Рекс Стаут

Праздничный пикник

Rex Todhunter Stout

A Window for Death © Rex Stout, 1956

Christmas Party, Easter Parade, Fourth of July Picnic © Rex Stout, 1957

Murder is No Joke © Rex Stout, 1958

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Окно к смерти

Глава первая

Восседая за письменным столом, Ниро Вульф недовольно поглядывал на посетителя в красном кожаном кресле. Я же, развернувшийся на вращающемся кресле спиной к своему столу, держал наготове блокнот и никакого недовольства не выказывал.

Вульф и всегда-то встречал клиентов неласково, а тут еще этот самый Дэвид Р. Файф не позвонил заранее, чтобы договориться о визите. Ну и что с того, возможно, подумаете вы. Вот же контора в первом этаже облицованного бурым песчаником старого особняка на Западной Тридцать пятой улице. Вот Вульф – сидит в своем любимом кресле и точит перочинный ножик на старом оселке, который хранит в ящике письменного стола.

Вот я, Арчи Гудвин, – горю желанием отработать свое жалованье, исполняя любой каприз босса (разумеется, в рамках разумного). На кухне Фриц Бреннер моет посуду после обеда, готовый по звонку – один короткий и один длинный – нести пиво. В оранжерее под крышей Теодор Хорстман ухаживает за десятью тысячами орхидей.

И вот, в красном кожаном кресле, посетитель, который явно нуждается в услугах частного детектива, а иначе зачем бы ему сюда приходить? Если бы не он и ему подобные, пришлось бы Фрицу, Теодору и мне околачиваться в поисках работы. А что делал бы Вульф, одному Богу известно.

И тем не менее Вульф досадливо хмурился, глядя на посетителя. Перед тем как явиться на прием, приличные люди сначала договариваются о встрече по телефону.

Между тем Дэвид Файф не откинулся на спинку, а весь подался вперед в красном кожаном кресле. Узкие плечи поникли, узкое бледное лицо осунулось. На вид я дал бы ему лет пятьдесят, но люди, которых обстоятельства вынуждают обращаться к частным детективам, часто выглядят старше своих лет.

Сообщив нам усталым, настороженным голосом свое имя, адрес и род занятий – заведующий кафедрой английского языка в школе имени Одюбона в Бронксе, – он сказал, что хотел бы поручить Вульфу расследование одного семейного дела.

– Супружеская неверность? – И Вульф издал звук под стать мрачному взгляду. – Нет.

Посетитель покачал головой:

– Ничего подобного. Я вдовец. У меня двое детей – старшеклассники. Речь о моем брате Бертраме… о его смерти. Он скончался в субботу ночью от пневмонии. Тут нужно… Мне придется объяснить все с самого начала.

Вульф глянул на меня, и я понял, что́ у него на уме. Если он позволит Файфу все рассказать, то, возможно, должен будет взяться за работу, а он ненавидит работать, особенно когда на счету в банке достаточно денег. Но я неодобрительно поджал губы в ответ на его взгляд, и босс, вздохнув, обратился к посетителю.

– Прошу вас, – буркнул он.

Файф приступил к рассказу, а я стал за ним записывать. Его брат Бертрам появился в Нью-Йорке месяц назад – свалился как снег на голову после двадцати лет отсутствия. Снял апартаменты в «Черчилль тауэрз» и связался с родными: старшим братом Дэвидом, тем самым, что вел рассказ; младшим братом Полом и сестрой Луизой, в замужестве миссис Винсент Таттл.

Все они, включая сестрина мужа, рады были вновь увидеться с Бертрамом после стольких лет разлуки. Порадовала их и новость о том, что он сумел-таки сорвать банк – напал на золотое дно, как выразился Дэвид. Бертрам разведал и застолбил четырехмильную жилу урана неподалеку от местечка Блэк-Элбоу, в Канаде. Всегда приятно знать, что в твоей семье кому-то крупно повезло.

Итак, родня с распростертыми объятиями приняла Бертрама, своего брата Берта, а с ним – и молодого человека по имени Джонни Эрроу, который приехал с Бертом из Канады и вместе с ним поселился в «Черчилль тауэрз».

Берт вел себя вполне по-родственному, с удовольствием вспоминал прошлое и даже попросил Пола, который торговал недвижимостью, узнать, нельзя ли приобрести старый дом в Маунт-Киско, где все они родились и росли. Судя по всему, Берт хотел вернуться в семью.

Десять дней назад он пригласил родных отужинать с ним шестого числа в субботу, а потом посетить театр, но, увы, в четверг слег с пневмонией. Ложиться в больницу Берт отказался наотрез и настоял, чтобы приглашенные поужинали у него, как собирались, и не дали пропасть билетам в театр.

Так что в субботу, ближе к вечеру, родные собрались у Берта и выполнили всю намеченную программу, а после спектакля опять заглянули к нему, чтобы выпить по бокалу шампанского.

Точнее, в театр пошли не все, а только четверо: сестра Луиза с мужем, Джонни Эрроу из Канады и сам брат Дэвид. Младший брат Пол заявил, что негоже бросать Берта одного на попечении сиделки, и остался с ним в отеле.

По возвращении из театра четверка застала в номере у Берта довольно странную сцену: Пола и след простыл, а у сиделки порван халат, и на лице, шее, руках проступают недвусмысленные отметины. Она уже позвонила врачу с просьбой прислать ей замену и намеревалась уйти, как только та появится.

Кое-какие замечания сиделки пришлись не по вкусу сестре больного, и Луиза велела девушке немедленно покинуть апартаменты, что та и сделала. Луиза связалась с врачом и сказала, что сама дождется прихода новой сиделки.

Джонни Эрроу куда-то исчез, и в номере остались только Дэвид и Луиза с мужем, Винсентом Таттлом. Дэвид наведался в комнату Берта, убедился, что брат крепко спит после укола морфина, который сделала ему сиделка по предписанию врача, и отправился домой.

Луиза и Таттл устроились на ночь в комнате, которую до них, судя по всему, занимал Джонни Эрроу. Но не успели супруги улечься, как в дверь позвонили. Таттл пошел открыть. За дверью стоял Пол.

Младший брат объяснил, что сидел в баре на первом этаже отеля. Джонни Эрроу явился туда и набросился на него с кулаками. В доказательство своих слов Пол продемонстрировал синяки. Драчуна Эрроу, сказал Пол, увели двое полицейских. Опасаясь, что у него сломана челюсть и, возможно, пара ребер, Пол не решился сесть за руль и ехать домой в Маунт-Киско. Его уложили на диване в гостиной, и через тридцать секунд он уже вовсю храпел. Еще раз заглянув в комнату Берта, Луиза и Таттл вернулись в кровать.

Около шести часов утра супругов разбудил Пол. Сам он проснулся оттого, что свалился с дивана, после чего решил проведать Берта и обнаружил, что брат мертв.

Они позвонили портье с просьбой позвать здешнего врача. Вообще же Берта лечил по его настоянию их старый семейный доктор, но ждать, когда тот доберется на Манхэттен из Маунт-Киско, не было времени. Тем не менее семейного врача тоже известили, и он приехал, только позднее.

Вульф начал проявлять нетерпение. Когда с ним такое случается, его палец обычно выводит на подлокотнике кресла кружки́ размером с мелкую монету.

– Смею надеяться, – буркнул он, – что заключения врачей – хотя бы одного из них – оправдывают ваш визит ко мне и этот пространный рассказ.

– Нет, сэр, – отрицательно качнул головой Дэвид Файф. – Они не обнаружили ничего подозрительного. Мой брат умер от пневмонии. Доктор Буль – доктор Фредерик Буль, наш старый семейный врач из Маунт-Киско, – подписал свидетельство о смерти. И в понедельник, то есть вчера, мы похоронили брата на семейном участке. Конечно, уход сиделки делает ситуацию… гм… неловкой, но серьезных недоразумений это не вызвало.

– Так какого дьявола вы хотите от меня?

– Я как раз к этому подошел. – Файф прочистил горло, а когда заговорил снова, в его голосе слышалось еще больше настороженности, чем раньше. – Вчера после похорон Джонни Эрроу пригласил нас к себе в отель к одиннадцати часам сегодняшнего утра, чтобы присутствовать при оглашении завещания. Мы, разумеется, явились. Луиза прихватила с собой мужа. Последнюю волю Берта огласил прилетевший из Монреаля адвокат по фамилии Макнил, у которого хранилось завещание. Суть всей обычной в таких случаях юридической абракадабры сводилась к тому, что Берт оставляет свое состояние Полу, Луизе и мне, а душеприказчиком назначает канадского компаньона Эрроу. Размер состояния в завещании не был обозначен, однако из рассказов Берта я вынес впечатление, что принадлежащее ему урановое месторождение может стоить миллионов пять, а то и вдвое больше.

Вульф насторожился.

– Затем, – продолжал Файф, – адвокат достал из портфеля и зачитал еще один документ – копию договора между Бертрамом Файфом и Джонни Эрроу, составленного по их просьбе год назад. В преамбуле говорилось, что они пять лет вместе искали уран и вместе же обнаружили жилу рядом с Блэк-Элбоу, а потому в случае кончины одного из компаньонов оставшемуся в живых отходит не только само месторождение, но и все имущество, приобретенное покойным на доходы от разработки жилы. Формулировка была иной, изложенной в юридических терминах, однако смысл именно таков. Как только адвокат дочитал документ, Джонни Эрроу заявил, что все имущество Берта приобретено на доходы от урана и теперь принадлежит ему, Эрроу, как и средства на счетах в канадских банках. Затем Эрроу добавил, что, собираясь в Нью-Йорк, Берт перевел в нью-йоркский банк тридцать или сорок тысяч долларов и что он, Эрроу, не претендует на оставшееся от этой суммы. Остаток и есть то состояние, на которое мы можем рассчитывать. – Дэвид сдержанно развел руками. – Что ж, я счел, что это великодушно со стороны Эрроу. Ведь он вполне мог заявить права и на эту сумму. Мы задали адвокату несколько вопросов, после чего распрощались с ним и с Эрроу и отправились в ресторан пообедать. Пол рвал и метал. У моего брата Пола, знаете ли, порывистый характер. Он хотел обратиться в полицию с заявлением, что Берт скончался при странных обстоятельствах, и потребовать расследования. По его догадкам, сближение Берта с семьей заставило Эрроу опасаться, как бы компаньон, осыпая родных щедротами, не выделил нам долю в месторождении. Подаренное имущество не перешло бы к Эрроу в случае смерти Берта. Потому-то Эрроу будто бы и решил ускорить кончину компаньона. Даже если и так, возразил мой зять Винсент Таттл, Эрроу не успел исполнить своего намерения, ведь два сведущих врача согласны в том, что Берт скончался от пневмонии. Мы с Луизой поддержали Таттла, однако Пол стоял на своем, намекая, будто ему известно побольше нашего. Впрочем, он всегда любил напустить туману. Итак, он продолжал тянуть нас в полицию, а мы упирались. Наконец я предложил компромисс: обратиться не к полицейским, а к Ниро Вульфу. Пусть он – то есть вы – расследует обстоятельства смерти брата. Если вы решите, что у нас есть причины для обращения в полицию, мы уступим настояниям Пола. В противном случае он должен выкинуть из головы завиральную идею. Пол согласился принять ваш вывод, и вот я здесь. Мы знаем, ваши услуги стоят недешево, но наше дело не потребует чересчур… гм… Я хочу сказать, что оно не выглядит слишком сложным. Ситуация достаточно простая, как на ваш взгляд?

Вульф крякнул:

– Может быть. Вскрытие проводилось?

– Нет-нет, что вы. Боже упаси.

– И зря. Это первое, что следовало бы сделать. Но теперь без полиции уже ничего не поправишь. До захоронения тела вскрытие можно было объяснить желанием медиков уточнить диагноз, но эксгумация потребует решения суда. Если я правильно понял, вы хотите, чтобы я провел расследование и решил, следует ли вам обращаться в полицию.

Файф энергично закивал:

– Именно так, все верно. Скандал нам не нужен. Мы не хотим, чтобы пошли всякие слухи…

– Этого мало кто хочет, – сухо заметил Вульф. – Но вы должны отдавать себе отчет в том, что, наняв меня, рискуете сами вызвать скандал. Вы, несомненно, понимаете, что, обнаружив свидетельства грязной игры, я не позволю вам их утаить. Я не стану прятать улики, указывающие на убийство, если таковые найдутся. Коль скоро в ходе моего расследования выяснится, что вы сами совершили преступление, я буду вправе действовать так, как сочту необходимым.

– Конечно. – Файф попытался изобразить улыбку, и у него это почти получилось. – Я ведь знаю, что никакого преступления не совершал, и сомневаюсь, что преступление вообще имело место. У моего брата Пола слишком буйное воображение. Вы захотите встретиться с ним, как я понимаю, и он тоже этого захочет.

– Я захочу встретиться со всеми вами, – угрюмо пробурчал Вульф, удрученный необходимостью браться за работу, и тут же ухватился за соломинку: – Учитывая обстоятельства, я вынужден просить об авансе в знак серьезности ваших намерений. Готовы ли вы выписать чек на тысячу долларов?

Попытка выглядела не такой уж безнадежной. Вполне может быть, что у заведующего кафедрой английского языка, имеющего на иждивении двух детей-подростков, не отыщется лишней тысячи, и тогда сделка не состоится.

Однако Файф даже не подумал сбивать цену. Он, правда, глотнул воздуха, услышав цифру, и потом еще раз, когда вынул чековую книжку с ручкой и выписал чек. Поставив свою подпись, он протянул чек мне, а я поднялся и передал его Вульфу.

– Дороговато, – произнес Файф, не жалуясь, а просто констатируя факт, – но ничего не поделаешь. Иначе Пол не утихомирится. Когда вы намерены встретиться с ним?

Вульф глянул на чек и положил его под пресс-папье – кусок окаменевшего дерева, которым некий Дагган проломил череп своей дорогой супруге. Потом Вульф посмотрел на настенные часы. Оставалось двадцать минут до четырех часов, а это время его ежедневного визита в оранжерею.

– Сначала, – объявил он Файфу, – я должен поговорить с доктором Булем. Вы сможете пригласить его сюда к шести часам?

На лице Дэвида отразилось сомнение:

– Ну, я попробую. Ему придется ехать из Маунт-Киско, и он занятой человек. А нельзя ли как-нибудь обойтись без него? Он констатировал смерть, и репутация у него отменная.

– Без него ничего не получится. Я должен увидеть его, прежде чем займусь остальными. Если он сможет прибыть сюда к шести часам, договоритесь, чтобы все остальные подъезжали к половине седьмого. Я имею в виду ваших брата и сестру, а также мистера Таттла и мистера Эрроу.

Файф изумленно уставился на Вульфа.

– Ради бога, – запротестовал он, – только не Эрроу. Да он и не согласится. – Файф замотал головой. – Нет. Его я звать не буду.

Вульф пожал плечами:

– Тогда я сам его приглашу. К тому же… да, так будет лучше. Дело может затянуться, а я ужинаю в половине восьмого. Если вы сумеете устроить так, чтобы доктор Буль был здесь к девяти часам, тогда привозите остальных к половине десятого. Таким образом, если понадобится, мы сможем задержаться – в нашем распоряжении будет целый вечер. Кое-что мы с вами, мистер Файф, могли бы обсудить прямо сейчас. Например, ту сцену, которую вы застали в апартаментах по возвращении из театра, а также примирение вашего брата Бертрама с семьей. Но у меня назначена встреча. И кроме того, все это можно будет детально обговорить сегодня вечером. А пока дайте, пожалуйста, мистеру Гудвину адреса и телефоны тех, кто имеет отношение к делу.

С этими словами босс накренил свое необъятное туловище вперед, дотянулся до перочинного ножа и стал осторожно водить им по оселку. Его прервали, но он намерен был во что бы то ни стало завершить начатое.

– Я уже описал ту сцену, – проговорил Файф более резким тоном, – и даже не стал скрывать, что Пол, возможно, остался в номере, чтобы приударить за сиделкой. Его манеру ухаживания за женщинами я нахожу совершенно недопустимой. Как я уже говорил, он человек порывистый.

Подушечкой большого пальца Вульф вдумчиво проверял остроту лезвия.

– И почему вы считаете нужным обсуждать примирение Берта с семьей? – спросил Файф.

– Да потому, что вы употребили это слово. – Вульф продолжил затачивать лезвие. – Раз речь идет о примирении, значит, была ссора. Возможно, это не имеет отношения к делу, но то же самое верно в отношении большинства фактов, всплывающих в ходе расследования. Впрочем, все это вполне может подождать до вечера.

Файф хмурился.

