Рекс Стаут

Второе признание

© Rex Stout, 1949

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Второе признание

Глава первая

– Я вовсе не против, – грубовато, но вполне приветливо проговорил наш посетитель. – У вас тут хорошо. – Он огляделся кругом. – Нравятся мне эти типично мужские кабинеты. Отличное местечко.

Я никак не мог оправиться от удивления – он и впрямь выглядел как шахтер. По крайней мере, именно таким мне виделся настоящий горняк: могучее сложение, грубая обветренная кожа, руки, в которые так и просится кайло. Уж конечно, председатель правления Корпорации континентальных шахт, которая располагала собственным зданием на Нассау-стрит, неподалеку от Уолл-стрит, зарабатывал на жизнь отнюдь не с помощью кайла.

Немало удивил меня и его тон. За день до того я услыхал в телефонной трубке энергичный голос. Человек на том конце провода представился и спросил, когда Ниро Вульф сможет заглянуть к нему в контору; я объяснил, почему мне придется сказать: «Никогда», и в конце концов на следующее утро в одиннадцать была назначена встреча у Вульфа. Затем я, как всегда, навел справки о будущем клиенте, позвонив Лону Коэну из «Газетт». Лон сообщил мне, что единственная причина, по которой Джеймс Сперлинг не станет откусывать вам уши, заключается в том, что обычно он сразу заглатывает голову целиком. И вот он сидел перед нами, развалившись в стоявшем у стола Вульфа красном кожаном кресле, – этакий добродушный здоровяк, и когда Вульф, начиная разговор, объяснил, что никогда не покидает дом ради дела, и выразил сожаление, что Сперлингу пришлось самому явиться к нам, на Западную тридцать пятую улицу близ Одиннадцатой авеню, гость произнес те самые слова, что я уже приводил в начале. У нас тут хорошо, сказал он!

– Сойдет, – пробормотал довольный Вульф. Он сидел за своим письменным столом, откинувшись на спинку сделанного по особому заказу кресла, которое было способно выдержать вес до четверти тонны и в один прекрасный день могло бы пройти испытания на практике, достигни габариты его владельца таких размеров.

– Если вы расскажете мне о своих затруднениях, – добавил Вульф, – возможно, я сумею устроить так, чтобы ваш визит оказался не напрасным.

Устроившись на своем рабочем месте под единственно верным по отношению к столу Вульфа углом, я позволил себе украдкой усмехнуться. Состояние его банковского счета не вызывало необходимости обхаживать клиента, но я-то знал, отчего он столь медоточив. Просто Сперлинг похвалил его кабинет. Вульфу не нравился кабинет, находившийся на первом этаже принадлежавшего ему старинного особняка. Нет, он не нравился Вульфу – Вульф его обожал и правильно делал, ведь здесь протекала вся его жизнь, за исключением того времени, которое он проводил в кухне у Фрица, в столовой, расположенной дальше по коридору, где он трапезничал, наверху в спальне или в оранжерее на крыше, где он любовался орхидеями и прикидывался, будто помогает Теодору.

Мои ехидные размышления прервал внезапный вопрос Сперлинга:

– Вы Гудвин, верно? Арчи Гудвин?

Я подтвердил его догадку. Он повернулся к Вульфу:

– Это дело конфиденциальное.

Вульф кивнул:

– Как и большинство дел, обсуждаемых в этих стенах. В детективных агентствах такое не редкость. Мы с мистером Гудвином уже привыкли.

– Это дело семейное.

Вульф нахмурился, и я тоже. После подобного начала смело можно ставить двадцать к одному, что сейчас нас попросят пошпионить за его женой, а мы этим не занимаемся. Однако Джеймс Сперлинг добавил:

– Я вас предупредил. Вы все равно узнаете. – Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда пухлый конверт. – Хотя бы из этих вот отчетов. Они предоставлены мне детективным агентством Бэскома. Слыхали о таком?

– Я знаю мистера Бэскома. – Вульф по-прежнему хмурился. – Не люблю работать на вытоптанной земле.

Сперлинг как ни в чем не бывало продолжал:

– Я уже имел с ними дело и знаю, что это люди опытные, поэтому пришел к Бэскому и на сей раз. Мне потребовалась информация о человеке по имени Рони, Луис Рони. Но они проработали целый месяц и ничего не выяснили, а время поджимает. Вчера я решил расстаться с ними и обратиться к вам. Я навел справки: если вы действительно заслуживаете своей репутации, надо было с самого начала идти к вам. – Он улыбнулся ангельской улыбкой, чем снова изумил меня. Стало ясно, что этот будет держать ухо востро. – Судя по всему, вам нет равных.

Вульф, стараясь не выдать, что он польщен, проворчал:

– Есть один человек в Марселе – но он далеко, к тому же не говорит по-английски. Какая информация о мистере Рони вам необходима?

– Мне нужны доказательства, что он коммунист. Если вы их добудете, и добудете быстро, – сможете выставить мне какой угодно счет.

Вульф покачал головой:

– Я не берусь за работу на таких условиях. Вы не уверены в том, что он коммунист, иначе не стали бы предлагать столь щедрую оплату. Если он все-таки не коммунист, я не сумею доказать обратное. Что до моих счетов, то я всегда выставляю такие, какие хочу. Однако беру деньги за сделанную работу и не смогу исполнить того, что исключается обстоятельствами. Выяснить можно далеко не всё, есть неизбежные пределы, но ни моим усилиям, ни гонорарам предела нет.

– Вы слишком много говорите, – нетерпеливо, но не грубо заметил Сперлинг.

– Разве? – Вульф вскинул на него глаза. – Тогда говорите вы. – Он кивнул в мою сторону. – Блокнот, Арчи.

Шахтер дождался, пока я достану блокнот и открою его на новой странице, а затем решительно приступил к делу, для начала продиктовав по буквам имя:

– Л-у-и-с. Р-о-н-и. В манхэттенской телефонной книге есть и его адвокатская контора, и дом, квартира… В общем, здесь все, что надо. – Он указал на пухлый конверт, брошенный им на стол Вульфа. – У меня две дочери. Мэдлин двадцать шесть лет, Гвен – двадцать два. Гвен умничка, год назад она с отличием закончила колледж Смит[1], я почти уверен, что с мозгами у нее все в порядке, но она чертовски любопытна и к тому же презирает общепринятые правила. Девчонка еще понятия не имеет, что право на независимость надо заработать. Конечно, романтика в ее возрасте вполне позволительна, но не до такой же степени! Думаю, этот тип, Рони, привлек ее именно своей репутацией защитника слабых и угнетенных, которую приобрел, спасая преступников от заслуженного наказания.

– Это имя как будто мне знакомо, – пробормотал Вульф. – А тебе, Арчи?

Я кивнул:

– Мне тоже. Пару месяцев назад он отстоял ту торговку детьми, как ее там звали. Парень так и рвется на первые полосы газет.

– Или в тюрьму, – отрезал Сперлинг, и в его голосе не осталось ничего ангельского. – Сдается мне, я не сумел с ней сладить, и жена моя, черт побери, тоже. Бог знает сколько родителей наступают на те же самые грабли. Мы даже отказали ему от дома, но вы же понимаете, к чему это привело. Единственная уступка, на которую она пошла (и сомневаюсь, что эта уступка была сделана нам), – всегда являться домой засветло.

– Она беременна? – спросил Вульф.

Сперлинг остолбенел.

– Что вы сказали?

Голос его внезапно сделался тверже самой твердой руды, какую только можно сыскать в земных недрах. Он явно ждал, что его тон заставит Вульфа пойти на попятный, но этого не произошло.

– Я спросил, не беременна ли ваша дочь. Если этот вопрос несущественен, я его снимаю, но он отнюдь не нелеп – ну разве только она заодно с общепринятыми правилами презирает и законы природы.

– Она моя дочь, – тем же категоричным тоном проговорил Сперлинг. Затем напряжение неожиданно отпустило его, застывшие мускулы расслабились, и он расхохотался. Он просто стонал от смеха, даже не стараясь сдержаться, но ему быстро удалось взять себя в руки и продолжить разговор. – Вы слышали, что я сказал? – спросил он.

Вульф кивнул:

– Если могу доверять собственным ушам, то слышал.

– Можете. – Сперлинг вновь просиял ангельской улыбкой. – Наверное, дочь – слабое место каждого мужчины, но я-то, знаете ли, не каждый. Насколько мне известно, она не беременна, а не то и сама бы сильно удивилась. Дело в другом. Чуть больше месяца назад мы с женой решили исправить ошибку, и жена сказала Гвен, что Рони будут в любое время рады в нашем доме. В тот же день я обратился к Бэскому. Вы совершенно правы, я не могу доказать, что он коммунист, иначе не пришел бы к вам, но я в этом убежден.

– Что заставило вас так думать?

– Его манера выражаться, и впечатление, которое он на меня производит, и то, как он ведет дела… Да и кое-что в отчетах Бэскома наводит на эту мысль – сами увидите, когда прочтете…

– Но мистеру Бэскому не удалось добыть доказательства.

– Да, черт возьми.

– А кого вы называете коммунистами? Либералов? Свободомыслящих интеллектуалов? Членов Коммунистической партии? Где, по-вашему, пролегает граница?

Сперлинг усмехнулся:

– Это зависит от того, где я и с кем говорю. В некоторых случаях этот термин приложим к любому, чьи взгляды левее центристских. Но с вами я использую его в прямом значении. По моему мнению, Рони – член Компартии.

– Когда вы получите доказательства (если вообще их получите), что будете с ними делать?

– Предъявлю дочери. Но это должны быть именно доказательства. Что́ я о нем думаю, она уже знает, я давно ей сказал. Разумеется, она передала это Рони, а он посмотрел мне прямо в глаза и заявил, что ничего подобного.

Вульф хмыкнул:

– Возможно, вы напрасно тратите время и деньги. Положим, вы получите доказательства, но что, если партийный билет лишь подхлестнет чувства вашей дочери?

– Не подхлестнет. На второй год занятий в колледже она заинтересовалась коммунизмом и стала его изучать, но очень быстро бросила. Утверждает, что коммунизм интеллектуально несостоятелен и нравственно нечистоплотен. Говорю же, она умница. – Сперлинг мельком посмотрел на меня и снова перевел взгляд на Вульфа. – Кстати, а как насчет вас с Гудвином? Я уже сказал, что наводил о вас справки, да вдруг промашка вышла?

– Нет, – заверил его Вульф, – хотя доказать это мы сможем лишь на деле. Мы согласны с вашей дочерью насчет коммунизма. – Он посмотрел на меня. – Ведь так?

Я кивнул:

– Целиком и полностью. Мне по душе, как она выражает свои мысли. Меня самого хватает лишь на фразы вроде «красные сволочи».

Сперлинг с подозрением покосился на меня и, очевидно, решив, что имеет дело с человеком недалеким, снова повернулся к Вульфу, который продолжал расспросы.

– Как дело обстоит сейчас? – осведомился он. – Может, ваша дочь уже замужем за мистером Рони?

– Господи, нет!

– Вы уверены?

– Уверен. Глупость какая! Впрочем, вы ведь ее не знаете. Скрытность ей не свойственна… И вообще, если она решит выйти за него замуж, то обязательно скажет мне или матери – прежде, чем ему самому. Вот как она поступит… – Сперлинг резко умолк и стиснул зубы, но через мгновение снова разжал их и добавил: – Этого-то я и боюсь – боюсь каждый день. Если она однажды решится – все пропало. Говорю же, время поджимает. Чертовски поджимает!

Вульф откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сперлинг некоторое время смотрел на него, затем приоткрыл и снова сомкнул челюсти и вопросительно глянул на меня. Я покачал головой. Когда по прошествии нескольких минут он начал сжимать и разжимать свои огромные узловатые кулачищи, мне пришлось его успокоить:

– Все в порядке. Он никогда не спит днем. Ему лучше думается, когда он меня не видит.

Наконец Вульф приподнял веки и заговорил.

– Если вы меня нанимаете, – сказал он Сперлингу, – надо кое-что прояснить. Нельзя поручить мне добыть доказательства того, что мистер Рони – коммунист. Я лишь могу установить, существуют ли такие доказательства, и если существуют – постараться их заполучить. Я охотно возьмусь за это дело, но к чему бессмысленные ограничения? Не можем ли мы уточнить задачу? Насколько я понимаю, вы желаете, чтобы ваша дочь оставила всякие мысли о браке с мистером Рони и перестала приглашать его в ваш дом. Такова ваша цель. Верно?

– Да.

– Так для чего же меня ограничивать? Разумеется, я могу поискать доказательства того, что он коммунист, но вдруг это не так? Или он действительно коммунист, но мы не сможем предъявить вашей дочери свидетельства, которые бы ее удовлетворили? Зачем связывать себе руки из-за одной-единственной надежды, которая, скорее всего, несбыточна, раз уж мистер Бэском, потратив на поиски целый месяц, так ничего и не обнаружил? Почему бы вам не нанять меня для того, чтобы я помог вам достичь цели – не важно, каким способом (конечно, в приемлемых для цивилизованного человека пределах)? Тогда я со спокойной совестью возьму у вас аванс в виде чека на пять тысяч долларов.

Сперлинг задумался.

– Он точно коммунист, будь я проклят!

– Понимаю. Вы на этом зациклены, ничего не поделаешь. Постараюсь начать именно с этого. Но неужели вы хотите исключить остальные варианты решения проблемы?

– Нет, нет. Не хочу.

– Хорошо. Итак, я… Да, Фриц?

Дверь, ведущая в коридор, открылась. Вошел Фриц.

– Мистер Хьюит, сэр. Говорит, у вас назначена встреча. Я усадил его в гостиной.

– Да. – Вульф бросил взгляд на стенные часы. – Скажи, что я приду через несколько минут.

Фриц вышел, а Вульф опять обратился к Сперлингу:

– Итак, я правильно сформулировал вашу цель?

– Абсолютно.

– Тогда я ознакомлюсь с отчетами мистера Бэскома, а после свяжусь с вами. Всего хорошего, сэр. Я рад, что вам понравился мой кабинет…

– Но это срочно! Нельзя терять ни минуты!

– Знаю. – Вульф из последних сил старался быть вежливым. – Срочность – еще одна черта, свойственная делам, обсуждаемым в этих стенах. Сейчас у меня встреча, затем я обедаю, а с четырех до шести вожусь со своими орхидеями. Но это не значит, что о вашем деле забудут. Мистер Гудвин немедленно примется за чтение отчетов, а после обеда поедет к вам в контору, чтобы получить недостающие подробности, – скажем, в два часа вас устроит?

Джеймсу Сперлингу это совсем не понравилось. Видимо, он намеревался посвятить спасению своей дочери от невыносимой участи весь день, не отвлекаясь даже на еду. Он был настолько возмущен, что лишь буркнул в ответ что-то нечленораздельное, когда я, провожая его к выходу, вежливо напомнил, чтобы он ждал меня в своей конторе ровно в два пятнадцать, заодно приготовив чек, дабы избавить себя от необходимости посылать его по почте. Я немного задержался, окинув быстрым взглядом его длинный черный лимузин, припаркованный у тротуара, а затем вернулся в кабинет.

Из-за приоткрытой двери гостиной доносились голоса Вульфа и Хьюита. Поскольку предмет их общего интереса находился наверху, в оранжерее, и кабинет был им не нужен, я взял пухлый конверт, оставленный Сперлингом на столе у Вульфа, и, устроившись поудобнее, приступил к ознакомлению с отчетами Бэскома.

Глава вторая

Через пару часов, без пяти два, Вульф поставил на блюдце опустевшую кофейную чашку, отодвинул свое кресло, поднялся, вышел из столовой и направился к лифту. Я, следуя за ним по пятам, поинтересовался у его широченной спины:

– Не заглянуть ли нам прежде минуты на три в кабинет?

Он повернулся:

– Я думал, ты собираешься ехать к нашему бедному папаше.

– Да, но за обедом вы о делах не говорите, а я прочитал отчеты Бэскома, и у меня есть вопросы.

Он быстрым взглядом оценил расстояние до кабинета, понял, что путь неблизкий, проворчал:

– Ладно, давай наверх, – и снова повернулся к лифту.

Но у меня, как и у него, тоже есть правила, и одно из них гласит: если Вульф заходит в свой персональный лифт, мне там делать уже нечего. Я помчался по лестнице. Этажом выше располагались спальня Вульфа и комната для гостей. Еще выше – моя спальня и вторая гостевая комната. Следующий лестничный марш привел меня на крышу. Сейчас она не была залита ослепительным светом, как зимой, поскольку на дворе стоял июнь и жалюзи были опущены, зато цветущие растения поражали многообразием ярких красок, особенно в среднем помещении оранжереи. Конечно, мне было не привыкать к этому зрелищу, к тому же в данный момент мои мысли были заняты делом, и все равно, проходя мимо бело-желтых дендробиумов, находившихся на пике цветения, я невольно замедлил шаг.

Я нашел Вульфа в комнате с горшечными растениями: он снимал пиджак и при моем появлении тут же нахмурился.

– Всего две вещи, – быстро проговорил я. – Во-первых, Бэском не только…

Вульф не дослушал:

– Мистер Бэском обнаружил хоть какие-то связи Рони с Коммунистической партией?

– Нет. Но он…

– Тогда у него для нас ничего нет. – Вульф закатал рукава рубашки. – Обсудим его отчеты после того, как я их просмотрю. Он поручил дело опытным сотрудникам?

– Безусловно. Самым лучшим.

– Выходит, мне незачем нанимать целую армию, чтобы гоняться за призраками, даже на деньги мистера Сперлинга? Представляешь, что это значит: выслеживать коммуниста (если он вообще коммунист), особенно при том, что нам нужны не предположения, а доказательства? Еще не хватало! Я определил цель, и мистер Сперлинг со мной согласился. Поезжай-ка к нему за подробностями. Напросись в гости. Там познакомишься с мистером Рони, понаблюдаешь за ним, а главное, за девицей и постараешься составить о них как можно более полное мнение. Потом назначишь ей встречу, обратишь на себя ее внимание, и, глядишь, через пару недель она о мистере Рони думать забудет – вот цель и достигнута.

– Будь я проклят! – Я укоризненно покачал головой. – Вы предлагаете мне приударить за ней!

– Называй это как хочешь; я предпочитаю выражаться по-своему. Мистер Сперлинг сказал, что его дочь чрезвычайно любопытна, – вот и переключи ее интерес с мистера Рони на себя.

– Вы предлагаете разбить ей сердце!

– До этого можно не доводить.

– Ага, уж лучше вообще не начинать. – Я притворился, будто пылаю праведным гневом. – Вы заходите слишком далеко! Я люблю свою профессию, и мне нравится, что я мужчина, со всеми вытекающими отсюда последствиями, но я отказываюсь выступать в роли соблазнителя…

– Арчи! – перебил меня Вульф.

– Да, сэр.

– Если взять всех молодых женщин, с которыми ты познакомился, работая на меня, со сколькими из них у тебя позже установились личные отношения?

– Таких наберется пять или шесть тысяч. Но это не…

– Я просто предлагаю тебе поменять очередность и с самого начала установить с ней личные отношения. Что в этом плохого?

– Да всё! – Я пожал плечами. – Ладно. Может, и ничего. Смотря по обстоятельствам. Надо на нее взглянуть.

– Хорошо. Езжай, не то опоздаешь.

И он направился к полкам с химикатами.

Я слегка повысил голос:

– Вообще-то у меня к вам еще вопрос, вернее, два. Ребятам Бэскома, выслеживавшим Рони, пришлось буквально слоняться без дела. Еще до того как у него могли зародиться первые подозрения, он точно учуял недоброе и затаился. Уж как они только не изощрялись, но часто и этого было недостаточно. Он знал все их ухищрения, и даже больше того. Коммунист он или нет, но этому его явно не в воскресной школе научили.

– Ха! Он ведь адвокат, верно? – презрительно проговорил Вульф. Он взял с полки банку с элгетолом и принялся ее встряхивать. – Хватит. Иди же.

– Минутку. Есть кое-что еще. Он трижды в разное время (это случалось в те дни, когда им все-таки удавалось его выследить) заходил в зоомагазин Бишофа на Третьей авеню и каждый раз оставался там больше часа. При этом никаких домашних животных у него нет.

Вульф перестал трясти банку с элгетолом, рассеянно посмотрел на нее, словно не понимая, что у него в руках, и поставил обратно на полку, а затем воззрился на меня:

– А! – произнес он, оставив прежний резкий тон. – Вот как?

– Да, сэр.

Вульф оглянулся, увидел стоявшее на своем обычном месте просторное кресло, подошел и опустился в него.

Он был поражен, но меня это вовсе не обрадовало. Честно говоря, я предпочел бы упустить эту возможность, однако не посмел. Я слишком хорошо помнил тот голос – твердый, неторопливый, четкий голос, холодный, точно труп недельной давности, – который слышал всего три раза, по телефону. Первый раз был в январе 1946 года, второй и третий – двумя годами позже, когда мы искали убийцу, отравившего Сирила Орчарда. Кроме того, я отлично запомнил тон Вульфа, который сказал мне, когда мы с ним повесили трубки после второго звонка: «Надо было отключить тебя, Арчи, как только я признал его голос. Я ничего не говорил, потому что лучше тебе ничего не знать. Ты должен забыть его имя. Если когда-нибудь мне придется вступить с ним в противоборство, чтобы уничтожить его, я покину этот дом и найду себе другое пристанище. Я останусь там до тех пор, пока не доведу дело до конца».

За годы работы у Вульфа я не раз видел, как он сражается с закоренелыми негодяями, но ни один из них не заставлял его говорить подобные вещи.

Теперь же он сидел, уставившись на меня так, будто я облил уксусом его бутерброд с икрой.

– Что тебе известно о зоомагазине Бишофа? – спросил он.

– Да в общем ничего. Знаю только, что в прошлом ноябре Бишоф приходил к вам и предлагал работу, но вы ответили, что очень заняты, и отказались. А когда он ушел и я начал вам пенять, вы сказали, что работать на Арнольда Зека вам так же неохота, как и ссориться с ним. Вы не объяснили, откуда вам известно, что этот самый зоомагазин – часть разветвленной организации Зека, а я не стал спрашивать.

– Я уже сказал: забудь его имя.

– Тогда не надо было мне напоминать. Ладно, я опять забуду. Итак, сейчас я спущусь вниз, позвоню Сперлингу и сообщу ему, что вы слишком заняты и потому отказываетесь от дела. Он не…

– Не надо. Поезжай к нему. Ты опаздываешь.

Я поразился:

– Какого черта? У меня что, с мозгами не в порядке? Если Рони целых три раза за месяц побывал в этом зоомагазине, а может, того больше, и притом, не имея домашних животных, каждый раз сидел там по часу, я делаю вывод, что он, скорее всего, работает на человека, имя которого я позабыл, и…

– Все правильно. Но дело не в том. Не важно откуда, но я знал о сомнительных связях мистера Бишофа еще до того, как он ко мне пришел, поэтому сразу ему отказал. Однако с мистером Сперлингом я уже договорился и не могу пойти на попятный. – Вульф бросил взгляд на часы. – Тебе пора. – Он вздохнул. – Если бы за самоуважение не надо было платить такую цену…

Он снова взял с полки банку с элгетолом и начал ее трясти. Мне оставалось только уйти.

Глава третья

Вышеописанные события происходили в четверг, в два часа. Ровно через двое суток, в субботу, я уже стоял на нагретой солнцем мраморной плите размером с мою спальню и, размахивая ярко-голубым полотенцем размером с мою ванную, сгонял назойливую муху с обнаженной ноги Гвен Сперлинг. Неплохо для начинающего соблазнителя, учитывая, что я гостил здесь не под своим именем. Теперь меня звали не Арчи, а Алекс. Я рассказал Сперлингу о предложении Вульфа представить меня его семье (конечно, не раскрывая всех карт), а когда он стал возражать против моего знакомства с Рони, объяснил, что для слежки и тому подобных вещей мы можем нанять помощников, я же постараюсь втереться Рони в доверие. Он уступил и пригласил меня провести выходные в своем загородном доме в Стоуни-Эйкрз, близ Чаппакуа, при условии, что я назовусь другим именем, так как был убежден, что его жене, сыну и старшей дочери Мэдлин отлично известно, кто такой Арчи Гудвин. Я скромно заметил, что сомневаюсь в этом, и настоял на том, чтобы остаться Гудвином, а не то, представляясь, мне пришлось бы каждый раз напрягать память. Мы сошлись на том, чтобы переделать Арчи в Алекса. Тогда мое новое имя подходило под инициалы «А. Г.», вытисненные на портфеле, который Вульф подарил мне на день рождения. Естественно, я намеревался захватить его с собой, потому что он был изготовлен из шкуры северного оленя и окружающие непременно должны были увидеть эту красоту.

Промелькнувшие в отчетах Бэскома сведения о визитах Луиса Рони в зоомагазин Бишофа дорого обошлись Сперлингу. Если бы не они, Вульф, безусловно, оставил бы Рони в покое до моего возвращения с уик-энда: столь тривиальное задание не представляло для него никакого интереса, если не считать гонорара, к тому же он отчего-то полагал, будто женщины так и падали к моим ногам, стоило мне только щелкнуть пальцами, хотя в действительности все было куда сложнее. Однако когда в четверг вечером я вернулся от Сперлинга, Вульф уже висел на телефоне, вызванивая Сола Пензера, Фреда Даркина и Орри Кетера. А когда в пятницу поутру они явились к нему на совещание, Солу было велено ознакомиться с отчетами Бэскома и изучить прошлое Рони, а Фреду и Орри даны особые инструкции, как установить за ним хитрую слежку. Очевидно, таким образом Вульф платил за самоуважение – или позволил Сперлингу платить вместо себя. Однажды, во время третьего и последнего телефонного разговора с Арнольдом Зеком, он заявил, что при расследовании руководствуется лишь интересами дела и не признает ограничений извне, и вот теперь настала пора доказать это на практике. Если визиты Рони в зоомагазин действительно означали, что он куплен Зеком, и если Зек по-прежнему запрещал вторгаться на свою территорию, то Ниро Вульф обязан был продемонстрировать, что никто не вправе преграждать ему дорогу. У нас была своя гордость. Вот почему к делу оказались привлечены Сол, Фред и Орри.

А на следующее утро, в субботу, я уже мчался по извилистым автострадам Уэстчестера на север, поглядывая на придорожные деревья, одетые пышной листвой, стараясь сохранять спокойствие, когда какой-нибудь незадачливый тихоход упорно плелся по левой полосе, и время от времени совершая стремительный обгон, чтобы не терять формы. Потом я, согласно указаниям, съехал с автострады на второстепенную дорогу и пару миль следовал по ней; далее, проехав меж двух увитых плющом каменных столбов, свернул на гравиевую аллею, немного попетлял по парку, украшенному разнообразными достижениями садоводческого искусства, и наконец очутился на открытом пространстве, перед большим каменным особняком, который, судя по всему, и был тем самым местом, куда я держал путь. Я остановил машину и сообщил печальному немолодому лакею в ливрее из ангорской козьей шерсти, что я фотограф и меня ждут.

Мы со Сперлингом условились, что я выдам себя за сына его делового партнера, который якобы увлечен фотографией и собирается запечатлеть Стоуни-Эйкрз для нужд корпорации. Эта легенда понадобилась нам по двум причинам: во-первых, мне в любом случае надо было как-то представиться, а во-вторых, я хотел получить удачные снимки Луиса Рони.

Четыре часа спустя, перезнакомившись со всеми домочадцами, перекусив и обойдя все поместье, вдоволь нащелкавшись двумя фотокамерами с самым профессиональным видом, какой мне только удалось на себя напустить, я стоял на краю бассейна и сгонял муху с ноги Гвен. Мы оба только что вылезли из воды, и с нас ручьями текла вода.

– Эй, – воскликнула она, – не надо хлестать меня полотенцем, пусть лучше муха кусает – если она тут вообще пролетала!

Я заверил ее, что муха была.

– Ладно, в следующий раз сначала предупредите, может, я сама ее прогоню. Не хотите ли снова нырнуть с вышки? Где ваша «лейка»?

Она приятно удивила меня. После рассказов ее папаши я ожидал встретить здесь невзрачную интеллектуалку, однако наружность ее оказалась достаточно интересной, чтобы отвлечь внимание от внутреннего содержания. Сногсшибательной красоткой она не была (с этакими-то веснушками!), да и лицо ее – в сущности, вполне милое, – на мой вкус, было, пожалуй, чуть более круглым, чем хотелось бы; но и записывать ее в дурнушки я не торопился: те части тела, что предстали взору, когда она появилась в купальном костюме, заслуживали безоговорочного одобрения. Мне нипочем не заметить бы муху, не пялься я на ножку, которую та облюбовала.

Я опять нырнул, на этот раз неудачно. Когда я вылезал, откидывая назад мокрые волосы, рядом возникла Мэдлин:

– Что вы творите, Алекс! Шею хотите себе сломать? Обормот несчастный!

– Пытаюсь произвести впечатление, – ответил я. – У вас есть трапеция? Я умею висеть, уцепившись носками за перекладину.

– Не сомневаюсь. Весь ваш репертуар известен мне куда лучше, чем вы думаете. Подите-ка сюда, садитесь, я приготовлю вам коктейль.

Мэдлин вполне могла отвлечь мое внимание, вознамерься я в угоду Вульфу приударить за Гвен. Она была эффектнее Гвен: стройная, но не тощая, с гладким смуглым лицом и большими темными глазами, которые она любила томно прикрыть, чтобы затем неожиданно распахнуть и совершенно пленить вас. Я уже знал, что ее муж, пилот бомбардировщика В-17, погиб в сорок третьем в небе над Берлином, что она полагает, будто все на свете уже повидала, но ее можно убедить взглянуть еще разок, что ей нравится имя Алекс и что она надеется услышать от меня несколько забавных историй, которые ей прежде не попадались. Да, Мэдлин вполне могла отвлечь мое внимание от Гвен.

Я подошел и сел рядом с ней на скамью, залитую солнцем, но обещанного коктейля не получил, потому что тележку с закусками и напитками окружили трое мужчин, и один из них что-то готовил для остальных. Это был Джеймс Сперлинг-младший. На год или два старше Мэдлин, он почти ничем не напоминал своего отца. Взглянув на его изящную фигуру, гладкую загорелую кожу или широкий капризный рот, никто бы не сказал, что он похож на шахтера. Прежде мы с ним не встречались, но кое-что я о нем слыхал. Не поручусь за точность выражений, но, кажется, это был упорный малый, который прилежно взялся за учебу, чтобы найти свое место в отцовской корпорации, и начал разъезжать по шахтам, мотаясь то в Бразилию, то в Неваду, то в Аризону, но быстро утомился и вернулся в Нью-Йорк восстановить силы – здесь хватало тех, кто был готов составить ему компанию.

Рядом с ним у тележки стояли двое гостей. Поскольку нас занимали лишь Рони и Гвен, поначалу я почти не общался с остальными, разве только из вежливости, но позже мне пришлось обратить внимание и на кое-кого еще. Складывалось такое впечатление, будто тут начало происходить кое-что любопытное, и я немного расширил сферу своих интересов. Если я что-нибудь понимал во флиртующих женщинах, то миссис Эмерсон (для друзей и врагов просто Конни) явно строила глазки Луису Рони.

Но прежде о тех двоих у тележки. Один из них был крутой парень, чуть старше меня, по имени Уэбстер Кейн. По моим сведениям, он был экономистом, выполнял кое-какую работенку для Корпорации континентальных шахт и считался другом семьи. Обладатель крупной красивой головы и шевелюры, явно не знакомой с расческой, небрежно одетый, он ни разу не искупался в бассейне, зато все время пил. Через десяток лет он вполне мог бы сойти за сенатора.

Я был рад случаю запечатлеть крупным планом другого мужчину, ибо мне частенько доводилось слышать, как Вульф разбирает его по косточкам. В шесть тридцать вечера пять дней в неделю Пол Эмерсон вел на Питтсбургском радио аналитическую программу, спонсируемую Корпорацией континентальных шахт. Примерно раз в неделю Вульф слушал его, но редко дослушивал до конца; он в раздражении выключал приемник и без обиняков высказывал все, что думает об этой передаче и ее ведущем. Главная его мысль всегда сводилась к тому, что Полу Эмерсону место скорее в гитлеровской Германии или франкистской Испании. Итак, поначалу я обрадовался возможности взглянуть на него вблизи, но был несколько сбит с толку тем, что он оказался в точности похож на школьного учителя химии из Огайо, который вечно ставил мне отметки выше, чем я заслуживал. Кроме того, я не сомневался, что у него (то есть у Пола Эмерсона) язва: он пил только содовую с одним-единственным кусочком льда. В плавках он смотрелся на редкость жалко, и, чтобы потрафить Вульфу, я несколько раз заснял его в самых эффектных ракурсах.

Так вот, то, чем, судя по всему, занималась в настоящий момент супруга Эмерсона, Конни, имело непосредственное отношение к цели, определенной Вульфом. Этой особе оставалось всего четыре-пять лет беззаботной жизни, прежде чем ей стукнет сорок, и посему меня она уже не интересовала, однако она вовсе не заблуждалась, полагая, будто вполне еще может позволить себе показаться в купальнике у бассейна при свете дня. Она была из той редкой породы блондинок, которым идет загар, да и по части фигуры, по совести говоря, обставила Гвен или Мэдлин, а блеск ее лучистых голубых глаз был заметен даже с противоположной стороны широкого бассейна. Там, на другом краю бассейна, она сейчас и устроилась возле Луиса Рони, пытаясь отдышаться, ибо только что продемонстрировала ему двойной подколенный захват, легко уложив его на спину, а он был отнюдь не дохляк. Эта оригинальная форма флирта имела очевидные преимущества; так или иначе, у Конни в запасе было много других приемов, которые она не задумываясь пускала в ход. За ланчем она намазывала для него булочки маслом. Подумать только!

Я был озадачен. Если те двое и беспокоили Гвен, она ничем себя не выдала, хотя от меня не укрылись несколько быстрых взглядов, брошенных ею на парочку. Возможно, притворяясь, будто ей больше нравится помогать мне фотографировать и смотреть, как я ныряю, она таким образом наносила ответный удар, но кто я такой, чтобы подозревать в притворстве симпатичную веснушчатую девчонку? Мэдлин принялась подшучивать над Конни и ее маневрами, но было не похоже, что они действительно ее волнуют. Что до мужа Конни, Пола Эмерсона, то кислое выражение, с каким он взирал на супругу и ее приятеля, мало о чем говорило, поскольку оно не сходило с его бесцветной физиономии, куда бы он ни взглянул.

Сам Луис Рони представлял собой загадку. Предполагалось, что он всеми силами добивается Гвен, то ли потому, что влюблен, то ли по каким-то иным причинам; если так, то для чего все эти шуры-муры с загорелыми блондинками не первой молодости? Может, он хочет подзадорить Гвен? Конечно, я внимательно изучил его, не преминув отметить контраст между суровой, мужественной физиономией и намеками на грядущий жирок, который через пару лет начнет перевешивать мускулы, однако к окончательным выводам пока не пришел. Не ограничившись отчетами Бэскома, я навел о нем справки и теперь знал все об этом защитнике карманных воров, вымогателей, наемных убийц, скупщиков краденого и тому подобной швали, но так и не сумел решить, кто он – кандидат на лавры нового Эйба Хаммела[2], коммунист, пробующий раздуть шумиху с помощью новых методов, лейтенант армии Арнольда Зека (а то и кто-нибудь чином повыше) или же обыкновенный простак, которым вертят как хотят.

Однако в данный момент меня больше волновала одна конкретная проблема. Вместо того чтобы гадать, до чего дойдет у них с Конни Эмерсон, или чье топливо он заливает в свой бензобак, я спрашивал себя: почему он никак не оставит в покое водонепроницаемый бумажник или кошелек, спрятанный у него в плавках? Я заметил, что он уже четырежды украдкой проверял, на месте ли тот; мое любопытство дошло до предела, когда на четвертый раз – сразу после того, как Конни продемонстрировала свой приемчик, – он не удержался и вытащил его, осмотрел и снова засунул обратно. Со зрением у меня все было в порядке, и никаких сомнений по поводу увиденного не осталось.

Естественно, этого я не одобрил. В раздевалке на общественном или даже частном пляже либо в бассейне, где много людей и где приходится переодеваться бок о бок с незнакомцами, человек имеет полное право убрать ценную вещицу в водонепроницаемый футляр и держать при себе; больше того, он будет олухом, если не сделает этого. Но Рони – такой же гость этого дома, как и все мы, – переодевался в отведенной ему комнате, находившейся неподалеку от моей, на втором этаже. Не слишком-то вежливо сомневаться в честности хозяев дома или других гостей, но даже если Рони считал, что у него были для этого основания, в его комнате наверняка имелось не меньше десятка первоклассных укромных местечек, где можно было спрятать тот, кстати сказать, совсем небольшой предмет, о котором он так беспокоился. Он оскорбил всех присутствующих, в том числе и меня. Правда, он как мог скрывал свою озабоченность, так что, кроме меня, ее, по-видимому, никто и не заметил, однако у него не было права так рисковать, ведь он мог задеть наши чувства; лично я был возмущен и решил, что так этого не оставлю.

Моей руки коснулись пальцы Мэдлин. Я одним махом допил коктейль и повернул голову.

– А?

– Что «а»? – улыбнулась она, распахивая свои глазищи.

– Вы до меня дотронулись.

– Разве? Ничего подобного.

Она меня явно поддразнивала, но я в этот момент наблюдал за Гвен, собиравшейся прыгать с вышки спиной назад, к тому же нам все равно помешали. Ко мне приблизился Пол Эмерсон и ворчливым тоном проговорил:

– Забыл сказал, Гудвин: пока я не дам своего разрешения – никаких снимков. Я имею в виду в прессе.

Я вскинул голову:

– В смысле – вообще никаких или только тех, где есть вы?

– Только те, где я. Пожалуйста, не забудьте.

– Конечно. Я все понимаю.

Когда он отошел к краю бассейна и полетел в воду, судя по всему намеренно, Мэдлин заметила:

– Вы полагаете, что человеку, который здесь впервые, позволительно подшучивать над такой знаменитостью, как он?

– Безусловно. Почему вы удивляетесь, ведь вам отлично известен весь мой репертуар! И вообще, что я такого сказал?

– О… Когда мы вернемся в дом, я вам кое-что покажу. Мне надо бы придержать язык.

На противоположном краю бассейна Рони и Конни Эмерсон, уже отдышавшись, устремились к воде. Джимми Сперлинг, которого я про себя называл Младшим, поинтересовался, нужна ли кому дозаправка, а Уэбстер Кейн заявил, что сам всем нальет. Гвен, с которой снова ручьями стекала вода, остановилась около меня, чтобы сказать, что солнце клонится к закату и скоро можно будет поснимать западную террасу, а пока нужно накинуть что-нибудь из одежды, ведь верно?

Давно мне не выпадала такая приятная работенка; настроение портил только этот чертов бумажник или кошелек, о котором так беспокоился Рони. Над этим стоило поразмыслить, только чуть позже.

Глава четвертая

Несколько часов спустя, перед обедом, я прихорашивался в отведенной мне комнате на втором этаже, где имелись три больших окна, две полутораспальные кровати, а также много другой мебели и ковров, обладать которыми мне не светит, но которыми я с удовольствием пользовался во время пребывания в этих стенах. Затем я достал ключи, которые прятал за книгами на полке, раскрыл портфель оленьей кожи, вынул из него свою аптечку и отпер ее. В отличие от дурно воспитанного Рони, я явился сюда по делу, и дело это требовало, чтобы я привез с собой в коробочке, которую называл аптечкой, несколько необычных вещиц. Я вытащил из аптечки один-единственный предмет: крошечный, круглый, светло-коричневый – и аккуратно переложил его в маленький кармашек для часов, находившийся во внутреннем кармане моего пиджака. Для этого мне пришлось воспользоваться пинцетом, потому что даже влажные кончики пальцев могли повредить этот предмет. Я снова запер аптечку и убрал ее обратно в портфель.

В этот момент постучали, и я сказал: «Войдите!» Дверь распахнулась, вошла Мэдлин в воздушном белом одеянии, начинавшемся на груди и заканчивавшемся где-то у пола. Ее лицо теперь казалось меньше, а глаза – еще больше.

– Как вы находите мое платье, Арчи? – спросила она.

– Вполне. Не слишком строгое, зато определенно… – Я осекся и во все глаза уставился на нее. – Мне показалось, вы говорили, что вам нравится имя Алекс. Нет?

– По-моему, Арчи даже лучше.

– Тогда я снова стану Арчи. Когда отец успел вам рассказать?

– Он ничего не говорил. – Она распахнула глаза. – Вы думаете, что я считаю себя этакой искушенной и загадочной особой, правда? Может, и верно, но такой я была не всегда. Пойдемте, я хочу вам кое-что показать.

Она повернулась и вышла.

Я последовал за ней. Мы миновали широкий коридор, пересекли лестничную площадку и вступили в противоположное крыло. Одна из дверей была открыта; пройдя через нее, мы очутились в комнате, вдвое превосходившей размерами мою спальню, которая сама по себе казалась мне отнюдь не маленькой. Летние запахи, врывавшиеся сюда с улицы, смешивались с ароматом роз в гигантских вазах, расставленных по всему помещению. Я хотел было оглядеться, но Мэдлин сразу потащила меня к столу, на котором лежал объемистый, обтянутый кожей альбом, похожий на огромный географический атлас, раскрыла на странице с закладкой и показала мне:

– Видите? Тогда я была молода и беспечна!

Я сразу узнал ее, потому что у меня дома имелась точно такая же. Это была вырезка из «Газетт» от девятого сентября тысяча девятьсот сорокового года. Моя физиономия украшала страницы газет не так часто, как портреты Черчилля, Рокки Грациано[3] или даже Ниро Вульфа; просто в тот раз мне удалось выбить пистолет из рук преступника прежде, чем он нажал на курок.

Я кивнул:

– Этот парень – прирожденный герой.

Она тоже кивнула:

– Мне было семнадцать. Я грезила о вас почти месяц.

– Неудивительно. Вы это кому-нибудь показывали?

– Нет, не показывала! Черт возьми, вы должны быть тронуты моим признанием!

– Проклятье, да я тронут, но куда меньше, чем час назад! Я-то вообразил, что вам понравился мой нос или, там, волосы у меня на груди, а вы подсовываете мне какие-то детские воспоминания.

– А что, если былые чувства вернулись?

– Не пытайтесь подсластить пилюлю. В любом случае возникает проблема. Кто еще, кроме вас, может помнить об этом снимке? Кстати, он не единственный.

Она задумалась.

– Пожалуй, Гвен, но навряд ли. Больше, наверное, никто. У вас проблема, а у меня – вопрос: для чего вы здесь? Луис Рони?

Настала моя очередь призадуматься. Она загадочно улыбнулась:

– Значит, он.

– Может, и нет. А что, если и так?

Она вплотную придвинулась ко мне и обеими руками вцепилась в лацканы моего пиджака; глаза ее на этот раз были широко распахнуты.

– Послушай-ка, ты, прирожденный герой! – серьезно проговорила она. – Не важно, вернулись былые чувства или нет, поберегись совать свой нос в дела моей сестры. Ей двадцать два года. Я в ее возрасте уже много чего повидала, а она до сих пор невинна, как роза… Господи, при чем тут розы! Ты понял, что я имела в виду. Я согласна с папой насчет Луиса Рони, но все зависит от того, какими методами действовать. Пожалуй, лучший способ избавить Гвен от страданий – это взять и пристрелить его. Не знаю наверняка, что он для нее значит, но хочу тебе сказать: дело тут не в папе с мамой, не во мне и не в Рони. Дело в моей сестре, запомни это хорошенько.

Так уж сложилось. Мы стояли лицом к лицу, розы источали пьянящий аромат, а она вдруг сделалась дьявольски серьезна после того, как целый день заигрывала со мной, и все случилось само собой. Когда, через одну-две минуты, Мэдлин оттолкнула меня, я позволил ей вырваться, подошел к папке, захлопнул ее, отнес к стеллажам и положил на самую нижнюю полку. Вновь повернувшись к ней, я увидел, что она, хоть и раскраснелась, однако, вполне владела собой и могла говорить.

– Болван проклятый! – воскликнула она, после чего ей пришлось прокашляться. – Взгляни, что стало с моим платьем! – Она торопливо расправила складки. – Нам пора вниз.

Когда мы по широкой лестнице вместе спускались в зал для приемов, до меня внезапно дошло, что я кое-что перепутал. Мне, кажется, и впрямь удалось установить личные отношения, только вот не с тем, с кем было надо.

Стол был накрыт на западной террасе. Как только мы расселись, лучи вечернего солнца, скользившие по верхушкам деревьев, что росли на лужайке, осветили стену дома прямо над нашими головами. К этому времени из всех присутствующих одна лишь миссис Сперлинг по-прежнему звала меня мистером Гудвином. Она усадила меня справа от себя, вероятно для того, чтобы придать вес сыну делового партнера председателя правления. Я до сих пор не мог понять, знает ли она о том, что я переодетый сыщик. Лицом, особенно широким ртом, Младший походил именно на нее, хотя с годами она чуть располнела. Чувствовалось, что она держит хозяйство в крепких руках; по виду и повадкам слуг было заметно, что они работают здесь уже довольно долго и уходить не намерены.

По окончании обеда мы остались на террасе и просидели там до тех пор, пока не стемнело. Тогда мы пошли в дом, все, кроме Гвен и Рони, отправившихся бродить по лужайке. Уэбстер Кейн и миссис Сперлинг заявили, что собираются послушать радио или посмотреть какую-нибудь телепередачу. Меня пригласили сыграть в бридж, но я сказал, что должен обсудить со Сперлингом завтрашние съемки, и это была сущая правда. Он увел меня в ту часть дома, которую я еще не видел, в большую комнату с высоким потолком, расставленными вдоль стен книжными шкафами, вмещавшими в себя четыре тысячи книг, биржевым телеграфом и письменным столом, на котором среди прочего стояли пять телефонных аппаратов. Там он предоставил мне четвертый или пятый шанс отказаться от сигары, пригласил сесть и спросил, что мне нужно. Сейчас передо мной был не хозяин, обращавшийся к гостю, а большой начальник, разговаривавший с одним из самых незначительных своих подчиненных. Мне пришлось подстроиться под его тон.

– Ваша дочь Мэдлин знает, кто я такой. Она когда-то видела мой снимок в газете. Судя по всему, у нее отличная память.

Он кивнул:

– Превосходная. Это важно?

– Нет, если она никому не скажет, а я полагаю – не скажет. Но я счел, что вы должны об этом знать. Решайте сами, надо ли вам говорить с нею об этом.

– Не думаю. Посмотрим. – Он был хмур, но сердился вовсе не из-за меня. – А что там с Рони?

– О, мы перекинулись всего парой слов. Он был очень занят. Но я собирался поговорить с вами о другом. Оказалось, что гостевые комнаты запираются, и меня это порадовало, однако я по неосторожности обронил свой ключ в бассейн, а отмычек с собой не захватил. Я человек нервный и перед сном всегда запираюсь изнутри, так что если у вас имеется универсальный ключ, вы его мне не одолжите?

Голова у него работала что надо. Он улыбнулся еще до того, как я закончил фразу. Затем покачал головой:

– Боюсь, что нет. Существуют определенные нормы… Да к черту нормы! Но он ведь гость моей дочери. Я сам его пригласил и потому предпочел бы не пускать вас за порог его комнаты. Для чего вам…

– Я говорил исключительно о своей комнате. Ваши намеки просто возмутительны. Я обязательно скажу отцу, который владеет долей в вашей корпорации. Он тоже будет разгневан. Что поделать, если у меня нервы?

Сначала он только усмехнулся, но затем счел, что мой ответ заслуживает большего, и, запрокинув голову, громко расхохотался. Я терпеливо ждал. Отдав мне должное, он встал, подошел к большому стенному сейфу, покрутив взад-вперед ручку, распахнул дверцу, выдвинул один из ящиков, порылся в нем, а затем подошел ко мне. В руке он держал ключ с прицепленным к нему брелоком.

– Можете на всякий случай забаррикадировать дверь кроватью, – посоветовал он.

– Да, сэр, благодарю вас. Непременно, – ответил я и вышел.

Вернувшись в гостиную размером с теннисный корт, я обнаружил, что партия в бридж еще не началась. К компании присоединились Гвен с Рони. Они танцевали под включенное радио на пятачке у дверей, ведущих на террасу; Джимми Сперлинг танцевал с Конни Эмерсон. Мэдлин сидела за фортепьяно, пытаясь подыгрывать музыке, доносившейся из приемника; Пол Эмерсон с еще более кислым, чем обычно, лицом стоял рядом и следил за ее порхавшими по клавишам пальцами. В конце обеда он принял три разных вида пилюль и среди них, верно, по ошибке проглотил не ту. Я подошел, пригласил Мэдлин на танец и почти сразу понял, что танцует она превосходно. Это нас еще больше сблизило.

Чуть позже явилась миссис Сперлинг, за нею – сам Сперлинг и Уэбстер Кейн. Вскоре танцы закончились, кто-то упомянул, что пора на боковую; все шло к тому, что мне уже не удастся воспользоваться маленькой коричневой капсулой, которую я недавно достал из аптечки. Несколько человек обступили отлично оснащенный бар на колесиках, стоявший рядом с длинным столом позади дивана, но Рони в их числе не было. Я уж было решил, что сегодня судьба мне не улыбнется, как вдруг Уэбстер Кейн воспылал желанием пропустить перед сном последний стаканчик и начал агитировать присутствующих поддержать его начинание. Я сделал себе бурбон с водой, потому что тот же напиток предпочел Рони, и настроение у меня значительно улучшилось, когда я увидел, как он берет у Джимми Сперлинга стакан. Теперь все шло как по писаному. Рони сделал глоток, а затем поставил стакан на стол, так как Конни Эмерсон протянула ему обе руки, чтобы показать движения румбы. Я тоже отпил из стакана, чтобы в нем осталось столько же жидкости, вынул из кармана капсулу и бросил в напиток, потом будто бы случайно подошел к столу, поставил стакан на стол рядом со стаканом Рони, потому что мне якобы захотелось курить, зажег сигарету и снова взял стакан, но уже не тот, вернее сказать – на этот раз именно тот. Ни у кого не было ни малейшей возможности заметить этот маневр, ибо я действовал как нельзя осмотрительней.

И тут удача покинула меня. Как только Конни отпустила его, Рони вернулся к столу и снова взял стакан, но пить этот олух больше не стал. Он просто держал стакан в руках. Немного погодя я попытался подать ему пример, для чего подошел к нему – в этот момент он болтал с Гвен и Конни – и присоединился к разговору, время от времени отхлебывая из своего стакана здоровенными глотками и похваливая бурбон, но он и не притронулся к выпивке, верблюд проклятый. Я уже хотел попросить Конни провести подколенный захват, чтобы я мог влить спиртное ему в глотку. В этот момент два или три человека стали желать всем спокойной ночи и прощаться. Я из вежливости обернулся, а когда снова взглянул на Рони, тот направлялся к бару, чтобы поставить стакан. Он отошел, и я увидел там только пустую посуду. Неужто он выпил свой бурбон залпом? Вряд ли. Я тоже подошел к бару, поставил стакан и, потянувшись за соленым крендельком, наклонил пониже голову и понюхал содержимое ведерка со льдом. Так и есть: он выплеснул свой бурбон туда.

Кажется, я не забыл пожелать остальным доброй ночи; как бы там ни было, я наконец добрался до своей комнаты. Естественно, я злился на себя за то, что дал промашку, и, раздеваясь, шаг за шагом припоминал случившееся. Вне всяких сомнений, Рони не видел, как я меняю стаканы местами, поскольку в этот момент стоял ко мне спиной, а зеркала там не было. Конни тоже ничего не заметила, потому что он закрывал ей обзор, к тому же она доходила ему лишь до подбородка. Я снова прокрутил в уме все, что было, и решил, что засечь меня никто не мог, и все же был рад, что здесь нет Ниро Вульфа, который сумел бы объяснить произошедшее. В любом случае, заключил я, зевая во весь рот, сегодня универсальный ключ Сперлинга мне не пригодится. Не важно, по какой причине Рони вылил свой бурбон, главное, он это сделал, а значит, он не только не одурманен, но держит ухо востро… и потому… потому что-то такое… потому… Какая-то важная мысль все время ускользала от меня…

Я потянулся было за своей пижамной курткой, но тут опять широко зевнул, и это привело меня в бешенство: я не имел права зевать, если не справился с простейшей вещью, – всего-то требовалось подмешать в спиртное… Но бешенства как не бывало… Лишь чертовски хотелось спать…

Помню только, что вслух сказал себе сквозь стиснутые зубы: «Тебя накачали снотворным, идиот треклятый, так хотя бы запри дверь», хотя не помню, чтобы все-таки запер ее. Однако я это сделал, потому что на следующее утро она была заперта.

Глава пятая

Воскресенье стало настоящим кошмаром. На целый день зарядил дождь. В десять утра я силой заставил себя вылезти из постели. Голова распухла, точно бочка, набитая мокрыми перьями, и пять часов спустя по-прежнему была размером с бочонок, сырости в котором не поубавилось. Гвен настаивала, чтобы я снимал интерьеры со вспышкой, и мне пришлось ей уступить. Крепкий черный кофе не принес мне никакого облегчения, а на еду я вообще не мог смотреть без отвращения. Сперлинг подумал, что я маюсь с похмелья, и, разумеется, даже не улыбнулся, когда я вернул ему ключ и отказался предоставить какой-либо отчет. Мэдлин решила, что произошло что-то занятное; впрочем, у слова «занятный» много разных значений. Когда меня все-таки усадили за бридж, я вдруг заделался провидцем – мне без конца везло, и Джимми заподозрил меня в шулерстве, хотя старался это скрыть. В довершение всего Уэбстер Кейн вообразил, что я как раз в том состоянии, чтобы взяться за изучение экономики, и посвятил первому уроку целый час.

Сейчас я был не способен освоить даже простые дроби, не говоря уж об экономике или установлении личных отношений с девицей вроде Гвен. Или Мэдлин. В какой-то момент Мэдлин застала меня в одиночестве и попыталась разговорить, чтобы выведать мои намерения и планы (или, скорее, намерения и планы Вульфа) в отношении своей сестрицы, а я прилагал неимоверные усилия, чтобы не огрызнуться в ответ. В свою очередь, она охотно снабжала меня информацией, поэтому я без особого труда разжился некоторыми сведениями о Сперлингах и их гостях. Единственный, кто на дух не переносил Рони, был сам Сперлинг. Миссис Сперлинг и Джимми, брат Гвен, поначалу отнеслись к нему хорошо, затем переменили мнение, более или менее разделив точку зрения Сперлинга, а около месяца назад опять передумали и заявили, что это личное дело Гвен. Вот тогда-то Рони и было позволено вновь переступить порог их дома. Что касается гостей, то Конни Эмерсон, по-видимому, вознамерилась решить проблему по-своему, переключив внимание Рони с Гвен на кого-нибудь другого, желательно на себя; Эмерсон, похоже, взирал на Рони с той же кислой миной, что и на остальных; а Уэбстер Кейн проявил изрядное здравомыслие. Позиция Кейна, имевшая некоторое значение, поскольку он являлся другом семьи, состояла в том, что лично на Рони ему было наплевать, однако он не одобрял голословных обвинений. По этому поводу у них со Сперлингом вышел жаркий спор.

Исходя из того, что поведала мне Мэдлин, можно было попробовать докопаться, кто с помощью прислуги подсыпал снотворное в стакан Рони, но нынче я был не в состоянии этим заниматься. Я не преминул бы смыться отсюда еще днем, но оставалось еще одно дело. Мне надо было свести кое с кем счеты – во всяком случае, попытаться.

Что до снотворного, то я самолично судил себя, представил необходимые доказательства и был оправдан. Вероятность того, что я принял зелье, которое сам же и подсыпал, исключалась: подмена была проведена безупречно, и Рони ничего не заметил. Предупредить его тоже не могли, в этом я был абсолютно уверен. Следовательно, снотворное в стакан Рони подсыпал кто-то другой, и Рони либо знал об этом наверняка, либо что-то подозревал. Любопытно было бы знать, кто провернул такую штуку, вот только кандидатов набиралось многовато. Напиток приготовил Уэбстер Кейн, помогали ему Конни и Мэдлин, а Джимми передал стакан Рони. Но и это еще не все: после того как Рони поставил стакан на стол, я на некоторое время выпустил его из поля зрения, пока добирался до стола. Значит, в отличие от Рони, который, возможно, знал имя злоумышленника, подсыпавшего употребленную мной дозу, мне оставалось только гадать, кто этот таинственный Икс.

Однако не это побудило меня остаться. К черту Икса, по крайней мере пока. Но мне никогда не забыть сцены, которая заставляла меня стискивать челюсти, сидеть за картами и мотаться за Гвен с двумя камерами в руках и карманами, оттопыривавшимися от фотовспышек, вместо того чтобы отлеживаться дома в теплой постельке: Луис Рони выливает в ведерко со льдом выпивку, куда я подсыпал для него снотворное, а я в это время опрокидываю себе в глотку последние капли бурбона со снотворным, предназначавшимся опять-таки для него! Он за это заплатит, не то мне будет стыдно вновь взглянуть в лицо Ниро Вульфу.

Казалось, обстоятельства мне благоприятствовали. Я осторожно, без лишнего шума, прозондировал почву. Рони приехал поездом в пятницу вечером, на станции его встречала Гвен; он должен был вернуться в город сегодня. Кроме него, больше никто не уезжал. Пол и Конни Эмерсон собирались прогостить в Стоуни-Эйкрз целую неделю; Уэбстер Кейн оставался здесь на неопределенное время, готовя для корпорации какие-то экономические выкладки; мамаша с девочками живут в поместье все лето; старший и младший Сперлинги вряд ли поедут вечером в город. Но я-то, в отличие от них, должен ехать – вот только дождусь, пока рассосутся вечерние пробки на дорогах. Рони, конечно, предпочтет вернуться домой в удобном, просторном авто, а не в битком набитом вагоне.

Я ничего ему не сказал, но, будто между прочим, намекнул Гвен, что могу его подбросить. Чуть позже я уже настойчивее предложил то же самое Мэдлин, которая согласилась при случае замолвить за меня словечко, а потом посвятил в свой замысел и Сперлинга, с которым мы заперлись в библиотеке. После этого я спросил у него, с какого телефона можно позвонить в Нью-Йорк, и заявил, что этот звонок не предназначен для его ушей. Он, ясное дело, слегка напрягся, но к тому времени я был уже в состоянии связать два слова и сумел его уломать. Он вышел, прикрыв за собой дверь, а я позвонил Солу Пензеру домой, в Бруклин, и проговорил с ним целых двадцать минут. В голове у меня еще не просохло, поэтому пришлось повторить все дважды, чтобы убедиться, что я ничего не упустил.

Было около шести вечера, а значит, мучиться мне оставалось еще четыре часа, поскольку свой отъезд я наметил на десять, но все оказалось не так уж плохо. Немного погодя тучи стали потихоньку расходиться, и даже солнце сподобилось перед закатом явить нам свой милостивый лик. Но главное, я рискнул притронуться к сэндвичу с курицей, и, не успел я и глазом моргнуть, как сэндвич был съеден, потом та же участь постигла кусок вишневого пирога и стакан молока. Миссис Сперлинг одобрительно похлопала меня по спине, а Мэдлин заявила, что теперь она будет спать спокойно.

В шесть минут одиннадцатого я уселся за руль «родстера», спросил у Рони, не забыл ли он свою зубную щетку, и надавил на педаль газа.

– Что за модель? – поинтересовался он. – Сорок восьмого года?

– Нет, – ответил я, – сорок девятого.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

В просветах между тучами показались звезды, но луны видно не было. Следуя изгибам дороги, мы миновали увитые плющом каменные столбы и выехали на шоссе. В этом месте оно было совсем узким, да и асфальт не мешало бы чуток подлатать, зато первую милю мы катили по нему в полном одиночестве, что было мне на руку. Сразу за крутым поворотом на краю густого леса стоял старый сарай. Здесь обочина расширялась, и на ней, с нашей стороны дороги, была припаркована машина. На повороте я сбросил скорость; навстречу мне метнулась женщина с включенным фонариком в руке. Я тормознул и остановился. Женщина громко спросила:

– Простите, у вас домкрата не найдется?

Тут до нас донесся мужской голос:

– У нас домкрат сломался. Не одолжите свой?

Я обернулся, дал задний ход и съехал с дороги на траву.

– Какого черта, – проворчал Рони.

– Друг друга надо выручать, – шепотом ответил я.

Когда мужчина и женщина приблизились, я вышел из машины и сказал Рони:

– Извините, вам придется привстать. Домкрат под вашим сиденьем.

Женщина, проворковав в наш адрес какую-то невнятную благодарность, подошла к автомобилю с той стороны, где сидел Рони, распахнула дверцу, и он стал вылезать спиной назад, глядя на меня. В этот момент что-то ударило меня по голове. Я рухнул на землю, но трава в этом месте оказалась густой и мягкой. Я прислушался, и через несколько секунд прозвучало мое имя:

– Порядок, Арчи!

Я вскочил на ноги, забрался в машину, чтобы заглушить мотор и выключить фары, затем вышел и обогнул капот. Луис Рони навзничь лежал на земле. Я, не теряя времени, бросился проверять, что с ним, ибо не сомневался, что Рут Брэйди умеет добиться своего, она по этой части дока. Я ведь хорошо знал эту женщину, которая сейчас тоже стояла на коленях около Рони и светила фонариком на его голову.

– Прости, что испортил тебе воскресный вечер, дорогая Рут.

– Да ну тебя к черту, милый Арчи. Кончай болтать. Не нравится мне тут – экая глухомань!

– Мне тоже не нравится. А он не прикидывается?

– Не беспокойся, я проверила – пощекотала травинкой у него в носу.

– Хорошо. Если очухается – приложи его снова.

Я повернулся к Солу Пензеру, который в этот момент закатывал рукава своей рубашки:

– Как жена и дети?

– Отлично.

– Передавай им привет. Тебе лучше встать с этой стороны, подальше от дороги. Мало ли кто проедет.

Он сделал, как было сказано, а я тем временем опустился на колени возле Рут. Так и знал, что искомая вещь обнаружится при Рони: вряд ли он беспечно швырнул ее в чемодан, который отнес вниз, к автомобилю, кто-то из слуг… Теперь вместо водонепроницаемого футляра она была упакована в целлофановый пакетик и убрана в потайное отделение бумажника из крокодиловой кожи. Я сразу понял, что это она: во-первых, больше ничего примечательного у Рони при себе не было, а во-вторых, я просто обалдел, когда увидел эту штуку, которую Рут осветила своим фонариком.

– А вот и не удивил, – с презрением проговорила она. – Я так и знала. Он твой, и тебе понадобилось его вернуть. Товарищ!

– Заткнись!

Мне было слегка досадно. Сняв целлофановую обложку, я со всех сторон оглядел находку, но никаких сюрпризов не обнаружил. Это был обыкновенный билет члена Коммунистической партии США за номером 128–394, выданный на имя Уильяма Рейнолдса. Все оказалось чересчур просто – вот что меня раздосадовало. Наш клиент настаивает на том, что Рони – коммунист, и я, после поверхностного обыска, как по заказу, тут же нахожу при нем партбилет! Разумеется, то, что в нем проставлено другое имя, ничего не значило. Все это мне не понравилось. Неприятно признавать, что клиент с самого начала был чертовски прав.

– Как они тебя называют: Билл или Уилли? – поинтересовалась Рут.

– Держи, – ответил я и отдал ей билет. Потом, достав ключ, открыл багажник, вытащил вместительный чемодан, вынул из него большую фотокамеру и несколько ламп. Сол подошел, чтобы помочь мне. Рут время от времени вставляла свои замечания, но мы не обращали на нее внимания. Я сфотографировал билет трижды: один раз в руке у Сола, другой – на чемодане, а третий – прислонив его к уху Рони. Затем я снова завернул корочки в целлофан, убрал в бумажник, а бумажник положил на место, в нагрудный карман Рони.

Оставалось еще одно дело, но оно отняло у меня куда меньше времени, потому что, в отличие от фотографии, на восковых слепках с ключей я давно набил себе руку. Воск лежал в моей аптечке, а связка ключей, восемь штук, – в кармане у Рони. Помечать слепки не пришлось – я все равно не знал, от чего эти ключи. Я снял слепки со всех восьми, решив не экономить.

– Он скоро очнется, – объявила Рут.

– Пускай. – Я передал Солу, который запихивал чемодан обратно в багажник, пачку денег. – Это из его бумажника. Не знаю, сколько тут, и не хочу знать. Мне они ни к чему. Купи Рут нитку жемчуга, а не то отдай в Красный Крест. Вам пора, а?

Уговаривать их не пришлось. Мы с Солом понимали друг друга без лишних слов.

– Позвонишь? – только и спросил он.

– Ага, – ответил я.

Через минуту они были уже далеко. Как только их автомобиль скрылся за поворотом, я обошел машину, снова очутившись у дороги, растянулся на траве и принялся усердно стенать. Но кругом было тихо, и немного погодя я умолк. На почве под тяжестью моего тела начала проступать влага; трава, а за ней и одежда стали отсыревать, и я решил немного подвинуться. В это время с той стороны, где валялся Рони, донесся какой-то шум. Я снова испустил стон, затем встал на колени, пару раз выругался и еще немножко поохал, схватился за ручку дверцы, подтянувшись, встал на ноги, забрался в машину, включил фары и увидел Рони, который сидел на траве, проверяя содержимое своего бумажника.

– Надо же, вы живы, – сказал я.

Он не ответил.

– Вот ублюдки, – проворчал я.

Он опять не ответил. Ему потребовалось две минуты, чтобы набраться смелости и попробовать встать на ноги.

Скажу откровенно: когда спустя час пятьдесят минут я высадил Рони у дверей его дома на Тридцать седьмой улице и уехал, мне по-прежнему было невдомек, что он обо мне думает. За всю дорогу он произнес не больше пятидесяти слов, предоставив мне самому решать, стоит ли заезжать в полицию, чтобы сообщить о постигшей нас беде (я решил, что стоит, поскольку знал, что Сол и Рут наверняка уже покинули пределы округа). Впрочем, смешно было надеяться, что бедняга, который все еще приходил в себя после мастерского приема, проведенного Рут Брэйди, станет болтать без умолку. Я так и не понял, что крылось за его поведением: безмолвное сочувствие к собрату по несчастью или желание разобраться со мной позже, после того как к нему вернется способность соображать.

Когда я въехал в гараж на Одиннадцатой авеню, часы на приборной панели показывали двенадцать минут второго. Захватив с собой только портфель из оленьей шкуры и бросив остальные вещи в багажнике, я свернул на Тридцать пятую улицу и направился к дому. Настроение у меня значительно улучшилось; теперь я мог смело смотреть в лицо Вульфу, а в голове наконец прояснилось. В конце концов, выходные прошли неплохо, если не считать того, что я был голоден как зверь; поднимаясь на крыльцо, я предвкушал ночное пиршество на кухне, поскольку знал, что холодильник заботами Вульфа и Фрица Бреннера забит до отказа.

Я вставил ключ в замок и повернул ручку, но дверь приоткрылась лишь на два дюйма. Я удивился, ведь если дома ожидали моего возвращения, Фриц и Вульф, как правило, не запирались на цепочку, ну разве что в исключительных случаях. Я надавил на звонок, через секунду на крыльце включился свет и через щель донесся голос Фрица:

– Арчи, ты?

Это показалось мне не менее странным, потому что он отлично видел меня через одностороннюю стеклянную панель. Но я не стал артачиться и послушно заверил Фрица, что это в самом деле я, после чего меня пустили внутрь. Не успел я переступить порог, как он снова запер дверь и накинул цепочку. Здесь мне настал черед изумиться в третий раз: Вульфу давно пора было быть в постели, но он был здесь – стоял в дверях кабинета, сердито уставившись на меня.

Я поздоровался и добавил:

– Так-то вы меня ждете? Что тут за баррикады? Кто-нибудь покушался на орхидеи? – Я повернулся к Фрицу. – Я так голоден, что соглашусь даже на твою стряпню.

И я двинул на кухню, но Вульф меня остановил.

– Заходи сюда, – скомандовал он. – Фриц, ты не принесешь поднос с едой?

Еще одна странность. Я последовал за Вульфом в кабинет. Как выяснилось позже, кое-что произошло, и он был готов не ложиться всю ночь, чтобы поделиться со мной. Но то, что я сейчас сказал, на некоторое время отодвинуло эти новости на второй план. Для него не было ничего важнее еды, даже если речь шла о жизни и смерти. Опустившись в кресло за своим письменным столом, он спросил:

– С чего это ты оголодал? У мистера Сперлинга не принято кормить гостей?

– Вовсе нет. – Я сел. – Жратва хоть куда, зато там что-то подсыпают в выпивку – и вы теряете аппетит. Это долгая история. Хотите послушать?

– Нет. – Он бросил взгляд на часы. – Но придется. Начинай.

Мне оставалось только подчиниться. Я еще не закончил перечислять действующих лиц, когда вошел Фриц с подносом. Впившись зубами в сэндвич с осетриной, я продолжил повествование. По выражению лица Вульфа было ясно, что он хочет вникнуть во все детали, и он их получил. Когда я закончил, был уже третий час ночи; поднос с едой опустел, только на донышке кувшина осталось чуть-чуть молока. Теперь Вульф знал все, что знал я, за исключением одной-двух сугубо личных подробностей.

Я вылил в стакан остатки молока.

– Итак, судя по всему, чутье не подвело Сперлинга. Парень действительно оказался коммунистом. Теперь у нас есть фотография партбилета и куча снимков самого Рони. Сдается мне, самое время связаться с тем типом, который иногда фигурирует в перечне наших расходов под именем мистера Джонса. Может, он никакой и не племянник дяде Иосифу, зато, кажется, заседает в местном политбюро. Вы можете его привлечь.

