так ее назвали в честь Марфы-посадницы, но крестил русский священник, специально вызванный в Сорренто Горьким, как Марию.

Признаюсь — непривычно, когда знаменитого писателя, «Буревестника революции», как Горького называли в советских учебниках по литературе, кто-то величает просто «дедушкой». Особенно, если это происходит сейчас, что называется, в новом веке.

Кажется, я ни разу не слышал, чтобы Марфа Максимовна называла его по фамилии. Спрашиваю, как в семье воспринимали называние Парка культуры и отдыха в Москве или нынешнюю Тверскую, носившую раньше имя Горы кого. «Совершенно отстраненно, никогда не задумывалась, что все это названо в честь моего дедушки», — отвечает Пешкова.

После часов, проведенных в ее доме, я поймал себя на том, что тоже больше не воспринимаю Горького лишь как мирового классика и автора великих пьес и романов. Для меня Максим Горький стал почти родным, пусть не дедушкой, но живым человеком, по утрам надевающим голубую рубашку, дабы подчеркнуть цвет глаз, расчесывающим свои такие знакомые по фото усы и ежик волос и наносящим на них несколько капель душистого одеколона. Именно таким он запомнился Марфе Пешковой.

Единственное, к чему я так и не сумел привыкнуть — к невероятной памяти моей собеседницы, восстанавливающей с точностью до последнего штриха события своей жизни. О детстве ей напоминают десятки старых карточек, которые Марфа Максимовна каждый раз к моему приходу достает из альбомов и раскладывает на журнальном столике. Я знаю, что все фото хранятся на полках большого книжного шкафа, за стеклом которого установлены книги дедушки и старинная раскрашенная фотография: Горький с женой Екатериной Пешковой и сыном Максимом. Но иногда мне хочется думать, что хозяйка достает уникальные снимки из старого фамильного резного сундука, стоявшего в свое время еще в доме Горького в Нижнем Новгороде. Этот сундук стоит в квартире на самом почетном месте.

За спинкой дивана в большой комнате, объединенной с кухней, устроена своего рода выставка коллекции: фигурки осликов. «Это — мой талисман, — улыбается Марфа Максимовна. — Когда у мамы пропало грудное молоко, кто-то подсказал ей, что младенца можно кормить ослиным молоком. Как видите, это оказалось правдой».

Когда я только переступил порог квартиры Пешковой, то обратил внимание на репродукцию в рамке и под стеклом: в старинном кресле сидит поразительной красоты женщина, задумавшаяся о чем-то далеком. Сам оригинал работы Павла Корина хранится в Третьяковской галерее.

«Моя несчастная мама, — перехватив мой взгляд, пояснила Марфа Максимовна. — Почему несчастная? Это долгая история. Когда-нибудь расскажу».

Конечно, после этой фразы я ждал, когда же Пешкова исполнит свое обещание. Невестка Горького, мать Марфы, была знаменитой московской красавицей, о которой много говорили, но документальных и подробных свидетельств о ней, увы, не существует.

В свое время Анна Ахматова сказала, что одна из ненаписанных трагедий двадцатого столетия — это история под названием «Тимоша». Именно так в ближнем кругу называли невестку Максима Горького. Тимошей она стала с легкой руки писателя. Однажды она вышла к столу, сняла шляпу и под ней, вместо привычной роскошной косы, гости увидели коротко остриженные волосы, которые топорщились во все стороны.

«У нас так кучера ходили», — заметил Горький. «Точно, вылитая Тимоша», — тут же поддержал отца Максим, назвав жену именем, которым обращались к извозчикам.

Когда-нибудь я напишу об этой семье подробно. Пока не пришло время. Сама Марфа Максимовна во время нашей очередной встречи, а вернее — потока моих расспросов и волны своих воспоминаний, вдруг сделала паузу и спросила сама: «Вы собираетесь обо всем этом писать? Но тогда не сейчас. А уже потом». И сделала паузу.

Я услышал молчание Пешковой. И пока, заручившись согласием своей героини, предлагаю лишь часть ее воспоминаний. Кстати, когда Марфа Максимовна читала рукопись, то вносила столь меткие правки, что не зная ее родословную, впору было задаться вопросом — в кого у нее такой литературный и редакторский дар.

— Пожалуй, начну с того, как познакомились мои родители. Мама должна была венчаться с сыном богатого мануфактурщика. Они уже ходили в церковь в Брюсовом переулке, все было оговорено. Но тут появился мой отец.

Их первая встреча с мамой состоялась на катке на Патриарших прудах. Мама там жила. Стоял тогда такой двухэтажных желтенький домик, который потом снесли, и на его месте построили четырехэтажный особняк для наших военачальников, так называемый «домик со львами».

В старом желтеньком домике жил мамин отец. Его пригласили в Москву читать лекции в медицинском институте. Он был большой специалист по лечению болезней почек. На первом этаже у него находился госпиталь, а на втором жила семья.

На прудах зимой заливали каток. У папы был друг закадычный, Костя Блеклов (одно время сотрудник советского посольства в Италии, затем работал в организации, занимавшейся строительством Дворца Советов, репрессирован в 1938 г. — Примеч. И.О.). Они ходили кататься на коньках и так познакомились с мамой. Когда отец услышал, что мама собирается замуж, то начал ее отговаривать: «Куда ты так торопишься? Зачем тебе это надо? У нас такая хорошая компания».

Дело в том, что мамин отец был уже болен, чувствовал, что ему недолго осталось, он же врач был. И потому хотел, чтобы судьба младшей дочери была устроена. Так что сама мама-то и не хотела замуж, может, ей просто интересно было. Она же совсем юная была, 17–18 лет. И папа уговорил ее повременить. Она отказалась выходить замуж, но так, не резко, чтобы своего отца не травмировать. Сказала, что, мол, потом обвенчается, в другое время.

А за это время дедушка, Горький, собрался уехать из России. Его поездка планировалась вначале в Германию, потом в Италию, в Сорренто. Он был не согласен с деятельностью Урицкого (который обыск в его квартире делал), рассердился, что ему не доверяют. Хотя, действительно, у него в петроградской квартире на Кронверкском проспекте останавливались те, кто хотел уехать из России. Все же это было зафиксировано.

Короче говоря, отец уговорил маму составить ему в путешествии компанию. Просто прокатиться, она же никогда не была за границей. И мама поехала.

С ними отправилась ее приятельница, Лидия Шаляпина, дочь Федора Ивановича. Папа мой был влюблен в маму. И попросил Лиду: «Скажи Наде, чтобы просто поехала с нами. Посмотрит мир, будет интересно». И она уговорила.

В Берлине мама с папой расписались, обменялись кольцами. Первое время жили в Шварцвальде, потом уехали в Чехословакию, там получили визы и уже оказались, наконец, в Италии.

Как мамин папа отнесся к отъезду дочери с сыном Горького, я не знаю. Мама не рассказывала.