– Это давняя история, – буркнул он. Резкий тон уступил место настороженности. – И вероятно, она-то как раз имеет отношение к делу, поскольку частично объясняет позицию Пола. Как и то, полагаю, почему мы так боимся скандала. Для нас пневмония – щекотливая тема. Двадцать лет назад от пневмонии скончался наш отец. Тогда полиция подозревала, что его убили. Да и не только полиция. Он лежал в спальне на первом этаже нашего дома в Маунт-Киско. Дело было в январе. Однажды разразилась сильная метель, а кто-то открыл в его спальне два окна и оставил их распахнутыми на всю ночь. В пять часов утра я застал отца уже мертвым. На полу намело сугробы высотой почти в фут, снег лежал даже на кровати. В ту ночь за отцом присматривала Луиза, но она крепко спала на диване в соседней комнате и ничего не слышала. Полагали, что кто-то подсыпал снотворное в горячий шоколад, который она выпила в полночь, но доказательств не нашли. Окна не были заперты на щеколду, то есть их могли открыть и снаружи. Скорее всего, так и случилось. Мой отец занимался недвижимостью и был довольно жестким дельцом, так что в округе имелись люди, которые… гм… которые недолюбливали его. – Файф опять развел руками. – Как видите, налицо определенное совпадение. К несчастью, мой брат Берт – тогда ему было всего двадцать два года – поссорился с отцом и больше не жил с нами. Он поселился в меблированных комнатах примерно в миле от нашего дома и нашел работу в автомастерской. Полиция сочла, что нашла достаточно улик, чтобы арестовать его за убийство, и дело дошло до суда. Однако улик все же не хватило, и Берта оправдали. Более того, выяснилось, что у него есть алиби. В ту ночь он до двух часов играл в карты со своим приятелем Винсентом Таттлом – тем самым, который позднее женился на нашей сестре, – в комнате Таттла в том же пансионе. Так как метель прекратилась вскоре после двух часов, окна должны были открыть задолго до этого. Во время суда нам – Полу, Луизе и мне – пришлось давать показания, и Берту кое-какие наши слова не понравились, хотя мы говорили только правду и только то, что и так было известно, в частности о его ссоре с отцом. О ней все знали. На следующий же день после оправдательного приговора Берт покинул город, и мы больше не слышали о нем. Ничего за двадцать лет. Вот почему я употребил слово «примирение».

Вульф опустил ножик себе в карман и убрал оселок на место, в ящик стола.

– На самом деле, – не умолкал Файф, – Эрроу ошибался, говоря, будто все, чем владел Берт, приобретено на доходы от уранового месторождения. Берт так и не получил свою долю в отцовском наследстве, поскольку его не смогли найти, а мы не обращались в суд с просьбой распределить ее между нами. Завещанная ему четверть состояния в то время оценивалась примерно в шестьдесят тысяч долларов, а с тех пор эта сумма удвоилась. Конечно, теперь ее получим мы: Пол, Луиза и я, но, честное слово, никакой радости нам это не принесет. Не буду скрывать, мистер Вульф, мне жаль, что Берт вернулся. Его появление вскрыло старые раны, а теперь он умер, да еще таким вот образом, и Пол со своими…

Было уже без одной минуты четыре, и Вульф отодвигал от стола кресло, вставая.

– Да-да, мистер Файф, – согласился он. – Живой причинял неприятности, и от мертвого одни проблемы. Пожалуйста, сообщите мистеру Гудвину все данные и позвоните, когда договоритесь насчет вечера.

И он направился к двери.

Глава вторая

Даже когда все, казалось бы, ясно, не мешает навести справки. Вот почему сразу после ухода Файфа я обзвонил свои источники и стал обладателем скудных сведений сомнительной ценности. Дэвид преподавал в средней школе Одюбона двенадцать лет, из них четыре года возглавлял кафедру английского языка. Агентство недвижимости Пола в Маунт-Киско не процветало, но и банкротство ему, по-видимому, не грозило. Аптека в том же Маунт-Киско, где работал Винсент Таттл, принадлежала ему и считалась преуспевающим заведением.

Дэвид не знал ни адреса, ни телефонного номера сиделки – только ее имя, Энн Горен. А поскольку Вульфу требовались все, в том числе и эта самая Энн Горен, я отыскал ее в телефонном справочнике Манхэттена, в разделе «Лицензированные сиделки». Первые два раза, что я набрал ее номер, линия была занята, а следующие три никто не ответил.

Не смог я дозвониться и до Эрроу. Звонки в «Черчилль тауэрз» поступали на коммутатор, и я оставил для Эрроу сообщение с просьбой перезвонить, после чего сам позвонил ему еще раз шесть.

Наконец, буквально за несколько минут до того, как Фриц позвал нас ужинать, я разыскал Тима Эвартса, штатного шпика (а для вас – сотрудника службы безопасности отеля), и задал ему несколько деликатных вопросов. Ответы свидетельствовали как в пользу Эрроу, так и против него. С одной стороны, Эрроу оплачивал апартаменты класса люкс и пользовался расположением барменов и ресторанной обслуги, особенно за щедрые чаевые. С другой – в субботу вечером Эрроу изрядно поколотил одного парня, и пришлось вызывать полицию, чтобы утихомирить драчуна. Тим сказал, что на драку стоило посмотреть, классное представление, однако бар отеля не место для таких шоу.

Потом позвонил Файф и сообщил, что обо всем договорился. В девять часов вечера, ко времени прибытия доктора Фредерика Буля, мы с Вульфом уже расправились с четырьмя фунтами мусса из лосося, приготовленного по рецепту босса, а также летним салатом, и перешли в кабинет.

Звонок в дверь заставил меня отправиться в прихожую. Когда же я включил свет и обозрел посетителей через стеклянную панель с односторонней видимостью, то меня ожидал двойной сюрприз. Во-первых, доктор Буль, если это был он, оказался не дряхлым и убогим сельским лекарем, а импозантным седовласым джентльменом, который держался очень прямо и был отменно одет. Во-вторых, его сопровождала очень видная молодая особа. Ее достоинства бросались в глаза даже на расстоянии и невзирая на помеху в виде стекла.

Я отворил им дверь. Джентльмен отошел в сторону, пропуская даму, а затем последовал за ней со словами, что он – доктор Буль и что у него назначена встреча с Ниро Вульфом. Благородные седины доктора не были покрыты шляпой, так что, не задерживаясь у вешалки, я повел их по коридору в кабинет. В дверях доктор помедлил, чтобы осмотреться, затем прошагал к столу Вульфа и напористо произнес:

– Я Фредерик Буль. Меня попросил приехать сюда Дэвид Файф. Что вообще происходит?

– Понятия не имею, – едва слышно проговорил Вульф. После еды он обычно говорит очень тихо, если только его не выведут из себя. – Меня наняли, чтобы я это выяснил. Присаживайтесь, сэр. А кто эта молодая дама?

– Сиделка. Мисс Энн Горен. Садитесь, Энн.

Она уже расположилась в кресле, которое я ей придвинул. Мое мнение о Поле Файфе претерпело изменения. Может, он и поддался порыву, но соблазн был поистине велик. Что касается следов на лице и шее, они, вероятно, уже сошли, поскольку ничего такого я не заметил. И думаю, белый халатик сиделки провоцирует куда сильнее, чем платье из синего набивного ситца под жакетом болеро в тон. Но даже синий ситчик мог бы подвигнуть меня… однако опустим это. Она же пришла сюда по делу. За кресло мисс Горен поблагодарила – холодно, без улыбки.

Доктор Буль, устроившись в красном кожаном кресле, потребовал объяснений:

– Ну, так в чем дело?

Вульф проговорил:

– Разве мистер Файф не объяснил вам?

– Он сказал, что Пол считает смерть Берта подозрительной и хочет идти в полицию, а Луиза, Дэвид и Винсент Таттл не в силах его отговорить. Поэтому они договорились, что попросят вас провести расследование и подчинятся вашему решению. Дэвид повидался с вами, и вы настояли на беседе со мной, которая мне представляется абсолютно ненужной. Моя репутация всем известна, и я констатировал смерть от пневмонии.

– Да, я в курсе, – прошелестел Вульф. – Но если от меня ждут окончательного решения, его следует надежно обосновать. У меня и в мыслях не было сомневаться в достоверности выписанного вами свидетельства о смерти. Тем не менее несколько вопросов я хотел бы вам задать. Когда вы в последний раз видели Бертрама Файфа живым?

– В субботу вечером. Я провел с ним полчаса и ушел в двадцать минут восьмого. Его родственники были рядом, ужинали в гостиной. Ложиться в больницу Берт отказался. Я установил кислородную палатку, но больной постоянно ее срывал. Не хотел лежать под ней, и все тут. Я так и не сумел уговорить его, как не сумела и мисс Горен. У Берта были сильные боли – по крайней мере, он так говорил, – но температура опустилась до ста двух градусов[1]. Вообще он был трудным пациентом. Никак не мог заснуть. И я попросил сиделку ввести ему четверть грана морфина, как только разойдутся гости. А если этого окажется недостаточно, то через час повторить. Предыдущим вечером он также получил полграна.

– Затем вы вернулись в Маунт-Киско?

– Да.

– Вы предполагали, что той ночью он может умереть?

– Конечно нет.

– Значит, вы удивились, когда в воскресенье утром вам сообщили, что он скончался?

– О да. – Буль обхватил ладонями рукоятки кресла. – Мистер Вульф, я терплю это только потому, что обещал Дэвиду Файфу. Вы ведете себя глупо. Мне шестьдесят. Я практикую уже тридцать с лишним лет, и добрая половина моих пациентов удивила меня тем или иным образом. Ты ожидаешь сильного кровотечения, а оно слабое, и наоборот. Кого-то обметывает сыпью после таблетки аспирина. У кого-то, судя по анализу крови, температура должна быть высоченной, а она в норме. Один живет, когда по всем статьям должен умереть, другой умирает ни с того ни с сего. Это скажет вам любой врач общей практики. Да, смерть Бертрама Файфа застала меня врасплох, но подобных случаев было достаточно. Я очень тщательно осмотрел тело через несколько часов после кончины и не обнаружил ничего, что заставило бы меня сомневаться в причине смерти. Поэтому и выписал свидетельство.

– А почему вы осматривали тело очень тщательно? – Вульф по-прежнему говорил едва слышно.

– Да потому, что сиделка оставила больного одного посреди ночи – вынуждена была оставить – и я не сумел быстро найти ей замену. Мне удалось договориться лишь о том, чтобы другая сиделка пришла к семи часам утра. При таких обстоятельствах я счел разумным провести более тщательный осмотр.

– И вы абсолютно убеждены, что причиной смерти стала пневмония и никакие сопутствующие факторы тому не способствовали?

– Нет, конечно нет. Абсолютная убежденность – редкость в моей профессии, мистер Вульф. Но я достаточно убежден, что у меня были все основания констатировать смерть от естественных причин и выписать свидетельство. Имелись все признаки того, что Бертрам Файф, говоря языком обывателей, умер от пневмонии. Я не играю словами. Много лет назад другой мой пациент также скончался от пневмонии, только это случилось холодной зимней ночью в комнате, где кто-то оставил открытыми окна. В случае же с Бертрамом Файфом стояла жаркая летняя ночь и окна были закрыты. Апартаменты оборудованы кондиционером, и я велел сиделке поддерживать в комнате температуру восемьдесят градусов[2], поскольку пациенты с пневмонией должны находиться в тепле. Она так и делала. Для того пациента, о котором я упоминал, распахнутые окна и метель действительно стали сопутствующими факторами, но в случае с Бертом ничего такого не было.

Вульф одобрительно кивнул:

– Вы превосходно разъяснили этот вопрос, доктор, однако из ваших слов возникает новый. Кондиционер. Что, если после ухода сиделки кто-то настроил термостат на самую низкую температуру? Могло ли это вызвать смерть вашего пациента, когда вы предполагали, что он выздоровеет?

– Я бы сказал, что нет. Такую возможность я тоже рассматривал. Мистер и миссис Таттл заверили меня, что не прикасались к термостату и температура в комнате оставалась неизменной. В любом случае такой жаркой ночью кондиционер не смог бы опустить температуру до критического уровня. Тем не менее я хотел все проверить, ведь сиделки при больном не было. И я попросил персонал отеля провести эксперимент в субботу вечером, прямо в той комнате, где все случилось. После того как кондиционер проработал в режиме охлаждения шесть часов, температура в комнате опустилась всего лишь до шестидесяти девяти градусов[3]. Для человека с пневмонией, даже хорошо укрытого, это слишком холодно, но точно не смертельно.

– Понятно, – пробормотал Вульф. – Вы не стали полагаться на заверения мистера и миссис Таттл.

Буль улыбнулся:

– Мне кажется, вы несправедливы. Я полагался на них в той же степени, в какой вы полагаетесь на меня. Я проявил скрупулезность. Я вообще скрупулезный человек.

– Прекрасное качество. Я им тоже обладаю. Не возникло ли у вас подозрений – обоснованных и нет, – будто кто-то сумел использовать пневмонию, чтобы убить вашего пациента?

– Нет. Я просто проявил скрупулезность.

Вульф кивнул:

– Хорошо.

Он издал протяжный вздох и повернул голову, чтобы сосредоточиться на сиделке. Во время беседы спина ее оставалась прямой, а подбородок – гордо вздернутым, руки она держала сложенными на коленях. Я любовался ее профилем. Не так уж часто линия подбородка у женщин сбоку выглядит такой же безупречной, как и спереди.

Вульф заговорил, обращаясь к ней:

– Всего один вопрос, мисс Горен, или два. Вы согласны со всем, что рассказал сейчас доктор Буль – со всем, что вам известно?

– Да, согласна. – Голос у нее оказался сипловатым, но ей пришлось долго молчать; может, в этом было все дело.

– Насколько я понял, пока все были в театре, Пол Файф пытался оказывать вам знаки внимания, которые вы отвергли. Верно?

– Да.

– Не помешало ли это вам исполнять свои обязанности? Не пострадал ли от этого ваш пациент?

– Нет. Пациент крепко спал под воздействием снотворного.

– Не хотите ли вы добавить что-либо или уточнить? Дэвид Файф нанял меня, чтобы выяснить, есть ли основания для обращения в полицию в связи со смертью его брата. Не располагаете ли вы какими-то сведениями, которые могли бы мне помочь?

Энн Горен на мгновение отвела глаза, чтобы взглянуть на Буля, потом снова посмотрела на Вульфа.

– Нет, – отрезала она и поднялась. Конечно, сиделкам положено вставать со стула, не производя шума, но она буквально вспорхнула. – Это все?

Вульф не ответил, и она двинулась к выходу. Буль тоже встал. Но когда Энн Горен была уже на полпути к двери, Вульф окликнул ее, на этот раз довольно громко, а не полушепотом:

– Мисс Горен! Минуточку!

Она обернулась и посмотрела на него вопросительно.

– Присядьте, пожалуйста, – попросил он сиделку.

Энн Горен замерла на миг, опять встретилась глазами с Булем и возвратилась на место.

– Да? – спросила она.

Вульф несколько секунд смотрел на нее, а потом неожиданно повернулся к Булю.

– Я мог бы спросить раньше, – пояснил он, – зачем вы привели мисс Горен. В этом, кажется, не было нужды, ведь вы обо всем осведомлены и способны ответить на мои вопросы. Да и втягивать ее в столь щекотливое дело не очень-то красиво. С моей стороны логично было предположить, что вы ожидали от меня вопросов, на которые мисс Горен сможет ответить, а вы – нет, и потому сочли нужным взять ее с собой. Очевидно, этих вопросов я не задал, но спровоцировал ее. Когда я спросил, не хочет ли она что-нибудь добавить, мисс Горен посмотрела на вас. Безусловно, она что-то скрывает, и вам известно, что именно. Я не в силах выудить это из вас: мне нечем вас прельстить, как и нечем вам угрожать. Однако во мне заговорило любопытство, и его придется так или иначе удовлетворить. Возможно, вы согласитесь это сделать.

Буль сел и, уперев локоть в ручку кресла, прихватил кончик своего римского носа большим и указательным пальцами. Потом он опустил руку.

– А вы не пустомеля, – рассудил доктор. – Да, вы совершенно правы. Я ожидал, что вы поднимете тему, которая потребует присутствия мисс Горен, и удивлен тем, что этого не произошло. Мне бы хотелось поразмыслить об этом, но я не против рассказать вам, в чем дело. Вам говорили о грелках?

– Нет, сэр. О грелках мне никто и ничего не говорил.

– Тогда, значит, Пол… хотя это не важно. Расскажите им о грелках, Энн.

– Он уже все знает, – процедила она. – Его нанял один из Файфов.

– Все равно расскажите, – попросил Вульф. – Для сравнения.

Его обращение с женщинами отличалось как от манеры Пола Файфа, так и от моей.

– Хорошо. – Она вздернула свой очаровательный подбородок. – Я положила пациенту на грудь две грелки с горячей водой, по одной с каждого бока, и меняла воду каждые два часа. В последний раз я поменяла ее перед самым уходом – перед тем, как миссис Таттл велела мне уйти. В воскресенье вечером ко мне домой явился Пол Файф – я снимаю небольшую квартиру на Сорок восьмой улице вместе с подругой, которая тоже работает сиделкой. Пол сказал, что, обнаружив брата мертвым в то утро, откинул одеяло, и грелки лежали на месте, только они были пустыми. Он забрал их и отнес в ванную комнату. Потом там их заметила его сестра, миссис Таттл, и позвала Пола взглянуть на них. Она решила, что это сиделка забыла наполнить их, и собиралась сообщить об этом доктору. Пол спросил, не меняла ли она сама воду до того, как лечь спать, и миссис Таттл сказала, что нет, ей и в голову не приходило, что нужно это делать, поскольку сиделка перед уходом налила горячей воды.

В голосе мисс Горен не осталось ни намека на сиплость. Он был чистым, твердым и уверенным.

– По словам Пола Файфа, он якобы заверил сестру, будто сам вылил воду из грелок, когда относил их в ванную. Он говорит, что придумал это под влиянием момента, не желая, чтобы его сестра пожаловалась на меня доктору. Но потом, опять же с его слов, понял, что напрасно это сделал, потому что пустые грелки могли иметь какое-то отношение к смерти брата. Он предложил мне поужинать с ним, чтобы обсудить это. Мы стояли на пороге моей квартиры, поскольку я не позволила ему войти, и мне достаточно было захлопнуть дверь у него перед носом. На следующий день, то есть вчера, Пол трижды звонил, а вечером пришел на квартиру, но я ему не открыла. Поэтому он рассказал все своему брату Дэвиду и уговорил родных прийти к вам. Совпадает ли мой рассказ с тем, что вам уже известно?

Вульф нахмурился, глядя на нее.