Незадолго до этого Фриц принес еще один поднос, на этот раз с пивом. Вульф опорожнил в бокал вторую бутылку.

– Могу. – Он выпил пиво и поставил бокал. – И впустую потрачу деньги Сперлинга. Даже если это и впрямь билет Рони и он член партии, что вполне вероятно, подозреваю, что все это обыкновенный маскарад. – Он вытер губы салфеткой. – Я не в претензии на тебя за эту инсценировку, Арчи, она вполне в твоем духе. Сказать, что ты нарушил инструкцию, я тоже не могу, потому что сам предоставил тебе свободу действий. Но ты хотя бы мог позвонить, перед тем как решиться на эту бандитскую авантюру!

– Вот как! – саркастически проговорил я. – Простите, но с каких пор вы надзираете за всякой мелочовкой вроде этой, где только и требуется, что подставить ножку предполагаемому женишку?

– Ни с каких. Однако ты знал, что выяснились новые обстоятельства, во всяком случае их нельзя исключать. Ты мне не позвонил, но за тебя это сделал кое-кто другой – тот, чей голос тебе уже знаком. И мне тоже.

– Вы говорите об Арнольде Зеке?

– Имен никто не называл. Но голос был тот самый. Ты же прекрасно знаешь: его ни с кем не перепутать.

– Что он сказал?

– Он не упомянул ни мистера Рони, ни мистера Сперлинга. Однако недвусмысленно дал понять, кого имеет в виду. В общем, мне было велено немедленно оставить мистера Рони в покое, иначе я понесу суровое наказание.

– И что вы ответили?

– Я… выразил протест. – Вульф попытался налить себе пива, но заметил, что бутылка пуста, и снова поставил ее на поднос. – Он был куда категоричнее, чем в прошлый раз. Мне не удалось скрыть, как я возмущен. Я твердо обозначил свою позицию. В конце концов он выдвинул мне ультиматум: я должен в течение двадцати четырех часов отозвать тебя из гостей.

– Он знал, что я там?

– Да.

– Чтоб мне провалиться! – Я даже присвистнул. – Этот Рони – парень не промах. Коммунист и вдобавок один из приспешников мистера З. Впрочем, если вдуматься, ничего поразительного в этом сочетании нет. А ведь на него поднял руку не только я, но и Рут с Солом. Проклятье! Мне надо… Когда он звонил?

– Вчера вечером… – Вульф посмотрел на часы. – То есть в субботу, в десять минут седьмого.

– Значит, срок его ультиматума истек восемь часов назад, а мы все еще живы. Все равно, мы бы вполне успели придумать что-то другое. Почему вы мне не позвонили? Я бы…

– Замолчи!

Я удивленно поднял брови:

– Почему это?

– Раз уж мы забились в дальний угол, как последние трусы, то давай хотя бы не рассуждать об этом на все лады! Я упрекаю тебя за то, что ты не позвонил. Ты упрекаешь меня за то, что я не позвонил. Запереть дверь на засов – всего лишь разумная предосторожность, но это отнюдь не…

Вероятно, он добавил что-то еще, но что именно – я так и не узнал. Мне доводилось слышать много разных шумов; бывало, грохот заставлял Вульфа прерывать свои занятия, а меня буквально выпрыгивать из кресла, но ничего подобного этому я в жизни своей не слыхивал. Чтобы воспроизвести этот звук, попробуйте взять сотню полицейских, расставьте их по кварталу, в котором живете, и велите одновременно палить по окнам.

Дальше наступила гробовая тишина.

Вульф что-то произнес.

Я выхватил из ящика стола пистолет, опрометью бросился в коридор, щелкнув выключателем, зажег на крыльце свет, сорвал дверную цепочку, распахнул дверь и выскочил из дома. Слева, на противоположной стороне улицы, поднялись две оконные рамы, раздались перепуганные голоса и наружу высунулось несколько голов, однако сама улица была пуста. Тут я заметил, что стою не на каменном полу крыльца, а на куске стекла. Да что там говорить: вокруг было одно сплошное стекло. Осколки усы́пали крыльцо, ступени, тротуар перед домом. Я поднял голову, и в этот момент сверху обрушился еще один кусок стекла, пролетев всего в каком-то дюйме от меня, ударившись оземь и вдребезги разбившись у моих ног. Я попятился, юркнул за порог, захлопнул за собой дверь, повернулся и тут же нос к носу столкнулся с Вульфом, который растерянно остановился посреди прихожей.

– Он решил сорвать злость на орхидеях, – объявил я. – Оставайтесь здесь. Я пойду наверх, погляжу.

И я помчался по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки зараз. Рядом заработал лифт – Вульф, должно быть, наконец спохватился. За мной, не поспевая, бежал Фриц. Верхняя площадка лестницы, отделанная бетонной плиткой и оштукатуренная, осталась цела. Я щелкнул выключателем и открыл дверь в первое помещение оранжереи – теплицу, – но так и не вошел, потому что свет не зажегся. Секунд пять я стоял на месте, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Сзади появились Вульф и Фриц.

– Посторонись, – прорычал Вульф, словно пес перед нападением.

– Нет. – Я оттеснил его назад. – Вы весь перережетесь, а не то останетесь без скальпа! Ждите здесь, пока я не разберусь со светом.

– Теодор! Теодор! – проревел он из-за моего плеча.

Из сумрачных развалин до нас донесся голос Теодора:

– Да, сэр! Что случилось?

– С тобой все в порядке?

– Нет, сэр! Что…

– Ты ранен?

– Нет, не ранен, но что все-таки случилось?

В той стороне, где находилась комната Теодора, что-то зашевелилось, затем раздался звон разбивающегося стекла.

– У тебя есть свет? – крикнул я.

– Нет, чертовы лампочки все до одной…

– Тогда сиди тихо, пока я не добуду свет.

– Сиди тихо! – рявкнул Вульф.

Я побежал вниз, к кабинету. Когда я вернулся обратно, из окон домов напротив и с улицы донесся какой-то шум. Только вот нам было не до него. Зрелища, открывшегося перед нами при свете карманных фонарей, было достаточно, чтобы все остальное отступило на второй план. Как выяснилось позднее, кое-что из великого множества оконных стекол и десяти тысяч орхидей все же уцелело, но поначалу у нас сложилось совсем другое впечатление. Даже при свете фонариков продираться сквозь джунгли острых осколков, нависавших над головой, пронзавших растения, торчавших из почвы, было отнюдь не забавно, но Вульфу было необходимо это увидеть, как и Теодору, который остался цел и невредим, однако буквально осатанел, – я даже боялся, как бы он не задохнулся от ярости.

Наконец Вульф направился в тот уголок, где были посажены Odontoglossum harryanum – его нынешняя гордость и радость. Луч фонарика обшарил израненные и обезображенные стебли, листья и соцветия, усыпанные разбитым стеклом. Затем Вульф повернулся и бесстрастно произнес:

– Можно спускаться вниз.

– Через два часа рассветет, – сквозь зубы процедил Теодор.

– Знаю. Нам нужны люди.

Добравшись до кабинета, мы сначала позвонили Льюису Хьюиту и Г. М. Хоугу и только потом – в полицию. Патрульная машина все равно уже прибыла.

Глава шестая

Шесть часов спустя я отодвинулся от обеденного стола, как следует потянулся и без всяких извинений смачно зевнул, чувствуя, что давно это заслужил. Обычно я завтракаю на кухне с Фрицем, а Вульф ест у себя в комнате, но сегодня у нас все стало с ног на голову.

Команда из четырнадцати человек, не считая Теодора, трудилась на крыше, прибираясь и спасая то, что уцелело, а в полдень ожидалась целая армия стекольщиков. С Лонг-Айленда на подмогу прибыл Энди Красицкий. Из-за опасности падения битых стекол улица была оцеплена. Полицейские по-прежнему рыскали перед домом, а возможно, и в соседних домах, но у нас остался один капитан Мердок: он вместе с Вульфом сидел за столом, из-за которого я только что встал, и угощался оладьями с медом.

Полиция уже успела все выяснить – разумеется, в пределах своих возможностей. Семья, обитавшая напротив, уехала на все лето. На крыше их дома были найдены сто девяносто две гильзы от автомата и пистолета-пулемета Томпсона; полицейские эксперты все еще ползали там, собирая доказательства в пользу версии, что нападение было совершено именно отсюда: а вдруг адвокату обвиняемых вздумается заявить, будто гильзы случайно обронили голуби. Впрочем, нужда в адвокате для обвиняемых еще не появилась, поскольку в наличии пока не было самих обвиняемых. К настоящему времени было не известно, как им удалось проникнуть на крышу нежилого дома. Полиция сумела только выяснить, что какие-то неустановленные личности забрались наверх и в два часа двадцать четыре минуты пополуночи расстреляли нашу оранжерею, а затем переулком выбрались на Тридцать шестую улицу, но об этом я мог догадаться и сам, не выходя из дому.

Признаться, мы не горели желанием оказать помощь следствию. Вульф даже не упомянул имен Сперлинга и Рони, не говоря уж о мистере З. Он отказался делиться с полицейскими своими соображениями по поводу того, кто мог замыслить такое злодейство. Нам не составило большого труда вбить в их головы, что им придется довольствоваться тем, что есть, ведь не секрет, что среди жителей огромного города наверняка найдутся те, кто охотно наделал бы дырок не только в оранжерее Вульфа, но и в нем самом. Правда, нам возразили, что далеко не все располагают пистолетами-пулеметами и не каждый готов пустить их в ход столь наглым манером, но Вульф заметил, что это ерунда, потому что тут явно действовали наемные исполнители.

Насытившись, я тотчас встал из-за стола – мне надо было обзвонить кучу разных мест: производителей черепицы, строительные магазины, малярные мастерские и тому подобные заведения. Пока я этим занимался, Вульф проводил капитана Мердока, поднялся на лифте на крышу и снова спустился вниз, тяжело ввалился в кабинет, упал в кресло, откинулся на спинку и тяжко вздохнул.

Я посмотрел на него.

– Вам бы подняться наверх и чуток вздремнуть. И вот что я вам скажу. Я и сам по части упрямства вам не уступаю. Мужество, доблесть и отвага – вещи, конечно, стоящие, и я всеми руками за них, но считать-то я тоже умею. Если подобное повторится, а я в этом не сомневаюсь, нас ждут такие расходы, что мало не покажется. Я уже начал подбивать клинья под Гвен и, ясное дело, теперь буду рыдать от отчаяния; но вы-то ее в глаза не видали, вам только и нужно, что вернуть ее папаше аванс. Так вот, если вы это сделаете, обещаю, что больше вовек ни словечка об этом не скажу. Никогда. Хотите, на Библии поклянусь?

– Нет. – Его глаза были полузакрыты. – К ремонту все готово?

– Более или менее.

– Тогда позвони Сперлингам и позови к телефону старшую дочь.

Я вздрогнул:

– Почему старшую? С чего это вы…

– Гм! Думал, тебе удастся скрыть, на кого ты там глаз положил? Дудки. Уж я-то тебя знаю. Позвони ей и узнай, вся ли семья в сборе (впрочем, где ее брат, не так уж и важно). Если да, то скажи ей, что мы приедем через два часа, чтобы встретиться с ними.

– Мы?

– Да. Ты и я.

Я подошел к телефону. Нельзя сказать, чтобы Вульф создавал немыслимый прецедент. Да, у него и впрямь имелось одно священное правило: не выходить из дома по делам, но то, что случилось прошлой ночью, к делам уже не относилось, а числилось в категории «борьба за выживание».

Трубку снял кто-то из прислуги. Я назвал свое имя и попросил позвать мисс Мэдлин Сперлинг. Ее фамилия по мужу была Пендлтон, но она предпочитала девичью. Я собирался говорить с ней кратко и по существу, но она была настроена на долгую беседу. Выяснилось, что Рони позвонил Гвен всего полчаса назад и рассказал ей об ограблении. Разумеется, теперь Мэдлин не терпелось услышать мою версию. Я был вынужден повиноваться. Ее беспокоила моя голова, и мне пришлось поклясться, что бандитский удар не причинил ей никакого урона. Когда же я наконец получил возможность завести речь о том, ради чего и звонил, Мэдлин, умничка, по моему тону сразу поняла, что дело это серьезное и заслуживает внимания, а потому все уладилось без лишних слов. Я повесил трубку и повернулся к Вульфу.

– Договорился. Все там. Она позаботится о том, чтобы до нашего приезда никто не уехал. Нас пригласили на ланч.

– Ее сестрица тоже будет?

– Все будут.

Он посмотрел на часы: они показывали одиннадцать двадцать три.

– Подъедем к половине второго.

– Да, запросто. Кажется, я знаю, где взять напрокат бронированный автомобиль. Дорога проходит в пяти милях от холма, на котором возвышается дворец, принадлежащий одному нашему знакомцу.

Он скривился:

– Поедем на седане.

– Ладно, если вам нравится путешествовать скрючившись на полу машины. А то давайте запихну вас в багажник. Ведь это вы ему нужны, не я. Кстати, как быть с Фредом и Орри? Я звякнул Солу и предупредил его, что помимо адвокатов в деле замешана еще кое-какая публика. Полагаю, Фред и Орри могут взять выходной. А после того, как потолкуете со Сперлингами о чем хотели, ребят можно будет задействовать опять, раз уж вы рветесь в бой, хотя я от всей души надеюсь, что до этого не дойдет.

Он уступил. Мне не удалось связаться ни с Фредом, ни с Орри, но они непременно должны были вскоре позвонить, поэтому Фрицу было поручено передать им, чтобы они отдыхали, пока для них не появится работенка. После этого Вульф снова отправился на крышу, чтобы узнать, как там дела, а я пошел в гараж за машиной. Когда мы наконец выехали, был уже почти полдень. Вульф, как всегда, устроился на заднем сиденье, потому что в случае аварии здесь было больше шансов выжить, и мертвой хваткой вцепился в поручень. Впрочем, тут не было ничего из ряда вон выходящего; подвергая риску свою драгоценную жизнь, сегодня он дрожал и трясся не больше обычного. Правда, поглядывая в зеркало заднего вида, я заметил, что он на протяжении всей поездки ни разу не закрыл глаза, хотя не спал уже больше тридцати часов.

День выдался облачный и ветреный – не лучшая погода для июня, хорошо хоть дождя не было. Достигнув второстепенной дороги, которая вела в Стоуни-Эйкрз, я остановился, чтобы показать Вульфу то самое место, где мы с Рони пали жертвами дорожного разбоя, и сообщил, что Сол забрал из бумажника Рони триста двенадцать долларов и теперь ожидает распоряжений на этот счет.

Место преступления Вульфа нисколько не заинтересовало.

– Мы уже близко?

– Да, сэр. Осталось полторы мили.

– Вперед!

Подъехав к главному входу в дом, мы сподобились большой чести. На этот раз нас встречал не печальной пожилой лакей в ливрее из ангорской козьей шерсти, а сам Джеймс Сперлинг собственной персоной. Однако улыбки на его лице было что-то не видать. Он заговорил с нами через опущенное стекло автомобиля.

– Что все это значит?

Было бы странно винить его в том, что он, будучи плохо знаком с Вульфом, понятия не имел, что тот никогда не задерживается в машине дольше, чем это необходимо. Прежде чем ответить, Вульф распахнул дверцу и вылез из автомобиля.

А Сперлинг все не унимался:

– Я пытался связаться с вами по телефону, но вас и след простыл, прежде чем я успел набрать номер. Что вы затеяли? Вам, черт возьми, отлично известно, что ваше появление здесь меня совсем не устраивает.

Вульф встретился с ним взглядом:

– Вы сами ко мне пришли, мистер Сперлинг. Вообразите себе, я вовсе не безрассуден. Уверяю, у меня есть оправдание, и я его представлю, но чуть позже. Когда я объясню вам и вашим родным, в чем дело, вы сами поймете, что у меня не было другого выхода. Держу пари на свою репутацию, что поймете.

Сперлинг попытался возразить, но Вульф твердо стоял на своем. Видя, что он должен либо уступить, либо силой выставить нас вон, председатель правления предпочел первое. Они с Вульфом пошли в дом. Поскольку никто не горел желанием оказать мне помощь, я самостоятельно отогнал машину на посыпанную гравием и окруженную кустами стоянку позади дома, припарковался и направился к ближайшему входу, который находился на западной террасе. Когда я зашел на террасу, дверь открылась и навстречу мне вышла Мэдлин. Я поздоровался.

Она внимательно изучила меня, склонив голову набок и полузакрыв свои огромные темные глазищи.

– Непохоже, чтобы ты сильно пострадал.

– Разве? Еще как пострадал. Просто на внешности это не отразилось. Но ограбление тут ни при чем. Это всё… – Я сделал выразительный жест. – Ну, ты должна понимать.

– Я в тебе разочаровалась. – Она широко распахнула глаза. – Почему ты их не застрелил?

– Думал о другом. Говорю же, ты должна понимать. Как-нибудь надо об этом потолковать. Огромное тебе спасибо за то, что отвлекала отца и не позволила ему помешать нашему приезду. А еще за то, что поверила мне, когда я сказал, что все это ради Гвен. Как меня здесь нынче величают?

– О, теперь только Арчи. Мне пришлось все объяснить Уэбстеру, и Полу с Конни тоже, они ведь будут сидеть с нами за одним столом. К чему все усложнять? В любом случае Ниро Вульф тоже здесь. Они ведь не дураки. Между прочим, ланч из-за вас задержали – обычно мы едим в час, так что пошли в столовую. Как у тебя обстоит дело с аппетитом?

Я ответил, что не стану рассказывать, лучше покажу себя в деле, и мы отправились в дом. Ланч был накрыт в большой столовой. При галстуках были только мы с Вульфом, хотя для таких крайностей, как шорты, сегодня было слишком прохладно. Сперлинг надел полосатый пиджак поверх шелковой голубой сорочки, верхняя пуговица которой была расстегнута. На Джимми и Поле Эмерсоне были видавшие виды вязаные жакеты спортивного покроя, на одном коричневый, на другом – темно-синий. Уэбстер Кейн предпочел шерстяную рубашку в яркую красно-желтую клетку. Миссис Сперлинг была в розовом платье из вискозы и пушистой вязаной кофточке без пуговиц, тоже розовой, Конни Эмерсон – в каком-то крапчатом синем балахоне, больше всего смахивавшем на домашний халат, Гвен – в кофейного цвета рубашке и широких брюках; Мэдлин надела черно-коричневое платье из мягкой, но гладкой шерсти.

Словом, это было все что угодно, только не официальный прием, однако никто не чувствовал себя раскованно и легко. Ели собравшиеся без стеснения, но каждый, казалось, был озабочен поисками подходящих тем для разговора. Вульф, который терпеть не мог, если во время еды возникала натянутая атмосфера, пытался разговорить то одного, то другого гостя, но преуспел лишь единожды, когда завел дружеский спор с Уэбстером Кейном о финансовых механизмах и книге какого-то англичанина, о которой никто из присутствующих и слыхом не слыхивал, за исключением разве что Сперлинга. Тот, верно, знал ее наизусть, однако не проявил к беседе ни малейшего интереса.

Когда ланч закончился и все поднялись из-за стола, остаться в столовой никто не пожелал. Эмерсоны – Пол, с неизменно кислым выражением лица, и Конни, да простит она меня, выглядевшая в своем халате не лучшим образом, – ретировались в гостиную; Уэбстер Кейн заявил, что ему необходимо поработать, и тоже смылся. Где устроятся остальные, видимо, было уже решено. Под предводительством Сперлинга мы промаршировали по всему дому и наконец очутились в библиотеке – той комнате с множеством книг и биржевым телеграфом, где я выклянчил у хозяина универсальный ключ и откуда позднее звонил Солу Пензеру. Разумеется, Вульф не замедлил оценить обстановку и задержал взгляд на креслах, которые Сперлинг и Джимми составляли полукругом; зная, что он провел бессонную ночь, я сжалился над ним, тут же завладел самым большим и удобным креслом и поставил его так, как нравилось Вульфу. Тот, усаживаясь, благодарно кивнул, откинулся на спинку, закрыл глаза и вздохнул.

Другие тоже сели, на ногах остался лишь Сперлинг. Когда все заняли свои места, он произнес:

– Итак, вы сказали, что у вас есть оправдание. Мы слушаем.

Глава седьмая

На протяжении нескольких секунд Вульф оставался недвижен. Затем он поднял руки, прижал кончики пальцев к векам и снова застыл. Наконец снова опустил руки на подлокотники, открыл глаза и устремил их на Гвен.

– Похоже, вы неглупы, мисс Сперлинг.

– Тут дураков нет, – отрезал ее отец. – Говорите, мы ждем.

Вульф перевел взгляд на него.

– Парой слов тут не обойтись, но что поделаешь. Вам надо знать. Если вы будете меня понукать, то только затянете разговор. Вы стоите во главе большой организации, сэр, а значит, командуете огромной армией подчиненных и, безусловно, понимаете, когда следует давать острастку, а когда – внимательно слушать. Будьте добры, присядьте. Когда я беседую со стоящим человеком, у меня затекает шея.

– Мне надо кое-что сказать, – объявила Гвен.

Вульф кивнул:

– Говорите.

Она сглотнула.

– Просто хочу, чтобы вы знали: я в курсе, для чего вы здесь. Вы подослали этого человека, – она метнула на меня взгляд, сразу продемонстрировавший, на какой стадии нынче находятся наши с ней личные отношения, – чтобы он шпионил за моим другом Луисом Рони, вот и всё. – Она снова сглотнула. – Я выслушаю вас только потому, что об этом меня просили родные – мама и сестра, но в моих глазах вы навсегда останетесь мелким, склизким, ничтожным червяком. Если бы мне пришлось зарабатывать на жизнь таким способом, я предпочла бы голодать!

Жаль только, что она не выдала эту речь экспромтом, а отбарабанила заранее приготовленные слова. Назвав Вульфа «мелким» – разумеется, встречайся они раньше, ей бы это и в голову не пришло, – Гвен смазала весь эффект.

Вульф хмыкнул:

– Если бы вам пришлось зарабатывать на жизнь таким способом, мисс Сперлинг, вы бы и так голодали. Спасибо, что все же решили меня выслушать, не важно, по какой причине. – Он огляделся вокруг. – Больше никто не желает высказаться?

– Продолжайте, – сказал Сперлинг, усаживаясь.

– Отлично, сэр. Если вам поначалу покажется, что я отклонился от темы, потерпите. Я хочу рассказать вам обо одном человеке. Мне известно, как его зовут, но я предпочел бы не произносить это имя вслух, поэтому назовем его Икс. Уверяю вас, к сожалению, он существует на самом деле. Я не располагаю точными сведениями о том, насколько велики его богатства, однако знаю, что ему принадлежит величественный холм менее чем в сотне миль отсюда, на котором несколько лет назад он выстроил большой роскошный особняк. Он получает доход из разнообразных и многочисленных источников. Все они незаконны, а некоторые просто омерзительны. Наркотики, контрабанда, вымогательство у промышленников и коммерсантов, игорный бизнес, портовый бандитизм, воровство, шантаж, коррупция – список далеко не полный, но способен дать верное представление о его деятельности. Он по сей день совершенно неуязвим для правосудия, ибо вовремя сумел понять, что нельзя вершить свои грязные дела с таким размахом и в течение столь долгого времени и при этом оставаться безнаказанным, если не проложить пропасть между собой и своими приспешниками. Помимо проницательности человек этот отличается необычайными способностями, не гнушается никакими средствами на пути к своей цели и обладает несгибаемой волей.

Сперлинг нетерпеливо заерзал в своем кресле. Вульф строго посмотрел на него, точно учитель на расшалившегося шестиклассника, затем обвел взглядом остальных слушателей и продолжал:

– Если вам показалось, что я описываю незаурядную личность, то так оно и есть. Как же тогда он ухитряется сохранять огромную дистанцию между собой и своими сообщниками? Существует два способа уличить преступника: первый – выявить его связь с самим преступлением, и второй – доказать, что он сознательно принял участие в дележе добычи. Но в случае с нашим Иксом ни то ни другое не возможно. Возьмем для иллюстрации любое распространенное преступление – начиная от банального карманного воровства или выхваченной из рук сумочки до хорошо подготовленного налета на государственный банк. В большинстве случаев преступник (или шайка преступников) целиком берет операцию на себя, но что касается проблемы дележа, которая возникает всегда, а также вопроса защиты от разоблачения и судебного разбирательства, полностью избежать которых тоже редко удается, то тут злоумышленнику не обойтись без взаимодействия с посторонними. Ему может понадобиться скупщик краденого, адвокат, свидетель для обеспечения алиби, свой человек в полиции или политике – словом, не важно, кто именно; но кто-нибудь или что-нибудь ему обязательно понадобится. И он идет к тому, кого знает сам или о ком наслышан; назовем этого человека А. А, испытав некоторые затруднения, консультируется с В. Заметьте: связь с преступлением уже ослабевает, но В уводит нас еще дальше, потому что обращается за помощью к С. С, также столкнувшись со сложностями, приходит к D. Тут мы приближаемся к завершению, ибо D знает Икса и знает, где его искать.

В Нью-Йорке и его окрестностях каждый месяц совершается не одна тысяча преступлений, от мелких краж до хитроумных афер и жестоких бандитских нападений. В большинстве случаев преступники разбираются со своими трудностями сами либо при помощи А, В и С. Но зачастую им все же приходится обращаться к D, а значит, дело доходит и до Икса. Мне не известно, сколько вообще этих D; наверняка немного, потому что Икс проводит долгий и тщательный отбор и суровую проверку кандидатов, прежде чем удостоверится, что D, однажды облеченный доверием, впоследствии ответит ему почти фанатической верностью. Предполагаю, что таких считанные единицы, но даже при всем том я уверен: если D волею обстоятельств решится на измену, окажется, что подобный случай предусмотрен и все меры предосторожности приняты.

Вульф поднял руку:

– Смотрите: вот Икс. Кое-кому из преступников, а также некоторым А, В и С даже известно о его существовании. Но эти некоторые не знают, как его зовут. А даже если часть из них догадывается об этом, догадка так и останется догадкой. По оценкам, ежегодный объем денег, вовлеченных в криминальную деятельность в Нью-Йорке и пригородах, составляет от трехсот миллионов до полумиллиарда долларов. Икс в этом бизнесе уже более двадцати лет, и в конце концов к нему, даже после уплаты доверенным лицам и их помощникам, попадает изрядная доля этой суммы. Миллион в год? Полмиллиона? Понятия не имею. Знаю только, что он не всегда платит сообщникам. Несколько лет назад некий человек, близкий к руководству нью-йоркской полиции, оказал Иксу значительные услуги, но что-то я сомневаюсь, чтобы ему уплатили хотя бы цент. Шантаж – один из излюбленных методов Икса. Тот человек, о котором я говорил, оказался перед ним беззащитен.

– Инспектор Дрейк! – вырвалось у Джимми.

Вульф покачал головой:

– Имен я не называю. Между прочим, я сказал: близкий к руководству. – Он снова обвел глазами присутствующих. – Я очень признателен вам за терпение; без этих подробностей не обойтись. Я уже говорил, что мне известно настоящее имя Икса, но я никогда его не видел. Впервые он возник на моем пути одиннадцать лет назад, когда один офицер полиции пришел ко мне просить совета относительно убийства, которым он занимался. Я из любопытства (роскошь, которую я теперь себе не позволяю) провел небольшое расследование и обнаружил, что ступил на почву, где нога частного сыщика ощущала себя крайне неуверенно. Поскольку в данном случае я работал не на клиента и обязательствами себя не связывал, то сообщил полицейскому все, что мне удалось выяснить, и бросил это дело. Тогда-то я и догадался о существовании некоего Икса, но еще не знал, как его зовут.

В течение следующих восьми лет я от случая к случаю наталкивался на следы присутствия Икса, но был занят собственными делами, которые, так уж случилось, его не затрагивали. В начале тысяча девятьсот сорок шестого года я работал на одного человека, и вдруг мне позвонили. Незнакомый голос – жесткий, холодный, четкий, тщательно подбирающий слова – посоветовал мне не слишком усердствовать ради клиента. Я ответил, что буду руководствоваться лишь интересами дела, а не указаниями извне. Голос настаивал, мы еще немного побеседовали, но общего языка так и не нашли. На следующий день я закончил расследование, клиент остался доволен, и вопрос был снят с повестки дня.

Вульф сжал и снова разжал кулаки.

– Но я-то отнюдь не был доволен: мне требовалась информация. Сущность дела, которым я занимался, а также одно замечание, сделанное моим собеседником во время телефонного разговора, поставили передо мной вопрос: действительно ли я говорил с самим Иксом? Не желая впутывать в это помощников, которых я часто нанимаю для работы, а тем более мистера Гудвина, я обратился в детективное агентство другого города. Не прошло и месяца, как я получил более чем удовлетворительные сведения и, разумеется, узнал, как зовут таинственного Икса, после чего рассчитал сыщиков и уничтожил их отчеты. Я надеялся, что мне больше не доведется пересечься с Иксом, но увы. Несколько месяцев спустя (с тех пор прошло чуть больше года) я занялся расследованием убийства, на этот раз – по поручению клиента. Возможно, вы вспомните это дело: человека по фамилии Орчард отравили прямо во время радиоэфира?

Все, за исключением Сперлинга, закивали, а миссис Сперлинг сказала, что слушала ту программу в день, когда это случилось. Вульф продолжил:

– В разгар следствия тот же самый голос по телефону велел мне бросить расследование. На этот раз он оказался не столь разговорчив, верно потому, что я уведомил собеседника, что знаю, как того зовут, – сущее ребячество с моей стороны! Я игнорировал его указание. Скоро выяснилось, что мистер Орчард и женщина, которая была убита вместе с ним, – профессиональные шантажисты. Они использовали методы, свидетельствовавшие о существовании большой, хитроумно устроенной и умело управлявшейся организации. Мне удалось поймать убийцу – им оказался человек, которого они шантажировали. На следующий день после того, как преступнику вынесли приговор, мне опять позвонил Икс. Он имел наглость поздравить меня с тем, что я провел расследование согласно его указаниям! Я ответил, что плевать хотел на его указания. А дело было в том, что я всего лишь разоблачил убийцу, но не предпринял никаких действий против самого́ Икса, поскольку это не входило в мои обязанности.

Наконец Сперлинг, который больше не мог спокойно сидеть на месте, не выдержал и взорвался:

– Черт побери, нельзя ли покороче?

– Нет. Я отрабатываю свой гонорар, – отрезал Вульф и продолжил: – Описываемые события происходили в мае прошлого года – тринадцать месяцев назад. С тех пор до настоящего времени об Иксе ничего не было слышно, потому что мне, к счастью, не попадались дела, в которые у него были причины вмешиваться. Но мое везение закончилось – полагаю, рано или поздно это должно было случиться, поскольку мы оба имеем отношение к преступности. Позавчера, в шесть десять вечера, он позвонил опять. На сей раз он взял более повелительный тон, чем прежде, и поставил мне ультиматум с определенным сроком. Я откликнулся на это так, как и следовало ожидать от человека с моим темпераментом (мне от рождения присущи резкость и язвительность), и отверг его ультиматум. Не стану притворяться, что мне было все равно. Вчера ночью мистер Гудвин, нагостившись у вас, вернулся и представил мне отчет о своей поездке, после чего я рассказал ему об этом звонке, и мы подробно обсудили положение дел.

Вульф огляделся:

– Кто-нибудь из вас знает, что у меня дома на крыше устроена оранжерея, где растут тысячи прекрасных орхидей, и среди них – новые, редкие и исключительно красивые сорта?

Да, об этом знали все – как обычно, кроме Сперлинга.

Вульф кивнул:

– Постараюсь не наводить на вас ужас. Это случилось в третьем часу ночи. Мы с мистером Гудвином беседовали в моем кабинете и вдруг услышали оглушительный грохот. Нанятые Иксом люди поднялись на крышу здания, расположенного напротив, на другой стороне улицы, и расстреляли из пистолетов-пулеметов мою оранжерею. Каков итог, можете себе представить. Не стану описывать картину разрушений. Тридцать человек заняты сейчас тем, что приводят крышу в порядок. Моего садовника не убило по чистой случайности. Ремонт и восстановление утраченного обойдутся мне долларов в четыреста, хотя некоторые из поврежденных и уничтоженных растений уже не вернуть. Стрелявших еще не нашли и, может быть, не найдут никогда, но что, если их все же разыщут? Я допустил неточность, сказав, что они были наняты Иксом. Их наняли D, С или В (скорее всего – С). Безусловно, Икс не знаком ни с кем из непосредственных исполнителей; я сомневаюсь, что и D их знает. В любом…

– Вы говорите, – перебил его Сперлинг, – это случилось только что? Прошлой ночью?

– Да, сэр. Я упомянул стоимость предполагаемого ущерба, потому что оплатить его придется вам. Я включу его в счет.

Сперлинг взвился:

– Можете включать куда угодно, не буду я платить. С чего это вдруг?

– Потому что вы обязаны покрыть издержки, возникшие в связи с вашим делом. Моя оранжерея была уничтожена из-за того, что я отклонил ультиматум Икса и его требование отозвать мистера Гудвина из вашего поместья, а также прекратить сбор сведений о деятельности и личности Луиса Рони. Вы пожелали, чтобы я доказал, что мистер Рони – коммунист. Я не могу этого сделать, зато могу доказать, что он один из людей Икса – либо С, либо D, а следовательно, является опасным профессиональным преступником.

Быстрее всех отреагировала Мэдлин. Не успел Вульф закончить, как она воскликнула: «О господи!», вскочила с места, подбежала к Гвен, невежливо повернувшись спиной к остальным, и положила руку сестре на плечо. Тогда миссис Сперлинг тоже вскочила, но, секунду поколебавшись, снова села на место. Джимми с осуждением посмотрел на Вульфа, а потом перевел сердитый взгляд на отца.

Мгновение председатель правления ошарашенно смотрел на Вульфа, потом уставился на младшую дочь, наконец, поднялся на ноги, подошел к ней и сказал:

– Он говорит, что может это доказать, Гвен.

Нельзя сказать, что я соображаю быстрее прочих, однако до меня давно дошло, что истинной мишенью Вульфа была Гвен, поэтому я с самого начала внимательно наблюдал за ней. Когда Вульф приступил к повествованию, скептическая усмешка на ее губах и упрямство, которым светились ее глаза, отчетливо демонстрировали, что она не намерена верить ни единому его слову. Но пока он рассказывал о загадочном Иксе, в котором явно нельзя было признать ее драгоценного Луиса, она немного расслабилась и даже начала интересоваться всей этой историей. Вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучало имя Рони и раздался выстрел, метивший прямо в нее. Ощутив на своем плече руку Мэдлин, она накрыла ее своей ладонью и тихо проговорила:

– Всё в порядке, Мэд.

Затем, уже громче, обратилась к Вульфу:

– Что за чушь вы несете!

Подойдя к дочери, Сперлинг загородил ее собой от нас с Вульфом. Вульф произнес, обращаясь к спине Сперлинга:

– Я не договорил, знаете ли. Такова подоплека событий. Теперь я должен перейти к сути.

Гвен, мигом очутившись на ногах, твердо заявила:

– А это, пожалуйста, без меня. Суть я уже ухватила.

Тут все заговорили разом. Мэдлин по-прежнему держала Гвен за руку. Миссис Сперлинг ничего не понимала, однако стрекотала без умолку. На Джимми никто не обращал внимания, но он не сдавался. Вульф выждал пару минут, а потом резко пресек гвалт:

– Умолкните, вы, олухи несчастные!

Сперлинг повернулся к нему:

– Не надо было этого делать! Вам следовало сначала рассказать все мне! Вам следовало…

– Вздор! Полнейший вздор! Вы месяцами втолковывали своей дочери, что мистер Рони – коммунист, и она вполне справедливо требовала у вас доказательств. А заяви вы, что он преступник? Это ведь тоже надо доказать. И что тогда? Не могли бы вы отойти в сторонку, чтобы я мог ее видеть?.. Спасибо. Мисс Сперлинг, вы не побоялись потребовать доказательства у своего отца. А теперь идете на попятный. Значит, вы боитесь бросить вызов мне? Что ж, я вас не виню.

– Я ничего не боюсь!

– Тогда присядьте и послушайте. И остальные тоже. Будьте любезны.

Все вернулись на свои места. Теперь Гвен заколебалась, ее железобетонная непреклонность дала трещину. Она закусила нижнюю губу и перестала взирать на Вульфа с нарочитым упрямством. Она даже позволила мне поймать ее вопрошающий, растерянный взгляд, будто я мог ей чем-то помочь.

Вульф, обращаясь к ней, продолжил:

– Я потому так подробно изложил подоплеку дела, мисс Сперлинг, что без этого вы не сумеете разобраться, что к чему. Ведь, хотя я работаю на вашего отца, окончательное решение зависит от вас. Необходимо ответить на следующий вопрос: должен ли я продолжить собирать доказательства или нет? Если я…

– Вы сказали, что у вас есть доказательства!

– Нет, я этого не говорил. Я сказал, что могу это доказать. Я действительно могу – и если потребуется, докажу. Но предпочел бы этого не делать. Проще всего будет умыть руки: вернуть аванс, который выплатил мне ваш отец, взять расходы, которые я понес из-за этого дела, на себя и уведомить Икса, что ухожу с его дороги. Несомненно, так было бы разумнее и целесообразнее; признаться, я не могу похвастаться тем, что это ни разу не пришло мне в голову. Но у меня есть слабость, присущая многим людям: непомерное самомнение не позволяет мне прислушиваться к голосу разума. Если уж я взялся работать на вашего отца, то отступать не намерен: это нанесло бы удар по моему самолюбию.

Есть другой способ покончить со всем этим: вы можете допустить, что я не лжец, а даже если и лжец, то по крайней мере не способен подло оклеветать человека, достойного вашей любви, только для того, чтобы выманить у вашего отца положенное мне вознаграждение. Если вы согласитесь с одним из этих допущений, вам придется признать, что мистер Рони – мерзавец, и поскольку вы отнюдь не дура, то расстанетесь с ним. Но…

– Вы сказали, что можете доказать!

Вульф кивнул:

– Могу. Если самолюбие все-таки не позволит мне дезертировать, а вы отвергнете вышеупомянутые допущения, я буду обязан это сделать. Теперь вы понимаете, для чего я так подробно расписывал вам Икса. Нельзя заклеймить мистера Рони, ни словом не обмолвившись об Иксе, а даже если и можно, Икс так или иначе все равно проявится. Доказательством этому – моя разгромленная оранжерея. Вы можете поехать ко мне домой и взглянуть на нее… Кстати, я забыл упомянуть еще об одной возможности.

Вульф бросил взгляд на нашего клиента:

– Вы, сэр, разумеется, можете прямо сейчас оплатить счет и отказаться от моих услуг. В этом случае ваша дочь, вероятно, сочтет мои обвинения в адрес мистера Рони столь же голословными, что и ваши, и решит… Но вот что именно она решит? Этого я сказать не могу. Вам лучше знать. Итак, хотите, чтобы я убрался отсюда?

Сперлинг сидел в кресле, поставив локоть на подлокотник, подперев подбородок костяшками пальцев и переводя взгляд с Гвен на Вульфа и обратно.

– Не сейчас, – тихо проговорил он. – Один вопрос… Что из рассказанного вами – безусловные факты?

– Каждое слово.

– Как зовут Икса?

– С этим придется подождать. Если мы все-таки ввяжемся в это дело и вы не раздумаете сотрудничать со мной, то я, естественно, назову его имя.

– Отлично, продолжайте.

Вульф опять обратился к Гвен:

– Попытка разоблачить Икса (а смысл нашего расследования в итоге сводится именно к этому) сопряжена с одной трудностью: нам не дано знать, когда мы с ним схлестнемся. Я в той или иной степени знаком примерно с тремя тысячами людей, живущих или работающих в Нью-Йорке, но среди них найдется не больше десятка таких, про кого я с уверенностью могу сказать, что они не имеют к деятельности Икса никакого отношения. Быть может, с ним не связан никто из моих знакомых, а может, и все. Если это покажется вам немыслимым, мисс Сперлинг, вспомните, что он плел свою паутину, когда вы еще лежали в колыбельке, и что он чрезвычайно умен.

Мне не сравниться с ним по размаху, сколько бы миллионов ваш отец ни вложил в это предприятие, но я должен превзойти его в недосягаемости, и я это сделаю. Я перееду в тайное убежище, о местонахождении которого будут знать лишь мистер Гудвин и, может быть, еще пара человек. Поверьте, это не причуда больного воображения, а печальная реальность: когда Икс догадается о моем намерении, а это случится совсем скоро, он обратит против меня всю мощь своей преступной организации. Он говорил мне по телефону, что восхищается мной, и я был польщен, но нынче мне придется за это заплатить. Икс поймет, что предстоит смертельный поединок; хотелось бы, чтоб он меня недооценивал, но увы!

Вульф медленно повел плечами:

– Я вовсе не жалуюсь… А даже если и так! Надеюсь, я его одолею, но кто знает, какой ценой? Возможно, это займет год, а может, пять или десять лет. – Он сделал нетерпеливый жест. – Я говорю не о вашем мистере Рони, этот не доставит мне хлопот. Очень скоро вы будете разговаривать с ним через решетку в тюремной комнате для посетителей, если, конечно, еще захотите его видеть. Но Икс никогда мне этого не простит, хотя, возможно, пожелает, чтобы я думал, будто он от меня отступился. Если я возьмусь за дело, придется довести его до конца. Нельзя заранее рассчитать, сколько на это потребуется времени. И денег – тоже. Я не настолько богат, к тому же потеряю возможность зарабатывать, следовательно, вашему отцу придется раскошеливаться и платить вперед. Поскольку я готов рисковать своим налаженным бытом, свободой и жизнью, было бы правильно ожидать, что он рискнет своим состоянием. Каковы бы ни были его возможности…

Тут Вульф прервал сам себя.

– Чего уж там! – насмешливо проговорил он. – Вы заслуживаете того, чтобы с вами говорили напрямик. Как я уже сказал, разделаться с мистером Рони – пара пустяков, дайте мне только время обосноваться в безопасном месте. Однако, надеюсь, я доходчиво объяснил, что представляет собой Икс. Ему сразу станет ясно, что без денег я не сумел бы ему противостоять, а когда выяснится, что до меня ему не добраться, он попытается перекрыть мне источник финансирования. Он перепробует много способов, прежде чем прибегнуть к насилию, – здравомыслия ему не занимать, он отдает себе отчет в том, что убийство – последнее из возможных средств. Кроме того, устранение столь видного человека, как ваш отец, – вещь крайне опасная; но если он сочтет эту меру необходимой, то, безусловно, решится и на нее. Я не…

– Эту часть можно пропустить, – перебил его Сперлинг. – Если моя дочь захочет подсчитать, во сколько обойдется ваша затея, – пожалуйста, но спасать мою жизнь я ей не позволю. Это мое личное дело.

Вульф посмотрел на него:

– Недавно вы просили, чтобы я продолжал. Что скажете теперь? Не желаете ли окончательно со мной расплатиться?

– Нет. Вы что-то говорили о самолюбии, но по этой части вам со мной не сравниться. Я остаюсь в игре.

– Послушай, Джим… – начала его жена, но ему даже не понадобилось ее обрывать – достаточно было взглянуть в ее сторону.

– В таком случае, – обратился Вульф к Гвен, – мы опять оказываемся перед выбором. Мы выяснили, что я не бросаю расследование, а ваш отец не отказывается от моих услуг. Значит, как я уже говорил, окончательное решение за вами. Вы получите доказательства, если настаиваете. Так что?

– Ты сказал, – обрушилась на меня Мэдлин, – что все это ради Гвен!

– Так и есть, – возразил я. – Тебе тоже стоит приехать к нам и посмотреть, что стало с оранжереей!

Гвен все так же глядела на Вульфа, но уже без прежнего упрямства – она словно стремилась увидеть его насквозь.

– Я уже говорил, – сказал ей Вульф, – во что обойдутся доказательства, которых вы требовали, мне и вашим близким. Думаю, надо упомянуть и о том, во что они станут еще одному человеку – мистеру Рони. Его надолго упрячут за решетку. Возможно, это отразится на вашем решении. Если у вас есть хоть малейшее подозрение, что для этого потребуется подтасовывать факты, откажитесь от расследования. Он настоящий негодяй. Я бы не стал пускаться в крайности и называть его ничтожным, склизким, жалким червяком, и все же он презренное создание. Вашей сестре кажется, что я хватил через край, но интересно, каким еще образом я должен был это преподнести? Неужто надо было просто намекнуть, что он, быть может, не совсем вас достоин? Но этого я не знаю, потому что не знаю вас. Зато я знаю, что относительно него был прав, и докажу это, если вы мне прикажете.

Гвен встала с места. Она перестала смотреть на Вульфа – впервые с тех пор, как окинула меня растерянным взглядом, – и обвела глазами родных.

– Я дам ответ перед сном, – твердо произнесла она и вышла из комнаты.

Глава восьмая

Спустя четыре с лишним часа, в девять вечера, Вульф зевнул так широко, что я даже испугался.

Мы с ним сидели в той самой комнате, где я спал в субботу (если можно назвать сном то, что творит с вами убойная доза снотворного). Сразу после того, как Гвен своим уходом закрыла совещание в библиотеке, Вульф поинтересовался, где он может чуточку вздремнуть, и миссис Сперлинг предложила эту спальню. Когда я проводил его туда, он прямиком направился к одной из полутораспальных кроватей, проверил ее на прочность, стащил покрывало, снял пиджак, жилет и ботинки, лег и уже через три минуты храпел так, что его было слышно в Китае. Я снял покрывало с другой кровати, взял лежавшее под ним одеяло, укрыл Вульфа и вышел, борясь с искушением тут же последовать его примеру.

В семь часов нас позвали обедать, и мне пришлось выполнять обязанности посыльного, чтобы уведомить миссис Сперлинг, что в силу сложившихся обстоятельств мы с мистером Вульфом предпочли бы перекусить сэндвичами у себя наверху или вообще не обедать. Было приятно видеть, какое облегчение немедленно отразилось на ее лице. Но даже в столь критический момент она не посрамила себя как хозяйка: вместо сэндвичей нам принесли студень, оливки с кружочками огурца, горячий ростбиф, три вида овощей, салат из латука и помидоров, холодный ореховый пудинг и полный кофейник – так, ничего особенного, но все вполне съедобное. Вульф без лишних слов расправился со своей порцией, за исключением студня, который он ненавидел, и салатной заправки, попробовав которую поморщился.

Я бы нисколько не удивился, вели он мне сразу после совещания в библиотеке отвезти его домой, но он остался, и это тоже меня не удивило. Представление, разыгранное им перед Сперлингами, в сущности, не было представлением. Он вовсе не притворялся, и мне также было не до шуток. А коли так, нечего было удивляться, что Вульф хотел узнать о решении Гвен как можно скорее; к тому же он мог понадобиться, пожелай она что-то уточнить или поставить дополнительные условия. Мало того, если бы Гвен дала отбой, он вряд ли тут же поспешил бы домой. Надо было уладить со Сперлингом уйму разных вопросов, а когда мы все-таки покинули бы Стоуни-Эйкрз, то направились бы вовсе не к себе на Тридцать пятую улицу, а шмыгнули бы в какую-нибудь лисью нору.

В девять часов вечера, налюбовавшись на зевавшего Вульфа, я стал подыскивать какой-нибудь предлог, чтобы слегка размять мускулы; увидел кофейный поднос, забытый в комнате прислугой, которая унесла после обеда остальную посуду, и решил, что он подойдет. Я взял поднос, отнес вниз и оставил на кухне. Людей поблизости не наблюдалось. Желая перекинуться с кем-нибудь парой слов, я предпринял небольшую рекогносцировку. Для начала заглянул в библиотеку. Дверь была приоткрыта, за письменным столом сидел Сперлинг и просматривал какие-то бумаги. Когда я вошел, он окинул меня взглядом, но ничего не сказал.

Секунду поколебавшись, я сообщил:

– Мы ждем у себя наверху.

– Знаю, – проронил он, не поднимая головы.

По-видимому, он счел, что разговор на этом закончен, и мне оставалось только ретироваться. Гостиная пустовала, на западной террасе тоже никого не оказалось. В салоне для игр, находившемся пролетом ниже, было темно. Щелкнув выключателем, я выяснил, что здесь тоже безлюдно. Мне пришлось снова подняться наверх и доложить обстановку Вульфу.

– Дом вымер, остался один Сперлинг. Наверное, переписывает завещание. Вы так всех застращали, что бедняги попросту смылись.

– Который час?

– Девять двадцать две.

– Она сказала: перед сном. Позвони-ка Фрицу.

Мы с Фрицем разговаривали всего час назад, но что за беда – платил-то за звонки хозяин дома! Поэтому я не раздумывая подошел к телефонному аппарату, стоявшему на столике между кроватями, и набрал номер. Никаких новостей. Энди Красицкий трудился на крыше вместе с пятью рабочими и сообщил, что оранжерею уже почти застеклили, так что сюрпризы погоды она должна выдержать; Теодор еще не пришел в норму, но пообедал с аппетитом, и все в таком же духе.

Я повесил трубку, передал содержание разговора Вульфу и добавил:

– Сдается мне, весь этот ремонт – напрасная трата денег клиента. Если Гвен все-таки велит нам добыть доказательства и мы затаимся в своей лисьей норе, для чего стеклить оранжерею? Пройдут годы, прежде чем вы снова ее увидите, если вообще увидите. Кстати, я обратил внимание, что себе со Сперлингом вы предоставили шанс отказаться от этой авантюры, а обо мне даже не вспомнили, лишь вскользь упомянули, что о местонахождении вашего тайного убежища будет знать только мистер Гудвин. У самого мистера Гудвина спрашивать не обязательно. А если ему покажется, что он не так самолюбив, как вы?

Вульф, только что снова взявший в руки книгу Лоры Хобсон, которую специально отложил, чтобы послушать, что сказал Фриц, сердито взглянул на меня.

– Да у тебя самолюбия раза в два больше, чем у меня, – проворчал он.

– Ага, вот только самолюбие самолюбию рознь. Может, я люблю себя настолько, что не согласен подвергаться такому риску.

– Тьфу! Неужто я тебя не знаю?

– Разумеется, знаете, сэр. Но и я знаю вас не хуже.

– Тогда перестань пороть чушь. Как, скажи на милость, мне удастся провернуть такое дело без тебя?

И он опять уткнулся в книгу.

Он явно полагал, что осчастливил меня этим комплиментом, поэтому мне пришлось подойти, плюхнуться на кровать и сделать счастливое лицо. Все это мне очень не нравилось, и Вульфу, я знал, тоже. У меня возникло дурацкое ощущение, будто все мое будущее зависит от вердикта симпатичной веснушчатой девчонки, и хотя я не имел ничего против симпатичных девчонок, с веснушками они или без, это было уже слишком. Однако Вульфа я ни в чем не винил, потому что видел, что другого выхода у него нет. Я прихватил из гостиной пару свежих журнальчиков, но даже не открыл их, а вместо этого валялся на кровати и прикидывал, не разыскать ли мне Мэдлин, чтобы выяснить, не сможет ли она каким-то образом повлиять на вердикт. Тут затрезвонил телефон. Я перекатился на постели и дотянулся до трубки.

Это была одна из служанок. Она сообщила, что звонят мистеру Гудвину. Я поблагодарил ее, затем в трубке раздался знакомый голос.

– Алло! Арчи?

– Он самый.

– Это твой друг.

– Да слышу я. Сейчас догадаюсь. Тут такая сложная система связи. Я сейчас в спальне вместе с мистером Вульфом. Если я снимаю трубку, то попадаю на внешнюю линию. Однако на твой звонок ответили внизу.

– Понятно. Я сижу здесь и смотрю на индейца, который держит бумаги. Я выходил прогуляться, но на улице такая толчея – пришлось смыться. И вот я здесь. Жаль, что ты не смог явиться на встречу.

– Мне тоже. Может, еще получится, если ты не будешь метаться и подождешь. Ладно?

– Ладно.

Я повесил трубку, встал с кровати и сообщил Вульфу:

– Сол куда-то пошел, заметил, что за ним хвост. Он улизнул и приехал к нам, чтобы рассказать об этом. Он сейчас там. Какие будут распоряжения?

Вульф закрыл книгу, заложив пальцем страницу.

– Кто за ним следил?

– Навряд ли ему это известно. Во всяком случае, он не сказал. Вы же слышали, что я говорил о здешней телефонной связи.

Вульф кивнул и на минуту задумался.

– Ехать далеко?

– О, я как-нибудь справлюсь, даже и в темноте. Чаппакуа в семи минутах езды, Маунт-Киско – в десяти. Особые указания будут?

Он сказал: никаких, но добавил, что, раз уж Сол все равно у нас, пусть побудет там и дождется от нас новостей. После этого я отчалил.

Я вышел через западную террасу – это был ближайший путь к кустам, за которыми я оставил машину. В доме наконец затеплилась жизнь. Пол и Конни Эмерсон смотрели в гостиной телевизор, а Уэбстер Кейн был на террасе – кажется, расхаживал туда-сюда. Я на ходу обменялся с ними приветствиями и продолжил путь.

На дворе было темным-темно, звезды прятались за тучами, зато ветер совсем стих. По дороге в Чаппакуа я предавался праздным размышлениям, гадая, кто висел у Сола на хвосте – городская полиция или полиция штата? А, В, С или D? Потом позвонил из аптеки к нам домой, поговорил с Солом, но толком ничего не выяснил. Сол рассказал только, что не знает этого человека и что отделаться от него оказалось не так-то просто. Я понимал, что на этот счет Солу Пензеру можно верить, и, поскольку никаких других новостей у него не имелось, велел ему устроиться в одной из свободных комнат, потом побаловал себя колой с лимоном, вернулся к машине и покатил обратно в Стоуни-Эйкрз.

К этому времени Мэдлин присоединилась к супружеской паре, расположившейся в гостиной, точнее, мне следовало бы сказать, что, когда я вошел, она была там. Она преградила мне путь; ее большие темные глаза были широко распахнуты, но на сей раз ей было не до флирта – ведь в доме творились такие вещи!

– Где это ты был? – спросила она.

Я объяснил, что ездил в Чаппакуа, чтобы позвонить. Мэдлин взяла меня за руку и увела в зал для приемов. Там она обернулась и заглянула мне в лицо:

– Ты видел Гвен?

– Нет. А где она?

– Не знаю. Но думаю…

Она осеклась. Тогда я сказал:

– Наверное, забилась в какой-нибудь укромный уголок, чтобы хорошенько поразмыслить.

– Ты уходил не для того, чтобы встретиться с ней?

– Теперь моя очередь задавать вопросы, – запротестовал я. – Я – не червяк, я тот, кто на него работает. С чего бы это ей со мной встречаться?

– Да нет, – замялась Мэдлин, – просто после обеда она сказала папе, что сообщит ему о своем решении, как только будет готова, и ушла к себе в комнату. Я пошла за ней, чтобы поговорить, но она меня выставила, и я отправилась к маме. Немного погодя я опять заглянула к Гвен, на этот раз она позволила мне высказаться, а потом заявила, что собирается ненадолго выйти из дома. Мы вместе спустились вниз. Она ушла через заднюю дверь, а я вернулась к маме. Когда я снова спустилась, то увидела, как ты выходишь из дому, вот и решила, что ты, возможно, встречался с ней.

– Нет, – пожал плечами я. – Может, в доме ей плохо думалось, и она решила прогуляться. В конце концов, Гвен сказала, что даст ответ перед сном, а сейчас еще нет и одиннадцати. Дай ей время. А вот тебе не мешало бы отдохнуть. Как насчет партии в бильярд?

Мэдлин пропустила мое приглашение мимо ушей.

– Ты не знаешь Гвен, – заявила она.

– Да уж, пожалуй.

– Соображает она хорошо, зато упряма как мул. Вся в папу. Да если б не он, Луис давно бы ей надоел. А теперь, боюсь, как бы чего не вышло. На первый взгляд этот твой Ниро Вульф сделал все, что мог, но кое-что он упустил. Папа нанял его, чтобы он собрал на Луиса компромат, который вынудит Гвен оставить мысль об этом браке, верно?

– Верно.

– А Ниро Вульф повернул дело так, что теперь возможны четыре варианта развития событий: либо он откажется от работы, либо папа его уволит, либо Гвен ему поверит и бросит Луиса, либо он продолжит расследование и найдет доказательства. Но он выпустил из виду, что есть еще и пятый вариант. А вдруг Гвен уехала вместе с Луисом, чтобы выйти за него? Это ведь тоже возможно, не так ли? Захочет ли папа, чтобы Вульф продолжал выслеживать Луиса, если тот станет мужем Гвен? Гвен это вряд ли устроит. – Пальцы Мэдлин вцепились в мою руку. – Мне страшно! Думаю, она уехала именно к нему!

– Будь я проклят! Она взяла с собой чемодан?

– Нет. Она же понимает, что я попыталась бы ее остановить, и папа тоже… Да все мы! Если твой Ниро Вульф такой умник, почему он не предусмотрел этой возможности?

– Он не всезнайка. Девицы, сбегающие из дому, чтобы тайком выйти замуж, не относятся к его компетенции. Но я-то!.. Господи, какой же я болван! Давно она ушла?

– Наверное, с час… Да, около часа назад.

– Машину брала?

Мэдлин покачала головой:

– Я нарочно прислушалась. Нет.

– Значит, она должна была… – Я смолк и наморщил лоб, пытаясь угадать. – Если мы ошиблись и она просто вышла подышать воздухом, чтобы лучше думалось, или решила встретиться и переговорить с ним, куда бы она направилась? У нее есть любимое место?

– Их несколько. – Мэдлин тоже наморщила лоб. – Старая яблоня на лугу позади дома и лавровые заросли в низине у ручья, а еще…

– Фонарик есть?

– Да, есть…

– Принеси.

Вскоре она вернулась с фонариком, и мы вышли через парадную дверь. Очевидно, вариант с яблоней показался ей более предпочтительным; поэтому мы обогнули дом, пересекли лужайку, нашли лазейку в живой изгороди, а затем через ворота вышли на луг. Мэдлин позвала сестру, но та не откликнулась. Мы добрались до старой яблони: там никого не было. К дому мы вернулись задворками, пройдя мимо конюшни, псарни и других хозяйственных построек, по пути заглянув в конюшню – вдруг Гвен приспичило явиться на романтическое свидание к любимому верхом на лошади, – однако все стойла были заняты. Ручей находился в другой стороне, ближе к шоссе, и мы направились туда. Мэдлин время от времени окликала Гвен по имени, но не слишком громко, чтобы ее не услышали в доме. В руках у нас обоих были фонарики. Я включал свой только при необходимости, потому что наши глаза уже успели привыкнуть к темноте. Подъездная аллея привела нас к мосту через ручей, тут Мэдлин резко свернула влево. Признаться, по части ходьбы по пересеченной местности в темноте мне было до нее далеко. Ветви кустов и нижние сучья деревьев так и цеплялись ко мне со всех сторон, и если Мэдлин почти не пользовалась фонариком, то я беспрестанно шарил лучом под ногами. Мы были примерно в двадцати шагах от подъездной аллеи, когда я, поведя фонариком влево, вдруг заметил на земле под кустом нечто необычное. Мэдлин, шагавшая впереди, опять позвала Гвен. Я остановился. Тогда она окликнула меня:

– Ты идешь?

Я отозвался, снова пошел за ней и уже открыл было рот, чтобы сказать, что немного задержусь, а через минуту догоню ее, но тут она снова выкрикнула имя Гвен, и из-за деревьев до нас донесся слабый голос. То была Гвен.

– Да, Мэд, я здесь!

Мне пришлось на время отложить обследование предмета, лежавшего под кустом. Мэдлин издала возглас облегчения и бросилась вперед. Я устремился за ней и, не успев и глазом моргнуть, тут же очутился в зарослях, продираясь сквозь которые чуть не угодил в ручей; вырвавшись на свободу, я пошел на голоса, и вскоре луч моего фонарика высветил две фигурки на дальнем краю небольшой полянки. Я двинулся к ним.

– Что за переполох? – спрашивала Гвен у сестры. – Господи, я всего-то вышла прогуляться летней ночью, что такого? К тому же ты видела, как я уходила, разве нет? Ты даже сыщика с собой прихватила!

– Это не просто летняя ночь, – отрезала Мэдлин, – и тебе, черт возьми, это прекрасно известно. Откуда мне было знать… Ты даже не накинула кофточку!

– Ладно, успокойся. Который час?

Я посветил фонариком на запястье и сообщил:

– Пять минут двенадцатого.

– Значит, этим поездом он тоже не приехал.

– Кто? – спросила Мэдлин.

– А как ты думаешь? – Гвен с трудом сдерживалась. – Пресловутый опасный преступник, кто ж еще! Ох, наверное, он и в самом деле преступник. Хорошо, пусть он действительно преступник. Но я не могу просто взять и вычеркнуть его из жизни, сперва мне надо обо всем ему сообщить, причем не по телефону и не письмом. Я позвонила ему и попросила приехать сюда.

– Вот как, – проговорила Мэдлин отнюдь не тоном любящей сестры. – Может, тебе удастся заставить его разоблачить Икса, а потом и перевоспитать.

– Нет, – возразила Гвен, – перевоспитание – твоя епархия. Объявлю ему, что между нами все кончено, и привет. Я предпочла сама управиться с этим, а уж потом рассказать все папе и остальным. Он должен был приехать в девять двадцать три, взять на станции такси и встретиться со мной здесь. Я решила, что он опоздал на поезд… А теперь понимаю, что он не сел и на следующий… Но будет еще… Который час?

– Девять минут двенадцатого, – ответил я.

– Будет еще поезд в одиннадцать тридцать две. Я дождусь его, а уж потом уйду. Вообще-то не в моих правилах дожидаться мужчину целых два часа, но тут другое дело. Ты согласна, а, Мэд?

– Прислушайтесь к совету сыщика, – подал голос я. – Думаю, вам следует снова ему позвонить и выяснить, что произошло. Почему бы вам, девушки, не вернуться в дом и не сделать, как я говорю, а я пока побуду здесь на случай, если он все же появится. Обещаю, что не скажу ему ни слова, только предупрежу, что вы скоро вернетесь. И не забудьте захватить кофту.

Мое предложение пришлось им по душе. Правда, я забеспокоился, что на обратной дороге девушки, чего доброго, вздумают освещать себе путь фонариками, пока не выберутся на подъездную аллею, но они повернули в противоположную сторону, решив срезать путь и пойти через розарий. Я дождался, пока они не отошли на порядочное расстояние, затем зашагал в направлении аллеи, освещая фонариком то место на земле под кустом, где лежал обнаруженный мной предмет.

Итак, вопрос первый: мертв ли он? Да, он был мертв. Второй вопрос: как его прикончили? Тут уже нельзя было ответить столь однозначно; впрочем, вариантов нашлось не так уж много. Третий вопрос: когда наступила смерть? Имея некоторый опыт в подобных делах, я позволил себе сделать одно предположение. Четвертый вопрос: что у него в карманах? На сей раз, учитывая обстоятельства, мне потребовалось потратить куда больше усилий и времени, чем в ту воскресную ночь, когда я обыскивал его на обочине после предварительных манипуляций Рут Брэйди. Тогда я действовал крайне осмотрительно, но нынче одной осмотрительности было мало. Своим носовым платком я тщательно протер внутри и снаружи его кожаный бумажник и прижал к нему с обеих сторон пальцы покойника, стараясь, чтобы отпечатки выглядели случайными и беспорядочными, а затем положил бумажник обратно в карман. В нем лежала целая пачка купюр – видно, после того как мы обчистили беднягу, он обналичил чек. Мне очень хотелось проделать то же самое и с партийным билетом в целлофановой обложке, но увы – его нигде не было. Естественно, я разозлился и хорошенько прощупал все швы и подкладку. Билета не было.

Я старался действовать как можно аккуратнее и быстрее, чтобы успеть до возвращения девушек, однако, расставшись с надеждой отыскать партбилет, вдруг ощутил внезапный спазм в желудке. Я выпрямился и отпрянул от тела. Такое иногда случается даже с теми, кто воображает, что им все нипочем, причем именно в тот момент, когда они меньше всего этого ожидают. Я отвернулся в другую сторону, чтобы не видеть труп, и сделал несколько глубоких вдохов. Если это не сработает, останется последнее средство: прилечь. К счастью, до этого не дошло; в любом случае мне было уже все равно, поскольку в промежутке между двумя вздохами я услышал голоса. Потом я заметил, что мой фонарик лежит на земле включенный. Я поднял его, выключил и вернулся на полянку, стараясь по дороге не шуметь, будто лось, идущий напролом.

Я терпеливо поджидал девушек на прежнем месте. Они пересекли полянку и подошли ко мне. Мэдлин тут же спросила:

– Приходил?

– От него ничего не слышно, – ответил я, предпочитая не лгать без надобности. – Значит, вы до него не дозвонились?

– Мне ответили из службы секретарей-телефонисток, – подала голос Гвен. – Сказали, что он вернется после полуночи, и предложили оставить для него сообщение. Я еще немного побуду здесь – вдруг он приедет поездом одиннадцать тридцать две, а потом вернусь. Думаете, с ним что-то случилось?

– Ясное дело, случилось, раз он вас подвел, но кто его знает, что именно. Время покажет. – Мы втроем стояли тесным кружком. – Я вам больше не понадоблюсь, тем более если он все-таки явится. Пойду к мистеру Вульфу. Он на грани срыва оттого, что приходится ждать. Хочу его немного успокоить. Я, разумеется, не стану вопить об этом во всеуслышание, но постараюсь тихонько намекнуть, что скоро он уедет домой.

Девушек это мало заботило, однако из вежливости им пришлось признать, что это здравая мысль, и я ушел. На этот раз я тоже выбрал короткий путь, по дороге два раза заплутал в чаще, но под конец таки выбрался на открытое пространство, миновал розарий, вышел на лужайку перед домом и зашел внутрь с парадного входа. Вульф все еще сидел у себя наверху и читал книгу. Когда я вошел и прикрыл за собой дверь, он метнул на меня испепеляющий взгляд, сердясь за то, что я так долго отсутствовал, но, увидев мое лицо, которое знал даже лучше, чем я сам, смилостивился.

– Ну, что там? – снисходительно спросил он.

– Ничего хорошего, – объявил я. – Кто-то прикончил Луиса Рони. Думаю, его переехал автомобиль, но это надо еще уточнить. Труп лежит под кустом, ярдах в двадцати от подъездной аллеи, примерно в двух третях пути от дома до шоссе. И вообще дело дрянь, потому что Гвен решила дать ему отставку.

Вульф помрачнел:

– Кто нашел тело?

– Я.

– Кому еще известно об этом?

– Никому. Только вам.

Вульф проворно поднялся на ноги.

– Где моя шляпа? – Он огляделся вокруг. – А, внизу. Где мистер и миссис Сперлинг? Скажем им, что здесь нам больше нечего делать, и мы едем домой. Только без суеты… Просто уже поздно, и нам пора… Пошли!

– Какая там суета! Вы отлично понимаете, что мы уже влипли.

Вульф замер на месте и уставился на меня. Когда до него дошло, что делу это не поможет, он уселся в кресло, ощутил под своим задом книжку, привстал и вытащил ее из-под себя – на секунду мне показалось, что он собирается швырнуть ее, может даже в меня. Чтобы страстный книголюб кидался книгами – это что-то новенькое. Наконец он сумел взять себя в руки, положил книгу на переносной столик, снова опустился в кресло и проскрежетал:

– Да садись же, черт побери! Долго мне еще задирать шею?

Мне в голову не пришло обижаться. Я бы и сам вспылил, но было как-то не до того.

Глава девятая

– Самое главное, – сказал я, – решить: видел я труп или нет? Если видел – то вот телефон, надо пошевеливаться, пока не приехала полиция. Если нет – можно не торопиться. Тело лежит за кустом, с подъездной аллеи его не видно, оно и неделю может там проваляться, никто не заметит, ну разве что собаки. Так что?

– Погоди, я еще не знаю деталей, – проворчал Вульф. – Что ты вообще забыл в том месте?

Я рассказал. Только что поставленный мною вопрос не терпел отлагательства, он затрагивал лично меня, поэтому я опустил некоторые мелочи, вроде осмотра конюшни, где мы пересчитывали лошадей, однако не забыл ни одной существенной подробности: например, сообщил, отчего Мэдлин была так взволнована отсутствием Гвен и каким образом я решил проблему с отпечатками пальцев на бумажнике. Короче говоря, не рассусоливал, но ни одного важного обстоятельства не пропустил. Когда я закончил, у Вульфа возникло всего три вопроса:

– Не было ли у тебя мысли или даже смутного ощущения, не имевшего под собой никаких оснований, что мисс Сперлинг намеренно протащила тебя мимо этого места?

– Нет.

– Остались ли вокруг трупа четкие отпечатки ног?

– Точно не скажу, но вряд ли.

– Можно ли проследить твой путь от поляны к телу и обратно?

– Ответ тот же. Дэви Крокетт[4], верно, сумел бы, но в ту минуту я о нем как-то не думал. В конце концов, там было темно.

Вульф хмыкнул:

– Мы не дома. Нельзя так рисковать. Пусть все поднимутся сюда – я имею в виду Сперлингов. За сестрами сходи сам, а не то младшая вообще не придет. Просто пригласи их сюда, без меня ничего не рассказывай. Сначала приведи девушек. Остальных позовешь, когда вернешься в дом. Я не хочу, чтобы мистер Сперлинг явился сюда прежде них.

Меня не пришлось долго уговаривать. По сравнению с другими случаями, когда он посылал меня приводить к нему людей, это было простое поручение, да я и сам понимал всю его важность. Ответ на вопрос, видел ли я труп, теперь представлялся очевидным: да, видел, а значит, чем скорее в дело будет пущен телефон, тем лучше. Вульф, конечно, сыграет свою роль как надо, но ведь и я уже взрослый мальчик, имею право голоса и умею набирать телефонный номер. В огромном списке того, что вызывает у полиции аллергию, отнюдь не последнее место занимают типы, которые, наткнувшись на труп, ведут себя так, будто это никого, кроме них, не касается.