По профессии она была художницей, с детства рисовала. У меня был альбомчик с ее рисунками, но потерялся. Многое пропало, когда я продавала дачу. Приходили люди смотреть дом, и все куда-то исчезало.

Мама писала картины и зарабатывала тем, что их продавала. Ее тема была — окружение Горького. Ее работы и сейчас находятся в музеях Горького.

А вообще мама хотела быть актрисой. Когда из Турции приезжал Ататюрк, мама танцевала перед ним «барыню». Она очень хорошо танцевала. Ататюрк был в восторге и подарил маме букет цветов.

Вместе с Лидой Шаляпиной, дочерью Федора Ивановича, мама мечтала о сцене. Они были знакомы с Рубеном Симоновым. И собирались все вместе поступать в студию к Вахтангову. Но Лидочка уговорила маму ехать за границу с Горькими: «А в вахтанговскую студию потом поступим».

В итоге Лидочка оказалась в Америке. А мама осталась в Италии.

Тогда в Сорренто все художники собрались — Бенуа, Борис Шаляпин, Валентина Ходасевич. Выходили на пленэр, писали. И мама увлеклась. Ее обучили каким-то основам живописи, и она стала художницей. Как-то сразу все пошло хорошо, стало получаться.

Очень ведь талантливые мастера с ней работали. Борис Шаляпин, сын великого певца, был очень хороший портретист, женщины на его полотнах выходили еще красивее, чем в жизни. Скульптор Сергей Коненков приезжал. Он, кстати, сделал мой первый бюст, когда вернулся в СССР. Я ходила к нему в мастерскую на Тверском бульваре, позировала. А потом он и бюст моей Ниночки, старшей дочери, сделал. (Сегодня эта работа Коненкова выставлена в Третьяковской галерее на Крымском валу. — Примеч. И.О.)

А уже снова оказавшись в Москве, мама занималась с Павлом Кориным.

О прошлом она вспоминать не любила. Была пуганая, что ли. Так же, как и я.

Я ходила в школу, когда шел Третий Процесс, во время которого Ягода и Крючков признались в убийстве Горького и моего отца.

Верила ли я в это? Сталину Максим, конечно, мешал. Он же был единственным, кто был как-то связан с внешним миром, все другие связи уже были перекрыты. Петр Крючков, секретарь дедушки, был явно окружен теми, кто диктовал — кого пустить к Горькому, а кого нет. Уже охрана была.

А Максим и Костя Блеклов, его друг ближайший, видели, что делается в стране. Тогда уже кое-кто начинал понимать истинную картину происходящего.

Дедушка вряд ли был в курсе. Потому что был совершенно оторван от внешнего мира. Папа же был искренний коммунист, в свое время бывал запросто у Ленина. У меня есть папина книжка и там записаны телефоны Ленина, Дзержинского. Кстати, Ленин и заставил папу поехать с дедушкой за границу, сам Максим не хотел уезжать. Потом бабушка на Ленина из-за этого была очень сердита. Папу фактически назначили быть тенью Горького, и его собственная жизнь оказалась сломана.

Он был талантливым человеком, хорошо рисовал, писал. Но что делать — любил выпить. Была у него такая беда, свойственная русскому человек. И на этом сыграли. Особенно нарком НКВД Ягода.

* * *

Вранье, что Ягода любил маму. Она сама мне рассказывала о том, как все было на самом деле. Когда ей уже плохо было, она мне о многом говорила: «Ты должна знать… ты должна знать…».

Главная трагедия в нашей семье случилась после того, как мы вернулись из Италии в Советский Союз. Лучше всего о жизни дедушки в СССР сказал Ромен Роллан, когда гостил у нас в десятых Горках. «Медведь на золотой цепи». Это в его воспоминаниях написано.

Медведь на золотой цепи — и этим все сказано! Когда дедушка захотел обратно уехать в Италию, Сталин его не отпустил: «Зачем Вам Сорренто, у нас Крым есть, мы вам там дачу предоставим».

Конечно, дедушка понял, что это тюрьма. Все же знали, зачем его Сталин вытащил из Италии в Москву: он хотел, чтобы Горький написал о нем книгу. Это была его просто идея-фикс. Сталин сам ему материалы даже присылал, архивы.

Дедушка не говорил «нет», но тянул. В итоге им ни строчки не написано. Я думаю, он просто для себя решил, что писать о Сталине не будет.

Горький ведь не был совсем уж наивным человеком. Хотя реальных связей с внешним миром в последние годы у него и не было.

Мама ездила с ним на Соловки. Хотела своими глазами посмотреть, что творится. Но там ведь все было подготовлено. Одна только история вне сценария приключилась, с газетой. Заключенный попытался показать, что все подстроено — на виду у всех сидел и читал газету, которая была повернута наоборот: «Правда» было написано снизу вверх. И мама с дедушкой, конечно, все поняли. Но сделать уже ничего не могли…

* * *

В маминой семье было восемь человек детей, одна даже приемная девочка. Детьми они жили в Томске. Введенские была их фамилия. И когда стали вырастать, то, конечно, разъезжались, кто куда. Мама с родителями, она младшая была, оказалась в Москве.

В основном все Введенские становились врачами. Только мамина сестра Вера выбрала для себя профессию дорожного строителя и окончила технический вуз. Жила она в Ташкенте, где ей выделили огромный кусок земли.

Замужем Вера была за Михаилом Яковлевичем Громовым, дядей знаменитого летчика Михаила Громова, который в Америку летал. Он был математик, преподавал в институте.

* * *

В июне 1941 года началась война. Мы об этом узнали, когда отправились с мамой на площадь Маяковского. Вдруг видим — возле громкоговорителей народ собирается. И тут выступил Молотов и сказал, что началась война. Мы тут же побежали обратно к себе на Малую Никитскую.

Очень быстро встал вопрос — как быть. Тут-то Верочка и пригласила нас с мамой к себе в Ташкент.

Перед отъездом мы зашли навестить самую близкую мамину подругу. Ее звали Настя Пышкало, она пела в Большом театре. Особенно мне запомнилась ария Леля из «Русалочки».

Пышкало — это ее девичья фамилия. У Насти было два инфаркта, она находилась дома в очень плохом состоянии. Ни о каком отъезде для нее ни шло и речи. Потому мама и сказала: «Давай поедем, простимся с Настюшей».

Мы поехали к ней на Остоженку. Она лежала в кровати, медицинская сестра за ней смотрела. Сидели, разговаривали, вспоминали что-то. Она в Сорренто, кстати, приезжала, когда мама и папа там жили. Так что было что вспомнить. А потом Настя вдруг обращается к маме: «Тимошенька, пойди на кухню, приготовь нам чайку». Мама, конечно же, тут же поднялась и пошла готовить чай.

А Настя подзывает меня, показывает ладонью, чтобы я присела к ней на кровать. И шепотом говорит: «Все-таки кто-то должен это знать». И рассказала мне, что маме сделал предложение Сталин, и она твердо ответила ему «нет».