– Пф, – фыркнул наконец босс и, оставив в покое сиделку, снова обратился к Булю: – Вот, значит, о чем вы говорили, – пробурчал он.

Буль кивнул:

– Мисс Горен звонила мне в воскресенье вечером, чтобы все рассказать, а потом еще вчера днем и ближе к ночи, что вполне естественно. Ведь под сомнение ставился ее профессионализм. Вы по-прежнему удивлены тем, что я привел ее с собой?

– Больше нет. Но я ничего не слышал о грелках. Какова вероятность того, что мисс Горен сама забыла налить в них воды?

– Нулевая, раз уж она говорит, что воду налить не забыла. Она проходила обучение в больнице Маунт-Киско, и я хорошо ее знаю. К своим нью-йоркским пациентам я всегда вызываю мисс Горен, если она свободна. Так что эту версию можете смело отбросить.

– Тогда либо Пол Файф лжет, либо кто-то достал грелки из кровати, опорожнил их и положил обратно, что кажется бессмысленным: это не могло сколько-нибудь серьезно сказаться на состоянии больного, не так ли?

– На состоянии больного – нет. – Буль провел ладонью по седой шевелюре. – Зато вполне могло испортить репутацию мисс Горен. И я чувствую некоторую ответственность, поскольку пригласил ее присмотреть за Бертрамом Файфом. Вы не интересовались моим мнением, но я все же выскажу его. По-моему, Бертрам умер от пневмонии и этому не способствовали никакие внешние обстоятельства – кроме тех, в которых повинен он сам. Я имею в виду его отказ госпитализироваться и лежать под кислородной палаткой. Я также считаю, что он совершенно напрасно настоял на приходе гостей, несмотря на болезнь. В детстве он был очень упрям и, по-видимому, с тех пор не изменился. Что касается грелок, то мне кажется, что Пол Файф лжет. Не хочу оговаривать его за глаза, но в нашем городке все знают, на какие дикие выходки он способен в погоне за женщинами. Стоит Полу кем-то увлечься, как это превращается в настоящую манию, в одержимость. Заметив грелки в постели, он запросто мог придумать, как с их помощью сломить сопротивление мисс Горен. Подобный ход вполне согласуется с его характером и прошлыми поступками. Вот почему он отнес грелки в ванную и опорожнил их.

– Тогда глупо было говорить сестре, что это сделал он, – возразил Вульф.

Буль покачал головой:

– Нет, Пол просто хотел отвлечь ее внимание. А вот мисс Горен этот жест он мог представить как услугу и в то же время намекнуть, что способен взять свои слова обратно и обвинить ее в нерадивости. Я не утверждаю, что Пол Файф чрезвычайно хитроумен. Люди, страдающие манией, обычно не отличаются большим умом. Я всего лишь хочу сказать, что, как мне кажется, сестре Пол сказал правду, а мисс Горен солгал. Думаю, это он вылил воду из грелок. Как я понимаю, позднее он придет сюда вместе с остальными. Прошу предупредить их, что дам отпор любой попытке обвинить мисс Горен в халатности. Я посоветую ей обратиться в суд с иском о клевете и сам выступлю свидетелем. Если вы предпочтете, чтобы я лично сказал им…

В дверь позвонили. Я поднялся и сходил в прихожую, чтобы взглянуть, кто явился, а потом вернулся в кабинет.

– Они пришли, – сказал я Вульфу. – Дэвид и с ним двое мужчин и женщина.

Босс сверился с часами.

– Опоздали на десять минут. Приведи их сюда.

– Нет! – Энн Горен вскочила с места. – Ни за что! Я не желаю находиться с ними в одной комнате! Доктор Буль, пожалуйста!

Должен сказать, я был с ней согласен. Не одержим ею, но вполне с ней согласен. После секундного размышления доктор Буль тоже согласился и уведомил об этом Вульфа. Вульф задумчиво посмотрел на сиделку и решил присоединиться к мнению большинства.

– Хорошо, – кивнул он. – Арчи, проводи мисс Горен и доктора Буля в переднюю и выпусти их после того, как остальные пройдут в кабинет.

– Да, сэр.

Когда я шел отворять дверь, звонок раздался снова. Наверняка трезвонил порывистый Пол. Если бы он знал, кто здесь, думаю, проломил бы стеклянную панель в нашей входной двери.

Глава третья

Проводив вновь прибывших в кабинет Вульфа, а Буля с сиделкой – к выходу, я уселся за свой стол и приготовился записывать. Судя по всему, расследование смерти, удивившей доктора, грозило скатиться к выяснению того, какими способами некий торговец недвижимостью добивается благосклонности женщин. А это не та работа, какую Вульф считает достойной своего гения, независимо от гонорара. Я уже предвкушал интересное зрелище.

Внешне Пол не оправдывал свою репутацию. Ниже меня на добрых восемь дюймов, он был широк в кости и пухловат. Вероятно, он обнаруживал в себе сходство с Наполеоном, и не без оснований, хотя впечатление немного портил синяк под левым глазом и ссадины на распухшей челюсти. Джонни Эрроу, сделал я вывод, пускает в ход оба кулака. Пол и Таттлы сели в желтые кресла, выставленные шеренгой перед столом Вульфа, а красное кожаное кресло досталось Дэвиду.

Луиза была выше обоих братьев и куда привлекательнее. Для женщины среднего возраста она выглядела совсем недурно, несмотря на некоторую костлявость и слишком уж коротко подстриженные волосы. Что касается ее мужа, Таттла, то у него волос не было вовсе. Его блестящий заостренный кверху купол совершенно затмевал все остальные черты лица – глаза, нос, подбородок. Чтобы разглядеть их, приходилось напрягать внимание.

Ко времени моего возвращения из прихожей Вульф говорил:

– …и доктор Буль вновь выразил уверенность в том, что ваш брат умер от пневмонии и что в обстоятельствах его кончины не было ничего подозрительного. Поскольку он уже зафиксировал факт естественной смерти в подписанном им свидетельстве, ничего нового нам его заявление не дает. – Он остановил взгляд на Поле: – Как я понимаю, вы считаете, что необходимо полицейское расследование. Это верно?

– Да. Чертовски верно, – изрек густой баритон.

– А ваши родственники против. – Вульф повернул голову к старшему брату: – Вы против, сэр?

– Да, как и говорил. – Дэвид выглядел еще более утомленным, чем раньше. – Я против этого.

– И вы, миссис Таттл?

– Категорически против. – Она говорила отрывисто, резким высоким голосом. – Зачем навлекать на себя неприятности? Мой муж такого же мнения. – Луиза мотнула головой в его сторону: – Винс?

– Так точно, дорогая, – прогудел Таттл. – Я всегда соглашаюсь с тобой, даже когда не согласен. А на этот раз я согласен.

Вульф опять повернулся к Полу:

– То есть все зависит от вас. Если вы обратитесь в полицию, что́ скажете?

– Да много чего скажу. – В льющемся с потолка свете синяк Пола выглядел чернее, чем был на самом деле. – Скажу, что, уходя в субботу вечером, доктор Буль назвал состояние Берта удовлетворительным и заверил: мы можем смело идти в театр – а несколько часов спустя Берт умер. Скажу, что этот пройдоха Эрроу заигрывал с сиделкой, строившей ему глазки, и запросто мог порыться среди ее склянок и подменить морфин, который она собиралась ввести Берту, – доктор Буль говорил нам, что прописывает брату морфин. Скажу, что Эрроу нацелился на миллионы, к которым и близко не подобрался бы, будь Берт жив. Скажу, что Эрроу пришлось не по вкусу сближение Берта с родными, воссоединение нашей семьи, и он положил этому конец.

Пол умолк, чтобы осторожно ощупать кончиками пальцев челюсть.

– Мне больно говорить, – сообщил он нам. – Проклятый отморозок. Послушайте, я далеко не святой. Вы на меня так смотрите, будто хотите спросить, что это я распереживался из-за брата. Да нет, ни черта подобного. Я не очень-то ладил с Бертом, когда мы были детьми. И потом двадцать лет его не видел. С чего мне переживать? А волнует меня вот что. Убийца не должен получить выгоду от своего преступления. И коли Эрроу убил Берта, то их соглашение можно выкинуть в форточку и все имущество брата должно достаться нам. Это же очевидно, так к чему молчать? И мне даже не нужно будет говорить это полиции, они и сами сообразят.

– Ты говоришь неподобающие вещи, Пол, – осадил брата Дэвид.

– Верно, верно, – подхватил Таттл. – Так нельзя.

– Ах, да неужели?! – язвительно прищурился Пол на зятя. – Ты-то кто такой вообще?

– Он мой муж, – отчеканила Луиза. – И мог бы многому тебя научить, будь ты способен учиться.

Вот он, милый семейный кружок. Слово взял Вульф.

– Признаю, – сказал он Полу, – ваши соображения могут вызвать интерес у полиции, но одних догадок и предположений недостаточно. Есть ли у вас что-то более существенное?

– Нет. Но больше ничего и не нужно.

– Я так не считаю. – Вульф откинулся на спинку кресла, втянул в себя бушель воздуха и выпустил его обратно. – Давайте посмотрим, не сможем ли мы обнаружить что-нибудь. Во сколько вы прибыли к брату в субботу?

– Около пяти часов пополудни. – Нижняя часть лица Пола внезапно перекосилась. Я было подумал, что это судорога, однако потом сообразил: он пытается ухмыльнуться, а это непросто сделать после удара в челюсть. – А-а, понимаю, – произнес он. – Вопрос в том, где я был в пять пятьдесят одну шестого августа? Ладно. Я выехал из Маунт-Киско в Нью-Йорк без четверти четыре в своем автомобиле, один. Сначала остановился на Мэдисон-авеню возле «Шрамма», чтобы купить две кварты их фирменного мангового мороженого для воскресной вечеринки. Затем поехал на Пятьдесят вторую улицу и припарковался – по субботам ближе к вечеру там это возможно. Оттуда я пешком пошел в «Черчилль тауэрз» и оказался в номере у брата вскоре после пяти. Я приехал пораньше, потому что уже побеседовал с сиделкой по телефону и мне понравился ее голос. Вот я и подумал, что неплохо бы с ней познакомиться поближе до того, как соберутся остальные. Но у меня не было никаких шансов. Тот парень, Эрроу, уже сидел с ней в гостиной и плел что-то про урановые прииски. Каждые несколько минут она выскальзывала, чтобы проверить своего пациента, а потом снова возвращалась к байкам о рудниках. Затем пришел Дэвид, за ним Луиза с Винсом, и мы как раз садились за стол, когда появился доктор Буль. Дальше рассказывать?

– Да, продолжайте.

– Как скажете. Буль пробыл у Берта около получаса и, когда уходил… я уже говорил, что́ он сказал нам тогда. Мы не только ели, но и пили. И пожалуй, я немного перебрал. Я рассудил, что негоже бросать сиделку одну с Бертом, и остался, когда все отправились на спектакль. Подумал, коли ей нравится болтовня о разведке урана, то она рада будет послушать и о чем-нибудь другом. Но оказалось, ничего подобного. После того как… После короткого разговора она ушла в комнату Берта и закрылась там на замок. Потом она говорила моей сестре, будто я ломился в дверь и орал, что, если она не выйдет, вынесу дверь к чертям. Но лично я ничего такого не припомню. В любом случае Берт к тому часу сделался все равно что мертвый от морфина, если это вообще был морфин. В конце концов сиделка вышла, и мы поговорили. Допускаю, что мог прикоснуться к ней, но те отметины, что она показывала, когда все вернулись из театра… должно быть, она сама их наставила. Я не был так уж пьян, просто чуть навеселе. Потом она схватилась за телефон и сказала, что если я не уйду, то она вызовет охрану. Пришлось сматывать удочки. Дальше?

– Да.

– О’кей. Я спустился в бар, сел за стол и выпил. Два или три стакана. Потом почему-то вспомнил о мороженом, которое осталось в холодильнике в номере Берта, и стал раздумывать, не сходить ли за ним, как вдруг передо мной появился Эрроу и потребовал, чтобы я встал. Схватил меня за плечо, сдернул со стула и велел защищаться. И вдруг как замахнулся да как врезал мне. Не знаю, сколько раз он меня ударил. Если вам это интересно, гляньте на мое лицо. Сами все поймете. Наконец его оттащили от меня, пришел коп. Я по-тихому отошел в сторонку, улизнул из бара и поднялся на лифте в апартаменты. Мне открыл Винс. Эту часть я помню совсем смутно. Знаю только, что меня положили на диван. И пробудился-то я оттого, что грохнулся с него на пол, хотя до конца все-таки не проснулся. В голове у меня сидело, что меня поколотили и что мне нужно увидеть сиделку. Поэтому я пошел в комнату Берта. Занавески там были задернуты, я включил свет и подошел к кровати. У Берта был открыт рот, и выглядел он… мертвее не бывает. Я откинул с его груди одеяло и приложил ему к сердцу руку. На ощупь он тоже был мертвым. У груди по бокам лежали грелки, на вид пустые. Я взял одну в руки: точно, пустая. Я тогда подумал, что, должно быть, это сиделка оплошала из-за моих приставаний и что так не пойдет. Вторая грелка тоже оказалась пустой, и я отнес их в ванную перед тем, как пойти…

– Пол! – воскликнула Луиза. – Мне ты сказал, что сам вылил из них воду!

– Ну да, сказал. – Он ухмыльнулся ей, точнее, попытался это сделать. – Я же не хотел, чтобы ты побежала докладывать об этом доктору. Какого черта, неужели мужчина не может проявить галантность? – Он повернулся к Вульфу: – Вы сказали, что вам нужно что-то более существенное. Хорошо, вот оно. Ну как, нравится?

– Значит, ты обманул Луизу, – заворчал Таттл.

– Или обманываешь нас сейчас, – добавил Дэвид. Его утомление как рукой сняло. – Мне ты ничего об этом не сказал.

– Ну разумеется, не сказал. Проклятье! Говорю же, это простая галантность.

Они загомонили, набросились друг на друга – вся семейка разом. Получился отменный квартет, в котором высокое сопрано Луизы стремилось перекрыть баритон Пола, басок Таттла и Дэвидов фальцет.

Вульф закрыл глаза и поджал губы, подождал немного, а потом положил конец концерту:

– Хватит нести вздор! Остановитесь, пожалуйста. – Он посмотрел на Пола: – Вы, сэр, толкуете о галантности? Я вам этого не говорил, но мисс Горен уже приходила сюда с доктором Булем. Она поведала мне о ваших визитах к ней домой и о телефонных звонках. Так что давайте оставим галантность в покое и обсудим лучше два других вопроса. Во-первых, мне нужно знать: грелки были пустыми, когда попались вам на глаза, или вы сами опорожнили их?

– Они уже были пустыми. Я сказал сестре…

– Я слышал, что́ вы сказали сестре, и помню, какие причины приводили. Допустим, вы обнаружили пустые грелки, но даже в таком случае идти в полицию с одним этим фактом неблагоразумно. Доктор Буль заявил: даже если мисс Горен забыла налить в них горячей воды, чему он категорически не верит, это не могло иметь большой важности для состояния больного. А значит, не имеет важности и для меня. А теперь второй вопрос. Ваше другое предположение – о подмене морфина – может оказаться значимым, если вы способны его чем-то подкрепить. Вы способны?

– Мне это ни к чему. Пусть полиция этим занимается, коли сочтет нужным.

– Нет, так не пойдет. В ходе частного расследования допустимо выдвигать различные предположения, но официальное следствие не может основывать на них обвинение в убийстве. К примеру, я мог бы, и не без оснований, предположить, что это вы убили брата, поскольку не знали о соглашении между ним и мистером Эрроу и надеялись унаследовать треть состояния Берта. Однако же я не пойду с этим…

– Вот именно, не советую этого делать, – вставил Пол. Его физиономию снова перекосило при попытке усмехнуться. – К тому же я знал о соглашении.

– Да? Откуда?

– От меня, – вставил Дэвид. – Берт рассказал мне, а я – Полу и Луизе.

– Вот видите? – Вульф развернул руку ладонью кверху. – Мое предположение лопнуло. Будь я упрямцем, продолжал бы цепляться за него и выдвинул новое. Сказал бы, что вы трое предвидели мои умопостроения и сговорились между собой. Тем более что ваш покойный брат уже не может ничего опровергнуть. Но это обернулось бы пустой тратой времени, если бы я не располагал ни единым фактом, способным подкрепить мои теории. – Он укоризненно покачал головой. – Боюсь, вы пытаетесь открыть огонь из несуществующих орудий. Но меня наняли проводить расследование, поэтому я изучу все версии. – Затем он обратился к Дэвиду: – Я знаю ваше мнение по этому вопросу, мистер Файф, и не жду от вас ничего нового, но несколько вопросов не помешают. Что вам известно о морфине?

– Ничего. Совсем ничего. Знаю только со слов доктора Буля, что он оставил сиделке дозу, чтобы она сделала укол Берту после нашего ухода.

– Вы заходили в комнату брата после ухода доктора?

– Да. Мы все заходили: Пол, Луиза, Винс и я. Поблагодарили Берта за отличный ужин и посетовали, что он не сможет пойти с нами в театр.

– Где был мистер Эрроу?

– Не знаю. Кажется, он говорил что-то насчет рубашки – хотел переодеться.

– Он был в комнате вашего брата после ухода доктора Буля?

– Этого я точно не знаю. – Дэвид замотал головой.

Вульф крякнул:

– Ну, это не так важно. А позднее, когда вы вернулись из театра? Тогда он заходил к вашему брату?