С девушками все прошло гладко. Я сообщил Гвен, что Вульф недавно получил сведения, со всей определенностью свидетельствующие о том, что Рони уже можно не ждать, и хочет повидаться с ней, чтобы обо всем рассказать подробно. Разумеется, тут обошлось без споров. Вернувшись в дом, я так же легко уладил дело с остальными. Джимми играл внизу в пинг-понг с Конни, за ним сходила Мэдлин. Миссис и мистер Сперлинг были в гостиной с Уэбстером Кейном и Полом Эмерсоном. Я сказал, что Вульф просит Сперлингов на минутку подняться.

Для всей компании стульев в нашей спальне не хватило, поэтому Вульфу, в виде исключения, пришлось начать разговор стоя, нравилось ему это или нет. Сперлинг был по горло сыт томительной задержкой: вот уже семь часов он дожидался, пока кто-то (пусть даже этот кто-то – его родная дочь) примет вместо него важное решение, касавшееся его собственных дел. Он уже хотел потребовать у Гвен ответ, но Вульф молниеносно перехватил инициативу, обратившись к присутствующим с вопросом:

– Сегодня мы, как нам представлялось, обсуждали серьезную проблему, верно?

Все согласились.

Он кивнул:

– Верно. Сейчас все усложнилось – а может, и упростилось, не знаю. Все зависело от того, жив мистер Рони или мертв. Теперь он мертв.

Считается, что объявить о смерти человека сразу нескольким людям, одного из которых вы считаете убийцей, и взглянуть на их реакцию, – чрезвычайно ловкий прием. Мне ни разу не доводилось видеть, чтобы кто-нибудь, не исключая самого́ Вульфа, добился таким образом успеха, но теория эта не лишена привлекательности, поэтому я пытался разом окинуть все лица, не сомневаясь, что Вульф занят тем же.

Сперлинги встрепенулись, кое-кто не сдержал удивленных восклицаний, но никто из присутствующих не заверещал, не хлопнулся в обморок и даже не пошатнулся. Преобладающим чувством оказалось обыкновенное замешательство, причем, насколько я мог судить – вполне искреннее. Впрочем, как я уже говорил, при всей своей популярности это всего лишь теория.

Гвен спросила:

– Вы имеете в виду Луиса?

Вульф кивнул:

– Да, мисс Сперлинг. Луис Рони мертв. Мистер Гудвин обнаружил его тело около часа назад, когда вместе с вашей сестрой отправился искать вас. Оно находится на территории поместья, под кустом недалеко от того места, где они вас нашли. Кажется…

– Значит… Значит, он все-таки приехал!

Сомневаюсь, чтобы она и в самом деле ничего не чувствовала. Я не назвал бы Гвен бездушной. Просто так получилось, что в заторе, который вызвало у нее в голове ошеломляющее известие, первой пробила себе дорогу именно эта незначительная деталь. Я заметил, что Мэдлин метнула на сестру пронзительный взгляд. Наконец обрели дар речи и остальные. Со всех сторон посыпались вопросы, но Вульф предостерегающе поднял ладонь:

– Если позволите… Сейчас не время…

– Как он умер? – спросил Сперлинг.

– Я как раз хотел рассказать. Похоже на то, что его переехала машина, затем тело оттащили с подъездной аллеи и спрятали за кустом, но, безусловно, потребуется более тщательный осмотр. К моменту обнаружения тело пролежало там недолго, не больше двух часов. Надо немедленно уведомить полицию. Полагаю, что вы, мистер Сперлинг, предпочтете сделать это сами. Так будет лучше.

Гвен начала дрожать. Мэдлин взяла ее за руку, подвела к кровати и силой усадила на нее. Джимми пытался ей помочь. Миссис Сперлинг словно оцепенела.

– Вы хотите сказать… – Сперлинг запнулся. Он то ли не поверил услышанному, то ли хорошо умел держать себя в руках. – Вы намекаете, что его убили?

– Не знаю. Это еще предстоит выяснить. Даже если полицейские решат, что он был убит, им придется это доказать. После чего, как водится, начнут устанавливать мотив, способы, возможности… Не знаю, представляете ли вы, о чем речь, но если нет – скоро узнаете. Кого вы намерены известить: окружные власти или полицию штата? У вас есть выбор. Но медлить не стоит. Вы должны…

Тут наконец впервые подала голос миссис Сперлинг:

– Но это… это же будет ужасно! Здесь, в нашем поместье! Почему вы не можете избавиться от трупа?.. Увезти подальше… И где-нибудь выбросить…

Никто не обратил на нее внимания. Сперлинг спросил у Вульфа:

– Вы знаете, почему он там оказался?

– Я знаю, что привело его туда. Ему позвонила ваша дочь и попросила приехать.

Сперлинг резко повернулся к кровати:

– Это правда, Гвен?

Но Гвен молчала. За нее ответила Мэдлин:

– Да, папа, правда. Она решила бросить его, но сначала хотела сообщить ему об этом.

– Надеюсь, – заметил Вульф, – мы не станем обсуждать предложение вашей супруги. Тому есть множество причин. Он приехал с вокзала на такси…

– Предложения моей супруги редко нуждаются в обсуждениях. Нет никакого способа избежать вмешательства полиции? У меня есть знакомый врач…

– Нет. Даже не думайте.

– Вы специалист в данной области. Они действительно сочтут, что его убили?

– Любому специалисту, чтобы вынести вердикт, прежде всего нужны факты. У меня их пока недостаточно. Если вы удовольствуетесь предположением, то я думаю, что сочтут.

– Может, вызвать адвоката?

– Это позже. Возможно, он вам понадобится. Откладывать больше нельзя, сэр. Мы с мистером Гудвином имеем двойное обязательство перед государством – как граждане и как частные детективы с лицензией.

– Но у вас есть обязательства и передо мной. Я ваш клиент.

– Мы помним об этом. Мы это учли. Когда мистер Гудвин обнаружил труп со следами насилия, было одиннадцать часов. По закону ему следовало немедленно уведомить об этом власти. Сейчас далеко за полночь. Мы чувствовали, что должны дать вам время осознать происшедшее. Но теперь я настаиваю на обращении в полицию.

– Черт побери, мне надо подумать!

– Позвоните в полицию и думайте, пока они едут.

– Нет! – Сперлинг рывком подтянул к себе ближайший стул, сел на краешек и вперил взгляд в Вульфа. – Смотрите. Я нанял вас для конфиденциального расследования и вправе ожидать, что вы сохраните тайну. Для огласки нет никаких оснований, и мне, разумеется, не хотелось бы этого. Дело не подлежит разглашению в суде и…

– Отнюдь, сэр, – твердо возразил Вульф. – Я не член адвокатской коллегии, а сведения, которые вы сообщаете детективу, не являются профессиональной тайной, несмотря на то что вы ему заплатили.

– Но вы…

– Оставим это, прошу вас. Вы думаете, что, если я передам полицейским содержание беседы, которая состоялась между мною и членами вашей семьи днем, у них сложится впечатление, будто каждый из вас, за одним-единственным исключением, имел убедительную причину желать мистеру Рони смерти, и вы правы. После этого они вряд ли уцепятся за версию о ненасильственной смерти, и тогда у вас и ваших родных возникнут крупные неприятности, какое бы положение вы ни занимали в здешних краях. Мне очень жаль, но я ничем не смогу вам помочь. Я не раз утаивал информацию от полиции, но делал это, лишь когда участвовал в расследовании и понимал, что выйдет куда лучше, если я не стану с ними делиться. Другое…

– Черт побери, сейчас вы тоже участвуете в расследовании!

– Вовсе нет. То, для чего вы меня наняли, потеряло смысл, и я этому рад. Помните, в чем заключалась наша цель? Она достигнута, хотя, признаюсь, я тут ни при чем…

– Тогда я нанимаю вас для новой работы. Расследовать смерть Рони.

Вульф исподлобья глянул на него:

– Напрасно. Советую вам этого не делать.

– Я вас нанимаю.

Вульф покачал головой:

– Вы в панике, а значит, склонны к импульсивным действиям. Если мистера Рони действительно убили и я возьмусь за расследование, то убийца непременно будет найден. Может статься, тогда вы пожалеете, что связались со мной.

– И все же я вас нанимаю.

Вульф пожал плечами:

– Понимаю. В данный момент вас волнует, чтобы я не рассказал о нашей беседе в полиции. Будучи человеком воинственным и самоуверенным, вы решаете проблемы по мере их поступления. Но вы не сможете сегодня нанять меня, а завтра отказаться от моих услуг. Вы знаете, как я поступлю, если вы попытаетесь это сделать.

– Знаю. И не откажусь от ваших услуг. Я вас нанимаю. – Сперлинг встал. – Пойду звонить в полицию.

– А ну-ка погодите! – рассердился Вульф. – Неужели вы так глупы, что не понимаете, насколько щекотлива ситуация? В беседе участвовали семеро…

– Поговорим об этом после того, как я позвоню.

– Нет, прямо сейчас. – Вульф окинул глазами присутствующих. – Прошу вашего внимания. Мисс Сперлинг?

Гвен ничком лежала на кровати, Мэдлин сидела рядом, на краешке.

– Опять будете рычать на нее? – вскинулась Мэдлин.

– Постараюсь не рычать. Но мне необходимо поговорить с ней, и с остальными тоже.

Гвен подняла голову и села.

– Я в норме, – сказала она, – и все слышала. Папа нанял вас снова, чтобы… О господи!

Она не заплакала – к счастью, иначе Вульф потерял бы самообладание, – но выглядела ужасно измученной.

– Продолжайте, – выговорила она.

– Всем вам известно, – отрывисто произнес Вульф, – как обстоят дела. Сперва я должен получить прямой и недвусмысленный ответ на следующий вопрос: рассказывал ли кто-нибудь из вас о беседе, которая имела место в библиотеке, посторонним?

Прозвучало дружное «нет».

– Это очень важно. Вы уверены?

– Конни… – Джимми пришлось остановиться, чтобы прочистить горло. – Конни сама ко мне прицепилась. Ей стало любопытно.

Вид у него был пришибленный.

– Что вы ей говорили?

– Да так… Ничего особенного.

– Что ты ей наболтал, черт возьми? – рявкнул Сперлинг.

– Почти ничего, папа, честно! Кажется, упомянул о Луисе – но об Иксе и всей этой дребедени – ни слова.

– Надо было шевелить мозгами. – Сперлинг перевел взгляд на Вульфа. – Привести ее?

Вульф отрицательно покачал головой:

– Ни в коем случае. Придется рискнуть. Это всё? Больше никто ничего не говорил?

И опять все хором сказали «нет».

– Очень хорошо. Полиция будет задавать разные вопросы. Особенно их заинтересует наше с мистером Гудвином присутствие. Я скажу им, что мистер Сперлинг заподозрил мистера Рони, ухажера своей дочери, в том, что тот – коммунист, и…

– Нет! – перебил его Сперлинг. – Не вздумайте! Это…

– Отпираться бессмысленно, – раздраженно заметил Вульф. – Стоит им запросить Нью-Йорк, а они не преминут это сделать, как тут же выяснится, что вы обращались в агентство мистера Бэскома. А для чего? И что было дальше? Нет, этого уже не скроешь. Я сообщу им о ваших подозрениях и о том, что вы наняли меня, чтобы подтвердить или опровергнуть их. Вы просто предприняли естественные и разумные меры предосторожности. Я только-только приступил к расследованию, для начала откомандировав сюда мистера Гудвина и подключив к работе еще троих, как под покровом ночи произошел разрушительный налет на мою оранжерею. Я предположил, что это дело рук мистера Рони и его товарищей: возможно, они боялись, что я разоблачу и дискредитирую его, поэтому попытались меня припугнуть.

Итак, сегодня (то есть уже вчера) я приехал сюда, чтобы обсудить случившееся с мистером Сперлингом. Он позвал на совет родных, потому что это дело семейное, и мы все вместе собрались в библиотеке. Тут он узнал, что я приехал требовать возмещения ущерба; я хотел, чтобы он заплатил за уничтожение оранжереи. На протяжении всего совещания мы бодались из-за этого с мистером Сперлингом, и только. Больше никто ничего не говорил – во всяком случае, ничего примечательного. Остальные присутствовали там, поскольку все равно уже явились и не нашли предлога сбежать. Вот и все.

Вульф обвел глазами слушателей, побуждая их высказаться.

– Так что?

– Сойдет, – согласился Сперлинг.

Мэдлин напряженно размышляла. У нее возник вопрос:

– А для чего вы остались на ночь?

– Хороший вопрос, мисс Сперлинг, но свои поступки буду объяснять я сам. Я отказался уезжать без денег или твердой договоренности на этот счет.

– А что насчет Гвен, которая позвонила Луису и попросила его приехать?

Вульф посмотрел на Гвен:

– Что вы им сообщите?

– Это ужасно, – прошептала Гвен. Она уставилась на Вульфа, словно не могла поверить, что он находится перед ней. – Это ужасно! – вслух повторила она.

Вульф кивнул:

– С этим не поспоришь. Вы помните, что ему сказали?

– Конечно, помню. Я просто объяснила, что должна с ним встретиться, а он сказал, что у него дела и что он приедет позже, поездом, который отходит с Центрального вокзала в восемь двадцать. И прибывает в Чаппакуа в девять двадцать три.

– Вы не рассказывали ему о том, что произошло?

– Нет, я… я и не собиралась. Просто хотела сказать ему, что решила прекратить наши отношения.

– Значит, так вы и скажете полицейским. – Вульф повернулся к Мэдлин. – У вас методичный ум, мисс Сперлинг, и вы хотите все поскорее уладить. К сожалению, это невозможно, слишком много всего тут накручено. Главное, все вы должны твердо уяснить: разговор в библиотеке ограничился нашим спором относительно компенсации за поврежденную оранжерею, и только. За исключением этого пункта, вы должны неукоснительно придерживаться фактов. Если вздумаете нести отсебятину, то серьезно влипнете. Возможно, вы и так влипнете, если возникнут подозрения в том, что мистера Рони сбил кто-то из вас, или вы попадетесь в лапы к проницательному следователю, хотя это маловероятно.

– Я никогда не умела лгать, – жалобно проговорила миссис Сперлинг.

– Плевать! – ответил Сперлинг, вовсе не желая ее обидеть. – Иди-ка лучше наверх и ложись спать!

– Превосходная мысль, – подхватил Вульф. – Послушайтесь мужа, мадам. – Он обратился к Сперлингу: – А теперь, если угодно…

И председатель правления направился к телефону.

Глава десятая

На следующее утро, во вторник, в одиннадцать часов Кливленд Арчер, окружной прокурор Уэстчестерского округа, говорил Джеймсу Сперлингу:

– Дело весьма прискорбное. Весьма.

Если бы не внушительные размеры поместья Стоуни-Эйкрз, количество комнат в доме и величина налогов, которыми Сперлинг ежегодно пополнял бюджет, то, скорее всего, на месте Арчера сейчас сидел бы один из его помощников. Оно и понятно. Вульф и я пересекались с Кливлендом Арчером совсем недавно, когда ездили в поместье Питкирна близ Катона, чтобы найти замену Теодору, отправившемуся навестить тяжелобольную мать. Рыхловатый краснолицый Арчер посматривал на приезжих свысока, но в общем парень был неплохой.

– Весьма прискорбное, – повторил он.

Никого из обитателей дома не стали мариновать всю ночь, даже меня – свидетеля, обнаружившего труп. Полиция штата прибыла первой, чуть позже из Уайт-Плейнс явилась парочка окружных детективов. Они опросили присутствующих, умудрившись при этом обойтись без лишних грубостей, и велели всем отправляться в постель – то есть всем, кроме меня. Я удостоился подобной чести не только потому, что первым нашел тело, что само по себе являлось отличным оправданием, но и потому, что человек, отдавший это распоряжение, решил отплатить обидой за обиду. Это был лейтенант Кон Нунан из полиции штата. Он так и не смог забыть, как я выставил его на посмешище в деле Питкирна. Прибавьте к этому, что он был рожден стать охранником в концлагере, но, к несчастью, появился на свет не в той стране, так что можете представить, что он почувствовал, узрев там меня и Вульфа. Узнав, что Вульф работает на Сперлинга, он чуть не умер с досады, и ему пришлось сделать вид, что он обучен хорошим манерам. Этот высоченный верзила воображал себя совершенно неотразимым в полицейской форме. В два часа ночи один из окружных ребят, которые, в сущности, были здесь главными, потому что труп обнаружили не на шоссе, а в поместье, то есть на территории округа, сказал, чтобы я шел спать.

Проспав пять часов, я встал, оделся, спустился вниз и позавтракал в компании Сперлинга, Джимми и Пола Эмерсона. Эмерсон, как всегда, куксился, однако утверждал, что прекрасно себя чувствует, причиной чему – вчерашние события. Он заявил, что не помнит, когда в последний раз так славно отсыпался, поскольку страдает бессонницей, но вчера вырубился, едва коснувшись подушки, и спал как младенец. Очевидно, заключил он, для здорового сна ему требуется стимул в виде убийства, жаль только, что не получится применять это средство регулярно. Легкомысленный Джимми попытался поддержать идиотскую шутку, Сперлинг пропустил ее мимо ушей, а я усиленно жевал, стремясь поскорее покончить с едой, чтобы отнести поднос с завтраком наверх, к Вульфу.

Из спальни я позвонил Фрицу и узнал, что Энди с остальными по-прежнему вкалывал на крыше, а значит, все было под контролем. Я сообщил ему, что не могу сказать, когда мы вернемся, а Солу велел оставаться там и ждать распоряжений, но разрешил ему немного прогуляться, если он хочет. Я решил, что они с Рут пока в безопасности: Рони мертв, и, кроме меня, больше никто не сможет опознать в них бандитов. Помимо этого я рассказал Солу о несчастном случае, произошедшем с другом семейства Сперлингов, и он, подобно Арчеру, счел инцидент весьма прискорбным.

Когда Вульф опустошил поднос с едой, я отнес его вниз и прошелся по дому, чтобы разведать обстановку. На западной террасе Мэдлин завтракала клубникой и кофе с тостами, накинув на плечи жакет: поутру на улице было свежо. По ее виду нельзя было сказать, что убийства оказывают на нее столь же благотворное воздействие, как на Пола Эмерсона. Мне было интересно, распахнуты ее глаза или полузакрыты, когда она слишком поглощена мыслями, чтобы следить за мимикой, – оказалось, распахнуты, даже несмотря на то, что веки были тяжелыми, а белки помутнели.

Мэдлин рассказала, что случилось, пока я был наверху. Приехали окружной прокурор Арчер и Бен Дайкс, шеф окружных детективов, сейчас они в библиотеке со Сперлингом. А помощник прокурора беседует с Гвен в ее комнате. Миссис Сперлинг лежит в постели с жесточайшей головной болью. Джимми ходил в гараж за машиной – он собирался в Маунт-Киско по личному делу, – но ему не разрешили съездить, потому что эксперты еще не закончили осмотр пяти принадлежавших Сперлингам автомобилей. Пол и Конни Эмерсон решили, что при нынешних обстоятельствах гости, должно быть, только мешают, и хотели улизнуть, но Бен Дайкс решительно потребовал, чтобы они остались; в любом случае они пока что не могли забрать свой автомобиль, стоявший в гараже вместе с остальными. К дому сумел подобраться репортер из какой-то нью-йоркской газеты – он перелез через ограду, продрался сквозь заросли и вышел на лужайку, но был выдворен сотрудниками полиции штата.

Судя по всему, полицейские заглянули сюда не на минутку, и размеры дома и поместья, со всеми его причудливыми деревьями, кустами и тремя тысячами роз в придачу, их не пугали. Я оставил Мэдлин на террасе пить третью чашку кофе, а сам вышел на окруженную кустарником стоянку, где вчера припарковал седан. Он все еще был здесь, здесь были и два эксперта, производившие его осмотр. Я немного понаблюдал за их манипуляциями, в ответ удостоившись лишь косого взгляда, а потом отправился дальше. Пока я бродил вокруг, мне в голову пришло одно соображение. Каким образом добрались сюда все эти служители закона – пешком? верхом? Неплохо было бы разобраться. Я обогнул дом и зашагал по подъездной аллее. В ярком свете утреннего июньского солнца пейзаж казался совсем иным, чем прошлой ночью, когда мы вместе с Мэдлин шли той же дорогой. Аллея была абсолютно ровной, не то что вчера, когда я на каждом шагу спотыкался об ухабы.

Подойдя к мосту через ручей, я получил ответ на свой вопрос. На ближнем берегу, шагах в пятнадцати от воды, прямо посередине дороги был припаркован автомобиль, еще один стоял на мосту. На аллее тоже работали эксперты: они теснились у обочины, на маленьком отрезке между двумя машинами. Так, значит, прошлой ночью здесь что-то обнаружили, а теперь вернулись, чтобы при свете дня изучить находку, и полностью заблокировали проезд, не пропустив даже машину окружного прокурора. Я всегда испытывал тягу к знаниям, поэтому подошел поближе и с интересом принялся следить за действиями экспертов. Какой-то тип – по-видимому, не эксперт, а руководитель, поскольку он только наблюдал за работой, – спросил у меня:

– Собираете улики?

– Нет, сэр, – ответил я. – Учуял запах крови. Мой дедушка был каннибалом.

– Да ты остряк, я гляжу. Без тебя обойдемся. Топай отсюда.

Не чувствуя желания пререкаться, я продолжал молча наблюдать за экспертами. Минут через десять, не меньше, он повторил:

– Говорят тебе, топай отсюда.

– Ага, понятно. Я думал, вы не всерьез. Я ведь ничего не нарушал, у меня есть друг-адвокат, я свои права знаю. – Я приподнял подбородок и принюхался. – Кровь куриная. От белого петушка, страдавшего простудой. Я сыщик.

Мне страсть как хотелось заглянуть под куст, где я нашел тело Рони, – теперь я видел, что он гораздо ближе к аллее, чем казалось вчера ночью, – но побоялся на этот раз действительно нарваться. Враги мне были ни к чему. Полицейский начальник в упор смотрел на меня. Я улыбнулся ему, будто старому другу, и вернулся на аллею.

Когда я оставил позади три уступа широкой террасы перед парадным входом, ко мне подошел сотрудник полиции штата в униформе.

– Ваша фамилия Гудвин?

Я подтвердил, что это так.

Он кивком указал в сторону дома:

– Вас ждут внутри.

Я вошел в дом, пересек вестибюль и направился в зал для приемов. Проходившая мимо Мэдлин заметила меня и остановилась:

– Тебя хочет видеть твой босс.

– А, червяк. Где он, наверху?

– Нет, в библиотеке. Сначала они послали за ним, а теперь им нужен ты.

Я отправился в библиотеку.

На сей раз Вульф занимал не самое лучшее кресло в комнате – вероятно, оттого, что его облюбовал Кливленд Арчер. Но и Вульфу досталось вполне приличное, к тому же рядом, на маленьком столике я заметил поднос с бокалом и двумя бутылками пива. Сперлинг стоял, но после того как я подтянул к себе кресло и присоединился к остальным, он тоже сел. Арчер, расположившийся за столом с разложенными на нем бумагами, был настолько любезен, что вспомнил меня. Оно и понятно: что, если однажды мне вздумается прикупить участок в Уэстчестере и заделаться местным избирателем.

Вульф сообщил, что у Арчера есть ко мне несколько вопросов.

Арчер благожелательно кивнул:

– Да, надо удостовериться, что показания записаны верно. В воскресенье вечером вам с Рони устроили засаду на Хотчкисс-роуд.

Его тон был не похож на вопросительный, но я горел желанием оказать помощь следствию, поэтому подтвердил, что все верно.

– Такое вот совпадение, – заметил Арчер. – В воскресенье ночью его избили и ограбили, а в понедельник ночью – задавили насмерть. Прямо эпидемия насилия. В связи с этим не могу не поинтересоваться: связаны ли между собой эти события?

– Если вы спрашиваете об этом меня, то я не знаю.

– Возможно. Однако сопутствовавшие этому обстоятельства не то чтобы наводят на подозрения, но, скажем так, заставляют задуматься. Когда вы сообщали о происшествии в полицию штата, то назвались подложным именем и дали неверный адрес.

– Я назвал фамилию Гудвин.

– Не увиливай, – проворчал Вульф, наливая себе пиво.

– Полагаю, вам известно, – сказал я Арчеру, – что я находился здесь по поручению мистера Вульфа, на которого работаю, и что мы с мистером Сперлингом условились, что я представлюсь другим именем, чтобы у его родственников и гостей не возникло ненужных вопросов. Когда я сообщал свои данные полиции, Рони был рядом. Я решил не путать беднягу, называясь разными именами, поскольку он еще не пришел в себя.

– Не пришел в себя?

– Вы же сами упоминали, что его избили. После этого он плохо соображал.

Арчер кивнул.

– Все равно, не следует вводить полицию в заблуждение. Итак, на вас напали мужчина и женщина.

– Все правильно.

– Вы сообщили номера их машины, но они оказались фиктивными.

– Меня это не удивляет.

– Меня тоже. Не узнали ли вы этих мужчину или женщину?

Я покачал головой:

– Вам не кажется, что вы понапрасну тратите время, мистер Арчер? – Я указал на разложенные на столе бумаги. – Все это есть в ваших записях.

– Безусловно. Но человек, который был тогда с вами, мертв. Возможно, это освежит вашу память. Вы сыщик, у вас большой опыт, вы повидали немало людей. Не припоминаете ли вы, что вам уже доводилось встречать того мужчину или ту женщину?

– Нет, сэр. Все-таки это… Прошу прощения. Нет, сэр.

– А почему вы с Рони не позволили снять отпечатки пальцев с ваших бумажников?

– Потому что было поздно и нам очень хотелось домой, а кроме того, мне показалось, что это рутинная процедура, в которую не вкладывают никакого смысла.

Арчер заглянул в бумаги:

– У Рони забрали около трехсот долларов, у вас – чуть больше двух сотен. Верно?

– Про Рони знаю только с его слов. Что касается меня – верно.

– При нем были ценные вещи – булавка для галстука, запонки и кольцо. Их не взяли. В машине был багаж, в том числе две дорогостоящие фотокамеры. Все это тоже не тронули. Вас это не поражает?

Я предостерегающе поднял руку:

– Послушайте, мистер Арчер. Кому, как не вам, знать, что у грабителей свои правила. Некоторые забирают все, что под руку попадется, даже ремни и подтяжки. А наши гаврики, видимо, предпочитают наличные. В тот раз им повезло разжиться аж пятью сотенными. Единственное, что по-настоящему меня поразило, так это удар по голове.

– У вас не осталось никаких следов.

– Да, и у Рони тоже. Сдается мне, они мастера своего дела.

– Вы обращались к врачу?

– Нет, сэр. Я и не знал, что в Уэстчестере от жертв ограбления требуют медицинскую справку. Какой прогрессивный у вас округ. В следующий раз непременно учту.

– Оставьте свой сарказм при себе, Гудвин.

– Да, сэр. – Я одарил его ослепительной улыбкой. – А вам бы не мешало оставить при себе сочувствие к бандиту, хозяйничающему на шоссе, которое находится в вашей юрисдикции. Буду вам очень признателен.

– Хорошо. – Он хлопнул ладонью по столу, закрывая тему. – Почему в воскресенье вам было так плохо, что вы весь день не притрагивались к еде?

Признаюсь, я был удивлен. Вульф предупреждал, что мы можем нарваться на проницательного следователя, и хотя этот неожиданный вопрос еще не являлся доказательством гениальности, он определенно свидетельствовал, что кто-то проявил немалое усердие.

– Ваши ребята неплохо поработали, – с восхищением заметил я. – Я и не знал, что кто-то из здешней прислуги точит на меня зуб. Может, ваши использовали допрос с пристрастием? Или это один из гостей подлил мне что-то в выпивку? – Я подался вперед и заговорщически прошептал: – Я выпил девять стаканов, и в каждый было что-то подмешано.

– Не паясничай, – процедил Вульф, ставя на поднос пустой бокал.

– А что такого? – возмутился я. – Может, надо было сказать, что я чем-то отравился, когда тут, рядом, сидит хозяин дома?

– Вы выпили не девять стаканов, – заметил Арчер, – а всего два или три.

– Ладно, – сдался я. – Значит, виной всему деревенский воздух. В общем, все, что я знаю, – у меня жутко трещала башка, а желудок объявил забастовку, и точка. Теперь спросите, сходил ли я к доктору. Должен предупредить вас, мистер Арчер, я ведь могу разозлиться, а если я разозлюсь, то начну язвить напропалую, но тогда уже вы разозлитесь. И к чему мы в итоге придем?

Окружной прокурор рассмеялся. Его пронзительное кудахтанье разительно отличалось от рокочущего хохота Сперлинга, но очень ему подходило. Веселья никто не поддержал, и через несколько секунд, сконфуженно оглядевшись, Арчер обратился к Джеймсу Сперлингу:

– Надеюсь, вам не показалось, будто мне все равно? Дело весьма прискорбное. Весьма.

– Бесспорно, – согласился Сперлинг.

Арчер кивнул, поджимая губы:

– Весьма прискорбное. Буду с вами совершенно откровенен, мистер Сперлинг, тем более что здесь присутствует мистер Вульф, который на вас работает. Не в правилах нашего учреждения во что бы то ни стало портить жизнь людям вашего положения. Согласитесь, это противоречило бы здравому смыслу. Мы приняли во внимание вашу версию о том, что Рони погиб в результате дорожного происшествия и лишь затем тело привезли сюда и спрятали на принадлежащих вам землях. Однако мы не можем… то есть это невозможно. Он сошел с поезда в Чаппакуа в девять двадцать три, шофер такси доставил его к воротам вашего поместья и видел, как он зашагал по подъездной аллее. Больше того, обнаружились отчетливые доказательства того, что его сбил автомобиль – именно здесь, на аллее, примерно в тридцати футах от моста, переброшенного над ручьем. Улики еще собираются, но их уже достаточно, чтобы не осталось никаких сомнений. Хотите, я пошлю за нашим человеком и он расскажет обо всем подробно?

– Не надо, – ответил Сперлинг.

– Если пожелаете – он всегда к вашим услугам. Улики свидетельствуют о том, что машина двигалась на восток, от дома к воротам поместья, но вывод не окончательный. Осмотр находящихся здесь автомобилей пока не завершен. Возможно, это была какая-то другая машина, заехавшая на территорию поместья с шоссе, но, как вы понимаете, данная версия наименее приемлема. Она кажется несостоятельной, однако мы не стали ее отметать. Честно говоря, в этом нет особой нужды, пока мы не докажем обратное.

Арчер снова поджал губы, по-видимому обдумывая готовую с них сорваться фразу, и наконец проговорил:

– Мы не можем закрывать глаза на внезапную насильственную смерть, как бы нам этого ни хотелось. Ведь в данном случае мы отвечаем не только перед своей совестью, но и перед жителями округа, на службе у которых находимся, а также перед… скажем так, другими заинтересованными сторонами. К нам уже поступил запрос от властей Нью-Йорка. Они предлагают сотрудничество. У них самые добрые намерения, и мы их приветствуем, но я упоминаю об этом только для того, чтобы продемонстрировать, что смерть Рони касается очень многих, следовательно, моя ответственность лишь возрастает. Надеюсь, я ясно выразился?

– Абсолютно, – подтвердил Сперлинг.

– Значит, вы должны понимать, что мы не можем работать спустя рукава (конечно, я не хочу сказать, что это позволительно в других случаях). Словом, все очень серьезно. Как вам известно, мы тщательно опросили всех, кто здесь находится, в том числе прислугу, но ни на йоту не приблизились к разгадке. Никто ничего не знает, за исключением вашей младшей дочери, которая допускает (вернее сказать, утверждает), что она просила Рони приехать сюда этим поездом и встретиться с ней в некоем условленном месте на территории поместья. Никто…

Вульф проворчал:

– Мисс Сперлинг не просила его приехать именно этим поездом. Она просто просила его приехать. Он выбрал время сам, сообразуясь со своими делами.

– Значит, я ошибся, – уступил Арчер. – В любом случае, он явился сюда из-за нее. Поезд прибыл вовремя. Он сразу сел в такси. От железнодорожной станции до ворот поместья шесть-семь минут езды, следовательно, ровно в половине десятого (ну, может, минутой позже) он был здесь. Направился ли он прямо к месту свидания или задержался на подъездной аллее, мы не знаем.

Арчер покопался в лежащих перед ним бумагах, пробежал глазами одну из них и снова поднял голову:

– Если задержался, то в то время, когда его сбили, ваша дочь, возможно, уже пришла в условленное место. Она собиралась сюда к девяти тридцати, но из-за разговора с сестрой немного опоздала: по ее мнению, минут на десять, самое большее – на пятнадцать. Ее сестра, которая видела, как она выходила из дома, это подтверждает. Если Рони задержался…

– К чему все эти подробности? – перебил его Сперлинг.

– Так полагается. Итак, если Рони задержался на аллее, а ваша дочь в момент, когда его сбили, ждала в условленном месте, то почему она не различила звук мотора? Она утверждает, что никакой машины не слышала. Мы все досконально проверили. Подъездная аллея имеет легкий уклон в сторону ворот. С места предполагавшегося свидания – полянки в зарослях – проезжающие в направлении ворот машины почти не слышны. Даже если автомобиль едет к дому, чтобы уловить звук мотора, надо хорошенько прислушаться. К тому же прошлой ночью ветер дул с северо-востока. Итак, Рони могли сбить, пока ваша дочь дожидалась его на полянке, но она действительно могла ничего не слышать.

– Тогда зачем было столько об этом разглагольствовать?

Арчер был само долготерпение:

– Затем, что разглагольствовать больше не о чем. Не считая вашей дочери, больше никто не сделал никаких заявлений. Никто ничего не видел и не слышал. Мистер Гудвин не добавил ничего существенного. Он уехал из дома без десяти десять… – Арчер взглянул на меня. – Насколько я понимаю, вы назвали точное время?

– Да, сэр. Садясь в автомобиль, я по привычке всегда сверяю часы на приборной панели со своими наручными часами. Было ровно девять пятьдесят.

Арчер опять повернулся к Сперлингу:

– Он уехал в девять пятьдесят и отправился в Чаппакуа, чтобы позвонить, не заметив на аллее ничего подозрительного. Через тридцать – тридцать пять минут он вернулся, опять же ничего не заметив, – короче говоря, ничего существенного его показания не добавляют. Кстати, его машину ваша дочь тоже не слышала – или слышала, но не помнит.

Сперлинг был мрачен, как туча.

– Мне по-прежнему хочется понять, отчего вы сосредоточили внимание именно на моей дочери.

– Я тут ни при чем, – возразил Арчер, – таковы обстоятельства.

– Обстоятельства?

– Ваша дочь была близким другом Рони. Она говорит, что не была с ним помолвлена, но… э-э-э… встречалась с ним. Их дружба часто… э-э-э… обсуждалась всей семьей. Именно ее увлечение вынудило вас прибегнуть к услугам Ниро Вульфа, а ведь он не утруждает себя пустячными расследованиями. Однако вчера это дело привело его сюда, и…

– Неправда! Он явился с требованием, чтобы я оплатил ущерб, причиненный его оранжерее.

– Но, по его мнению, это происшествие было напрямую связано с его работой на вас. Все знают, что его трудно выманить за порог. Итак, состоялось долгое семейное совещание…

– Никакое не совещание. Он слова никому не дал сказать. Только гнул свое, будто я должен заплатить за ремонт оранжереи…

Арчер кивнул:

– В этом вы все солидарны. Кстати, к чему вы в итоге пришли? Будете платить?

– Это имеет какое-нибудь значение? – подал голос Вульф.

– Вероятно, нет, – кротко согласился Арчер, – просто вас наняли расследовать другое дело, и я… Что ж, я снимаю вопрос, если он представляется вам неуместным.

– Нисколько, – заявил Сперлинг. – Я оплачу ущерб, но не потому, что обязан это сделать. Доказательств того, что разгром оранжереи как-то связан со мной и моими делами, нет.

– Значит, это меня не касается, – снова уступил Арчер. – Но факт остается фактом: вчера произошло какое-то событие, заставившее вашу дочь вызвать сюда Рони, чтобы объявить ему о разрыве. Она говорит, что их отношения доставляли ей слишком много неприятностей, и в конце концов она решила их прекратить. Вполне правдоподобно. Больше того, эта версия не вызывает у меня недоверия. Вот только, к огромному сожалению, ваша дочь приняла это решение в тот самый день, когда Рони был сбит насмерть, причем сбит при обстоятельствах, которых никто не в состоянии объяснить и за которые не с кого спросить.

Арчер подался вперед и проникновенно заговорил:

– Послушайте, мистер Сперлинг. Вы отлично понимаете, что мне не хочется причинять вам беспокойство. Но есть такие вещи, как служебный долг и ответственность. Кроме того, я существую не в вакууме. Отнюдь! Мне трудно сказать, сколько людей знают об отношениях вашей дочери с Рони, но такие есть. Прежде всего, это трое ваших гостей, один из которых – известный радиожурналист. Что бы я ни предпринял, люди все равно решат, что смерть Рони так или иначе связана с вышеупомянутыми отношениями, и, если я попытаюсь закрыть на это глаза, меня попросту вышвырнут из округа. Я должен во что бы то ни стало раскрыть это убийство, и я это сделаю. Необходимо выяснить, кто и почему прикончил Рони. Если окажется, что это был несчастный случай, я буду рад больше всех. Тем не менее я обязан установить виновника. Неприятная предстоит работенка…

Арчер смолк, потому что в этот момент открылась дверь. Мы все повернули головы, чтобы узнать, кто посмел нам мешать. Это был Бен Дайкс, шеф окружных детективов, за ним следовал тип, которого угораздило родиться не в той стране, – лейтенант Кон Нунан из полиции штата. Выражение его лица мне не понравилось; впрочем, оно и прежде меня не привлекало.

– Что случилось, Бен? – нетерпеливо проговорил Арчер. Ясное дело, он был недоволен – его великолепную речь прервали на полуслове.

– Кое-что, о чем вам следует знать, – ответил Дайкс, подходя к нему.

– Говори.

– Лучше бы переговорить наедине.

– Почему? Нам нечего скрывать ни от мистера Сперлинга, ни от Вульфа, который на него работает. Так что произошло?

Дайкс пожал плечами:

– С автомобилями закончили. Тот, который задавил Рони, найден. Его осматривали последним – он припаркован за домом. Это машина Ниро Вульфа.

– Ничего удивительного, – злорадно усмехнулся Нунан.

Глава одиннадцатая

Как ни странно, меня раздирали противоречивые чувства. Что и говорить, я был удивлен, даже ошеломлен. Однако изумление сводилось на нет обратным ощущением: мне казалось, что именно этого я и ждал. Говорят, наше сознание – это лишь десятая часть айсберга, возвышающаяся над водой, а остальное находится внизу. Не знаю, как они высчитали, но если это правда, то, судя по всему, девять десятых меня ждали этой новости, а когда Бен Дайкс озвучил ее, это ощущение вырвалось на поверхность.

Вульф метнул на меня быстрый взгляд. Я поднял брови и покачал головой. Он кивнул и взял бокал, чтобы допить пиво.

– Это все меняет, – проговорил Сперлинг, отнюдь не убитый горем. – Кажется, вопрос исчерпан.

– Видите, мистер Арчер, – подал голос лейтенант Нунан, – обыкновенное бегство с места аварии. Вы человек занятой, и Дайкс тоже. Этот Гудвин считает себя крутым парнем. Не отвезти ли мне его в участок?

Арчер, пропустив его слова мимо ушей, спросил у Дайкса:

– Это точно? Вы уверены?

– Вполне, – заявил Дайкс. – Все это отправится в лабораторию, но уже сейчас под крылом заметны следы крови, между осью и рессорой застрял кусок ткани с пуговицей от пиджака Рони, есть и другие улики. Их хватит с лихвой.

Арчер посмотрел на меня:

– Ну?

Я улыбнулся:

– Я вряд ли сумею выразиться точнее, чем вы, мистер Арчер. Ничего существенного мои показания не добавят. Если Рони действительно погиб под колесами этой машины, я в это время находился где-то в другом месте. Мне бы очень хотелось помочь следствию, но это все, что я могу сказать.

– Я отвезу его в участок, – снова предложил Нунан.

И опять на него не обратили ни малейшего внимания. Арчер обратился к Вульфу:

– Машина принадлежит вам, ведь так? У вас есть что сказать по этому поводу?

– Только одно: я не умею водить, и если мистера Гудвина заберут в участок, как предлагает этот недоумок, то мне придется ехать вместе с ним.

Окружной прокурор опять воззрился на меня:

– Почему бы вам сразу не признаться? Тогда мы в десять минут покончим со всем этим и уберемся отсюда.

– Прошу прощения, – вежливо ответил я, – но, если я начну придумывать на ходу, ничего хорошего не получится – вы мигом поймаете меня на лжи.

– Не хотите рассказать, как все произошло?

– Нет. И рад бы, да не могу.

Арчер встал и сказал Сперлингу:

– Где я могу переговорить с ним с глазу на глаз? В два часа мне надо быть в суде, хотелось бы побыстрее тут закончить.

– Можете остаться здесь, – с готовностью разрешил Сперлинг, поднимаясь с места. Он взглянул на Вульфа: – Я вижу, вы допили свое пиво. Не угодно ли…

Вульф, упершись в подлокотники, тяжело поднялся, сделал три шага и в упор посмотрел на Арчера.

– Как вы уже сказали, автомобиль принадлежит мне. Если мистера Гудвина увезут отсюда, не уведомив меня и не предъявив ордера, дело окажется еще более прискорбным, чем теперь. Мне понятно ваше желание побеседовать с ним: вы ведь не знаете его так, как я. Но мой долг – предупредить вас, что вы лишь потеряете драгоценное время.

В сопровождении Сперлинга он направился к дверям и вышел.

Дайкс спросил:

– Я тебе еще понадоблюсь?

– Возможно, – ответил Арчер. – Присаживайся.

Дайкс подошел к креслу, которое только что занимал Вульф, сел, вытащил записную книжку, проверил, хорошо ли заточен его карандаш, и откинулся на спинку. Нунан тоже подошел и уселся в кресло Сперлинга. Его никто не приглашал, а он не удосужился спросить, нужен ли он здесь. Естественно, я был доволен, ведь если бы он повел себя по-другому, мне бы пришлось изменить свое мнение о нем.

Арчер, поджав губы, окинул меня долгим взглядом. Наконец он заговорил:

– Не понимаю я вас, Гудвин. Почему вы не видите, что оказались в безвыходном положении?

– Тут все просто, – ответил я. – По той же самой причине, что и вы.

– Разве я этого не вижу? Очень даже вижу.

– Черта с два! Если бы видели, то давно отправились бы восвояси, передав меня в руки Бена Дайкса или одного из своих помощников. У вас прорва дел, а вы по-прежнему толчетесь тут. Можно сделать заявление?

– Пожалуйста. Я именно этого от вас и жду.

– Прекрасно. – Я закинул руки за голову. – В который раз обсуждать, что и когда я делал, бессмысленно. Я повторил это уже трижды, мои показания занесены в протокол. Но теперь, когда известно, что Рони погиб под колесами машины Вульфа, вам больше не надо заморачиваться, устанавливая, кто чем был занят в восемь, девять или десять часов, даже я. Вам точно известно, когда его сбили. Это случилось не раньше девяти тридцати, когда он вышел из такси у ворот поместья, но не позднее девяти пятидесяти, когда я проехал по подъездной аллее, направляясь в Чаппакуа. В сущности, можно взять промежуток у́же: скажем, от девяти тридцати двух до девяти сорока шести – получается четырнадцать минут. Все это время я сидел в спальне у мистера Вульфа. Где были остальные? Ведь нет никаких сомнений, что это дело рук кого-то из своих, поскольку орудием преступления послужила наша машина. Наезд совершил обитатель этого дома, и сделал он это в течение тех самых четырнадцати минут. Вы спро́сите, где находился ключ зажигания. В машине. Мне в голову не пришло его вытаскивать, ведь я припарковался на частной территории, принадлежащей нашему другу, вернее клиенту. Впрочем, вернувшись из Чаппакуа, я все же вытащил его, ведь мы могли застрять здесь на всю ночь. Я понятия не имел, когда Сперлинг, наконец, решится расстаться с сорока тысячами. Вы также пожелаете узнать, был ли мотор еще теплым, когда я сел в машину и завел ее. Не знаю. Она заводится с пол-оборота, в любую погоду. К тому же на дворе июнь. Кроме того, если только и надо было, что выехать на аллею, сбить Рони, у ворот развернуться и возвратиться обратно к дому (на большее все равно не хватило бы времени), то двигатель и прогреться как следует не успел бы. – Я на минутку задумался. – Такая вот складывается картинка.

– Можешь засунуть себе эти выкладки куда подальше, – заметил Нунан своим обычным голосом, а голосок у него – это что-то. – Придумай что-нибудь другое, парень. Его порешили совсем не в эти пятнадцать минут, а в девять пятьдесят две, когда ты катил по аллее, направляясь в Чаппакуа. Придется тебе делать новое заявление.

Я обернулся, чтобы взглянуть ему в лицо.

– А, ты еще здесь?

Арчер попросил Дайкса:

– Поговори с ним ты, Бен.

Мы с Беном Дайксом были знакомы уже довольно давно, время от времени наши пути пересекались, и, насколько я успел понять, он не был мне ни другом, ни врагом. В пригородах большинство блюстителей закона (не важно, носят они форму или нет) страдают комплексом неполноценности по отношению к нью-йоркским сыщикам, как полицейским, так и частным. Но Дайкс был исключением. Он служил в Уэстчестере больше двадцати лет, старался не халтурить, чтобы не уволили, избегал сомнительных связей и по мере сил оставался честным.

Он изводил меня больше часа, изредка вносил свою лепту и Арчер. В разгар беседы один из полицейских принес нам сэндвичи и кофе, и мы перекусили, продолжая говорить. Дайкс усердно вытягивал из меня признание, да и опыта ему было не занимать, но будь он даже лучшим из лучших (а он им не был), то и тогда он сумел бы прижать меня только с одного конца; однако, пытаясь это сделать, он неизменно обнаруживал, что я и не думаю увиливать. Он опирался на простой и очевидный факт, гласивший, что я насмерть сбил Рони по дороге в Чаппакуа, а я, под стать ему, придерживался столь же простого и очевидного факта, гласившего, что я этого не делал. Других козырей у них на руках не было, и эти ребята мариновали меня час с лишним только потому, что мечтали поскорее разделаться с этим и забыть про Стоуни-Эйкрз.

Арчер уже в десятый раз смотрел на свои наручные часы. Я тоже бросил взгляд на циферблат: двадцать минут второго.

– Ладно, остается только получить ордер, – заявил он. – Бен, позвони-ка. Нет, лучше пусть со мной съездит один из наших парней и привезет его сюда.

– Я поеду, – вызвался Нунан.

– Людей у нас достаточно, – с нажимом произнес Дайкс, – здесь-то мы уже отстрелялись.

Арчер встал.

– Вы не оставляете нам другого выхода, Гудвин, – заметил он. – Если попытаетесь уехать из округа прежде, чем придет ордер, то будете задержаны.

– Ключи от его машины у меня, – вставил Дайкс.

– Черт возьми, было бы из-за чего огород городить! – неожиданно вспылил рассерженный Арчер. Он снова сел и наклонился ко мне. – Господи, может, я плохо объяснил? Никто не собирается преследовать вас за уголовное преступление. Скорее всего, никакого преследования вообще не будет. Была ночь. Вы заметили Рони, только когда он оказался под колесами. Вы вышли из машины и подошли к нему, но он уже был мертв. Вы испугались, к тому же вам надо было срочно позвонить по личному делу. Вы не хотели оставлять тело прямо посреди аллеи, поэтому оттащили его на траву и положили под кустом. Потом вы уехали в Чаппакуа, позвонили и вернулись обратно. Вы вошли в дом, собираясь звонить в полицию, чтобы сообщить о несчастном случае, и тут натолкнулись на мисс Сперлинг, которая волновалась за куда-то запропастившуюся сестру. Вместе вы отправились на поиски и наконец нашли ее. Естественно, вам не хотелось сразу оглушать Гвен ужасным известием о гибели Рони. Через некоторое время вы вернулись в дом и сообщили обо всем Вульфу, он рассказал Сперлингу, а Сперлинг обратился в полицию. Понятное дело, вы не хотели признаваться, что Рони сбила ваша машина, поэтому не смогли заставить себя говорить, пока ход следствия не убедил вас в том, что это неизбежно. Наконец вы во всем покаялись мне – главному представителю правоохранительной системы в округе.

Арчер наклонился еще ближе:

– Если эти факты будут изложены в подписанном вами заявлении, что тут такого страшного? Вас даже не смогут обвинить в бегстве с места происшествия, потому что вы не сбежали, а остались тут. Я окружной прокурор, мне и решать, предъявлять ли вам обвинение, и если предъявлять, то в чем именно. Угадайте, какое решение я приму? Какое решение принял бы любой разумный человек, учитывая все обстоятельства дела, которые известны вам не хуже, чем мне? Разве вы нанесли кому-то урон, если не считать случайно погибшего бедняги?

Арчер оглядел письменный стол, нашел стопку бумаги, вынул из кармана ручку и протянул мне.

– Вот. Пишите, ставьте подпись, и давайте покончим с этим. Вам не придется об этом жалеть, Гудвин, даю слово.

Я улыбнулся:

– Мне очень жаль, мистер Арчер, в самом деле жаль.

– Бросьте жалеть! Просто напишите признание и поставьте подпись.

Я покачал головой:

– Кажется, вы собирались послать за ордером? На всякий случай советую вам сначала сосчитать до десяти. Я рад, что вы не торгуете пылесосами, не то вы непременно всучили бы мне свой товар. Но на признание вам меня не раскрутить. Если бы все было так, как вы говорили: я сбил Рони, оттащил тело с дороги, съездил позвонить, помог мисс Сперлинг отыскать сестру, а потом позволил обратиться в полицию, но ни словом не обмолвился о том, что это я его задавил, – так вот, если бы дело было действительно так (хотя, разумеется, все это неправда), возможно, я и оказал бы вам услугу, только чтобы прекратить всю эту мышиную возню. Но вы упустили одну небольшую деталь.

– Что за деталь? О чем это вы?

– О машине. Я сыщик и по идее должен разбираться, что к чему. Мне, безусловно, полагается знать, что если я задавил человека, то на машине останутся такие следы, что даже бойскаут с завязанными глазами сразу все поймет. Однако я, невзирая на это, вернулся к дому, припарковал автомобиль, а потом целую ночь и все утро делал вид, будто я тут ни при чем, пока в полдень к нам не нагрянул Бен Дайкс и не объявил: «Ага! Это была машина Ниро Вульфа!» Как хотите, но я на это не куплюсь. Да надо мной станет потешаться весь Нью-Йорк! От такого позора мне уже не оправиться. Кстати об ордере: не думаю, чтобы судья или присяжные тоже купились.

– Мы могли бы устроить…

– Ничего вы не можете. Скажу вам еще кое-что. Думаю, Бен Дайкс тоже не поверил в эти сказки, да и вы сам, скорее всего, не верите. Не знаю, может, Бен меня недолюбливает, но он отлично знает, что я не кретин. Он честно старался вытянуть из меня признание, потому что вы ему велели. Не мог же он ослушаться босса. Про вас ничего сказать не могу, но я не виню вас за то, что вам не хочется копать под людей вроде Сперлингов. В конце концов, они нанимают самых лучших адвокатов. Что же до этого осла в полицейской форме, по имени Нунан, то… Ладно, не стану, пожалуй, высказывать свое мнение, чтобы не оскорблять ваш слух.

– Видите, что за субчик, сэр, – сдержанно произнес Нунан. – Говорю же, он считает себя крутым парнем. Если бы вы позволили мне забрать его в участок…

– Заткнись! – взвизгнул Арчер.

Может, насчет визга я погорячился, но все-таки был недалек от истины. Он разозлился, и мне было его очень жаль. Вдобавок ко всему остальному, взглянув на часы, он сообразил, что опаздывает на заседание суда. Проигнорировав меня, он обратился к Дайксу:

– Мне пора, Бен. Займись этими бумагами. Если кто-то захочет уехать – никого не задерживайте, пусть едут. Только попроси их не покидать пределы округа.

– А что с Вульфом и Гудвином?

– Я сказал: никого. Мы не имеем права удерживать их без ордера, а с ним придется обождать. Но машина должна остаться тут. Забери ключи и выставь около нее охрану. Отпечатки пальцев снимали?

– Нет, сэр, я думал…

– Снимите. Отовсюду. Поставь одного часового у машины и еще одного – у ворот. Не мешало бы еще раз поговорить с прислугой, в первую очередь с помощником садовника. Передай мистеру Сперлингу, что я вернусь позже, где-нибудь между пятью и шестью часами, – это будет зависеть от того, когда закончится заседание суда. Скажи ему, что я буду признателен, если все они сочтут возможным к этому времени быть здесь.

И он стремительно вышел, не удостоив меня взглядом, хотя мне было не ясно, чем я ему досадил.

Я ухмыльнулся Бену Дайксу, развязной походочкой вышел из комнаты и отправился на поиски Вульфа, желая слегка похвастаться. Он отыскался в теплице – изучал систему автоматического полива грядок.

Глава двенадцатая

Спустя пару часов мы с Вульфом сидели наверху, в спальне. Он установил, что даже самое большое кресло в комнате могло выдержать лишь кратковременную нагрузку, а потому был вынужден устроиться с книгой на кровати, подложив под спину подушку, хотя и ненавидел читать лежа. Его ядовито-желтая рубашка еще не утратила яркости, но успела изрядно помяться (дома такого никогда не случалось, потому что рубашки он менял каждый день); а на больших пальцах желтых носков образовались дырки, но удивляться тут было нечему, учитывая, что их тоже не снимали и на них второй день давила одна восьмая тонны.

У меня наконец-таки дошли руки до журналов, которые я притащил сюда еще вчера. В дверь постучали, и я сказал:

– Войдите.

Это был председатель правления собственной персоной. Он закрыл за собой дверь и подошел поближе. Я поздоровался. Вульф положил книгу на брюхо, но и только.

– Кажется, вы тут уютно устроились, – заметил Сперлинг как гостеприимный хозяин.

Вульф хмыкнул. Я из вежливости что-то пробормотал в ответ.

Сперлинг развернул к нам кресло и сел.

– Значит, вам таки удалось отбрехаться? – спросил он.

– Сомневаюсь, что это полностью моя заслуга, – скромно ответил я. – Просто картинка получается размытая, вот и все. Я лишь указал на то, что понадобится слишком много ретуши.

Он кивнул:

– Насколько я уяснил из слов Дайкса, окружной прокурор гарантировал вам неприкосновенность, если вы подпишетесь под признанием.

– Не совсем. Он оказался не готов предоставить письменную гарантию. Не то чтобы я заподозрил его в мошенничестве, но мне по душе та неприкосновенность, которой я обладаю сейчас. Я слыхал, один парень говаривал, что добродетель никогда не останется в одиночестве.

– Где ты слышал эту фразу? – подал голос со своего ложа Вульф. – Это же Конфуций.

Я пожал плечами:

– Наверное, от него самого и слышал.

Наш хозяин оставил меня в покое и обратился к Вульфу:

– Окружной прокурор вернется в шестом часу. Он передал, что просит всех нас к его возвращению быть здесь. Что все это значит?

– Очевидно, – сухо ответил Вульф, – это значит, что он ощущает необходимость снова приняться за нас, хотя предпочел бы этого не делать. Кстати, я бы не стал недооценивать мистера Арчера. Пусть его личные недостатки не вводят вас в заблуждение.

– Я отнюдь не заблуждаюсь. Однако какие улики заставили его думать, что это всего лишь несчастный случай?

– Я знаю не больше вашего. Может, и никакие. Даже если он придерживается версии о несчастном случае, ему все равно нужно найти того, кто сидел за рулем. Люди вроде вас, мистер Сперлинг, то есть состоятельные и уважаемые, обладают многими преимуществами и привилегиями, однако у вашего положения есть и свои недостатки. Мистер Арчер понимает, что ничего не сумеет поделать: обязательно поползут разговоры, будто он спустил дело на тормозах, потому что вы человек влиятельный. Вот бедолага.

– Понимаю. – Сперлинг демонстрировал поразительное самообладание – чего стоил один тот факт, что он при свидетелях пообещал заплатить за поврежденную оранжерею. – А как насчет вас? Днем вы потратили целых три часа на то, чтобы опросить моих родных, гостей и прислугу. Случайно не собираетесь сбежать домой, а?

– Господи, конечно нет! – По тону Вульфа можно было подумать, что его спросили, не собирается ли он заняться баскетболом. – Вы же наняли меня, чтобы расследовать смерть мистера Рони. Я отрабатываю свой гонорар. Признаю́, что в данный момент все выглядит так, будто я валяюсь с книжкой на кровати, но у меня была тяжелая ночь с воскресенья на понедельник, а теперь я жду вечера, чтобы узнать, какую позицию займет мистер Арчер. Который час, Арчи?

– Четверть пятого.

– Значит, примерно через час он будет здесь.

Сперлинг поднялся.

– У меня в конторе накопилось много дел, – сказал он, просто констатируя факт, и зашагал прочь из комнаты.

– Ему идет корона, – заметил я.

– И даже нигде не натирает, – согласился Вульф и снова уткнулся в свою книжку.

Немного погодя я понял, что дырки на желтых носках, беспрестанно маячившие перед глазами, начинают меня раздражать, бросил журналы на столик, вышел из спальни, спустился вниз и отправился на улицу. Со стороны бассейна доносились какие-то звуки, и я двинулся туда. Ветер совсем стих, светило теплое ласковое солнце, и все, кто предпочитал асфальту и небоскребам траву, деревья и цветы, должно быть, чувствовали себя как в раю.

Конни Эмерсон и Мэдлин плескались в бассейне. Пол Эмерсон в хлопчатобумажной рубашке и свободных брюках, не отличавшихся чистотой, стоял на облицованном мрамором бортике, хмуро наблюдая за ними. Гвен в легком летнем платье темной расцветки расположилась на шезлонге под зонтиком, откинув голову назад и прикрыв глаза.

Мэдлин, демонстрировавшая блестящее владение кролем, заметив меня, остановилась и крикнула:

– Залезай к нам!

– Я без плавок! – прокричал я в ответ.

Услышав нашу перекличку, Гвен повернула голову и смерила меня долгим взглядом, однако ничего не сказала, затем опять отвернулась и закрыла глаза.

– Не отсыреете? – спросил я у Эмерсона.

– В субботу у меня случилась судорога, – заявил он таким тоном, будто мне самому следовало об этом знать. – Как обстоят дела теперь?

– С судорогой?

– С Рони.

– О, он все еще мертв.

– Надо же. – Прославленный журналист окинул меня беглым взглядом, но затем все-таки предпочел моей физиономии солнечные блики, игравшие на поверхности воды. – Спорим, в конце концов он восстанет из могилы. Я слышал, его сбила ваша машина.

– Ну да, вернее, машина мистера Вульфа. Так утверждают.

– Однако вы без охраны и без наручников. Может, вам даже выдадут медаль?

– Надеюсь и уповаю. А что, вы полагаете, я ее заслужил?

Эмерсон на мгновение поджал губы, была у него такая привычка.

– Зависит от того, нарочно вы его сбили или нечаянно. Если это был несчастный случай, думаю, хватит с вас и поощрительной премии. Так как обстоят дела? Может, замолвить за вас словечко?

– Я не… Простите, меня зовут.

Я нагнулся, ухватился за руку, протянутую Мэдлин, поднапрягся и вытащил девушку из воды на мраморный бортик.

– Боже, какой ты большой и сильный, – проговорила Мэдлин, с которой ручьями стекала вода. – Поздравляю!

– С чем это? Подумаешь, если бы я захотел, то вытащил бы и Эльзу Максвелл[5]…

– Нет, не с этим. А с тем, что ты избежал тюрьмы. Как это ты вывернулся?

Я махнул рукой:

– У меня кое-что есть на окружного прокурора.

– Нет, правда? Иди и сядь: пока я сохну на солнышке, ты мне все расскажешь.

Мэдлин отошла от бассейна и растянулась на травянистом склоне, а я уселся возле нее. Она только что устроила настоящий скоростной заплыв, но совсем не запыхалась, и ее едва прикрытая грудь вздымалась легко и ритмично. Из-за яркого солнца глаза ее были закрыты, но она словно и без того знала, что я на нее пялюсь, потому что самодовольно произнесла:

– Я располнела в талии на три дюйма. Если пышечки – не твой жанр, начну больше курить, чтобы опять похудеть. Это правда, что за рулем машины, сбившей Луиса, был ты?

– А вот и нет. Невиновен.

– Тогда кто?

– Еще не знаю. Спроси меня завтра, а потом еще и еще. Звони моей секретарше и записывайся на приемы, чтобы спрашивать и спрашивать опять. Она поправилась на целых четыре дюйма.

– Кто, твоя секретарша?

– Да, мэм.

– Привози ее сюда. Устроим чемпионат по пятиборью, в качестве приза победительница получит тебя. Что ты мне посоветуешь?

Мэдлин по привычке широко распахнула глаза, но солнечный свет заставил ее тут же сощуриться. Я спросил:

– Ты имеешь в виду – чтобы подготовиться к пятиборью?

– Разумеется, нет. Мне не нужно готовиться. Я имею в виду – что мне говорить, когда явится окружной прокурор и опять начнет задавать вопросы. Ты знаешь, что он придет?

– Ну да, что-то такое слышал.

– Итак, что я должна говорить? Сказать ему, что я как будто догадываюсь, кто мог позаимствовать твою машину?

– Попробуй, отчего нет. Может, разработаем версию вместе? Кого запишем в преступники?

– Я не хочу никого обвинять, вот в чем беда. Стоит ли наказывать человека за то, что он случайно задавил Луиса Рони?

– Может, и не стоит. – Я погладил ее по круглому и гладкому загорелому плечику, чтобы проверить, высохло ли оно. – Тут мы с вами совпадаем, мэм. Проблема в том…

– Почему ты называешь меня «мэм»?

– Чтобы тебе захотелось, чтобы я назвал тебя как-нибудь по-другому. Интересно, сработает ли с тобой этот прием? Обычно срабатывает. Проблема в том, что окружной прокурор и Ниро Вульф непременно желают узнать, кто сидел за рулем, и чем скорее они это выяснят, тем скорее мы сможем перейти к более приятным вещам, вроде пятиборья. По опыту зная, что за тобой сложно угнаться, рискну предположить, что ты действительно догадываешься, кто брал мою машину. И что же натолкнуло тебя на эту догадку?

Она выпрямилась, сказала: «Кажется, спереди я уже высохла», перекатилась на новое место и снова растянулась на траве, на этот раз подставив солнцу спину. Теперь мне еще сильнее хотелось похлопать ее по гладкой коже, но я всеми силами противился искушению.

– Так что же тебя натолкнуло? – беспечным тоном повторил я.

Ответ последовал не сразу. Через секунду до меня донесся ее приглушенный голос:

– Сначала мне надо хорошенько все обдумать.

– Ага, вреда от этого не будет, вот только времени у тебя мало. Окружной прокурор прибудет с минуты на минуту. Ты ведь просила у меня совета. Я мог бы дать тебе отличный совет, если бы знал, что у тебя на уме. Так поделись со мной своими соображениями.

Мэдлин чуть повернула голову и искоса взглянула на меня, рукой заслонив лицо от солнца.

– При известном старании ты мог бы далеко пойти, – сказала она. – Забавно наблюдать за тем, как ты чего-то добиваешься. Положим, прошлой ночью я и впрямь что-то видела или слышала, и сейчас поделюсь с тобой. Через тридцать секунд, не больше (ты сам сказал, что времени мало), ты заявишь, что тебе надо вымыть руки, а оказавшись в доме, пулей помчишься наверх, чтобы доложить обо всем Ниро Вульфу. Он тотчас разовьет бурную деятельность, и когда прибудет окружной прокурор, возможно, разгадку подадут ему на блюдечке. И если даже с разгадкой придется повременить, когда до нее все-таки доберутся, выяснится, что все это благодаря Ниро Вульфу. В итоге счет, который будет выставлен моему отцу, окажется неизмеримо больше, чем мог бы быть. Не знаю, сколько денег потратил на меня папа за двадцать шесть лет, но явно немало. А теперь я впервые в жизни имею возможность сэкономить ему некоторую сумму. Разве не поразительно? Будь у тебя вдовая дочь не первой молодости, ты наверняка похвалил бы ее за это.

– Конечно, мэм, – с жаром подтвердил я.

– Еще бы! Называй меня, пожалуйста, как-нибудь по-другому: скажем, душечка или милочка. Нашла коса на камень: ты пытаешься выцыганить деньги для босса, я – сэкономить для отца, и всё же мы…

Мэдлин внезапно села:

– Не машина ли там подъехала? Да, так и есть. – Она встала. – Пойду приведу волосы в порядок! – И побежала к дому.

Глава тринадцатая

Я вошел в спальню и объявил Вульфу:

– Приехал прокурор. Договориться, чтобы собрание состоялось здесь?

– Нет, – раздраженно отозвался он. – Который час?

– Без восемнадцати минут шесть.

Он пробурчал:

– Дома у меня будет уходить уйма времени на то, чтобы получать сведения по этому делу, ведь эти люди все лето проторчат здесь. Придется все повесить на тебя, а у тебя с этим домом что-то не заладилось. То поглощаешь выпивку, в которую подсыпано снотворное, то занимаешься дорожным разбоем, то где ни попадя оставляешь мою машину, а потом под ее колесами гибнут люди.

– Ага, – охотно поддакнул я. – Я уже не тот, что раньше. На вашем месте я бы меня уволил. Так я уволен?

– Нет. Но если мне придется провести здесь следующую ночь, а то и не одну, отправлю тебя домой за рубашками, носками и остальными принадлежностями. – Он мрачно уставился на свои носки. – Видел, какие дырки?

– Видел. Наша машина арестована, но я могу взять напрокат другую. Если хотите держать руку на пульсе, надо пошевеливаться. Старшая дочка думает, будто прошлой ночью она то ли что-то видела, то ли что-то слышала, и теперь как будто догадывается, кто мог взять вашу машину. В настоящий момент она раздумывает над тем, не рассказать ли об этом окружному прокурору. Я пытался прощупать почву, но она испугалась, что я все передам вам. Мне положительно перестало везти. Может, хотя бы вам удастся что-нибудь выведать, если вы соблаговолите наконец слезть с постели и обуться.

Вульф привел туловище в вертикальное положение, свесил ноги с кровати и закряхтел, пытаясь дотянуться до ботинок. Наконец ему удалось их нащупать; когда он завязывал шнурки, к нам постучали. Я разрешил войти, и дверь тут же распахнулась. К нам заглянул Джимми Сперлинг, быстро проговорил:

– Папа ждет вас в библиотеке, – и исчез, не закрыв за собой дверь. Судя по всему, поездки по угольным шахтам не лучшим образом сказались на его манерах.

Вульф не спеша заправил рубашку в брюки, нацепил галстук, жилет и пиджак. Мы направились по коридору к лестнице, спустились вниз и сложным маршрутом проследовали в библиотеку, не встретив по пути ни души. Я решил, что остальные уже собрались, но ошибся. Когда мы добрались до цели, в библиотеке сидели всего трое: окружной прокурор, председатель правления и Уэбстер Кейн. Арчер снова захватил лучшее кресло, так что Вульфу и на этот раз пришлось выбирать из оставшегося. Я был удивлен, застав здесь Кейна, но не увидев Бена Дайкса, и обрадовался отсутствию Мэдлин. Может, у меня еще получится вызвать ее на откровенность?

Вульф сказал Арчеру:

– Поздравляю вас, сэр, вы приняли верное решение. Мне-то известно, что мистер Гудвин не способен на подобную глупость, но вы об этом не знали. Надо было лишь разобраться, что к чему, и вы это сделали.

Арчер кивнул:

– Благодарю. Я старался. – Он огляделся кругом. – Я весь день провел в суде и очень устал. Мне незачем было приезжать, но раз обещал… Я передаю это дело мистеру Гаррену, одному из своих помощников. Как следователь он намного лучше меня. Сегодня он был занят и не смог поехать со мной, но собирается сюда завтра утром, чтобы поговорить со всеми вами. А пока…

– Можно мне сказать? – перебил его Сперлинг.

– Разумеется. Сделайте одолжение.

Сперлинг говорил спокойно, в голосе его и манерах не чувствовалось ни малейшего напряжения.

– Я бы хотел рассказать, как все было на самом деле. Когда утром Дайкс заявил, что у него есть доказательства, будто это была машина Вульфа, я подумал, что вопрос исчерпан. Кажется, я даже сказал это вслух. Естественно, я счел виновником происшествия Гудвина, зная, что прошлым вечером он ездил в Чаппакуа. Затем, когда выяснилось, что вы не убеждены в виновности Гудвина, я тоже разуверился, ибо понимал, что у вас возникли сомнения. Я начал размышлять над обстоятельствами, известными на тот момент, над временными рамками происшествия, и кое-что вспомнил. Будет лучше всего, если я просто прочитаю вам это заявление.

Сперлинг сунул руку во внутренний нагрудный карман и вытащил оттуда сложенный лист.

– Это заявление, – сообщил он, разворачивая бумагу, – датировано сегодняшним числом и подписано мистером Кейном, Уэбстером Кейном.

Арчер нахмурился:

– Кейном?

– Да. Вот что здесь написано:

В понедельник вечером, двадцатого июня одна тысяча девятьсот сорок девятого года, незадолго до половины десятого, я вошел в библиотеку и увидел на письменном столе мистера Сперлинга несколько писем, которые он собирался отправить по почте, – я слышал, как он упоминал об этом. Зная, что мистер Сперлинг расстроен из-за одного личного дела, я предположил, что он забыл о письмах, и решил сам съездить в Маунт-Киско, на почту, чтобы их успели доставить к утреннему поезду. Я вышел из дома через западную террасу, намереваясь идти в гараж за машиной, но вспомнил, что машина Ниро Вульфа припаркована совсем рядом, и решил позаимствовать ее на время.