«Будь рядом с мамой и следи, чтобы ей не было очень плохо. Потому что теперь может произойти все, что угодно».

Она быстро мне все это сказала, а когда мама вернулась с чаем, то мы сделали вид, что никакого разговора между нами не было. Я поправила Насте подушку и вернулась на свое место.

Мы еще не уехали в Ташкент, как Насти не стало, она умерла.

* * *

Военный Ташкент — это было удивительное место. Прекрасное.

Тетя Вера построила там дом по своему же чертежу, одноэтажный. И сделала две гостевые комнаты, очень удобные. Помню, окна были сделаны наверху, чтобы летом сохранять прохладу. Толстые стены очень были, и действительно летом, в самую жару, всегда было прохладно. Входишь в дом — и благодать.

Вообще, когда эвакуация началась, то нам в Чистополь предложили ехать, всех писателей туда отправляли. А мама как раз получила телеграмму от Верочки: «Приезжайте, мы вас ждем». И мы поехали.

Бабушка не захотела ехать, наотрез отказалась: «Я останусь на Малой Никитской, буду сторожить дедушкины вещи».

Потом, когда уже немцы подходили к Москве, музейные ценности стали упаковывать и бабушке тоже сказали, что она в любом случае должна уехать. Вещи Горького отправили в Куйбышев, а бабушка поехала к нам в Ташкент.

Когда об этом узнал Лахути — знаменитый поэт восточный, он бабушке отдал целиком свой дом.

В Ташкенте было много интересных людей. К нам приходила Анна Ахматова, я ее хорошо помню. Такая величественная, любила сидеть в кресле на балконе. Специально для нее его туда подавали, и она садилась, словно восходя на трон.

Рина Зеленая приходила, у меня даже снимки сохранились. С ней всегда было весело. Она была очень живая. Райкин в нашем доме бывал со своей женой. И даже как-то устраивал у нас вечер, показывал свои номера. Потрясающе имитировал, как ловит рыбу — никак не получалось ее, скользкую, схватить, она выскакивала, он за ней нырял, хватал, потом она вырывалась, и он снова влезал в воду. Очень было смешно.

Вообще, многие актеры с мамой дружили. У нее очень большой был круг знакомых.

* * *

Что происходит потом? Первым претендентом на руку мамы был директор института мировой литературы, академик Иван Луппол.

Он занимался дедушкиным архивом, мама ему помогала. В один из дней он предложил маме поехать с ним в Грузию. Мы уже понимали, что в Грузии они будут вместе и вернутся, как муж и жена. До этого Луппол у нас в доме не оставался, только приходил обедать.

Его арестовали, как только они приехали в Грузию. Академик должен был открывать юбилейные торжества. У меня сохранился билет на эти празднества. В Сагурамо, это под Тбилиси, его и забрали. Мама вернулась в Москву одна. Мы потом с ней где-то за городом прогуливались и она рассказывала, как все произошло…

После войны в нашем доме появился архитектор Мирон Иванович Мержанов. Он, кстати, строил Сталину Ближнюю дачу. (И стал автором проекта медали «Золотая Звезда Героя Советского Союза». — Примеч. И. О.) Он часто приходил в наш дом, брал нас с собой в Дом архитектора, возил за город, где у них было большое хозяйство. Мы хорошо проводили время.

Он был уже фактически маминым мужем, потому что и ночевал уже у нас. Мы его очень полюбили. Очень был жизнерадостный, приятный, веселый.

А потом и его арестовали. Причем это случилось прямо при мне, ночью. Я проснулась, услышала шаги по лестнице. Явно мужские. Слышу, голоса какие-то там, у мамы. Думаю, что ж такое — ночь, шаги, голоса. Я приоткрыла дверь и в щелочку посмотрела….

Это на Никитской случилось. Я дождалась, когда два незнакомых человека в штатском вывели Мержанова. Мама его провожала. Ну а потом она пошла к себе, и я тут же побежала к ней в комнату.

Мержанов уцелел в лагере. Но он уже был совершенно больной, зубы все выпали, даже разговаривать практически не мог.

И третий мужчина был, Попов. Мама уже в преклонном возрасте находилась, и ни о какой свадьбе, конечно, и речи не шло. Их познакомили общие друзья, Попов был товарищем хорошим. Надо же было, чтобы хоть какая-то мужская помощь маме была.

Все знали, что она застенчивый человек, никогда ни у кого ничего не попросит. А чувствовала себя уже весьма неважно, сердце пошаливало.

Этот Попов был зятем Михаила Калинина. Его первая жена умерла.

С мамой Попов познакомился, по-моему, на отдыхе. Они очень подружились. Так вот его тоже арестовали.

Как только Сталин умер, на третий же день выпустили и Мержанова, и Попова. А Луппол погиб во время войны. В лагере, где он сидел, голод был, их вообще не кормили. К бабушке приходил потом человек, который с ним сидел, и рассказывал, как Луппол сошел с ума, ползал по земле, выискивал травку и ее обсасывал. Так погибал академик, яркий, интересный мужчина, умница.

* * *

Мы с мамой на эту тему долго не говорили. И она сама меня просила никогда ни с кем не говорить и ничего не рассказывать.

Я только недавно первый раз рассказала об этом своей дочери. А вы, получается, второй.

Говорили, что за мамой ухаживал нарком НКВД Генрих Ягода и что у них был роман. Неправда. Мама мне сама говорила, что Ягода специально был к ней подослан Сталиным, чтобы внушить, как здесь хорошо и сколько Сталин сделал для благополучия страны. Потому что Сталин сразу, едва увидев маму, решил на ней жениться. И нарком НКВД должен был этому поспособствовать.

Я наблюдала за ними — мама и Ягода ведь никогда никуда не уходили, все время были у меня на глазах. Ягода приезжал к нам, часто с женой, иногда Гарика, своего маленького сына, брал с собой. И я бы почувствовала, если между мамой и Ягодой что-то было.

Наоборот, он явно все время маму словно подталкивал под Сталина. Альбомы привозил с его фотографиями, книги с биографией, репортажи о стройках, которые были как свидетельство того, как у нас все замечательно. Кстати, действительно многое было сделано, этого нельзя отрицать.

Так что Ягода был как сталинский сват. И когда он не справился с порученной задачей, то получил приговор — встать к стенке. Хотя эта участь его ждала в любом случае, уже за то, что он слишком много знал.

Мы с мамой об этом тоже говорили, и она считала, что именно с такой целью Ягода и появился.

Поначалу мама не знала, что Настя рассказала мне о предложении Сталина. А потом я ей призналась. И уже тогда что-то у мамы спрашивала, и она мне подтверждала.

Но вообще мама не любила на эти темы говорить, то и дело просила: «Не надо, ну, не надо!». Словно отмахивалась от всего.