– По-моему, нет. Если и заходил, то я этого не видел. – Дэвид хмурился. – Я уже рассказал вам обо всем. Сиделка была расстроена и сказала, что позвонила доктору Булю с просьбой прислать замену. Когда она объяснила нам, что́ случилось, Эрроу исчез – ушел из апартаментов. Потом между моей сестрой и сиделкой состоялся неприятный разговор, и Луиза велела мисс Горен уходить. Когда та ушла, Луиза созвонилась с доктором Булем и сказала, что они с мужем останутся в номере до прихода новой сиделки. Вскоре после этого я отправился домой. Живу я в Ривердейле.

– Но перед уходом вы зашли к брату?

– Да.

– И как он себя чувствовал?

– Он крепко спал. Дышал как будто с трудом, но в остальном, казалось, был в порядке. Когда Луиза говорила с доктором Булем по телефону, тот сообщил ей, что Берту ввели полграна морфина и что до утра брат вряд ли проснется.

Вульф слегка повернул голову:

– Миссис Таттл, вы слышали, что́ сказали сейчас ваши братья. Есть ли у вас какие-то уточнения или дополнения?

С Луизой происходило что-то неладное. У нее дрожали губы. Руки, лежащие на коленях, сцепились так, что побелели костяшки пальцев. Она встретилась глазами с Вульфом, но ничего не отвечала ему, пока наконец не выкрикнула:

– Я не виновата! Никто не смеет обвинять меня в этом!

Вульф состроил гримасу:

– Почему вы думаете, что вас кто-то обвиняет, мадам?

– Да потому, что меня обвиняли в смерти отца! Вы слышали, что́ случилось с нашим отцом?

– Я знаю, как он умер. Мне рассказал об этом ваш брат.

– Говорили, что он умер из-за меня. Все так говорили! Потому что я присматривала за ним в ту ночь, но заснула и не зашла в его комнату, а там кто-то открыл окна! Меня даже спрашивали, не добавляла ли я снотворное в шоколад, который пила на ночь! Как будто двадцатичетырехлетней девушке нужно снотворное, чтобы заснуть!

– Ну-ну, дорогуша. – Таттл погладил ее по плечу. – Это в прошлом, все забыто. В комнате Берта в субботу вечером все окна были закрыты.

– Но это я отослала сиделку. – Луиза говорила, обращаясь к Вульфу. – И сказала доктору Булю, что позабочусь о Берте, а сама пошла спать, даже не взглянув на грелки, а они оказались пустыми. – Она развернулась лицом к младшему брату: – Скажи правду, Пол, только правду. Грелки были пустыми?

Он тоже прикоснулся к ее плечу:

– Не принимай это так близко к сердцу, Лу. Ну конечно, они были пустыми, честное слово бойскаута, только не из-за этого он умер. Я не говорил, что из-за этого.

– Никто тебя не винит, – заверил жену Таттл. – Да, ты пошла спать, ну, а что тебе было делать? Шел уже второй час ночи, и доктор Буль сказал, что Берт проспит до утра. Поверь мне, дорогая, ты делаешь из мухи слона.

Она опустила голову и закрыла лицо руками. Ее плечи затряслись. Для Вульфа любая дама в расстроенных чувствах не что иное, как истеричка в припадке. А если дама начинает всхлипывать, то он вскакивает проворнее, чем можно ожидать от такой туши, и бежит к дверям, а оттуда – к лифту. Луиза не завыла. Он с подозрением посмотрел на нее, решил, что пока она угрозы не представляет, и занялся ее мужем:

– Да, насчет отхода ко сну. Вы сказали, мистер Таттл, что шел второй час ночи. Это было после того, как вам пришлось встать с постели, чтобы впустить Пола?

– Да. – Он не убирал руку с плеча жены, пытаясь ее успокоить. – Потребовалось какое-то время, чтобы выслушать Пола и устроить его на диване. Потом мы заглянули к Берту, убедились, что он спит, и сами отправились в кровать.

– И вы не просыпались до тех пор, пока около шести утра вас не разбудил Пол?

– Думаю, супруга моя не просыпалась. Она очень устала в тот день. Порой она ворочалась, но во сне. Я же пару раз поднимался, чтобы сходить в туалет. Для меня это обычное дело. А так – да, я спал, пока нас не позвал Пол. Когда я ходил в туалет во второй раз, то приоткрыл дверь в комнату Берта. Там было тихо, так что я не стал заходить. А что? Это важно?

– Не очень. – Вульф бросил настороженный взгляд на Луизу, проверяя, не грозит ли ему опасность, и вернулся к ее мужу: – Я думаю о мистере Эрроу и пытаюсь изучить все варианты. Конечно, у него имелся ключ от апартаментов, а значит, он мог прийти туда ночью, исполнить свой преступный замысел и уйти незамеченным. Возможно ли такое?

Таттл задумался. Я хотел понаблюдать за ним, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвлечься от сияющего черепа и сосредоточиться на выражении его лица. Было бы гораздо проще, если бы глаза, нос и рот находились у него на макушке.

– Возможно, – наконец решил он, – но маловероятно. Я сплю довольно чутко и, думаю, услышал бы его. К тому же ему надо было бы миновать гостиную, где спал на диване Пол. Хотя, полагаю, Пол был в отключке.

– Наглухо, – подтвердил Пол. – Ему пришлось бы снова заехать мне, если бы он захотел, чтобы я его заметил. – Затем он с интересом уставился на Вульфа: – А ведь это идея. Что, по-вашему, мог задумать Эрроу?

– Ничего особенного. Я просто задаю вопросы. Мистер Таттл, когда вы в следующий раз видели мистера Эрроу?

– В то утро, в воскресенье, он пришел в апартаменты около девяти часов утра, вскоре после доктора Буля.

– Где он был все это время?

– Не знаю. Я его не спрашивал, а он не сказал. Это было… тогда мы только что узнали о кончине Берта. Эрроу забросал нас вопросами. Многие из них я бы назвал грубыми. Но учитывая обстоятельства… наверное, его можно понять.

Вульф откинулся на спинку, прикрыл глаза и опустил подбородок на грудь. Братья Файфы молча смотрели на него. Таттл, обернувшись к жене, стал поглаживать ее плечо и бормотать что-то утешительное. Довольно скоро она убрала от лица ладони и подняла голову. Заботливый супруг достал из нагрудного кармана свежий носовой платок. Луиза взяла его и приложила несколько раз к щекам. Вообще-то никаких мокрых дорожек от слез на ее лице я не заметил.

Наконец Вульф открыл глаза и обвел ими посетителей слева направо и обратно.

– Не вижу смысла дольше задерживать вас, – объявил он. – Я надеялся, что этим вечером мы сумеем прийти к решению. – Босс остановил взгляд на Поле. – Однако ваше предположение относительно подмены морфина заслуживает проверки. Я этим займусь, разумеется осторожно. – Затем его глаза нашли Дэвида и потом Таттла. – Кстати, я не передал вам сообщение от доктора Буля. Он просил сказать, что, если мисс Горен обвинят в халатности, он посоветует ей обратиться в суд и готов выступить свидетелем с ее стороны. Она утверждает, что перед уходом налила горячую воду в грелки, и доктор ей верит. Я свяжусь с вами, вероятно, не позднее…

Напомнил о себе дверной звонок. Когда мы с Вульфом заняты в кабинете, дверь обычно открывает Фриц. Однако сейчас у меня возникло некое предчувствие, что со мной частенько случается. Поэтому я поднялся, пробрался за спинами наших клиентов и вышел в прихожую – как раз вовремя, чтобы опередить Фрица, уже шагающего из кухни.

Фонарь над крыльцом был включен, и сквозь панель я увидел незнакомого субъекта с квадратными плечами, примерно моего возраста и почти одного со мной роста. Сказав Фрицу, что займусь гостем сам, я открыл дверь на длину накинутой цепочки и спросил через щель:

– Чем могу помочь?

В ответ зазвучал мягкий тягучий голос:

– Меня зовут Эрроу. Джонни Эрроу. Я хочу увидеть Ниро Вульфа. Если вы откроете дверь, нам будет удобнее.

– Да, но сначала я должен спросить его. Подождите минутку.

Я захлопнул дверь, вынул из кармана листок бумаги и написал на нем: «Эрроу». Вернувшись в кабинет и пройдя к столу Вульфа, я вручил боссу листок. Посетители уже поднялись со своих мест и собирались уходить.

Вульф глянул на имя.

– Проклятье, – проворчал он. – Я-то думал, что на сегодня закончил. Но, может, я сумею… Ну, ладно.

Согласен, я заслужил упрек в неосмотрительности, ведь мне было известно, что́ случилось в субботу вечером в баре отеля «Черчилль», однако никакого умысла с моей стороны не было. К кабинетной мебели я отношусь не менее трепетно, чем Вульф или Фриц. Я просто не подумал.

В общем, я вернулся к парадной двери, впустил уранового принца в дом, провел его в кабинет, а сам отошел в сторонку, чтобы понаблюдать за лицами.

Стоило Эрроу увидеть Пола, как канадец тут же кинулся в бой. Я в тот миг был слишком далеко, вот почему одно из желтых кресел оказалось безнадежно испорчено. Утешением мне послужила шикарная демонстрация того, как челюсть Пола была изукрашена сразу с двух сторон. Сначала Эрроу ударил его левой – достаточно сильно, чтобы Пол потерял равновесие, а потом с размаху так заехал ему правой, что младший Файф отлетел на добрых шесть футов и рухнул на злополучное кресло.

Когда Эрроу рывком попытался поднять противника, явно с намерением заняться вторым его глазом, я уже добрался до места стычки и обхватил канадца рукой за шею, а коленом уперся ему в спину. Подскочивший следом Таттл уцепился за рукав Эрроу. Дэвид кружил поблизости, очевидно собираясь вклиниться между дерущимися – неразумная тактика, должен сказать. Луиза пронзительно визжала.

– Все, – сказал я родне Пола, – просто отойдите. Я держу его.

Эрроу попробовал вырваться, но быстро понял, что оказался перед выбором: сломать себе сначала шею, а потом спину, или наоборот, – и перестал дергаться.

Вульф с неприязнью в голосе осведомился, не лучше ли всем им отправиться по домам.

Пол встал на ноги, и мне даже показалось, что он собирается ударить Эрроу, пока я держу канадца, но Дэвид успел схватить брата за руку и потянул его к двери. Таттл приобнял Луизу и тоже повел ее прочь. Уже из коридора Дэвид обернулся, чтобы крикнуть Вульфу:

– Вам не следовало его впускать. Вы могли бы догадаться.

Когда они все оказались в прихожей, я отпустил Эрроу и пошел проводить гостей. Стоя на пороге, я пожелал им доброй ночи, но только Дэвид ответил мне тем же.

В кабинете, куда я затем вернулся, Джонни Эрроу уже устроился в красном кресле и осторожно двигал головой вперед и назад. Да, пожалуй, я прижал его сильнее, чем следовало, но откуда мне было знать, я же видел его впервые в жизни!

Глава четвертая

Я сел спиной к своему столу и стал разглядывать Джонни Эрроу. Да, это был многогранный объект для изучения. Во-первых, урановый миллионер новейшего образца. Во-вторых, самозабвенный драчун, готовый сворачивать людям челюсти, невзирая на обстановку. Наконец, он неплохо разбирался в хорошеньких сиделках и, завидев одну из них, знал, как взяться за дело. А еще его назвали кандидатом на электрический стул. В свои годы он много что успел.

И далеко не урод, если только вы не отдаете предпочтение красавцам с рекламы сигарет. Лицо и руки отнюдь не грубые и обветренные, как можно было ожидать от человека, который пять лет воевал со скальной породой в безлюдном краю. Очевидно, после открытия урановых залежей в Блэк-Элбоу у него было время поухаживать за собой.

Джонни Эрроу перестал разминать шею и с любопытством воззрился на меня карими глазами. От их уголков веером разбегались морщинки – не иначе как он много щурился, высматривая уран.

– Неслабо вы меня прижали, – произнес он своим тягучим голосом без всякой враждебности. – Я уж думал, вы мне шею сломаете.

– А следовало бы, – сурово уронил Вульф. – Только посмотрите на кресло.

– О, да я заплачу за него. – Эрроу вынул из кармана толстую пачку «зелени». – Сколько?

– Мистер Гудвин пришлет вам счет. – Вульф был мрачен. – Мой кабинет не гладиаторская арена. Полагаю, вы пришли, получив сообщение, которое мы вам оставили?

Он отрицательно качнул головой:

– Никаких сообщений я не получал. Если вы передавали его через отель, то меня там с утра не было. А что там говорилось?

– Только то, что я хотел увидеться с вами.

– Нет, не дошло до меня ваше сообщение. – Он поднял руку, чтобы помассировать шею. – Я пришел, потому что захотел встретиться с вами сам. – Последнее слово он подчеркнул, протянув его дольше остальных. – С Полом Файфом я тоже хотел встретиться, но не знал, что он здесь. С этим мне просто повезло. Я намеревался с ним потолковать по поводу шуточки, которую он попробовал разыграть с моей знакомой. Вы ведь знаете о грелках?

Вульф кивнул:

– Знаю.

– Я хотел встретиться с вами, потому что прекрасно понимаю: вы собираетесь навесить на меня убийство моего партнера, Берта Файфа. – Карие глаза немного сузились. Очевидно, они всматривались с прищуром не только в уран. – Вот я и подумал, не предложить ли вам свою помощь.

Вульф крякнул:

– У вас неточные сведения, мистер Эрроу. Меня наняли для того, чтобы я провел расследование и выяснил, нет ли в обстоятельствах смерти мистера Файфа чего-то такого, что требует вмешательства полиции. О намерении что-либо на кого-либо «навесить», как вы выразились, речи не идет. Вероятно, вы иронизировали, говоря о предложении помочь мне, однако я действительно нуждаюсь в помощи. Приступим?

Эрроу рассмеялся. Ничего похожего на лай или гогот – приятный легкий смех, очень идущий к его тягучему произношению.

– Приступим к чему? – спросил он.

– К обмену информацией. Мне нужно кое-что узнать. Вам, возможно, тоже. Во-первых, мне кажется, что все вам известное вы узнали от мисс Горен. Если я ошибаюсь, поправьте меня. Скорее всего, вы беседовали с ней после четырех часов пополудни. Не сомневаюсь, что она точно описала события. Но если с ее слов у вас возникло впечатление, будто я вынашиваю по отношению к вам дурные намерения, то она заблуждается. Вы готовы признать, что вас привели сюда именно слова мисс Горен?

– Ну конечно. Мы вместе ужинали. Доктор Буль забрал ее прямо из ресторана, чтобы ехать к вам.

Только не подумайте, будто Джонни Эрроу горел желанием рассказать Вульфу все, что тому ни потребуется. Нет, это он хвастался. Эрроу жадно хватался за любой шанс поведать кому угодно, кстати и не кстати, о том, что мисс Горен приняла его приглашение на ужин.

– Тогда, – продолжал Вульф, – вам следует учесть, что ее рассказ не был беспристрастным. Хотя я и не утверждаю, будто она намеренно исказила факты. Вот что я вам скажу: до сих пор я не обнаружил ни единой улики, позволяющей инкриминировать вам убийство Бертрама Файфа. Если пожелаете, я попрошу напечатать эти мои слова и поставлю под ними свою подпись. Но давайте займемся фактами. Что вам известно о грелках? Меня интересует не то, что вам говорили другие, а то, что вы знаете не понаслышке.

– Ничего не знаю. Я их даже не видел.

– И не прикасались к ним?

– Конечно нет. Зачем мне к ним прикасаться? – Он все так же растягивал слова. – И если вы спрашиваете об этом потому, что Пол Файф якобы нашел их пустыми, то при чем здесь факты?

– Вероятно, ни при чем. Я не простофиля. Когда вы в последний раз видели Бертрама Файфа живым?

– В субботу вечером, перед тем, как мы пошли в театр. Я заглянул к нему буквально на минутку.

– Мисс Горен была с ним в это время?

– Да, разумеется.

– Вы не заходили к нему после спектакля?

– Нет. Вы хотите знать почему?

– Это я уже знаю. В отеле вы застали то, что мистер Дэвид Файф называет странной сценой, и снова ушли, никому ничего не сказав. Я делаю вывод, что вы отправились на поиски Пола Файфа. Это так?

– Ну да. И я нашел его. После того, что рассказала мисс Горен, я был готов искать его всю ночь, но этого не потребовалось. Я сразу наткнулся на него в баре.

– И набросились с кулаками.

– Ага. Я же искал его не для того, чтобы начистить ему ботинки. – Снова веселый и миролюбивый смешок. – Пожалуй, мне нужно радоваться, что вмешался коп. Уж очень я был зол. – Он посмотрел в мою сторону с дружелюбным интересом: – Неплохо вы меня прижали.

– Что было потом? – спросил Вульф. – Как я понимаю, в апартаменты вы не вернулись.

– Я не мог туда вернуться. В бар пришел еще один коп. Я все еще был в ярости и не хотел, чтобы меня держали за руки. И тогда они тоже разозлились. Кончилось все тем, что на меня надели наручники и отвели в участок. Я не говорил им, кого отколошматил и за что. А они, думаю, пытались отыскать его, чтобы он возбудил против меня дело. Наконец мне разрешили позвонить, и я попросил знакомого, чтобы прислал адвоката. Тот меня и вызволил. Оказавшись на свободе, я вернулся в отель и узнал, что Пол Файф там вместе с Таттлом и его женой и что Берт умер. Доктор тоже присутствовал.

– Разумеется, смерть Бертрама стала для вас потрясением.