Ключ оказался в машине. Я завел двигатель и выехал на аллею. Солнце почти зашло, но до наступления полной темноты оставалось еще несколько минут. Я неплохо вожу и поэтому не стал включать фары. Аллея слегка идет под уклон, я ехал на скорости около двадцати – двадцати пяти миль в час. Когда я подъехал к перекинутому над ручьем мосту, на аллее слева от машины внезапно замаячил какой-то предмет. Мне не хватило времени, чтобы в сумерках различить человеческую фигуру. Я толком не успел ничего понять, как в следующий миг машина задела этот предмет. Я надавил на тормоз, еще не осознавая, что сбил человека. Однако уже через несколько футов я остановил машину, выпрыгнул из нее, бросился назад и увидел Луиса Рони, лежавшего в пяти футах от машины. Он был мертв. Его торс попал под колесо и был донельзя изуродован.

Я бы мог долго оправдываться за свое тогдашнее поведение, но проще будет выразить мое состояние одной фразой: я потерял голову. Не стану пытаться описывать, что я почувствовал, скажу лишь, что я предпринял. Убедившись, что Рони в самом деле мертв, я оттащил тело на траву и поволок к кустам, находившимся футах в пятидесяти от аллеи, положил его под ними, с северной стороны, так чтобы его не было видно с дороги. Затем я вернулся к машине, переехал через мост, к воротам, там развернулся и покатил обратно к дому. Я припарковал автомобиль на прежнем месте и ушел.

Я не стал заходить в дом. Вместо этого я принялся мерить шагами террасу, пытаясь решить, что делать дальше, и собираясь с духом, чтобы зайти и объявить о том, что произошло. Пока я метался, не зная, как быть, из дома вышел Гудвин, пересек террасу и направился к тому месту, где стоял автомобиль. Было слышно, как он завел двигатель и укатил прочь. Я понятия не имел, куда он поехал. Мне было пришло в голову, что он собрался обратно в Нью-Йорк, а значит, машина могла и не вернуться. В любом случае его отъезд, казалось, помог мне наконец определиться. Я вошел в дом, поднялся к себе и попытался успокоиться, занявшись экономическим отчетом, который я готовил для мистера Сперлинга.

Сегодня днем мистер Сперлинг сообщил мне об исчезновении предназначенных для отправки писем, которые лежали на его столе. Я объяснил, что унес их в свою комнату, и это была правда: рано утром я собирался съездить в Чаппакуа, на почту, но не смог, так как полиция перекрыла дорогу и выставила у автомобилей охрану. Однако, когда он завел речь о письмах, я, неизвестно отчего, взглянул на свое положение по-иному и тут же, как на духу, выложил ему все, о чем заявил выше. Когда мистер Сперлинг уведомил меня о том, что к вечеру вновь приедет окружной прокурор, я ответил, что изложу эти факты в собственноручно написанном признании, что мною теперь и сделано. Таково мое заявление.

Сперлинг оторвал взгляд от бумаги.

– Подписано Уэбстером Кейном, – сказал он, протянул руку и передал листок с заявлением окружному прокурору. – Засвидетельствовано мною. Если вам нужны подробности, не думаю, что он откажется их предоставить. Он здесь – можете сами его расспросить.

Арчер взял бумагу и быстро пробежал глазами. Через несколько мгновений он поднял глаза и, склонив голову набок, уставился на Кейна. Кейн не отвел взгляд.

Арчер постучал по бумаге пальцем:

– Это действительно написано и подписано вами, мистер Кейн?

– Да, – ясным, решительным голосом, но без всякой бравады ответил тот.

– Что ж… Немного поздновато, вам не кажется?

– Вы правы. – Вид у Кейна был отнюдь не радостный, но он бодрился, как мог. Его вечно растрепанная шевелюра давала ему некоторое преимущество: так чуть больше верилось в то, что человек с внешностью молодого политика (ведь для политика он был еще молод) способен на подобную глупость. Он заколебался, но затем добавил: – Я, как никто, понимаю всю непростительность своего поведения. Я даже не могу связно объяснить, как это все получилось. Мне казалось, что в критическую минуту я сумею повести себя достойнее, но увы… Очевидно, я ошибался.

– Но разве то была критическая минута? Ведь несчастный случай был неизбежен? Это со многими случается.

– Наверное… Но я убил человека. Для меня это настоящая драма. – Кейн махнул рукой. – В любом случае, вы видите, что со мной сталось. Я был совершенно выбит из колеи.

– Ну уж и совершенно! – Арчер заглянул в бумагу. – Вы неплохо соображали. Когда спустя всего пятнадцать минут после наезда Гудвин сел в автомобиль и укатил той же самой дорогой, вы решили, что появился отличный шанс свалить всю вину на него. Ведь так?

Кейн кивнул:

– В своем заявлении я намеренно изложил все подробности, хотя понимал, как они могут быть истолкованы. Скажу только, что если эта мысль и приходила мне в голову, я этого не сознавал. Как я там выразился?

Арчер опять заглянул в текст:

– Вот: «Его отъезд, казалось, помог мне наконец определиться. Я вошел в дом, поднялся к себе…» и так далее.

– Все верно. – Кейн казался вполне искренним. – Я просто пытался быть абсолютно честным после того, как совершил столь постыдный поступок. Если мною и руководил расчет вроде того, о котором вы упомянули, то лишь бессознательно.

– Понятно. – Арчер еще раз взглянул на лист, сложил его и сел, не выпуская бумагу из рук. – Вы хорошо знали Рони?

– О… довольно поверхностно. В последние несколько месяцев мы часто виделись, главным образом в нью-йоркском доме Сперлингов или здесь.

– Вы были с ним в хороших отношениях?

– Нет.

Это было резкое, бескомпромиссное «нет». Арчер встрепенулся:

– Почему?

– Мне не нравился способ, каким он зарабатывал себе на жизнь. Он и сам мне не нравился – просто не нравился, и все тут. Я знал, что мистер Сперлинг подозревает, будто Рони коммунист, и хотя я не имел перед глазами никаких доказательств, которые убедили бы меня в этом, мне представлялось, что подобное подозрение будет несложно подкрепить фактами.

– Вам было известно, что мисс Гвен Сперлинг очень дружна с ним?

– Разумеется. Его пускали сюда лишь по этой причине.

– Вы этой дружбы не одобряли?

– Нет, не одобрял, сэр… хотя это не играло никакой роли. Я не только сотрудник корпорации мистера Сперлинга, но более четырех лет имею удовольствие и честь быть другом… другом семьи, если мне позволят так выразиться.

Он посмотрел на Сперлинга. Тот кивнул, подтверждая его слова.

Кейн продолжал:

– Я питаю глубокое уважение и привязанность ко всем членам семьи, включая мисс Гвен Сперлинг, поэтому мне казалось, что Рони ее недостоин. Можно задать вопрос?

– Конечно.

– Не понимаю, зачем вам понадобилось знать, что я думаю о Рони. Разве только вы заподозрили, что я сбил его намеренно, а не случайно. Это так?

– Я бы не сказал, мистер Кейн. Однако ваше заявление расставило все по местам, и перед тем как я окончательно остановлюсь на этой версии… – Арчер поджал губы. – Вы что, обиделись на мои вопросы?

– Нисколько, – твердо ответил Кейн. – Я не в том положении, чтобы обижаться на вопросы, особенно на ваши. Но этот…

– А я обиделся, – неожиданно подал голос Сперлинг. Он явно сдерживался из последних сил. – Что это вы затеяли, Арчер? Выискиваете грязь там, где ее не было? Утром вы заявляли, что не в правилах вашего учреждения во что бы то ни стало портить жизнь людям моего положения. Что, правила с тех пор изменились?

Арчер расхохотался. Теперь его смех еще сильнее, чем утром, напоминал визг, зато и звучал куда дольше. Казалось, прокурор от души потешается.

– Имеете полное право возмущаться, – ответил он Сперлингу. – Я устал и продолжаю спрашивать лишь в силу привычки. Помните, что еще я говорил сегодня утром? Если окажется, что это был несчастный случай, я буду рад больше всех. – Он убрал сложенный лист в карман. – Нет, я не собираюсь выискивать грязь. Бог свидетель: ее тут достаточно и без моих усилий. – Он встал. – Не могли бы вы завтра утром заглянуть ко мне в приемную в Уайт-Плейнс, мистер Кейн? Скажем, часам к одиннадцати? Если меня не будет, спросите мистера Гаррена.

– Я приду, – пообещал Кейн.

– Зачем это? – спросил Сперлинг.

– Уладить формальности. – Арчер кивнул. – Только формальности, ничего больше. Я займусь этим прямо сейчас. Не вижу никакого смысла предъявлять обвинение и затевать судебное преследование. Вечером я позвоню Гаррену и попрошу его просмотреть правовые акты, касающиеся механических транспортных средств, на предмет несчастных случаев, имевших место на частной территории. Возможно, придется наложить штраф или временно изъять водительские права, но, учитывая обстоятельства, я предпочел бы вовсе закрыть на это глаза.

Он протянул Сперлингу руку:

– Никаких обид, я надеюсь?

Сперлинг подтвердил, что никаких. Арчер обменялся рукопожатиями с Кейном, Вульфом и даже со мной. Потом сказал, что в следующий раз надеется встретиться со всеми нами при более приятных обстоятельствах, и откланялся.

Вульф сидел, свесив голову набок, словно у него не хватало сил держаться прямо, глаза его были закрыты. Кейн, Сперлинг и я из учтивости встали, прощаясь с Арчером, Вульф даже не шелохнулся.

Кейн сказал Сперлингу:

– Хвала господу, все кончено. Если я тебе больше не нужен, пойду поработаю. Я предпочел бы не выходить к ужину. Разумеется, скоро все будут знать, но мне не хотелось бы с кем-нибудь встречаться до завтрашнего дня.

– Иди, – согласился Сперлинг. – Я позже к тебе загляну.

Кейн направился к выходу. Вульф открыл глаза, пробормотал: «Минуточку» и выпрямил голову.

Кейн остановился и спросил:

– Это вы мне?

– Если не возражаете. – Эти учтивые слова Вульф произнес тоном отнюдь не учтивым. – Ведь ваша работа может чуть-чуть подождать?

– Разумеется, может, если нужно. Что случилось?

– Мне бы хотелось кое о чем с вами переговорить.

Кейн посмотрел на Сперлинга, но его взгляд не достиг цели, поскольку председатель вытащил из кармана еще одну бумагу – продолговатый лист розового цвета, который не был сложен, – и изучал ее. Пока Кейн в растерянности стоял на месте, Сперлинг шагнул к Вульфу и протянул ему этот листок:

– Вы это заслужили. Я рад, что нанял вас.

Вульф взял листок, мельком взглянул на него и снова поднял глаза.

– Однако! – промолвил он. – Пятьдесят тысяч долларов.

Сперлинг кивнул. Тем же манером я обычно киваю чистильщику сапог, бросая ему монетку в десять центов.

– Прибавьте их к тем пяти, что вы уже получили, итого будет пятьдесят пять. Если это не покроет нанесенный вам ущерб и расходы, вышлите мне счет.

– Благодарю вас. Непременно вышлю. Разумеется, пока я не могу сказать, каковы окажутся расходы. Быть может…

– Расходы на что?

– На расследование смерти мистера Рони. Быть может…

– Что тут расследовать?

– Не знаю. – Вульф убрал чек в карман. – Быть может, я быстро с этим покончу. А сейчас мне бы хотелось задать несколько вопросов мистеру Кейну.

– Для чего? Зачем вам это понадобилось?

– А почему нет? – кротко заметил Вульф. – Ведь у меня не меньше прав, чем у мистера Арчера. Неужто он откажется ответить на дюжину вопросов? А, мистер Кейн?

– Конечно нет.

– Вот и славно. Я буду краток, но мне бы хотелось, чтобы вы сели.

Кейн сел – на самый краешек стула. Сперлинг не сделал и этого. Он так и остался стоять, засунув руки в брюки и устремив на Вульфа взгляд, полный отнюдь не восхищения.

– Во-первых, – начал Вульф, – как вы определили, что мистер Рони мертв?

– Господи, вы бы его видели!

– Но я не видел. Вы тоже вряд ли хорошо его рассмотрели, потому что к тому времени почти полностью стемнело. Вы прикладывали руку к его груди, чтобы выяснить, бьется ли сердце?

Кейн отрицательно покачал головой. Меня это не удивило: ведь я-то знал, во что превратилась грудная клетка Рони, и понимал, что проверить сердце было невозможно – на его месте образовалось настоящее месиво из одежды и ребер. Я уже описывал все это Вульфу.

– Мне не пришлось этого делать. Он был буквально раздавлен.

– Как вы умудрились заметить это в темноте?

– Скорее догадался. В любом случае, было не так уж темно – кое-что я все-таки видел.

– Вероятно, вы разглядели кости, ведь они белые. Насколько я знаю, плечевая кость, та, что в верхней части руки, была сломана и торчала наружу на несколько дюймов. Вот только на какой руке?

Это была чистейшая ложь. Ничего такого Вульф не знал и знать не мог, потому что этого просто не было.

– Боже, я не знаю, – запротестовал Кейн. – Мне было не до того.

– Разумеется, – согласился Вульф. – Но вы же видели, вернее догадались, что кость сломана?

– Я… Может, и видел… Не знаю.

Вульф сменил тему:

– Когда вы оттаскивали его к кустам, каким образом вы ухватили тело? За какие части?

– Не помню.

– Чушь. Вы ведь тащили его не пару ярдов, а футов пятьдесят, не меньше. Как можно забыть? Вы взяли его за ноги? За голову? За воротник? За руку?

– Не помню.

– Уму непостижимо, как вы могли забыть. Возможно, это поможет вам вспомнить: под кустом вы положили его головой к дому или от дома?

Кейн нахмурился:

– Я должен это помнить.

– Верно, должны.

– Но я не помню. – Кейн покачал головой. – Не помню, и точка.

– Ясно. – Вульф откинулся на спинку кресла. – Это все, мистер Кейн. – Он махнул рукой. – Идите, работайте дальше.

Не успел он закончить фразу, как Кейн был уже на ногах.

– Я сделал все, что мог, – извиняющимся тоном промолвил он. – Видно, в критическую минуту мне в самом деле трудно быть на высоте. Должно быть, я так растерялся, что не отдавал себе отчета в своих действиях.

Он посмотрел на Сперлинга, но не получил от него никаких указаний, затем взглянул на Вульфа, бочком протиснулся между двумя креслами, добрался до выхода и был таков.

Когда дверь за ним захлопнулась, Сперлинг воззрился на Вульфа и спросил:

– Ну и какая в этом польза?

Вульф хмыкнул:

– Никакой. Один вред. Теперь, вернувшись домой, я уже не сумею с чистой совестью забыть об этом деле, чтобы спокойно заняться восстановлением оранжереи. – Он запрокинул голову, чтобы заглянуть в лицо Сперлингу. – Он, верно, перед вами в неоплатном долгу – или до смерти боится потерять работу. Как вы заставили его подписать признание?

– Я его не заставлял. Он уже говорил, что написал его добровольно.

– Ха! Я знаю, что он говорил. Но почему я должен этому верить, когда не верю всему остальному?

– Вы же это не всерьез? – Сперлинг улыбнулся своей ангельской улыбкой. – Кейн – один из ведущих экономистов в стране. Зачем человеку с его репутацией и положением подписывать подобное признание, если оно не соответствует действительности?

– Однако он это сделал, – возразил Вульф, начиная сердиться. – И разумеется, не без причины. У вас этих причин предостаточно. Вам повезло, что подвернулся Кейн: ведь он – идеальный кандидат на эту роль. – Вульф взмахнул рукой: мистер Кейн его больше не интересовал. – Вы ловко все подстроили; признание составлено как нельзя лучше. Но я никак не возьму в толк: неужели вы не понимаете, в какое положение меня поставили?

– Конечно, понимаю. – Сперлинг был само дружелюбие. – Вас наняли для некоей работы, и вы отлично с ней справились. Ваше вчерашнее представление прошло без сучка без задоринки. Оно заставило мою дочь решиться на разрыв с Рони – это все, чего я хотел. Его случайная гибель ничуть не умаляет вашего труда.

– Я знаю, – согласился Вульф, – но с тем делом уже покончено. Проблема в том, что вы наняли меня для новой работы – расследовать смерть мистера Рони. Теперь я…

– Это дело тоже закончено.

– О нет. Отнюдь. Вы одурачили мистера Арчера, заставив мистера Кейна подписать признание, но меня вам не провести. – Вульф покачал головой и вздохнул. – Как бы мне этого ни хотелось.

Сперлинг мгновение смотрел на него, затем подошел к креслу, которое раньше занимал Арчер, сел, подался вперед и решительно проговорил:

– Послушайте, Вульф, кем вы себя возомнили – святым Георгием?

– Вовсе нет, – с негодованием возразил Вульф. – Не важно, кто сбил этого негодяя Рони и каким образом – случайно или намеренно. Я бы охотно допустил, что это фальшивое признание – чистая правда. Но я уже ввязался в дело. Я солгал полиции. Ну ладно, не впервой. Прошлой ночью я предупредил вас, что утаиваю информацию от полиции, только если сам веду данное расследование; это вынуждает меня не бросать дела до тех пор, пока я его не раскрою. Я сказал, что вы не сможете сегодня нанять меня, а завтра уволить. А теперь вы решили, что сможете. Теперь вы полагаете, что можете вышвырнуть меня пинком под зад, потому что я уже не втравлю вас в неприятности, рассказав мистеру Арчеру о том, что на самом деле происходило в этой комнате вчерашним днем, и вы правы. Если я пойду к нему и признаюсь в этом – сейчас, когда у него на руках уже есть заявление Кейна, он вежливо мне попеняет и обо всем забудет. Хотелось бы и мне забыть, но я не в силах. Опять мое треклятое самолюбие. Вы меня обманули; но в дураках я не останусь.

– Я заплатил вам пятьдесят пять тысяч!

– Да, заплатили. А остальное?

– Остальное? За что?

– За завершение расследования. Я собираюсь выяснить, кто убил мистера Рони, и доказать это. – Вульф нацелил на него указательный палец. – Если мне это не удастся, мистер Сперлинг… – Он опустил палец и пожал плечами. – Нет, удастся. Обязательно удастся. Вот увидите.

Внезапно Сперлинг вышел из себя. В мгновение ока его взгляд, его цвет лица изменились – перед нами был совершенно другой человек. Он вскочил с места и процедил сквозь зубы:

– Вон! Вон отсюда!

Судя по всему, нам оставалось только одно: уйти. Лично я не слишком огорчился, поскольку мне это было не в новинку, но Вульф, который во время бурных ссор, грозивших кончиться разрывом, как правило, находился в собственном кабинете, не привык, чтобы его выставляли. Он повел себя правильно, решил я. Сохраняя достоинство, но не выпячивая его, Вульф двинулся к выходу с таким видом, будто ему понадобилось в туалет, но без особой срочности. Я пропустил его вперед, как мне и подобало.

Впрочем, Сперлинг оказался человеком многогранным. Хотя подобная вспышка ярости не могла погаснуть в один момент, тем не менее, забегая вперед, чтобы открыть для Вульфа дверь, я услыхал позади голос председателя правления:

– Я не стану аннулировать этот чек!

Глава четырнадцатая

Посылку принесли в среду, незадолго до полудня.

Мы еще не вернулись к нормальному существованию, так как наверху, в оранжерее, до сих пор трудилась небольшая армия, но в общем жизнь налаживалась. Вульф расхаживал в свежей рубашке и носках, на стол накрывали регулярно и в соответствии с заведенными порядками, с улицы вымели все битое стекло, а мы смогли наконец отоспаться. Правда, пока не было сделано ничего, чтобы выполнить обещание Вульфа закончить дело Рони, но мы пробыли дома всего четырнадцать часов, причем девять из них провели в своих постелях.

А затем принесли посылку. Вульф, после завтрака побывавший в оранжерее, находился вместе со мной в кабинете, проверяя счета и составляя памятки обо всем подряд, от осмундового торфа для орхидей до оконной замазки. Когда в дверь позвонили и рассыльный вручил мне сверток размером с небольшой чемоданчик и квитанцию, сначала я оставил этот сверток в прихожей, решив, что доставили очередную деталь для производимых наверху работ, а я был слишком занят, чтобы нести его наверх. Однако, вернувшись в кабинет, я сообразил, что на посылке не было обратного адреса, и снова вышел в прихожую, чтобы еще раз взглянуть на нее. На плотной оберточной бумаге, в которую была завернута посылка, не имелось никаких помет, кроме имени Вульфа и адреса. Она была туго перевязана толстым шпагатом. Я взвесил ее на руке и прикинул: фунтов шесть будет. Потом я поднес ее к уху и на полминуты затаил дыхание. Внутри ничего не тикало.

«К черту!» – подумал я, карманным ножом решительно перерезал шпагат и снял обертку. Внутри оказалась картонная коробка с откидными клапанами, заклеенными скотчем. Я снова вспомнил об осторожности, вспорол скотч и отогнул один уголок, но увидел под ним лишь фрагмент газеты. Я подковырнул ее кончиком ножа и оторвал маленький кусочек. То, что оказалось внутри, заставило меня изумленно поднять брови. Открыв клапаны и сняв газетную обертку, я убедился, что глаза меня не обманули, сунул коробку под мышку и отправился с ней в кабинет. Там я спросил Вульфа:

– Не возражаете, если я распакую коробку прямо на вашем столе? Не хотел мусорить в прихожей.

Невзирая на протесты Вульфа, я поставил коробку на его стол и начал выкладывать из нее пачки двадцатидолларовых банкнот. Тут были только использованные банкноты – ни одной новой; насколько я мог судить по срезу пачек, по пятьдесят штук в пачке. Следовательно, в каждой находилась тысяча долларов.

– Какого дьявола? – изумился Вульф.

– Деньги, – объяснил я. – Не дотрагивайтесь до них, – может, это ловушка. – Я складывал пачки стопками по десять штук. В итоге получилось пять стопок. – Ну и совпадение. Разумеется, надо будет проверить каждую пачку, но если количество банкнот указано верно, то здесь ровно пятьдесят кусков. Любопытно.

– Арчи! – Вульф сердито глядел на меня. – Что за глупость? Я же велел тебе поместить чек в банк, а не обналичивать. – Он указал на деньги. – Заверни и отвези обратно в банк.

– Да, сэр. Но прежде… – Я подошел к сейфу, достал оттуда банковскую книжку, открыл ее на последней заполненной странице и предъявил ему. – Как видите, чек был передан в банк. Никакая это не глупость, просто совпадение. Вы слышали дверной звонок и видели, как я пошел открывать. Рассыльный вручил мне посылку и попросил расписаться в квитанции: Объединенная курьерская служба, Западная сорок седьмая улица, дом двадцать восемь. Я было решил, что там бомба с часовым механизмом, и вскрыл посылку прямо в прихожей, подальше от вас. Ни на посылке, ни внутри ее нет ничего, что указывало бы на личность отправителя. Единственный ключ к разгадке – газета, в которую были завернуты пачки. Это «Нью-Йорк таймс». У нас есть знакомые, которые читают «Таймс» и могут с легкостью потратить пятьдесят тысяч зеленых, чтобы кого-нибудь разыграть? – Я сделал выразительный жест. – Ответьте на этот вопрос – и мы узнаем, кто отправитель.

Вульф по-прежнему смотрел сердито, но уже не на меня, а на лежащие перед ним стопки денег. Он взял одну пачку, провел пальцем по срезу и положил обратно.

– Убери в сейф. Коробку тоже.

– Может, сначала пересчитаем? Что, если в одной из пачек не хватает двадцатки?

Ответа не последовало. Вульф, откинувшись на спинку кресла, безостановочно втягивал и выпячивал губы. Я сделал, как было велено: сперва уложил содержимое посылки обратно в коробку, чтобы сэкономить место, а затем сходил в прихожую за оберточной бумагой и шпагатом и тоже сунул их в сейф.

После этого я сел за свой стол, дождался, пока Вульф перестанет шевелить губами, и холодно поинтересовался:

– Как насчет повышения зарплаты? Я могу тратить на двадцать долларов в неделю больше. Это расследование уже принесло нам сто пять тысяч триста двенадцать долларов. Отнимите издержки и расходы на оранжерею…

– А триста двенадцать долларов-то откуда?

– Из бумажника Рони. Они у Сола. Я же вам говорил.

– Ты, конечно, понял, кто прислал эту посылку.

– Не совсем. А, B, C или D. Но вот который именно? Ведь не сам же Икс ее отправил?

– Сам? Нет. – Вульф покачал головой. – Я люблю деньги, но эти деньги мне не по вкусу. Хочу, чтобы ты ответил на один вопрос.

– Я ответил на миллионы вопросов. Задавайте.

– Я его уже задавал. Кто в субботу вечером подсыпал снотворное в тот стакан, который предназначался для мистера Рони, а попал к тебе?

– Ах, этот вопрос! Вчера я сам то и дело спрашивал себя об этом, сегодня утром тоже. Не знаю.

Вульф вздохнул:

– Это-то и не дает нам покоя. Это-то и заставляет предполагать, что мы имеем дело не с несчастным случаем, а с убийством. Иначе я, может, и уговорил бы себя примириться с тем, что дело закрыто, хотя я и обманул мистера Арчера. – Он снова вздохнул. – А теперь нам придется обосновывать или опровергать это предположение, и один Бог знает, как это сделать. Телефон наверху починили. Мне захотелось его проверить, для этого я решил позвонить мистеру Лауэнфельду из полицейской лаборатории. Он был очень любезен, но не слишком помог. Сказал, что, если машина, идущая под небольшой уклон на скорости двадцать пять миль в час, левым краем капота заденет стоящего человека и проедет по нему колесами, на капоте могут остаться вмятины или другие следы, но не обязательно. Я объяснил, что установить, стоял потерпевший или лежал, когда его сбила машина, затруднительно, а он ответил, что отсутствие отметин на капоте может навести на определенные подозрения, но само по себе еще ни о чем не говорит. Потом он спросил, почему я все еще интересуюсь гибелью Луиса Рони. Даже если бы в полиции служили женщины, куда им до этого болтуна. К вечеру все будут судачить о том, что я готов изобличить в убийстве этого продажного журналюгу Пола Эмерсона. Хотелось бы, но увы. – Вульф кинул взгляд на часы. – Кстати, я позвонил и доктору Волмеру. Он скоро придет.

Значит, я ошибся, решив, что Вульф не сделал ничего, чтобы выполнить свое обещание.

– Поездка за город пошла вам на пользу, – заявил я. – Вы полны сил. А вы заметили, что «Газетт» полностью перепечатала заявление Кейна?

– Да. А еще заметил любопытную деталь, ускользнувшую от меня, когда мистер Сперлинг зачитывал признание. С какой поразительной легкостью Кейн позаимствовал машину у другого гостя, с которым был едва знаком! Читая статью, я вдруг понял, насколько это неправдоподобно. Я говорил мистеру Сперлингу, как ловко он все подстроил, но эта часть была сработана топорно. Можно было сочинить что-нибудь поизящнее и без лишних слов. Я мог бы…

Его прервал телефонный звонок. Я дотянулся до своего аппарата и снял трубку.

– Кабинет Ниро Вульфа.

– Позовите, пожалуйста, мистера Вульфа.

У меня по спине пробежала легкая дрожь. За прошедшие тринадцать месяцев этот голос ничуть не изменился.

– Как вас представить? – спросил я, надеясь, что и мой голос звучит по-прежнему.

– Скажите ему, что это по личному делу.

Я прикрыл трубку ладонью и сообщил Вульфу:

– Икс.

Он нахмурился:

– Что?

– Вы слышали. Это Икс.

Он снял трубку. Не получив никаких указаний, я тоже остался на линии.

– Говорит Ниро Вульф.

– Здравствуйте, мистер Вульф. Гудвин сказал вам, кто звонит? Или вы узнали меня по голосу?

– По голосу.

– Да, у меня запоминающийся голос, не так ли? Вы проигнорировали совет, полученный вами в субботу. Затем вы проигнорировали доводы, предъявленные вам в ночь на понедельник. Могу ли я сказать, что это меня не удивило?

– Говорите, что вам заблагорассудится.

– Так вот, меня это не удивило. Надеюсь, мне никогда не представится случая предъявить вам более веские доводы. Без вас в мире было бы намного скучнее. Вы уже открыли посылку, которую я отправил вам недавно?

– Да.

– Мне нет нужды объяснять, почему я решил возместить ущерб, нанесенный вашей собственности? Верно?

– Нет.

– Да бросьте. Не надо вам ничего объяснять. Только не вам. Если там оказалось больше, чем требуется, не страшно. Я так и хотел. Признание Кейна целиком и полностью удовлетворило окружного прокурора. Дело возбуждено не будет. Ваш запрос в лабораторию нью-йоркской полиции доказал, что вы не согласны с его решением. Да я и не ждал, что вы согласитесь. Только не вы. Рони был способный малый, он подавал большие надежды и заслужил, чтобы его смерть расследовал лучший ум Нью-Йорка. Я, как вы знаете, живу не в Нью-Йорке. Прощайте и удачи вам.

Связь прервалась. Вульф повесил трубку. Я последовал его примеру.

– Господи, – тихо проговорил я и присвистнул. – Кажется, у вас новый клиент. Деньги передает с курьером. Звонит, когда никто не ждет. Выражает надежду, что ему не придется прибегать к последнему доводу и убивать вас. Сдачу оставьте себе… Лучший ум Нью-Йорка… Удачи… Гудки. Кажется, я уже говорил, что он редкостный ублюдок.

Вульф сидел с полузакрытыми глазами. Я спросил:

– Как записать, от кого деньги? От Икса? От мистера З.? От Зека?

– Арчи!

– Да, сэр.

– Я велел тебе забыть имя этого человека, и я не шутил. Просто не хочу его слышать, и все потому, что он – единственный человек на земле, которого я боюсь. Я не боюсь, что он причинит мне боль. Я боюсь того, что в один прекрасный день, угрожая этой болью, он заставит меня плясать под свою дудку. Ты ведь слышал, что я говорил мистеру Сперлингу.

– Ладно. Но все-таки как записать, от кого деньги?

– Ни от кого. Для начала тщательно проверь стопки. Можешь пересчитать деньги в пачках, но главное, посмотри, не было ли в посылке чего еще. Оставь в сейфе тысячу долларов (скоро они мне понадобятся, возможно завтра), но письменно ничего не фиксируй. Только тебе для сведения: они пойдут мистеру Джонсу. Остальное отвезешь в какой-нибудь пригородный банк, скажем где-нибудь в Нью-Джерси, и положишь в сейфовую ячейку, которую арендуешь под вымышленным именем. Если понадобится поручительство – сошлись на мистера Паркера. После того, что случилось в ночь на воскресенье, надо быть готовыми к непредвиденным ситуациям. Если мы когда-нибудь все-таки схлестнемся с ним и будем вынуждены бежать из этого дома и забыть все прежние знакомства, нам понадобятся деньги. Надеюсь, мне не доведется к ним прикоснуться. Надеюсь, они так и будут лежать в той ячейке, когда я умру. В этом случае они твои.

– Большое спасибо. Мне тогда будет уже за восемьдесят, и они мне очень пригодятся.

– Не за что. А теперь о том, что надо сделать сегодня. Во-первых, когда будут готовы фотографии, которые ты там наснимал?

– В шесть часов. Раньше не обещали.

– А ключи?

– Вы просили после обеда. Их сделают к половине второго.

– Хорошо. Сол будет здесь к двум?

– Да, сэр.

– Пусть вечером, после ужина, приедут Фред и Орри. Не думаю, что днем они тебе понадобятся; вы с Солом управитесь и без них. Так и сделаем. Надо…

Тут его прервали: прибыл доктор Волмер. Его дом и приемная находились на нашей же улице, в районе Десятой авеню, и мы много лет прибегали к его помощи, когда нужно было, к примеру, наложить швы на голову Доры Чапин или выдать справку о том, что Вульф невменяем. Появляясь у нас, Волмер всегда подходил к одному из маленьких желтых кресел (у него был короткие ножки), садился, снимал очки, разглядывал их на свету, снова надевал и спрашивал:

– Нужны какие-нибудь таблетки?

Сегодня он добавил к этому:

– Боюсь, я спешу.

– Как обычно, – заметил Вульф тоном, который он приберегал для тех немногих людей, которые ему действительно нравились. – Вы читали о деле Рони?

– Конечно. Ведь вы в нем участвуете… или участвовали.

– Все еще участвую. Тело находится в морге в Уайт-Плейнс. Съездите туда? Вам придется пойти к окружному прокурору, чтобы получить разрешение. Скажите, что это я вас послал и что меня нанял один из деловых партнеров мистера Рони. Если им этого покажется мало, пусть позвонят мне, я постараюсь их удовлетворить. Вы должны освидетельствовать тело: никакого вскрытия, просто проведите поверхностный осмотр, чтобы определить, как он умер – мгновенно или после длительной агонии. Самое главное, осмотрите голову: я хочу знать, не оглушили ли его перед тем, как переехать автомобилем. Я понимаю, что шансов обнаружить прямые свидетельства немного, но все же попытайтесь, в любом случае, я в долгу не останусь.

Волмер прищурился:

– Это надо сделать сегодня?

– Да, сэр.

– У вас есть какие-нибудь предположения относительно того, чем его могли ударить?

– Нет, сэр.

– Газетчики утверждают, что у него не было ни семьи, ни родных. Хотелось бы точнее знать, кого я представляю – его партнера?

– Я сам объясню, если спросят. Вы представляете меня.

– Ясно. Сплошные тайны. – Волмер встал. – Если один из моих пациентов умрет, пока я там…

Не договорив, он быстро направился к двери. Мне пришлось пошевеливаться, чтобы вовремя открыть для него входную дверь. За эту привычку резко вставать и уходить, как только он уяснит, что к чему, Вульф особенно его любил.

Я вернулся в кабинет.

Вульф откинулся на спинку:

– До обеда осталось десять минут. Так вот, сегодня вы с Солом…

Глава пятнадцатая

За одиннадцать ключей слесарь содрал с меня восемь долларов восемьдесят центов, то есть вдвое больше обычной цены, но я не стал скандалить, так как прекрасно понимал: он до сих пор взимает с меня дань за маленькую ложь, которой шесть лет назад по моей просьбе попотчевал сыщика из убойного отдела. Очевидно, он решил, что мы с ним подельники, а значит, ему причитается часть добычи.

Если бы Луис Рони жил в многоквартирном доме с привратником и лифтером, то, даже невзирая на ключи, мне потребовалась бы определенная ловкость. К счастью, все оказалось проще. Он обитал на Восточной тридцать седьмой улице, в добротном старом пятиэтажном здании; вестибюль был оборудован рядами почтовых ящиков, кнопками-звонками и переговорными устройствами для связи с квартирами. Фамилию Рони я отыскал справа, в самом конце, это означало, что его жилище находится на последнем этаже. Первый же выбранный мной ключ подошел, мы с Солом вошли в лифт и сами, без всяких лифтеров, которых тут и в помине не было, нажали кнопку с цифрой «пять». Что же, очень удобно для многообещающего молодого карьериста вроде Рони: вероятно, к нему в любое время дня и ночи могли заглянуть посетители всех мастей.

Наверху я открыл дверь со второй попытки. Отчасти чувствуя себя хозяином квартиры, я придержал дверь для Сола, пропустил его вперед, а сам зашел вслед за ним. Мы очутились в середине узкого, не очень длинного коридора. Повернув направо, в ту часть квартиры, которая выходила окнами на улицу, мы вошли в довольно просторную комнату. Обстановку составляли современная мебель, подобранные ей в тон яркие ковры, за которыми явно ухаживали, пестрые картины на стенах, солидная подборка книг и камин.

– Уютное гнездышко, – заметил Сол, осматриваясь вокруг. Одно из различий между мной и Солом заключается в том, что мне порой надо взглянуть на вещь дважды, чтобы удостовериться, что я ничего не упустил, тогда как ему достаточно одного взгляда.

– Ага, – согласился я, кладя свой портфель на кресло. – Я так понял, жилец отсюда съехал, так что квартирка свободна – можешь ее снять.

Я вытащил из портфеля резиновые перчатки и отдал ему одну пару. Он тут же начал их надевать.

– Как плохо, – сказал он, – что ты не забрал у него партбилет тогда, в ночь на понедельник. Это избавило бы нас от лишних хлопот. Мы ведь за ним сюда явились, да?

– В первую очередь за ним, – ответил я, натягивая вторую перчатку. – Прихватим все, что найдем интересного, но сувенир на память от американской Компартии нас просто осчастливит. Неплохо бы отыскать какой-нибудь сейф, но возиться с ним не будем. – Я двинулся влево. – А ты давай с той стороны.

Работать с Солом – сплошное удовольствие, потому что можно, не обращая на него никакого внимания, полностью сосредоточиться на своем участке. Мы оба любим проводить обыски (конечно, не такие, когда надо переворачивать вверх дном кровати или ползать по полу с лупой), потому что в результате получаешь четкий и ясный ответ: да или нет. В этой комнате, на которую мы потратили целый час, ответ получился: нет. Здесь не нашлось не только никакого партбилета, но и вообще ничего, что можно было бы забрать с собой, чтобы показать Вульфу. Единственной похожей на сейф вещью оказалась запертая шкатулка, стоявшая в ящике письменного стола. К ней подошел один из моих ключей. Внутри лежала наполовину пустая бутылка дорогого шотландского ликера. По-видимому, это был единственный секрет Рони от уборщицы. Самую утомительную часть – книги – мы оставили напоследок. Ни в одной из них не обнаружилось ничего, кроме страниц.

– Наш касатик никому не верил, – посетовал Сол.

Затем мы перешли в следующую комнату – спальню, оказавшуюся вдвое меньше гостиной. Сол бросил взгляд по сторонам и произнес:

– Слава богу, никаких книг.

Я искренне с ним согласился:

– Надо нанять мальчишку-подмастерье. Для взрослого пролистывать книги, чтобы заработать себе на жизнь, – сущий ад.

Спальня не отняла у нас много времени, но и здесь мало чем удалось разжиться. Чем дальше мы продвигались, тем больше я убеждался, что либо Рони было ничего скрывать, либо у него имелось столько опасных секретов, что банальных мер предосторожности не хватало, и, вспоминая, что случилось с оранжереей, я без труда понял, как обстоит дело. Когда мы покончили с кухонькой размерами не больше лифта в доме Вульфа и ванной комнатой, которая была намного больше и сверкала чистотой, меня вдруг умилила мысль о запертой в шкатулке от уборщицы бутылке ликера – единственном и вполне невинном секрете, которому нашлось место в доме Рони.

Сочтя, что эта мысль продемонстрирует широту моей души, в которой теплилась жалость даже к такому первосортному ублюдку, как Рони, я подумал, что надо бы рассказать о ней Солу. Перчатки были уже убраны в портфель, портфель находился у меня под рукой; мы двигались по коридору в сторону двери, собираясь уходить. Мне так и не удалось досказать Солу свою мысль до конца, потому что нам помешали. В тот момент, когда я дотронулся до дверной ручки своим носовым платком, послышался шум работающего лифта. Он остановился на нашем этаже, и двери открылись. Можно было не гадать, в какую квартиру направится его пассажир, потому что на этаже была всего одна квартира. С площадки донеслись шаги, затем скрежет ключа в замке, но к тому времени, когда дверь распахнулась, мы с Солом уже были в ванной, прикрыв, но не захлопнув за собой дверь.

Затем чей-то голос негромко произнес:

– Есть тут кто-нибудь?

Это был Джимми Сперлинг.

Другой голос звучал еще тише, но совсем не дрожал.

– Ты уверен, что это здесь? – спросила мать Джимми.

– Конечно, здесь, – грубо ответил он. Это была грубость насмерть перепуганного человека. – Пятый этаж. Входи же, нельзя тут стоять.

Послышались шаги, удалявшиеся в направлении гостиной. Я шепотом объяснил Солу, кто это такие:

– Раз они опоздали, пусть попробуют что-нибудь найти.

Я на полдюйма приотворил дверь, и мы стали прислушиваться.

Мать с сыном постоянно переговаривались между собой и, судя по звукам, доносившимся из гостиной, значительно уступали нам с Солом в методичности и проворстве. Вначале на пол свалился выдвижной ящик стола, чуть позже уронили что-то еще, кажется картину. Затем они принялись за книги, и тут я решил, что с меня хватит. Если бы мы с Солом не прошерстили всю квартиру, может, и стоило бы подождать, надеясь на то, что хотя бы им удастся что-нибудь найти, чтобы потом попросить показать находку; но торчать в ванной и позволять им убивать время на книги, которые мы перебрали от первой до последней, – это было непростительной глупостью. Поэтому я распахнул дверь ванной, прошел по коридору в гостиную и поздоровался:

– Всем привет!

Век живи – век учись. Я-то думал, с Джимми проблем не возникнет. У меня есть правило: работая по делу об убийстве, я никуда не выхожу без наплечной кобуры, но мнение мое о Джимми было таково, что я не озаботился переложить револьвер в карман или руку. Правда, мне приходилось читать о матерях, грудью встающих на защиту своих детей, и даже иногда встречаться с ними, так что я мог бы быть и поосторожнее. Не то чтобы оружие в руке могло чем-то помочь, но я бы не отказался приставить дуло к виску миссис Сперлинг. Когда я вошел, она как раз стояла близ дверного проема, всего в паре ярдов от меня, и ей нужен был только толчок, чтобы сорваться с места.

Она обрушилась на меня, как ураган, протягивая руки к моему лицу и пронзительно визжа: «Беги, беги!»

В ее действиях не было никакого смысла, но женщинам в ее состоянии здравый смысл вообще не свойственен. Даже если бы я был тут один и ей удалось бы меня задержать, чтобы дать своему сыну уйти, то что с того? Я не убийца и не бандит, единственное, чем я был опасен для Джимми, – я застал его здесь, и поскольку это уже произошло, его мать и самыми длинными когтями не сумела бы выцарапать из меня это знание. Но она все равно попыталась это сделать, в первом же стремительном рывке дотянувшись до моего лица. Ощутив на лице саднящие следы ее ногтей, я с силой оттолкнул ее от себя и удерживал бы в таком положении и дальше, если бы не Джимми, который, когда я вошел, находился в другом конце комнаты. Вместо того чтобы броситься на помощь матери, он остался стоять у стола, нацелив на меня дуло пистолета. При виде оружия Сол, шедший позади, замер на пороге гостиной, оценивая положение, и я не виню его за это, ибо правая рука Джимми, державшая пистолет, твердостью отнюдь не отличалась, а это значило, что в следующий миг может случиться все что угодно.

Тогда я стремительно рванул мамашу на себя, и та, не успев ничего сообразить, оказалась крепко прижата к моей груди. Упираясь подбородком в ее плечо, я крикнул Джимми:

– Я могу переломить ее пополам. Не думай, что я блефую. Хочешь услышать, как треснет ее позвоночник? Брось пушку. Просто разожми пальцы и выпусти ее из рук.

– Беги, беги! – сдавленно проскрежетала мамаша, задыхаясь в моих объятиях.

– Тогда приступим, – проговорил я. – Будет больно, зато быстро.

Сол подбежал к Джимми, крепко сжал его запястье, и пистолет грохнулся на пол. Сол поднял его и отступил назад. Джимми кинулся на меня. Когда он был совсем рядом, я толкнул его мать прямо на него. Теперь она оказалась у него в руках и наконец-то заметила Сола. Эта идиотка только сейчас поняла, что я тут не один.

– Иди-ка, посмотри на свое лицо, – бросил мне Сол.

Я отправился в ванную, взглянул в зеркало и тотчас пожалел, что так легко дал ей уйти. Царапина длиной в добрых три дюйма начиналась прямо под левым глазом. Я ополоснул ее холодной водой, поискал в шкафчике кровоостанавливающий карандаш, но, ничего не найдя, приложил к лицу влажное полотенце и вместе с ним вернулся в гостиную. Джимми и его мамаша, похожие на двух загнанных зверей, примостились у письменного стола, а Сол с пистолетом Джимми в руке вольготно расположился в дверном проеме.

Я жалобно проговорил:

– За что? Я всего лишь поздоровался. Зачем сразу царапаться и стрелять?

– Он не стрелял, – строптиво возразила миссис Сперлинг.

– Но вы-то царапались, – не сдавался я. – А вообще у нас проблема. Мы без труда обыщем вашего сына, но как быть с вами?

– Только попробуйте меня обыскать, – проговорил Джимми. Голос его был жалок, да и смотрелся он поистине жалко. Он представлялся мне единственным из членов семьи, с которым вообще не стоило считаться, но теперь я был уже не так в этом уверен.

– Вот дурень! – ответил я. – Ты злишься оттого, что тебе не хватило смелости выстрелить, потому что ты глуп как пробка. Вы оба, сядьте-ка на тот диван. – Я опять приложил влажное полотенце к лицу. Они не шелохнулись. – Что, мне подойти и помочь?

Мамаша потянула сына за руку, они бочком подвинулись к дивану и присели. Сол сунул пистолет в карман и сел в кресло.

– Вы нас напугали, Алекс, – сказала мамаша. – Вот и все. От ужаса я вас сначала не узнала.

Ни одному мужчине никогда не пришло бы в голову прибегать к подобным уловкам. Она пыталась вернуть нас во времена первого знакомства, когда я был всего лишь гостем в ее доме.

Но я не пошел у нее на поводу.

– Теперь меня зовут Арчи, забыли? А вы меня так отделали, что теперь и родная мать не признает. Для испуганного человека вы что-то слишком бурно отреагировали. – Я придвинул к себе кресло и сел. – Как вы сюда вошли?

– Открыли дверь ключом!

– А ключ откуда?

– Ну, мы… У нас был…

– А вы как вошли? – поинтересовался Джимми.

Я покачал головой:

– Этим вы ничего не добьетесь. Думаю, вам известно, что ваш отец отказался от услуг мистера Вульфа. Теперь мы работаем на другого клиента – одного из деловых партнеров мистера Рони. Желаете проверить? А может, хотите обратиться в полицию? Вряд ли. Так откуда у вас ключ?

– Не ваше собачье дело!

– Я же вам сказала, – обиженно проговорила мамаша, – у нас был ключ.

Попытки разговаривать с женщинами на языке логики я оставил в тот день, когда окончил школу, поэтому тут же сменил тему.

– У нас есть выбор, – уведомил я их. – Я могу позвонить в участок и вызвать сюда пару полицейских, мужчину и женщину, чтобы они обыскали вас и выяснили, что вам здесь было надо, но это займет некоторое время, к тому же поднимется шумиха. Можно поступить иначе: вы сами нам все расскажете. Кстати, вы, кажется, не знакомы с моим другом и коллегой мистером Солом Пензером? Он перед вами. И еще: вы что, никогда не бывали в кино? Почему вы не надели перчатки? Теперь здесь повсюду ваши отпечатки. Так вот, вы сами нам расскажете, где достали ключ и зачем сюда явились, – только правду! Для вас предпочтительнее второе, по той причине, что мы не будем вас обыскивать, так как знаем, что вы ничего не нашли.

Они переглянулись.

– Можно внести предложение? – спросил Сол.

– Валяй.

– Вдруг они хотят, чтобы мы позвонили мистеру Сперлингу и спросили у него…

– Нет! – взвизгнула мамаша.

– Премного обязан, – поблагодарил я Сола. – Ты мне напомнил о мистере Вульфе.

И я снова обратился к ним:

– Теперь нам будет проще. Так где вы взяли ключ?

– У Рони, – угрюмо пробурчал Джимми.

– Когда он вам его дал?

– Уже давно. Это было…

– Многообещающее начало, – подхватил я. – Он хранил (или вы думали, что хранил) у себя какую-то вещь, вызывавшую у вас такое вожделение, что, не успел он отдать концы, как вы вдвоем тут же явились за ней. Самое интересное, что когда-то давно он отдал вам ключ от квартиры, чтобы вы могли заглядывать сюда в его отсутствие. Нас с мистером Пензером эта версия не устраивает. Давайте другую.

Они снова обменялись взглядами.

– Почему бы вам не попробовать вот эту, – предложил я. – Вы позаимствовали ключ у своей младшей сестры, и…

– Ах ты, мразь, – прорычал Джимми, вставая и делая шаг в мою сторону. – Да, я не выстрелил, но клянусь Богом…

– Алекс, зачем вы так? – запротестовала мамаша.

– Тогда предложите нам что-нибудь получше. – Я уперся ногами в пол, чтобы, в случае если Джимми бросится на меня, быстро встать, но он так и не наскочил. – Что бы там ни было, помните: мы всегда можем справиться у мистера Сперлинга.

– Не можете!

– Это еще почему?

– Потому что ему ничего не известно! Я как раз собиралась рассказать вам всю правду. Мы уговорили дворника одолжить нам ключ.

– Уговорили? И во сколько вам это обошлось?

– Я предложила… Я дала ему сто долларов. Когда мы выйдем, он будет ждать внизу, в вестибюле, чтобы посмотреть, не прихватили ли мы чего.

– Превосходная сделка, – похвалил я. – А если он вздумает вас обыскать? Сол, тебе не кажется, что с ним надо поговорить?

– Кажется.

– Тогда веди его сюда. Пусть поднимается.

Сол вышел. Пока мы втроем дожидались, мамаша внезапно спросила:

– Лицо болит, Алекс?

Я выбирал из трех блестящих ответов, но в итоге остановился на четвертом – самом кратком.

– Да, – сказал я.

Когда входная дверь снова открылась, я встал, решив, что с приходом дворника, особенно если он окажется здоровяком, соотношение сил станет двое надвое, и это не считая мамаши. Но, увидев его, я сразу сел обратно. Бедняга едва тянул на борца второго полусреднего веса, из Мэдлин можно было выкроить двоих таких, как он; ко всему прочему дворник не осмеливался оторвать взгляд от пола.

– Его зовут Том Феннер, – сообщил Сол. – Пришлось силой тащить его сюда.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на мои ботинки.

– Послушайте, – сказал я ему, – мы вас надолго не задержим. Я представляю делового партнера мистера Рони. Насколько мне известно, эти люди ничего тут не натворили и не собираются. Я не люблю без крайней надобности причинять людям неприятности. Просто покажите мне те сто долларов, которые они вам дали.

– Хорошенькое дело! Да я в глаза не видал никаких денег, – пропищал Феннер. – Зачем это им давать мне сотню долларов?

– Чтобы взамен получить ключ от этой квартиры. Валяйте, показывайте.

– Да не давал я им никакого ключа. Я тут работаю и несу за ключи ответственность.

– Перестаньте лгать! – взвился Джимми.

– Вот он, пожалуйста, – подала голос мамаша, доставая ключ. – Видите, это доказательство!

– Дайте-ка сюда. – Феннер сделал шаг вперед. – Позвольте мне на него взглянуть.

Я перехватил его руку и дернул к себе.

– Чего тянуть кота за хвост? Даже если ты не робкого десятка, мы втроем быстренько тебя скрутим, а леди посмотрит у тебя в карманах. Не трать наше время и силы, приятель. Может, деньги тебе подкинули, пока ты не видел.

Он так упорствовал и храбрился, что, перед тем как сдаться, даже позволил себе поднять взгляд до уровня моих колен, но не выдержал и снова опустил глаза, сунул руку в карман своих брюк и вытащил оттуда тугой сверток из нескольких купюр. Я взял у него сверток и развернул: одна пятидесятидолларовая банкнота, две двадцатки и одна десятка. Я возвратил деньги Феннеру. Тут он первый и последний раз поднял взгляд и, до глубины души пораженный, посмотрел прямо мне в глаза.

– Бери и проваливай, – велел я ему. – Я просто хотел проверить. Погоди-ка. – Я подошел к мамаше, взял у нее ключ и передал ему. – В следующий раз перед тем, как отдать кому-нибудь ключ, позвони мне. Я сам запру дверь, когда буду уходить.

В ответ он только промолчал. Несчастный болван не догадался даже спросить мое имя.

После его ухода мы с Солом снова сели.

– Видите, – благодушно заметил я, – когда вы не врете, все в порядке. Теперь мы знаем, как вы вошли. Следующий вопрос: что вам здесь понадобилось?

Наученная горьким опытом, мамаша уже была наготове:

– Помните, – ответила она, – мой муж считал, что Луис Рони – коммунист?

Я ответил, что помню.

– Ну вот, мы до сих пор так считаем – я имею в виду после того, что мистер Вульф сказал нам в понедельник днем. Мы по-прежнему в этом убеждены.

– Кто это – «мы»?

– Мой сын и я. Мы это обсудили и мнения своего не изменили. Сегодня, когда муж сказал нам, что мистер Вульф не верит признанию Уэбстера и что дело, возможно, еще не закончено, мы подумали: что, если нам прийти сюда, найти какое-нибудь доказательство того, что Луис – коммунист, и показать его мистеру Вульфу. Это могло бы все упростить.

– Это могло бы все упростить, – сказал я, – потому что, если бы он оказался коммунистом, мистеру Вульфу было бы уже наплевать, кто и за что его угрохал? Так?

– Разумеется. Разве вы сами не понимаете?

Я спросил у Сола:

– Как тебе такая версия?

– Бред, – с чувством ответил он.

Я кивнул и повернулся к Джимми:

– Теперь ваша очередь объяснять. У вашей матери так странно устроены мозги, что ей это дается с трудом. Ну, чем вы нас попотчуете?

Джимми по-прежнему смотрел волком. Его взгляд был устремлен прямо на меня.

– Думаю, – хмуро проговорил он, – я был кретином, что заявился сюда.

– Хорошо. Что дальше?

– Думаю, вам удалось припереть нас к стенке, черт бы вас побрал.

– Дальше?

– Думаю, придется рассказать вам правду. Если мы этого не…

– Джимми! – Мамаша вцепилась ему в руку. – Джимми!

Он упрямо продолжал:

– Если мы этого не сделаем, вам бог весть что может взбрести в голову. Вы уже приплели сюда мою сестру, намекнув, будто у нее был ключ от квартиры. Я с удовольствием заткнул бы вам глотку (может, в один прекрасный день я так и поступлю), но сейчас мы должны рассказать вам всю правду. Что поделаешь, Гвен тоже замешана. Она написала ему несколько писем – не того рода, что вы могли подумать, а мы с матерью каким-то образом узнали о них и испугались, как бы они не всплыли наружу. Вот и пришли сюда, чтобы забрать их.

Мамаша выпустила его руку и торжествующе воззрилась на меня.

– Вот и все! – воскликнула она. – Письма как письма, ничего плохого в них нет, но они очень личные. Понимаете?

Я бы на месте Джимми ее придушил. Он выдал нам довольно правдоподобную версию, но, когда она буквально остолбенела, узнав, что сын собирается сказать правду, а потом, услышав, что именно он рассказал, мигом пришла в себя, оставалось только поражаться, как таких дур земля носит. Однако ее торжество я встретил с ледяным лицом. По глазам Джимми было видно, что из этого фрукта вряд ли выжмешь что-то еще, а коль так, следовало сделать вид, что я проглотил их ложь. Поэтому я немедленно оттаял и сочувственно улыбнулся:

– А сколько всего было писем? – поинтересовался я у Джимми.

– Точно не знаю. Около дюжины.

Я кивнул:

– Я понимаю, почему вы не хотите, чтобы они тут болтались, вне зависимости от их содержания. Но либо Рони их уничтожил, либо они где-то в другом месте. Здесь вы их не найдете. Мы с мистером Пензером искали кое-какие бумаги (они не имеют никакого отношения ни к вам, ни к вашей сестре), а уж мы-то искать умеем. Когда вы явились, мы как раз закончили обыск, и можете мне поверить, здесь нет ни одного письма вашей сестры, не говоря о дюжине. Если хотите, могу выдать вам справку об этом.

– Вы могли их не заметить, – возразил Джимми.

– Это вы могли, – поправил я его, – а мы – нет.

– А ваши бумаги нашлись?

– Нет.

– Что в них?

– О, они нужны, чтобы уладить некоторые формальности.

– Вы говорили, они не имеют отношения к… к моей семье?

– Ни малейшего, насколько я знаю. – Я встал. – Думаю, здесь больше делать нечего. Нам всем придется уйти несолоно хлебавши. Могу только добавить, что мистер Сперлинг больше не наш клиент, и, раз уж вам кажется, что не стоит его беспокоить, так тому и быть.

– Это очень мило с вашей стороны, Алекс, – обрадовалась мамаша. Она встала и подошла, чтобы поближе меня рассмотреть. – Ваше лицо… Мне очень жаль!

– Пустяки, – ответил я. – Я сам виноват. До свадьбы заживет. – Я обернулся. – Тебе ведь не нужен этот пистолет, а, Сол?

Сол вытащил из кармана пистолет, вытряхнул на ладонь патроны, подошел к Джимми и вернул ему его собственность.

– Не понимаю, – проговорила мамаша, – почему бы нам не остаться и не поискать еще, чтобы убедиться, что писем здесь точно нет?

– Да перестань ты, – грубо ответил Джимми.

Они ушли.

Мы с Солом вскоре последовали за ними. Когда мы спускались в лифте, он спросил:

– Ты хоть словечку поверил?

– Нет. А ты?

– Как бы не так. Еле сдерживался, чтобы себя не выдать.

– Считаешь, надо было с ними еще чуток повозиться?

Он покачал головой:

– Расшевелить его нам было нечем. Видел его глаза? А челюсти стиснутые видел?

Перед уходом я еще раз заскочил в ванную, чтобы взглянуть на лицо. Видок у меня был тот еще. Но кровь успела засохнуть, а против того, чтобы на меня глазели – особенно хорошенькие девчонки от восемнадцати до тридцати, – я не возражал; к тому же в этом районе у меня было еще одно дело. Сол отправился со мной – существовала некоторая вероятность, что он мне понадобится. Ходить с ним по городу было ужасно интересно, ведь я знал, что присутствую при необычайном действе. Со стороны казалось – идет обычный человек, но я был искренне убежден, что, покажи ему через месяц любого из встречных прохожих и спроси, видел ли он когда-нибудь этого человека, через пять секунд, не больше, Сол ответит: «Да, всего один раз, в среду, двадцать второго июня, на Мэдисон-авеню между Тридцать девятой и Сороковой улицами». Мне было до него далеко.

В конечном итоге Сол мне так и не понадобился. Справившись со списком учреждений на стене мраморного вестибюля, мы выяснили, что контора фирмы «Мерфи, Кирфот и Рони» находится на двадцать восьмом этаже, и сели в скоростной лифт. Контора – ряд помещений, окнами выходивших на Мэдисон-авеню, – напоминала большой гудящий улей. С первого взгляда стало ясно, что намеченную тактику придется пересмотреть, так как я ожидал увидеть совсем другую картину. Я сообщил секретарше – солидной и строгой особе, давно перешагнувшей тот возраст, который меня интересовал, – что хочу поговорить с кем-нибудь из начальства, назвал свое имя и опустился рядом с Солом на кожаный диван, где до моей перебывали миллионы задниц. Вскоре появилась еще одна солидная особа – прямо-таки родная сестра секретарши, только еще старше, – и отвела меня в угловую комнату с четырьмя большими двойными окнами.

Широкоплечий великан с седыми волосами и глубоко посаженными голубыми глазами, восседавший за письменным столом, до которого даже Вульфову было далеко, встал и пожал нам обоим руки.

– Арчи Гудвин? – радушно пророкотал он, словно ждал этой встречи много лет. – Вы от Ниро Вульфа? Отлично! Присаживайтесь. Меня зовут Алоизиус Мерфи. Чем могу помочь?

Я почувствовал себя настоящей знаменитостью, поскольку назвал секретарше свое имя, не упомянув Вульфа.

– Не знаю, – ответил я. – Боюсь, ничем.

– И все же я постараюсь. – Он выдвинул ящик стола. – Угощайтесь сигарой.

– Нет, спасибо. Мистер Вульф заинтересовался гибелью вашего младшего партнера, Луиса Рони.

– Я уже понял. – Его приветливое улыбающееся лицо мгновенно затуманила приличествующая случаю скорбь. – Блистательная карьера, столь резко оборвавшаяся в самом начале расцвета! Так сказать, сломанный цветок, не успевший толком распуститься!

Мне на память пришел Конфуций, но я не стал развивать эту тему.

– Чертовски жаль, – согласился я. – У мистера Вульфа появилась версия, что от нас пытаются утаить правду.

– Как же, слышал. Весьма любопытная версия.

– Ну да, и сейчас он ее проверяет. Сдается мне, с вами можно быть откровенным. Он предположил, что на работе у Рони могут храниться какие-нибудь бумаги или еще что-нибудь, способное пролить свет на это дело. На поиски отрядили меня. Если бы вся контора состояла, скажем, из пары комнат, в одной из которых сидит стенографистка, я бы припер ее к стенке (может, пустил бы в дело веревку и кляп, а если бы здесь обнаружился сейф, то и иголки под ногти позагонял бы, чтобы узнать шифр) – и вся недолга. Я привел с собой помощника, но теперь даже не знаю – нам и двоим не управиться…

Тут мне пришлось замолчать, потому что Мерфи так хохотал, что едва ли мог меня слышать. Можно было подумать, что я Боб Хоуп[6], которому наконец удалось отпустить неизбитую шутку. Дав ему всласть насмеяться, я скромно заметил:

– Право, я этого не заслуживаю.

Он наконец перестал грохотать, но все еще посмеивался.

– Жаль, что мы не встретились раньше, – заявил он. – Я много потерял. Вот что я вам скажу, Арчи, и передайте это Вульфу: если вам что-то понадобится, можете на нас рассчитывать – на всех, без исключения. – Он сделал широкий жест рукой. – Будьте как дома. Вам не придется загонять иголки под ногти. Секретарша Луиса сама вам все покажет и расскажет – и мы тоже. Мы приложим все усилия, чтобы помочь вам докопаться до правды. Кто это расцарапал вам лицо?

Этот тип действовал мне на нервы. Он так радовался нашему знакомству и так усердно навязывал свою помощь, что мне потребовалось целых пять минут, чтобы вырваться на волю и убраться подальше от этой комнаты.

Я галопом понесся обратно в приемную, кивком поманил за собой Сола и, как только мы вышли из конторы, заметил:

– Не того партнера прихлопнули. По сравнению с Алоизиусом Мерфи Рони был сама честность.

Глава шестнадцатая

В общем и целом снимки вышли что надо. Поскольку Вульф велел мне заказать по четыре отпечатка с каждого кадра, получилась целая кипа фотографий. Когда тем же вечером после ужина мы с Солом сидели в кабинете, просматривая и сортируя их, у меня сложилось впечатление, будто на них одна сплошная Мэдлин, – я не припоминал, чтобы так часто нацеливал на нее объектив. Большая часть этих снимков не попала в стопку, предназначавшуюся для Вульфа. В ней было три отличных изображения Рони (анфас, в три четверти и в профиль), а также фотокопия его партбилета, которой можно было по праву гордиться. Один этот снимок мог открыть передо мной двери журнала «Лайф». Уэбстер Кейн, в отличие от Пола Эмерсона, оказался не фотогеничен. Я обратил на это внимание Вульфа, когда подошел к его столу, чтобы отдать подборку. Он хмыкнул. Я поинтересовался, готов ли он выслушать мой отчет о событиях этого дня, а Вульф ответил, что сначала займется фотографиями.

В том, что мой отчет отложили, была и вина Пола Эмерсона. Мы с Солом вернулись домой вскоре после того, как пробило шесть, однако распорядок дня Вульфа был серьезно нарушен катастрофой в оранжерее, поэтому он спустился вниз только в шесть двадцать восемь. Войдя в кабинет, он включил радио, настроился на Питтсбургскую радиостанцию, подошел к своему столу и сел, поджав губы.

Кончилась реклама, прозвучало вступление, затем раздался ехидный баритон Эмерсона:

«В этот прекрасный июньский денек совсем не хочется сообщать о том, что преподаватели опять взялись за старое… С другой стороны, они и не прекращали – в общем, на постоянство учительской братии можно положиться. Вчера вечером в Бостоне один из них произнес речь, и если у вас после оплаты счетов за прошлую неделю остались хоть какие-нибудь деньги – советую спрятать их под матрас. Он хочет, чтобы мы не только кормили и одевали всех подряд, но и обучали…»

Моя учеба частично заключалась в том, чтобы, пока вещает Эмерсон, наблюдать за лицом Вульфа. Губы его все поджимались и поджимались, пока не превратились в тонкую, едва приметную линию, а щеки постепенно вздувались и бугрились, напоминая рельефную карту местности. Когда напряжение доходило до определенной точки, он на секунду приоткрывал рот, и все начиналось по новой. Я упражнялся в наблюдательности, пытаясь точно угадать момент, когда он откроет рот.

Затем Эмерсон атаковал еще одну из своих излюбленных мишеней:

«…Эта горстка политиков-дилетантов, именующих себя „всемирными федералистами“, желает, чтобы мы отказались от единственного, что у нас еще осталось: права самим решать, что нам делать. Они полагают, что было бы неплохо заставить нас выпрашивать у недоумков и уродцев всего мира позволения каждый раз, когда нам нужно будет передвинуть мебель или даже оставить ее на прежнем месте…»

Вульф раскрыл рот на три секунды позже, чем я предвидел, – все равно почти в яблочко, ведь точно рассчитать момент непросто. Эмерсон еще немного поразглагольствовал на эту тему, а затем начал плавно закругляться. Он всегда завершал свои выступления язвительным выпадом против очередной своей жертвы, которая посмела ненадолго высунуться из толпы.

«Итак, дорогие друзья и сограждане, у нас в Нью-Йорке, где в силу вынужденной необходимости проживаю и я, снова заявляет о себе некий так называемый гений. Быть может, вы слыхали об этом фантастическом толстяке, который носит славное американское имя Ниро Вульф. Прямо перед эфиром в нашу студию пришло сообщение для прессы, распространенное адвокатской фирмой с Манхэттена, которая недавно лишилась одного из партнеров – некоего Луиса Рони, скончавшегося в ночь на вторник в результате дорожно-транспортного происшествия. Власти провели тщательное и добросовестное расследование. Доказано, что это был несчастный случай, установлена личность виновного. У следствия не осталось никаких вопросов, нет их и у общественности – то есть у вас, уважаемые слушатели.

Однако этот так называемый гений, как обычно, знает куда больше, чем все мы, вместе взятые. Поскольку прискорбный инцидент имел место на землях, принадлежащих нашему выдающемуся соотечественнику – человеку, которого я имею честь называть своим другом и великим американцем, – вышеупомянутый гений не мог упустить счастливую возможность урвать немного дешевой славы. В сообщении, распространенном адвокатской фирмой, утверждается, что Ниро Вульф намерен выяснить истинную подоплеку гибели Рони. Каково, а?! Как вам такие дерзкие выпады против правоохранительной системы – и это в нашей свободной стране! Если хотите знать мое мнение, то лично я считаю, что мы, американцы, прекрасно обойдемся и без гениев.

Между нашими четвероногими собратьями есть одно животное, которое не желает добывать пропитание честным трудом. Белка собирает желуди, хищник выслеживает добычу. Лишь это существо рыщет по лесам, горам и степям в поисках горя и страданий. Похвальный образ жизни, ничего не скажешь! Отличная диета – пожирать несчастных! Какое счастье, что падальщики встречаются только среди четвероногих!

Наверное, дорогие друзья и сограждане, мне следует извиниться за то, что я отступил от темы, углубившись в естественно-научную сферу. Всего хорошего и до встречи у радиоприемников через десять дней. С завтрашнего дня и до конца отпуска я уступаю свое место Роберту Берру. Сегодня мне пришлось приехать в город, и я не устоял перед искушением явиться в студию, чтобы побеседовать с радиослушателями. Спонсор передачи – мистер Грисуолд».

После этого чей-то задушевный жизнерадостный голос – полная противоположность ехидному баритону Эмерсона – начал вещать о вкладе Корпорации континентальных шахт в величие Америки. Я встал, подошел к приемнику и выключил его.

– Хорошо хоть, он правильно произнес ваше имя, – заметил я, обращаясь к Вульфу. – Это ж надо! Не поленился прервать отпуск, чтобы приехать на радио и разрекламировать вас на всю страну. Может, написать ему благодарственное письмо?

Ответа не последовало. Очевидно, соваться с нашим отчетом сейчас тоже не стоило, и я умолк. А позже, после обеда, как я уже говорил, Вульф планировал просмотреть фотоснимки.

Они ему так понравились, что он чуть было не предложил мне уйти из детективов и заняться фотографией. В подборке, которую я положил ему на стол, было тридцать восемь различных кадров. Девять он забраковал, шесть убрал в верхний ящик стола, а оставшиеся двадцать три попросил отдать ему в четырех экземплярах. Пока мы с Солом собирали пачку, я заметил, что явных фаворитов у Вульфа не было. На этих снимках были представлены все члены семьи и гости; разумеется, фигурировал и партбилет. Затем всё следовало подписать с обратной стороны и разложить по отдельным конвертам, также подписанным. Вульф обмотал готовую пачку резинкой и тоже сунул в верхний ящик стола.

Тем временем мой отчет снова был отложен, на этот раз из-за прихода доктора Волмера. Доктор, как и всегда, когда он являлся вечером, согласился на предложение Вульфа распить по бутылочке пива. Дождавшись, пока Фриц принесет пиво, и промочив горло, он начал свой рассказ. В Уайт-Плейнс, сообщил доктор, его приняли без лишних эмоций, по-деловому; созвонившись с Вульфом, помощник окружного прокурора проводил его в морг. Что же касается сути дела, то он располагает лишь догадками. Основной удар пришелся на пятое ребро, единственное повреждение на голове Рони – кровоподтек над правым ухом. Под машиной, судя по следам, оставшимся на бедрах и ногах, оказалась нижняя часть тела, следовательно, голова и плечи избежали соприкосновения с колесами. Возможно, что кровоподтек на голове появился в результате падения на гравиевую аллею, но столь же вероятно, что еще до наезда Рони оглушили ударом по голове. В последнем случае его не могли ударить заостренным предметом или орудием с ограниченной травмирующей поверхностью, вроде молотка или гаечного ключа, исключались и предметы с ровной поверхностью, например бейсбольная бита. Орудие было тупым, шероховатым и тяжелым.