Ей тяжело было вспоминать и не хотелось, чтобы я тоже об этом думала. Иногда мои расспросы даже вызывали у нее раздражение. Но я все равно не сдавалась и в итоге кое-что смогла разузнать.

Разговор Сталина с мамой состоялся после того, как дедушка умер. При Горьком это было бы невозможно даже представить. А так, буквально через год после его смерти, Сталин подъехал к нам на Никитскую. Вроде бы по делам — мама сама написала ему письмо, что надо организовать музей Горького. И вот под предлогом этого он и приехал. И сделал предложение выйти за него замуж.

На что мама абсолютно твердо сказала: «Нет». И после этого начались аресты тех мужчин, которые возникали возле мамы.

Так мне рассказывала сама мама. Это было в Жуковке, я хорошо помню. Мы прогуливались, и она говорила.

* * *

Решив жениться на маме, Сталин хотел, чтобы и я со Светланой (дочерью вождя. — Примеч. И.О.) сблизилась.

Мы дружили с ней со второго класса. Нас за одну парту посадили. А познакомились еще до школы. Сталин первый привез ее к нам на дачу.

Тогда еще дедушка был жив. Наверное, это был 1934 год. Он хотел, чтобы Светлана дружила именно со мной и с Дарьей, моей сестрой. А потом меня отвезли к ней.

Получается, наша дружба была срежиссирована. Но получилась. И на всю жизнь.

Потом уже Светлана не могла пережить, что я вышла замуж за Серго (сына Лаврентия Берии. — Примеч. И.О.). Она была влюблена в него со школы, если еще не раньше. Потому что первый раз она с ним встретилась еще девочкой, в Гаграх. Их познакомила Нина Теймуразовна, мать Серго. И я первый раз его увидела у Светланы в Сочи.

Есть даже письмо Светланы отцу, где она пишет: «Ты еще не приезжай, потому что бассейн не готов». А в конце приписывает: «Марфа на дереве сидит и шлет тебе привет».

Мы с ней такие две хулиганочки были, по деревьям лазали. Как-то в Мухолатке проводили вместе лето. И попросили, чтобы нам дали винтовку. И стреляли в цель, очень даже неплохо, между прочим. Так и научились стрелять. Я потом в архитектурном институте вообще ходила на стрельбище. Стреляла и лежа, и с колена, и стоя.

* * *

Помню, мы купались со Светланой в бассейне, когда приехали Нина Теймуразовна и Серго. Светлана вышла к ним и тут же куда-то увела Серго. Я ждала их, ждала. Плавала, плавала. А потом разозлилась, обиделась, вышла из бассейна и попросила одного из охранников вызвать мне машину и уехала к маме в санаторий.

На момент моего замужества за Серго Светлана уже имела семью. Она, может, потому и замуж вышла, так как понимала, что Серго уже не женится на ней.

Что она только не делала для этого. Во время войны Серго был в Омске, учился в Академии. Так она просила своего брата Васю, который отправлялся в Омск, взять ее с собой, и летела к нему. Бедный Серго потом не знал, что делать с ней. Она шла напролом.

Я как-то ее спросила:

— Светлана, что-то ты редко стала звонить, мы не видимся.

— А ты что, не понимаешь почему?

— Нет, Светлана, не понимаю.

— А потому, что ты вместе с Серго. Ты же знала, что я люблю его больше всего на свете.

— Но у тебя ведь уже муж и сын родился!

— А не имеет значения, может, я через пять лет разведусь.

Так что она все равно его не выпускала. Мы уже с Серго семьей жили, а она звонила. Если я подходила к телефону, она вешала трубку. А когда он отвечал, начинала говорить, что хотела бы еще раз с ним встретиться. Но он уже встреч избегал.

* * *

Была ли дочь Сталина избалованным человеком? Я бы не сказала. Но характер у нее был своевольный.

Одевалась очень просто. Жаловалась мне, что когда стала превращаться в девушку, отец резко изменил к ней отношение. Начал ревновать. И вот она придет к нему, он завтракает. Сталин ей: «Что это ты вырядилась? Что за кофта? Переоденься!».

Ну как же так можно было! Что я ей говорила в такие моменты? Ничего, выслушивала… Что я могла сказать? У меня была к ней страшная жалость изначально.

Мы знаете, как с ней познакомились окончательно? Когда во второй раз за мной прислали машину, я приехала на дачу к Светлане. Нянечка ее меня встретила и привела наверх к ней. Она сидела на диване и что-то шила. Сидим, молчим. Две маленькие девочки, не знаем, о чем говорить. Первый вопрос я ей задала.

— Что ты шьешь?

Она ответила:

— Платье для куклы.

— А почему черное?

— Потому что это из маминого платья. Я хочу чтобы моя кукла в мамином платье ходила.

Потом посмотрела на меня:

— Ты разве не знаешь, что у меня мама умерла!

И стала рыдать. А я сказала:

— А у меня папа умер.

И тоже заплакала. И наши слеза нас сцепили.

* * *

Про реальные обстоятельства смерти Надежды Сергеевны Светлана узнала только в Куйбышеве. Кто-то ей подсунул американский журнал, в котором была статья об этом. А она именно в Куйбышеве начала учить английский. Так как у нас были няни немки, то первым был немецкий язык.

Мне сама Светлана потом рассказывала, что в этой статье был снимок ее матери в гробу. Сейчас в здании, где проходило прощание с Аллилуевой, находится ГУМ. И в этом журнале было написано, что Надежда Сергеевна покончила с собой. Я спросила: «Ты веришь?» — «Да!» — ответила она твердо.

До этого ей говорили, что мама умерла от неудачной операции на аппендицит. И она верила в эту версию. А вот кто ей подкинул журнал — не знаю.

В Куйбышеве Светлана была уже взрослой, в восьмом классе училась. И она мне сказала: «Я не удивляюсь, что мама покончила с собой. Потому что сама от своего папаши слышу резкие слова». Отношения у них были плохие.

Когда она замуж за Морозова выходила радостная… Отец был против, но она всегда делала то, что хотела. Потому у них с отцом контакт и оборвался. До этого он ее «хозяюшкой» называл, такая игра была. Ну вот, а когда она прибежала к отцу и сказала: «Ты можешь меня поздравить, я влюблена и выхожу замуж». Он ей ответил: «Я все знаю!». И громко крикнул: «Ты что, русского не могла найти?!» и хлопнул дверью.

До этого у нее Каплер (Алексей Каплер — знаменитый журналист, писатель, впоследствии телеведущий программы «Кинопанорама». — Примеч. И. О.) был. Но его выслали быстро. Светлана им увлеклась из-за пустоты в общении. Кто был-то рядом с ней? Охранники и домработницы. И я. У нее и подруг-то других не было.

А Каплер ей понравился тем, что много интересного рассказывал. А ему было любопытно, что дочь вождя так к нему привязалась. Светлана мне говорила, что ходила с открытым ртом, боясь пропустить хоть слово.