– Да. А сказал бы я «нет», вы решили бы, что это я убил его, да? – хохотнул Эрроу. – Если вы действительно честно ведете дело, если не пытаетесь свалить все на меня, то вот что я вам скажу, мистер. Мы с Бертом горбатились бок о бок пять лет, и порой нам приходилось совсем несладко. Голодать мы не голодали, но пару раз дело едва не доходило до этого. Никто нам не помогал. Когда мы нашли жилу в Блэк-Элбоу, потребовалось разом провернуть много важных дел, чтобы застолбить за собой участок. В одиночку ни я, ни он с этим не справились бы. Вот тогда мы и пошли к адвокату заключить договор, чтобы никакие чужаки не влезли в наше дело и не испортили все, если с одним из нас что-то случится. Так уж сложилось, что нам нравилось работать на пару, несмотря на стычки, происходившие время от времени. Вот почему я приехал с Бертом в Нью-Йорк, когда он меня об этом попросил. Лично мне в Нью-Йорке ничего и не нужно. Все наши дела мы могли уладить в Блэк-Элбоу или в Монреале. И уж конечно, я приехал сюда не для того, чтобы убить его.

Вульф не отрывал от Эрроу взгляда.

– То есть Бертрам Файф приехал в Нью-Йорк не по делам бизнеса?

– Нет, сэр. По личному делу, как он сказал. Когда мы прибыли сюда, он связался с сестрой и братьями. И вот тогда я стал догадываться, что ему не дает покоя какое-то событие из прошлого. Несколько раз Берт ездил в Маунт-Киско и брал меня с собой. Мы объехали городок на «кадиллаке», посетили дом, где он родился, и обошли его весь – там сейчас живет семья итальянцев. Еще мы ели мороженое в аптеке-закусочной Таттла, пытались найти хозяйку пансиона, где когда-то снимал комнату Берт, но оказалось, что она давно переехала. Буквально на прошлой неделе он узнал, что сейчас она живет в Покипси, и мы отправились туда.

Эта тирада заняла довольно много времени, потому что речь Эрроу оставалась такой же тягучей и неторопливой. В подобной манере говорить было свое преимущество: ему не приходилось останавливаться посреди фразы, чтобы перевести дыхание.

– Что-то я болтаю без умолку, – спохватился канадец. – Но это из-за того, что речь о Берте. Пять лет я только с ним и говорил, а вот теперь, должно быть, мне хочется поговорить о нем. – Он склонил голову в задумчивости, а потом продолжил: – Я бы не хотел, чтобы мне шили преступление, но и никого другого не хочу оговаривать. И все-таки мои слова о том, что Берту не давало покоя прошлое, слишком уж расплывчаты. Он рассказал мне об этом кое-что, когда мы сидели с ним под скалой там, в Канаде. Берт упомянул, что если нам улыбнется удача, то он хотел бы вернуться домой и завершить одно дело. Вам известно о том, как умер его отец? Берта даже подозревали в убийстве, и был суд.

Вульф подтвердил, что ему это известно.

– Ну вот, об этом он мне и рассказал тогда. Признался, что не потребовал причитающуюся ему долю наследства, потому как не хотел иметь отношения к дрязгам, от которых сбежал. И если бы вы знали Берта, вас такой его поступок не удивил бы. Он сказал, что обманывал себя, думая, будто все позади и забыто, но теперь, когда впереди забрезжила крупная удача, ему хотелось бы вернуться и осмотреться. Так он и сделал. Если у него и были какие-то подозрения, со мной он ими не делился, но кое-что я подметил сам. Он всегда пристально наблюдал за выражением лиц родственников, когда делился с ними планами. Например, когда Берт известил их о намерении запросить копии свидетельских показаний с того суда, им это явно не понравилось. Как и новость о том, что Берт встречался с бывшей хозяйкой пансиона. Мне казалось, он нарочно их подначивает.

Его глаза сузились, и к вискам побежали морщинки.

– Но только не подумайте, будто я пытаюсь кого-то подставить. Док говорит, что Берт умер от пневмонии, а он вроде бы врач толковый. Просто я хотел, чтобы всем было понятно, зачем Берт приехал к Нью-Йорк. Еще вопросы будут?

Вульф качнул головой:

– Сейчас нет. Может быть, позднее. Как вы помните, я предлагал вам обмен информацией. Вы хотите что-нибудь узнать?

– Вот это я понимаю – вежливость. – Слова Эрроу прозвучали искренне. – Да нет, пожалуй, ничего. – Он поднялся с кресла и замер на секунду. – Хотя… Вы говорили, что не обнаружили никаких доказательств… что там было за выражение?

– Позволяющих инкриминировать вам убийство.

– Вот-вот. Тогда почему вы не снимаетесь с места? Мы с Бертом всегда так делали, когда понимали, что участок пустой, – снимались с места.

– Я не сказал, что этот участок пустой. – Вульф насупился. – Нет, он не пустой, в этом-то и загвоздка. Есть одно загадочное обстоятельство, которое я должен как-то объяснить, прежде чем двигаться дальше.

– И что это за обстоятельство?

– Я уже спрашивал вас о нем, и вы сразу пустились в полемику. Мне нужно быть во всеоружии, чтобы снова заговорить с вами об этом. Мистер Гудвин пришлет вам счет за поломанное кресло, когда нам станет известна сумма ущерба. Доброго вечера, сэр.

Эрроу попытался что-нибудь выспросить о загадочном обстоятельстве, но остался ни с чем, как ни старался. Поняв, что участок пуст, он снялся с места, и я пошел в прихожую его проводить. Переступив порог, он обернулся и повторил:

– Неслабо вы меня прижали.

В кабинете Вульф полулежал в кресле с закрытыми глазами и хмурил брови. Я перенес сломанное кресло в угол, остальные расставил по местам, убрал все на своем столе, запер сейф и потом приблизился к боссу.

– Чего вы добиваетесь? Хотите разозлить его? Если загадочное обстоятельство и вправду упоминалось, то я, значит, в это время спал. О чем все-таки речь?

Не поднимая век, Вульф буркнул:

– Грелки.

Я потянулся и зевнул.

– Понятно. Вы заставляете себя взяться за решение загадки, понимаете, что никакой загадки нет, и придумываете ее. Бросьте! Удовольствуйтесь полученной тысячей. Не так уж это мало за восемь часов работы. А клиентам скажите, что повода для обращения в полицию нет, дело закрыто.

– Не могу. Загадка есть. – Вульф открыл глаза. – Кто же, черт возьми, опорожнил грелки? И зачем?

– Пол. Разве не так?

– Не верю. Постарайся забыть о его неоднократных заявлениях, хотя звучали они весьма убедительно, и представь себе эту сцену. Пол заходит в комнату брата и видит, что тот мертв. Потом откидывает одеяло, находит под ним грелки – пустые. Он поворачивается, чтобы выйти из комнаты и позвать сестру и ее мужа, но тут ему приходит в голову, что пустые грелки могут стать оружием для завоевания мисс Горен. Он не хочет, чтобы сестра обратила на них внимание, поэтому, перед тем как позвать ее, относит грелки в ванную. По-твоему, это правдоподобно?

– Конечно, но…

– Прошу тебя! В качестве ответа я приму «но». Теперь рассмотрим второй вариант. Пол откидывает одеяло, чтобы послушать сердце. Грелки лежат на месте, в них теплая вода. Увидев их, он задумывает уловку – подчеркну, он только что обнаружил труп там, где ожидал увидеть живого брата. Итак, прямо у постели только что умершего брата у него возникает идея: унести грелки в ванную и вылить из них воду, чтобы когда-нибудь в будущем отправиться к мисс Горен и сказать ей, что он нашел их пустыми. И он так и делает. А такой сюжет тебе кажется правдоподобным?

– В вашем изложении он выглядит несколько надуманным, – признал я.

– Я излагаю все так, как должно было произойти, если вообще произошло. А я говорю, что этого не было. Пол Файф обратил внимание на грелки только потому, что они были пустыми. Будь они полными, он бы их не заметил – ни на постели больного, ни на смертном одре. Несомненно, есть люди, способные выстраивать хитроумные комбинации в столь трагический момент, но Пол не принадлежит к их числу. Я вынужден сделать вывод, что он нашел грелки уже пустыми. И что теперь делать?

– Мне придется подумать над этим.

Я сел.

– Ни до чего хорошего тут не додумаешься. – Вульф был исполнен скорби. – Я уже думал. Если я хочу сохранить уважение к себе – а в этом мне никто не поможет, кроме меня самого, – придется разбираться с этим делом. Не вина ли это мисс Горен? Не она ли положила в кровать пустые грелки?

– Нет, сэр. Я подумываю жениться на ней. Кроме того, мне в это просто не верится. Она лицензированная сиделка, а ни одна лицензированная сиделка не допустит подобного промаха. Это попросту невозможно.

– Согласен. И вот что мы имеем в результате. Около полуночи, перед самым своим уходом, мисс Горен налила в грелки горячей воды и положила их больному в постель. Примерно в шесть часов утра Пол Файф нашел эти грелки у тела брата, но они были пусты. Кто-то взял их, опорожнил и положил обратно. Объясни это.

– И не надо смотреть на меня. Я этого не делал, так почему должен что-то объяснять?

– Ты не можешь найти объяснения. Предположение, что это было сделано с целью убить Бертрама Файфа, смехотворно. Это необъяснимо, а все необъяснимое, что происходит на смертном ложе, обретает зловещий оттенок, особенно если это смертное ложе миллионера. Но перед тем как задуматься над вопросом «кто?», я должен ответить на вопрос «почему?».

– Совсем необязательно, – заспорил я. – Предлагаю другой вариант. Удовольствуйтесь тысячей, но не говорите клиентам «нет» – скажите «да», и пусть Пол идет с их загадкой в полицию. И все довольны.

– Пф. Ты это серьезно?

Я сдался:

– Нет. Вы в тупике. Копы наверняка решат, что грелки оставила пустыми сиделка и просто не хочет признаваться, а Джонни Эрроу отколошматит весь списочный состав убойного отдела, начиная с инспектора Кремера. – Внезапно я заподозрил подвох: – Да это вы цену себе набиваете! Вы уже знаете, почему грелки были пустыми, – ну, или думаете, что знаете, – и теперь хотите, чтобы я осознал, до чего вы гениальны, раз отгадали эту загадку!

– Нет. Я в растерянности. Даже не знаю, за что хвататься. Это не просто загадочное дело – оно абсурдно. – Он посмотрел на часы. – Пора спать. И значит, придется мне ложиться в кровать с этим безобразием в голове. Но сначала указания на утро. Приготовь свой блокнот, пожалуйста.

Я достал блокнот из ящика стола.

Глава пятая

В среду утром, позавтракав, как заведено, на кухне вместе с Фрицем, пока Вульф по заведенному порядку вкушал свой завтрак у себя наверху, я приступил к работе. Данные мне указания были просты, но выполнить их оказалось не так-то легко.

Первым и главным пунктом шел звонок доктору Булю. Надлежало договориться, чтобы он приехал к нам к одиннадцати, когда Вульф спускается из оранжереи, и привез с собой Энн Горен. Начать с того, что дозвонился я до доктора только около полудня.

С девяти до десяти утра я попадал на автоответчик, который уведомлял всех интересующихся, что доктор на вызовах. Я оставил сообщение с просьбой перезвонить мне, но Буль не перезвонил. С десяти часов трубку стала снимать медсестра. Она была сама вежливость и сочувствие первые три раза, когда я говорил с ней, но потом стала проявлять некоторую холодность. Нет, доктор еще не вернулся с вызовов, да, ему передали мою просьбу перезвонить, и она ничем не может помочь, если доктор занят.

Когда Буль наконец добрался до телефона и позвонил мне, я уже не мог пригласить его с мисс Горен к одиннадцати, так как было без четверти двенадцать. Поэтому я предложил три часа и получил категорический отказ. Ни в три, ни в какое другое время. Он уже сообщил Вульфу все, что мог, о смерти Бертрама Файфа. Если Вульф пожелает переговорить по телефону, доктор Буль сумеет уделить ему пару минут. Справившись на этот счет у босса, я получил еще один отказ: нет, по телефону никак. Тупик.

В итоге пришлось мне после обеда брать из гаража машину и ехать за сорок миль по Вестсайдскому шоссе и дальше по парковой магистрали Сомил-Ривер в Маунт-Киско.

Кабинет Буля я отыскал в большом белом здании посреди обширной зеленой лужайки. Мне сказали, что доктор выслушает меня, когда закончит послеобеденный прием, который длится с двух до четырех часов. Однако, когда я появился в приемной, там все еще ожидали своей очереди пятеро пациентов. Так что на мою долю выпал традиционно долгий визит к врачу с традиционным же набором журналов.

Наконец медсестра, должно быть прослужившая у Буля не менее шестидесяти лет, впустила меня к доктору.

Буль сидел за столом, утомленный, но все такой же импозантный.

– Мне надо ехать на вызовы. Я уже опаздываю, – сказал он резко. – В чем дело?

Я тоже могу быть резким.

– Один вопрос, – произнес я в ответ. – Его задал родственник покойного. Мог кто-нибудь подменить морфин другим препаратом? Мистер Вульф не хочет отдавать дело полицейским, не проверив все версии, но если вы предпочитаете…

– Морфин? Вы имеете в виду тот морфин, который вводили Берту Файфу?

– Да, сэр. Поскольку вопрос был…

– Чертов глупец. Конечно, это Пол. Нет, это чепуха какая-то. Кто подменил и на что?

– Не уточняется. – Я сел, не дождавшись приглашения. – Но мистер Вульф не может оставить вопрос без ответа. Поэтому он был бы очень признателен вам за помощь. Вы сами давали сиделке морфин?

Судя по лицу почтенного доктора, ему очень хотелось послать меня подальше. Например, на дерево, и желательно такое, которое вот-вот рухнет. Но он сдержался, решив, очевидно, что избавится от меня быстрее, если ответит на мои вопросы.

– Морфин, – сообщил он, – был взят из флакона, который хранится у меня в чемоданчике. Я достал из флакона две таблетки для приготовления раствора, по четверть грана каждая, и лично вручил их сиделке с указанием ввести пациенту одну дозу сразу после ухода гостей, а вторую – через час, если будет нужно. Она потом отчиталась, сказав, что сделала две инъекции, как я предписывал. Предположения о том, что морфин подменили, чистая фантастика.

– Конечно, сэр. Где сиделка держала таблетки, перед тем как сделать укол больному?

– Я этого не знаю. Она квалифицированная сиделка, на нее можно положиться. Вы хотите, чтобы я спросил ее об этом?

– Нет, спасибо, я сам спрошу. А что насчет вашего флакона с морфином? До него не мог кто-нибудь добраться?

– Это невозможно. Нет.

– У вас эти таблетки уже давно? Когда вы насыпали во флакон новую партию лекарства?

– Довольно давно. Недели две назад, а то и раньше.

– Какова, по-вашему, вероятность того, что вы дали сиделке таблетки не из того флакона? Скажем, один на миллион?

– Нет. Ни единого шанса – ни на миллион, ни на миллиард. – Его брови взметнулись кверху. – Мне кажется, все эти вопросы совершенно излишни. Из сказанного вчера Дэвидом я понял, что подозрения падают на компаньона Берта из Канады. На мистера Эрроу.

– Может, и так, но мистер Вульф тоже скрупулезный человек, знаете ли. – Я поднялся. – Огромное спасибо, доктор. Если вас интересует, почему я тащился в такую даль всего лишь ради этих нескольких вопросов, отвечу: мистер Вульф к тому же очень осторожный человек. Ему не нравится обсуждать внезапную смерть по телефону.

Я попрощался с доктором, вернулся к машине и покатил обратно.

Путь на трассу вел через центр городка, и на углу красного кирпичного дома – бойкое место, как раз для коммерческого заведения – я увидел вывеску: «Аптека Таттла». Мне требовалось позвонить. Так почему бы не из аптеки, подумал я и нашел неподалеку место для парковки.

Внутри заведение выглядело очень солидно: современное, хорошо оснащенное, с богатым ассортиментом и массой покупателей – с полдюжины клиентов сидели на табуретах возле буфетной стойки и по торговому залу бродили еще три-четыре человека. Одного из них у дальнего прилавка обслуживал сам владелец заведения, Винсент Таттл.

Я прошел к телефонной будке, попросил оператора связать меня с номером, который знал лучше всех остальных, и через мгновение в моем ухе прозвучал голос Вульфа.

– Звоню из автомата, – известил я его, – расположенного в аптеке Таттла, в Маунт-Киско. Доктор Буль уверен, цитирую: идея о подмене морфина – «чистая фантастика». Что до происхождения таблеток, то доктор сам дал сиделке две таблетки по четверть грана из личных запасов. Продолжать?

– Нет. – Это был не голос, а недовольный рык, какой обычно слышался, когда Вульфа отрывали от священнодействий в оранжерее. – Хотя да, но сначала еще одно задание в Маунт-Киско. После твоего отъезда я размышлял над загадкой с грелками и, возможно, нашел ответ – а может, и нет. В любом случае попробовать стоит. Навести Пола Файфа и спроси, что́ случилось с мороженым. Ты ведь помнишь…

– Да, он купил его в «Шрамме» для воскресной вечеринки в Маунт-Киско и положил в холодильник в апартаментах Бертрама Файфа. Вы хотите знать, что́ с ним случилось?

– Хочу. Встреться с Полом и узнай. Если он в курсе, расспроси его подробно. Если нет, проверь, не помнят ли чего-нибудь мистер или миссис Таттл. Если и они о мороженом не вспомнят, уточни у мисс Горен, когда будешь говорить с ней насчет морфина. Наконец, если она тоже ничего не знает, найди мистера Эрроу и спроси у него. Я очень хочу знать, что́ случилось с мороженым.

– Это чувствуется. Скажите, почему вас это интересует. Чтобы у меня было представление, в какую сторону копать.

– Нет. Держать язык за зубами ты умеешь, но не стоит испытывать твою сдержанность без особой на то нужды.