Вульф сдвинул брови:

– Клюшка для гольфа?

– Вряд ли.

– Теннисная ракетка?

– Недостаточно тяжелая.

– Кусок железной трубы?

– Нет. Слишком гладкий.

– Ветка дерева с сучками и побегами?

– Вот эта идеально подошла бы, если только она достаточно тяжелая. – Волмер отпил глоток пива. – Учтите, что у меня при себе была лишь лупа. Чтобы найти доказательства, надо изучать волосы и кожу головы под микроскопом. Я предложил сделать это помощнику прокурора, но он не выказал ни малейшего энтузиазма. Если бы у меня была возможность отщипнуть кусочек кожи и взять его домой – но он с меня глаз не спускал. Теперь уже поздно, скоро похороны.

– На черепе была трещина?

– Нет. Череп цел. По-видимому, медицинский эксперт тоже задавал себе этот вопрос. Скальп надрезали, отогнули, а затем возвратили на место.

– Значит, перед тем как Рони угодил под машину, его, возможно, сбили с ног?

– Не просто «возможно». Я могу поклясться, что ему нанесли удар по голове, быть может когда он еще стоял на ногах, насколько позволяет судить проведенный мною осмотр.

– Проклятье, – проворчал Вульф, – а я-то надеялся упростить дело, заставив этих ребят немного поработать. Вы сделали, что могли, доктор, я вам очень признателен. – Он повернул голову. – Сол, насколько я понимаю, Арчи недавно отдал тебе на хранение кое-какие деньги?

– Да, сэр.

– Они сейчас при тебе?

– Да, сэр.

– Пожалуйста, передай их доктору Волмеру.

Сол достал из кармана конверт, вынул из него несколько сложенных купюр, подошел к Волмеру и вручил ему деньги.

Доктор растерялся.

– За что? – спросил он Вульфа.

– За сегодняшнюю работу, сэр. Надеюсь, этого хватит.

– Но… Я не буду посылать вам счет. Как обычно.

– Разумеется, как вам будет угодно. Однако, прошу вас, поверьте моему слову: правильнее всего оплатить ваш труд, направленный на то, чтобы выяснить правду о гибели Рони, именно этими деньгами. Считайте, что это моя причуда, нисколько вас не оскорбляющая. Так этого хватит?

Волмер расправил купюры и быстро прикинул сумму.

– Здесь слишком много.

– Эти деньги ваши. Так надо.

Доктор убрал деньги в карман.

– Спасибо. Сплошные тайны. – Он поднял свой бокал с пивом. – Сейчас допью, Арчи, и посмотрю, что с вашим лицом. Видимо, сегодня вы перешли кому-то дорогу.

Я попытался отшутиться.

Когда он ушел, мне наконец-то удалось доложить о наших с Солом приключениях. Вульф откинулся на спинку кресла и молча выслушал меня, ни разу не перебив. В середине моего повествования в сопровождении Фрица явились Фред Даркин и Орри Кетер. Я жестом попросил их сесть и продолжал рассказ. Когда я объяснил, почему не стал придираться к сомнительной истории о письмах, которые Гвен якобы писала Рони, хотя мамаша слишком явно уцепилась за нее, Вульф одобрительно кивнул, а когда я растолковал, почему ушел из конторы «Мерфи, Кирфот и Рони», не попытавшись проверить даже содержимое корзины для бумаг, он снова кивнул. Я люблю работать с Вульфом, не в последнюю очередь потому, что он никогда не сетует, если я поступаю по-своему, без оглядки на него. Он знает, на что я способен, и никогда не ждет от меня чего-то выходящего за рамки моих талантов, но зато уж в этих рамках спрашивает по полной.

Заканчивая рассказ, я добавил:

– Разрешите внести предложение: почему бы не поручить одному из парней выяснить, где Алоизиус Мерфи находился в понедельник, около девяти тридцати вечера? С удовольствием возьмусь за это сам. Спорю на что угодно, он типичный D и коммунист в придачу. Если и не он лично отправил Рони на тот свет, идея точно принадлежала ему. Вам надо с ним встретиться.

Вульф хмыкнул:

– Во всяком случае, день прошел не зря. Вы не нашли партбилет…

– Ага, я так и думал, что вы это скажете.

– …Но зато столкнулись с миссис Сперлинг и ее сыном. Почему ты так уверен, что он выдумал насчет писем?

Я пожал плечами:

– Вы же слышали мой рассказ.

– А ты, Сол?

– Я согласен с Арчи, сэр.

– Тогда понятно. – Вульф вздохнул. – Ну и влипли же мы. – Он посмотрел на Фреда и Орри. – Подойдите-ка ближе. Мне надо вам что-то сказать.

Фред и Орри подошли вместе, но каждый своим манером. Фред был несколько крупнее Орри. Когда он что-то делал – ходил, говорил, брал в руки вещи, – казалось, что он непременно споткнется, замешкается, оплошает, но этого никогда не случалось, а в слежке ему, если не считать Сола, вообще не было равных, и это было для меня совершенно непостижимо. Если Фред двигался как медведь, то Орри скорее походил на кота. Сильной стороной Орри было умение разговаривать с людьми. Нет, он не лез к ним в душу; в сущности, расспрашивать и допытываться он не умел. Зато умел смотреть – так, что люди чувствовали, что сами должны ему все рассказать.

Вульф окинул всех четверых взглядом и сказал:

– Как я уже говорил, мы серьезно влипли. Человек, которого мы выслеживали, погиб, скорее всего – убит. Это был преступник и подлец, и я ничего ему не должен. Но, в силу обстоятельств, о которых я предпочитаю умолчать, я обязан установить, кто и зачем лишил его жизни, и, если это действительно было убийство, получить неопровержимые доказательства. Убийцей может оказаться человек, который, исходя из общечеловеческих принципов, заслуживает жизни не меньше, чем мистер Рони заслуживал смерти. Ничего не поделаешь; он должен быть найден. Но вот нужно ли его разоблачать, не знаю. В свое время я отвечу на этот вопрос, однако время это настанет только тогда, когда я взгляну в лицо убийце.

Вульф подался вперед:

– Почему я говорю об этом? Потому, что мне понадобится ваша помощь, но приму я ее только на своих условиях. Если вы согласитесь работать на меня и мы отыщем того, кого должны (то есть убийцу), и добудем необходимые доказательства, то один из вас либо вы все, возможно, узнаете все, что знаю я, во всяком случае будете знать достаточно, чтобы приобрести право наравне со мной решать, что делать с убийцей. Именно это меня и не устраивает. Я оставляю данное право исключительно за собой. Я один стану решать, нужно ли разоблачать убийцу, и если решу, что не нужно, вам придется с этим согласиться. Если же вы согласитесь, то будете обязаны не говорить и не делать ничего такого, что будет противоречить моему решению. Вам придется держать рты на замке, а эта ноша не из легких. Итак, пока мы не зашли слишком далеко, я даю вам шанс остаться в стороне.

Вульф нажал на кнопку на своем письменном столе.

– Пожалуй, выпью пива, пока вы размышляете. А вы желаете чего-нибудь?

Поскольку это было первое наше совместное совещание за долгое время, я решил, что все должно быть честь по чести, и отправился на кухню помогать Фрицу. Ничего особенного: бурбон с содовой для Сола, джин с тоником для нас с Орри, пиво для Фреда Даркина и Вульфа. Вообще-то Фред предпочитал неразбавленный виски, но мне ни разу не удалось втолковать ему, что он обидит Вульфа, если откажется от предложенного пива. Так что мы все наслаждались своими любимыми напитками, Фреду же пришлось потягивать, по его собственному выражению, помои.

Поскольку предполагалось, что ребята будут размышлять над предложением, они усердно делали вид, будто изо всех сил напрягают мозги, а я тихонько знакомил Вульфа с второстепенными подробностями сегодняшних событий, такими как бутылка шотландского ликера, запертого в шкатулке у Рони. Наконец Сол, который ненавидел тянуть кота за хвост, не выдержал. Он поднял свой наполовину опустевший бокал, одним махом осушил его, поставил на место и обратился к Вульфу:

– Касательно того, о чем вы говорили. Если хотите, чтобы я работал по этому делу, все, что мне требуется, – это чтобы заплатили. Что нарою – все будет ваше. Меня не нужно лишний раз предупреждать, чтобы я держал рот на замке.

Вульф кивнул:

– Я знаю, ты умеешь молчать, Сол. Как и все здесь присутствующие. Но на этот раз у вас в руках, возможно, окажется улика, с помощью которой, если пустить ее в ход, можно будет доказать вину убийцы. Однако существует вероятность, что ее так и не пустят в ход. Это надо будет пережить.

– Да, сэр. Я справлюсь. Если вы сумеете, я тоже смогу.

– Какого черта! – выпалил Фред. – Что-то я не врубаюсь. Вы что думаете, мы с полицией в ладушки играем, что ли?

– Дело не в этом, – раздраженно ответил Орри. – Он знает, какого мы мнения о копах. Может, тебе не знакомо слово «совесть»?

– Первый раз слышу. Просвети-ка меня.

– Не могу. Я слишком умен, чтобы иметь совесть, а ты чересчур примитивен.

– Значит, никаких проблем.

– Конечно, никаких. – Орри поднял стакан. – За преступление, мистер Вульф! Никаких проблем. – Он выпил.

Вульф налил себе пива.

– Что ж, – заявил он, – теперь вы знаете, в чем загвоздка. Возможно, описанная мною ситуация никогда не возникнет, тем не менее ее надо было оговорить. Идем дальше. Дело может затянуться на несколько недель, разве только нам повезет. То, что мистер Сперлинг ухитрился выудить это проклятое признание не у какой-нибудь мелкой сошки, вроде шофера или слуги, а у человека с положением, крайне осложняет дело. Есть одна лазейка, но по этому поводу я проконсультируюсь у специалиста (ни один из вас тут не поможет). Тем временем надо посмотреть, что можно выяснить прямо сейчас. Арчи, расскажи Фреду о людях, которые работают в поместье. Обо всех.

Я выполнил приказание, напечатав все фамилии на отдельном листке. Если бы я ездил в Стоуни-Эйкрз исключительно развлекаться, то нипочем не сумел бы предоставить Фреду полный список, от дворецкого до третьего помощника садовника, но в понедельник ночью и на следующее утро я не сидел сложа руки и потому был неплохо информирован. Пока я кратко рассказывал Фреду о каждом из них, он делал в списке пометки.

– Вас кто-то особенно интересует? – спросил Фред у Вульфа.

– Нет. В поместье не суйся. Начни в Чаппакуа, в деревне, везде, где можно что-нибудь нащупать. Нам известно, что в субботу вечером кто-то из находящихся в доме подсыпал в выпивку мистеру Рони снотворное. Мы предполагаем, что этот кто-то так сильно желал ему смерти, что попытался приблизить развязку. Когда в тесной компании оказывается человек, обуреваемый столь сильными чувствами, слуги непременно что-нибудь услышат или увидят. Вот все, что я могу тебе сказать.

– Под каким предлогом ехать в Чаппакуа?

– Под каким угодно. Устрой поломку в машине – такую, чтобы на ремонт потребовалось какое-то время, – и отбуксируй ее в местную автомастерскую. В Чаппакуа есть автомастерская, Арчи?

– Да, сэр.

– Вот и отлично. – Вульф допил пиво и вытер губы носовым платком. – Теперь ты, Сол. Сегодня ты встретишься со Сперлингом-младшим.

– Да, сэр. Арчи нас познакомил.

– Мы хотим знать, что ему и его матери понадобилось в квартире мистера Рони. Скорее всего, это какая-то бумага, потому что они искали в книгах. Возможно, с ее помощью мистер Рони шантажировал Сперлинга-младшего или его мать. Это абсолютно очевидное предположение, можно сказать – банальность, но банальностью становится именно то, что происходит чаще всего. Все как на ладони: месяц назад миссис Сперлинг изменила мнение о мистере Рони и вновь позволила ему бывать в своем доме в качестве друга ее дочери. В то же самое время поменял отношение к Рони и ее сын. Может статься, причина в том, что их шантажировали, тем более что главная претензия к мистеру Рони основывалась лишь на подозрениях мистера Сперлинга. Однако в понедельник днем они узнали о мистере Рони что-то настолько чудовищное, что с этого момента уже не могли мириться с его присутствием. Тем не менее угроза шантажа оставалась в силе. Догадываетесь, к чему я веду?

– А что такого чудовищного о нем могли рассказать? – спросил Сол.

Вульф покачал головой:

– Сомневаюсь, что вам необходимо это знать, во всяком случае сейчас. В данный момент нас больше интересует, чем их шантажировали, если вообще шантажировали. Эта задача ложится на вас с Орри, ответственным назначаю тебя. Искать будете здесь, в Нью-Йорке. Объект шантажа – скорее сын, чем мать. Для начала займитесь им: его коллеги, привычки… Ну, думаю, вам объяснять не надо. Рутинное поручение, как и у Фреда, только более перспективное. Представите отчет, как обычно.

На этом совещание окончилось. Фред, не желая обижать Вульфа, все-таки допил свое пиво. Я достал для них деньги из сейфа, из ящика, где хранились наличные, не притронувшись к деньгам, полученным от нашего последнего клиента. Фред задал пару вопросов, получил на них ответы, а затем я пошел проводить их.

Когда я вернулся в кабинет, появился Фриц, чтобы убрать бутылки и стаканы. Я потянулся и зевнул.

– Садись же, – раздраженно пробубнил Вульф.

– Не надо на мне срываться, – огрызнулся я, подчиняясь приказу. – Что поделаешь, если вы гений, как утверждает Пол Эмерсон. Однако все, что вам пришло в голову, – это отправить Фреда шпионить за прислугой, а Сола и Орри – копаться в грязном белье Сперлингов. Видит Бог, у меня нет блестящих идей, значит, я не гений. На кого охотиться мне? На Алоизиуса Мерфи? На Эмерсона?

Он хмыкнул:

– Остальные ответили на мой вопрос. Ты – нет.

– Чушь какая. Меня совершенно не волнует, что вы сделаете с убийцей после того, как его поймаете (если, конечно, он существует). Меня волнует, как вы будете его ловить. – Я взмахнул рукой. – Если поймаете – он ваш. Делайте с ним все, что душа пожелает, хоть током пытайте. Вам понадобится моя помощь?

– Да. Но у меня к тебе серьезные претензии. На прошлой неделе я поручал тебе установить личные отношения.

– Да, поручали. Я и установил.

– Только не с тем, с кем надо. Я не прочь воспользоваться твоим знакомством со старшей мисс Сперлинг. Но, может, ты против? Может, тебе неудобно?

– Спасибо за заботу. Это зависит от того, какой смысл вы вкладываете в слово «воспользоваться». Как я могу быть против, если я на работе! Она знает, что я детектив, знает, каким делом мы занимаемся, так что переживет. Если выяснится, что Рони прикончила она, я первый помогу вам нацепить ей орден. Этого вы хотите?

– Я хочу, чтобы ты съездил туда завтра утром.

– С удовольствием. А для чего?

И он объяснил, для чего.

Глава семнадцатая

Как и любому хорошему водителю, мне для езды по загородному шоссе не требуется включать голову – нужны только глаза, уши и быстрая реакция. Поэтому, когда во время расследования приходится вертеть баранку где-то в сельской местности, как правило, я без конца прокручиваю в голове подробности дела, пытаясь распутать мелкие узелки. Но в тот прекрасный, солнечный июньский день я вынужден был срочно искать другую тему для размышлений, потому что в деле, которое мы вели, не было никаких узелков – сплошная путаница без начала и конца. Загадки тоже не было – один хаос и неразбериха. Поэтому мне оставалось лишь беспорядочно перескакивать мыслями с предмета на предмет, то и дело натыкаясь на один-единственный вопрос, который был мало-мальски ясен: действительно ли Вульф надеялся, что я сумею что-то откопать, или же просто отослал меня прочь из дома для того, чтобы проконсультироваться со своим специалистом? Этого я не знал. Вне всяких сомнений, специалистом этим был таинственный мистер Джонс, с которым мне так и не позволили познакомиться, хотя я знал, что Вульф по меньшей мере дважды прибегал к его помощи. Для меня мистер Джонс был лишь именем, которое Вульф время от времени неожиданно приказывал мне заносить в графу расходов, когда я заполнял бухгалтерскую книгу.

Я позвонил Мэдлин и предложил увидеться, сказав, что из приличия припаркуюсь за воротами и пересекусь с ней где-нибудь в парке; она ответила, что, если уже дошло до тайных встреч, она бы предпочла, чтобы я вовсе не приезжал. Я не стал настаивать, учитывая, что мне так или иначе надо было подобраться поближе к дому; Сперлинг уехал на работу в Нью-Йорк, а Джимми и мамаша, с которыми я успел познакомиться поближе, навряд ли стали бы поднимать шум при моем появлении. Поэтому я смело въехал в ворота, подкатил к дому и оставил машину на стоянке за кустами – там же, что и в прошлый раз.

Светило ласковое солнышко, щебетали пташки, цветы красовались на своих прежних местах, а Мэдлин, в ситцевом платье с большими желтыми бабочками, сидела на западной террасе. Она пошла мне навстречу, чтобы поздороваться, но, не дойдя десяти футов, резко остановилась и уставилась на мое лицо.

– Господи! – воскликнула она. – Ведь это была моя идея! Кто меня опередил?

– Спасибо тебе большое, – обиделся я. – Вообще-то было больно.

– Конечно, больно. Так и задумано. – Она наконец подошла и начала внимательно разглядывать мою щеку. – Работа хоть куда. Вид у тебя просто кошмарный. Может, поедешь домой, а вернешься через недельку-другую?

– Нет, мэм.

– Так кто это сделал?

– Ты удивишься. – Я наклонился и прошептал ей на ухо: – Твоя мать.

Она залилась чудесным тихим смехом.

– Она может разукрасить и другую щеку, если ты к ней приблизишься. Видел бы ты ее лицо, когда я сообщила ей о твоем приезде. Выпить не желаешь? Может, кофе?

– Нет, спасибо. У меня много работы.

– Ты говорил. Так что там с бумажником?

– Это не бумажник, а футляр для визиток. Знаешь, в летней одежде почти нет карманов, и это проблема. Ты сказала, что в доме его не находили, значит, он где-то на улице. Когда мы ночью искали твою сестру, он лежал в заднем кармане брюк, во всяком случае он был там, когда мы вышли из дома. А потом началась вся эта кутерьма, и я хватился его только вчера. Я без него как без рук, там мое удостоверение.

– Водительское?

Я отрицательно покачал головой:

– Удостоверение детектива.

– Верно, ведь ты же детектив, да? Все правильно, идем. – Она тронулась с места. – Мы пойдем той же дорогой. Как этот твой футляр выглядит?

В мои расчеты не входило брать ее с собой.

– Ты ангел, – ответил я. – Просто душка. В этом платье ты напоминаешь одну девчонку, с которой я был знаком в пятом классе. Я не позволю тебе его изорвать, лазая по кустам в поисках этого треклятого футляра. Можешь идти, но не забудь обо мне. Если (то есть когда) я его найду, то дам тебе знать.

– Исключено. – Она улыбалась одним уголком рта. – Я всегда мечтала помочь какому-нибудь сыщику что-нибудь отыскать, тем более если речь о тебе. Идем!

То ли Мэдлин меня раскусила, то ли нет, в любом случае стало ясно, что она твердо решила меня сопровождать. Что ж, сделаю вид, будто мне это нравится.

– Как он выглядит? – снова стала расспрашивать она, пока мы обходили вокруг дома и пересекали лужайку.

Поскольку в эту минуту футляр преспокойно лежал в моем нагрудном кармане, проще всего было бы показать его ей, но я, в силу сложившихся обстоятельств, предпочел описать: потемневшая от времени свиная кожа, размеры – четыре на шесть дюймов. На лужайке футляра не оказалось. Потом пришлось немного поспорить насчет того, в каком месте мы перелезали через кусты, и я позволил Мэдлин взять верх. В кустах его тоже не было, зато, пока я шарил под ветками, какой-то прутик хлестнул меня по оцарапанной щеке. Выйдя через ворота и очутившись на лугу, мы были вынуждены сбавить темп: искать в довольно высокой траве маленькую вещицу вроде футляра для визиток было трудновато. Естественно, болтаясь в трех-четырех кварталах от нужного мне места, я чувствовал себя дураком, но что поделать: назвался груздем – полезай в кузов.

Наконец мы разделались с лугом и хозяйственными постройками, не забыв заглянуть в конюшню. Когда мы приблизились к дому с другой стороны, с юго-запада, я стал забирать влево, а Мэдлин принялась возражать, что мы сюда не ходили. Я ответил, что был здесь в другой раз, без нее. Наконец-то я оказался там, куда собирался. В тридцати шагах от меня находилась небольшая группа деревьев, прямо за ней виднелась посыпанная гравием стоянка, где я припарковал автомобиль. Если перед тем, как Рони сбила машина, кто-то действительно хватил его по голове веткой дерева с торчащими прутьями, если потом этот кто-то бросил ветку в машину, а когда он вернулся к дому, чтобы припарковаться, орудие преступления по-прежнему лежала в кузове, если он торопился и должен был срочно избавиться от нее, зашвырнув куда подальше, то пресловутая ветка, скорее всего, приземлилась прямо под теми деревьями или где-то поблизости от них. Вот с этими-то «если» и поручил мне разобраться Вульф. Мысль прочесать парк в поисках возможного орудия казалась совершенно естественной, на деле же для этого требовалось не меньше десятка хорошо обученных мужчин, не скрывающих, чем они занимаются, а вовсе не хорошенькая девушка в ситцевом платье, ищущая футляр для визиток, и прирожденный герой, притворяющийся, что делает то же самое.

Рядом послышалось мычание, отдаленно напоминавшее фразу «Доброе утро».

Это был Пол Эмерсон. Я как раз приближался к вышеупомянутой группе деревьев, Мэдлин находилась неподалеку. Подняв голову, я увидел лишь верхнюю часть его тела, поскольку он стоял за моей машиной, наполовину скрытый ее откидным верхом. Я сдержанно поздоровался.

– Это другая машина, – заявил он.

– Правильно, – согласился я. – В тот раз был седан. Сейчас – «родстер». Вы очень наблюдательны. А что, седан вам больше по вкусу?

– Надеюсь, – язвительно заметил он, – вы слоняетесь тут с разрешения мистера Сперлинга?

– Он с мной, Пол, – снисходительно проговорила Мэдлин. – Вы, верно, не заметили меня за деревьями. Моя фамилия Сперлинг.

– Я не слоняюсь, – ответил я. – Я кое-что ищу.

– И что же?

– Вас. Мистер Вульф поручил мне поздравить вас со вчерашней радиопередачей. С тех пор его телефон разрывается от звонков – все хотят, чтобы он на них поработал. Вы не могли бы лечь на землю, чтобы я переехал вас машиной?

Он обогнул капот и подошел ближе, я выступил из-под деревьев. Он остановился на расстоянии вытянутой руки, его нос и уголок рта нервно подергивались, глаза неотрывно буравили меня.

– Прямой эфир накладывает свои ограничения, – произнес он, – но мы сейчас не в студии. Животное, которое я имел в виду, – это гиена. Четвероногие гиены не бывают жирными, а вот двуногие иногда бывают. Ваш босс, например. Вы – нет.

– Считаю до трех, – ответил я. – Раз, два, три. – И ладонью ударил его по правой щеке, а когда он покачнулся, поддержал его и съездил по левой. Вторая оплеуха вышла более увесистой, чем первая, но в общем совсем не сильной. Затем я развернулся и не спеша зашагал мимо деревьев. Когда они остались позади, рядом очутилась Мэдлин.

– Подумаешь, подвиг, – заявила она голосом, который разве что не дрожал. – Положим, до чемпиона мира ему далеко.

Я продолжал шагать.

– Все относительно, – объяснил я. – Когда твоя сестрица назвала Вульфа ничтожным, склизким, жалким червяком, я ее и пальцем не тронул, а уж о том, чтобы пощечину дать, даже и не помышлял. Но этого типа надо было отучить глумиться, даже если бы он не сказал ни слова или был бы вдвое меньше. По крайней мере, у него не осталось следов. Погляди, что сотворила со мной твоя мамочка, а ведь я ни над кем не глумился.

Это ее не убедило.

– В следующий раз бросайся на людей в мое отсутствие. А кто тебя все-таки расцарапал?

– Пол Эмерсон. Я только поквитался. Мы никогда не отыщем этот футляр, если ты мне не поможешь.

Час спустя мы сидели рядышком на травянистом берегу ручья, чуть ниже моста, и обсуждали, где мне обедать. Мэдлин из вежливости утверждала, что нет никаких причин не пускать меня на порог, а я сопротивлялся. Мне не слишком улыбалось сидеть за одним столом с миссис Сперлинг и Джимми, которых я, строго говоря, застукал на краже со взломом, с Уэбстером Кейном, которого Вульф назвал лжецом, и с Эмерсоном, которому я только что влепил пару пощечин. Кроме того, я, кажется, провалил задание. Я уже прочесал, насколько позволяло общество моей спутницы, всю территорию от дома до моста, даже немного поискал за мостом, а остальное мог осмотреть по дороге домой.

Мэдлин покусывала травинку зубами – ровными, белыми, но не демонстративно идеальными.

– Я устала и проголодалась, – заявила она. – Ты должен отнести меня домой.

– Хорошо. – Я поднялся. – Если услышишь неровное дыхание, не пойми неправильно.

– Ладно. – Она запрокинула голову, чтобы взглянуть мне в лицо. – Но может, сначала все-таки расскажешь мне, что ты искал? Неужели ты хоть на минуту поверил, что я все утро высунув язык бегала за тобой, считая, что мы действительно ищем футляр для визиток?

– Ничего ты не бегала. И чем плох футляр для визиток?

– Всем. – Она выплюнула травинку. – Вообще-то я не слепая. Я заметила, что ты шастал главным образом по тем местам, где не мог обронить ни футляр, ни что-либо еще. Когда мы спустились к берегу ручья, я ждала, что ты вот-вот начнешь смотреть под камнями. – Она взмахнула рукой. – Там их тысячи. Сходи, поищи. – Она вскочила на ноги и отряхнула платье. – Но сперва отнеси меня домой. А по пути расскажешь, что ты искал, или я выдеру твои портреты из своего альбома.

– Не заключить ли нам сделку? – предложил я. – Я расскажу тебе, что искал, если ты поделишься со мной своей догадкой, о которой упоминала во вторник. Помнишь, ты говорила, что в понедельник вечером то ли слышала, то ли видела что-то такое, что заставило тебя предположить, кто брал мою машину, но толком ничего не объяснила, потому что хотела помочь отцу сэкономить деньги. Эта отговорка больше не актуальна, так почему бы тебе сейчас не рассказать?

Она улыбнулась мне свысока:

– Ты ведь не отстанешь, да? Ну хорошо, я скажу. Я увидела на террасе Уэбстера Кейна, вот и подумала, что если он и не садился за руль, то мог видеть того, кто уезжал или возвращался на ней.

– Не пойдет. Попробуй-ка снова.

– Но это правда!

– Ну да, конечно. – Я встал. – Надо же, какое совпадение, ведь именно Кейн потом и подписался под признанием. Какая ты везучая. Не придушить ли мне тебя? Считаю до трех. Раз, два…

Мэдлин мигом взбежала по береговому склону и остановилась наверху, ожидая меня. Пока мы возвращались по подъездной аллее назад, она так и сыпала колкостями, потому что я упорно заливал ей про футляр для визиток, но когда мы дошли до стоянки за домом и я открыл дверцу своей машины, она внезапно сменила гнев на милость. Подойдя вплотную ко мне, она нежно провела пальчиком по моим царапинам и проговорила:

– Скажи мне, кто это сделал, Арчи. Я ревную!

– В один прекрасный день, – ответил я, садясь за руль и заводя мотор, – я расскажу тебе всю свою жизнь с пеленок.

– Честно?

– Да, мэм. – И я укатил прочь.

Пока я машинально следовал изгибам подъездной аллеи, меня занимало сразу несколько вещей. Во-первых, рекорд, только что поставленный женщиной. Я провел с Мэдлин три часа, а она ни разу не попыталась выведать у меня о планах Вульфа. Над этим вопросом стоило хорошенько поразмыслить, и я записал его в разряд неоконченных дел. Во-вторых, проблема, поднятая Вульфом. Ручей производил немало шума. Это был не тот приглушенный плеск, который замечаешь, лишь прислушавшись, а довольно громкое журчание, и если идти по аллее почти в кромешной тьме, то в двадцати шагах от моста вполне можно и не услышать звук автомобильного мотора, пока машина не окажется совсем рядом. Данный факт как будто подтверждал рассказ Уэбстера Кейна, поэтому, как бы там ни было, о нем непременно следовало доложить Вульфу.

Однако главной занозой в моем мозгу засели слова Мэдлин, заявившей, что она ожидала, будто я вот-вот начну искать под камнями. Мне надо было догадаться раньше, но делать нечего – меня осенило только сейчас, и, в отличие от Вульфа, я не погнушался идеей, которую подбросила мне женщина. Поэтому, выехав из ворот на шоссе, я оставил машину на обочине, достал из своей аптечки лупу, пешком вернулся к мосту и по береговому склону спустился к самой кромке воды.

Тут и впрямь были тысячи камней всех форм и размеров; некоторые частично ушли под воду, но бо́льшая часть валялась на берегу. Я разочарованно покачал головой. Идея первоклассная, но я один и понятия не имею, что искать. Я перешел на другое место и пригляделся внимательнее. Лежавшие в воде камни все как на подбор были ровные и гладкие; у выступавших над водой поверхность была сухая и светлая, у плоских – темная, влажная и скользкая. Камни, разбросанные по берегу, над кромкой воды, тоже были ровными и сухими, однако на определенной высоте они резко сменялись другими – шершавыми и гораздо более темными, зеленовато-серыми. Разумеется, разделительная линия отмечала уровень, которого вода в ручье достигала весной.

Молодец, подумал я, сделал великое открытие. Тебе бы в геологи податься. Теперь всего-то и надо, что рассмотреть каждый камешек под лупой, к осени, глядишь, и управишься. Несмотря на весь свой сарказм, я продолжал осмотр. Ступая по камням и двигаясь вдоль кромки воды, я медленно побрел по берегу, пока не очутился под мостом. Там я немного постоял, потом снова зашагал вверх по течению и вышел из-под моста. К тому времени глаза уже сами знали, где искать, и мне не пришлось напоминать им об этом.

Там, в десяти шагах от моста, я его и нашел. Он лежал всего в нескольких дюймах от воды, почти затерявшись в окружении более крупных камней, но я тотчас выхватил его взглядом – смотрелся он так же подозрительно, как оцарапанная щека. Размерами и формой он напоминал кокосовый орех; поверхность у него, в отличие от соседних камней, гладких и светлых, была шероховатая, зеленовато-серая. От неожиданности я секунд на десять остолбенел, глупо вытаращившись на него, а когда очнулся и, не сводя со своей находки глаз, рванул вперед, в страхе, что он, как лягушка, ускачет от меня, то поскользнулся и чуть было не плюхнулся в ручей.

Одно было ясно: этот камешек лежит здесь совсем недавно.

Я низко нагнулся, протянул к нему обе руки, осторожно взял его кончиками четырех пальцев, затем выпрямился, чтобы получше рассмотреть находку. Разумеется, хорошо было бы найти на нем отпечатки, но мне с первого взгляда стало ясно, что на это нечего и надеяться. Камень со всех сторон был шершавый, испещренный сотнями крошечных ямок и выступов, – ни одного гладкого участка. Однако я по-прежнему держал его кончиками пальцев: да, отпечатки – это хорошо, но на них свет клином не сошелся. Я развернулся, намереваясь отойти от воды туда, где было не так скользко, когда справа от меня раздался чей-то голос:

– Ручейников ищете?

Я повернул голову. Это была Конни Эмерсон. Она стояла так близко, что могла дотянуться до меня рукой; если бы не громкое журчание ручья, я бы решил, что она спец по незаметному подкрадыванию сзади.

Я, улыбаясь, заглянул в ее лучистые голубые глаза:

– Нет, золото.

– Да что вы? Дайте-ка мне посмотреть…

Она сделала шаг в мою сторону, неловко ступила на камень, ойкнула и упала прямо на меня. Я тоже не слишком твердо стоял на ногах, поэтому полетел на камни, потратив первые доли секунды на то, чтобы удержать в кончиках пальцев свой трофей, и все равно его потеряв. Когда мне удалось сесть, Конни лежала рядом, она неуклюже растянулась на камнях, однако подняла голову и рукой отчаянно пыталась дотянуться до какого-то предмета. Мой зеленовато-серый камень приземлился меньше чем в футе от воды, и ее пальцы должны были вот-вот в него вцепиться. Терпеть не могу подозревать голубоглазых блондинок в чем-нибудь нехорошем, но если она намеревалась зашвырнуть этот камешек в воду, чтобы посмотреть, как он утонет, ей хватило бы двух секунд, так что я, не раздумывая, съехал по камням к воде и ухватил ее за предплечье. Она взвизгнула и отдернула руку. Я мгновенно вскочил и выставил ногу, заслонив от нее камень.

Конни села, схватившись свободной рукой за предплечье и в ярости уставившись на меня.

– Ошалел, что ли, горилла чертова? – заорала она.

– Что поделаешь, это все золото, – объяснил я. – Смотрели «Сокровище Сьерра-Мадре»?

– Проклятье. – Она стиснула зубы, на секунду смолкла и снова изрекла: – Будьте вы неладны! Кажется, вы сломали мне руку.

– Значит, у вас кости из мела. Я до вас едва дотронулся. В любом случае, вы тоже чуть не сломали мне позвоночник. – Я постарался придать голосу весомость. – Знаете, все кругом друг друга подозревают. Давайте договоримся: я не буду подозревать вас в том, что вы намеренно меня толкнули, а вы перестанете считать, будто я хотел сломать вам руку. Почему бы нам не уйти с этих камней и не присесть на травку, чтобы спокойно все обсудить? У вас изумительные глаза. Может, с этого и начнем?

Она подтянула к себе колени, оперлась рукой (другой, не той, которую тянула к моему камушку) о землю, поднялась на ноги, осторожно ступая по камням, выбралась на траву, взбежала по береговому склону и исчезла.

Правый локоть и левое бедро здорово саднило, но мне было наплевать – поводов для беспокойства хватало и без того. Считая прислугу, в поместье было шесть или семь мужчин; если Конни наплетет им с три короба и они явятся к ручью, мне придется туговато. Она и так уже натворила дел, заставив меня выронить камень. Я наклонился и снова подцепил его кончиками пальцев, затем забрался по откосу наверх, выбрался на аллею, дошел до машины, расчистил место для камешка в своей аптечке и положил его так, чтобы он не перекатывался внутри.

Задерживаться в Уэстчестерском округе на обед я не стал – сразу выехал на автостраду и покатил в Нью-Йорк. Особого подъема я не ощущал – как знать, может мне в руки попал обычный обломок гранита, а никакое не вещественное доказательство. Ликовать раньше времени было ни к чему. Как обычно, съехав с Вестсайдского шоссе на Сорок шестую улицу, я вначале остановился у старого кирпичного здания в районе Десятой авеню. Там я вручил камешек мистеру Уэйнбаху, который обещал сделать все, что в его силах. Затем я поехал домой, разыскал на кухне Фрица, слопал четыре сэндвича (два с осетриной и два с домашней ветчиной) и вылакал кварту молока.

Глава восемнадцатая

Когда я сделал последний глоток, еще не было пяти, оставалось больше часа до того времени, когда Вульф должен был спуститься из оранжереи. Это было мне на руку: я нуждался в срочном медосмотре. Я поднялся к себе на третий этаж и разделся. Левое колено пересекала длинная ссадина, на левом бедре назревал здоровенный синяк, с правого локтя был содран целый дюйм кожи. Царапина на щеке тоже смотрелась неплохо, каждый час меняя цвет. Конечно, могло быть и хуже, по крайней мере никто не порывался меня задавить; тем не менее я чувствовал, что куда охотнее померился бы силами с противником другого пола и габаритов. С женщинами я, конечно, такого себе не позволял. Вдобавок к телесным повреждениям мне был нанесен немалый материальный урон, так как я лишился своего лучшего летнего костюма – на рукаве пиджака красовалась огромная дыра. Я принял душ, смазал раны йодом, сделал перевязку и сошел вниз, в кабинет.

Судя по содержимому сейфа, к мистеру Джонсу (если я был прав и под вышеупомянутым специалистом действительно подразумевался он) еще не обращались, так как пятьдесят тысяч по-прежнему лежали тут, целехоньки-здоровехоньки. Этот вывод основывался на ограниченных данных. Я никогда не видел этого типа, но знал о нем две вещи: во-первых, именно от него Вульф получил компромат на пару коммунистов, который помог засадить их за решетку; во-вторых, он всегда брал задаток за свои услуги. Значит, либо речь шла о ком-то другом, либо Вульф еще не успел с ним связаться.

Телефонного звонка от Уэйнбаха я дожидался до самого появления Вульфа, который спустился вниз в шесть часов, но так и не дождался. Когда Вульф вошел в кабинет, уселся за свой письменный стол и спросил: «Ну?», я все еще не знал, включать ли в свой отчет камень, не получив известий от Уэйнбаха. Но поскольку он все равно должен был узнать о Конни, мне пришлось выложить все до конца. Впрочем, я не стал рассказывать, что на мысль о камнях меня навело замечание Мэдлин, – он ведь мог рассердиться, обнаружив, что этой находкой мы обязаны женщине.

Вульф сидел нахмурившись.

– Меня несколько удивило, – нахально заявил я, – что вы сами не подумали о камне. Доктор Волмер же сказал: что-то шершавое и тяжелое.

– Чушь. Разумеется, я подумал о камне. Но если убийца воспользовался камнем, ему всего-то и надо было, что пройти десять шагов до моста и зашвырнуть его в воду.

– Он так и сделал. Но в воду не попал. К счастью, я оказался дальновиднее. Если бы я не…

Зазвонил телефон. В трубке у моего уха раздался шепелявый голос. Так шепелявил Уэйнбах из лаборатории Фишера. Впрочем, он тут же назвал свое имя. Я жестом попросил Вульфа взять трубку, а сам затаил дыхание.

– Я насчет того камня, который вы мне передали, – сказал Уэйнбах. – Вам нужен подробный отчет со специальной терминологией?

– Нет. Я просто хочу получить ответ на свой вопрос. Есть ли на камне какие-либо следы, указывающие на то, что его использовали или могли использовать, чтобы ударить человека по голове?

– Есть.

– Что? – Честно говоря, такого я не ожидал. – Есть?

– Да. Следы уже засохли, но они есть: это четыре пятна крови, еще пять пятен, которые могут оказаться кровью, а также один крошечный кусочек кожи и два чуть побольше. На одном из тех, что побольше, присутствует целый фолликул. Отчет предварительный, поэтому никаких гарантий. Для окончательного подтверждения потребуется сорок восемь часов.

– Дерзайте, коллега! Будь я рядом с вами, я бы вас расцеловал.

– Простите?

– Проехали. Я выдвину вас на Нобелевскую премию. Отчет напишете красными чернилами.

Я повесил трубку и повернулся к Вульфу:

– Вот так. Его прикончили. Убийца – Конни, либо она знает, кто это сделал. Ей было известно про камень. Она меня выследила. Вот с кем надо было наладить личные отношения, а потом вывести на чистую воду. Она вам нужна? Уверен, я сумею вытащить ее сюда.

– Господи, не надо! – Брови Вульфа поползли вверх. – Должен сказать, Арчи, я тобой очень доволен.

– Ну что вы, не напрягайтесь.

– Не буду. Но хотя ты потратил время не впустую, все, что тебе удалось, – это подтвердить наше предположение. Камень доказывает, что признание мистера Кейна – фальшивка, что мистера Рони убили намеренно и что преступником является один из обитателей дома, но ничего нового мы не узнали.

– Простите, – сухо изрек я, – что ничем не смог помочь.

– Я вовсе не утверждаю, что ты не помог. Когда мы доведем это дело до суда (если вообще доведем), твои сегодняшние усилия окажутся более чем кстати. Расскажи-ка еще раз, что говорила миссис Эмерсон.

Я сдержанным тоном повторил ее слова. Теперь, оглядываясь назад, я видел, что он прав, но в то же время чертовски гордился своим камнем.

Если кто-то из нас недоволен, в доме создается нездоровая атмосфера, поэтому я счел за благо быстренько поквитаться и обо всем забыть. В качестве мести я отказался от обеда, сославшись на то, что недавно подкрепился сэндвичами. Во время трапезы Вульф любит поразглагольствовать, причем на рабочие темы наложен строжайший запрет. Поэтому, оставшись в кабинете разгребать дела, я постепенно воспрянул духом и к тому времени, когда он опять присоединился ко мне, прямо-таки жаждал с ним поговорить, – собственно, мне явилось на ум несколько соображений по поводу важной роли, какую играют в уголовном расследовании своевременно обнаруженные улики.

Соображения эти пришлось отложить до лучших времен, потому что, пока Вульф устраивался в кресле, занимая любимую послеобеденную позу, в дверь позвонили, и так как Фриц возился на кухне, открывать пошел я. Это прибыли Сол Пензер и Орри Кетер. Я проводил их в кабинет. Орри без стеснения сел, скрестил ноги, вытащил трубку и стал набивать ее табаком, в то время как Сол скромно примостился на краешке большого красного кожаного кресла.

– Конечно, я мог позвонить, – начал Сол, – но это оказалось сложновато, к тому же нам понадобились указания. Кажется, мы что-то нащупали, а может, и нет.

– Сын или мать? – спросил Вульф.

– Сын. Вы велели сначала заняться им. – Сол вытащил записную книжку и заглянул в нее. У него уйма знакомых. Вам краткий отчет или подробный?

– Сначала обрисуй в общих чертах.

– Хорошо, сэр. – Сол закрыл записную книжку. – Примерно половину своего времени он проводит в Нью-Йорке, остальную половину – где только душа пожелает. У него в Нью-Джерси свой самолет. Состоит членом только одного клуба, Гарвардского. За последние три года дважды задерживался за превышение скорости, первый раз…

– Не надо пересказывать всю биографию, – поморщился Вульф. – Только то, что может помочь.

– Да, сэр. Возможно, вас заинтересует вот это: в Бостоне ему принадлежит половина ресторана под названием «Новый Фронтир», который открыл в сорок шестом году его однокашник. Сперлинг-младший вложил в это предприятие около сорока тысяч – вероятно, отцовских, но это не…

– Ночной клуб?

– Нет, сэр. Первоклассное заведение, специализирующееся на морепродуктах.

– Убыточное?

– Нет, сэр. Наоборот. Ничего из ряда вон выходящего, однако процветает и в сорок восьмом принесло порядочную прибыль.

Вульф хмыкнул:

– Навряд ли тут может сыскаться повод для шантажа. Что еще?

Сол глянул на Орри:

– Расскажи про манхэттенский балет.

– Ладно, – согласился Орри. – Это танцевальная труппа, сколотили ее два года назад. Деньги дали Джимми Сперлинг и еще два типа. Я не успел выяснить, какова доля Джимми, но, если надо, могу. Танцуют всякую современную дребедень. В первый сезон они три недели выступали в какой-то дыре на Сорок восьмой улице, а потом свалили из города, чтобы попытать счастья в провинции, но тоже без особого успеха. А последний сезон открыли в ноябре в театре «Хералд» и продержались на сцене до конца апреля. Никто не сомневается, что все три спонсора отбили свои деньги и даже получили прибыль, но это еще надо проверить. В любом случае они не прогадали.

А вот это уже что-то новенькое. Одно дело, когда угрожают сообщить богатому папаше, что его сынок прогорел, но чтобы шантажировали парня, сколотившего состояние, – такого на моей памяти еще не было. Мне следовало слегка подкорректировать свое мнение о Джимми.

– Конечно, – продолжал Орри, – при слове «балет» сразу представляешь себе длинноногих красоток. В этой труппе с длинноногими красотками все в порядке, мы проверяли. Джимми интересуется балетом, иначе зачем ему вкладывать в него деньги? Когда он в Нью-Йорке, то ходит на балет по два раза в неделю. Кроме того, он лично интересуется тем, хорошо ли красоток кормят. Естественно, я решил, что напал на след и надо копать дальше, но пока не успел. Он любит красоток, а они любят его, но, если там и вышла какая-нибудь история, которую ему не хочется предавать огласке, надо подождать, я до нее еще не добрался. Продолжать поиски?

– Конечно, продолжай, почему нет. – И Вульф обратился к Солу: – Это все, что у вас есть?

– Нет, мы нарыли гораздо больше, – ответил Сол, – но вам это вряд ли понадобится, за исключением разве что одного момента, о котором я как раз хотел спросить. Прошлой осенью он перечислил двадцать тысяч долларов на счет КПБ.

– Что это?

– Комитет прогрессивных бизнесменов. Но это только вывеска для отвода глаз. Деньги пошли на президентскую кампанию Генри Уоллеса[7].

– Вот как? – Вульф немного приоткрыл глаза, которые до этого были почти закрыты. – Расскажи-ка поподробнее.

– Поподробнее не смогу, я выяснил это только днем. Очевидно, считали, что про пожертвование Сперлинга никто не знает, но кое-кому о нем все-таки стало известно. Думаю, что сумею выйти на этих людей, если вы скажете. Вот об этом я и хотел спросить. Мне удалось связаться с одним мебельным фабрикантом, который поначалу был сторонником Уоллеса, но позже с ним порвал. Он утверждает, что отлично знал про вклад Сперлинга. Говорит, что Сперлинг выписал именной чек на двадцать тысяч и однажды вечером, в четверг, отдал его человеку по имени Колдекотт, а на следующее утро явился в контору КПБ и потребовал чек обратно. Однако он опоздал, так как чек уже погасили. Здесь всплывает интересная подробность: этот человек уверяет, что с начала года при странных обстоятельствах мелькнули фотокопии трех разных чеков – вкладов других лиц. В их числе оказался и чек моего осведомителя, на две тысячи долларов, но имена двух других жертвователей он не назвал.

Вульф сдвинул брови.

– То есть он утверждает, что люди, руководившие этой организацией, сделали фотокопии чеков, чтобы использовать их в дальнейшем – при странных обстоятельствах?

– Нет, сэр. Он считает, что это сделал какой-то клерк – может, в личных целях, а может, шпионил на республиканцев или демократов. Мой осведомитель говорит, что теперь он политический отшельник. Ненавидит Уоллеса, но и республиканцев с демократами тоже не жалует. Заявил, что в следующий раз будет голосовать за вегетарианцев, при этом продолжает есть мясо. Я дал ему выговориться. Хотел узнать как можно больше, потому что если с чека Сперлинга-младшего тоже сделали фотокопию…

– Разумеется. Все правильно.

– Мне продолжать в том же духе?

– Обязательно. Выведай все, что можешь. Хорошо бы найти клерка, который сделал фотокопии. – Вульф повернулся ко мне. – Арчи! Ты знаешь этого юношу, Джимми, лучше нас. Он дурачок?

– Если раньше мне так казалось, – твердо ответил я, – то теперь уже нет. Конечно, его бостонский ресторан и манхэттенский балет не золотое дно, но все равно я его недооценил. Ставлю три к одному, что мне известно, где снимок чека Джимми. Он заперт в сейфе конторы «Мерфи, Кирфот и Рони».

– Скорее всего. Что-нибудь еще, Сол?

Теперь я бы не удивился, узнав, что Джимми заработал миллион, играя на скачках или заправляя птицефермой, но, судя по всему, до этого у него руки пока не дошли. Сол с Орри посидели еще немного, пропустив по стаканчику и обсудив, каким образом можно добраться до вышеупомянутого шпиона, а затем ушли. Проводив их, я вернулся в кабинет. Мои соображения о важности своевременно обнаруженных улик уже потеряли актуальность, и я решил оставить их при себе.

Я бы охотно отправился спать, чтобы дать отдых своим синякам и ссадинам, но на часах было всего полдевятого, к тому же средний ящик моего стола был под завязку набит распоряжениями и счетами, связанными с починкой крыши. Я выгреб все эти бумажки на стол и стал разбирать. Понемногу стало выясняться, что Вульф, оценивая ущерб, был не так уж далек от истины, а может, даже занизил его, не учтя расходы на замену нескольких редких гибридов, которые пострадали при обстреле, новыми. Увидев, чем я занимаюсь, Вульф предложил помочь, и я перенес счета на его стол. Однако я давно убедился, что совместить управление детективным агентством и разведение орхидей почти невозможно. Два этих занятия вечно норовят переспорить друг друга. Не успели мы даже вникнуть в бумаги, как у входной двери снова раздался звонок. Обычно после девяти вечера, когда Фриц переодевается в свои старые шлепанцы, обязанности швейцара ложатся на меня, поэтому открывать отправился я.

Я включил на крыльце свет, глянул сквозь одностороннюю стеклянную панель, открыл дверь, произнес: «Привет! Заходи», и Гвен Сперлинг переступила порог.

Я закрыл дверь и обернулся к ней:

– Пришла повидаться с червяком? – и показал рукой дорогу. – Сюда.

– Ты словно и не удивлен! – вырвалось у нее.

– Профессиональная выучка. Я притворяюсь, чтобы тебя поразить. На самом деле я прямо-таки ошарашен. Проходи же.

Гвен сдвинулась с места, и я последовал за ней. Она вошла в кабинет, сделала три шага, остановилась, и мне пришлось совершить обходной маневр, чтобы не врезаться в нее.

– Добрый вечер, мисс Сперлинг, – с выражением произнес Вульф. Он указал на красное кожаное кресло. – Это самое лучшее место.

– Разве я позвонила, перед тем как прийти? – спросила она.

– Вроде бы нет. Она звонила, Арчи?

– Нет, сэр. Просто она удивляется, что мы не удивлены.

– Понятно. Вы не присядете?

На какую-то секунду мне показалось, что Гвен сейчас развернется и выбежит из кабинета, как тогда, в отцовской библиотеке, но если у нее и возникло такое желание, она тотчас же его подавила. Гостья перевела взгляд с Вульфа на меня, скользнула глазами по моей расцарапанной щеке, но не удосужилась поинтересоваться, кто это сделал. Затем бросила свою меховую горжетку на желтое кресло, сама подошла к красному, села и сказала:

– Я пришла потому, что не могла заставить себя остаться дома. Мне надо кое в чем признаться.

О господи, подумал я. Надеюсь, она пока что не подписывала никаких заявлений. Вид у нее был растерянный, но не страдальческий, при этом освещении веснушки были почти не видны.

– Признание – вещь полезная, – заметил Вульф, – однако лучше признаваться тому, кому надо. Я действительно тот самый человек?

– Вы так расшаркиваетесь только потому, что я назвала вас червяком!

– Странный повод для расшаркиваний! В любом случае я не расшаркиваюсь. Просто пытаюсь помочь вам начать.

– Не нужно. – Гвен крепко стиснула руки. – Я уже решилась. Самоуверенная, пронырливая, ничтожная дура!

– Многовато прилагательных, – сухо проговорил Вульф. – Меня вы называете ничтожным, склизким, жалким червяком. Себя – самоуверенной, пронырливой, ничтожной дурой. Скажите просто: дура. Так почему вы дура?

– Потому. Из-за Луиса Рони. Я прекрасно понимала, что нисколько не влюблена, хотела немного проучить отца. Не затащи я его к нам, он не стал бы флиртовать с Конни Эмерсон, чтобы меня поддеть, Конни не стала бы с ним заигрывать и он бы не погиб. Даже если все, что вы насчет него говорили, правда, он погиб по моей вине. Что же мне делать?

Вульф хмыкнул:

– Боюсь, я что-то не совсем вас понимаю. Почему вы вдруг оказались виноваты в том, что мистер Кейн поехал на почту, а по дороге случайно сбил мистера Рони?

Она пристально посмотрела на него:

– Вы же знаете, что это неправда!

– Да, но вы-то не знаете… Или знаете?

– Конечно, знаю! – Она разжала стиснутые руки. – Может, я и дура, раз уж я так сказала, но я давно знакома с Уэбстером и понимаю, что он не мог такого натворить!

– От случайности никто не застрахован.

– Понятное дело, но я не об этом. Если бы он действительно сбил Луиса и увидел, что тот мертв, то сразу вернулся бы в дом, чтобы немедленно вызвать «скорую» и полицию. Вы ведь его видели. Неужели вы не поняли, что он за человек?

Это было что-то новенькое: Сперлинг пытается убедить Вульфа, что признание Кейна липовое.

– Да, – спокойно ответил Вульф, – думаю, я понял, что он за человек. А ваш отец знает, что вы здесь?

– Нет. Я… Я не хочу с ним ссориться.

– Но этого вряд ли удастся избежать, когда он узнает. Что заставило вас сюда приехать?

– Я собиралась еще вчера, но не решилась. Я трусиха.

– Значит, дура и трусиха. – Вульф покачал головой. – Не стоит так казниться. А что же сегодня?

– Я кое-что услышала. Ведь я ко всему прочему люблю подслушивать. Ребенком я часто подслушивала у дверей, но полагала, что давно избавилась от этой привычки. А сегодня мимоходом услышала, как Конни кое-что говорит Полу, притаилась за дверью и дослушала до конца.

– Что она сказала?

По лицу Гвен пробежала судорога. Я решил, что она сейчас разрыдается; так оно и случилось. Это никуда не годилось, потому что Вульф при виде женских слез терял голову.

Я прорычал:

– Ты для этого сюда явилась?

Она взяла себя в руки и спросила у Вульфа:

– Я обязана вам все рассказать?

– Нет, – отрывисто ответил он.

Естественно, это помогло. Она продолжила свой рассказ. Вид у нее был такой, будто она предпочла бы съесть мыло, однако сомнения остались позади.

– Они были в своей комнате, а я проходила мимо. Только подслушала я не случайно. Я специально остановилась и стала слушать. Не знаю, кто кого ударил, – у них не поймешь, пока не увидишь своими глазами. Но говорила она. Сказала, что видела, как Гудвин… – Гвен посмотрела на меня. – Это был ты.

– Моя фамилия Гудвин, – согласился я.

– Она сказала, что увидела, как Гудвин нашел у ручья камень, и попыталась зашвырнуть его в воду, но Гудвин ее оттолкнул. Потом добавила, что Гудвин забрал камень с собой, чтобы отдать Ниро Вульфу, и поинтересовалась у Пола, что он собирается предпринять, а он ответил: ничего. Тогда, сказала она, ей наплевать, что станет с ним, но она не позволит уничтожить свою репутацию, и тут он ее ударил – а может, наоборот, она его. Потом мне показалось, что кто-то из них подошел к двери, и я улизнула.

– Когда это произошло? – пробурчал Вульф.

– Незадолго до ужина. Папа только что вернулся домой, и я собиралась рассказать ему об этом, но передумала – я понимала, что это он заставил Уэбстера подписать признание. Папа такой упрямец – я наперед знала, что он скажет. Но и оставить все как есть тоже не могла. Луис погиб по моей вине, а после того, что вы о нем сообщили, дело было уже не в нем, а во мне. Наверное, это звучит очень эгоистично, но отныне я решила быть абсолютно честной всегда и со всеми. Мне надоело лицемерить. Вспомните, как я вела себя в день вашего приезда. Мне надо было позвонить Луису и сразу сказать, что я не хочу его больше видеть. Это было бы честно и соответствовало моим желаниям. Но нет, вместо этого я вызвала его по телефону сюда, чтобы все рассказать при личной встрече, – и к чему это привело? Признаюсь откровенно: я надеялась, что кто-нибудь подслушает нас по параллельному аппарату и все узнают, какая я замечательная и благородная! Я знала, что этим грешит Конни, а может, и кто-то еще. В общем, так и случилось – нас подслушали. Вы знаете, что из этого вышло. Можно сказать, я сама и послала его на смерть!

Она умолкла, чтобы перевести дух. Вульф заметил:

– Пожалуй, вы слишком много на себя берете, мисс Сперлинг.

– Мне не до шуток. – Она еще не закончила свою речь. – Я не могла признаться ни отцу, ни матери, ни даже сестре, потому что… Просто не могла, и все. Однако, собравшись отныне и навсегда стать честной, я не могла умолчать о худшем поступке в своей жизни. Тщательно все обдумав, я решила, что вы – единственный человек, который способен понять, что я имею в виду. В тот день, когда мы познакомились, вы сразу поняли, что я вас боюсь, и не преминули сказать об этом вслух. Думаю, вы первый, кто сумел заглянуть мне в душу.

Я с трудом удержался, чтобы не фыркнуть. Симпатичная веснушчатая девчонка, которая в моем присутствии заявила, будто Вульф заглянул ей в душу, – это переходило всякие границы. Если и было на свете что-то, в чем совсем не разбирался он, зато разбирался я, так это молоденькие девушки.

– И вот, – продолжала Гвен, – я приехала к вам и все рассказала. Я понимаю, что вы ничем не сумеете помочь, потому что папа заставил Уэбстера подписаться под признанием, а значит, дело закрыто. Однако я смутно ощущала потребность с кем-то поделиться, а после того как подслушала разговор Пола и Конни, поняла, что просто обязана это сделать. Но вы должны понять, что я совершенно честна перед вами. Знаете, если бы это случилось год или даже неделю назад, я притворилась бы, будто пришла только потому, что мой долг – помочь вам установить истинную причину смерти Луиса. Но если он, как вы нас уверяли, действительно был негодяем, о каком долге может идти речь? Просто если я действительно хочу стать безукоризненно честным человеком, надо начинать сейчас или никогда. Я больше не хочу никого бояться, даже вас.

Вульф покачал головой:

– Вы слишком многого от себя ожидаете. Я в два с лишним раза старше вас, и самоуважения у меня побольше, но даже я кое-кого боюсь. Не перестарайтесь. Честность состоит из множества слоев, не стоит непременно стремиться к самому глубокому. Что еще говорили мистер и миссис Эмерсон?

– Только то, о чем я уже рассказала.

– Больше ничего… м-м… содержательного?

– Я передала вам все, что слышала. Я не… – Она запнулась и сдвинула брови. – Неужели я не упомянула? Что он назвал ее идиоткой?

– Нет.

– Да, назвал идиоткой. Когда она заговорила о своей репутации. Сказал: «Ты идиотка! Чего уж там, сказала бы Гудвину прямо, будто это ты его убила. Или что знаешь, что я убил». Тогда она его ударила – или он ее.

– А потом?

– Не знаю. Я убежала.

– К тому моменту вы уже заподозрили мистера Эмерсона в убийстве мистера Рони?

– Но я… – Гвен была шокирована. – Я вовсе его не подозреваю. С чего вы взяли?

– Еще как подозреваете. Просто не осмеливаетесь себе признаться. Честность – это прекрасно, мисс Сперлинг, но существует еще и здравый смысл. Если я, по вашим же словам, действительно вас понимаю, вы думаете, что мистер Эмерсон убил мистера Рони за то, что тот флиртовал с миссис Эмерсон. Я в это не верю. Мне приходилось слышать мистера Эмерсона по радио, я встречался с ним у вас дома. С моей точки зрения, на бурный, необузданный, стихийный всплеск он не способен. Вы сказали, что в деле Рони я ничем не сумею помочь. А я убежден, что сумею, и намерен попытаться, но если только я поймаю себя на том, что всерьез обдумываю версию об убийстве на почве ревности, то сразу брошу это дело.

– Но если… – Гвен хмуро уставилась на него. – Если не ревность, то что же?

– Не знаю. Пока не знаю. – Вульф уперся руками в край стола, отодвинул кресло и встал. – Домой-то вы собираетесь?

– Да. Но…

– Тогда вам лучше поторопиться. Уже поздно. Ваше новоявленное пристрастие к честности весьма похвально, однако умеренность прежде всего. Будет честно, если вы признаетесь отцу, что побывали у меня, – вот вернетесь домой и все ему расскажете; но если вы так поступите, он решит, что вы помогли мне опровергнуть заявление мистера Кейна, а это неправда. Значит, честнее всего будет солгать, то есть сказать ему, что вы ездили к другу.

– А я так и сделала, – объявила Гвен. – Ведь вы на самом деле друг. Я хочу еще немного с вами поговорить.

– Не сегодня, – решительно возразил Вульф. – Я жду посетителя. Увидимся как-нибудь в другой раз. – И торопливо добавил: – Предварительно договорившись, конечно.

Бедняжке не хотелось уходить, но что она могла поделать? Я подал ей горжетку, она послушно поднялась, но, желая потянуть время, стала задавать разные вопросы, однако односложные ответы в конце концов вынудили ее уйти.

После ее ухода я тут же высказал Вульфу все, что о нем думаю.

– Счастье само идет к вам в руки, – с жаром восклицал я. – Может, она и не «Мисс Америка» сорок девятого года, но далеко не уродина, к тому же богатая наследница и без ума от вас. Забросите работу, начнете жить в свое удовольствие. А вечерами будете втюхивать ей, как хорошо вы ее понимаете, ведь ей, судя по всему, ничего другого и не надо. Наконец-то и вы попались на крючок. Самое время. – Я протянул ему руку. – Сердечно поздравляю!

– Заткнись! – Он посмотрел на часы.

– Еще минутку. Правильно вы ей наплели, что ждете посетителя. Самая подходящая тактика: распалите ее своей недоступностью…

– Ступай в постель. Я действительно жду посетителя.

Я пристально посмотрел на него:

– Снова женщину?

– На этот раз мужчину. Я сам ему открою. Убери со стола этот хлам и отправляйся спать. Сейчас же.

Подобное случалось не чаще двух раз за пять лет. Бывало, меня выставляли из комнаты, зачастую приказывали положить трубку, если я слушал по параллельному аппарату (когда речь шла о высоких материях, недоступных моему пониманию), но практически никогда не отсылали наверх, чтобы я даже одним глазком не мог взглянуть на посетителя.

– Мистер Джонс? – полюбопытствовал я.

– Сейчас же убери этот хлам!

Я сложил бумаги, разбросанные по его столу, и снова затолкал их в свой ящик, а потом заметил:

– Мне это не по душе, вы же знаете. Одна из моих обязанностей – защищать вашу жизнь. – Я подошел к сейфу. – Что, если, спустившись утром в кабинет, я найду вас бездыханным?

– Однажды так и случится. Но не теперь. Не запирай сейф.

– Здесь пятьдесят тысяч!

– Знаю. Не запирай.

– Ладно, как хотите. Пистолеты лежат во втором ящике моего стола, только они не заряжены.

Я пожелал ему спокойной ночи и вышел.

Глава девятнадцатая

Утром трех десятых от пятидесяти тысяч как не бывало. Пятнадцать тысяч долларов! Я поклялся себе, что, прежде чем настанет мой смертный час, непременно взгляну на мистера Джонса хотя бы издали. Нельзя упустить возможность взглянуть на типа, который требует за сдельную работу такие деньжищи, да еще и вперед.

Я проснулся в семь утра, проспав всего пять часов. Брать пример с Гвен и подслушивать у дверей я не стал, но и мирно посапывать в кроватке, пока Вульф в своем кабинете встречался с таинственной личностью, на которую мне запретили даже смотреть, тоже не собирался. Не раздеваясь, я взял пистолет, лежавший на столе, прошел по коридору и уселся на верхней ступеньке лестницы. Отсюда, с высоты двух пролетов, я слышал, как этот тип пришел, в прихожей раздались два голоса (один принадлежал Вульфу, другой его гостю), дверь кабинета захлопнулась, а затем в течение почти трех часов я с трудом улавливал лишь слабое бормотание, доносившееся снизу. Последний час мне приходилось предпринимать неимоверные усилия, чтобы не заснуть. Наконец дверь кабинета открылась и голоса стали громче, через полминуты посетитель удалился, и я услышал, как заработал лифт. Я тут же ретировался в свою комнату. Опустив голову на подушку, устроился поудобнее и тут же уснул.

По утрам я, как правило, появляюсь в кабинете не сразу – сначала мне надо полчасика посидеть в кухне с Фрицем, позавтракать, изучить утреннюю газету. Но в ту пятницу я первым делом заглянул в кабинет и отпер сейф. Вульф не тот человек, чтобы запросто расстаться с пятнадцатью тысячами, не имея ясного представления о том, для чего он это делает, поэтому мне показалось вполне вероятным, что ему в любой момент может понадобиться моя помощь. Когда пробило восемь и Фриц, относивший в комнату Вульфа поднос с завтраком, снова спустился вниз, я был уверен, что сейчас меня позовут на второй этаж. Ничего подобного. По словам Фрица, мое имя даже не упоминалось. В обычный час, без трех минут девять, уже сидя за своим столом в кабинете, я услыхал звук поднимающегося лифта. Судя по всему, Вульф снова вернулся к священному распорядку, согласно которому время с девяти до одиннадцати он проводил в оранжерее. Теперь, когда помощь со стороны уже не требовалась, они с Теодором управлялись там вдвоем.

Признаки жизни он подал только один раз. В девять с небольшим затренькал внутренний телефон. Звонил Вульф: он хотел знать, не пришел ли кто из ребят. Я ответил, что еще нет, и тогда он сказал, что, если придут, я должен отослать их восвояси. Я спросил: и Фреда тоже? Он ответил: да, это касается всех, без исключения. Я поинтересовался, будут ли для них новые указания; он сказал: нет, просто вели, чтобы уходили.

На этом наше общение закончилось. Я потратил два часа, разбирая утреннюю почту и наводя порядок в ящике с бумагами. В одиннадцать ноль две явился Вульф, пожелал мне доброго утра (от этого правила он никогда не отступал, даже если перед этим мы разговаривали по телефону), водворился за письменным столом и брюзгливо пробормотал:

– Вопросы есть?

– Нет, сэр, никаких.

– Тогда я хочу, чтобы мне никто не мешал. Никто.

– Да, сэр. Вам плохо?

– Да. Я знаю, кто убил мистера Рони, каким образом и за что.

– Знаете? И это причиняет вам боль?

– Да. – Он тяжело вздохнул. – Дьявольщина какая-то. Когда ты знаешь об убийце все, что тебе нужно знать, что, как правило, бывает легче всего доказать?

– Ну, это ясно. Мотив.

Он кивнул:

– Но не в данном случае. Я вообще сомневаюсь, что это возможно. Ты ведь знаешь, что в прошлом я уже прибегал к рискованным уловкам, правильно?

– Еще бы. Бывало, вы так рисковали, что мне начинали сниться кошмары.

– Так вот, все они ничто по сравнению с этой хитростью. Я разработал новый маневр и потратил на это пятнадцать тысяч долларов. Но если только мне удастся придумать что-нибудь получше, я без колебаний откажусь от него. – Он опять вздохнул, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и пробормотал: – Прошу меня не беспокоить.

Затем Вульф на девять с лишним часов погрузился в молчание. Кажется, после одиннадцати часов девяти минут вплоть до восьми двадцати вечера он в общей сложности произнес не более восемнадцати слов. В кабинете он сидел с закрытыми глазами, время от времени втягивая и выпячивая губы и глубоко вздыхая, от чего его грудная клетка увеличивалась в объеме дюймов на пять, не меньше. За обедом и ужином аппетит у него по-прежнему был отменный, однако никаких застольных бесед не велось. В четыре пополудни он, как всегда, на два часа поднялся в оранжерею, но когда мне понадобилось зайти туда, чтобы проверить кое-что у Теодора, Вульф неподвижно восседал в своем кресле в комнате с горшечными растениями, а Теодор обращался ко мне исключительно шепотом. Мне так и не удалось внушить Теодору, что, если Вульф поглощен своими мыслями, можно хоть криком кричать у него перед носом – он все равно не услышит; главное, не пытаться втянуть его в разговор.

Из восемнадцати слов, которые Вульф изрек в течение этих девяти часов, только девять (по слову в час) имели отношение к тому маневру, который он разрабатывал. Вскоре после ужина он пробормотал:

– В какое время мистер Коэн освобождается вечером?

Я ответил, что незадолго до полуночи.

Когда после ужина он перешел в кабинет и снова устроился в кресле, откинувшись на спинку и закрыв глаза, я подумал: «Господи, да ведь это будет последнее дело Ниро Вульфа. Он потратит на него всю оставшуюся жизнь». Днем я неплохо поработал и не видел смысла весь вечер просиживать задницу, прислушиваясь к его дыханию. Обдумав различные варианты, я решил заглянуть к Филу, поиграть на бильярде, и только было открыл рот, чтобы сообщить о своем намерении, как Вульф тоже заговорил:

– Арчи! Как можно быстрее вызови ко мне мистера Коэна. Пусть захватит с собой фирменный бланк и конверт «Газетт».

– Да, сэр. Вы уже созрели?

– Не знаю. Посмотрим. Вызывай.

«Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки», – мелькнуло у меня в голове. Я набрал номер, немного подождал – в это время в редакции вовсю кипела работа, готовился к выходу утренний номер – и наконец услышал голос Коэна:

– Арчи? Выпивку поставишь?

– Нет, – твердо ответил я. – Сегодня ты должен быть трезв как стеклышко. Когда сможешь подъехать?

– Куда?

– К Ниро Вульфу. Ему нужно кое-что тебе сообщить.

– Уже не успеем, – лаконично ответил Лон. – Если новость важная, говори прямо сейчас.

– Тут дело в другом. Материал пока сырой, но до того любопытный, что Вульф, вместо того чтобы послать мальчика на побегушках, то бишь меня, хочет встретиться с тобой лично. Так когда ты подъедешь?

– Я могу кого-нибудь послать.

– Нет. Нужен именно ты.

– Дело хоть стоящее?

– Да. Вполне.

– Тогда часа через три буду. Не раньше. Может, позже.