У них не было близости никакой. Это я точно знаю. Светлана признавалась: «Это первый человек в моей жизни, с которым мне было очень интересно. Я только его слушала. То, что он рассказывал, я слышала в первый раз».

Он был очень интересный человек, массу всего знал. А познакомилась она с ним на даче — Василий, брат Светланы, привез его. Вася ухаживал в то время за женой Кармена (Роман Кармен — легендарный советский кинодокументалист. — Примеч. И. О.), очень красивой женщиной. И Василий привез ее и каких-то киношников, которые с ней были, к себе на дачу. А Светлане просто сказал, что будут интересные люди, приезжай. Светлана приехала и в итоге познакомилась с Каплером.

Когда приходила в школу, рассказывала мне, как после уроков они встречались, ходили в музеи, он рассказывал про картины, про каких-то людей.

Каплер был намного ее старше. Он, конечно же, не был никогда у нее в квартире, она тогда еще жила в Кремле. И она к нему не ходила.

Помню тот день, когда Каплер написал свое знаменитое письмо.

«Ты видишь из окна Кремлевскую стену»…

Светлана в школу приносила газету и мы читали под партой. В «Правде» было напечатано.

* * *

До замужества я жила в дедушкином особняке на Малой Никитской. Мне всегда было неудобно перед другими ребятами в школе, неловко кого-то пригласить домой. Я и не приглашала. Бывала только Светлана Сталина. Новый год она у нас встречала.

У нас всегда масса народу было. И ей это нравилось — она наконец-то видела людей. А так ведь она была практически изолирована.

Совсем маленькой Светлана приезжала к нам на новогоднюю елку в Горки. Дедушка устраивал праздник, когда в СССР елку еще официально не ставили. Может, поэтому Сталин и разрешил елку, когда узнал, что Горький всегда празднует.

У нас был большой праздник, приглашали всех детей соседских. Дедом Морозом был наш сосед, полярник Отто Шмидт. С большой черной бородой, с мешком подарков, которые он раздавал детворе. Мамы наши решали заранее, что дарить. Чтобы подарок получить, надо было или станцевать, или стишок рассказать.

Я пела «Спи, младенец, мой прекрасный» и укачивала большую куклу. Дедушка слушал и плакал. Светлана тоже стих какой-то говорила.

Бывала она у нас и на праздновании Нового года на Малой Никитской. Как-то мы гадали — на подносе жгли бумагу, а потом ставили так свет, чтобы на стене появилась тень. Светлана тоже сожгла бумагу и ей кто-то начал говорить. Разумеется, пророчил все хорошее. А когда мы за столом уже сидели, она мне шепнула: «Что он выдумывал, когда там могила с крестом была видна. Сказал бы сразу».

Чего она там увидела? Но я ее не стала расспрашивать. Сама испугалась.

* * *

Хорошо помню день, когда умер Сталин. Моя сестра плакала. А я — нет. Я жалела Светлану. Мы с Серго были на похоронах. Подходили к Светлане, они с Васей сидели у гроба.

Я Сталина не боялась. Я вообще была небоязлива. Нет, даже так скажу— я Сталина ненавидела. Из-за Светланы. И фразы, которую он произнес с невероятной злостью, глядя мне прямо в глаза.

Светлана ведь жила в Кремле до замужества. Я бывала у нее, вместе уроки делали. Два раза Сталин нас звал на обед. Обычные были обеды, ничего особенного. Для меня это было как-то привычно. Только вот эта его фраза…

Мы сидели обедали, все было спокойно. Он любил подтрунивать надо мной. В тот день спросил, много ли мальчиков вокруг меня крутится. Я тут же в краску, застенчивой девочкой была. Потом Сталин вдруг откладывает ложку и спрашивает: «Как там ваша старрррруха поживает?». Светлана вполголоса пояснила, что это он о бабушке моей спрашивает.

Меня как будто по голове стукнули. Я потом выбросить из головы это уже не могла. Видела его страшные глаза, проницательные, как у гипнотизера, желтоватые, тигриные. Я его навсегда запомнила — Сталин был невысокий, одна рука всегда согнута. И это раскатистое «ррр».

* * *

А для меня бабушка была святым человеком. Я как-то была в Риме и оказалась с приятельницей в церкви. Священник пригласил в свой кабинет. Я поднялась. Он усадил меня и показал продуктовую карточку: «Это сделала ваша бабушка. Она добилась разрешения на эту карточку».

Оказалось, что в концлагерь на Соловках попал его отец, там был страшный голод. Пароход не мог подвезти продукты в плохую погоду, на острове часто просто не оставалось пищи. Конечно, охрана себе припасы делала, а заключенных не кормили. И моя бабушка выхлопотала его матери карточку, согласно которой женщина могла посылать раз в месяц посылку с продуктами. Благодаря этому и удалось выжить.

Когда я уже выходила из церкви, этот настоятель мне сказал: «Бабушка ваша была святым человеком».

Очень многих она спасала. За границу как-то отправляла. Она очень была в Европе популярна, до революции жила несколько лет в Париже, членом партии эсэров была. Ну и жена Горького, конечно. С ней потом ничего не могли сделать. Ее хорошо знали в мире, и советские власти побоялись тронуть.

* * *

Светлана знала, как я отношусь в бабушке и поняла, как меня задели слова ее отца. Кстати, в школе Светлана носила фамилию Сталина. Ее так и к доске вызывали. И двойки ставили, если заслуживала. У нас вообще были объективные преподаватели. Потом уже, когда она поступала в институт, взяла фамилию матери.

Как-то мы сидели на балкончике особняка на Малой Никитской, моя комната располагалась на втором этаже и имела выход на балкон. А тогда после войны масса иностранцев в Москву приехало, англичан много. Все шли в дом приемов МИДа. И, помню, Светлана, слушая их речь, вдруг говорит: «Вот бы где я хотела жить».

И так она в итоге и сделала. Получается, мысль уехать возникла у нее, когда она еще девчонкой была.

В школе мы сидели за одной партой. Как-то в школу приехало какое-то начальство. Конечно, их завели в наш класс. Шел урок литературы, и меня вызвали отвечать на вопрос о «Матери» Горького. У меня сразу возникло чувство протеста. Если бы просто меня спросили, ответила. А тут как внучку, покрасоваться перед высокими гостями. И я смолчала. Светлана смотрела на все это и улыбалась. Она ведь тоже из-за этого и убежала за границу. Терпеть не могла, когда ее воспринимали только как дочь Сталина и только поэтому обращали внимание.

В этом отношении отличалась другая Светлана, дочь Вячеслава Молотова. Ее красиво очень одевали. Она на два года младше нас была. Помню, в 1936 году она встречала детей испанцев. Такая мизансцена была — нас выстроили по бокам широкой лестницы, которая вела на второй этаж. Снизу вели детей, маленьких совсем, а Светлана Молотова спускалась им навстречу сверху. На площадке между пролетами они встретились и пожали ручку друг другу.