– Вы совершенно правы, и я глубоко ценю вашу заботу. Таттл здесь. Могу я начать с него?

Он сказал, что нет, первым должен быть Пол, и повесил трубку. Выйдя из аптеки и направляясь к агентству Пола, я усиленно искал связь между знаменитым манговым мороженым из «Шрамма» и грелками в кровати Берта Файфа. Но если она и существовала, отыскать ее я не смог. Что в общем-то было только к лучшему, поскольку я терпеть не могу, когда злоупотребляют моим умением держать язык за зубами.

Пола я нашел на втором этаже старого деревянного строения, над бакалейной лавкой. Его контора занимала всего одну тесную комнатку, где ютилось два письменных стола и несколько потертых деревянных стульев, доставшихся Полу, скорее всего, после раздела отцовского имущества.

За меньшим столом сидела женщина с длинной тощей шеей и большими ушами, раза в два старше Пола. Даже с таким юбочником, как Файф-младший, она была в полной безопасности. Сам Пол, сидящий за вторым столом, не соизволил подняться при моем появлении.

– Вы? – произнес он. – Что-нибудь выяснили?

Я посмотрел на женщину, которая шуршала бумагами. Пол разрешил ей идти домой, и она просто плюхнула на бумаги пресс-папье, после чего удалилась – без единого вежливого слова.

Когда дверь за ней захлопнулась, я ответил Полу:

– Не выяснил, но выясняю. Мистер Вульф послал меня расспросить доктора Буля о морфине и узнать у вас о судьбе мороженого. Вот последнее, что нам известно о мороженом: вы положили его в холодильник в апартаментах вашего брата. Что с ним стало потом?

– Ну вы даете. – Он уставился на меня во все глаза – ну, по крайней мере, во весь здоровый глаз. О том, что делает другой, заплывший, судить было трудно. – А мороженое-то здесь при чем?

– Не знаю. С мистером Вульфом я часто пребываю в неизвестности, но это его автомобиль, его шины и его бензин, и это он платит мне жалованье, так что я согласен делать то, что он попросит. Для вас это тоже самый простой и быстрый образ действий – если только с мороженым не связано чего-то такого, о чем вы предпочли бы помалкивать.

– Да нет ничего такого!

– Тогда я даже садиться не стану. Вы привезли мороженое в Маунт-Киско для вечеринки, которая, как вы говорили, намечалась на воскресенье?

– Нет, не привез. Я вернулся сюда только к ночи воскресенья, и мне было не до вечеринки.

– Но на следующий день, в понедельник, вы снова были в Нью-Йорке – чтобы присутствовать на похоронах и еще разок встретиться с мисс Горен. Может, в тот приезд вы забрали мороженое?

– Послушайте, давайте не будем приплетать сюда мисс Горен.

– Как это благородно! – одобрительно отозвался я. – Галантность я уважаю, но что стало с мороженым?

– Не знаю, да и знать не желаю.

– Вы видели его после того, как положили в холодильник в субботу после полудня?

– Не видел. И если хотите выслушать мое мнение, все это чушь собачья. Уж не знаю, как ваш толстяк Вульф сумел прославиться, но если он все дела ведет таким… Эй, с чего вдруг такая спешка?

Я уже был у двери. Открыв ее, я обернулся, вежливо попрощался:

– Приятно было повидаться с вами, – и ушел.

По возвращении в аптеку Таттла я обнаружил, что покупатели там новые, но торговля по-прежнему идет бойко. Блестящий купол хозяина заведения сиял теперь над витриной с косметикой. Поймав его взгляд, я приблизился и попросил уделить мне пару минут, когда он освободится, после чего отошел к буфетной стойке и заказал себе порцию молока.

В стакане уже показалось дно, когда Таттл окликнул меня, так что я допил все одним глотком и проследовал за фармацевтом в служебное помещение. Там он облокотился о прилавок и выразил удивление моим приходом.

– У меня несколько поручений в Маунт-Киско, – известил я Таттла. – Мне нужно спросить доктора Буля о морфине и узнать у вас о мороженом. С Полом Файфом я уже побеседовал. Вы, наверное, помните, что в субботу днем он купил в «Шрамме» мороженое и отнес его в апартаменты Бертрама Файфа. Там он положил покупку в холодильник, намереваясь забрать мороженое, когда поедет домой.

Таттл поправил меня:

– Я помню, как он рассказывал об этом. И что за вопрос?

– Мистер Вульф интересуется, что́ стало с мороженым. Пол говорит, что не знает. Якобы он не видел свое мороженое с тех пор, как убрал его в холодильник. А вы?

– Я его вообще не видел.

– А мы надеялись, что хоть вы что-то знаете. Ведь вы с женой оставались в апартаментах в ночь с субботы на воскресенье. Наутро вашего шурина нашли мертвым, однако вы все равно должны были что-то есть. Я думал, вы могли заглянуть в холодильник в поисках съестного и заметить мороженое.

– Мы заказали завтрак в ресторане, нам принесли его наверх. – Таттл задумчиво хмурился. – В апартаментах нет никаких принадлежностей для готовки. Но теперь я кое-что припомнил. В субботу за ужином Пол упомянул, что мороженое, которым торгуют у меня в аптеке, не сравнится со шраммовским, и спросил, почему бы мне не перейти на эту марку. Я ответил ему, что продукция «Шрамма» продается только в фирменных магазинах и в любом случае это мороженое слишком дорогое. Позже, в воскресенье, моя жена заводила речь про это мороженое, когда наведалась на кухню за льдом для напитков.

– Так вы ели его в воскресенье? Или взяли с собой, когда поехали домой?

– Нет. Я же говорил, что вообще не видел этого мороженого. Мы оставались в отеле до понедельника и вернулись домой после похорон.

– Вы не знаете, что́ с ним стало?

– Не знаю. Наверное, так и лежит в холодильнике. Если только тот парень Эрроу… но лучше вам спросить у него самого.

– Я так и сделаю. Но сначала, раз уж я здесь, стоит расспросить вашу жену. Она где-то неподалеку?

– Луиза дома, на Айрон-Хилл-роуд. Я могу позвонить ей и предупредить, что вы зайдете, а если хотите, просто побеседуйте с ней по телефону. Только я что-то не пойму, какое отношение имеет это мороженое к смерти Берта. Где тут связь?

Мне этот вопрос показался запоздалым, но, с другой стороны, Таттл не кровный родственник, может, поэтому не хотел вмешиваться в чужие семейные дела.

– Понятия не имею, – ответил я ему. – Я всего лишь выполняю поручения. Давайте свяжемся с вашей супругой по телефону, чтобы я не беспокоил ее дома.

Таттл повернулся к телефонному аппарату, стоящему тут же на прилавке, набрал номер, сообщил жене, что я хочу кое-что спросить у нее, и вручил мне трубку.

Луиза, будучи кровной родственницей, тут же заявила, что это возмутительно – донимать их такими нелепыми вопросами, однако после недолгих пререканий выложила-таки все, что знала, то есть ничего. Она не видела мороженого, хотя упаковка, кажется, попадалась ей на глаза – в воскресенье днем, когда Луиза доставала лед из холодильника. На нижней полке она заметила большой бумажный пакет и, вернувшись в гостиную к мужу и брату Дэвиду, сказала им, что, должно быть, это мороженое Пола, и спросила, не хочет ли кто-нибудь угоститься. Они оба отказались, и внутрь пакета Луиза даже не стала заглядывать. Что сделалось с ним потом, она не имеет ни малейшего понятия.

Я поблагодарил ее, повесил трубку, рассыпался в благодарностях перед ее супругом и был таков.

Моей следующей остановкой была Сорок восьмая улица на Манхэттене.

Глава шестая

Учитывая ситуацию с местами для парковки, а точнее, полное отсутствие таковых, я давно уже перестал пользоваться машиной, когда исполнял поручения в центре города. Поэтому я съехал с трассы на Сорок шестой улице и повернул в гараж. Можно было бы оттуда позвонить Вульфу и отчитаться, но от гаража до нашего особняка рукой подать, так что вместо телефонного звонка я решил отрапортовать боссу лично.

Дома меня ждал сюрприз: на звонок в дверь мне открыл не Фриц, а Сол Пензер. На первый взгляд кажется, будто Сол, чей нос занимает чуть ли не половину узкого лица, без чужой помощи не сложит два и два. На самом деле помощь ему ни в чем не требуется. Он не просто лучший из четырех-пяти сыщиков, чьими услугами пользуется Вульф, он вообще лучше всех.

– Что ж, – приветствовал я его, – ты наконец получил мое место, да? Пожалуйста, проводи меня в кабинет.

– Тебе назначено? – парировал он, закрывая дверь, и потом пошел вслед за мной.

Вульф сидел за столом и при виде меня проворчал:

– Так быстро справился?

– Нет, сэр, – ответил я. – Заскочил на минуту после того, как поставил машину в гараж. Хотите выслушать отчет о беседах с Полом и мистером и миссис Таттл?

– Да. Дословно, пожалуйста.

В случае с Вульфом «дословно» означает, что нужно не только воспроизвести каждое слово, но и передать все жесты, движения и мимику, так что я сел и приступил к рассказу. Лучшего слушателя, чем Вульф, я не знаю. Обычно он ставит локоть на ручку кресла, опускает на кулак подбородок, прикрывает глаза и в такой позе слушает.

Когда я закончил, он посидел некоторое время молча и потом кивнул:

– Приемлемо. Продолжай. Раз автомобиль тебе не нужен, можно Солу взять его?

Вопрос этот, между прочим, не такой пустяковый, каким может показаться. Между нами давно установлено, что машина – единственное имущество Вульфа, которым распоряжаюсь я.

– Надолго? – спросил я.

– Сегодня на весь день до вечера и, вероятно, на несколько часов завтра.

Мои наручные часы показывали, что оставалось пять минут до семи.

– Сегодня уже почти закончилось. Ладно. Расскажете, зачем ему машина?

– Не сейчас. Может, все это напрасная затея. Какие у тебя планы на ужин?

– Не знаю. – Я встал. – Если найду мороженое, им и подкреплюсь. – И с этими словам я вышел.

На Десятой авеню я остановил такси и стал частичкой тысячеколесного червя. По дороге к центру и дальше, через Сорок восьмую улицу к Ист-Сайду, я думал о том, что наверняка Вульф что-то нащупал, ведь ставка Сола достигает десяти баксов в день, а это весомая сумма, если отрывать ее от жалкой тысчонки.

Вот только мороженое и грелки мне никак не удавалось увязать друг с другом. Конечно, босс мог пустить Сола по другому следу. А что касается привычки Вульфа держать свои соображения при себе, то я уже давно зарекся расстраиваться из-за этого.

Нужный мне номер на Сорок восьмой улице нашелся между Лексингтон– и Третьей авеню. Это был старый кирпичный дом в четыре этажа, выкрашенный желтой краской. В вестибюле на маленькой табличке у второй сверху кнопки звонка были указаны две фамилии: Горен и Полетти. Я надавил на кнопку и, когда раздался щелчок замка, толкнул входную дверь и вошел в подъезд. Два марша узкой лестницы, по которым я поднялся, оказались неожиданно чистыми и даже были застланы ковровой дорожкой.

На площадке третьего этажа я остановился, и тут вдруг дверь одной из квартир распахнулась и я узрел на пороге отнюдь не Горен и не Полетти, а Эрроу. Джонни Эрроу с его неизменным прищуром.

– А-а, – протянул он. – Я думал, что опять заявился Пол Файф.

Я приблизился.

– Мне бы увидеть мисс Горен, если это удобно.

– Зачем?

Его требовалось слегка осадить.

– Вот так так… – проговорил я. – Еще вчера вы хвастались тем, что угощали ее ужином. Только не говорите, что вас уже произвели в сторожевые собаки. Я хочу задать мисс Горен один вопрос.

Мне показалось, что сейчас Эрроу потребует, чтобы я назвал этот вопрос. Должно быть, ему тоже так казалось, однако он вовремя спохватился и вместо этого хмыкнул. Потом он пригласил меня войти, провел через арочный проем в гостиную, сверх меры заставленную всякими женскими безделушками, исчез и через минуту вернулся.

– Она переодевается, – сообщил он мне и сел. – Кажется, вы поддели меня насчет хвастовства. – В его тягучем голосе слышалось дружелюбие. – Мы только что вернулись с бейсбольного матча, а сейчас собираемся пойти поужинать. Кстати, сегодня утром я хотел позвонить вам.

– Вы имеете в виду – позвонить Вульфу?

– Нет, вам. Меня интересовало, где вы купили тот костюм, что был на вас вчера вечером. А теперь мне очень интересно, где вы купили этот костюм, только я боюсь показаться невежей.

Я проявил понимание. Что тут говорить, у парня сложная ситуация: пять лет он провел в дикой глуши, а теперь вот оказался в Нью-Йорке, сразу и не сообразить, как принарядиться, чтобы завоевать девичье сердце. Да и зеленых у него всего-то с десяток миллионов.

В общем, я ему выложил все тонкости, от носков до рубашек. Мы как раз обсуждали плюсы и минусы жилетов с рисунком, когда в гостиную вплыла Энн Горен. При виде ее я горько пожалел, что давал Эрроу советы. Я бы и сам с удовольствием повел ее поужинать, если бы не работа.

– Простите, что заставила вас ждать, – благовоспитанно сказала она. – В чем дело?

Она не села, поэтому поднялись мы с Эрроу.

– Пара мелочей, – ответил я. – Сегодня днем я встречался с доктором Булем. Скорее всего, он звонил вам после этого, но раз вас дома не было, то он не дозвонился. Начнем с таблеток морфина, которые он выдал вам для Бертрама Файфа. Он утверждает, что вынул две таблетки по четверть грана из своего флакона и передал их вам лично с инструкцией, когда вводить морфин пациенту. Все верно?

– Подождите, Энн. – Эрроу прищурился на меня: – К чему вы клоните?

– Ни к чему. – Я пытался разглядеть за прищуром его карие глаза. – Мистер Вульф ведет расследование, и ему нужна информация, только и всего. Вы согласны предоставить мне эту информацию, мисс Горен? Я спрашивал у доктора Буля, где вы держали таблетки до того, как сделать укол больному, и он посоветовал обратиться с этим вопросом к вам.

– Я положила таблетки на блюдце, а блюдце поставила на крышку комода в комнате больного. Таковы правила.

– Конечно. Вы не против рассказать, как все происходило? С того момента, когда доктор Буль дал вам эти таблетки.

– Он дал их мне перед самым своим уходом. Я сразу подошла к комоду и положила обе таблетки на блюдце. Доктор велел растворить одну таблетку и сделать больному укол, как только уйдут гости, а вторую дозу ввести через час, если будет необходимо. Я так и поступила. – Она держалась спокойно, как и положено вышколенной сиделке. – В десять минут девятого я растворила одну таблетку в кубике дистиллированной воды и ввела раствор больному. Часом позже он спал, но во сне метался. и я сделала ему вторую инъекцию. После этого он совершенно успокоился.

– А вам не показалось, что таблетки на блюдце подменили? Что вы ввели больному не то лекарство, которое оставил вам доктор Буль?

– Нет. Это невозможно.

– Послушайте-ка, – протянул Эрроу, – мне это уже совсем не нравится. Завязывайте со своими вопросами.

В ответ я ухмыльнулся:

– Ишь какой обидчивый! Если дело попадет к копам, они часами будут терзать мисс Горен вопросами. Пять человек – и вы в том числе – признали, что наведывались в комнату больного после ухода доктора Буля. Так что будьте уверены: фараоны перекопают эту тему вдоль и поперек. Я же вовсе не хочу испортить мисс Горен аппетит перед ужином, а всего лишь спрашиваю, не видела ли она чего-нибудь подозрительного. Или не слышала ли. Так, что скажете, мисс Горен?

– Не видела и не слышала.

– Ну, нет так нет. Теперь второе. Вам, может быть, известно, что Пол Файф принес с собой мороженое и положил его в холодильник. Это обстоятельство упоминалось за столом, но вас там не было. Вы знаете, что́ стало с этим мороженым?

– Нет. – Ее голос зазвучал резче. – Какая-то глупость, вам не кажется? Мороженое!

– Я часто говорю глупости. Не обращайте на это внимания. Мистер Вульф хочет знать о мороженом. Вам хоть что-нибудь известно о нем?

– Нет. Впервые слышу.

– Хорошо. – Я обернулся к Эрроу: – Мне нужно спросить об этом и вас. Вам что-нибудь известно о мороженом?

– Ничего. – И Эрроу добавил со смехом: – После того приемчика, которым вы вчера меня прижали, можете задавать мне какие угодно вопросы, но не пытайтесь зайти сзади. Отныне я буду подпускать вас только спереди.

– На этот случай у меня есть другой приемчик. Вы помните, как Пол Файф говорил за столом о мороженом?

– Ну да, теперь припоминаю. Я совсем забыл об этом.

– Но сами вы мороженое не видели и не прикасались к нему?

– Да.

– И не знаете ничего о том, что с ним стало после?

– Не знаю.

– Тогда я попрошу вас об одолжении. В ваших интересах пойти мне навстречу, потому что это самый быстрый способ избавиться от меня. Где вы будете ужинать?

– Я заказал столик в «Рустермане».

А он быстро осваивается, этот Эрроу. Должно быть, не без помощи Энн.

– Отлично, – одобрил я. – Это всего лишь в одном квартале от нужного мне места. Я хочу, чтобы вы завезли меня в «Черчилль тауэрз» и позволили заглянуть в холодильник в ваших апартаментах.

Все-таки удачно вышло, что я не поленился и просветил канадца насчет портных и галантерейных лавок. А то он наверняка отказал бы. Тогда мне пришлось бы разыскивать и уговаривать Тима Эвартса из службы безопасности отеля, чтобы разрешил зайти в номер, то есть тратить время и деньги.