– Хорошо. Только никуда не заглядывай по дороге. У меня найдется и выпивка, и закуска. Ах да, прихвати с собой фирменный бланк и конверт «Газетт». У нас кончились канцелярские припасы.

– Хохмишь, значит?

– Нет, сэр. Нисколько. Может, даже получишь повышение.

Я повесил трубку и обратился к Вульфу:

– Если хотите, чтобы он был кроток и мил, и вам не жаль ради такого дела бифштекса, я велю Фрицу вытащить мясо из морозилки, чтобы оно начало оттаивать.

Он согласился, что бифштекса не жалко, и я отправился на кухню вести переговоры с Фрицем. Вернувшись в кабинет, я сел и еще некоторое время прислушивался к дыханию Вульфа. Минута за минутой, прошел целый час. Наконец он открыл глаза, распрямился и вынул из кармана какие-то сложенные бумаги, на поверку оказавшиеся листами, вырванными из его блокнота.

– Достань свою записную книжку, Арчи, – сказал он с видом человека, принявшего какое-то решение.

Я вынул из ящика стола книжку и снял с ручки колпачок.

– Если дело не выгорит, – сердито бросил он в мою сторону, будто я один был во всем виноват, – другого шанса у нас не будет. Я пытался устроить так, чтобы в случае неудачи мы могли пойти другим путем, но ничего не получается. Поймать его можно лишь этим способом, больше никак. Простая бумага, через два интервала, две копирки.

– Заголовок? Дата?

– Не надо.

Он мрачно воззрился на листы, которые вытащил из кармана.

– Пиши. – И принялся диктовать:

Девятнадцатого августа тысяча девятьсот сорок восьмого года в восемь часов вечера в гостиной на девятом этаже жилого дома на Восточной восемьдесят четвертой улице в Манхэттене собралось двадцать человек. Все они занимали высокие посты в Коммунистической партии США. На этой и ей подобных встречах разрабатывалась стратегия и тактика предвыборной кампании, которую проводили Прогрессивная партия и ее кандидат в президенты США Генри Уоллес. Слово взял высокий худощавый мужчина с темными стрижеными усиками:

«Никогда не забывайте, что Уоллесу нельзя верить. Ни по характеру, ни по своим умственным способностям он не заслуживает доверия. Мы можем рассчитывать на его тщеславие, с этим у него все в порядке, однако, поддерживая его, мы должны постоянно помнить, что он в любую минуту может выкинуть что-нибудь такое, что Ставка тут же отдаст распоряжение избавиться от него».

Словом «Ставка» верхушка американских коммунистов именует Москву или Кремль – вероятно, из предосторожности (хотя не ясно, зачем она нужна, если они и так пребывают на подпольном положении), а может, по застарелой привычке не называть вещи своими именами.

Затем выступил тучный мужчина с лысым черепом и пухлым лицом…

Часто сверяясь со своими бумагами, Вульф диктовал мне до тех пор, пока я не исчеркал тридцать две страницы своей записной книжки. Наконец он остановился, поджал губы, немного помолчал, а затем велел мне напечатать текст, что я и сделал, не забыв про два интервала. Заканчивая очередной лист, я передавал его Вульфу, и тот карандашом вносил изменения. Вообще он редко правил надиктованные им тексты, но данный случай, по-видимому, относился к разряду совершенно особых. И я был полностью с ним согласен. В этом тексте, который от страницы к странице становился все интереснее и интереснее, содержались такие подробности, знать о которых полагалось лишь лицам рангом никак не ниже заместителя комиссара, – конечно, если они соответствовали действительности. Мне очень хотелось прояснить последний пункт, но если работу предполагалось завершить до прихода Лона Коэна, времени на досужие разговоры у нас не было, и я удержался от вопросов.

Я давно уже вытащил из пишущей машинки последний лист, но Вульф все еще пыхтел над ним, когда раздался дверной звонок. Я вышел в прихожую, чтобы открыть Лону.

Когда мы познакомились, Лон числился рядовым сотрудником «Газетт», теперь же он был вторым человеком в отделе городских новостей. Насколько я знал, повышение почти не вскружило ему голову и у него появилась только одна небольшая странность: он завел в своем столе расческу и каждый вечер, после работы, перед тем как махнуть в любимое питейное заведение, долго и тщательно причесывался. Других недостатков за ним не водилось.

Он обменялся с Вульфом рукопожатием и обратился ко мне:

– Ну и плут! Ты же мне обещал… А, вижу, все есть. Привет, Фриц! Ты в этом доме единственный, кому я могу верить.

Он взял с подноса бокал, слегка поклонившись Вульфу, одним махом выдул треть содержимого и уселся в красное кожаное кресло.

– Бумагу я прихватил, – сообщил он. – Три листа. Получите ее, как только расскажете, как некто по имени Сперлинг сознательно и преднамеренно отправил на тот свет Луиса Рони.

– Именно этот сюжет, – отозвался Вульф, – я и хотел вам предложить.

Лон навострил уши.

– Сперлинг? – воскликнул он.

– Нет. Я неточно выразился. Имя пока подождет. Но об остальном мы побеседуем.

– Черт побери, уже полночь! Вы же не думаете…

– Не сегодня. И даже не завтра. Но когда я все выясню, вы первый получите информацию.

Лон внимательно посмотрел на него. Вошедший в эту комнату беспечный выпивоха на глазах превратился в хваткого репортера. Ради исключительного права на материал об убийстве Луиса Рони стоило на время забыть об отдыхе.

– Боюсь, одних бланков с конвертами вам будет маловато, – проговорил он. – Что, если я в придачу наклею марки?

Вульф кивнул:

– Этого хватит. Но я могу предложить кое-что еще. Как вам понравится предназначенная именно для вашей газеты серия статей, где со всеми подробностями будет рассказываться о собраниях руководителей американской Компартии?

Лон склонил голову набок.

– Вам не хватает только длинной белой бороды и красной шубы, – заявил он.

– Нет, я слишком толстый. Так вам интересно?

– Еще бы. А кто поручится за достоверность?

– Я.

– То есть вы подпишете статьи своим именем?

– Господи, ни в коем случае. Статьи будут анонимными. Но я предоставлю свои гарантии, если потребуется – письменные, что источник сведений надежен и заслуживает доверия.

– Кому и сколько придется заплатить?

– Никому платить не надо.

– Черт, вам и без бороды хорошо! О какого рода подробностях вы упоминали?

Вульф повернулся ко мне:

– Дай ему почитать, Арчи.

Я вручил Лону оригинальный экземпляр напечатанного мной текста, и он поставил бокал на стол рядом с собой, чтобы освободить руки. Всего у меня получилось семь страниц. Он начал мельком проглядывать текст, но постепенно углубился в чтение, а когда дошел до конца, вернулся к первой странице и перечел ее заново. Тем временем я опять наполнил его бокал и, зная, что Фриц сейчас занят, сам сходил на кухню за пивом для Вульфа. По дороге я решил, что мне тоже не помешает выпить, и захватил еще один бокал.

Лон положил бумаги на стол, увидел, что его бокал опять полон, и не заставил себя уговаривать.

– Горячий материальчик, – признался он.

– Пожалуй, хоть сейчас в печать, – скромно заметил Вульф.

– Это точно. А за клевету нас не привлекут?

– Никакой клеветы нет и не будет. Здесь нет ни имен, ни адресов.

– Ага, я заметил. Но иски все же не исключены. В случае чего вашему осведомителю придется давать показания в суде.

– Нет, сэр, – отрезал Вульф. – Мой осведомитель засекречен, таковым он и останется. Вы получите от меня гарантии, а также, если нужно, обязательство возместить оклеветанным лицам моральный ущерб, но и только.

– Что ж… – Лон сделал глоток. – Лично мне это по душе. Но у меня имеется начальство. В таких случаях решает оно. Завтра пятница, и… Господи помилуй, что это? Не говорите мне, что… Арчи, ты только глянь!

Мне в любом случае пришлось встать и подойти – я убрал бумаги, чтобы Фриц мог поставить поднос на стол. Зрелище действительно было великолепное. Сочный, подрумянившийся бифштекс был подан с поджаренными на гриле ломтиками сладкого картофеля, грибами и кресс-салатом. Витавший над блюдом изумительный аромат заставил меня пожалеть, что я не заказал Фрицу вторую порцию.

– Я понял, – сказал Лон, – все это мне только снится. Арчи, поклянись, что ты действительно мне позвонил и пригласил сюда. Ладно, продолжаю спать.

Он вставил нож в истекавший соком бифштекс, отрезал кусочек и широко раскрыл рот. Вслед за мясом туда же отправились ломтик картофеля и грибочек. Я смотрел на Лона, как смотрит собака, которой позволили подойти к обеденному столу. Наконец я не выдержал, сходил на кухню, принес оттуда тарелку с парой кусков хлеба и протянул ему.

– Давай-ка, братишка, делись. Тебе одному три фунта мяса нипочем не съесть.

– Да здесь не больше двух.

– Ладно заливать-то. Перекладывай мне на тарелку.

В конце концов, он находился в гостях, поэтому был вынужден уступить.

Когда немного погодя Лон ушел, на тарелке лежала лишь одинокая косточка, уровень жидкости в бутылке со скотчем опустился еще на три дюйма, фирменные бланки и конверты перекочевали в ящик моего стола и все договоренности были достигнуты – оставалось только дождаться, что скажет руководство «Газетт». Поскольку на носу были выходные, решение могло задержаться, но Лон считал, что у нас отличные шансы добиться одобрения к субботе и неплохие – к воскресенью. По его мнению, серьезным препятствием служил тот факт, что Вульф не гарантировал серию публикаций. Он твердо обещал дать две статьи и говорил, что, вероятно, будет третья, но дальше этого не пошел. Лон пытался выудить у него согласие минимум на шесть статей, но безуспешно.

Снова оставшись наедине с Вульфом, я выразительно посмотрел на него.

– Перестань таращиться, – буркнул он.

– Простите великодушно. Я тут занялся кое-какими подсчетами. Две статейки по две тысячи слов каждая, итого четыре тысячи слов. Пятнадцать тысяч долларов… Выходит, по три семьдесят пять за слово. Причем он даже не сам их писал. Если вы подались в литературные негры…

– Пора спать.

– Да, сэр. Когда напишем вторую статью, что дальше?

– Ничего. Будем сидеть и ждать. Проклятье, если это не сработает…

Он пожелал мне доброй ночи и направился к лифту.

Глава двадцатая

На следующий день, в пятницу, были надиктованы, отстуканы на машинке и выправлены еще две статьи. Вторая была отослана Лону Коэну, а третья заперта в нашем сейфе. В статьях описывались события начиная с дня выборов и до конца года, и хотя никаких имен и адресов там не было, почти все остальное рассказывалось без утайки. Я сам был заинтригован и с нетерпением ожидал продолжения.

Боссы Лона охотно согласились на предложенные Вульфом условия, включая гарантии против исков о клевете, но решили начать публикацию не раньше воскресенья. Заголовки на первой странице гласили:

МЕТОДЫ АМЕРИКАНСКИХ КОММУНИСТОВ КРАСНАЯ АРМИЯ В ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ ИХ ШТАБ-КВАРТИРА В США.

Затем шло вступление, набранное курсивом:

«Газетт» представляет первую из серии статей, рассказывающих о том, как американские коммунисты помогают России вести холодную войну и готовятся к реальным боевым действиям, если дойдет и до этого. Все факты подлинные. По понятным причинам имя автора публикаций не раскрывается, однако «Газетт» обладает достаточными гарантиями их достоверности. Мы надеемся продолжить эту серию и в дальнейшем ознакомить читателей с последними действиями красных, включая их тайные совещания до, во время и после громкого судебного процесса в Нью-Йорке. Вторая статья будет опубликована завтра. Не пропустите!

Ниже шел текст в том виде, в каком его надиктовал сам Вульф.

Я бы с удовольствием умолчал кое о чем, чтобы позднее представить замысел Вульфа в самом эффектном ракурсе, однако рассказываю все по порядку, как было на самом деле. Это относится к пятнице, субботе, воскресенью и понедельнику, до половины девятого вечера. Вы знаете все, что знал я, во всяком случае будете знать, когда я добавлю, что третья статья была закончена в воскресенье и отправлена Лону в понедельник к полудню, чтобы появиться во вторничном выпуске; что окончательный отчет Уэйнбаха о камне подтвердил первоначальные выводы; что больше ничего не предпринималось и что в течение этих четырех дней Вульф был как на иголках, чего за ним давненько не водилось. Я не имел ни малейшего представления, чего он хочет добиться, строча статьи за мистера Джонса и выбалтывая сокровенные тайны коммунистов.

Признаюсь, я силился в этом разобраться. К примеру, в пятницу утром, пока он пропадал в оранжерее, я тщательно пересчитал фотографии, лежавшие в ящике его письменного стола, но все они оказались на месте. Ни одна не исчезла. Действуя из самых лучших побуждений, я совершил еще пару попыток проникнуть в его замыслы, но безрезультатно. До самого понедельника я буквально вырывал из рук у почтальона письма, при каждом звонке опрометью бросался открывать, надеясь, что принесли телеграмму, и торопливо хватался за телефонную трубку: я решил, что статьи – это только наживка, а мы превратились в рыбаков, сидевших на берегу и тщетно надеявшихся, что сейчас начнет клевать. Но если клев ожидался в виде письма, телеграммы или телефонного звонка, то никакой рыбы нам не досталось.

Затем, в понедельник вечером, сразу после ужина Вульф в кабинете вручил мне исписанный листок из своего блокнота и спросил:

– Сможешь прочесть, Арчи?

Это был риторический вопрос: его почерк почти так же разборчив, как печатные буквы. Я прочел и сказал:

– Да, сэр, тут все ясно.

– Отпечатай этот текст на фирменном бланке «Газетт», включая подпись, как указано. Потом дай мне взглянуть. На том же фирменном конверте проставь адрес: мистеру Альберту Энрайту, Коммунистическая партия США, Восточная двадцатая улица, дом тридцать пять. Одна копирка, через один интервал.

– Можно допустить одну-две ошибки?

– Постарайся без них. Ты в Нью-Йорке не единственный, кто хорошо печатает.

Я придвинул к себе пишущую машинку, достал бланк, заправил его и начал стучать по клавишам. Вынув готовый текст, я прочел:

27 июня 1949 года

Дорогой мистер Энрайт!

Пишу Вам потому, что однажды встречался с Вами и два раза слышал Ваши выступления на митингах. Вы не узнали бы меня, даже если бы увидели, мое имя вам также ни о чем не скажет.

Я работаю в «Газетт». Разумеется, Вам известно о серии статей, запущенной нами в воскресенье. Я не коммунист, но поддерживаю многое из того, за что они выступают, и считаю, что с ними обходятся несправедливо. В любом случае я не выношу предателей, а человек, предоставивший «Газетт» материал для вышеупомянутых статей, безусловно, предатель. Полагаю, Вы имеете право знать, кто он такой. Я никогда его не видел, да и навряд ли он когда-нибудь появлялся в редакции, но мне известно, кто из журналистов с ним сотрудничает. По счастливой случайности мне в руки попала одна вещь, которая, думается, должна Вам помочь; прикладываю ее к этому письму. Судя по всему, она находилась в папке, которая была предоставлена нашему руководству в доказательство подлинности публикуемых материалов. Большего я Вам сказать не могу, иначе Вы сможете установить мою личность, а я этого не хочу.

Желаю дальнейших успехов в борьбе с империалистами, монополистами и поджигателями войны.

Ваш друг

Я встал, чтобы передать письмо Вульфу, затем снова сел за машинку и отстукал на конверте адрес. И хотя в письме не было допущено ни одной ошибки, тут меня бес попутал и вместо «Коммунистическая» я напечатал: «Коуммнистическая». Пришлось взять новый конверт. Но я не огорчился, так как был слишком взволнован. Через мгновение я узна́ю, какая фотография будет приложена к письму, если, конечно, старый бездельник не выставит меня вон.

К счастью, не выставил, хотя вполне мог. Он выдвинул ящик письменного стола, немного порылся в нем, протянул мне снимок и сказал:

– Приложи к письму. Брось в тот ящик, так чтобы сегодня дошло.

Это была лучшая из фотографий с изображением членского билета Коммунистической партии на имя Уильяма Рейнолдса, за номером 128–394. Я проводил снимок испепеляющим взглядом, вложил его в конверт, запечатал, наклеил марку и вышел из дома. Решив, что в моем состоянии не повредит свежий воздух, я отправился к станции метро «Таймс-сквер».

В тот вечер я больше не ждал от Вульфа никаких распоряжений; так оно и получилось. Спать мы отправились довольно рано. Раздеваясь у себя в комнате, я все еще строил предположения, не в силах изобрести ничего стоящего. Основная хитрость уже не составляла для меня загадки, но что должно было последовать дальше? Неужели опять будем сидеть и ждать у моря погоды? И если да, то каким образом откроется истинное имя Уильяма Рейнолдса; когда, зачем и кто это должен сделать? Накрывшись простыней, я выбросил эти мысли из головы, чтобы немного отдохнуть.

На следующий день, во вторник, до самого полудня и даже немного дольше мы действительно сидели и ждали, во всяком случае так это выглядело со стороны. Правда, скучать не пришлось, так как телефон разрывался от звонков. Утром в «Газетт» появилась третья статья, и редакция умоляла написать продолжение. Мне было велено увиливать до последнего. Еще не было и десяти, а Лон звонил уже дважды; потом последовала настоящая пулеметная очередь звонков: редактор отдела городских новостей, ответственный редактор, выпускающий редактор, издатель и прочая и прочая. Они так наседали, что я уже хотел сам настрочить статью, чтобы потом толкнуть ее за пятнадцать тысяч зеленых.

Когда вскоре после обеда телефон затрещал снова, я ни на секунду не усомнился, что это опять названивает кто-то из газетчиков, поэтому не стал тратить время на обычное приветствие, а просто брякнул:

– Да?

– Это дом Ниро Вульфа?

Этот скрипучий голос, звучавший как-то искусственно, был мне совершенно не знаком.

– Да. Говорит Арчи Гудвин.

– Мистер Вульф рядом?

– Да. Он занят. Кто говорит?

– Просто скажите ему: прямоугольник.

– Что? Повторите, пожалуйста, по слогам!

– Пря-мо-у-голь-ник. Прямоугольник. Скажите ему прямо сейчас. Его это заинтересует.

Связь прервалась. Я повесил трубку и повернулся к Вульфу:

– Прямоугольник.

– Что?

– Он так сказал, вернее, проскрипел. Просто попросил, чтобы я передал вам: «прямоугольник».

– Ага! – Вульф выпрямился, взгляд его прояснился. – Позвони в национальную штаб-квартиру Коммунистической партии США, номер: А-четыре-два-два-один-пять. Мне нужен мистер Харви или мистер Стивенс. Любой из них.

Я крутанулся на стуле и стал набирать номер. Через секунду у меня в ухе раздался приятный женский голос. Его благозвучность повергла меня в шок, да и вообще я несколько смутился, так как впервые в жизни разговаривал с женщиной-коммунисткой, поэтому пробормотал:

– Меня зовут Гудвин, товарищ. Можно позвать к телефону мистера Харви? С ним хочет поговорить мистер Ниро Вульф.

– Вы сказали – Ниро Вульф?

– Да. Детектив.

– Я слышала имя. Сейчас посмотрю. Не вешайте трубку.

Я стал ждать. Мне было не впервой висеть на линии, пока телефонистка или секретарь ходила смотреть, поэтому я откинулся на спинку кресла и устроился поудобнее, однако очень скоро мужской голос сообщил: «Харви слушает». Я дал знак Вульфу снять трубку параллельного аппарата, а свою вешать не стал.

– Как поживаете, сэр? – учтиво промолвил Вульф. – У меня большие затруднения, а вы можете мне помочь, если, конечно, захотите. Не могли бы вы приехать ко мне домой сегодня в шесть часов с одним из ваших коллег? Может быть, с мистером Стивенсом или мистером Энрайтом, если кто-то из них свободен.

– Почему вы думаете, что мы можем помочь? – поинтересовался Харви, отнюдь не грубо. У него был чуть хрипловатый негромкий бас.

– Не сомневаюсь, что можете. По крайней мере, я хочу спросить вашего совета. Это касается человека, которого вы знаете под именем Уильяма Рейнолдса. Он имеет отношение к расследованию, которым я сейчас занимаюсь. Дело это срочное. Вот почему мне нужно как можно скорее с вами повидаться. Времени совсем нет.

– Почему вы думаете, что я знаком с человеком по имени Уильям Рейнолдс?

– Ах, перестаньте, мистер Харви! Давайте сначала переговорим, а уж вы потом решите, знакомы вы с ним или нет. По телефону я ничего сообщить не могу, поскольку это не телефонный разговор.

– Не вешайте трубку.

На этот раз ждать пришлось куда дольше. Вульф терпеливо сидел, прижав трубку к уху, и я тоже. Через три-четыре минуты он заметно помрачнел, но тут на том конце провода снова зазвучал голос Харви, и Вульф начал постукивать указательным пальцем по подлокотнику.

– Если мы приедем, – спросил Харви, – кто там будет?

– Вы, разумеется, и я. А также мистер Гудвин, мой помощник.

– Больше никого?

– Нет, сэр.

– Хорошо. Мы будем у вас в шесть.

Я дал отбой и поинтересовался у Вульфа:

– У мистера Джонса всегда такой скрипучий голос? А пароль «прямоугольник», стало быть, означает, что письмо от «Друга» получено? А может, не просто получено, но и прочитано таким-то комиссаром?

Глава двадцать первая

Я так никогда и не увидел Альберта Энрайта, которому напечатал письмо, потому что мистер Харви прихватил с собой другого коллегу – мистера Стивенса.

Мне приходилось лично встречаться с одним или двумя высокопоставленными коммунистами, не меньше дюжины я видел на многочисленных газетных снимках и вовсе не ожидал, что наши посетители окажутся похожи на каких-нибудь заморских чудищ или ядовитых гадин, но все равно немного удивился. Особенно поразил меня Стивенс – немолодой, щуплый, бледнолицый человечек с жидкими каштановыми волосами, которые следовало подстричь еще неделю назад, и в очках без оправы. Имей я дочь-старшеклассницу, я бы предпочел, чтобы она, оказавшись ночью в незнакомой местности, спрашивала дорогу только у таких типов, как Стивенс. С Харви все казалось не столь однозначным: этот явно был помоложе и поздоровее, у него были внимательные зеленовато-карие глаза и правильные черты лица, но награждать его званием «Самого опасного человека месяца» я бы не торопился.

Они отказались от коктейлей и вообще от всякой выпивки, не стали усаживаться в креслах поудобнее. Харви своим хриплым баском объявил, что без четверти семь у них назначена следующая встреча.

– Постараюсь как можно короче, – заверил их Вульф. Он полез в ящик стола, вытащил оттуда одну из фотографий и протянул им. – Не желаете взглянуть?

Посетители привстали, Харви взял снимок, и оба принялись его рассматривать. Я подумал, что это переходит всякие границы. Кто я, в самом деле: ничтожный червяк? Когда Харви бросил снимок на стол, я все-таки подошел и взглянул на него, а потом возвратил Вульфу. Однажды он у меня поплатится за все свои идиотские шуточки. Но сейчас я прямо-таки остолбенел.

Харви со Стивенсом снова сели, даже не переглянувшись. Меня поразила такая сверхосторожность, но я предположил, что коммунисты, особенно высокого полета, рано усваивают эту привычку и доводят ее до автоматизма.

Вульф ласково проговорил:

– Интересное лицо, не правда ли?

Стивенс остался невозмутим и ничего не ответил.

– Кому как, – подал голос Харви. – Кто это?

– Мы только теряем время, – заметил Вульф уже не столь ласковым тоном. – Если у меня и были сомнения в том, что вы его знаете, их уже не осталось, ведь вас сюда привело его имя. Навряд ли вы примчались ко мне потому, что очень огорчились, узнав о моих затруднениях. Раз вы отрицаете, что знаете этого человека под именем Уильяма Рейнолдса, значит, вы зря приехали, так как нам не о чем больше говорить.

– Давайте порассуждаем отвлеченно, – спокойно ответил Стивенс. – Вам непременно надо, чтобы мы подтвердили, что знаем его как Уильяма Рейнолдса?

Вульф одобрительно кивнул:

– Идет. Тогда я все объясню. Надо сказать, что когда я несколько дней назад познакомился с этим человеком, его звали не Рейнолдс. Вероятно, вам известно его второе имя, но поскольку, общаясь с вами и вашими товарищами, он называл себя Рейнолдсом, мы тоже так будем его называть. Повстречавшись с ним меньше недели назад, я понятия не имел, что он коммунист; это выяснилось только вчера.

– Каким образом? – резко спросил Харви.

Вульф покачал головой:

– Боюсь, мне придется оставить это за скобками. За годы работы частным детективом я приобрел много полезных связей среди полицейских, репортеров, да самых разных людей. И вот что я вам скажу: мне думается, Рейнолдс совершил ошибку. Это всего лишь предположение, но предположение вполне разумное: он испугался. Почувствовал, что над ним нависла невообразимая опасность (виной тому был я), и натворил глупостей. Опасность эта заключалась в том, что ему грозило обвинение в убийстве. Он понимал, что обвинить его смогут, лишь если будет доказано, что он – коммунист. Решив, что я тоже это понимаю, он изобрел способ защитить себя, а именно – сделать вид, что под личиной коммуниста на самом деле скрывается злейший враг коммунизма, подкапывающийся под него изнутри. Как я уже сказал, это всего лишь предположение, но…

– Погодите-ка. – По-видимому, Стивенс никогда не повышал голос, даже если ему приходилось кого-то перебивать. – Мы, к счастью, еще не дожили до той поры, когда достаточно будет доказать, что человек – коммунист, чтобы стало понятно, что он убийца. – Стивенс улыбнулся, и, увидев эту гримасу, которую он выдавал за улыбку, я решил, что накажу своей дочери спрашивать дорогу у кого-нибудь другого. – Не так ли?

– Разумеется, – согласился Вульф. – Скорее наоборот. Коммунистам настоятельно рекомендуется осуждать бытовые убийства по личным мотивам. Но в данном случае все обстоит по-другому. Поскольку мы рассуждаем отвлеченно, попробую предположить, что вам известно о смерти человека по имени Луис Рони, который погиб под колесами автомобиля в загородном поместье Джеймса Сперлинга, а также о том, что в это время Уильям Рейнолдс находился совсем неподалеку. Что скажете?

– Продолжайте, – буркнул Харви.

– Что ж, не будем тратить времени на общеизвестные факты. Ситуация такова: я знаю, что мистер Рейнолдс убил мистера Рони. Я хочу, чтобы его арестовали и предъявили ему обвинение в убийстве. Но для того, чтобы его осудили, необходимо доказать, что он член Коммунистической партии, потому что только так можно будет установить мотив преступления. Вам придется принять это утверждение на веру; я не собираюсь открывать вам все свои карты. Ведь если я это сделаю, а вы все равно примете сторону мистера Рейнолдса, я окажусь в гораздо более затруднительном положении, чем сейчас.

– Мы не покрываем убийц, – добродетельным тоном провозгласил Харви.

Вульф кивнул:

– Надеюсь. Ведь это не только достойно порицания, но и бессмысленно. Вы понимаете, что я должен доказать отнюдь не причастность Уильяма Рейндолдса к Коммунистической партии (это не составило бы труда), а то, что именно Рейнолдс, кем бы он ни был, находился рядом с мистером Рони в момент его гибели. Я знаю только два способа этого достичь. Первый – арестовать мистера Рейнолдса, предъявить ему обвинение, привлечь к суду и показать, что его членство в Компартии имеет прямое отношение к преступлению. Вы и ваши товарищи – пятьдесят, сто, сколько потребуется, – будете вызваны в суд как свидетели обвинения, чтобы ответить на вопрос: «Являлся ли когда-либо подсудимый членом Коммунистической партии?» Те из вас, кто его знает, но ответит отрицательно, окажутся лжесвидетелями. Рискнете ли вы все (не большинство из вас, а все, без исключения) пойти на это? Стоит ли человек, совершивший убийство по личным мотивам, того, чтобы грудью встать на его защиту? Сомневаюсь. Если вы все же рискнете, тогда, боюсь, вам несдобровать. Лично я не премину осложнить вам жизнь.

– Не пугайте – пуганые, – заявил Харви.

– А второй способ? – спросил Стивенс.

– Второй гораздо проще для всех. – Вульф взял фотографию в руки. – Вы пишете на этом снимке свои фамилии. Я наклеиваю его на лист бумаги. Ниже вы приписываете: «На данной фотографии, где мы проставили свои фамилии, изображен Уильям Рейнолдс, известный нам как член Коммунистической партии США». Затем вы оба подписываетесь. И делу конец.

Стивенс и Харви впервые за все это время обменялись взглядами.

– Все это лишь отвлеченные рассуждения, – сказал Стивенс, – однако мы обязательно над ними подумаем.

– И долго вы будете думать?

– Не знаю. До завтра или до послезавтра.

– Меня это не устраивает.

– Идите к черту. – Харви вел себя вызывающе. – Вам-то что за дело?

– Ничего, – грустно проговорил Вульф, – просто я не люблю, когда убийцы разгуливают на свободе. Если мы прибегнем к простому способу и покончим с этим прямо сейчас, он окажется за решеткой еще до полуночи. Если отложим на потом… – Он пожал плечами. – Не знаю, что он предпримет в ответ, – может, и ничего…

Мне пришлось подавить ухмылку. С таким же успехом он мог спросить их, не хотят ли они дать Рейнолдсу отсрочку на день или два, чтобы он мог состряпать еще несколько статеек для «Газетт». К этому-то он их, собственно, и подводил. Зная, что сейчас у них на уме, я попытался прочесть на их физиономиях хоть какие-то признаки этого, но они были тертые калачи. На вид – обычные люди, размышляющие над отвлеченной проблемой, которая им не слишком по душе.

Наконец Стивенс заговорил все тем же тихим голосом:

– Так арестуйте его. Если простым способом не получится, попробуете другой.

– Нет, сэр, – решительно ответил Вульф, – без вашего заявления предъявить ему обвинение будет непросто. Можно, конечно, но придется повозиться.

– Вы сказали, – возразил Харви, – что, если мы подпишем вашу бумажку, для нас на этом все закончится, но это неправда. Ведь нам придется давать показания в суде.

– Возможно, – неохотно согласился Вульф, – но только вам двоим, как свидетелям обвинения, помогающим осудить убийцу, при самом доброжелательном к вам отношении. В противном случае вызовут не только вас, и если вы ответите, что не знаете его, тем самым вы станете на защиту убийцы просто потому, что он ваш товарищ. Это отнюдь не возвысит вас в глазах общественности, не говоря уж о проблеме лжесвидетельства.

Стивенс поднялся.

– Мы дадим ответ через полчаса, может быстрее.

– Хорошо. В гостиной звуконепроницаемые стены. Если угодно, можете подняться наверх.

– Мы лучше на улице. Идем, Джерри.

Стивенс направился к выходу. Я обогнал его, чтобы открыть дверь и выпустить гостей, а затем вернулся в кабинет. То, что я увидел по возвращении, заставило меня наконец открыто ухмыльнуться. Вульф достал из ящика стола лист бумаги и тюбик с клеем.

– Торопите события? – поинтересовался я.

– Еще чего! Наживка проглочена.

– Отбираете у детишек конфетку, – констатировал я. – Хотя, должен признаться, они далеко не детишки, особенно Стивенс.

Вульф хмыкнул:

– Он занимает третье место в американской коммунистической иерархии.

– С виду не скажешь, а по замашкам – вполне. Я заметил, что они даже не спросили, из чего вы заключили, что убийца Рейнолдс, – им на это плевать. Им нужно только одно: чтобы прекратили печатать статьи, а Рейнолдса сожгли на костре. Чего я никак не уразумею, так это почему они с ходу поверили анонимке? Даже не дали Рейнолдсу шанс оправдаться.

– Раздавать шансы – не в их обычае, – с презрением пояснил Вульф. – Да и как бы он доказал, что письмо лжет? Как бы он объяснил, откуда взялась фотография его членского билета? Ему оставалось бы только отпираться, а они бы ему все равно не поверили. Они никому не верят, особенно друг другу, и я их отлично понимаю. Пожалуй, не буду наклеивать снимок, пока они не напишут на нем свои фамилии.

В отличие от Вульфа, я вовсе не был уверен, что дело выгорит. Мне казалось, им придется выносить вопрос на заседание, а с этим за полчаса не управиться. Но, судя по всему, Вульф был лучше меня осведомлен о положении и полномочиях Стивенса. Я выпустил их из дому в шесть тридцать четыре, а в шесть пятьдесят две снова раздался звонок, и я отправился открывать. Прошло восемнадцать минут – правда, до ближайшей телефонной будки было всего полквартала.

Они не стали присаживаться. Харви стоял и глазел на меня, словно я чем-то ему не потрафил, а Стивенс подошел к столу Вульфа и объявил:

– Предложенная вами формулировка нас не устраивает. Мы предлагаем другую:

Как честные американские граждане, служащие общественному благу и идеалам подлинной демократии, мы полагаем, что любой преступник, вне зависимости от его политической принадлежности, должен быть наказан. Поэтому, в интересах справедливости, мы написали свои фамилии на помещенной выше фотографии, сим удостоверяя, что изображенный на ней человек известен нам как Уильям Рейнолдс. Он, по нашим сведениям, в течение восьми лет, вплоть до сегодняшнего дня, состоит членом Коммунистической партии США. Зная, что вскоре ему будет предъявлено обвинение в убийстве, исполнительный комитет Коммунистической партии исключает его из своих рядов.

Я записал на счет Стивенса одно очко. Он единым духом, ничего под рукой не имея, отбарабанил этот текст, будто давным-давно заучил его наизусть.

Вульф пожал плечами.

– Ну, если вы полагаете, что чем многословнее, тем лучше… Хотите, чтобы мистер Гудвин отпечатал заявление на машинке, или напишете сами от руки?

Я немало порадовался, когда Стивенс предпочел собственное перо. Для меня было бы честью отстукать столь патриотический текст, но с коммунистами надо держать ухо востро. Что, если кому-нибудь из них придет в голову вытащить из кармана анонимку и сличить ее с напечатанным заявлением? Даже невооруженным глазом будет легко заметить, что «н» в обоих случаях вываливается из строки, а «в» плохо пропечатывается. Поэтому я с удовольствием уступил Стивенсу свой письменный стол. Он настрочил заявление, подписался и вывел свою фамилию на снимке. То же сделал и Харви. Мы с Вульфом подписались как свидетели, затем Вульф перечитал текст. Открыв тюбик с клеем, который, как я уже упоминал, был у него в руке, он приклеил фотографию к верхней части листа.

– Можно на минуточку? – попросил Стивенс.

Вульф протянул ему бумагу.

– Вот что, – сказал Стивенс. – Мы отдадим заявление только после того, как вы гарантируете, что Рейнолдса задержат уже сегодня. Вы сказали: еще до полуночи.

– Все правильно. Его обязательно арестуют.

– Вы получите бумагу, как только это произойдет.

Я так и знал, что они все испортят. Будь это что-то более прочное, например камень, я попросту отнял бы его, даже если бы Харви бросился на подмогу товарищу.

– Тогда его не арестуют, – спокойно, без всякого огорчения в голосе, ответил Вульф.

– Почему?

– Потому что заявление – это ключ, которым я собираюсь его запереть. Иначе стал бы я все это затевать? Никогда! Сегодня вечером я кое-кого сюда приглашу, но не раньше, чем получу от вас этот документ. Осторожно, не помните его.

– Рейнолдс тоже здесь будет?

– Да.

– Тогда мы тоже придем и принесем его с собой.

Вульф покачал головой:

– Кажется, вы меня не слушаете. Бумага останется здесь, или вы будете выключены из процесса, пока вас не вызовут в суд для дачи показаний. Отдайте ее мне, и я с радостью приглашу вас с мистером Харви к себе сегодня вечером. Отличная идея! Вы не примете участия в разговоре, но сможете прекрасно устроиться в гостиной. Почему бы нет?

Это предложение решило исход дела. Они изо всех сил упирались, но, как сказал Вульф, наживка была проглочена. Они понятия не имели, что еще выболтает Рейнолдс в следующей статье, и хотели побыстрее упрятать его за решетку, а Вульф стоял на своем: без документа он и пальцем не шевельнет. Наконец он его заполучил. Было условлено, что к десяти часам они вернутся и будут дожидаться в гостиной, пока их не попросят присоединиться к остальным.

После ухода гостей Вульф спрятал бумагу в средний ящик стола.

– И зачем нам такая уйма фотографий, – заметил я. – Мистеру Джонсу они не понадобились. Ведь он его знал, ему довольно было одного взгляда. Да?

– Ужин на столе.

– Да, сэр. Забавное будет совпадение, если выяснится, что под личиной мистера Джонса скрывается Харви или Стивенс. Правда же?

– Нет, не правда. Посмотри потом в словаре значение слова «совпадение». Свяжись-ка лучше с мистером Арчером.

– Сейчас? Ведь ужин на столе.

– Звони.

Это оказалось не так-то просто. В приемной окружного прокурора в Уайт-Плейнс мне ответили, но помочь ничем не смогли. Тогда я позвонил к нему домой, где мне сказали, что Арчера не будет весь вечер, но где его искать, не сообщили. Я с трудом добился, чтобы ему срочно передали, что с ним желает связаться Ниро Вульф. Я дал отбой и откинулся на спинку кресла, приготовившись к ожиданию, которое могло продлиться от пяти минут до часа. Вульф сидел прямо, он хмурился, губы были поджаты; тем временем еда остывала. Наконец его вид начал всерьез действовать мне на нервы, и я решил предложить, чтобы мы переместились в столовую, но тут зазвонил телефон. Это был Арчер.

– В чем дело? – Он был немногословен и раздражен.

Вульф объяснил, что ему нужен совет.

– Насчет чего? Я ужинаю с друзьями. Нельзя подождать до утра?

– Нет, сэр. Я нашел убийцу Луиса Рони, у меня есть и доказательства. Хочу побыстрее с этим разделаться.

– Убийцу… – Короткая пауза. – Я вам не верю!

– Неудивительно, однако это правда. Сегодня вечером он приедет ко мне. Мне нужен ваш совет, как поступить. Я могу попросить инспектора Кремера из нью-йоркской полиции прислать человека, чтобы взять его под стражу, или же…

– Нет! Послушайте, Вульф…

– Нет, это вы послушайте. Вы хотите поужинать, я тоже хочу. Я бы предпочел, чтобы его арестовали именно вы – по двум причинам. Во-первых, он ваша законная добыча. Во-вторых, я хочу закрыть дело сегодня же, а для этого необходимо разобраться с признанием мистера Кейна. Это потребует присутствия не только мистера Сперлинга и мистера Кейна, но и всех, кто находился там в вечер убийства мистера Рони. Если приедете вы или пришлете кого-то вместо себя, они тоже будут вынуждены явиться. Лучше, если придут все; впрочем, при данных обстоятельствах вряд ли кто-то заупрямится. Вы можете собрать всех у меня к десяти часам?

– Господи, это немыслимо! Мне надо немного подумать…

– У вас была неделя для размышлений, но вы предпочли переложить свои обязанности на меня. Я выполнил работу за вас. Вы можете собрать всех у меня к десяти часам?

– Не знаю, черт подери! Вы загнали меня в угол!

– Хотите, чтобы я повременил денек-другой? Жду вас в десять, постарайтесь не задерживаться. Если приедете без остальных, вас не пустят; в конце концов, это не ваша территория, и вы здесь всего лишь гости. Если будете упрямиться, я передам убийцу нью-йоркской полиции.

И мы с Вульфом положили трубки. Он отодвинул свое кресло и поднялся.

– Не канителься с ужином, Арчи. Надо исполнить обещание, данное мистеру Коэну, так что тебе придется съездить к нему.

Глава двадцать вторая

Насколько я понимаю, коммунисты считают, что им в этой жизни досталось слишком мало, а капиталистам – слишком много. В тот вечер они с этой своей теорией произвели настоящее опустошение. Столик в кабинете ломился от разных напитков, сыров, орехов, домашних паштетов и печений, но ни один из собравшихся здесь тринадцати человек, включая нас с Вульфом, не проглотил и маковой росинки. На столике в гостиной красовался примерно тот же ассортимент закусок, но в меньших количествах, и Харви со Стивенсом на па́ру умяли практически все угощение. Заметь я это до их ухода, не преминул бы подпустить шпильку. Правда, у них было больше времени на еду, поскольку они явились первыми, ровно в десять часов, а кроме того, им было совершенно нечего делать – сиди себе и жди.

Кажется, я никогда не видел в нашем кабинете столько народу разом, если не считать встречи Лиги перепуганных мужчин. То ли Арчер прибегнул к давлению, то ли Вульф был прав, предполагая, что никто из собравшейся в Стоуни-Эйкрз компании не заартачится насчет приезда, но все они прибыли сюда. Я позволил гостям самим выбрать себе места по вкусу. Женщины семейства Сперлинг – мамаша, Мэдлин и Гвен – устроились на большой желтой кушетке, стоявшей в углу, то есть лицом к Вульфу, я поворачивался к ним спиной. Пол и Конни Эмерсон сидели рядышком на креслах возле глобуса, неподалеку от них расположился Джимми Сперлинг. Уэбстер Кейн и Сперлинг разместились у самого стола Вульфа. Окружной прокурор Арчер занял красное кожаное кресло; это место предложил ему я, решив, что он этого заслуживает. Тринадцать нас оказалось потому, что явились еще двое полицейских: Бен Дайкс, которого захватил с собой Арчер, и сержант Пэрли Стеббинс из манхэттенского убойного отдела, сообщивший мне, что его пригласили уэстчестерские ребята. Пэрли, мой давний друг, когда-то, впрочем, бывший недругом, притулился у двери.

События развивались стремительно. Когда все собрались, обменялись приличествующими случаю приветствиями и расселись по местам, слово взял Вульф. Он успел произнести всего одну фразу, когда Арчер нетерпеливо выпалил:

– Вы говорили, что убийца Рони тоже будет здесь!

– Он здесь.

– Где?

– Вы сами его пригласили.

Вполне естественно, что после такого начала уже никто не хотел угоститься ломтиком сыра или горстью орешков. И я их всех понимал, особенно Уильяма Рейнолдса. Некоторые не смогли молчать. Сперлинг и Пол Эмерсон оба что-то сказали, но я не расслышал, что именно, потому что в это мгновение у меня за спиной раздался голос Гвен, чистый и сильный, однако заметно дрожавший:

– Я сказала отцу то, что говорила вам тем вечером!

Вульф не обратил на нее никакого внимания.

– Дело пойдет быстрее, – заметил он Арчеру, – если вы не будете меня перебивать.

– Что за фиглярство! – зло усмехнулся Эмерсон.

Сперлинг и Арчер заговорили разом. Тут громкий голос, донесшийся откуда-то сбоку, заставил присутствующих повернуть головы назад. Это был сержант Стеббинс, занявший место возле двери. Все взоры устремились на него.

– Послушайтесь моего совета, – сказал он, – дайте ему договорить. Я из нью-йоркской полиции, а мы с вами сейчас находимся в Нью-Йорке. Мне уже доводилось его слушать. Если вы будете его донимать, он начнет мямлить и тянуть время, чтобы вас наказать.

– У меня нет ни малейшего желания тянуть время, – проворчал Вульф и повел глазами влево и вправо. – Если мне дадут высказаться, все пройдет очень быстро. Я собрал вас здесь из-за того, о чем говорил в Стоуни-Эйкрз восемь дней назад, в вечер убийства мистера Рони, в своей спальне. Тогда я принял на себя определенные обязательства и хочу довести до вашего сведения, что я их выполнил.

Он вновь завладел вниманием слушателей.

– Во-первых, я расскажу вам, почему решил, что мистера Рони убили не случайно, а намеренно. Пока считалось, что водитель заметил его слишком поздно, было трудно поверить, что мистер Рони не почувствовал приближения автомобиля, даже несмотря на сумерки и громкое журчание ручья, перекрывавшее шум машины, которая вряд ли могла разогнаться. Кроме того, на капоте не осталось никаких следов. Если бы машина врезалась в стоящего человека, на ее передней части вполне могла (хотя и не обязательно) остаться какая-нибудь отметина или несколько отметин.

– Вы все это уже говорили, – опять не удержался Арчер.

– Да, сэр. Повторение не займет много времени, если вы перестанете меня перебивать. Еще один момент, куда более существенный: почему тело утащили за пятьдесят с лишним футов и спрятали под кустом? Если произошел несчастный случай и виновный не хотел скрывать своего в нем участия, зачем он это сделал? Оттащить тело с дороги – это понятно, но не на пятьдесят же футов!

– Это вы тоже уже говорили, – возразил Бен Дайкс. – А я сказал, что и убийца мог оставить тело прямо у дороги.

– Да, – согласился Вульф, – но вы ошиблись. У преступника была веская причина переместить труп, чтобы его не заметили с дороги, если кому-то случится по ней проехать.

– Какая?

– Ему надо было обыскать тело. Тут мы переходим к подробностям, которых я вам не сообщил. Вы решили не показывать мне опись предметов, найденных при убитом, а я решил не рассказывать вам, что знаю, какую вещь забрал у него преступник. Я узнал об этом из другого перечня, который составил мистер Гудвин, обнаруживший тело.

– Какого черта он это сделал!

– Было бы лучше, – не свойственным ему угрожающим тоном проговорил Арчер, – сразу поведать нам об этом. Так что у него забрали?

– Членский билет американской Компартии на имя Уильяма Рейнолдса.

– Боже правый! – воскликнул Сперлинг, вскакивая с места. Другие тоже не смогли сдержать удивления. Сперлинг хотел сказать что-то еще, но Арчер его опередил:

– Как вы узнали, что билет был при нем?

– Его видел собственными глазами мистер Гудвин, а я видел сделанную с него фотографию. – Вульф поднял указательный палец. – Прошу вас, дайте мне спокойно досказать. Для этого мне придется вернуться назад, к вечеру прошлой субботы. Мистер Гудвин, якобы приглашенный в поместье погостить, в действительности представлял меня и действовал в интересах моего клиента, мистера Сперлинга. У него возникли основания полагать, что мистер Рони постоянно держал при себе какую-то вещицу, ни на секунду с ней не расставаясь. В гостиной подавали напитки. Мистер Гудвин подсыпал в свой бокал снотворное и подменил бокал мистера Рони, а сам пил из того, который предназначался для мистера Рони. К несчастью, выяснилось, что в тот, другой, бокал тоже подсыпали снотворное.

– Ах! – воскликнула за моей спиной Мэдлин.

Вульф хмуро посмотрел в ее сторону.

– Той ночью мистер Гудвин намеревался проникнуть в его комнату, чтобы выяснить, что за вещицу он прячет, но не сумел, поскольку пал жертвой чьих-то козней, в отличие от мистера Рони. Вместо того чтобы осушить свой бокал, мистер Рони вылил его содержимое в ведерко со льдом. Я все еще перечисляю причины, которые заставили меня предположить, что он погиб не в результате несчастного случая. И вот одна из них: в его выпивку что-то подсыпали, а он либо знал, либо догадывался об этом. Мистер Гудвин был оскорблен, а он не из тех, кто легко сносит оскорбления; кроме того, он по-прежнему желал узнать, что это за вещица. На следующий день, в воскресенье, он подстроил так, чтобы подбросить мистера Рони до Нью-Йорка, и договорился с одной знакомой парой (которая часто работает на меня), чтобы они устроили на дороге засаду и ограбили мистера Рони.

Тут уж не смолчал никто. Громче всех возмутился Пэрли Стеббинс, чей голос, перекрывший остальные голоса, донесся до меня с расстояния в двадцать футов:

– Господи! Неужто ты его стукнул?

Вульф сел и позволил присутствующим дать выход эмоциям. Через минуту он поднял руку.

– Я знаю, мистер Арчер, это тяжкое уголовное преступление. Когда мы закончим, вы на досуге сможете все хорошенько обдумать и решить, что с этим делать. Возможно, на ваше решение повлияет тот факт, что, если бы не это правонарушение, убийца мистера Рони так и не был бы найден.

Слушатели вновь притихли.

– Они забрали только деньги из его бумажника. Это было необходимо, чтобы придать ограблению достоверность (кстати, деньги впоследствии были потрачены на расследование обстоятельств его смерти – полагаю, он бы это одобрил). Но слушайте дальше. Мистер Гудвин обнаружил при мистере Рони вещицу, которую тот так тщательно прятал, и сделал с нее несколько фотоснимков, однако саму вещицу забирать не стал. Это был членский билет Компартии США на имя Уильяма Рейнолдса.

– Так, значит, я был прав! – завопил Сперлинг, не помня себя от восторга. – Все это время я был прав! – Он грозно глянул на Вульфа и проскрежетал: – Почему вы мне не рассказали? Почему не?..

– Вы глубоко заблуждаетесь, – грубо осадил его Вульф. – Наверное, вы отличный предприниматель, мистер Сперлинг, но разоблачение подпольных коммунистов лучше оставьте профессионалам. Умственная близорукость делает вас непригодным для этой работы.

– Но, – упирался Сперлинг, – вы ведь признали, что у него был партбилет…

– Я ничего не признавал, просто констатировал факт. Глупо, в самом деле, предполагать, что Уильям Рейнолдс и Луис Рони – непременно одно и то же лицо. По сути, этому противоречили сведения о Рони, которыми я располагал. В любом случае тот факт, что при нем находился партбилет, могут подтвердить три человека: в суде это будет для вас подспорьем, мистер Арчер. Личность Уильяма Рейнолдса (был ли то мистер Рони или другой человек) в то время представляла собой вопрос открытый.

Вульф выразительно развел руками:

– Но через двадцать четыре часа все выяснилось. Кто бы ни был Уильям Рейнолдс, скорее всего это был не Луис Рони. Мало того, резонно было допустить, что именно он и убил Рони: вне всякого сомнения, это он оттащил тело за куст, чтобы обыскать его, нашел и забрал партбилет. Сначала это была лишь робкая догадка, но на следующий день, во вторник, пришла новость, которая подкрепила мое предположение: оказалось, что Рони был сбит моим автомобилем. Значит, если Уильям Рейнолдс убил Рони и забрал свой партбилет, он был одним из обитателей поместья. И сейчас он находится среди нас.

По комнате прошел невнятный ропот, но и только.

– Тут что-то не так, – запротестовал Бен Дайкс. – С чего вы взяли, что именно Рейнолдс убил Рони и забрал партбилет?

– Ни с чего, – признался Вульф. – Это всего лишь предположения, а не выводы. Однако они взаимосвязаны: если одно из них окажется правильным, то другие тоже верны, и наоборот. Если преступник совершил убийство, чтобы обыскать тело и взять партбилет, значит, он хотел предотвратить разоблачение, потому что Рони, отнюдь не чуравшийся подобных методов, угрожал обнародовать его принадлежность к Компартии под именем Уильяма Рейнолдса. Так я рассуждал во вторник утром. Однако я был связан обязательством с моим клиентом, мистером Сперлингом, который не понял бы меня, поделись я своими умозаключениями с полицией. По крайней мере, сперва надо было попробовать во всем разобраться самому. Так я и решил поступить, но тут, – Вульф в упор посмотрел на Сперлинга, – влезли вы с этим идиотским признанием, которое вы силой вырвали у мистера Кейна. Осчастливили мистера Арчера, а от моих услуг отказались.

Он устремил взгляд на Кейна:

– Я вызвал вас сюда, чтобы вы публично отреклись от своего заявления. Итак? Вы готовы?

– Не делай глупостей, Уэб, – рявкнул Сперлинг. И бросил Вульфу: – Я ни к чему его не принуждал!

Бедняга Кейн, не зная, что сказать, промолчал. Несмотря на все хлопоты, которые он нам доставил, я искренне ему сочувствовал.

Вульф пожал плечами:

– И я уехал домой. Мне надо было подтвердить свои предположения или отказаться от них. Могло случиться так, что в момент гибели у мистера Рони не было при себе партбилета. В среду мистер Гудвин поехал в его квартиру и произвел тщательный обыск – на этот раз обошлось без кражи со взломом, мистер Стеббинс.

– Неужели? – проворчал Пэрли.

– У него имелся ключ, – пояснил Вульф, и это была чистая правда. – Партбилета там не оказалось, иначе мистер Гудвин непременно его отыскал бы. Зато он получил некие (не будем уточнять, какие именно) доказательства, что к мистеру Рони попали в распоряжение важные документы, с помощью которых он шантажировал одного или нескольких здесь присутствующих. Не важно, в чем состояли его требования, однако позвольте между делом заметить, что речь вряд ли шла о деньгах; скорее всего, он добивался поддержки или, по крайней мере, нейтралитета в своих ухаживаниях за младшей мисс Сперлинг. Еще одно…

– Что это были за доказательства? – перебил его Арчер.

Вульф покачал головой:

– Сейчас речь не об этом; если потребуется, в свое время вы их получите. Еще одно предположение, состоявшее в том, что, когда мистера Рони задавили, он находился не в вертикальном положении, также подтвердилось. Хотя машина не задела его голову, над правым ухом у него был огромный синяк; его заметил нанятый мною врач, и это отражено в официальном отчете. Следовательно, убийца не был столь глуп, чтобы пытаться сбить насмерть ловкого и сильного молодого человека. Гораздо правильнее было бы сначала напасть на него на подъездной аллее, оглушить и только затем переехать автомобилем. Если это…

– Нельзя спланировать нападение, – возразил Бен Дайкс, – если вы не уверены, что жертва окажется в нужное время в нужном месте.

– Верно, – согласился Вульф, – но я никогда не закончу, если вы будете требовать только факты и отвергать гипотезы. В доме у мистера Сперлинга целых двенадцать параллельных телефонов. Вполне вероятно, что, когда мисс Сперлинг позвонила мистеру Рони и попросила его в определенный час приехать в поместье, чтобы увидеться наедине, их разговор подслушали. Разумеется, это мог быть Уильям Рейнолдс; пусть сам попробует доказать, что он этого не делал. Во всяком случае, нападение уже не относится к области догадок. Благодаря блистательной находчивости мистера Гудвина его можно считать установленным фактом. В четверг он прочесал территорию поместья в поисках орудия, которым оглушили мистера Рони, и наконец в присутствии свидетеля обнаружил его.

– Ничего подобного! – раздался позади меня голос Мэдлин. – Я все это время не отходила от него ни на шаг. Он ничего не обнаружил!

– А вот и обнаружил, – сухо возразил Вульф. – На обратном пути он остановился у ручья и нашел камень. Вопрос о свидетеле и о доказательствах того, что этим камнем действительно ударили по голове человека, может подождать, но уверяю вас, в этом нет никаких сомнений. Даже если свидетельница рискнет пойти на лжесвидетельство, мы обойдемся и без ее показаний.

Он обвел глазами присутствующих.

– Хотя такие детали, как синяк над ухом и камень, являются значительным подспорьем и мистер Арчер будет рад воспользоваться ими в суде, сейчас для нас гораздо важнее другое. Я уже говорил, а теперь повторю: Уильям Рейнолдс, владелец вышеупомянутого партбилета, находится сейчас в этой комнате. Надеюсь, вы не будете возражать, если я умолчу о том, как я это узнал, главное, я предъявлю доказательства, но прежде мне хотелось бы устранить одно серьезное затруднение. Мистер Кейн, вы умный человек и понимаете, в каком положении я оказался. Если убийца мистера Рони будет отдан под суд, но его защита воспользуется подписанным вами признанием, а вы от него не отречетесь, дело развалится. Ответьте на вопрос: желаете ли вы превратиться в пособника коммуниста и убийцы? Не важно, кто он. Если вы не склонны верить тому, что он коммунист, учтите: пока судья и присяжные в этом не убедятся, опасность ему не грозит, поскольку на этом построено все обвинение. Но покуда не утратит силы ваше признание, даже арестовать его будет не так-то просто; мистер Арчер вряд ли осмелится выдвинуть обвинение.

Вульф вытащил из ящика стола бумагу.

– Я хочу, чтобы вы это подписали. Данный документ был напечатан мистером Гудвином сегодня вечером, перед вашим приходом. Он датирован сегодняшним числом. Здесь написано: «Я, Уэбстер Кейн, настоящим удостоверяю, что подписанное мною двадцать первого июня тысяча девятьсот сорок девятого года заявление, в котором я признаюсь, что, находясь за рулем автомобиля, случайно сбил насмерть Луиса Рони, не соответствует действительности. Я подписал его по настоянию Джеймса Сперлинга-старшего, а теперь отрекаюсь от него». Арчи!

Я встал, забрал у него документ и протянул Кейну, но тот не шелохнулся. Выдающийся экономист серьезно влип, и по его лицу было видно, что он это понимает.

– Уберите последнее предложение, – потребовал Сперлинг. – В нем нет никакой необходимости.

У него тоже был не самый счастливый вид.

Вульф помотал головой:

– Само собой, вам это не нравится. Придется смириться. На суде вы не сможете отпереться, так зачем же увиливать теперь?

– О господи! – Сперлинг был чернее тучи. – На суде! Черт меня побери, если все это не спектакль! И кто тут Рейнолдс?

– Я скажу вам не раньше, чем мистер Кейн подпишет этот документ… А вы его засвидетельствуете.

– И не подумаю.

– Да, сэр, засвидетельствуете. Вся эта заваруха началась, когда вам взбрело в голову разоблачить коммуниста. Вот он, ваш шанс. Неужто вы им не воспользуетесь?

Сперлинг свирепо взглянул на Вульфа, на меня, наконец, на Кейна. От ангельской улыбки, подумал я, не осталось и следа. Миссис Сперлинг что-то пробормотала, но никто не обратил на нее внимания.

– Поставь подпись, Уэб, – прорычал Сперлинг.

Кейн машинально протянул руку. Я дал ему журнал – подложить под бумагу – и свое перо. Он поставил крупную, размашистую подпись, и я передал документ председателю правления. На его подпись стоило посмотреть: «Джеймс У. Сперлинг» с таким же успехом можно было принять за «Лоусон Н. Спифшилл». Но я, и глазом не моргнув, забрал у него бумагу и вручил ее Вульфу, который мельком взглянул на подписи, положил документ под пресс-папье и вздохнул:

– Позови их, Арчи.

Я подошел к двери, ведущей в гостиную, и крикнул:

– Заходите, господа!

Я бы не пожалел пяти долларов, чтобы узнать, сколько времени и усилий они потратили, стараясь хоть что-нибудь расслышать из-за звуконепроницаемой двери. Это было невозможно. Они вошли, каждый сообразно своему характеру. Харви, сконфуженный и сразу ощетинившийся в присутствии стольких капиталистов, подошел к столу Вульфа, обернулся и смерил каждого тяжелым пристальным взглядом. Стивенса же интересовал только один человек – тот, которого он знал под именем Уильяма Рейнолдса; остальные в его глазах были лишь марионетками, не исключая и окружного прокурора. Его взгляд тоже был тяжел и пристален, но видел лишь одну мишень. Оба не пожелали занять отведенные им места.

– Пожалуй, – начал Вульф, – обойдемся без светских условностей. Один из вас прекрасно знает этих господ; у других вряд ли возникнет желание с ними знакомиться, да и они сами не жаждут вам представляться. Это высокопоставленные члены американской Компартии, не скрывающие своего членства в ней. В моем распоряжении имеется документ, подписанный этими господами сегодня вечером, – он помахал бумагой, – на котором наклеена фотография одного человека. Текст документа, написанный рукой мистера Стивенса, гласит, что человек, изображенный на снимке, уже восемь лет является коммунистом и зовут его Уильям Рейнолдс. Хотя бумага эта вполне убедительна сама по себе, мы с этими господами решили, что будет правильно, если они тоже придут сюда, чтобы лично опознать Рейнолдса. Вы как раз смотрите на него, не так ли, мистер Стивенс?

– Да, – ответил Стивенс, с холодной ненавистью уставившись на Уэбстера Кейна.

– Ах ты, иуда проклятый, – глухо проговорил Харви, также обращаясь к Кейну.

Растерянный и ошеломленный экономист молча переводил взгляд со Стивенса на Харви и обратно. Чтобы сделать первое признание, ему пришлось говорить, писать и подписываться, на этот раз он обошелся без слов. Его потрясенный вид все сказал за него, и каждый присутствующий мог убедиться в этом своими глазами.

– Уэб! – простонал Сперлинг. – Ради всего святого… Уэб!

– Вы потерпели крах, мистер Кейн, – ледяным тоном промолвил Вульф. – Теперь вам никто не поможет. Вы погибли как Кейн, потому что отныне на вас стоит клеймо коммуниста. Вы погибли как Рейнолдс, потому что ваши товарищи продали вас с потрохами, как могут продать лишь они. Вы погибли даже как двуногое животное, ведь вы совершили убийство. Последнее разоблачение – дело моих рук, остальное не так уж существенно. Дело закончено, и слава богу, потому что оно было нелегким. Он ваш, мистер Арчер.

Мне не потребовалось быть начеку, чтобы предотвратить возможные инциденты, ведь рядом были Бен Дайкс и Пэрли Стеббинс, а уж они не зевали. К тому же у меня было еще одно дело. Я придвинул к себе телефонный аппарат, набрал номер редакции «Газетт» и попросил Лона Коэна.

– Арчи? – В его голосе звучало отчаяние. – Выпуск уходит в печать через двадцать минут! Ну, что там?

– Порядок, сынок, – покровительственно ответил я. – Отправляйте.

– Без изменений? Уэбстер Кейн? Он арестован?

– Все по плану. За качество материала мы отвечаем. Да, кстати: если кого интересует место ведущего экономиста, у меня на примете есть вакансия.

Глава двадцать третья

Было уже далеко за полночь, и все разошлись, лишь Джеймс Сперлинг все еще торчал у нас. Он сидел в красном кожаном кресле, грыз орехи, пил виски и осмысливал произошедшее.

Разумеется, главное, что держало его здесь, была потребность восстановить пошатнувшееся самоуважение, прежде чем он поедет домой и ляжет в постель. Впрочем, после ужасного потрясения, которое он пережил, узнав, что столько лет пригревал на груди змею, это было не так-то просто. Кажется, чувствительнее всего его задел эпизод с первым признанием – тем, которое Кейн подписал под его нажимом. Он сознался, что самолично набросал черновик, – считал, что это настоящий шедевр, гордиться которым вправе даже председатель правления; и вот теперь выяснилось, что все это, за исключением крошечной детали (в действительности Рони, когда его задавила машина, не стоял, а лежал), было абсолютной правдой! Неудивительно, что это с трудом укладывалось у него в голове.

Сперлинг настоял на том, чтобы прокрутить все с самого начала. Даже пожелал знать, видел ли Кейн, что Рони вылил выпивку с подсыпанным в нее снотворным в ведерко со льдом. Разумеется, на этот вопрос мы ответить не сумели. На остальные Вульф отвечал охотно. Например, зачем Кейн подписал отказ от первого заявления, где утверждалось, что он сбил Рони ненамеренно? Затем, объяснил Вульф, что так велел ему сам Сперлинг. Последние надежды преступника были связаны с решимостью до последнего играть роль Уэбстера Кейна. Правда, не успел он и глазом моргнуть, как эти надежды развеялись под холодными злобными взглядами его бывших товарищей, но ведь он этого еще не знал, когда брал перо, чтобы поставить свою подпись.

Когда Сперлинг наконец откланялся, он уже немного пришел в себя, но я подозревал, что ему предстоит провести немало бессонных ночей, прежде чем кто-нибудь снова увидит его ангельскую улыбку.

На этом все и закончилось, не считая последствий. Любое дело об убийстве, словно воздушный змей, за которым волочится хвост, имеет последствия. Данное дело повлекло за собой три последствия: одно из них носило общественный характер, а два других – частный.

Итак, первое: в начале июля было объявлено, что контракт с Полом Эмерсоном радиостанцией продлен не будет. Мне посчастливилось узнать об этом чуть раньше, потому что я присутствовал при телефонном разговоре Вульфа с Джеймсом Сперлингом, который позвонил неделей раньше, чтобы сказать, что Корпорация континентальных шахт благодарит его за своевременное удаление из ее внутренних органов коммунистической опухоли и с радостью оплатит любой счет, если таковой будет выставлен. Вульф ответил, что охотно прислал бы счет, но не знает, как его озаглавить, а Сперлинг спросил, в чем заключается трудность. В том, ответил Вульф, что счет должен быть оплачен не долларами, а натурой. Сперлинг поинтересовался, что он имеет в виду.

– Я, как вы выразились, – пояснил Вульф, – удалил опухоль из ваших рядов. В ответ мне хочется, чтобы вы удалили опухоль из моего радиоприемника. В шесть тридцать я часто слушаю радио, но, даже настраиваясь на другую радиостанцию, все равно чувствую, что Пол Эмерсон где-то рядом, и это меня раздражает. Уберите его из эфира. Может, он найдет себе другого спонсора, хотя я в этом сомневаюсь. Перестаньте оплачивать эту чудовищную околесицу.

– Он очень популярен, – возразил Сперлинг.

– Геббельс тоже был популярен, – взвился Вульф. – И Муссолини.

Последовала короткая пауза.

– Я с вами согласен, – признался Сперлинг, – меня он тоже бесит. Думаю, всему причиной его язва.

– Так подыщите кого-нибудь поздоровее. Заодно и сэкономите. Если я пришлю вам счет в долларах, то скромничать не стану, уж больно много вы доставили мне неприятностей.

– Его контракт истекает на следующей неделе.

– Вот и отлично. Отпустите его на все четыре стороны.

– Что ж… Посмотрю. Мы тут у себя посовещаемся.

Вот так все и случилось.

Последствие номер два, уже частного свойства, также оказалось облечено в форму телефонного звонка, который раздался несколько недель спустя. Как раз вчера, спустя день после того, как Уэбстер Кейн, он же Уильям Рейнолдс, был признан виновным в убийстве первой степени, я приложил к уху телефонную трубку и снова услышал твердый, холодный, четкий голос, использовавший лишь самые изысканные выражения. Я сообщил Вульфу, кто это, и он снял трубку.

– Как поживаете, мистер Вульф?

– Неплохо, благодарю вас.

– Рад это слышать. Я звоню, чтобы поздравить вас. У меня свои каналы информации, и мне известно, как мастерски вы провели расследование. Я чрезвычайно признателен вам за то, что убийца этого славного молодого человека благодаря вашим усилиям понес заслуженное наказание.

– Моя цель состояла вовсе не в том, чтобы порадовать вас.

– Ну разумеется. Тем не менее я высоко ценю ваши усилия и отныне еще больше восхищаюсь вашими способностями. Я позвонил вам, чтобы сказать это, а также сообщить, что завтра утром вы получите еще одну посылку. В свете того, как все обернулось, ущерб, причиненный вашей собственности, представляется еще более огорчительным.

Связь прервалась. Я повернулся к Вульфу.

– Он явно экономит на звонках. Кстати, не возражаете, если буду называть его не Икс, а Имярек? Икс напоминает мне об алгебре, а с ней я никогда не ладил.

– От всей души надеюсь, – проворчал Вульф, – что нам вообще больше не придется о нем вспоминать.

Однако вспомнить пришлось уже на следующий день, когда принесли посылку. Ее содержимое представляло собой загадку, которая, возможно, так и останется неразгаданной. Действительно ли Икс располагал невероятным количеством каналов информации и точно знал, сколько Вульф отстегнул мистеру Джонсу, или то было простое совпадение, но в посылке оказалось ровно пятнадцать тысяч. В любом случае завтра я опять отправлюсь в один городок в штате Нью-Джерси, и тогда общая сумма, хранящаяся в тамошней сейфовой ячейке, приятно округлится. Имени, под которым я ее арендовал, называть не стану, могу только сказать, что это точно не Уильям Рейнолдс.

Последствие номер три носит даже не частный, а сугубо личный характер, и не исчерпывается одними только телефонными звонками, хотя и без них не обходится. Предстоящие выходные, которые я проведу в Стоуни-Эйкрз, не грозят мне никакими осложнениями, вроде выпивки с подсыпанным в нее снотворным, и с фотокамерами возиться я тоже не собираюсь. Недавно я перестал называть ее «мэм».

Убийство в оранжерее

Глава первая

Ниро Вульф сделал широкий шаг, чтобы перемахнуть лужу на обочине усыпанной гравием дорожки. Его левая нога опустилась на влажную траву. Он поскользнулся, покачнулся и отчаянно замахал руками, чудом удержав в вертикальном положении свое тело, вес которого перевалил за полтора центнера.

– Смертельный номер под куполом цирка, – восхищенно заметил я.

Босс кинул на меня полный ярости взгляд, отчего я почувствовал себя совсем как дома, хотя в данный момент мы были от него очень далеко. В то промозглое декабрьское утро мы целый час добирались на машине до северного Уэстчестера. Вульф расположился на заднем сиденье. Он свято верил в то, что, когда мы попадем в автокатастрофу (а это рано или поздно неизбежно случится), он потеряет меньше крови и переломает меньше костей, если будет сидеть сзади. На мой взгляд, достаточно глупо с его стороны. Так или иначе, мы наконец оказались неподалеку от деревушки Катон, нарушив границы частного владения некоего Джозефа Питкирна. Честно говоря, мы вторглись в его поместье без спросу. Разумеется, нам, как и подобает джентльменам, следовало подъехать к парадному входу этой просторной старинной усадьбы. Однако вместо этого, подчиняясь приказу Вульфа, я свернул с главной дороги, объехал дом сзади и остановил машину у обочины рядом с гаражом. Причина, в силу которой я проделал этот маневр, была достаточно простой: мистер Питкирн нас совершенно не интересовал и мы не собирались с ним встречаться. Мы намеревались кое-кого у него похитить.

– Вы блестяще устояли на ногах, – с одобрением в голосе сказал я Вульфу, – особенно если учесть, что вы не привыкли к суровым условиям сельского бездорожья.

Не успел он поблагодарить меня за комплимент, как из гаража навстречу нам вышел мужчина в заляпанном маслом комбинезоне. Судя по одежде, он явно был не тем человеком, которого мы собирались умыкнуть, однако Вульф пребывал в таком отчаянии, что решил не рисковать, и потому рассерженная гримаса на его лице сменилась выражением искреннего дружелюбия и расположения.