Мы со Светланой Сталиной хохотали. Уже тогда понимали, что это смешно.

Я вообще многое поняла в жизни благодаря Светлане. Я же была глупее ее. А она уже тогда все видела, все понимала.

То, что я после своих лазаний через забор, немного пришла в норму, случилось благодаря Светлане. Стала книжки читать. Светлана очень любила читать и меня приучила.

* * *

Модницей Светлана не была. Потому что за наряды полагалось деньги платить, а у Светланы их не было. Первое платье — я помню — только в десятом классе сшила. Пошла к папе и попросила денег на платье для выпускного. Он дал.

Она в специальном ателье заказала. Как сейчас помню, из темно-зеленого материала. Красивое платье получилось. Она его надевала, когда я на дачу к ней приехала. Целое событие было: «Подожди, я сейчас выйду».

Когда Светлана замуж вышла за сына Жданова (Андрей Жданов — ближайший соратник Сталина, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП (б), Председатель Верховного Совета РСФСР, его сын Юрий занимался наукой, был профессором, доктором химических наук. — Примеч. И.О.), у нее шуба появилась норковая. В этом браке она стала уже покупать хорошие вещи.

На свадьбе со Ждановым я у нее не была. Не принято было людей на такие вещи приглашать. Да и после моего замужества за Серго наши пути редко пересекались. Но в гостях у нее несколько раз бывала.

* * *

Светлана, кстати, с моей мамой была дружна. Да все, кто видел маму, ею увлекались. Что такого было в маме? Красивая она была, конечно. Но дело не в красоте. Она была женственная, добрая. Очаровательная. Именно так о ней говорили: «Очаровательная». И вот так ей не везло.

Простил ли Сталин отказ выйти за него замуж? Ее-то простил. Но все, кто подходил близко к маме — страдали. Сталин, конечно, интересовался всеми. Если ему о ком-то докладывали, то немедленно следовала кара.

Говорили ли мы с мамой о папе? Это была для нее непростая тема. Когда он вернулся в СССР, все и началось. Его просто стали спаивать. Хотя в той же Италии всегда в доме было вино, но папа не пил, только за столом и только по какому-то поводу.

Почему он простудился в тот роковой день? Мама сказала: «Еще раз увижу тебя в таком состоянии, мы расстанемся». И когда он все-таки в таком состоянии приехал, находясь до этого в гостях у Ягоды, то не посмел зайти в дом, решил посидеть в саду, заснул и замерз.

Об отце мама не любила говорить. Это была ее боль. Она всегда говорила: «Потеряли мы Италию, потеряли мы нашу любовь и друг друга».

Папу похоронили на Новодевичьем. Памятник сделала Вера Мухина, но идею предложил дедушка, взяв за основу работу Микеланджело, создавшего из мрамора фигуру раба. За папиной головой, если обратите внимание, огромная глыба, которая словно прижимает его к земле. Этой глыбой был дедушка, он так считал. Если бы не требование Ленина оставаться подле Горького, папа мог бы многое сделать, он был очень талантлив.

Когда памятник был готов, бабушка сказала Мухиной: «Вы продлили мне свидание с сыном». Дедушка без Максима прожил всего два года, но это уже было, скорее, просто физическое существование. Мы все хотели, чтобы его тоже похоронили на Новодевичьем. Но Сталин распорядился — только Кремлевская стена. Кто бы посмел поспорить…

* * *

Мама жила до последнего дня на Малой Никитской, ей оставили три комнаты. Остальное уже было музеем Горького.

Она прожила недолгую жизнь. Столько переживаний выпало, и все она держала в себе. Всегда была очень вежливой, улыбчивой, никому не показывала, что у нее на душе творилось.

Вы видели портрет мамы кисти Корина — так она выглядела в последние годы. Сумела сохранить свою красоту. Я даже сама любовалась ею.

Мама умерла неожиданно, ей было всего 69 лет.

Да, она жаловалась на сердце, у нее бывали приступы. Но все равно верилось, что впереди еще есть время. Помню, мы обсуждали ее грядущий 70-летний юбилей, думали, как будем отмечать.

В тот день она мне утром позвонила. Просила приехать… До сих пор не могу себе простить, что не бросила все дела и не поехала к ней в Жуковку. Столько лет прошло, а только начинаю думать про это, как сразу слезы на глазах появляются…

Мама позвонила, а я решила, что еще успеется. Ну, как всегда бывает, Господи, все же мы люди живые, кто же думал… Ну, в общем, она пошла к своей приятельнице, художнице. И там ей стало плохо. Она вытащила какое-то лекарство, стала принимать. Мимо шел Николай Булганин (соратник Сталина, до 1958 года — член Политбюро и Председатель Совета министров СССР. — Примеч. И. О.) у него там же, в Жуковке, дача была. И он маме предложил: «Вам что-то нехорошо, зайдите ко мне, моя дача рядом».

Мама отказалась: «Нет-нет, я сейчас к себе пойду». Она действительно смогла дойти до своего дома, легла на диван. И все.

Гроб стоял в дедушкином доме на Малой Никитской. Мы похоронили ее на Новодевичьем, рядом с папой…

* * *

Я осталась одна. Такой близкой подруги, как Светлана, у меня больше не было. Мы с ней совершенно разные были, абсолютно. Но в тоже время дополняли друг друга. И мне ее, конечно, не хватало.

В Барвихе рядом жила дочь министра культуры Михайлова, мы с ней дружили. Но не так близко. А ведь Светланина дача тоже находилась рядом. Но она уже со мной не здоровалась. Проходила мимо и отворачивалась, смотрела в другую сторону. Она тогда уже была замужем, у нее рос маленький мальчик, Иосиф.

А потом появился индус. Надо отдать должное, она ухаживала за ним. Я думаю, что он уже знал о своем близком конце.

О том, что Светлана осталась за границей, я услышала по радио. Неожиданностью это для меня не стало. Я знала, что она несчастный человек. Потому что видела, что в стране происходит. Очень многое видела. Вот у меня газета есть, со статьей о Светлане — «Я всегда ненавидела советскую Россию». Я храню ее.

* * *

Когда Светлана в 1984 году приезжала в СССР, мы с ней не встречались. Мало того, интересный случай произошел. Я сидела на балконе особняка на Малой Никитской. А Светлана проходила мимо с дочерью, которая родилась у нее уже в Америке. И девочке все время что-то рассказывала. Вижу, она рукой показывает на наш дом и что-то говорит. И замечает, что я на балконе сижу. Но она даже не поздоровалась. И я, естественно, тоже промолчала. Хотя когда издали ее увидела, хотела позвать… При том, что ссоры между нами не было. Видимо, Серго не могла мне простить. Даже спустя столько лет. Смешно. И грустно.

Мы со Светланой после ее отъезда так больше и не поговорили. Но я читала ее книги, очень хорошие.

Да она вообще способная была. Хотела поступать на литературный факультет. А отец запретил: «Пойдешь на исторический». И она пошла.