Джонни Эрроу, конечно, поупирался, но вмешалась Энн – сказала, что быстрее будет исполнить просьбу, чем спорить, и уладила дело. Мне подумалось, что с годами Энн станет все чаще и чаще вмешиваться и улаживать дела, и я тут же решил уступить ее канадцу.

Она позволила ему накинуть ей на обнаженные плечи расшитую желтую шаль, а сам он взял со стола фетровую шляпу. Пока мы спускались по лестнице и ехали на такси в отель, у меня было время подсказать Эрроу, когда, где и с чем уместно носить такую шляпу, но, конечно, в присутствии Энн я не стал этого делать.

В «Черчилль тауэрз» мы поднялись на тридцать третий этаж. Прихожая в апартаментах Эрроу была размером с мою спальню, а в гостиной запросто встали бы три бильярдных стола – игрокам не пришлось бы толкаться локтями. Гостиную и спальни разделял холл; в его дальнем конце разместилась буфетная с отдельным входом для прислуги. Помимо длинной столешницы из нержавеющей стали в буфетной имелся объемный шкаф для подогрева еды, еще более объемный холодильник и люк мусоропровода, но никаких приспособлений для готовки.

Эрроу и Энн остановились у двери, касаясь друг друга локтями, а я вошел в помещение и открыл холодильник.

В морозилке я обнаружил шесть подносов с кубиками льда и ничего больше. На полках холодильного отделения помещалось дюжины две бутылочек – пиво, содовая, тоник, – лежали бок о бок пять бутылок шампанского, стояло блюдо с апельсинами и тарелка винограда. Там не было ни одного бумажного пакета – ни большого, ни маленького – и ни намека на мороженое.

Я закрыл холодильник и открыл дверцу шкафа. Пусто. Наконец я поднял люк мусоропровода и сунул туда голову. Там пахло, и еще как, но не мороженым.

Я обернулся к двум голубкам.

– Вот и все, – сказал я им, – сдаюсь. Большое спасибо. Как я и говорил, это был самый быстрый способ отделаться от меня. Приятного аппетита!

Они расступились, пропуская меня, я открыл дверь и вышел.

Когда Вульф спрашивал меня о планах на ужин, я сказал, что их у меня нет, зато теперь они появились. Я успевал домой к восьми тридцати, а на ужин, между прочим, Фриц задумывал приготовить любимое блюдо Вульфа в жаркую погоду. Днем я видел, что на кухне ждали своего часа восемь молодых омаров, восемь авокадо и несколько кочанов хрустящего листового салата. Когда их в правильных пропорциях соединяют со шнитт-луком, петрушкой, томатной пастой, майонезом, солью, перцем, паприкой, острым стручковым перцем и сухим белым вином, то получается салат из омаров по-бразильски под редакцией Вульфа. Такое количество салата даже Вульф не сумел бы умять к половине девятого.

Он и не умял. Я застал босса в столовой, он как раз приступал к воздушному черничному пирогу, едва видневшемуся из-под взбитых сливок. Омаров в поле зрения не было, но вскоре появился Фриц (он открывал мне дверь и поэтому знал, что я вернулся) с большим серебряным блюдом, на котором оставалось еще предостаточно салата.

Вульф запрещает всякие разговоры о работе за столом, и делает это не только ради себя, но и ради других, в том числе и ради меня. Так что я мог направить все свое внимание туда, куда следует, а именно на правильное сочетание ингредиентов в каждой ложке. Только после того, как я отдал должное салату, вкусил свою долю черничного пирога и мы перешли в кабинет, куда Фриц принес кофе, Вульф потребовал отчета.

И я отчитался. Завершив рассказ кульминацией – пустым холодильником, вернее, полным холодильником, в котором не было мороженого, – я поднялся и налил нам по второй чашке кофе.

– Но, – заключил я, – если уж вам непременно хочется знать, что́ стало с мороженым, хотя я ума не приложу, зачем вам это, у нас еще есть слабая надежда. В моем списке не было Дэвида. Я собирался позвонить вам из отеля и справиться, не нужно ли и его расспросить, но побоялся остаться без омаров. Дэвид, кстати, провел в апартаментах бо́льшую часть воскресенья. Съездить к нему?

Вульф пробурчал:

– Я звонил ему сегодня, и он заезжал ко мне к шести часам. Он говорит, что ничего о мороженом не знает.

– Ну, значит, это все, что мы имеем, – заметил я, сел и отпил кофе.

Фриц варит несравненный кофе. Я делаю все точно так же, как он, но получается совсем по-другому. Я отпил еще глоток.

– Итак, трюк не сработал.

– Это не трюк.

– А что же тогда?

– Окно к смерти. Я думаю, так и есть. Вернее, было. На сегодня я бы оставил это, Арчи. Завтра всё узнаем.

– Конечно, сэр.

– Мне не понравился твой взгляд. Если ты намерен докучать мне расспросами, то не стоит. Пойди куда-нибудь.

– С удовольствием. Добуду-ка я себе еще кусочек пирога.

С этими словами я подхватил свою чашку с блюдцем и отправился на кухню.

Там я и провел остаток дня – болтал с Фрицем, пока ему не пришло время ложиться спать. Около одиннадцати часов я заглянул в кабинет, чтобы запереть сейф и пожелать Вульфу спокойной ночи, после чего поднялся к себе в комнату.

Обычно после рабочего дня я укладываюсь в постель довольный собой и своими трудами, но не в этот вечер. Я не сумел узнать судьбу мороженого и даже предположить не мог, какое отношение оно имеет к делу. Я не понимал, при чем тут окно к смерти, хотя был в курсе, какую роль открытые окна сыграли зимней ночью двадцать лет назад. Я палец о палец не ударил, чтобы остановить Эрроу, хотя святой долг любого мужчины – спасать хорошеньких девушек из лап миллионеров. Да и вообще, дело дрянь, вряд ли нам удастся выжать что-то сверх тысячи баксов, ведь вся наша работа сводится к принятию решения, вызывать полицию или нет. Куда ни глянь – все плохо. Обычно я засыпаю через десять секунд после того, как моя голова коснется подушки, однако в ту ночь я ворочался в постели целую минуту, прежде чем наконец отключился.

Утро одним плохо: оно наступает, когда человек еще спит. Для меня все теряется в тумане, пока я умываюсь, одеваюсь и бреду на кухню. Там я первым делом вливаю в себя апельсиновый сок, и это немного помогает, но только после четырех оладий и двух чашек кофе я просыпаюсь окончательно.

Однако в этот четверг все происходило в ускоренном темпе. Протягивая руку к стакану с соком, я сумел разобрать сквозь туман, что Фриц собирает на поднос еду, и посмотрел на часы.

– Бог мой, – изумился я, – ты припозднился. Сейчас четверть девятого.

– Не беспокойся, – ответил он. – Завтрак мистеру Вульфу я уже отнес. А это для Сола. Он наверху с мистером Вульфом. Он сказал, что позавтракал, но ты же знаешь, как он любит мои колбаски по-летнему.

– Когда он пришел?

– Около восьми. Мистер Вульф просил, чтобы ты тоже поднялся к нему, когда поешь.

Он взял поднос и ушел.

И все, сон как рукой сняло. Да только в преждевременном пробуждении тоже нет ничего хорошего, потому что оно мешает тебе насладиться завтраком. Колбаски-то я съел, но не распробовал вкуса, а потом еще забыл намазать медом последнюю оладью и спохватился, уже когда от нее оставалось меньше половины. Передо мной на подставке стояла утренняя газета, и я делал вид, что читаю, но на самом деле читать не мог.

Было всего восемь тридцать две, когда я допил кофе, отодвинул стул, прошагал через прихожую и поднялся на этаж, где обитал Вульф. Дверь в его комнату была открыта, и я вошел.

Вульф, в желтой пижаме, босой, сидел за столом возле окна, а Сол, поедающий оладьи и колбаски, расположился напротив. Я встал перед ними.

– С добрым утром, – холодно поздоровался я. – Начистить ботинки?

– Арчи, – укорил Вульф.

– Да, сэр. Отпарить костюм?

– Утро не лучшее время суток для тебя, знаю, но мне нужно, чтобы ты этим занялся. Собери их всех, включая доктора Буля. Постарайся, чтобы они были здесь в одиннадцать. А если это невозможно, то к полудню. Скажи им, что я пришел к решению и хочу его огласить. Если доктор Буль заупрямится, сообщи, что это решение и ход моих рассуждений будут интересны ему с профессиональной точки зрения и что я очень хотел бы, чтобы он присутствовал. Если ты позвонишь ему немедленно, то сможешь застать его до начала рабочего дня. Начни с него.

– Это все?

– На данный момент все. Мне нужно еще закончить с Солом.

Я оставил их.

Глава седьмая

Было без двадцати двенадцать, когда я сообщил Вульфу по внутреннему телефону, что все собрались. Он спустился в кабинет, прошествовал к своему столу, приветствуя пришедших кивком налево и кивком направо, и сел. В телефонной беседе с доктором Булем мы после живой дискуссии столковались на половине двенадцатого, но он опоздал на десять минут.

Дэвиду, как старшему представителю семьи, я выделил красное кожаное кресло. Доктор Буль, Пол и Таттлы уселись в ряд перед столом Вульфа, причем Пол был посажен на ближайшее ко мне кресло – я хотел, чтобы он был у меня под рукой, если Джонни Эрроу затеет очередную потасовку. Эрроу и Энн оказались в дальнем ряду, бок о бок, за креслом доктора Буля. Сол Пензер пристроился у большого глобуса в одном из желтых кресел. Ноги он поставил на носки и задвинул под сиденье – он всегда так сидит, даже когда мы играем в карты.

Вульф остановил взгляд на Дэвиде.

– Меня наняли, – начал он, – чтобы изучить обстоятельства смерти вашего брата и решить, обращаться ли в полицию с просьбой о расследовании. Я даю утвердительный ответ. Дело действительно требует полицейского расследования.

Последовал обмен восклицаниями и взглядами. Пол развернулся и грозно воззрился на Джонни Эрроу. Луиза Таттл протянула руку к мужу. Доктор Буль заявил авторитетным тоном:

– Возражаю! Как лечащий врач, я хочу услышать, на чем основано такое решение.

Вульф кивнул:

– Разумеется, доктор. Ваше требование справедливо. Полиция тоже захочет узнать, чем я руководствовался. Интересно это и всем, кто здесь сидит. Считаю, что проще всего будет, если я прямо сейчас, в вашем присутствии продиктую письмо инспектору Кремеру из отдела убийств и свое заключение. – Он обвел всех взглядом. – Убедительно прошу не перебивать меня. Если возникнут вопросы, я отвечу на них, когда закончу диктовку. Арчи, твой блокнот, пожалуйста. Сначала письмо мистеру Кремеру.

Я крутанулся на кресле, чтобы взять блокнот и ручку, возвратился в исходное положение, закинул ногу на ногу и устроил блокнот на колене. Так я мог писать, не упуская из виду наших гостей.

– Готово! – сказал я боссу.

– «Уважаемый мистер Кремер, считаю необходимым привлечь Ваше внимание к обстоятельствам смерти некоего Бертрама Файфа, скончавшегося в ночь на прошлую субботу в „Черчилль тауэрз“. В подтверждение своего мнения прилагаю запись бесед с семью лицами, а также заключение по результатам расследования, проведенного мною. С уважением».

Он направил на меня палец.

– Подготовишь записи бесед и личные данные. Из заключения тебе будет понятно, что́ нужно включить, а что не нужно. Заключение напечатай на моем бланке, в обычной форме. Все ясно?

– Все.

Вульф откинулся в кресле и сделал глубокий вдох.

– «Заключение. Поскольку трое из причастных к делу лиц, включая усопшего, носят фамилию Файф, я буду называть их по именам. Подозрения Пола относительно подмены морфина можно отбросить, как мне кажется. Крайне маловероятно, что кто-то из посетивших в тот день номер отеля принес с собой отраву, столь схожую по виду с таблетками морфина, что опытная сиделка не заметила подмены. Один из фигурантов, владелец аптеки Таттл, в принципе мог располагать подобными таблетками, приобрести их или изготовить, но в таком случае пришлось бы допустить, что он предвидел возможность подмены, а это маловероятно».

– Это просто смешно, – провозгласил доктор Буль. – Любое ядовитое вещество, упомянутое в фармакопее, вызвало бы характерные симптомы, которые я обязательно заметил бы.

– Сомневаюсь, доктор. Это преувеличение, и не советую вам повторять его со свидетельской трибуны. Я просил не перебивать меня. Арчи?

Ему требовались три последние слова из продиктованных, и я напомнил ему:

– «А это маловероятно».

– Угу. «После проверки, проведенной мистером Гудвином, я признал версию о подмене морфина химерой воспаленного воображения Пола. Я бы счел химерой и все это дело, если бы не одна загвоздка – грелки». Абзац.

«Я пришел к выводу – и, уверен, Вы согласитесь с ним, учитывая все обстоятельства, – что грелки были уже пусты, когда Пол заметил их в кровати брата. Меня это озадачило. После ухода сиделки ночью кто-то вынул грелки из постели, опорожнил их и положил обратно. Что может быть причиной столь странных действий? Нельзя было просто отмахнуться от этой загадки. Она беспокоила меня. Я послал мистера Гудвина в Маунт-Киско, чтобы он расспросил родственников покойного о морфине, но этот опрос был простой формальностью. Требовалось найти какое-то объяснение тому факту, что грелки были пусты. Я рассматривал его со всех возможных точек зрения, примерял ко всему, что рассказывали мне участники событий, и в конце концов нашел объяснение, опираясь на две подсказки. Первая – это ответ на вопрос, какой цели могли служить пустые грелки в постели больного человека. А вторая – тот факт, что глава семейства Файф также умер от пневмонии после того, как кто-то открыл окно и впустил в комнату зимний холод. Открыл окно к смерти, так сказать. Этот вопрос и это обстоятельство натолкнули меня на одну мысль». Абзац.

«Я сделал три телефонных звонка…» Нет. «…четыре телефонных звонка. Сначала я позвонил управляющему магазина „Шрамм“ на Мэдисон-авеню и спросил, как там упакуют две кварты мороженого в жаркий летний день для покупателя, которому предстоит довольно долгая поездка на автомобиле. Управляющий сказал, что мороженое обычно кладут в картонку, которую помещают в картонную коробку на слой сухого льда и обкладывают сухим льдом по бокам и сверху. По словам управляющего, такова их неизменная практика. Потом я связался с доктором Волмером, который живет по соседству, и, следуя его совету, позвонил представителю фирмы, производящей сухой лед. От этого последнего я узнал, что, во-первых, несколько фунтов сухого льда, помещенных под одеяло на грудную клетку человека существенно понизят температуру его тела, возможно даже до значений, критических для больного пневмонией. Во-вторых, только контрольный эксперимент способен показать, приведет ли это критическое понижение температуры тела к летальному исходу. В-третьих, сухой лед вызывает ожоги на коже даже через одежду, так что при контакте с ним на кожных покровах останутся заметные следы. В-четвертых, идеальной прокладкой между льдом и телом, позволяющей избежать ожогов, могут служить резиновые грелки. И наконец, я позвонил…»

– Это же какая-то фантастика, – перебил доктор Буль. – Чистая фантастика.

– Согласен, – признал Вульф. – Однако мне и надо было объяснить нечто фантастическое. Абзац. «Наконец, я позвонил Дэвиду Файфу и пригласил его к себе. Моей следующей задачей было выяснить, что́ стало с мороженым. Гипотеза, которую я строил, оказалась бы беспочвенной, если бы мы узнали, что в воскресенье упаковка с мороженым оставалось нетронутой. Когда мистер Гудвин позвонил мне из Маунт-Киско, я попросил его уточнить этот вопрос. Он задал его Полу, мистеру и миссис Таттл, мисс Горен и мистеру Эрроу, и все они заявили, что ничего не знают о мороженом. Еще он…»

Высокий пронзительный голос Луизы Таттл заставил его смолкнуть:

– Это неправда! Я сказала ему, что в воскресенье видела мороженое в холодильнике!

Вульф качнул головой:

– Вы сказали, что видели большой бумажный пакет и предположили, что в нем лежит мороженое. Вы не заглядывали внутрь пакета. Вы не видели сухой лед. – Он не сводил с нее внимательного взгляда. – Или видели?

– Не отвечай, – вдруг приказал жене Таттл.

– Вот как? – Вульф приподнял брови. – Неужели мы уже достигли той стадии, когда опасно отвечать? Так видели вы лед, миссис Таттл?

– Нет! Не видела!

– Тогда я продолжу. Арчи?

Я напомнил ему:

– «…мороженом. Еще он…»

– Да. «Еще он заехал в отель и осмотрел холодильник в номере. Мороженого там не было. Дэвида я сам спросил о мороженом, и он сказал, что ничего о мороженом не знает. Итак, моя гипотеза обретала плоть и кровь. Кто-то действительно что-то сделал с мороженым и скрывал это. Если сухой лед использовали так, как я предположил, то есть чтобы убить больного пневмонией, то доказать это будет невозможно, поскольку сухой лед испаряется бесследно, а значит, мое предположение так и осталось бы не более чем предположением. Следовало зайти с другой стороны, что я и сделал, задав определенные вопросы Дэвиду Файфу и вызвав известного Вам Сола Пензера». Абзац.