– Доброе утро, сэр, – промолвил Вульф.

– Ищете кого-нибудь? – кивнув в ответ, поинтересовался мужчина.

– Да. Нам нужен мистер Эндрю Красицкий. Это, случайно, не вы?

– Нет, не я. Меня зовут Нейл, Нейл Имбри. Я здесь и за дворецкого, и за шофера, и за монтера. Одним словом, мастер на все руки. А вы, похоже, коммивояжер? Или страховой агент?

Да уж, подумалось мне, стоит подъехать к черному ходу, и дворецкие уже принимают тебя бог весть за кого. Но если предположение Имбри и оскорбило Вульфа, то он даже виду не показал. Заверив дворецкого, что вовсе не является страховым агентом, он пояснил, что у него к Красицкому дело личного и весьма приятного свойства. Услышав это, Нейл отвел нас за гараж, где, судя по количеству дверей, могло разместиться пять автомобилей, и указал на извивавшуюся змеей тропинку, которая исчезала в кустарнике.

– Ступайте по этой дорожке, она выведет вас аккурат к коттеджу Эндрю. Он находится за теннисным кортом. Летом из-за листьев его и вовсе разглядеть нельзя, а сейчас вон, виднеется краешек. Вы наверняка застанете Эндрю: он небось дрыхнет, поскольку вчера до самой ночи дезинфекцией занимался. Я тоже порой баранку допоздна кручу, но мне потом днем отоспаться не дают. В следующий раз буду наниматься на работу – попрошусь садовником.

Поблагодарив дворецкого, Вульф двинулся по тропинке. Я шел следом, прикрывая тыл. Тучи для разнообразия решили на время перестать поливать нас дождем, но кругом все равно было очень сыро. И вот мы добрались до кустарника. Теперь приходилось постоянно нагибаться, чтобы не задеть ветки, готовые обрушить на нас ливень брызг. Мне-то что? Я молодой, гибкий, поджарый – для меня это плевое дело. А вот тучному Вульфу, в плотном твидовом пальто, шляпе и с тростью, постоянно лавировать было весьма непросто. Кустарник кончился, и мы оказались за теннисным кортом. После чего углубились в хвойную рощу, а затем вышли на прогалину, где и стоял коттедж.

Вульф постучал в дверь. Нам открыл блондин чуть старше меня, спортивного телосложения, с большими сияющими голубыми глазами на веселом смешливом лице. Честно говоря, я всегда считал, что, если я рядом, девушки должны смотреть только на меня, и очень изумлялся, когда происходило иначе. Впрочем, я бы не стал особенно удивляться, если бы рядом со мной оказался этот блондин. Вульф пожелал ему доброго утра и поинтересовался, не имеет ли честь видеть перед собой мистера Эндрю Красицкого.

– Да, это я. – Молодой человек чуть поклонился. – А могу я спросить… Боже, да ведь вы Ниро Вульф! Вы же Ниро Вульф, да?

– Да, – скромно признался мой босс. – Вы позволите войти, мистер Красицкий? Мне бы хотелось кое о чем с вами поговорить. Я написал вам письмо, но не получил ответа. Вчера я попытался дозвониться, но…

– Все в порядке, – перебил блондин Вульфа, – я уже принял решение!

– Да ну? И какое же именно?

– Я согласен! Я как раз написал вам письмо.

– И когда вы сможете приехать?

– Когда скажете. Хоть завтра. У меня очень толковый помощник, который займет здесь мое место.

Вместо того чтобы запрыгать от радости, Вульф поджал губы и втянул носом воздух. Мгновение спустя он произнес:

– Черт побери! Да позволите вы мне, наконец, войти? Я хочу сесть.

Глава вторая

Реакция Вульфа была вполне естественной. Да, совершенно верно, он только что услышал прекрасную новость, но одновременно с этим понял, что если бы остался дома, то с тем же успехом узнал бы обо всем завтра утром, получив почту. Понятно, что после такого удара ему захотелось сесть. Вульф просто ненавидит выходить из дома и потому крайне редко показывает нос на улицу. Он предпочел бы оказаться в одной комнате с тремя-четырьмя врагами, нежели целый час трястись в автомобиле по ухабам.

Увы, в данном случае у него не осталось иного выхода. Обстоятельства, как говорится, приперли его к стенке. Дело в том, что в старом особняке из бурого песчаника на Тридцать пятой улице живут четыре человека. Во-первых, сам Вульф. Во-вторых – я, Арчи Гудвин. Мне приходится помогать Вульфу не только в детективных расследованиях, но буквально во всем, вплоть до того, что я иной раз исполняю обязанности привратника. В-третьих, Фриц Бреннер, наш повар, дворецкий и камердинер. И наконец, Теодор Хорстман – хранитель и защитник десятков тысяч орхидей, что произрастают в расположенной на крыше оранжерее. Именно у этого четвертого обитателя дома и случилась неприятность, в результате чего теперь нас осталось только трое. Из Иллинойса пришло известие, что мать Теодора тяжело больна, так что он должен немедленно приехать. Теодор укатил на первом же поезде. И если раньше, до отъезда садовника, Вульф проводил в оранжерее по четыре часа в день, наслаждаясь отдыхом, но при этом делая вид, что работает там не покладая рук, то теперь ему и впрямь приходилось там пахать до седьмого пота. Мы с Фрицем помогали чем могли, но какие из нас садоводы? Поняв, что толку от нас мало, Вульф немедленно принялся подыскивать Теодору замену, рассылая повсюду объявления об открывшейся вакансии. Особенно бурную деятельность он развил после того, как получил от Теодора весточку. Тот извещал, что не знает, когда вернется: может быть, через неделю, а может – и через полгода. Объявления Вульфа не остались без ответа, но все соискатели вызывали у него серьезные сомнения. Он никак не мог решиться доверить им редчайшие экземпляры орхидей, среди которых было немало гибридов. При этом Вульфу уже доводилось слышать об Эндрю Красицком, которому удалось скрестить два редких вида орхидей. Когда же он узнал от Льюиса Хьюита, что Красицкий проработал у того три года и прекрасно себя зарекомендовал, Вульф принял решение. Задавшись целью во что бы то ни стало заполучить замечательного садовника, Вульф сперва написал ему, но не получил ответа. Попытался дозвониться – опять неудача. Затем предпринял еще одну попытку связаться с Красицким по телефону, но результат оказался аналогичным. Оставался, как вы понимаете, один-единственный выход. Вот почему тем промозглым декабрьским утром Вульф, дойдя до отчаяния, раздраженным тоном приказал мне идти в гараж и готовить машину. Когда я подкатил к крыльцу дома, он, преисполненный мрачной решимости, уже стоял на тротуаре в шляпе, пальто и с тростью. Умри, но своего добейся! Генри Стэнли, отправившийся в африканские джунгли на поиски Ливингстона, и в подметки не годился Вульфу, принявшему решение поехать в Уэстчестер за Красицким.

И вот те на! Красицкий заявляет, что уже написал ответ с обещанием приехать! Его слова оказались для бедняги страшным разочарованием.

– Я хочу сесть, – твердым голосом повторил Вульф.

Однако сесть ему так и не пришлось. Разумеется, Красицкий ответил, пожалуйста, мол, заходите и чувствуйте себя как дома, но упомянул при этом, что ему придется нас ненадолго оставить, поскольку он как раз сейчас собирался идти в оранжерею. Услышав это, я предложил Вульфу вернуться домой и заняться делом. У нас ведь как-никак своя оранжерея имеется. Тут Вульф вспомнил о моем существовании, представил меня Красицкому, и мы обменялись рукопожатием. После чего наш новый знакомый сказал, что у него зацвел фаленопсис, и поинтересовался, не хотим ли мы на него взглянуть.

– Какой вид? – ревниво спросил Вульф. – У меня их восемь.

– Очень редкий! – В голосе Красицкого слышались нотки снобизма. Я и не думал, что он присущ садовникам. – Фаленопсис Сандера. Целых девятнадцать побегов.

– Святые небеса, – с завистью промолвил Вульф, – я желаю на них взглянуть.

Таким образом, мы так и не сели отдохнуть. В машину мы тоже не вернулись. Впрочем, какая разница – в любом случае Красицкий бы с нами прямо сейчас не поехал. Садовник повел нас по уже знакомой дорожке в обратном направлении. Приблизившись к усадьбе и пристройкам, мы свернули влево, на тропинку, огибавшую кусты и живые бордюры из многолетних растений. Они сейчас стояли абсолютно нагие, без листвы, но при этом все равно были аккуратно подстрижены. По пути мы встретили какого-то парнишку в радужной рубашке, который подкладывал торф под кустарник.

– С тебя причитается, Энди! – крикнул он. – Как видишь, снега пока нет!

– Обратись к моему адвокату, Гас, – осклабился Красицкий.

Подъезжая к поместью, мы не увидели оранжерею, да и не могли ее увидеть. Как оказалось, она располагалась с противоположной, южной стороны. Даже в промозглый декабрьский день оранжерея эта производила сильное впечатление: сама усадьба на ее фоне выглядела несколько бледно. Мощный фундамент под стать самому особняку, куполообразная стеклянная крыша – оранжерея была высокой, просторной и красивой. С одной стороны к ней примыкал крытый шифером одноэтажный домик. Как раз к нему и шла тропинка, по которой нас вел Красицкий. Всю стену дома опутывал плющ, а дубовая дверь была отделана железом. На ней красовалась здоровенная табличка. Заключенная в рамочку надпись была выполнена красной краской, буквами, такими большими, что можно было прочесть и за двадцать шагов:

ОПАСНО!

НЕ ВХОДИТЬ!

ДВЕРЬ К СМЕРТИ!

– Не слишком-то любезное приветствие, – пробормотал я себе под нос.

А Вульф, склонив голову, посмотрел на табличку и спросил:

– Цианистый газ?

Красицкий, сняв табличку, вставил ключ в замочную скважину и покачал головой:

– Цефоген. Ничего страшного, все в порядке, мы проветривали несколько часов. Надпись на табличке излишне образна, даже поэтична, но она уже была, когда я устроился на работу. Насколько я понимаю, ее сделала сама миссис Питкирн.

Оказавшись внутри оранжереи, я первым делом тщательно принюхался. Цефоген – средство для окуривания, которое использовал в своей оранжерее и Вульф, поэтому я знал, сколь смертельно опасен данный препарат. Однако я ощутил лишь едва заметный запах этого фумиганта, и потому с чистым сердцем продолжил дышать и дальше. Внутри домика располагались кладовка и подсобка. Вульф тут же принялся осматриваться.

– Вы уж простите, – вежливо, но при этом торопливо промолвил Эндрю, – но после окуривания я по утрам всегда запаздываю…

Вульф, сама любезность, проследовал за садовником в оранжерею. Я поплелся вслед за ними.

– Здесь располагается холодная комната, – пояснил Красицкий, – потом идет теплица, а за ней – третье помещение, со средним температурным режимом. Оно примыкает к оранжерее. Мне надо перекрыть вентиляцию и включить кое-какую автоматику.

Владения садовника впечатляли, однако мне, человеку, привыкшему к образу жизни Вульфа, который возводил порядок в абсолют, показалось, что как раз порядка здесь и не хватает. Затем мы проследовали в теплицу, и там я всласть насладился радующим душу зрелищем: выражением лица Вульфа, когда он разглядывал фаленопсис Сандера с девятнадцатью побегами. Я редко видел, чтобы глаза его так горели от восхищения и зависти. Не буду отрицать, цветы и впрямь оказались хоть куда. Ни на что не похожие, совершенно особенные: ярко-розовые лепестки с коричнево-фиолетово-желтыми разводами.

– Это ваши орхидеи? – жадно поинтересовался Вульф.

– Они принадлежат мистеру Питкирну, – пожал плечами Энди.

– Меня не волнует, кому они принадлежат. Кто их вырастил?

– Я. Из семян.

– Мистер Красицкий, позвольте пожать вам руку, – пророкотал Вульф.

Энди милостиво разрешил это сделать, после чего отправился в соседнее помещение, видимо для того, чтобы отключить остальные вентиляторы. Вульф задержался в теплице еще на несколько минут. Вдоволь наглядевшись на фаленопсис, он двинулся следом. В следующей комнате царил еще больший беспорядок: на мой взгляд, там был сущий винегрет из самых разных растений, начиная от фиолетовой герани и заканчивая растущим в кадке неизвестным деревцем, усыпанным невероятным количеством крохотных беленьких цветочков. Если верить табличке, это чудо называлось сериссой вонючей. Я ее понюхал, но ничего не почувствовал. Тогда я растер один из цветков пальцами, поднес их к носу и втянул воздух. Больше вопросов насчет названия у меня не возникало. Как назло, сок впитался в кожу, поэтому мне пришлось вернуться в подсобку, где была раковина, и вымыть руки с мылом.

Когда я вернулся обратно, Энди как раз собирался продемонстрировать Вульфу еще одно свое достижение:

– Разумеется, вам доводилось слышать о тибухине семидекандра? Иногда ее еще называют плерома мекантрум или плерома грандифлора…

– Конечно, – заверил садовника Вульф.

Бьюсь об заклад, он слышал эту тарабарщину впервые в жизни.

– Так вот, – продолжил Энди, – у меня имеется двухлетний экземпляр. А вырастил я его из побега. Сейчас цветок всего два фута высотой, а уже пошли ветки. Листочки не овальные, а круглые, такие необычные… Погодите, я вам сейчас покажу, я убрал растение подальше от света…

Он подошел к зеленой занавеске, прикрывавшей до самого пола длинный выступ, располагавшийся вдоль стены на уровне пояса. Приподняв занавеску за край, садовник присел на корточки и залез в нишу под выступом, так что голова и плечи скрылись из виду. Вдруг он замер. Прошла секунда, другая, а Энди по-прежнему оставался неподвижен. Наконец он выбрался, стукнувшись головой о бетонный выступ, выпрямился и застыл, словно сам был из бетона. Лицо садовника покрывала мертвенная бледность, а глаза были закрыты.

Тут мы зашевелились, и он поднял веки. Увидев, что я потянулся к занавеске, Красицкий прошептал:

– Не смотрите, не надо. Хотя нет, смотрите. Пожалуй, вам лучше это увидеть.

Я приподнял занавеску, заглянул в нишу и… застыл, точь-в-точь как перед этим Энди. Наконец я пришел в себя, выбрался обратно, в отличие от садовника избежав столкновения с выступом, и, повернувшись к Вульфу, сообщил:

– Там труп. Труп женщины.

– Мне кажется, она умерла, – прошептал Энди.

– Ну да, я же и говорю: труп, – согласился я. – Мало того, тело успело окоченеть.

– Проклятье! – прорычал Вульф. – Только этого нам еще не хватало!

Глава третья

А теперь позвольте вам кое-что объяснить. Несмотря на то что частный детектив, в отличие от полицейского или адвоката, не дает клятву служить закону, он действует на основании лицензии, которая накладывает на него определенные обязанности. Я не был исключением, поскольку в моем кармане лежало удостоверение частного детектива на имя Арчи Гудвина. Однако в тот самый момент, когда я стоял там, в оранжерее, и переводил глаза с Вульфа на Красицкого и обратно, я думал вовсе не о своих профессиональных обязанностях. В голове у меня вертелась лишь одна мысль: как же нам все-таки не везет. Ну почему Вульф даже до Уэстчестера за садовником толком прокатиться не может, не наткнувшись при этом на труп? Тогда я еще не знал, что убийство это самым тесным образом связано с поисками садовника, которые развернул мой босс, а потому не усмотрел причинно-следственной связи, посчитав все простым совпадением.

Энди продолжал стоять неподвижно, словно статуя. Вульф двинулся к выступу.

– У вас не получится так низко нагнуться, – предупредил я.

Он все же попробовал, убедился в моей правоте, опустился на колени и поднял занавеску. Я присел рядом на корточки. Света было мало, но его вполне хватало для того, чтобы все осмотреть. Наверняка смерть исказила черты женщины, но не слишком. У покойной были изящные руки и красивые светло-каштановые волосы. Одета она была в синее украшенное узором платье из искусственного шелка. Несчастная лежала, вытянувшись на спине, открыв рот и широко распахнув глаза. Кроме трупа, в нише ничего не было, разве что опрокинутый горшок восьми дюймов в поперечнике, из которого торчало растение с практически полностью отломанной веткой. Вульф подался назад и встал. Я последовал его примеру. За все это время Энди не сдвинулся с места.

– Она умерла, – произнес садовник, на этот раз громким голосом.

Вульф кивнул и заметил:

– А ваше растение тоже сильно пострадало. Ветка безнадежно сломана.

– Что? Какое еще растение?

– Ваша тибухина.

Энди нахмурился, покачал головой, будто проверяя, крепко ли она сидит на плечах, снова присел на корточки перед занавеской, поднял ее, и его голова и плечи опять исчезли в нише. Нам с Вульфом следовало предупредить его, чтобы он ничего не трогал, но мы не стали этого делать, тем самым махнув рукой на свои профессиональные обязанности. Когда Красицкий выбрался из ниши, мы поняли, что он не просто кое-что тронул на месте преступления, но стащил улику. В руке он сжимал отломанную ветку тибухины. Средним пальцем садовник выкопал в грядке лунку, воткнул туда ветку, а затем утрамбовал почву.

– Это вы ее убили? – резко спросил Вульф.

С одной стороны, он поступил правильно, задав этот вопрос, а с другой стороны – не очень. Да, он вывел Энди из транса, и это было просто прекрасно, но одновременно у несчастного садовника явно возникло желание от души врезать Вульфу. Он быстро и решительно направился к нему, но, во-первых, проход между грядками был слишком узок, а во-вторых, на пути Красицкого стоял я. Бить меня ему определенно не хотелось, поскольку садовник понимал, что я дам сдачи. Он остановился прямо передо мной: грудь в грудь, глаза в глаза.

– Не дергайтесь понапрасну, вам это не поможет, – раздраженно произнес Вульф. – Завтра вы собирались приступить к работе у меня. В оранжерее. И что мне теперь прикажете делать? Бросить вас здесь с трупом. Нет, это не вариант. Вы окажетесь за решеткой, прежде чем я доберусь до дома. Понимаю, вам пришелся не по нраву мой вопрос, но сегодня вам его еще неоднократно зададут, и всякий раз придется отвечать.

– О господи! – ужаснулся Энди. – Ну и влип же я!

– Согласен. Так что давайте для начала ответьте мне. Итак, это вы ее убили?

– Нет. Боже упаси, я никого не убивал!

– Кто эта женщина? Вы знаете ее?

– Да… Это Дини. Дини Лауэр. Сиделка миссис Питкирн. Мы собирались пожениться. Вчера – господи, это было лишь вчера! – я сделал Дини предложение, и она ответила, что согласна. И вот теперь я стою здесь. – Энди поднял ладони с растопыренными пальцами и потряс ими. – Я стою здесь! Что же мне теперь делать?

– Для начала успокоиться, – посоветовал я.

– Сейчас вы пойдете со мной, – сказал Вульф, протиснувшись мимо меня. – В подсобке я видел телефон, однако прежде чем им воспользоваться, мы немного потолкуем. Арчи, ты останешься здесь.

– Я сам здесь останусь, – отрезал Энди. Теперь вид у него был уже не такой безумный, как прежде, но садовник все еще был очень бледен, а на лбу сверкали капельки пота. – Я останусь здесь, – повторил он.

У меня ушло добрых две минуты на то, чтобы убедить Энди уступить эту честь мне. Наконец Красицкий двинулся прочь. Следом за ним пошел Вульф. Через стекло я видел, как они миновали теплицу и холодную комнату и скрылись в подсобке, прикрыв за собой дверь. Я оказался в одиночестве, хотя в оранжерее невозможно почувствовать себя одиноким. Помимо того, что ты находишься в компании цветов и других растений, тебя окружают стеклянные стены, сквозь которые ты видишь всю округу. Ну и, соответственно, сам я тоже был очень хорошо виден. Эта деталь позволила мне сделать первый вывод: преступник не мог спрятать в нишу тело Дини Лауэр в промежутке между семью часами утра и пятью часами вечера. Я тут же задался вопросом: а была ли девушка еще жива в тот момент? В поисках ответа я присел на корточки и поднял краешек занавески. Раньше в оранжерее у Вульфа мы использовали цианистый газ и никофен, а четыре года назад нам установили баллон с цефогеном. Когда это произошло, я специально изучил соответствующую литературу, в которой помимо всего прочего описывалось, что произойдет с человеком, проявившим небрежность в обращении с этим смертельным газом. Я еще раз с особой тщательностью осмотрел лицо и горло Дини, что позволило мне сделать второй вывод: девушку убил именно цефоген. Поскольку бедняжка, будучи в здравом уме, никак не могла сама залезь в нишу и улечься в ней, я принялся искать на голове следы удара: шишку или кровоподтек. Но ни того ни другого не обнаружил.

Когда я выпрямился, кто-то забарабанил костяшками пальцев по дереву. Раздался приглушенный голос:

– Энди!

И снова, на этот раз погромче:

– Энди!

Голос доносился из-за деревянной двери, которая находилась в противоположной части комнаты, примыкавшей к стене усадьбы. Грядки заканчивались примерно в двадцати футах от двери, образуя площадку, покрытую циновкой в обрамлении кадок и горшков с разросшейся зеленью. Стук возобновился, теперь он был гораздо сильнее, а голос звал Энди еще громче прежнего. Я подошел к двери и обратил внимание на три обстоятельства: во-первых, она открывалась наружу; во-вторых, была заперта изнутри на мощный латунный засов, а в-третьих, края этого засова, в тех местах, где он примыкал к косяку, были залеплены белой лентой.

Голос и стук становились все настойчивей. Я решил, что лучше не общаться через запертую дверь, тем более что я был здесь абсолютно посторонним человеком. С другой стороны, если я буду стоять столбом, непрошеный гость наверняка попытается проникнуть в оранжерею через другой вход, ведущий в подсобку, а я знал, что Вульф терпеть не может, когда ему мешают. Приняв во внимание все эти обстоятельства, я счел за лучшее пообщаться с человеком, который звал Энди.

Отодвинув засов, я чуть приоткрыл дверь, проскользнул наружу и тут же снова ее прикрыл, прижавшись к ней спиной.

– Вы кто такой, черт подери? – раздался голос.

Так, наверняка это Джозеф Питкирн, собственной персоной. Я оказался не в холле и не в вестибюле, а в огромной гостиной его дома. Я сразу понял, что передо мной хозяин усадьбы, хотя Питкирн не был настолько известен, чтобы все узнавали его с первого взгляда. Дело в том, что, когда мы приступили к операции по переманиванию садовника, я навел о Джозефе кое-какие справки. Я узнал, что он любитель гольфа, бездельник в третьем поколении, стригущий купоны, а кроме того, мне удалось раздобыть описание его внешности. Да одного только носа в данном случае было вполне достаточно! Его свернули на правый бок в результате случайного удара железной клюшкой во время игры в гольф.

– Где Энди? – сурово спросил Питкирн, так и не дав мне возможности ответить, кто, черт подери, я такой.

– Меня зовут… – начал я.

– Мисс Лауэр здесь? – требовательно поинтересовался он.

В первую очередь мне нужно было выиграть время для Вульфа. Поэтому на злобный взгляд плебея я ответил улыбкой истинного аристократа и тихо промолвил:

– Дойдите до дюжины, и я начну отвечать.

– До дюжины чего?

– Вопросов. Или, если хотите, давайте я вас тоже поспрашиваю. Вам доводилось слышать о Ниро Вульфе?

– Конечно. А он тут при чем? Он вроде как орхидеи разводит, да?

– Можно сказать и так. Как говорит сам Вульф, дело не в том, кому принадлежат орхидеи, главное – кто их вырастил. И представьте, какая у нас приключилась история. Теодор Хорстман, наш садовник, проводил в оранжерее по двенадцать часов в день, но потом у него приболела мать и ему пришлось поехать к ней. Вчера как раз исполнилась неделя, как он отбыл. Мистер Вульф помыкался-помыкался, а потом решил переманить у вас Энди Красицкого. Как вы, наверное, помните…

Вопреки ожиданиям, прервал меня вовсе не Джозеф. Как оказалось, мы с ним в гостиной были не одни. Я с опозданием заметил, что позади Питкирна стояли двое: девушка и молодой человек. Кроме них, слева от хозяина поместья застыла женщина в форме горничной – я не назвал бы ее юной, однако она еще вполне могла нравиться мужчинам. Ну и, наконец, справа от себя я обнаружил Нейла Имбри, по-прежнему одетого в замасленный комбинезон. Итак, мой безудержный поток пустословия прервал не Питкирн, а девушка, которая буквально накинулась на меня:

– Хватит здесь стоять столбом! Ишь, перегородили дорогу! Отойдите от двери! Там что-то случилось? Дайте посмотреть! Пустите! – Она схватила меня за рукав, чтобы оттащить в сторону.

– Осторожнее, Сибби! – крикнул молодой человек, не двинувшись с места. – Это, должно быть, Арчи Гудвин. Он не посмотрит, что ты женщина: ударит и глазом не моргнет!

– Тихо, Дональд! – резко бросил Джозеф. – Сибилла, будь любезна, веди себя более сдержанно. – Его холодные серые глаза так и впились в меня. – Вас действительно зовут Арчи Гудвин и вы работаете на Ниро Вульфа?

Я подтвердил, что это именно так.

– Вы утверждаете, что приехали поговорить с Красицким?

– Не поговорить с ним, а забрать его у вас. – Я рассчитывал, что такой ответ спровоцирует затяжной спор – мне ведь надо было выиграть время. Однако Джозеф не клюнул на мою приманку.

– Допустим. И что же, вы считаете, будто это дает вам право вломиться ко мне в дом и забаррикадировать эту дверь?

– Нет, что вы, – горячо возразил я. – Позвольте мне все объяснить. Красицкий сам пригласил меня в оранжерею. Там я и стоял, когда вы вдруг начали его звать и стучать в дверь. Энди в тот момент был занят с мистером Вульфом. Я глянул на дверь, увидел, что она заперта на задвижку, и решил, что вы имеете полное право войти в свою собственную оранжерею. Ну, я ее и открыл. А вы говорите, что я забаррикадировался. Вот мы и подходим к сути вопроса. Не буду спорить, я веду себя странно. Боюсь, причина моего странного поведения неким образом связана с мисс Лауэр, с которой я, позвольте заметить, не знаком. Одним словом, позвольте полюбопытствовать: почему вы спрашиваете, здесь ли мисс Лауэр. Мистер Питкирн, почему вы задали этот вопрос?

Джозеф сделал один широкий шаг и вплотную подошел ко мне.

– С дороги, – произнес хозяин поместья. В его голосе слышалась угроза.

Я покачал головой, по-прежнему улыбаясь рафинированной улыбкой аристократа. Питкирн протянул руки, чтобы оттолкнуть меня в сторону. К этому моменту я уже решил, что не допущу превращения холодной войны в горячую, поскольку численный перевес был на стороне Джозефа: к нему на помощь в любой момент могли прийти Дональд и Нейл Имбри. На крайний случай я был готов поделиться с Питкирном кое-какими фактами, и уже открыл было рот, но тут необходимость в этом отпала. В тот самый момент, когда мои мышцы рефлекторно напряглись, почувствовав прикосновение рук Джозефа, с улицы донесся рокот моторов. Имбри, стоявший в двух шагах от окна, выглянул наружу. И, повернувшись к хозяину поместья, пояснил:

– Полиция штата, мистер Питкирн, – целых две машины.

Я сразу понял, что беседа Вульфа и Энди оказалась краткой и безрезультатной. Вульф, не откладывая дела в долгий ящик, обратился в полицию. Так он поступал, только когда у него не оставалось другого выхода.

Глава четвертая

Пять часов спустя, в три пополудни, Ниро Вульф, сидя на самом приличном стуле, который нашелся для него в подсобке, предпринял последнюю отчаянную попытку выправить ситуацию.

– Можете обвинить Красицкого в чем угодно, кроме предумышленного убийства, – настойчиво уговаривал он полицейских. – Я согласен на любой залог – тут же внесу необходимую сумму. Риск минимальный. Вы же сами меня потом еще будете благодарить, когда в конце концов получите факты и пустите их в ход.

Но трое мужчин в ответ дружно покачали головами. Решение их было окончательным.

Первый сказал:

– Советую вам махнуть на это дело рукой. Поищите другого садовника, не успевшего замарать себя убийством.

Это был Бен Дайкс, начальник следственного отдела округа.

Другой мужчина раздраженно произнес:

– Будь моя воля, вам бы пришлось вносить залог за самих себя. Я бы отправил вас за решетку как ключевых свидетелей.

Это был лейтенант Кон Нунан из полиции штата. Он с самого начал вел себя как последний козел. Отношение к нам изменилось только после приезда окружного прокурора, прекрасно помнившего, какую неоценимую помощь мы оказали ему в расследовании одного дела.

Третий мужчина заключил:

– Бесполезная затея, Вульф. Конечно, мы с радостью выслушаем все то, что вам удастся узнать.

Это был Кливленд Арчер, окружной прокурор Уэстчестера. При других обстоятельствах он бы непременно пошел нам навстречу, но не сейчас, когда столкнулся не просто с убийством, но с убийством, связанном, пусть даже и косвенно, с Джозефом Питкирном.

– В чем, интересно, еще мы можем обвинить Красицкого, если как раз и имеем дело с предумышленным убийством? – продолжил Арчер. – Впрочем, я не утверждаю, что дело закрыто и готово к передаче в суд. Завтра будет новый день – нам нужно прояснить кое-какие моменты, и мы это непременно сделаем. Но пока мне представляется, что убийца – садовник.

Наконец мы остались наедине с представителями закона. Вульф, как я уже упоминал, сидел на самом лучшем стуле, который только удалось найти, я примостился на заставленной горшками скамейке, а остальные стояли. Труп давно увезли, скрылась из виду орда криминалистов. Полиция задала всем обитателям поместья тысячи вопросов, получила тысячи ответов, запротоколировала показания и увезла Энди Красицкого, пристегнув его наручниками к одному из детективов. Действовали копы быстро и ловко.

У Вульфа с самого завтрака маковой росинки во рту не было, за исключением четырех бутербродов и трех чашек кофе. И сейчас босс пребывал в еще большем отчаянии, чем мрачным утром, когда садился ко мне в машину. Энди Красицкий, можно сказать, был уже у него в руках, и вот теперь он упустил его.

Дела у подозреваемого складывались не лучшим образом. Все в один голос показали, что садовник с первого взгляда по уши втрескался в Дини Лауэр. Девушка появилась в поместье два месяца назад: ее наняли ухаживать за миссис Питкирн, которая свалилась с лестницы и повредила себе позвоночник. Гас Требл, помощник Энди, тот самый парнишка в радужной рубашке, которого мы встретили по дороге в оранжерею, горой стоял за своего шефа, но даже он подтвердил: Красицкий был без ума от Дини. Кроме того, Гас показал, что Дини дала Энди от ворот поворот, причем в очень категоричной форме. Я подумал, что если помощник садовника действительно искренне сочувствовал Красицкому, то поступил не слишком разумно, рассказав об этом эпизоде.

Естественно, неизбежно возникал вопрос: с какой стати Энди вдруг понадобилось избавляться от Дини в тот самый день, когда она, уступив его ухаживаниям, наконец согласилась выйти за него замуж. Ответ был простой: а кто сказал, что она и впрямь согласилась? Только сам Энди. Больше никто этого подтвердить не мог. Мало того, выяснилось, что Красицкий поделился этим радостным известием только со мной и Вульфом. Получается, Энди отравил девушку смертоносным газом, потому что не мог ее заполучить? В частности, окружной прокурор хотел прояснить именно этот момент. Было ли это предумышленное убийство на почве ревности? В этом случае, сами понимаете, куда больше шансов убедить присяжных и судью вынести обвинительное заключение. Однако тут имелись определенные сложности, так что мне было вполне понятно желание прокурора все хорошенько обдумать. Если имел место любовный треугольник, возникал логичный вопрос: кто был его третьим углом? Нейл Имбри? Не похоже. Гас Требл? Тоже вряд ли, поскольку тогда он вел бы себя иначе. Дональд, сын Джозефа Питкирна? Его прокурор без крайней необходимости трогать не смел. Вот бедняга Арчер! Несмотря на то что он тщательно всех опросил и вопросы задавал очень толковые, однако ничего ценного так и не узнал.

Нунан и Дайкс еще до этого допросили всех присутствовавших в поместье и выяснили, кто где был накануне и чем занимался. Затем в районе полудня на связь вышло полицейское управление. Стали известны первые предварительные результаты анализов: в крови потерпевшей обнаружили морфин. Окружной прокурор приказал всех допросить по новой. Из лаборатории сообщили, что доза морфина не была смертельной и что Дини погибла от отравления газом. Теперь стало ясно, каким образом преступнику удалось ввести Дини в бессознательное состояние, запихать в нишу и отравить цефогеном. Однако одновременно с этим возник другой вопрос: где Энди раздобыл морфин? Ответ нашли без особого труда за считанные минуты. Повариха Вера Имбри, супруга Нейла, та самая женщина в форме горничной, которую я увидел, когда влетел в гостиную, страдала невралгией лицевого нерва и потому принимала морфин в таблетках, которые держала в кухонном шкафу. Сейчас боли ее не беспокоили, и она уже месяц не притрагивалась к лекарству. Заглянув в шкаф, полиция обнаружила, что коробочка с морфином пропала. Энди, как и все остальные, знал и про лекарство, и про то, где оно хранилось. Таким образом, у стражей закона появился серьезный повод обыскать всю усадьбу. С десяток полицейских убили на это целый час, однако так и не нашли ни таблеток, ни коробочки. Естественно, обыскали и коттедж Энди – с тем же нулевым результатом.

Тогда окружной прокурор распорядился еще раз всех допросить, но ничего нового не узнал. Разумеется, в первую очередь допросили садовника. По словам Энди, они с Дини накануне встретились с глазу на глаз у него дома, и она наконец сдалась. Девушка не только пообещала в скором времени выйти за Красицкого замуж, но и собиралась уйти от миссис Питкирн и найти себе подходящую работу в Нью-Йорке, поскольку хотела, чтобы Энди принял предложение Вульфа. При этом Дини попросила садовника держать рот на замке и никому ничего не говорить, пока она сама обо всем не расскажет миссис Питкирн. Все это случилось около пяти вечера. В следующий раз Дини и Энди встретились часа через четыре, в самом начале десятого. Он как раз находился в оранжерее – совершал вечерний обход, а она вошла туда из гостиной. Они полюбовались цветами, поболтали, потом отправились в подсобку – посидеть и выпить пива, которое девушка принесла с кухни. В одиннадцать вечера Дини пожелала Энди спокойной ночи и ушла в усадьбу, скрывшись за дверью, что вела в гостиную. Больше он ее живой не видел. Вот что поведал нам Красицкий.

После ухода девушки сам Энди, по его словам, вышел из оранжереи, воспользовавшись другой дверью, вернулся в свой коттедж и написал письмо Вульфу. Спать он решил не ложиться, потому что, во-первых, ему в тот момент хотелось прыгать от радости, а во-вторых, ему все равно в три часа надо было вставать. Потрудившись над заметками о размножении растений, он сложил вещи. Теперь их оставалось только упаковать. В три часа ночи Красицкий отправился обратно в оранжерею. Там к нему присоединился Гас Требл, которому предстояло получить последний практический урок по проведению в оранжерее дезинфекции. Они проработали до четырех. В частности, они заперли и загерметизировали дверь, ведущую в гостиную, открыли и через восемь минут закрыли расположенный в подсобке главный кран подачи цефогена, заперли наружную дверь и повесили на нее предупреждающую табличку. После этого Гас отправился домой, а Энди вернулся к себе в коттедж. В ту ночь Красицкий, опять же по его собственному признанию, так и не лег спать. В семь утра он вернулся в оранжерею, с помощью внешних переключателей активировал вентиляторы и систему вытяжки, а затем пошел к себе, наконец-то почувствовал усталость и уснул. Проснулся он в половине девятого, быстро позавтракал, выпил кофе и собрался было отправиться по делам, но тут в дверь постучали. Открыв, Энди обнаружил на пороге нас.

К этому времени полиция сняла показания и с других обитателей поместья. Тут все оказалось гораздо проще. Гас Требл провел вечер со своей девушкой в Бедворд-Хиллс. Они засиделись допоздна и расстались, только когда Гасу настало время идти к трем часам ночи в оранжерею. Нейл и Вера Имбри поднялись в свою комнату ближе к десяти, полчаса слушали радио, а потом легли спать. Джозеф Питкирн сразу после ужина уехал на собрание Ассоциации налогоплательщиков северного Уэстчестера, проводившееся где-то в Салеме. Вернулся он незадолго до полуночи и немедленно улегся спать. Дональд, отужинав с отцом и Дини Лауэр, поднялся к себе и сел писать. Когда у него поинтересовались, что именно, он ответил – роман. При этом показать рукопись его не попросили. Сибилла ужинала наверху, с матерью, которая уже научилась вставать и немного ходить, но при этом все еще не могла спускаться на первый этаж в столовую. Покончив с едой, Сибилла несколько часов читала матери, потом помогла ей приготовиться ко сну, после чего отправилась в свою комнату, где и провела всю ночь.

Никто из опрошенных не видел Дини после ужина. Но почему же сиделка не заглянула вечером к своей пациентке? Когда полицейские озвучили этот вопрос, все в один голос ответили, что Сибилла всегда сама укладывала мать в постель. Затем полиция еще раз опросила обитателей поместья: кто знал о морфине, который принимала миссис Имбри, и о том, где она держала лекарство? И вновь последовал единодушный ответ: об этом знали абсолютно все. Таким образом, свидетели косвенно признали, что любой из них теоретически мог угостить Дини бокалом пива с морфином, после чего оттащить потерявшую сознание девушку в оранжерею и затолкать ее в нишу. Однако обстоятельство это никого особенно не встревожило, за исключением Веры Имбри. Повариха выставила себя дурой, заявив, что не знала о планах Энди устроить ночью в оранжерее дезинфекцию, но потом взяла свои слова назад, когда остальные сказали, что всех, как обычно, заблаговременно об этом предупредили. Полицейские не стали цепляться к миссис Имбри, да и я на их месте поступил бы так же.

Показания свидетелей о событиях следующего утра тоже ни в коей мере не противоречили друг другу. Домочадцы встали поздно и завтракали по отдельности. Например, Сибилла – наверху, с матерью. Отсутствие Дини не показалось им странным, и ее хватились только после девяти утра. В результате в гостиной собрался народ, а мистер Питкирн принялся стучать в дверь, ведущую в оранжереею, и на все лады выкрикивать имя Энди.

Словом, ни к чему не придерешься и не подкопаешься. Абсолютно все указывало на одного-единственного человека – на Энди.

– Кто-то из домочадцев врет, – упрямо заявил Вульф.

– Кто именно и в чем? – тут же заинтересовались представители закона.

– Откуда мне знать? – Он был крайне раздражен. – Выясняйте! Это ваша работа!

– Сами выясняйте, – ощерился лейтенант Нунан.

Вульф и без того порядком испортил ему настроение своими вопросами. В частности, Вульфу хотелось узнать, почему Энди, решив покончить с Дини, при всем изобилии вариантов выбрал именно тот способ и то место, которые неизбежно указывали на него. Ответ полицейских был предсказуем и очевиден – Энди так поступил, поскольку знал: ни один присяжный не поверит, что подсудимый был способен совершить такую сказочную глупость. Впрочем, своим вопросом Вульф попал в яблочко: полагаю, окружного прокурора тоже мучили сомнения на этот счет. Должен признать, даже с моей точки зрения, на все вопросы моего босса, чисто теоретически, можно было найти вполне внятные ответы. Однако главный аргумент, на котором основывались все его сомнения, был совершенно особым. По его собственному признанию, прочие доводы лишь ставили вину Красицкого под сомнение, и лишь этот, основной, доказывал невиновность Энди. И полицейские, и Вульф сходились в одном: преступник, когда заталкивал бесчувственную Дини Лауэр в нишу, перевернул стоявший там горшок с редким растением. Совершенно немыслимо, чтобы это мог сделать Энди Красицкий, который никуда не торопился. Он либо непременно переставил бы горшок в другое, безопасное, место, либо, по неосторожности сломав ветку, немедленно предпринял бы какие-то меры. Опытный садовник, каковым, несомненно, являлся Красицкий, тут же поднял бы опрокинутый горшок и спас сломанную ветку: он бы сделал это не задумываясь, просто автоматически, тем более что проделать эти элементарные действия Энди в тот момент ничто не мешало. Между прочим, он проделал их в куда более непростых обстоятельствах, все еще находясь в состоянии шока, сразу после того как обнаружил труп любимой девушки.

– В состоянии шока? – фыркнул Нунан. – Черта с два! Да о каком шоке вы говорите, если он же сам ее туда и засунул? Я слышал о ваших приемчиках, Вульф. Если это один из них, мне за вас стыдно.

К этому моменту я уже был не в том состоянии, чтобы воспринимать доводы Вульфа. Мне страшно хотелось схватить Нунана за шею и душить, душить, душить. Поскольку это представлялось невозможным, я был готов из кожи вон вылезти, лишь бы доказать невиновность Красицкого и тем самым насолить лейтенанту. Я успел привязаться к Энди, который все это время вел себя как настоящий мужчина. Особенно сильное впечатление на меня произвела следующая сцена. Когда его приковали одной рукой к детективу и собрались вести к машине, садовник, прощаясь, протянул свободную руку Вульфу.

– Ладно, сэр, – сказал Энди, – оставляю это дело вам. Честно говоря, мне плевать, что со мной будет, но вот ублюдок, который это сотворил…

– Надеюсь, вы задержитесь в полиции всего на несколько часов, – кивнул Вульф. – Возможно, уже эту ночь вы проведете у себя дома.

Как оказалось, он смотрел на вещи излишне оптимистично. Как я уже упоминал, к трем часам полиция покончила со всеми формальностями и собралась уезжать. На прощание Нунан не упустил возможности поддеть Вульфа:

– Будь моя воля, отправил бы вас за решетку как ключевых свидетелей. Платили бы залог за собственное освобождение.

Быть может, в один прекрасный день мне все же представится шанс, и я заставлю этого наглеца за все ответить.

Глава пятая

После того как стражи закона уехали, я повернулся к Вульфу:

– Итак, давайте подведем приятный итог. Мало того, что вы так и не заполучили Энди и вам теперь придется несолоно хлебавши возвращаться домой и самому поливать тысячи орхидей, – это бы еще полбеды. Но нет, этим дело не ограничится… Все идет к тому, что примерно через месяц вы получите повестку в суд, где вам придется выступать в качестве свидетеля. – Я пожал плечами. – Ну что же, если будет гололед и снег, нацеплю на колеса цепи. Авось не разобьемся.

– Заткнись! – прорычал он. – Я пытаюсь думать. – Глаза его были закрыты.

Я примостился на краешке скамейки и замолчал. Через несколько минут Вульф проворчал:

– Не получается. Черт бы побрал этот стул. Ну до чего же неудобный!

– Точно. Насколько мне известно, единственное кресло, которое бы вас устроило, сейчас находится в пятидесяти милях отсюда. Кстати, а у кого мы сейчас в гостях? Вопрос, между прочим, не праздный. Человек, к которому мы сюда приехали, в данный момент находится за решеткой.

Вскоре я получил ответ на свой вопрос, но не от Вульфа. Дверь теплицы распахнулась, и к нам направился Джозеф Питкирн в сопровождении своей дочери Сибиллы. К тому времени я уже хорошо запомнил его свернутый набок нос, а также острый подбородок и беспокойные зеленые глаза.

Остановившись посреди помещения, Джозеф осведомился ледяным тоном:

– Вы кого-то ждете?

Вульф приоткрыл глаза, бросил на него хмурый взгляд и ответил:

– Да.

– Правда? И кого же?

– Не важно. Например, вас. Да кого угодно.

– Он чудак, – пояснила девушка, – большой оригинал.

– Помолчи, Сибилла, – бросил ей отец, не сводя с Вульфа глаз. – Перед тем как откланяться, лейтенант Нунан обещал оставить у въезда в поместье своего сотрудника, чтобы сюда не проникали посторонние. Он решил, что нас, возможно, начнут донимать газетчики, зеваки или психи. Однако уехать отсюда можно спокойно. У полицейского нет приказа останавливать отъезжающих.

– Вполне разумно, – одобрил Вульф. – Мистера Нунана следует за такое поощрить. – Он глубоко вздохнул. – Значит, вы меня гоните? Что ж, с вашей точки зрения, это тоже вполне разумно. – При этом он не двинулся с места.

– Я бы не стал называть это решение разумным или же неразумным, – нахмурился Питкирн. – Оно просто уместно. Конечно, вы были вынуждены задержаться, поскольку в ваших показаниях нуждалась полиция, но теперь… э-э… надобность в вас отпала. Теперь, когда в этой мерзкой, гадкой истории наконец-то поставлена точка, я вынужден попросить вас…

– Нет, – резко оборвал его Вульф, – отнюдь.

– Что значит «нет»?

– В этой истории еще не поставлена точка. Когда я сказал, что мистера Нунана следует поощрить, то имел в виду поощрение с вашей стороны, а не с моей. Между прочим, он поступил как осел, дозволив любому желающему покинуть территорию вашего поместья: ведь один из тех, кто находится сейчас здесь, и есть убийца. Нельзя спускать глаз ни с одного обитателя усадьбы. Что же касается…

Сибилла расхохоталась. И смех ее в данных обстоятельствах прозвучал настолько неуместно, что она и сама, похоже, это поняла, поскольку резко прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить его.

– Ну вот, – сказал ей Вульф, – у вас уже началась истерика. – Он перевел взгляд обратно на Питкирна. – Почему у вашей дочери истерика?

– Нет у меня никакой истерики, – с презрением в голосе произнесла девушка, – на моем месте любой рассмеялся бы. Какую же напыщенную банальщину вы несете! – Вздернув нос, она покачала головой. – Вы меня разочаровали, Ниро. Я была о вас лучшего мнения.

Думаю, Вульф принял окончательное решение ввязаться в бой именно потому, что она назвала его так фамильярно – Ниро. Вплоть до этого момента его еще терзали сомнения. Да, когда босс обнадежил Энди, сказав, что его через несколько часов освободят, он в неком роде дал обещание. Кроме того, Господь свидетель, Красицкий был позарез ему нужен. Ну и еще, разумеется, полицейские, особенно лейтенант Нунан, вели себя донельзя нахально, и Вульфу хотелось утереть им нос. Все это так. Однако, вплоть до этого момента, желание поехать домой не позволяло Вульфу с головой углубиться в расследование. Я хорошо знал его, все признаки были налицо. Но наглое поведение незнакомой девицы и ее столь пренебрежительное отношение к его персоне оказались для Вульфа просто невыносимыми. И он немедленно кинулся в бой.

Начал он с того, что поднялся со стула.

– Мне неудобно, – чопорно объявил он Джозефу, – я сижу, в то время как вы – хозяин дома – стоите. Мистер Красицкий обратился ко мне с просьбой доказать его невиновность, что я и собираюсь сделать. С моей стороны было бы наивно полагать, что ради истины, правосудия и прочих аналогичных абстракций, вы станете терпеть такую занозу, как я. Проявление подобной добродетели в наши дни – дело практически неслыханное, однако это не значит, что вы на такое неспособны. Таким образом, я хочу задать вам следующий вопрос. Позволите ли вы нам с мистером Гудвином остаться здесь и беседовать с вами, вашими родными и слугами, пока мне не станет очевидной вина мистера Красицкого или же пока я не получу доказательств его непричастности к совершенному преступлению?

Несмотря на то что с лица Сибиллы не сходило презрительное выражение, она одобрительно кивнула:

– Так-то лучше. Совсем другое дело.

– Позволю ли я? Нет, не позволю, – ответил Питкирн, сдерживая себя из последних сил. – Если представители закона удовлетворены результатами расследования, а вы – нет, то это ваши проблемы, и они меня нисколько не волнуют. – Он сунул руку в боковой карман пиджака. – Вы и так уже слишком долго испытываете мое терпение. Я больше не собираюсь с этим мириться. Вы помните, где оставили свою машину, или вас проводить?

Тут Джозеф вытащил руку из кармана, и, черт подери, в ней оказался кольт тридцать восьмого калибра – старый, но в прекрасном состоянии.

– Предъявите разрешение на оружие, – твердо потребовал я.

Вульф презрительно фыркнул и едва заметно пожал плечами.

– Что ж, сэр, как хотите. Придется мне пойти другим путем. – И тоже сунул руку в карман.

Мне стало не по себе. А вдруг он сейчас достанет пистолет и попытается пристрелить Джозефа? Однако испугался я совершенно напрасно. Когда Вульф извлек из кармана руку, он сжимал в ней обычный ключ.

– Это ключ от коттеджа мистера Красицкого. Он отдал его мне, чтобы я смог войти и забрать его вещи – то, что осталось после того, как там успели похозяйничать полицейские. Кстати сказать, действовали они незаконно. Мы с мистером Гудвином отправимся туда одни. Когда мы вернемся в машину, можете прийти и осмотреть багаж. Если хотите, пришлите вместо себя кого-нибудь. Желаете еще что-нибудь сказать?

– Я… – Питкирн запнулся, нахмурился и, наконец, покачал головой. – Нет.

– Хорошо. – Вульф повернулся, подошел к столу, взял пальто, шляпу и трость. – Пойдем, Арчи! – С этими словами он направился к выходу.

Когда мы подошли к двери, Сибилла крикнула нам в спину:

– Если найдете коробочку морфина, никому об этом не говорите!

На улице я помог Вульфу надеть пальто и облачился сам. День с самого утра выдался пасмурным, а сейчас стало еще мрачнее. Сгущались сумерки. Ледяной ветер гнал темные тучи от горизонта к горизонту. Зайдя за усадьбу, я немного отклонился от маршрута, свернув влево, чтобы взять из машины фонарик. Вульфа я нагнал уже на тропинке. На этот раз нам не пришлось лавировать меж мокрых веток, поскольку они уже успели высохнуть. Мы миновали теннисный корт и углубились в рощу – там было уже совсем темно.

Я глянул на циферблат.

– Четыре часа, – весело бросил я в спину Вульфу. – Если бы мы сейчас были дома, а Теодор никуда бы не уезжал или же если бы у нас работал Энди, вы бы сейчас как раз отправились в оранжерею бить баклуши.

Но он даже не велел мне заткнуться, поскольку давно уже был не в том состоянии, чтобы реагировать на мои колкости.

В коттедже оказалось достаточно темно, и я включил свет. Вульф осмотрелся, приметил более или менее большое кресло, снял шляпу, пальто и с облегчением сел. Я приступил к осмотру. Полиция не стала переворачивать все вверх дном – в доме царил порядок. Гостиная средних размеров, в которой мы оказались, производила приятное впечатление, хотя ковры и мебель явно знавали лучшие дни. Справа располагалась спальня, слева – еще одна комната. В дальней части дома находились ванная и кухня.

После поверхностного осмотра я вернулся к Вульфу и сообщил:

– Ничего интересного. Что мне делать? Паковать вещи?

– Зачем? – с несчастным видом промолвил он.

– Мне еще раз все осмотреть? Вдруг я чего-нибудь упустил?

Вульф лишь невнятно заворчал. Мне не хотелось сидеть сложа руки и глядеть на него, и потому я начал повторный осмотр. Стол и секретер – ничего занятного: разные материалы по садоводству и личные вещи, столь же малоинтересные. Больше в гостиной осматривать было нечего. Комнатушка рядом со спальней оказалась еще менее примечательной. Саму спальню я на всякий случай обшарил вдоль и поперек, но, увы, даже если здесь и таились улики, с помощью которых я мог бы утереть нос лейтенанту Нунану, то мне их не удалось найти. Содержимое ванной комнаты тоже не обрадовало. Опечалила и кухня – хотя там меня ждала находка. На одной из полок, в самой глубине за пакетами с овсянкой и черносливом, я обнаружил маленькую картонную коробочку. Мофрина в ней не оказалось. Впрочем, ничто не говорило о том, что сей препарат в ней когда-то хранился. И все же я решил сообщить о своей находке Вульфу – просто так, чтобы начать разговор.

– Ключи, – объявил я, погремев коробочкой, – на одном из них написано «зап», точка, «оранж». Видимо, это означает «запасной от оранжереи». Он может нам пригодиться, если в одну прекрасную ночь мы решим тайком пробраться сюда, чтобы спереть фаленопсис.

Вульф не проронил ни слова. Я сунул ключи в карман и сел.

Молчал я недолго.

– Знаете, буду с вами откровенен, – начал я, – мне не нравится ваше поведение. Сколько раз, сидя в своем кресле в кабинете, вы отдавали мне распоряжения: «Арчи, привези мне на допрос такого, привези мне на допрос сякого…» И, как правило, я ваши приказы всегда исполнял. Однако, если вы сейчас велите отвезти вас домой, а по приезде вдруг пожелаете, чтобы я доставил к вам семейство Питкирнов, а также супругов Имбри и Гаса Трембла в придачу – а от вас этого запросто можно ожидать, – то сразу хочу сказать: даже и не мечтайте. Честно говоря, меня удивляет, что вы устроили здесь трагедию из-за сущей мелочи! Подумаешь, ерунда какая! Ну, назвала вас красивая девушка по имени. Что с того?

– Никакая она не красивая, – проворчал Вульф.

– Да перестаньте. Красивая, и даже очень. Впрочем, нравится мне Сибилла ничуть не больше вашего. Просто я хочу обрисовать вам перспективы: что может случиться, после того как мы приедем домой.

Вульф вперил в меня изучающий взгляд. Через некоторое время он, поджав губы, кивнул, будто бы окончательно смирившись с малоприятной неизбежностью.

– Там телефон, – сказал он. – Соедини меня с Фрицем.

– Телефон я уже и сам заметил. Но у меня такое подозрение, что он внутренний.

– А ты проверь.

Я подошел к столу, снял трубку, набрал номер телефонной станции. Поскольку никаких посторонних подозрительных шумов я не услышал, то спокойно продиктовал телефонистке наш домашний номер. Мгновение спустя я услышал голос Фрица. Вульф встал, приблизился ко мне и отобрал трубку.

– Фриц? Нам придется задержаться. Нет, со мной все в порядке. Насколько задерживаемся? Не знаю. Нет, черт подери, он в тюрьме. Пока не могу сказать, но обещаю, что свяжусь с тобой до ужина. Как там орхидеи? Ясно. Нет, ничего страшного, это им не повредит. Ясно. Нет, нет, нет! Те, что стоят спереди, вообще не трогай! Даже не думай! Конечно, но…

Дальше я не стал слушать. Нет, я не бессердечный сухарь, просто мое внимание привлекло кое-что другое. Повернув голову, без всякой на то особой причины, я кинул взгляд в окно. И увидел, как ветка куста ходит из стороны в сторону. Постепенно ее колебания делались все меньше, и вот уже она окончательно замерла. Я, конечно, не специалист, но, на мой взгляд, лишенная листьев ветка вряд ли станет так раскачиваться даже от сильного ветра. Я повернулся обратно к Вульфу, послушал с минуту его беседу с Фрицем, а затем направился из гостиной на кухню. Выключив там свет, я осторожно, практически беззвучно приоткрыл дверь черного хода и выскользнул наружу.

На улице было темно, хоть глаз выколи, но я обождал с полминуты, и кое-что стало видно. Моя рука сама потянулась к наплечной кобуре, в которой я носил пистолет. Оружие я извлекать не стал, просто проверил – это у меня происходит автоматически. Теперь я мог разглядеть, что стою на невысоком крылечке, а от земли меня отделяет всего лишь одна ступенька. Аккуратно сделав шаг влево, я спустился и медленно двинулся к углу дома. Проклятый ветер так громко выл и свистел, что на слух особо полагаться не приходилось. И вот, как раз в тот момент, когда я добрался до угла, на меня вдруг кто-то налетел. Я попытался схватить незнакомца, но он, вместо того чтобы покориться, двинул меня кулаком. Удар пришелся мне прямо в шею. Рассвирепев от боли, я отскочил в сторону, развернулся и врезал противнику, целясь в почки, однако из-за темноты промазал, чуть не сломав себе костяшки о его бедро. Незнакомец с размаху нанес мне новый удар, при этом полностью раскрывшись, словно книга. Я пригнулся, отчего кулак прошел над моей головой, а противник, потеряв равновесие, по инерции пролетел мимо меня, но тут же развернулся, чтобы еще раз попытать счастья. В этот момент я его узнал: передо мной стоял Гас Требл.

Я сделал шаг назад и поднял кулаки: исключительно в целях самообороны, нападать я пока не собирался.

– Слушай, – обратился я к помощнику садовника, – если тебе так уж сильно хочется, можем продолжить. Вот только зачем тебе это? Ты уж поясни, пожалуйста. Когда знаешь, за что огребаешь, драться гораздо веселее.

– Ах ты, двуличный сукин сын, – бросил Гас. Он совсем не запыхался от потасовки.

– Интересная мысль, но пока я все равно ничего не понимаю. Я кого-то обманул? Кого же? Питкирна? Его дочь? Или есть еще варианты?

– Сначала вы оба дали понять, что хотите его спасти, а потом сами же и помогли его подставить.

– Занятно. То есть ты считаешь, что мы подставили Энди?

– Да, черт подери! Мне это яснее ясного.

– Слушай, братец! – Я опустил руки. – Знаешь, кто ты? Ты ответ на наши молитвы! Ты подарок, который я мечтал получить на Рождество! Правда, ты чудовищно заблуждаешься, но все равно молодец! Давай заходи, пообщаемся с Ниро Вульфом.

– Я не собираюсь разговаривать с этим мошенником.

– Но при этом ты смотрел на него в окно. Зачем?

– Я хотел узнать, что вы замышляете.

– Это же проще простого. Тебе достаточно было просто спросить. Ничего мы не замышляли. Мы крепко сели на мель. Завязли по уши. Нам позарез был нужен Энди. Он нужен нам и сейчас. Мы бы забрали его с собой, он бы у нас как сыр в масле катался! Но копы не позволили этого сделать.

– Наглая ложь. Я не верю ни единому вашему слову.

– Прекрасно. В таком случае тебе следует зайти в дом и прямо в лицо Вульфу сказать, что он мошенник, плут и лжец. Такой шанс редко подворачивается. Хотя, может, ты боишься? Чего ты испугался?

– Ничего я не боюсь! – С этими словами Гас развернулся, с решительным видом двинулся к черному ходу, открыл дверь и зашел в коттедж. Я не отставал ни на шаг.

– Арчи! Где, черт подери, тебя… – прогудел из гостиной Вульф.

Мгновение спустя он увидел нас обоих. К тому времени Вульф уже закончил разговаривать по телефону. Посмотрев на Гаса, он перевел взгляд на меня и поинтересовался:

– Где ты его откопал?

– Там, – я неопределенно махнул рукой, – вот решил потихоньку подтягивать к вам свидетелей.

Глава шестая

У нас ушло добрых десять минут на то, чтобы убедить Гаса Требла в искренности наших намерений. Вульф заливался соловьем, превзойдя самого себя, однако решающую роль в данном случае сыграло не красноречие, а логика. Главный аргумент был простым: Вульф хотел, чтобы Энди как можно скорее приступил к работе в оранжерее. Дополнительный аргумент был еще проще: Энди не мог возиться с орхидеями в Нью-Йорке и одновременно с этим сидеть в тюрьме в Уайт-плейнс (или же ожидать своей участи в камере смертников Синг-Синга). Мы подвели Гаса к выводу, но сделал он его сам, – возможно, именно поэтому у нас ушло на все десять минут. Последние две минуты я дословно пересказывал беседу, состоявшуюся с Джозефом и Сибиллой, перед тем как мы ушли из оранжереи.

Гас расположился за письменным столом лицом к Вульфу, а я сидел на стуле с прямой спинкой.

– В июле прошлого года этот Нунан избил моего друга. Ни за что. Просто так.

– Вот видите, – кивнул Вульф, – типичный мерзавец в форме. Насколько я понимаю, мистер Требл, вы разделяете мое мнение и также считаете, что мистер Красицкий никого не убивал. Я слышал, что вы тоже заявили о своей непричастности к преступлению, поэтому не будем останавливаться на вашей особе. Однако, несмотря на то что вы подробно и без всякой утайки ответили на все вопросы, касающиеся вас лично, вы, со всей очевидностью, не спешили откровенничать, когда речь заходила о других. Подобное поведение вполне понятно. Вы здесь работаете, а ваши показания записывали в протокол. Впрочем, в случае со мной подобный номер не пройдет. Я хочу вытащить мистера Красицкого из тюрьмы, а сделать это удастся лишь в одном случае: если я найду настоящего убийцу. Если вы хотите мне помочь в этом деле – милости прошу. Только сразу предупреждаю: вам придется для этого забыть о своей работе, махнуть рукой на благоразумие и осторожность и выложить все, что вы знаете об обитателях поместья. Итак, сэр, каков будет ваш выбор?

Гас нахмурился, отчего сильно повзрослел, – теперь его, пожалуй, бы даже пустили на избирательный участок голосовать. При электрическом свете он выглядел значительно бледнее, чем утром, при естественном освещении, а радужная рубашка его казалась ярче.

– Я очень доволен своим местом. И работа садовника мне нравится, – пробормотал он.

– Понимаю, – сочувственно покивал Вульф. – Мистер Красицкий весьма лестно о вас отзывался. Он сказал, что вы умны, чрезвычайно талантливы и прекрасно разбираетесь в садоводстве.

– Он правда такое говорил?

– Да, сэр. Правда.

– Вот черт! – Гас нахмурился еще больше. – Что вы хотите знать?

– Как я сказал, мне бы хотелось расспросить вас об обитателях поместья. Начнем с мисс Лауэр. Насколько я понимаю, вы не питали к ней нежных чувств?

– Я? Нет, конечно. Она была совсем не в моем вкусе. Впрочем, вы же слышали, что я рассказал полицейским. Она искала себе легкую добычу.

– Хотите сказать, мисс интересовали деньги?

– Деньги? Нет, я имел в виду другое. Черт, ну как же это объяснить? Знаете, есть такие девчонки, которые обожают кружить парням головы. Вот Дини как раз и была такой. Любила быть в центре внимания. Причем не только молодых мужчин. Она пыталась охмурить даже Нейла Имбри, а ведь он ей в отцы годился! Видели бы вы, как она перед ним хвостом крутила, и это на глазах у жены. Нет, я не хочу сказать, что Дини вешалась на всех подряд без разбора, но она вполне могла сперва усиленно строить глазки, а потом вести себя так, словно ничего и не было. А уж голосом своим она что вытворяла! Иногда даже меня пробирало. Так что я старался на всякий случай держаться от нее подальше – у меня все-таки девушка в Бедфорд-Хиллс.

– А мистер Красицкий понимал, что представляет собой мисс Лауэр?

– Энди? – Гас подался вперед. – Видите ли, он втрескался в нее с первого взгляда. В этом-то все и дело. В первый же день: стоило только бедняге ее увидеть, услышать ее голос – и всё, пропал человек. Он даже не барахтался, сразу камнем пошел ко дну. Причем поймите, Энди не дурак, совсем даже не дурак, но все равно он ничего с собой не мог поделать. Влюбился сразу, да так, что вообще соображать перестал. Однажды я попытался объяснить ему, что к чему. Но только начал, пару слов всего сказал… Видели бы вы, как он на меня посмотрел. Я понял, что это дохлый номер. – Гас покачал головой. – Если б я знал, что Энди все-таки уговорил Дини выйти за него замуж, я бы ее сам газом отравил. Чтобы его спасти.

– Да, серьезный повод для убийства, – согласился Вульф, – Ладно, довольно о вас. Вы упомянули мистера Имбри. Допустим, мисс Лауэр оказывала ему знаки внимания не только в присутствии его супруги, но и когда они оказывались наедине. Допустим, она, как вы выразились, вскружила мистеру Имбри голову, он в нее влюбился. Допустим, вчера вечером мисс Лауэр сообщила ему о своем намерении уехать и выйти замуж за мистера Красицкого. Вот мистер Имбри и решил ее убить. Хотя бы одно из моих допущений правдоподобно?

– Откуда мне знать? Я человек маленький…

– Ладно, ладно. Будет вам, – резко произнес Вульф. – Я, слава богу, не лейтенант Нунан. Советую вам отбросить осторожность, иначе мы снова застрянем. Итак, как, по-вашему, мог мистер Имбри убить мисс Лауэр из ревности?

– Ясное дело, мог, если серьезно в нее втюрился.

– Располагаете ли вы какими-либо фактами, противоречащими моим допущениям?

– Нет.

– Значит, пока не будем сбрасывать эту версию со счетов. Как вы понимаете, ни у кого из обитателей усадьбы алиби нет. У преступника было четыре часа: с одиннадцати вечера, когда мисс Лауэр распрощалась с мистером Красицким, до трех часов ночи, когда вы с мистером Красицким вошли в оранжерею и приступили к дезинфекции. Согласно официальной версии, к тому времени все уже отошли ко сну: каждый в своей спальне, за исключением четы Имбри, – они провели ночь вместе. Супруги могут подтвердить алиби друг друга, но поскольку они состоят в браке, то являются лицами заинтересованными, а потому за их алиби я не дам и ломаного гроша. Мы уже выдвинули гипотезу о мотиве мистера Имбри. Мотив миссис Имбри очевиден: он вытекает из того, что вы нам поведали. Кроме того, женщинам вообще не нужен мотив. Они склонны совершать поступки, совершенно необъяснимые с точки зрения логики.

– И не говорите, – с чувством согласился Гас. – Гнут свое, и все тут.

Мне стало интересно, что такого учудила его девушка из Бедфорд-Хиллс. Вульф тем временем продолжил:

– Давайте закончим с представительницами прекрасного пола. Что скажете о мисс Питкирн?

– Ну-у-у… – молодой человек широко раскрыл рот, растянул губы, коснулся верхней кончиком языка, – даже не знаю. Не пойму я ее. Я ее порой просто ненавижу, хотя и сам толком не знаю почему. Наверное, потому, что разобраться в ней не могу.

– Может быть, я смогу вам помочь?

– Сомневаюсь. Ведет она себя конечно, как последняя стерва, но однажды, дело было прошлым летом, я видел, как она рыдала в три ручья. Думаю, у нее комплекс, причем, скорее всего, не один. А потом она как-то страшно поцапалась на террасе со своим отцом – я все видел и слышал: я работал в кустах, причем они это прекрасно знали. Это случилось через несколько недель после происшествия с миссис Питкирн. Мистер Питкирн решил отказаться от услуг дипломированной медсестры и нанять обычную сиделку – вскоре после этого и приехала Дини Лауэр. Так вот, мисс Питкирн закатила отцу скандал, потому что сама собиралась ухаживать за матерью без всякой посторонней помощи. Она орала как резаная и замолчала, только когда из окна высунулась медсестра и попросила разговаривать тише. Да, вот еще что. Мисс Питкирн не просто ведет себя так, словно ненавидит всех мужчин на свете, она прямым текстом заявляет об этом каждому встречному-поперечному. Может, как раз поэтому я ее тоже ненавижу: так сказать, плачу той же монетой.

Вульф поморщился:

– И часто у нее случаются истерики?

– Часто? Я бы не сказал. Хотя, с другой стороны, откуда мне знать? Я ведь у них в доме практически не бываю. Не пойму я эту дамочку.

– Не думаю, что вам стоит тратить усилия и пытаться в ней разобраться. Бросьте, это пустое и в данный момент не главное. Сейчас мне нужны факты. Вот, например, вам известно о мисс Питкирн что-нибудь скандальное?

Гас растерянно посмотрел на собеседника.

– О ней и Дини? – уточнил он.

– Не принципиально. Можно просто о ней. Чем хуже, тем лучше. Например, вдруг она страдает клептоманией? Или, может, она наркоманка? Просаживает деньги в казино? Соблазняет женатых мужчин? Мухлюет в карты?

– Нет, ни о чем таком я не слышал. – Гас с минуту сосредоточенно размышлял. – Разве что… Она постоянно и по любому поводу лезет в драку. Это вам подойдет?

– Не уверен. На чем дерется? На шпагах?

– Я не совсем правильно выразился. Я хотел сказать, мисс Питкирн просто обожает устраивать свары. Со всеми подряд – с родными, близкими, друзьями, знакомыми. Она из тех особ, что вечно считают себя умнее других. А уж какие скандалы она брату закатывает! Постоянно в его дела суется! Впрочем, этим типом действительно лучше постоянно руководить, иначе он таких дров наломает.

– А что с ним такое? У Дональда Питкирна тоже комплексы?

– Еще какие, – фыркнул Гас. – Родня говорит, что он весь из себя такой чувствительный и ранимый, мол, у него тонкая душевная организация. Черт подери, может, я тоже ранимый, но я же не кричу об этом на всех углах. У него настроение меняется каждый час. Причем такое происходит с ним изо дня в день, без перерыва на выходные и праздники. Палец о палец за всю свою жизнь не ударил. Одним словом, лодырь и бездельник. Даже букет цветов нарвать не может. В четырех университетах учился – отовсюду выперли. Сперва из Йельского, потом из университета Уильямса, затем из Корнельского и под конец из какого-то еще, совсем уж захудалого, что в Огайо.

– Что послужило причиной отчисления? – строго спросил Вульф. – Эти сведения могут оказаться очень важными.

– Понятия не имею. Никогда не интересовался.

– Черт побери! Неужели вы совершенно лишены любопытства? В нашем случае даже один-единственный факт о сыне Джозефа Питкирна может оказаться крайне полезным. Полезнее сведений о дочери. Ну что, может, припомните такой факт?

Гас принялся сосредоточенно размышлять. Прошла минута. Судя по лицу молодого человека, все попытки его пока что были безуспешными.

– Может, его выгоняли из университетов из-за проблем с женщинами?