Вспоминаю ее часто. Недавно ко мне приезжала наша общая подруга, Алла Славуцкая, дочь посла СССР в Японии в 1940 году. Мы с ней сидели, о Светлане говорили. Алла очень жалела ее, говорила, что ей было плохо из-за того, что она уехала. А я не согласилась — ну почему плохо, если Светлана этого все время хотела. И она избежала того, чтоб на нее пальцем показывали.

Это вот ее все время бесило, когда люди — она видела — шепчутся: «Смотри, смотри, там эта…».

Это же ужасно. Алла считает, что Светлана большую ошибку сделала. А я считаю, что никакой ошибки не было.

Светлана прожила свою жизнь так, как считала нужным. Это был ее выбор…

Не зря Светлана и Марфа были лучшими подругами, много у них общего. Марфа Максимовна тоже всегда руководствуется собственным выбором и, кажется, живет так, как считает нужным. В загородной квартире она сама себе хозяйка. Сын живет в Киеве, одна дочь — в Финляндии, вторая — в Москве. Конечно, они и общаются, и видятся.

В жизни Марфы Пешковой было столько событий и встреч, что впору браться за перо. Но Марфа Максимовна говорит, что она читатель, а не писатель. Опять-таки — ее выбор.

Но рассказывать Пешкова любит. Попав в плен ее воспоминаний, я не раз ловил себя на мысли, что за окном совсем другое время, а потом опаздывал на последний автобус, отправлявшийся в Москву.

Этим летом мне удалось уговорить Марфу Максимовну сняться в документальном фильме и рассказать о своей свекрови, жене всемогущего Берии, и о дружбе со Светланой, дочерью всесильного Сталина. Но вот что удивительно — во всех этих историях сама внучка Горького вовсе не предстает лишь как свидетельница облаченных властью персонажей истории, с которыми ее свела судьба. Она — вполне себе достойный соучастник событий, о которых знает не понаслышке.

Марина Нейгауз

(внучка Зинаиды Пастернак)

О Пастернаке, Зинаиде Николаевне и самом главном

ИЗ ДОСЬЕ:

«Поэт Борис Пастернак всему миру известен прежде всего как автор романа «Доктор Живаго», за который, как считается, он получил Нобелевскую премию, укравшую у него добрый десяток лет жизни. Спустя шесть лет после смерти он стал и обладателем премии «Оскар» за сценарий к фильму «Доктор Живаго». Непосредственно с режиссером работал Роберт Болт, но имя Пастернака тоже было заявлено в номинации и тоже прозвучало со сцены во время церемонии награждения. Скончался в 1960 году в Переделкино в возрасте 70 лет.

Зинаида Николаевна Пастернак, урожденная Еремеева. Первым браком была замужем за великим музыкантом Генрихом Нейгаузом. В этой семье родилось двое сыновей. В 1932 году Зинаида Нейгауз стала Зинаидой Пастернак. Через шесть лет на свет появился сын Леонид. Ушла из жизни в 1966 году в возрасте 69 лет.

Марина Нейгауз — внучка Генриха Нейгауза и Зинаиды Пастернак».

Никогда не думал, что стану писать биографию второй жены гениального Пастернака. Но удивительное знакомство, случившееся со мной в Грузии, побудило меня задуматься об этом. Несколько лет назад я оказался в столице этой благословенной страны.

Неподалеку от Тбилиси есть поселок, называется Цхнети. И там, как мне рассказали, живет внучка великого пианиста и профессора Московской консерватории Генриха Нейгауза и Зинаиды Николаевны Пастернак (вторым браком бабушка моей собеседницы была замужем за поэтом). Ну а в Грузии как: все знакомы, и если не родственники, то, по меньшей мере, соседи или друзья соседей. А потому встреча с Мариной Нейгауз была, что называется, уже делом пары телефонных звонков.

Мы очень душевно провели время. Как оказалось, Марина Станиславовна видела мои телевизионные программы, читала книги. А потому, не могу себя простить, во время нашей беседы я непозволительно много говорил сам. Хозяйка дома задавала вопросы, и я отвечал. Вместо того, чтобы самому только слушать внучку Нейгауза.

Но мы успели поговорить и о семье Марины Станиславовны. Она — дочь младшего сына Генриха Густавовича и Зинаиды Николаевны.

— Судьба папы была непростой. Зинаида Николаевна, выходя замуж за Пастернака, взяла с собой в новую семью только одного сына, Адика. А Станислава оставила с первым мужем, папа очень страдал.

Когда Зинаида Николаевна из Грузии, где находилась в поездке с Пастернаком, писала Асмусу, то иногда забывала передать папе какие-то слова. А он все время спрашивал — есть ли что-то в письме для Лялика, так его называли дома. И жена Асмуса, видя его глаза, сама что-то придумывала.

Почему так происходило? Не знаю. Видимо, так Зинаида Николаевна была переполнена впечатлениями, пребывая вместе с Пастернаком. Нет, она, конечно, беспокоилась о сыне, но и такое случалось. А папа хотел, конечно, большего внимания.

У него со старшим братом, с Адиком, была разница в полтора года. Адик был по характеру легче. А папа — замкнутый, немногословный. Ну и комплекс из-за того, что мать оставила его, не взяла в новую семью, тоже присутствовал.

Всегда был в себе, молчаливый, только когда выпивал — открывался, становился таким прекрасным. Когда вырос, стал пианистом, поклонницы появились. По натуре он походил на Зинаиду Николаевну, она тоже не была особенно разговорчива. Она производила впечатление, но, скорее, своим молчанием.

Зинаида Николаевна была резким человеком, всегда в лицо говорила, что думала. Я была маленькой, но очень хорошо ее помню. Я ведь месяцами жила в Переделкино. Моя бабушка по маме тоже была Зина — Зинаида Михайловна. Так я называла Зинаиду Николаевну — Зиниколавна, а эту — Зимихална. И очень боялась Зиниколавну.

Ну вот, например, что вспоминается. Я, совсем маленькая, находилась в Переделкино. Мы сидели за столом, обедали, и я, видимо, начала чавкать. Зинаида Николаевна резко сказала: «Не чавкай!». А Борис Леонидович, он сострадательный был, таким жалеющим взглядом на меня посмотрел. Тут Зинаида Николаевна снова очень строго говорит мне: «Не чавкай!». А я всегда была впечатлительным ребенком. У меня уже слезы на глазах, я вся сжалась. И Борис Леонидович решил за меня заступиться: «Зина, Мариша не знает, что надо просто рот закрыть, чтобы не чавкать». И мне так легко стало…

* * *

Зиниколавна была хорошей хозяйкой. Когда они приглашали гостей, в Переделкино устраивалось пиршество, и не только кулинарное. Мы, дети, тихо сидели за столом, папа тоже молчал. Но я внимательно слушала великих друзей дома, это и было мое воспитание. В конце обеда Зинаида Николаевна милостиво говорила: «Мариша, ну теперь ты вытрешь со стола, будешь у нас хорошей хозяйкой».

Помню те обеды. В столовой стоял длинный стол, во главе всегда сидела Зинаида Николаевна, по правую руку от нее — Борис Леонидович, по левую — их сын Леня, потом папа. Затем уже гости.

С Генрихом Густавовичем они общались, он приезжал в Переделкино до конца своей жизни. Оказывается, за несколько дней до того, как он был должен приехать, с Зинаидой Николаевной начинало твориться что-то неописуемое. Даже домработница говорила: «Ну вот, ейный приезжает». Зиниколавна нервничала, убирала квартиру, приводила себя в порядок, накручивала бигуди.

Она была большой картежницей. Очень азартной, дома без конца играли в покер. И папа тоже был азартен. Любил бридж. Зинаида Николаевна так серьезно воспринимала игру! Когда Генрих Густавович приезжал, они тоже начинали играть. При этом Нейгауз несерьезно к этому относился, смеялся во время игры, что-то рассказывал, какие-то ошибки делал. А Зинаида Николаевна просто бесилась: «Гарик, как ты можешь! Это серьезная игра!». Бориса Леонидовича карты не волновали совершенно, он не имел к этому ни малейшего интереса. А для Зинаиды Николаевны это была настоящая страсть.

Очень хорошо помню: она сидит за столиком, курит «Беломорканал», и в руках с ярко накрашенными красными ногтями — карты.

Она была эффектной. Делала перманент, эти черные волосы, белый накрахмаленный воротничок, она вообще любила крахмалить белье. Но совершенно при этом не обращала внимания на одежду, у нее было два, кажется, платья.

Она жила другим — ухаживала за Борисом Леонидовичем, была ему великолепной женой.

* * *

Дом в Переделкино — двухэтажный. На втором этаже находится кабинет Пастернака. Лестница, ведущая наверх, была запретным местом, мне разрешали играть только на первых трех ступеньках. Я тихая была, вряд ли могла помешать, но все равно существовал культ — Борис Леонидович работает. Единственный, кто мог потревожить тишину — папа, который играл на рояле. Но это Борису Леонидовичу не мешало.

Недавно была в Переделкино, взглянула на эти ступеньки и удивилась — как я на них могла умещаться. Хотя Борис Леонидович на меня никогда не сердился. Но Зинаида Николаевна охраняла его покой.

У Пастернака был четкий режим дня. Работал в саду, копал что-то, затем много часов писал, днем спал, а потом снова работал. И Зинаида Николаевна за соблюдением этого режима строго следила.

Борис Леонидович был очень добрый, помогал многим. Зинаида Николаевна никогда не роптала, не возражала против этого. Деньги в доме были, Пастернак ведь все время работал. Если его не печатали, то брался за переводы. И всегда очень экономно обращался с деньгами, вещами. И меня учили — не выбрасывать, например, хлеб.

Пастернак вообще был очень скромным, абсолютно равнодушным в одежде. Да и по его кабинету это видно: простая кровать стоит, кепка висит.

* * *

Что он чувствовал, когда к Зинаиде Николаевне приезжал Нейгауз? Вот этого я не знаю. В такие моменты он уходил к Ивинской. Тут ведь был такой момент…

Когда умер Адик (старшего сына Нейгауза не стало в 1945 году, ему было 20 лет. — Примеч. И.О.), то Зинаида Николаевна решила, что была очень грешна в жизни. И перестала жить с Борисом Леонидовичем, как женщина. Об этом она сама моей маме рассказывала. А Пастернаку, видимо, этого не хватало. И появилась Ольга Ивинская…

Зинаида Николаевна в душе могла любить и была готова пойти на любые жертвы, но по-женски не была мягкой. Свои чувства она выражала заботой, а так была сурова и строга. Ольга Ивинская была совсем другой….

Как-то я встретила общую знакомую, которая стала обвинять Зинаиду Николаевну в том, что когда Адик смертельно заболел, она его отдала умирать в санаторий. Боялась, что может заразиться Леня, ее сын с Борисом Леонидовичем.

Урну с прахом Адика похоронили на территории переделкинской дачи.

Когда дачу у семьи отбирали, мы все приехали в Переделкино, вырыли эту урну и похоронили на кладбище…

* * *

Зинаида Николаевна пережила Пастернака на шесть лет. У нее был рак. Когда мы с мамой приезжали ее навещать, она уже лежала. Я спросила, рак чего, и мне ответили, что уже всего организма.

У Бориса Леонидовича ведь тоже был рак. И Зинаида Николаевна, когда ухаживала за ним, как бы шутя задавалась вопросом, интересно, рак передается или нет, и тут же брала посуду и доедала за Борисом Леонидовичем…

Прах Зинаиды Николаевны находился в урне. И папа с ней не расставался. Он ведь очень любил мать, ценил ее мнение, был привязан к ней. И долго после смерти Зинаиды Николаевны не мог расстаться с этой урной. Его уговаривали, что надо прах предать земле. Он отказывался — было суеверное ощущение, что если похоронит, то с ним случится несчастье. И так оно и произошло — через несколько месяцев после предания праха земле папа скончался.

Тоже мистика какая-то, он чувствовал свою смерть…

Марина Станиславовна Нейгауз, к сожалению, уже тоже ушла из жизни. И какое счастье, что мне удалось успеть записать ее рассказы, полная версия которых, хочется надеяться, увидит свет.

Content

Игорь Викторович Оболенский
Близкие люди. Мемуары великих на фоне семьи: Горький, Вертинский, Миронов и другие

Вместо предисловия

Часть первая Жены…

Мария Миронова (жена Александра Менакера и мать Андрея Миронова) Мать. «Я прожила жизнь хорошо»

Любовь Горина (жена Григория Горина) Жизнь со сказочником

Сага о Вертинских Ангелята

Часть вторая Дети…

Наталья Врангель-Базилевская (дочь барона Петра Врангеля) Баронесса

Александра Ильф (дочь Ильи Ильфа) Дочь Ильфа и Петрова

Рада Аджубей (дочь Никиты Хрущева) «Я хочу сохранить то, что знаю…»

Елена Ульянова (дочь Михаила Ульянова) Уроки великого отца

Кетеван Думбадзе (дочь Нодара Думбадзе) Здравствуй, море!

Николоз Шенгелая (сын Софико Чиаурели) Наследник

Андрей Тарковский (сын режиссера Андрея Тарковского) Сын за отца

Часть третья Родня…

Любовь Брежнева (племянница Леонида Брежнева) Кремлевская Золушка

Ольга Мчедлидзе (внучка певицы Веры Давыдовой) Правда о «любовнице Сталина»

Марфа Пешкова (внучка Максима Горького) Дочь Тимоши, подруга Светланы

Марина Нейгауз (внучка Зинаиды Пастернак) О Пастернаке, Зинаиде Николаевне и самом главном