– Кого? Молодого Питкирна? – Гас фыркнул. – Да если бы его привели на нудистский пляж и выстроили в две шеренги мужчин и женщин, он бы и то не разобрался, кто где стоит. Думаю, он отличает одних от других исключительно по одежде. Не скажу, что Дональд тупой, нет, он совсем не глуп, просто парень немножко не в себе. Вы спрашивали, есть ли у него комплексы…

В дверь постучали. Я подошел, открыл, смерил гостя взглядом и произнес:

– Заходите.

В дом вошел Дональд Питкирн.

Я уже видел этого юношу и раньше, но сейчас у меня появилась возможность приглядеться к нему повнимательней. Черноволосый, с темными глубоко посаженными глазами, Дональд не производил впечатления ранимого человека, но, с другой стороны, я, разумеется, не знал, в каком он сейчас настроении. Ростом он был с меня, однако, скажу без ложной скромности, сложением мне уступал: этому парню явно следовало заняться спортом. Лицо Дональда я бы назвал привлекательным, если бы не чрезвычайно кислое его выражение. В целом сын хозяина поместья и впрямь производил впечатление человека закомплексованного.

– Ты здесь, Гас? – задал он не слишком умный вопрос.

– Да, я здесь, – дал исчерпывающий ответ Требл.

Дональд, заморгав от яркого света, повернулся к Вульфу и без долгих предисловий сразу перешел к делу:

– Нам показалось странным, что вы так долго пакуете вещи Энди. Вы ведь отправились сюда именно под этим предлогом, однако сами, похоже, заняты совсем другим.

– Нас отвлекли, – пояснил Вульф.

– Вижу. Вам не кажется, что пора заняться делом: собрать вещи и уехать?

– Кажется. Мы как раз и собирались этим заняться. Мистер Питкирн, я очень рад, что вы сюда заглянули, – теперь у нас есть прекрасная возможность немного с вами поболтать. Конечно же, вы пони…

– Я не в настроении, – с виноватым видом промолвил Дональд, развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Вскоре мы услышали звук его шагов на крыльце.

– Вот видите, – с жаром произнес Гас, – в этом он весь. Папочка велел ему сходить сюда и выставить вас вон. Слышали, что он сказал?

– Да уж. Люди с тонкой душевной организацией часто ведут себя непредсказуемо, – вздохнул Вульф. – Нам лучше заняться делом. Я хочу уехать, прежде чем сюда заявится собственной персоной мистер Питкирн-старший. Да, кстати, что вы можете о нем сказать? Общих слов не нужно, я уже имел счастье встретиться и пообщаться с ним. Меня интересуют подробности. Сегодня днем у меня сложилось впечатление, что, в отличие от своего малахольного сына, папенька далеко не промах, когда речь заходит о представительницах прекрасного пола. Я прав? Он может отличить мужчину от женщины?

– Еще бы, – хохотнул Гас, – с закрытыми глазами. За милю.

– Вы говорите это так, словно у вас есть доказательства.

Помощник садовника открыл было рот, словно собирался что-то добавить, но, услышав слова моего босса, тотчас же его закрыл. Искоса посмотрев на Вульфа, он бросил взгляд на меня, а потом снова перевел его на сыщика.

– Ага, – промолвил он, – теперь вам понадобились доказательства.

– Отнюдь. Мало того, я даже не настаиваю на фактах. Предположения и догадки тоже вполне меня устроят. Выкладывайте все, что знаете.

Гас напряженно думал, хмуро потирая большими пальцами кончики указательных. Наконец он резко махнул рукой и решительно произнес:

– А, пошло все к черту! Я сперва взъелся на вас, посчитав, что вы обманули Энди, а на самом деле вы помогаете моему шефу, хотя ничем ему и не обязаны. Так неужели я поведу себя как сволочь? Энди столько всего для меня сделал… Ладно, на этой работе свет клином не сошелся, если что, найду себе другое место. В общем, так: однажды он придушил девушку.

– Кто? Мистер Питкирн?

– Да.

– Вы хотите сказать, что он убил ее?

– Да нет, не убил, а только придушил. Не до смерти.

– А что за девушка? Как ее звали?

– Флоренс Хефферен. Ее родители раньше ютились в развалюхе в Гризи-Хилл, а теперь у них очаровательный домик в долине и тридцать акров земли в придачу. Небось папаша Флоренс хорошенько прижал Питкирна. Я точно знаю, что участок обошелся им в двадцать одну тысячу долларов. Сама-то Флоренс после того случая переехала в Нью-Йорк, где тоже, мягко говоря, не нищенствует. И откуда, спрашивается, у них взялись денежки? Питкирн дал – больше некому. Хотите знать, с чего он вдруг решил ее придушить? Ну, тут есть две версии. По одной, Питкирн буквально сходил по Флоренс с ума, а когда она забеременела, заподозрил, что ребенок не от него, вот его ревность и обуяла. Это сама Флоренс рассказала своей лучшей подруге, моей девушке. По другой версии, Питкирн вспылил, когда она потребовала у него слишком много денег. Это тоже рассказала сама Флоренс, но только потом, после того как перебралась в Нью-Йорк. Наверное, она решила, что вторая версия звучит правдоподобней. Одним словом, из-за чего Питкирн так завелся, не совсем понятно, но то, что душил он ее, – это точно. У нее на шее отметины остались – я своими глазами видел.

– Неплохо. – Вульф выглядел таким довольным, будто ему только что подарили плантацию орхидей в тридцать акров. – И когда это случилось?

– Года два назад.

– Вы знаете, где сейчас проживает мисс Хефферен?

– Конечно, в Нью-Йорке. Если надо, могу достать ее адрес.

– Это хорошо. – Вульф погрозил ему пальцем. – Я уже сказал, что не стану настаивать на доказательствах, однако мне бы хотелось узнать, на сколько процентов рассказ ваш правда, а на сколько – досужие сплетни.

– Никакие это не сплетни. Это – факты.

– А они когда-нибудь предавались огласке? Может, газеты освещали судебный процесс?

– Не было никакого процесса, – покачал головой Гас. – Какой уж там суд, если Питкирн выложил сорок, если не все пятьдесят тысяч, чтобы Флоренс держала рот на замке?

– Именно это я и подозревал – просто хотел убедиться. А что говорили в округе? Соседи были в курсе случившегося?

– Ну… не то чтобы в курсе. – Гас неопределенно пожал плечами. – Конечно, пошли слухи, но на самом деле во всех подробностях о случившемся знало всего несколько человек. Я оказался одним из них по чистой случайности – моя девушка была лучшей подругой Флоренс. Ну а я не сплетник. До сегодняшнего вечера я был нем, как могила, да и сейчас рассказал об этом вам исключительно ради Энди. Правда, убейте, не понимаю, каким образом эта история может ему помочь.

– Зато я понимаю, – с напором ответил Вульф. – Скажите, а мистер Питкирн еще кому-нибудь делал столь щедрые подарки?

– Если и делал, то я насчет этого не в курсе. В тот раз с Флоренс он просто потерял голову. Но даже после того случая женским полом интересоваться не перестал. Я же вижу, как он ведет себя со своими гостьями. В этом смысле сынок не в папу уродился, можете быть уверены. Сам не знаю, чего это мистер Питкирн никак успокоиться не может. Вроде бы уже дожил до седых волос – ну так все, угомонись, нагулялся уже, займись чем-нибудь другим, так ведь нет! Вот возьмем, к примеру, вас. У вас вон тоже седина в волосах. Вы ведь не вышагиваете гоголем при виде красоток, не ходите за ними как привязанный…

– Вы правы, мистер Требл, я так не делаю. Ваши замечания общего характера, безусловно, занятны и справедливы, но толку мне от них никакого. Мне подойдет лишь нечто особенное, скандальное. Не вспомните ли что-нибудь еще в этом роде?

Увы, рассказав про Флоренс, Гас пустил в ход свой главный козырь. Он знал еще кое-какие мелочи о мистере Питкирне и теперь горел желанием поделиться ими с нами. Мы внимательно выслушали все, что изложил этот юноша, но, к сожалению, больше ничего интересного так и не узнали. Лично у меня сложилось впечатление, что Питкирн вряд ли тот человек, который нам нужен. По словам Гаса, он не проявлял никакого интереса к Дини Лауэр, хотя помощник садовника опять подчеркнул, что в дом практически не заходит, а потому не знает о том, что там творится.

Наконец Вульф закончил расспрашивать Требла о Джозефе Питкирне и перешел к следующей кандидатуре:

– А что вы скажете о его жене? Об этой женщине за весь день упомянули не больше двух раз. Что она собой представляет?

– Тут все в порядке, – отрывисто произнес Гас. – Можете о ней забыть.

– Хотите сказать, миссис Питкирн выше любых подозрений и упреков?

– Она милая женщина. И уверен, очень порядочная.

– А как, по-вашему, приключившаяся с ней трагедия и вправду была несчастным случаем?

– Конечно. Миссис Питкирн пошла в сад полюбоваться на розы, стала спускаться по каменной лестнице, споткнулась и упала. Вот и все.

– Она сильно пострадала при падении?

– Я так понимаю, что достаточно сильно. Но сейчас дело, слава богу, пошло на поправку: она уже может сидеть, ну и ходить чуть-чуть. Энди каждый день поднимался к ней наверх за приказаниями. И она всегда так уважительно с ним разговаривала: не приказывала, а скорее советовалась.

– Я уже понял, что миссис Питкирн вам по душе, – кивнул Вульф, – но я все же вынужден задать еще один вопрос. У вас есть доказательства того, что эта женщина не способна стащить объект весом в пятьдесят килограммов вниз по лестнице, а затем перенести его в оранжерею?

– Да будет вам, – презрительно поморщился Гас. – Черт подери, у нее же был перелом позвоночника!

– Ладно, – согласился Вульф. – Просто усвойте простую вещь: преступник, который сперва обездвижил мисс Лауэр, а потом отнес ее в оранжерею, действовал в состоянии аффекта, а в такие моменты люди способны творить настоящие чудеса. И нельзя быть таким доверчивым. Так что мой вам совет, мистер Требл: никогда не занимайтесь расследованием преступлений. Даже и не пытайтесь, вы совершенно не расположены к детективной работе. Ну а сейчас скажите мне, пожалуйста, где находится комната миссис Питкирн… Впрочем, нет, у меня есть идея получше: посмотрите-ка в ящиках стола – вдруг там имеются карандаш и бумага.

– Ага, имеются.

– Будьте любезны, набросайте-ка мне план усадьбы: нарисуйте схему обоих этажей. Сегодня я уже слышал о расположении комнат в доме, но хочу убедиться, что все правильно понял. Идеальной точности схемы я от вас не требую, но обозначить, где какая комната, все же попрошу.

Гас подчинился. Достав из ящика стола блокнот и карандаш, он принялся за работу. Рисовал он быстро. Не успели мы оглянуться, как он вырвал из блокнота два листа бумаги, встал и протянул их Вульфу со словами:

– Я не нарисовал лестницу с черного хода, которая ведет в спальню супругов Имбри, но туда также можно попасть и по маленькому коридорчику на втором этаже.

Вульф кинул взгляд на листки, сложил их и, сунув в карман, с признательностью в голосе произнес:

– Спасибо, сэр. Вы оказали нам…

Его оборвал донесшийся с крыльца звук тяжелых шагов. Не став дожидаться стука, я встал и направился к двери, намереваясь ее открыть. Впрочем, стука и не последовало. Вместо него мы услышали звук ключа, вставленного в замочную скважину. Щелкнул замок, дверь распахнулась, и в коттедж вошли двое мужчин.

Это были лейтенант Нунан и еще один полицейский – рядовой в форме.

– Кем, черт подери, вы себя возомнили? – свирепо произнес лейтенант.

Глава седьмая

Гас вскочил. Я повернулся в сторону вошедших. Вульф не двинулся с места и сказал:

– Полагаю, мистер Нунан, ваш вопрос был риторическим. Но если…

– Молчать! Я, черт подери, прекрасно знаю, кто вы такой. Вы бродвейский хлыщ, который приперся к нам Уэстчестер и решил тут установить свои законы. А ну-ка убирайтесь вон отсюда. Вон, я сказал! И пошевеливайтесь!

– Мистер Питкирн разрешил мне…

– Черта с два он вам разрешил. Он только что позвонил мне. И ничего вы из этого коттеджа не возьмете. Может, вы и заставили плясать под свою дудку полицию Нью-Йорка и даже нашего прокурора с ребятами из округа, только со мной такой номер не пройдет. Сами пойдете или вам помочь?

Обхватив руками подлокотники кресла, Вульф подался вперед, грузно поднялся, бросил: «Пойдем, Арчи», надел пальто, шляпу, взял трость и двинулся к выходу. У порога он обернулся и мрачно произнес:

– Надеюсь, мы еще встретимся, мистер Требл.

Желая спасти босса от еще большего унижения, я поспешил раскрыть перед ним дверь, чтобы он сам не тянулся к дверной ручке. Оказавшись на улице, я достал из кармана фонарик, включил его и первым двинулся по тропинке.

Пока мы шли по той дорожке – уже в четвертый раз за день, мне хотелось сказать очень многое, но я счел за лучшее прикусить язык. Во-первых, за нами по пятам следовали Нунан и его приятель, а во-вторых, раз уж сам Вульф решил сдаться и отступить, то мне оставалось только с этим смириться. Когда мы вышли из хвойной рощи, я направил было луч света на теннисный корт, но Вульф недовольно заворчал, и впредь я подсвечивал только тропинку.

Наконец под нашими ногами захрустел гравий. Тяжело ступая, Вульф направился к машине. Когда я открыл перед ним заднюю дверцу, Нунан, стоявший справа от меня, заявил:

– Цените мою доброту. Я мог бы позвонить окружному прокурору и добиться разрешения задержать вас как главных свидетелей, но, как видите, не стал этого делать. Сейчас мы пойдем в свою машину. Доберетесь до въезда на территорию поместья – остановитесь и подождите нас. Мы пристроимся вам в хвост и проводим до границы округа. И не вздумайте возвращаться обратно: ни сегодня ночью, ни когда-либо еще в будущем. Ясно?

Ответа не последовало. Я захлопнул за Вульфом заднюю дверцу, открыл переднюю, сел за руль и включил зажигание.

– Я спрашиваю, вам ясно? – рявкнул лейтенант.

– Да, – ответил Вульф.

Полицейские отошли в сторону, а я медленным ходом двинул машину вперед. Когда мы добрались до въезда на территорию поместья, я остановил автомобиль. Дежуривший там помощник Нунана осветил нас фонариком, но ничего не сказал.

– Сейчас я сверну направо и поеду на север, – бросил я Вульфу через плечо, – до Брюстера всего десять миль, а это уже другой округ – Путнэм. Нунан велел нам уехать из этого округа, но он же не уточнил, куда именно.

– Поворачивай налево и езжай в Нью-Йорк.

– Но…

– Не спорь, Арчи.

Дождавшись, когда полицейский автомобиль пристроится за нашим, я выехал на шоссе и свернул налево. После того как мы преодолели несколько миль, Вульф проговорил:

– Даже не пытайся его дразнить. Никаких проселочных дорог, гонок по пересеченной местности и резких торможений. Это будет безрассудным, неоправданным риском. Этот человек невменяем. Он маньяк, и способен на все что угодно.

Я ничего не сказал в ответ, поскольку и сам был того же мнения. Нас скрутили в бараний рог, и лучше сейчас не рыпаться. Я выбрал оптимальный маршрут следования до кольцевой развязки Хоторна. Там, все еще с преследователями, висящими у нас на хвосте, я свернул на автостраду Сомилл-Ривер. Часы на приборной панели показывали без четверти семь. Больше всего меня беспокоило то, что я не видел выражения лица Вульфа. Если он ломал голову над разгадкой преступления, то есть работал, значит, все было прекрасно. Если же просто дергался и переживал, страшась дополнительных опасностей, которые сулила нам поездка на автомобиле в темное время суток, – это, наверное, тоже было не так уж и плохо. Но если Вульф мечтал поскорее вернуться домой и больше ни о чем другом не думал, это означало, что мне нужно скорей с ним поговорить и привести его в чувство. Я ничего не имел против беседы, но вот беда – я не знал, что сейчас у Вульфа на уме. Вплоть до этого момента я даже не подозревал, как для меня важно видеть его широкое, мясистое лицо.

До первого светофора после развязки в Хоторне мы добрались за одиннадцать минут. Это означало, что мы ехали не очень быстро, но и не слишком медленно – в самый раз. Горел зеленый свет так, что я не стал сбрасывать скорость. Еще через четыре минуты нас ждала встреча со вторым светофором. Горел красный, пришлось притормозить. Сзади в нас чуть не въехал Нунан. Снова тронувшись с места, мы заехали на холм, нависавший над городом Йонкерс, спустились по серпантину в долину, подъехали к шлагбауму перед платной трассой, заплатили десять центов, и еще через милю в окнах замелькали знаки, сулившие скорое свидание с Нью-Йорком.

Взяв вправо, я слега скинул скорость. Я знал: стоит Вульфу вернуться домой, его оттуда на улицу уже на лебедке не вытянешь. Поэтому надо было как-то этому воспрепятствовать. Но как? Увы, несмотря на то что от дома нас еще отделяло двадцать пять миль, дело представлялось мне совершенно безнадежным. Но попытаться все-таки стоило. Сбросив скорость до тридцати миль в час, я заговорил:

– Мы покинули пределы Уэстчестера, Нунана на хвосте нет. Он повернул еще до платной трассы. Пока никаких распоряжений от вас не поступало. Куда нам ехать?

– Где мы?

– В Ривердейле.

– Когда мы будем дома?

Я уже хотел было обмануть его, накинув полчасика, но тут он задал еще один вопрос:

– Как нам убраться с этой гоночной трассы?

– Элементарно. Именно для этого в автомобиле есть руль.

– Тогда сверни отсюда поскорей и отыщи телефон-автомат.

Такое я услышал от Вульфа впервые в жизни. Я выбрал первый же съезд с трассы, проехал по боковой дороге несколько кварталов, свернул направо и перемахнул через холм. В Ривердейле я ориентировался плохо, однако даже в малознакомом месте не бог весть как сложно найти аптеку, в которой имеется телефон-автомат. Вскоре я притормозил у тротуара, как раз напротив одной из них.

Я поинтересовался, с кем Вульф собирается побеседовать, но он заявил, что звонить придется мне. Я повернулся и внимательно посмотрел на него.

– Не знаю, Арчи, – промолвил он, – доводилось ли тебе хоть раз видеть меня в состоянии, когда все мое естество, весь мой ум устремлены к достижению одной-единственной цели.

– Разумеется, доводилось, – кивнул я. – Вы практически всегда находитесь именно в таком состоянии. Эта цель у вас всегда была одна – получить максимум комфорта.

– Сейчас я желаю другого. Мне очень хочется… Впрочем, не важно. Цели надо добиваться, а не языком болтать. Свяжись с Солом. Фред или Орри меня тоже устроят, но я все же предпочел бы Сола. Скажи ему, чтобы немедленно приехал. Мы с ним встретимся… Где мы с ним можем встретиться?

– В этом районе?

– Да, между этим местом и Уайт-Плейнс.

– Сол должен быть на машине?

– Да.

– Тогда лучше всего встретиться в «Крытой веранде» в Скарсдейле.

– Хорошо, так ему и передай. Потом позвони Фрицу. Скажи, что мы еще задерживаемся. Узнай, как у него дела. Это все.

Я вылез. Мне страшно хотелось понять, что же происходит. И я решил прояснить ситуацию, даже рискуя навлечь на себя гнев Вульфа. Сунув голову в автомобиль, я спросил:

– А что насчет ужина? Фриц непременно об этом спросит.

– Скажи, что на ужин мы не приедем. Я с этим уже смирился. Желание добиться поставленной цели достаточно велико, чтобы удержать меня от возвращения домой. Однако я не уверен, что найду в себе силы снова выйти на улицу, если окажусь в своем особняке.

Похоже, Вульф разбирался в себе ничуть не хуже, чем я. Я зашел в аптеку и проследовал к телефонной будке.

Сперва я позвонил Фрицу. Поначалу он решил, что я его разыгрываю, но потом понял: я не шучу. И тут же заподозрил, что стряслась какая-то страшная беда и я хочу это от него скрыть. Он просто отказывался поверить, что Вульф, находясь на свободе в добром здравии и ясном уме, добровольно отказался вернуться домой на ужин. Некоторое время мне казалось, что сейчас придется пойти к машине и позвать к телефону самого Вульфа, но в конце концов я все же сумел успокоить Фрица. После этого я занялся поисками Сола.

Если помните, мой босс заявил, что ему вполне подойдут Фред и Орри, но он все-таки предпочел бы Сола. И неудивительно: Сол Пензер один стоил десятка таких, как они. Скажу вам больше: хотя я и не знал, какую именно цель столь решительно поставил перед собой Вульф, у меня возникло чувство, что сейчас нам понадобится специалист экстра-класса. Поэтому, когда я узнал, что Сола нет дома, я оставил его жене номер телефона-автомата и попросил передать, что буду ждать его звонка. Ждать пришлось так долго, что когда я, переговорив наконец с Пензером, направился к машине, то ожидал услышать от Вульфа как минимум пару саркастических замечаний. Однако, вопреки моим ожиданиям, он лишь что-то невнятно пробурчал. Видно, и впрямь решил любой ценой добиться цели. Я объяснил, что Солу понадобится как минимум час, чтобы добраться от своего дома в Бруклине до заведения, где назначена встреча, тогда как мы запросто доедем туда минут за тридцать. Таким образом, у нас есть в запасе немного времени, – быть может, Вульф захочет им воспользоваться? Но он лишь покачал головой, велев ехать прямо на встречу, сказав, что мы подождем Сола на месте. Пожав плечами, я завел машину и повернул в сторону автострады.

Сол Пензер появился в «Крытой веранде» почти в девять вечера. Мы с Вульфом устроились за столиком в укромном уголке, как можно дальше от игравшего на сцене ансамбля. Вульф уже успел расправиться с двумя дюжинами больших устриц. Заказав густую похлебку из моллюсков, со свининой, овощами и сухарями, он проглотил пять ложек, после чего с недовольным видом отодвинул тарелку. Потом он съел кровавый ростбиф, отказавшись от гарнира, а затем принялся за сдобные сухари и виноградное желе. При этом я не услышал от Вульфа ни одного язвительного замечания о качестве еды.

К тому моменту, когда он принялся за кофе, покончив с виноградным желе и сухарями, Сол только-только приступил к телячьей отбивной. Вульф сказал, что подождет, пока Сол доест, но тот возразил, попросив собеседника немедленно объяснить, зачем он ему понадобился. Пензер, в отличие от моего босса, любил говорить о делах за столом. Сперва Вульф рассказал Солу о преступлении, поведав вполне достаточно для того, чтобы у Пензера сложилась в голове картина произошедшего. Затем он в подробностях изложил свой план на будущее. На это у него ушло немало времени, поскольку Вульф решил в деталях остановиться на всех мыслимых и немыслимых непредвиденных обстоятельствах. В частности, он допустил, что ключ с пометкой «зап. оранж», который я хранил в кармане, может не подойти к замку. Помимо ключа нам предстояло воспользоваться планом дома, выполненным Гасом Треблом. Немаловажную роль должен был сыграть и листок обычной бумаги, который по просьбе Вульфа принес один из официантов. Воспользовавшись моей авторучкой, он написал на листке пару абзацев, после чего вручил бумагу Солу, который убрал ее в карман.

С моей точки зрения, в плане Вульфа была масса слабых мест, но я не стал ничего говорить. Если уж бедолага дошел до того, что отказался от ужина в домашней обстановке, то будь я проклят, если стану упираться. Плевать, что вероятность неудачи очень велика! Плевать, что в случае провала мы еще до полуночи присоединимся к Энди в тюрьме. В общем, я согласился без всяких-яких, решив лишь уточнить относительно оружия.

– На этот счет мне нужны самые подробные инструкции, – заявил я Вульфу. – Когда нам дадут по пять лет и вас посадят в соседнюю камеру, я не хочу, чтобы вы на протяжении всего срока трепали мне нервы, сетуя на то, что я все испортил, достав в самый неподходящий момент свой пистолет. Так что скажите: можно ли мне вообще стрелять и если можно, то при каких обстоятельствах?

– Не знаю, Арчи, – весьма миролюбиво ответил он, – я не могу всего предусмотреть. Действуй по обстоятельствам. Решай сам.

– А если вдруг кто-нибудь бросится к телефону?

– Бросайся следом. Перехвати его. Врежь, если надо.

– А если кто-нибудь начнет орать?

– Значит, ты заставишь крикунью замолчать.

Я сдался. Я вовсе не против того, чтобы действовать на свое усмотрение, но вот только у меня всего лишь одна пара рук, и к тому же я не могу находиться в двух местах одновременно.

Согласно договоренности, поначалу мы с Вульфом должны были ехать впереди, а Сол – у нас в хвосте. В одиннадцатом часу мы выехали со стоянки «Крытой веранды» и понеслись на север.

Когда уже на территории вражеского округа я притормозил на обочине, часы на приборной панели показывали без двенадцати одиннадцать. Пошел снег. Сзади донесся шелест шин – это остановился Сол.

Выключив фары, я вышел из машины, подошел к его автомобилю и сказал Пензеру:

– Проедешь вперед где-то полмили, может, чуть больше. Затем свернешь налево. Там увидишь большие каменные колонны, их трудно не заметить.

Сол резко вырулил обратно на дорогу и скрылся из виду. Я вернулся к нашей машине, залез в нее и повернулся к расположившемуся на заднем сиденье Вульфу, желая разрядить обстановку веселой беседой. Увы, он не желал разговаривать, и я прекрасно понимал почему. Затаив дыхание, Вульф ждал возвращения Сола, гадая, какие же вести тот принесет – хорошие или плохие. Сможем ли мы поехать дальше, наслаждаясь комфортом, или же?..

Сол не заставил себя долго ждать. Вести он принес дурные. Его машина мигнула фарами, развернулась и застыла неподалеку позади. Сол подошел к нам в ореоле пляшущих вокруг него снежинок и объявил:

– Он все еще там.

– Мне нужны подробности, – раздраженно бросил Вульф.

– Как только я резко повернул к въезду в поместье, охранник посветил фонариком и начал орать: чего, мол, надо. Я назвался журналистом из Нью-Йорка, а он мне велел ехать прочь, да побыстрее, потому что начинается снегопад. Я попытался проявить настойчивость, чтобы не выходить из образа, но он был явно в дурном расположении духа. Ну, я и решил сдать назад.

– Проклятье, – мрачно промолвил Вульф. – И впрямь начинается снегопад, а у меня нет галош.

Глава восьмая

По дороге до оранжереи Питкирна Вульф упал два раза, я – четыре, а Сол – всего один. Меня угораздило всех обставить по числу падений, потому что я шел первым.

Понятное дело, мы не могли воспользоваться фонариками, поэтому приходилось идти в кромешном мраке, ну а кроме того, шел снег. С одной стороны, это было нам на руку, но, с другой стороны, белая пороша уже полностью укрыла землю, а вместе с ней и ямы. Когда идешь в темноте, причем стараясь при этом не поднимать лишнего шума, куда легче двигаться по ровной дороге. Увы, мы не могли себе позволить такой роскоши. Наш маршрут лежал совсем в другом направлении.

Мы действовали по наитию. Свернув с шоссе, углубились в настоящие джунгли, за добрых триста ярдов обогнув въезд в поместье и полицейского на часах, пребывавшего, по словам Сола, в дурном расположении духа. После того как мы преодолели первое препятствие, нам практически сразу пришлось карабкаться вверх по склону. Наступив на камень, я поскользнулся, покачнулся, попытался ухватиться за дерево, но промахнулся.

– Аккуратнее, здесь камень, – прошептал я.

– Заткнись, – прошипел Вульф.

Стоило мне привыкнуть к подъему по склону, как вдруг он кончился, сменившись лесом с чередой кочек и ухабов. Потом лес тоже кончился, и мы уперлись в густой кустарник. Возможно, я бы через него и сумел продраться, но вот Вульфу он явно был не по зубам, и потому нам пришлось двинуться в обход. Только после того, как моя нога трижды соскочила вниз, я понял, что иду по краю крутого обрыва. Оказавшись затем на дне оврага, мы уперлись в ручей, причем до меня дошло, что темная полоса передо мною – именно ручей, лишь после того, как я в него забрел. Я сделал шаг назад, прыгнул, словно тигр, и с большим трудом оказался-таки на противоположном берегу. Приземлился я, правда, на колени, но падением это не считаю. Поднявшись, я с ужасом подумал, что Вульфу прыжок мой ни за что не повторить. Однако, оглянувшись, увидел, что тот уже переходит ручей вброд, одной рукой придерживая края пальто. В другой руке он сжимал трость, которой нащупывал дно.

Я никогда не утверждал, что хорошо ориентируюсь в лесу, и той темной ночью лишний раз убедился, что не обладаю выдающимися способностями в этой области. Наверное, я что-то напутал, просчитался с количеством поворотов на шоссе. По моим расчетам, мы должны были выйти прямо к усадьбе, к которой примыкала оранжерея. Однако после того как мы перемахнули еще через несколько холмов, я четыре раза свалился в грязь, а Вульф кубарем скатился с утеса прямо под ноги Солу, я начал подозревать, что мы заблудились. Черт подери, а я еще радовался, что ельник такой густой и потому нас не заметят! Лучше бы он был пожиже, зато мы бы увидели огни усадьбы. В тот самый момент, когда меня уже начало охватывать отчаяние, мы вышли на тропинку. После того как мы свернули по ней налево и отмахали шагов тридцать, она начала казаться мне знакомой. Ну а когда мы добрались до края ельника и увидели огни дома, отпали последние сомнения: это была та самая тропинка, по которой мы сегодня уже несколько раз ходили.

Дальше дело пошло легче. Поскольку снег повалил еще гуще, нам не пришлось ползти к дому по-пластунски. Добравшись до развилки, где от тропинки ответвлялась дорожка, забиравшая налево, к южной части усадьбы, я повернулся к Вульфу и спросил:

– Все нормально?

– Заткнись и шагай дальше, – прорычал он.

Так я и сделал. Вскоре мы достигли оранжереи. Я достал из кармана ключ, вставил его в замочную скважину и с облегчением вздохнул – ключ подошел. Я аккуратно распахнул дверь, мы вошли, и я беззвучно прикрыл ее. Пока все шло как по маслу. Мы добрались до подсобки. Но здесь было темно!

В соответствии с планом мы сняли облепленные снегом пальто и бросили их на пол. За ними последовали шляпы. Только потом я обнаружил, что Вульф решил оставить себе трость, видимо для того, чтобы дубасить ею тех, кто станет кричать или попытается добраться до телефона. Я двинулся первым, за мной шел Вульф, а замыкал процессию Пензер. Мы миновали холодную секцию, в которой было на удивление жарко. Пробираться по проходу между грядок оказалось на редкость непросто. Там я сделал очередное открытие. Я узнал, что когда в снежную ночь в оранжерее выключен весь свет, то стекло кажется совершенно черным.

Не повредив ни одного растения, мы прошли холодную секцию, а также теплицу, в которой было еще жарче, и очутились в соседней комнате. В тот самый момент, когда, по моим оценкам, мы находились примерно в центре помещения, я сбавил скорость. Теперь я останавливался каждые несколько футов, ощупывая выступ слева. Вскоре я почувствовал под своими пальцами занавеску и, взяв Вульфа за руку, помог ему нащупать ее. Общими усилиями мы закинули занавеску наверх, и Сол забрался в нишу – туда, где убийца некогда спрятал тело Дини Лауэр. Я не видел Пензера, поэтому пошарил руками, желая убедиться, что он там, и только после этого вновь опустил занавеску. Затем мы с Вульфом выбрались на открытую площадку за грядками.

К этому моменту мы уже знали, что в окутанной тьмой оранжерее нет ни единой живой души, а потому вполне можно общаться шепотом. Но мы молчали, говорить было нечего. Я вытащил пистолет из наплечной кобуры, сунул его в боковой карман и направился к двери, ведущей в гостиную. Вульф шел за мной по пятам. Дверь была хорошо пригнана, но все же внизу имелась тоненькая щелочка, сквозь которую в оранжерею проникал свет.

И вот теперь нам предстояло получить ответ на самый главный вопрос: заперта ли дверь со стороны усадьбы? Из-за толстой двери доносились звуки голосов, и это обнадеживало. Крепко взявшись за ручку, я стал медленно, со скоростью минутной стрелки, ее поворачивать. Когда она дошла до упора, я осторожно нажал на дверь. Она легко поддалась. Ее оставили незапертой.

– Путь свободен, – прошептал я Вульфу и, резко распахнув дверь, шагнул в гостиную.

Одного взгляда оказалось вполне достаточно, чтобы понять – нам крупно повезло. Первая удача заключалась в том, что мы накрыли в гостиной всех троих: Джозефа, его дочь и сына. Второй нашей удачей можно считать то, как они отреагировали, увидев оружие у меня в руке. Согласитесь, что хотя бы один из них запросто мог закричать, однако Питкирны лишь ошеломленно молчали. Диспозиция была такая. Сибилла сидела на диване, откинувшись на подушки и сжимая в руках высокий бокал. Дональд расположился рядом в кресле и тоже что-то пил. Отец семейства стоял. Он единственный из всех троих пошевелился, когда мы вошли, повернув голову на звук открывающейся двери.

– Ни с места, – быстро проговорил я, – и мы никого не тронем.

Джозеф издал странный звук, больше всего похожий на возмущенный смешок. Сибилла же этим не ограничилась и выразила свое негодование на словах:

– Вы не посмеете выстрелить! Не посмеете!

Вульф обошел меня и двинулся к троице, но я, выставив руку, остановил его. Меньше всего мне хотелось, чтобы началась пальба. Полицейский, дежурящий у въезда в поместье, может и не услышать крики и вопли, а вот выстрел, скорее всего, привлечет его внимание. Я приблизился к Джозефу, наставив пистолет, обыскал его, а затем подошел к Дональду и повторил процедуру. Я бы с удовольствием обыскал и Сибиллу в длинном вечернем платье, но веских оснований для этого у меня не имелось: ее наряд был достаточно облегающим, чтобы понять – оружия у девушки нет.

– Все в порядке, – кивнул я Вульфу.

– Вы совершаете уголовное преступление! – взвизгнул Джозеф Питкирн. Я про себя усмехнулся: слова были достаточно мужественными, да вот голос подвел.

Вульф подошел к хозяину поместья, покачал головой и совершенно спокойно возразил:

– Не думаю, что в наших действиях имеется состав преступления. Дверь мы не взламывали, у нас имелся ключ. Да, признаю, пистолет в руках мистера Гудвина несколько усложняет дело, однако я не собираюсь требовать от вас ничего особенного. Мне просто хочется с вами поговорить. Сегодня днем я просил разрешения побеседовать с вами, но мне было отказано. Сейчас я намереваюсь все-таки добиться своего.

– Как бы не так! – Питкирн бросил взгляд на сына. – Дональд, ступай к парадному входу и крикни полицейского!

– Если вы не заметили, пистолет по-прежнему у меня в руках, – сказал я, покрутив оружие, – и я могу выстрелить из него или им ударить. Если вы думаете, что я прихватил его для красоты, то жестоко ошибаетесь.

– Опять этот тип взялся за свое, – презрительно процедила Сибилла. Все это время она так и просидела, вольготно откинувшись на подушки. – Неужели вы всерьез думаете, что мы настолько испугались, что станем беседовать с вами под дулом пистолета?

– Нет, – покачал головой Вульф. – Разумеется, пистолет – это ребячество, пустая формальность. Я полагаю, вы станете со мной разговаривать совсем по другим причинам, которые я сейчас изложу. На это мне потребуется несколько минут. Вы позволите присесть?

– Нет! – хором воскликнули отец, дочь и сын.

Вульф подошел к широкому креслу с пестрой обивкой, сел и невозмутимо произнес:

– К сожалению, я вынужден проигнорировать ваш запрет, принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства. Мне пришлось переходить вброд ваш проклятый ручей. – И, наклонившись, он расшнуровал один ботинок, стащил его, затем проделал то же самое со вторым, снял носки, закатал мокрые брюки почти до колен, а потом, склонившись вправо, схватился за кончик маленького коврика и потянул его на себя. – Вы уж извините, я тут у вас немного наследил, – виновато произнес он, оборачивая ковриком икры и ступни.

– Какая прелесть, – с чувством промолвила Сибилла. – Вы, наверное, решили, что мы постесняемся выставить вас босым на улицу под снег?

– Если он действительно так думает, то фатально ошибается! – в гневе произнес Питкирн. Он уже не визжал, а говорил нормальным голосом.

– Я налью ему что-нибудь выпить, – предложил Дональд и двинулся было прочь.

– Не надо! – твердо сказал я, преградив ему дорогу. – Вы останетесь здесь! – В правой руке я по-прежнему сжимал пистолет.

– Думаю, Арчи, ты уже можешь убрать оружие в карман, – бросил мне Вульф. – Скоро мы узнаем, имеет ли нам смысл здесь задержаться, или же лучше уйти. – Он окинул взглядом присутствующих, остановив его на Джозефе. – Могу предложить вам два варианта. Либо мы остаемся здесь и вы разрешаете нам задавать любые вопросы об обстоятельствах смерти мисс Лауэр, либо я возвращаюсь к себе домой в Нью-Йорк…

– Ни в какой Нью-Йорк вы не поедете. Вы отправитесь в тюрьму, – возразил Питкирн. Несмотря на то что Вульф сел, он продолжал стоять.

– Разумеется, если вы так настаиваете, – кивнул босс. – Однако даже если я сперва окажусь в тюрьме, то все равно потом вернусь домой – просто чуть позже, сразу же как только внесу залог, а тянуть с этим я не буду. Вернувшись домой, я моментально начну действовать. Я во всеуслышание объявлю, что убежден в невиновности мистера Красицкого и намерен его освободить, для чего собираюсь отыскать и вывести на чистую воду настоящего убийцу. Уже сейчас я готов назвать как минимум три крупные газеты, которые заинтересуются этой новостью и протянут мне руку помощи. Вполне естественно, что все обитатели этой усадьбы немедленно станут объектами самого пристального внимания широкой общественности. Причем интерес вызовет любое событие минувших лет, свидетельствующее в пользу виновности или невиновности того или иного фигуранта. Разумеется, все эти истории незамедлительно появятся на первых полосах газет.

– Та-ак, – презрительно произнесла Сибилла, по-прежнему не меняя позы.

– Пикантность ситуации заключается в том, что каждому человеку есть что скрывать, – продолжил Вульф, не обратив на нее никакого внимания. – Взять, к примеру, загадочную историю мистера Хефферена, который приобрел коттедж с участком в тридцать акров всего в пару милях отсюда. Я уверен, что эта фамилия вам знакома. Откуда у него вдруг взялись деньги? Куда уехал один из членов его семьи и почему? Газетчики захотят выяснить все до малейших подробностей, особенно учитывая то обстоятельство, что вы их к себе ни в какую не пускаете. Я же, со своей стороны, с большой охотой поделюсь с журналистами всем, что мне известно. Видите ли, мне уже удалось кое-что узнать.

Джозеф двинулся было в сторону рассказчика, но вдруг застыл на месте. Сибилла, оттолкнувшись от подушек, села прямо. А Вульф продолжал:

– Подобные факты, естественно, не станут выносить на рассмотрение суда, слушающего дело об убийстве мисс Лаудер. Однако они привлекут внимание тех, кто захочет провести независимое расследование, о результатах которого пожелает знать общественность. Люди пожелают узнать, как сейчас поживает мисс Флоренс Хефферен, не причиняет ли ей неудобства травма, нанесенная в тот момент, когда ее душили, окончательно ли исчезли синяки с горла… Идя навстречу читателям, газетчики опубликуют фотографии мисс Хефферен. Ну а затем…

– Ах ты жирная гнида! – вскричала Сибилла. – Ловко ты все обстряпал!

– Нет, мисс Питкирн, я тут вовсе ни при чем, – покачал головой Вульф, – это лишь неизбежные последствия убийства.

– Бог свидетель, ну до чего же я жалею, что сегодня вас не пристрелил! – резко проговорил Питкирн. Несмотря на то что хозяин поместья пытался взять себя в руки, его буквально трясло от злобы. – Эх, надо было…

– В любом случае вы этого не сделали, – сухо заметил Вульф. – Так что теперь дайте мне договорить. Поймите, ни один из вас ничего не сможет утаить от журналистов. Ни единого секрета. Все тайное непременно станет явным. Вполне допускаю, мистер Питкирн, что у мисс Хефферен закончились деньги, которые вы ей дали, и она не прочь получить еще. Поверьте, найдется немало желающих заплатить ей кругленькую сумму за подробный рассказ о своей жизни. Да что я вам объясняю? Вы и сами все прекрасно понимаете. Но одной лишь мисс Хефферен дело не ограничится. Интерес у газетчиков вызовут буквально все обитатели усадьбы. И ваша дочь, обладающая уникальным талантом устраивать скандалы на пустом месте, и ваш сын, кочующий из университета в университет. Я слышал, что этому юноше не подошли ни Йельский, ни Корнельский университет… а также еще пара учебных заведений. Позвольте спросить, что же именно его там принципиально не устраивало? Учебный план или…

И тут совершенно неожиданно у Дональда резко сменилось настроение. После того как он бросился за выпивкой для Вульфа, а я его остановил, молодой человек покорно вернулся в свое кресло и вроде бы спокойно там сидел все это время. Но теперь он внезапно вскочил и кинулся к Вульфу. Когда я преградил ему дорогу, Дональд налетел на меня, отскочил и попытался правой рукой нанести мне удар в челюсть. Мятеж следовало подавить как можно быстрее, в самом зародыше. В этом деле лишние сложности только мешают, поэтому я левой рукой отбил его кулак, а правой от души врезал Дональду плашмя пистолетом по почке. Он покачнулся, согнулся в три погибели и повалился на пол. Я на него даже и не посмотрел – мне не хотелось выпускать из виду папу с дочкой: кто знает, на что эта семейка способна.

– А ну прекратите! – донесся откуда-то женский голос. – Я сказала – прекратите!

Все закрутили головами в поисках источника голоса. Из-за занавесок, прикрывавших арку в дальней части комнаты, показалась женщина, которая направилась к нам мелкими аккуратными шажками. Издав сдавленный вопль, Сибилла кинулась к ней. Ее примеру последовал и Джозеф. Подбежав к незнакомке, они взяли ее под руки, причем Джозеф громко бранился, а Сибилла мягко увещевала. Оба при этом хотели знать, как ей удалось спуститься по лестнице. Затем они попытались ее развернуть и увести, но у них ничего не получилось. Женщина с удивительной настойчивостью продолжала двигаться вперед, пока наконец не остановилась в шаге от Дональда, по-прежнему корчившегося на полу. Посмотрев на него, мать семейства – а я не сомневался, что это была именно миссис Питкирн, – повернулась ко мне:

– Вы его сильно ударили?

– Не очень, – ответил я. – Поболит денек-другой и пройдет.

– Со мной все в порядке, мам, – поднял глаза на женщину Дональд. – Ты слышала, что тут?..

– Да, я все слышала.

– Немедленно ступай наверх, – приказал жене Джозеф.

Однако миссис Питкирн пропустила слова мужа мимо ушей. Интересная это была женщина. Я бы не назвал ее красавицей – роста она была невысокого и при этом довольно полная, с простеньким круглым лицом. Ее осанка показалась мне странной: она стояла, отведя назад плечи, – видимо, это было следствием травмы позвоночника. Однако, несмотря на все это, была в миссис Питкирн какая-то изюминка. Особенно сильное впечатление производил голос – низкий, грудной, полный внутренней силы.

– Я слишком долго стояла, – промолвила она.

Сибилла было повела мать к дивану, но та, покачав головой, заявила, что предпочитает кресло, и попросила поставить его так, чтобы развернуть к Вульфу. Когда миссис Питкирн села, Дональд, который к этому моменту уже встал, подошел к ней, погладил по плечу и сказал:

– Со мной все в порядке, мам.

Но она его будто и не заметила, устремив свой взгляд на моего босса.

– Вы Ниро Вульф, – сообщила она ему.

– Верно, – согласился он. – А вы миссис Питкирн?

– Да.

– Разумеется, мистер Вульф, вы человек знаменитый, и мне доводилось о вас слышать. В иных обстоятельствах я была бы страшно рада познакомиться с вами. Я стояла за занавесками и слышала все, что вы сказали. Разумеется, вы разбираетесь в расследовании убийств гораздо лучше меня, и я никоим образом не собираюсь с вами спорить. Я прекрасно понимаю, что ждет каждого из нас, если мы окажемся в центре внимания газетчиков, и потому, вполне естественно, я хочу, по возможности, этого внимания избежать. У меня есть деньги… Я имею в виду не состояние мужа, а мои собственные средства. Я считаю, что нам нужен человек, способный предотвратить столь нежелательное развитие событий, о котором вы только что говорили, и мне кажется, что вы идеально подходите на эту роль. В качестве гонорара я готова выплатить вам пятьдесят тысяч долларов. Половина этой суммы…

– Милая, я хочу тебя предупредить… – выпалил Джозеф и вдруг замолчал.

– О чем? – холодно поинтересовалась миссис Питкирн. Эта удивительная женщина честно выдержала паузу, но поскольку ее супруг так и не заговорил, она продолжила, обращаясь к Вульфу:

– Конечно, было бы глупо отрицать, что нам нечего скрывать. Как вы справедливо заметили, у каждого человека непременно есть свои тайны. Да, нам не повезло. В результате чудовищного преступления, совершенного у нас в доме, мы, как вы изволили выразиться, окажемся в центре самого пристального внимания широкой общественности. Итак, половину вашего гонорара, двадцать пять тысяч, мы выплатим вам сразу, а оставшуюся сумму вы получите… э-э… об этом, в конце концов, можно договориться позже.

Такой расклад нравился мне гораздо больше. Теперь мы стояли перед альтернативой: либо согласиться на взятку в пятьдесят тысяч долларов, либо отправиться за решетку.

– Простите, – нахмурившись, возразил Вульф, – но если не ошибаюсь, вы сказали, что слышали весь наш разговор?

– Да, это так.

– В таком случае, мадам, вы упустили самую суть. Я здесь сижу исключительно по одной-единственной причине: я уверен, что мистер Красицкий непричастен к убийству мисс Лауэр. Спрашивается, могу ли я, черт подери, вытащить его из тюрьмы и одновременно защитить от внимания прессы вашу семью? Нет, мадам, прошу меня простить, но это совершенно исключено. Вы совершенно правы: я пришел сюда, чтобы шантажировать вас, но цель моего шантажа – не деньги. Свою цену я уже назвал: я хочу, чтобы вы разрешили мне остаться здесь с мистером Гудвином и провести частное расследование. Если вы мне ответите отказом, я вернусь к себе домой и превращу вашу жизнь в ад, который я только что вам описал. Я прибыл к вам ненадолго и не собираюсь пробыть здесь ни минуты сверх необходимого времени. Я не требую от вас ничего невероятного, мне просто нужны правдивые ответы на вопросы, причем, как я уже сказал, в пределах разумного.

– Ах ты, поганый неподкупный шантажист! – со злобой в голосе проговорила Сибилла.

– Говорите, вы к нам ненадолго? – оживился Дональд. – Завтра к полудню управитесь?

– Нет, – твердо сказал Вульф, – я не могу вам сказать, когда точно завершу свое расследование. Однако можете быть уверены, мне хочется побыстрее уехать отсюда столь же сильно, как и вам выставить меня за дверь.

– Если нужно, я могу заплатить вам больше, – не сдавалась миссис Питкирн. – Гораздо больше. Будьте уверены, я в состоянии удвоить озвученную ранее сумму. – Она оказалась упряма, как и все женщины, и совершенно определенно была настроена заплатить нам немалые деньги.

– Нет, мадам. Сегодня вечером я сказал мистеру Гудвину, что сейчас у меня лишь одна-единственная цель – поставить точку в этом деле. Я отказался от ужина дома. Я шел сюда в кромешной тьме, через буран, воду, лес и ухабы. Я ворвался в ваш дом силой, заставил вас говорить под дулом пистолета мистера Гудвина. Теперь же я намереваюсь остаться здесь, пока не закончу расследование и не выясню правду. Альтернатива вам известна.

Миссис Питкирн поочередно посмотрела на мужа, сына и дочь. А затем тихо произнесла:

– Ну что ж. Я хотя бы попыталась.

Джозеф, продолжавший все это время стоять, наконец сел и, вперив взгляд в лицо Вульфа, резко сказал:

– Ладно, валяйте. Спрашивайте что хотели.

– Прекрасно, – облегченно вздохнул Вульф. – Пригласите сюда, пожалуйста, мистера и миссис Имбри. Мне нужны все.

Глава девятая

Как только стало очевидно, что нас пригласят остаться на ночлег, у меня появился новый повод для беспокойства. Изначально план у нас был следующий: принудив обитателей поместья к сотрудничеству, Вульф попросит всех пройти на кухню и показать ему, где миссис Имбри хранила коробочку с морфином. Однако из-за неожиданного появления миссис Питкирн эта простая задача превращалась в достаточно серьезную проблему. Согласитесь, не слишком гуманно тащить на кухню женщину с перебитым позвоночником ради того только, чтобы она ткнула пальцем в полку, тогда как с этим может прекрасно справиться любой из трех здоровых домочадцев.

Вернее, даже не из трех, а из пяти – ведь теперь к нам присоединились мистер и миссис Имбри. Впервые я видел Веру Имбри без формы, на ней было некое подобие халата. Муж ее облачился в костюм дворецкого, который понравился мне куда меньше заляпанной маслом спецовки. Супруги выглядели одновременно сонными и напуганными, они явно не испытывали никакого восторга по поводу того, что их подняли с постели и заставили спуститься вниз. Как только они присоединились к нам, Вульф объявил, что желает посмотреть, где именно миссис Имбри хранила исчезнувшую коробочку с лекарством, и предложил всем проследовать на кухню. Судя по тону его, он рассчитывал по выражению лиц присутствующих вычислить злоумышленника, укравшего морфин с целью усыпить Дини Лауэр.

Увидев реакцию присутствующих, я понял, что пока еще плохо разбираюсь в людях. Я переживал совершенно напрасно. Хотя один человек из этой компании, бесспорно, был убийцей, все беспрекословно и даже с облегчением подчинились Вульфу: видимо, никто не ожидал, что он начнет с такой ерунды. Даже миссис Питкирн не стала протестовать и послушно отправилась вместе с остальными.

В тот самый момент, когда все двинулись на кухню, Вульф босиком подошел ко мне и сказал:

– Арчи, ты не повесишь мои носки сушиться? Обогреватель вон там. Можешь их выжать в оранжерее.

Итак, Вульф решил меня оставить здесь. Как только из гостиной вышел последний человек, я бросился в оранжерею, предусмотрительно не прикрыв дверь, и одним движением выжал носки над грядкой. Наклонившись к нише, я приподнял занавеску и прошептал:

– Ну как ты там, Сол? Не уснул?

– Ты что, рехнулся? – прошипел он.

– Ладно уж, вылезай. Миссис Питкирн решила присоединиться к нам. Дверь за собой можешь не закрывать.

Я вернулся в гостиную, проследовал к двери, за которой исчезла вся компания, и, повернувшись спиной к доносившимся издалека голосам, проследил за тем, как Сол вошел в комнату из оранжереи, стремительно метнулся к двери на другом конце гостиной и скрылся за ней. Затем я подошел к журнальной стойке и повесил на нее носки поближе к решетке обогревателя, после чего быстрым шагом направился на кухню.

Отыскав кухню, я обнаружил, что все стоят, столпившись, у открытого буфета. После того как мы мельком переглянулись, Вульф быстренько закруглился с осмотром места кражи и предложил вернуться в гостиную. По дороге Сибилла стала настаивать на том, чтобы мать немедленно отправилась к себе наверх. Безуспешно. Миссис Питкирн категорически отказалась это сделать, чему я несказанно обрадовался. Во-первых, у Сола были полностью развязаны руки, а во-вторых, теперь у него появилось столь необходимое дополнительное время. Сейчас Вульф при желании мог хоть до самого утра мариновать здешних обитателей в гостиной.

– Итак, – промолвил Вульф, снова усевшись в полюбившееся ему кресло и завернув ноги в коврик, – дело обстоит следующим образом. Если полиция не удовлетворится показаниями мистера Красицкого, – а так, скорее всего, и будет, – она обратится к вам с дальнейшими расспросами. Вполне допускаю, что подобный поворот никого не обрадует, но избежать этого не удастся. Так или иначе, сначала с вами побеседую я. Мои вопросы могут вам не понравиться, однако прошу отвечать на них максимально честно. Полиция считает, что большая часть свидетельских показаний – сплошные ложь и увертки, и с этим трудно не согласиться. Однако каждому хорошему сыщику присуща наблюдательность. Если бы все говорили только правду, даже дурак смог бы раскрыть самое головоломное преступление. Итак, приступим. Мистер Имбри, вам когда-нибудь доводилось держать в своих объятьях мисс Лауэр?

– Да, – без малейших колебаний ответил Имбри. Мне показалось, что голос его звучал излишне громко.

– Вот как? И где же и при каких же обстоятельствах это произошло?

– Ну, дело было здесь, в этом самом доме. Мне показалось, что мисс Лауэр хочется, чтобы я ее обнял. При этом она знала, что жена нас видит. А я-то нет! Ну, я и рассудил: если женщине так хочется, то дай, думаю, обниму. Чего ж не обнять?

– Это ложь! – с возмущением произнесла Вера Имбри.

Ну, вот и первый результат – жена назвала мужа лжецом. Мистер Нейл повернулся к супруге и строгим голосом произнес:

– Пойми, Вера, сейчас у нас нет выбора – надо рассказывать все как было. Когда полицейские уехали, я решил: все, допросам конец. Но ошибся. Поверь, я знаю этого сыщика, он крепкий орешек. Речь идет об убийстве, так что не стоит вешать ему лапшу на уши. Откуда мне знать, может, нас с Дини еще кто-нибудь видел, кроме тебя? Сейчас я совру, скажу, мол, никогда даже и близко к ней не подходил, а потом кто-нибудь заявит, что видел, как мы обнимались. Зачем мне это?

– В этом все и дело, – с сарказмом в голосе произнесла Сибилла. – В конце концов мы все во всем сознаемся. Давай, Нейл, раз уж начал, исповедуйся дальше.

Спустя три минуты Нейл начал изворачиваться и врать. Он утверждал, что жена, застукав его с Дини Лауэр, не приняла случившееся близко к сердцу и сочла инцидент за невинную шутку.

Так продолжалось больше двух часов. Кинув в очередной раз взгляд на циферблат, я обнаружил, что уже без пяти три. Не могу сказать, что я помирал со скуки. Мне было очень интересно наблюдать за Вульфом, который обращался с очередным вопросом то к одному, то к другому из присутствующих, словно бы виртуозно кидая мяч. Слушать ответы собравшихся и следить за их реакцией было не менее увлекательно. Однако, несмотря на то что происходящее представлялось мне весьма интересным, у меня сложилось впечатление, что мы так ни на йоту и не приблизились к разгадке. Порой, особенно когда Вульф заводил речь о растениеводстве, мне и вовсе казалось, что мы напрасно тратим время. Только представьте, он убил добрых сорок минут, выясняя, что каждый из домочадцев думает о тех или иных цветах и других растениях, а потом затеял с Джозефом спор о бегониях. Я понимал, что задумал Вульф. Поскольку показания обитателей усадьбы не стоили и ломаного гроша, я заподозрил, что он специально тянет время ради Сола, надеясь, что Пензеру, вопреки всему, удастся невозможное.

Помимо растениеводства Вульфа очень занимала персона Дини Лауэр. Он постоянно пытался спровоцировать присутствующих, надеясь, что они, забыв обо всем, начнут обсуждать покойную. Увы, они решительно отказывались плясать под его дудку. Вульф не мог добиться от них даже признания того совершенно невинного факта, что Сибилла изначально не желала прибегать к помощи сиделки, предпочитая заботиться о матери самостоятельно. Все уже поняли: Вульф из тех, кто, получив палец, тут же откусит целиком руку. А потому крепко держали оборону.

Когда без пяти три я глянул на часы, Вульф окликнул меня:

– Арчи! Что, мои носки высохли?

Я подошел к стойке и пощупал их:

– Почти.

Услышав это, Вульф попросил подать их ему. Когда он принялся натягивать первый носок, к нему обратилась миссис Питкирн:

– К чему вам надевать ботинки? Они все равно мокрые, а вы решили остаться у нас на ночлег. Вера, принеси-ка тапочки….

– Нет, благодарю, – живо отозвался Вульф. Надев второй носок, он взялся за ботинок. – Слава богу, не жмут. – И, сунув ногу в ботинок, он натянул его, зашнуровал и выпрямился, чтобы перевести дух. К тому моменту, когда босс справился со вторым ботинком, в гостиной стояла такая мертвая тишина, словно на наши головы обрушилась крыша.

Нарушил ее мистер Питкирн.

– Уже почти утро, – хриплым голосом объявил он. – Мы идем спать. Ваш допрос превратился в какой-то нелепый фарс.

Вульф тяжело вздохнул: он очень устал.

– Происходящее было фарсом с самого начала, – кивнул он и огляделся по сторонам. – Но этот фарс устроил не я, а вы. Моя позиция вполне ясна, логична и непоколебима. Давайте рассмотрим обстоятельства смерти мисс Лауэр. Во-первых, ее усыпили с помощью морфина миссис Имбри. Во-вторых, преступник заранее знал о предстоящей дезинфекции. Я мог бы перечислять и дальше, но зачем? И так понятно, что все свидетельствует об одном: убийцей является кто-то из обитателей поместья. Имея более чем серьезные основания, я считал и продолжаю считать сейчас, что мистер Красицкий не причастен к преступлению, а значит, убийца сейчас находится в этой комнате. Я руководствовался и продолжаю руководствоваться именно этим соображением. Я не имел ни малейшего понятия, кто именно из вас преступник. Чтобы вывести убийцу на чистую воду, я силой прорвался сюда и собираюсь оставаться здесь, пока не добьюсь своего или пока вы не выставите меня вон, – каковы будут в данном случае последствия, я уже объяснил. Итак, я ваш опасный, можно сказать, заклятый враг. Для начала я собрал всех вместе, пообщался с вами, а теперь буду разговаривать с каждым по отдельности. Начнем с миссис Питкирн. Но время позднее, скоро начнет светать. Мадам, вы не желаете сперва вздремнуть?

Я не поверил своим глазам: миссис Питкирн пыталась улыбнуться.

– Боюсь, – произнесла она твердым громким голосом, – я допустила ошибку, предложив вам деньги в обмен на просьбу уберечь нас от внимания прессы. Мне кажется, я произвела на вас не самое приятное впечатление. Если вы меня неправильно поняли… Господи, а это еще кто?

Это был Сол Пензер. Он вошел в гостиную, отдернув занавеску, за которой прежде скрывалась жена хозяина, подслушивая наш разговор. Сол был точен, как часы. Согласно плану, он должен был войти в гостиную ровно в три.

Большая часть собравшихся сидела лицом к Солу, однако Вульфу пришлось повернуть голову и выглянуть из-за широкой спинки кресла. Тем временем Имбри, Дональд и Джозеф одновременно вскочили и бросились к Пензеру. Я оказался быстрее. Преградив им дорогу, я резко произнес:

– Успокойтесь. Это наш человек. Бояться его нечего. Он не кусается.

Все стали возмущаться и требовать объяснений. Не обратив на это ни малейшего внимания, Вульф спросил Сола:

– Ты что-нибудь нашел?

– Да, сэр.

– Важное?

– Полагаю, что да, сэр. – Сол протянул сложенный листок бумаги.

– Арчи, оружие на изготовку, – приказал Вульф, взяв листок.

Я и так уже достал пистолет. Решив, что будет лучше, если обитатели поместья встанут подальше от Вульфа, пока он осматривает находку Сола, я ткнул стволом в Джозефа и произнес:

– Еще одна пустая формальность. Сдайте назад.

Не переставая возмущаться, он все-таки выполнил мой приказ, а другие последовали его примеру. Я посмотрел из стороны в сторону и слегка повернулся, так чтобы все присутствующие оказались в моем поле зрения. К этому моменту Вульф уже успел развернуть бумагу и углубиться в чтение. Сол стоял справа от него, тоже держа оружие наготове.

Наконец Вульф поднял взгляд.

– Я должен объяснить, что, собственно, произошло, – заявил он. – Это – мистер Сол Пензер. Он работает на меня. Когда мы ушли на кухню, он проник в дом через оранжерею, поднялся наверх и приступил к осмотру помещений. Дело в том, что меня не удовлетворили результаты обыска, проведенного полицией. Я считаю, что он был недостаточно тщательным. И это, – Вульф помахал бумагой, – доказывает мою правоту. Где ты нашел этот листок, Сол?

– Под матрасом в спальне мистера и миссис Имбри, сэр, – отрапортовал Сол.

Вера и Нейл хором ахнули. Вдруг Нейл вскочил и бросился к Вульфу, но замер, увидев, что я направил на него пистолет.

– Не надо так нервничать, – сказал я. – Он же не уточнял, кто именно спрятал там бумагу, а просто сообщил, где ее нашел.

– Что это? – спросила миссис Питкирн. В ее голосе больше не слышалось былой твердости.

– Я вам сейчас прочитаю, – заверил ее Вульф. – Как видите, это листок бумаги. На нем послание, написанное чернилами. Я бы сказал, что почерк женский. Здесь стоит дата, шестое декабря, значит, написали это письмо вчера… вернее, позавчера, ведь сейчас уже перевалило за полночь. Так вот, написано здесь следующее:

Уважаемый мистер Питкирн!

Как видите, я исполняю Ваше пожелание впредь никогда более не называть Вас по имени. Я решила изложить свою просьбу в письменном виде и очень надеюсь, что и ответ также получу в аналогичной форме. Как я уже говорила, сумма Вашего подарка должна составить не менее двадцати тысяч долларов. Вы были со мной очень милы и ласковы, но ведь и я отвечала Вам взаимностью, а потому я нисколько не сомневаюсь, что заслужила это вознаграждение. Поскольку теперь я решила выйти замуж и уехать, прошу Вас, не рассчитывайте, что я буду долго ждать. Моего терпения хватит на день, от силы – на два. Жду Вас сегодня в своей комнате в обычное время. Надеюсь, Вы согласитесь с тем, что я очень скромна и не прошу у Вас лишнего.

Вульф поднял взгляд.

– Здесь стоит подпись: «Дини», – добавил он, – Разумеется, экспертиза…

– Я в глаза этого письма не видела! – воскликнула Вера Имбри. – Я никогда…

Закончить ей не дали. Лично я даже не посмотрел в ее сторону. Пока Вульф читал, внимание всех присутствующих, вопреки моим ожиданиям, оказалось сосредоточено отнюдь не на нем. Когда он добрался до третьего предложения, даже человеку недальновидному стало бы ясно, что с Дональдом происходит нечто странное. Сперва его лицо окаменело, затем вытянулось, а рот от изумления приоткрылся. Под конец он стал совершенно пунцовым. Я никогда не видел, чтобы выражение лица человека менялось с такой скоростью, и это зрелище меня настолько поглотило, что когда Вера закричала, я не удостоил ее и взглядом.

– Так вот почему ты запретил мне жениться на ней! – в следующую секунду заорал Донадьд и прыгнул на отца.

Конечно же, у меня был пистолет, но он предназначался для самозащиты, а не для наведения порядка и прекращения свары в стане врагов. Женщины ничего не могли поделать, а Нейлу Имбри не хватило бы сил остановить разбушевавшуюся бурю. Да и очень уж стремительно все происходило.

Дональд, накинувшись на Джозефа с кулаками, сбил того с ног и, навалившись на отца всем телом, принялся яростно его колотить, крича:

– Ты думал, что я не мужчина! Но я был с ней! Я любил ее! Я полюбил впервые в жизни! Ты не позволял мне жениться на ней! А она собралась уезжать! Теперь я все понял! Богом клянусь, если у меня хватило духу ее убить, то тебя я и подавно убью! Убью! Убью!

Поскольку мне показалось, что Дональд вознамерился прямо сейчас воплотить свою угрозу в жизнь, я, подскочив, принялся оттаскивать его от отца. На помощь поспешил Сол.

– Сынок… – простонала миссис Питкирн. – Господи, какой ужас!

– Мадам, я вполне понимаю ваши чувства. Но у мистера Красицкого тоже есть мать, – низким голосом произнес Вульф. Я и не подозревал, что он способен на такие сантименты.

Глава десятая

На следующий день в шесть часов вечера я в одиночестве сидел за своим столом в кабинете и занимался мелкими делами, до которых у меня раньше не доходили руки. Из-за двери донесся шум лифта – это Вульф спускался из оранжереи. Несколько мгновений спустя он вошел в кабинет, устроился за столом в своем огромном кресле, позвонил Фрицу, распорядившись подать пива, и с глубоким удовлетворением вздохнул.

– Как Энди справляется с работой? – спросил я.

– Учитывая, что ему перед этим пришлось пережить, просто великолепно.

Я убрал бумаги в ящик стола и повернулся лицом к Вульфу:

– А знаете, что мне тут пришло в голову? Если бы не вы, Дини Лауэр могла бы остаться в живых и по-прежнему кружить мужчинам головы. – Не подумайте, что это были досужие домыслы, я основывался на фактах. – Час назад я разговаривал по телефону с Беном Дайксом. Только представьте, сэр, Дональд признался, что решился на убийство, когда узнал про скорое замужество и отъезд Дини. Если бы вы не предложили Энди работу, у садовника, возможно, и не хватило бы духу уговорить девушку выйти за него замуж… ну, или, по крайней мере, добиться от нее обещания это сделать. Поэтому напрашивается вывод: в определенной мере смерть мисс Лауэр на вашей совести.

– Только тебе подобное могло прийти в голову, – фыркнул Вульф, откупоривая одну из доставленных Фрицем бутылок пива.

– Да, кстати, – продолжил я, – по словам Дайкса, эта макака Нунан все еще пытается уломать окружного прокурора привлечь вас к ответственности за уничтожение вещественных доказательств. Ему никак не дает покоя то письмо, которое вы написали Питкирну от имени Дини, а потом сожгли.

Вульф в ответ снова фыркнул и принялся наливать пиво, наблюдая, как поднимается пена.

– Это никак нельзя считать уликой, – отозвался он наконец. – Никто ведь даже не видел, что было написано на том листке. С тем же успехом бумага могла быть девственно чиста. Может, я просто делал вид, что читаю? Согласен?

– Да, разумеется. Впрочем, так или иначе, окружной прокурор сейчас не в том положении, чтобы выдвигать против вас какие бы то ни было обвинения. Дональд дал подробные признательные показания, которые скрепил своей подписью. Он рассказал обо всем: о том, что Дини была его первой и единственной любовью; о том, что родители пригрозили лишить сына наследства, если он на ней женится; о том, как он умолял ее не выходить замуж за Энди и как она над ним посмеялась; о том, как он предложил ей распить по бутылочке пива в полночь; о том, как подсыпал ей морфин, и даже о том, как затащил бедняжку в оранжерею, чтобы подозрение пало на Энди. Более того, Вера Имбри тоже дала показания: дело в том, что она несколько раз случайно видела романтические свидания Дональда и Дини…

Вульф поставил опустевший стакан и, вытащив платок, вытер им губы.

– Это, конечно, поможет следствию, – благодушно изрек он.

– «Поможет» – не то слово, – проворчал я. – Дело закончено. Но позвольте полюбопытствовать: а что бы вы, черт возьми, стали делать, если бы в ответ на это ваше фальшивое письмо присутствующие просто усмехнулись и пожали плечами?

– Даже не представляю. Впрочем, я не сомневался, что мой план сработает. – Вульф налил себе еще пива. – Я знал, что как минимум один из присутствующих причастен к преступлению. Он словно ходил по канату, и в мою задачу входило хорошенько его встряхнуть, чтобы выбить из равновесия. Именно поэтому я велел Солу сказать, что записку он якобы обнаружил в комнате супругов Имбри, – этой парочке тоже требовалась встряска. Если бы все, узнав о содержании письма, просто усмехнулись, я бы, как минимум, исключил из числа подозреваемых Джозефа и Дональда и в дальнейшем исходил бы из их невиновности. Уже неплохо, учитывая, сколько в этом деле оказалось фигурантов. Я не верил, что убийца Энди, поскольку… – Он не закончил фразу, резко отодвинул кресло, встал и пробормотал: – Боже мой, я совсем забыл сказать Энди о рассаде мильтонии.

С этими словами Вульф спешно вышел.

Ну а я, в свою очередь, отправился на кухню поболтать с Фрицем.

Примечания

1

Колледж Смит – частный женский колледж в Нортгемптоне, штат Массачусетс, названный в честь его основательницы Софии Смит. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Эбрахам (Эйб) Хаммел (1850–1926) – американский юрист, младший партнер печально известной фирмы «Хау и Хаммел», которую обвиняли в коррупции, использовании преступных схем и лазеек в законодательстве. В 1907 году был приговорен к году тюрьмы за подстрекательство к лжесвидетельству, после отбытия срока уехал из США.

3

Рокки Грациано – знаменитый американский боксер, чемпион мира.

4

Крокетт Дэвид (Дэви) (1786–1836) – американский путешественник, офицер и политик, ставший героем национального фольклора, где он предстает в образе ловкого охотника и следопыта.

5

Эльза Максвелл (1883–1963) – известная американская журналистка, писательница и светская дама, отличавшаяся полнотой.

6

Боб Хоуп (1903–2003) – знаменитый американский комик, актер кино и театра, телеведущий и конферансье.

7

Уоллес Генри Эгард (1888–1965) – американский политический деятель, вице-президент США (1941–1945), баллотировавшийся на президентских выборах 1948 года как кандидат от Прогрессивной партии, занимавшей левые позиции.

Content

Рекс Стаут
Второе признание

Второе признание

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Убийство в оранжерее

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Примечания