«Из прилагаемых записей видно, что беседы с участниками событий придавали верное направление ходу наших мыслей. Берта Файф подозревали в убийстве отца, судили и оправдали. Ему не понравились показания сестры и братьев во время суда, а главным пунктом защиты было алиби, предоставленное его другом Винсентом Таттлом. Таттл заявил тогда, что они с Бертом играли в карты в пансионе, где оба снимали комнаты. Как сказал мистер Эрроу, Берт приехал в Нью-Йорк вовсе не по делам бизнеса, а потому, что, говоря словами мистера Эрроу, ему не давало покоя прошлое. Сам Эрроу чист от подозрений, так как ночь с субботы на воскресенье провел в полицейском участке. Вы не пропу́стите и другие значимые моменты, самым показательным из которых я считаю то обстоятельство, что Берт не только посетил пансион, где снимал комнату двадцать лет назад, но, узнав, что бывшая хозяйка пансиона поселилась в Покипси, отправился к ней туда. Как Вы увидите из записи моего разговора с Дэвидом, состоявшегося днем ранее…» Я дам тебе эту запись, Арчи. «…Берт прожил в ее пансионе совсем недолго, около двух месяцев, и вряд ли за этот период успел так привязаться к владелице, чтобы настойчиво искать ее двадцать лет спустя. Логично допустить, что им двигал иной мотив». Абзац.

«Во время вчерашней беседы с Дэвидом я получил еще одну подсказку – она прозвучала в его ответе на один из моих вопросов. После смерти его матери отношения отца с детьми не складывались. Он выгнал Берта из дома и велел больше не показываться ему на глаза, с Дэвидом и Полом также не ладил. Он не разрешил дочери выйти замуж за молодого человека по имени Винсент Таттл, в то время работавшего продавцом в местной аптеке, и запретил ей встречаться с ним. После смерти отца Луиза и Таттл поженились и позднее купили ту самую аптеку на деньги, унаследованные от отца. Из предыдущих бесед мне уже было известно, что после смерти главы семейства его состояние поделили поровну между детьми».

Вульф повернул голову к аптекарю:

– Прежде чем я продолжу, мистер Таттл, не могли бы вы ответить на два-три вопроса? Это правда, что за день до болезни Берт говорил при вас, что разыскал миссис Доббс – хозяйку пансиона, где вы оба в свое время снимали комнаты, – и побеседовал с ней?

Таттл провел языком по губам.

– Да вроде бы нет, – хрипло ответил он и, откашлявшись, добавил: – Я ничего такого не помню.

– Но он же рассказывал, Винс, и это было при тебе! – воскликнул Дэвид. Он посмотрел на Вульфа: – Вчера я говорил вам.

– Знаю. Я проверяю его память. – Затем Вульф обратился к Полу: – А вы помните это?

– А как же. – Пол смотрел на Таттла, хотя обращался к Вульфу. – Еще как помню. А в другой раз Берт говорил, что снова поедет к ней, как только выздоровеет.

Вульф крякнул.

– Вас я не буду спрашивать, миссис Таттл. – И он опять сосредоточил внимание на супруге Луизы. – Другой вопрос: где вы были вчера вечером с шести до десяти часов?

Это совершенно сбило Таттла с толку. Он не ожидал такого поворота и был застигнут врасплох.

– Вчера вечером? – промямлил он.

– Да. С шести до десяти. Чтобы освежить вашу память, напомню, что мистер Гудвин приезжал вчера в вашу аптеку расспросить вас и вашу супругу о мороженом и отбыл примерно в пять тридцать.

– Моя память в порядке, – заявил Таттл. – Но я не обязан отвечать на ваши вопросы. Я не обязан отчитываться перед вами.

– То есть вы отказываетесь отвечать?

– Вы не имеете права меня расспрашивать! Вас это не касается.

– Прекрасно. Я всего лишь подумал, что у вас есть право ответить мне. Арчи?

Поскольку диктовка прерывалась надолго, я зачитал ему из блокнота не три последних слова, а больше:

– «…что после смерти главы семейства его состояние поделили поровну между детьми».

Вульф кивнул:

– Абзац. «Как видно из записи моей беседы с мистером Эрроу, это от него я узнал, что Берт рассказывал родственникам о своей встрече с хозяйкой пансиона. Вчера Дэвид подтвердил слова Эрроу и назвал имя той женщины – миссис Роберт Доббс. Во время диктовки заключения это же подтвердил и Пол. Безусловно, было очень желательно узнать, чего Берт хотел от миссис Доббс. И поскольку мистер Гудвин мог понадобиться для иных поручений, я позвонил Солу Пензеру и попросил прийти, после чего отправил его в Покипси. Дэвид не знал адреса миссис Доббс, и мистер Пензер не сразу смог отыскать ее. Только к десяти часам вечера он оказался возле дома, где она проживает у своей замужней дочери. Когда он приблизился к двери, из дома вышел мужчина и спросил мистера Пензера, кого тот хочет видеть. Как вы знаете, мистер Пензер – человек в высшей степени чуткий и сообразительный. В ходе поисков он выяснил, что зятя миссис Доббс зовут Джим Хитон, и потому ответил, что пришел к мистеру Хитону. Мужчину такой ответ устроил, и он ушел. Позднее, докладывая мне о результатах, мистер Пензер описал его, и описание полностью соответствовало внешности Винсента Таттла. В настоящий момент они оба находятся в моем кабинете, и мистер Пензер опознаёт мистера Таттла как мужчину, который вышел из дома миссис Доббс прошлым вечером». – Вульф глянул в дальний угол кабинета: – Сол?

– Да, сэр. Ответ утвердительный.

– Мистер Таттл, не хотите ничего сказать?

– Нет.

– Думаю, вы поступаете разумно. – Босс повернулся ко мне: – Абзац. «Перед тем как продиктовать предыдущий абзац, я спросил мистера Таттла, где он был вчера вечером, и он отказался отвечать. К заключению я прилагаю также краткое содержание беседы мистера Пензера с миссис Доббс. Должен признать, что конкретных сведений в ходе этой беседы получено мало. Миссис Доббс не назвала имени человека, который перед этим покинул ее дом. Она не рассказала, зачем к ней приезжал Берт Файф. Она не захотела обсуждать то, что произошло морозной зимней ночью двадцать лет назад. Разумеется, сразу возникают очевидные предположения. Возможно, алиби, предоставленное мистером Таттлом, было ложью, которую Берт не посмел опровергнуть. Возможно, миссис Доббс знает, что алиби ложное. Возможно, в ту непогожую ночь из пансиона отлучался Таттл, а не Берт, и миссис Доббс это также известно. Возможно, Таттл ходил к дому Файфов, и Луиза впустила его, а он подсыпал снотворное в ее горячий шоколад, чтобы позднее вернуться и открыть окна с улицы. Я не обвиняю его, но все эти предположения говорят сами за себя. Меня наняли не для того, чтобы найти улики, изобличающие убийцу, а для того, чтобы решить, следует ли обратиться в полицию, и я, опираясь на вышеперечисленные причины, считаю, что да, следует. Сегодня утром я звонил Вам и предлагал, чтобы Вы обратились в полицию Покипси с просьбой приставить охрану к миссис Доббс. Я пообещал Вам вскоре объяснить, почему это необходимо. Теперь Вы знаете почему». Абзац.

«Остаются вопросы, связанные со смертью Берта Файфа. Вот один, лишь в качестве примера. Если допустить, что Винсент Таттл, опасаясь быть изобличенным в прошлом преступлении, вновь помог пневмонии убить человека и применил на сей раз сухой лед вместо распахнутого окна, то почему он в ту ночь оставил в холодильнике бумажный пакет, предположительно с мороженым? Если ответа от мистера Таттла Вы не получите, то попытайтесь ответить сами. Возможно, он просто не знал, что в буфетной есть мусоропровод. А когда обнаружил его, по-видимому в воскресенье днем, то при первой возможности выбросил туда пакет. Что же касается сухого льда, то следов он не оставляет, так что вещественных доказательств Вы не найдете и должны будете положиться на оценки и выводы экспертов, как сделал я. Само собой, Таттл не наполнял грелки кусочками льда. Мягкие пустые грелки он использовал как прокладки, чтобы избежать контакта льда с кожей. Вероятно, эксперты скажут Вам, сколько времени требуется, чтобы мелкие кусочки сухого льда полностью испарились, но эта цифра не так важна. Ведь мистер Таттл находился в апартаментах неотлучно, и у него была возможность избавиться от остатков льда – если что-то осталось – до того, как тело обнаружил Пол. Предоставляю Вам ответить как на этот вопрос, так и на остальные. Работу, для которой меня наняли, я выполнил, и надеюсь, у Вас не возникнет необходимости консультироваться со мной. Вся информация, которой я располагаю, прилагается к данному заключению».

Вульф положил ладони на подлокотники и обвел взглядом слушателей.

– Это все, – объявил он. – Я не хотел сначала излагать все вам, а потом повторять еще раз мистеру Кремеру. Вопросы?

Дэвид сгорбился в красном кожаном кресле, опустил голову и уставился в пол. При последних словах Вульфа он медленно выпрямился и так же медленно оглядел всех, одного за другим, пока его глаза не остановились на Вульфе. Когда он заговорил, было видно, что слова даются ему с трудом.

– Наверное, мне следует чувствовать раскаяние, но я не раскаиваюсь. Я всегда думал, что это Берт убил отца. Я всегда думал, что алиби Винса было ненастоящим, что он солгал, чтобы спасти Берта, но теперь я вижу, что заблуждался. Без этого алиби Берта осудили бы, так что в каком-то смысле оно действительно спасло его, но оно спасло и Винса. Конечно, Берт знал, что Винс лжет. Он знал, что Винса не было рядом с ним в ту ночь. Но если бы он заявил об этом, если бы сказал, что Винс уходил на время, то разрушил бы свое алиби, а он боялся этого… И он не знал, что Винс убил нашего отца. Подозревал – может быть, но точно не знал. Теперь все понятно. Я даже вижу, какую роль играет во всем этом миссис Доббс. – Он нахмурил лоб. – Я пытаюсь вспомнить ее показания в суде. Она говорила, что не слышала, чтобы кто-то из них выходил. Но, может быть, на самом деле она слышала и даже знала, кто именно выходил. Но если бы она сказала, что тот или другой покидал пансион, то лишила бы Берта алиби, а она души в нем не чаяла, отца же нашего не любила. Его почти никто не любил.

Он собирался сказать еще что-то, но передумал, встал с кресла и спросил брата:

– Ты этого добивался, Пол? Ты догадывался об этом?

– Черт, нет! – вскинулся Пол. – Ты сам знаешь, кого я подозревал. И если этот толстяк прав насчет сухого льда… – Он вскочил на ноги и обернулся лицом к Джонни Эрроу. – Тогда почему это не мог быть он? У него же был ключ от двери! Я же не говорил, что знаю, как именно он это сделал! И если вы… эй, отстань!

Дэвид сделал шаг и схватил Пола за руку. Я уж подумал, что Пол собирается дать тумака старшему брату, но, очевидно, Дэвид знал его лучше, чем я. Он ничего не сказал, да это и не требовалось. Он просто потянул Пола за руку, провел его позади кресел, и они скрылись в прихожей. Сол пошел следом, чтобы проводить их.

– У меня вопросов нет, – произнес доктор Буль. Он встал и посмотрел сверху вниз сначала на Таттлов, потом на Вульфа. – Бог мой, прошло двадцать лет. Вы употребили выражение «окно к смерти». Да, определенно, одно такое окно вы открыли. – Он опять посмотрел на супругов. – Луиза, ты была моей пациенткой почти всю свою жизнь. Могу я быть тебе полезен? Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке. – Она очень старалась не сорваться на визг. – Я не верю этому.

Буль открыл рот, чтобы ответить, но счел за лучшее промолчать, повернулся и ушел. Вульф сказал владельцу аптеки и его жене:

– Если и у вас нет вопросов, то можете идти.

Луиза, кусая губы, дернула мужа за рукав пиджака. Он глубоко вздохнул, положил ладонь ей на плечо и поднялся с кресла. Она тоже встала вместе с ним. Бок о бок они направились к двери. Их я тоже оставил на попечение Сола.

Когда Таттлы скрылись из виду, Вульф направил взгляд на парочку в заднем ряду и резко спросил:

– Ну? Навесил я на вас что-нибудь или нет?

Клянусь, они держались за руки, пока сидели, и не разняли рук, даже когда поднялись и пошли к столу Вульфа. Я и сам не прочь иногда подержаться за руки, но не на людях же? Казалось, Энн хочется заплакать, но она явно намерена была крепиться. Хорошо, что она держалась за левую руку Джонни, потому что правая ему понадобилась для другого дела. Остановившись напротив Вульфа, он протянул руку через стол и сказал:

– Уважаю.

Глава восьмая

Я должен объяснить кое-что. Джонни и Энн не принимали участия в представлении, так почему Вульф велел позвать и их тоже? Спрашивать его об этом мне ни к чему. Я и так знаю. Одна жалкая тысяча – довольно скудная плата за разгадку двух смертей. А вот если Джонни Эрроу придет и увидит красивое действо, в финале которого все узнают, кто убил партнера Джонни, то, может, ему захочется выразить свою признательность в виде малой толики уранового богатства.

Таков был замысел, никаких сомнений. И несколько недель кряду я, проверяя утреннюю почту, проглядывал обратные адреса на конвертах. Но интересующего меня послания все не было, и я перестал его ожидать.

Но на прошлой неделе, всего через четыре дня после того, как суд присяжных признал Винсента Таттла виновным в умышленном убийстве отца Файфов (его решили судить за первое преступление, поскольку доказательств тут было больше, особенно когда заговорила миссис Доббс), конверт со штампом: «Корпорация „Файф – Эрроу“, Монреаль» в углу все-таки прибыл. Когда я вскрыл его и увидел сумму на чеке, брови мои взлетели выше некуда. Толика оказалась не такой уж и малой.

Письма к чеку не прилагалось, но оно и понятно. Нет у него времени письма писать. Он слишком занят, объясняя жене, как ищут уран.

Рождественская вечеринка

Глава первая

– Прошу прощения, сэр, – сказал я, постаравшись вложить в свой голос всю земную скорбь. – Но не далее как два дня назад, в понедельник, я довел до вашего сведения, что в пятницу днем у меня свидание, и вы дали согласие. Так что не обессудьте, но на Лонг-Айленд я отвезу вас в субботу или в воскресенье.

Ниро Вульф помотал головой.

– Так не пойдет, – сказал он. – Корабль, на котором приплывет мистер Томпсон, приходит в порт утром в пятницу. И мистер Томпсон останется погостить у мистера Хьюитта лишь до середины следующего дня, субботы, после чего отплывет в Новый Орлеан. Как тебе известно, мистер Томпсон – самый знаменитый селекционер Англии. И я крайне признателен мистеру Хьюитту за приглашение провести с его гостем несколько часов. Насколько я помню, езды туда около полутора часов, так что мы можем выехать в половине первого.

Я понял, что мне придется досчитать до десяти, прежде чем ответить, поэтому развернулся в кресле лицом к столу, чтобы отдаться этому занятию в относительном уединении. Как и всякий раз, когда нам не подворачивалось какого-нибудь мало-мальски серьезного расследования, мы с Вульфом старательно изводили друг друга. Это длилось уже целую неделю, и, должен признать, я и впрямь стал немного раздражительным. Но наглость Вульфа воистину не знала пределов.

Закончив считать, я повернул голову и посмотрел на этого толстого нахала, восседавшего за столом на своем троне – необъятных размеров кресле, которое было изготовлено для него по специальному заказу. И у меня от изумления отвисла челюсть: Вульф уже снова уткнулся в очередную книгу, давая понять, что считает вопрос исчерпанным. Нет уж, дудки, решил я, пора его проучить.

Я развернул кресло так, чтобы сидеть лицом к Вульфу.

– Мне, право, очень жаль, – сказал я, уже не пытаясь изливать на него скорбь, – но я непременно должен пойти на свидание в пятницу. Как-никак это рождественская вечеринка в конторе Курта Боттвайля. Вы его помните. Несколько месяцев назад он нанимал нас, чтобы мы отыскали украденные гобелены. Его сотрудницу Марго Дики вы припомните едва ли, а вот я знаком с ней поближе, мы с ней не раз встречались. И я пообещал, что приду на вечеринку. Вы ведь никогда не устраиваете в своей конторе рождественские вечеринки. Что же касается поездки на Лонг-Айленд, то ваше убеждение, будто любая машина, за рулем которой не сижу я, представляет собой смертельную западню, просто смехотворно. Можете поехать в такси, или нанять водителя из агентства Бакстера, или, на худой конец, попросить Сола Пензера, чтобы он вас отвез.

Вульф опустил книгу:

– Я надеюсь получить от мистера Томпсона весьма важные сведения, а ты будешь вести записи.

– Каким образом, если меня там не будет? Секретарь Хьюитта знает орхидейную терминологию не хуже меня. Как, кстати, и вы.

Согласен, последняя реплика была жестковата, но и Вульфу не следовало возвращаться к книге. Он поджал губы:

– Арчи! Сколько раз за последний год я обращался к тебе с просьбой отвезти меня куда-либо?

– Если вы называете это «просьбой», то раз восемнадцать – двадцать.

– То есть я тебя не перегружал. Если ты считаешь мое убеждение, что за рулем можно доверять только тебе, странностью или слабостью, что ж, есть у меня такая слабость. Мы выедем отсюда в пятницу, в двенадцать тридцать.

Вот, значит, как? Я вздохнул, но считать до десяти не стал. Раз уж пришла пора преподать ему урок – а Вульф на это откровенно напрашивался, – его вразумит документ, которым я, по счастью, располагал и на который очень рассчитывал.

Я полез во внутренний карман пиджака и извлек из него сложенный вчетверо лист бумаги.

– Не хотелось обрушивать на вас этот удар до завтра или даже до чуть более позднего срока, – заявил я, – но вы не оставили мне выбора. Что ж, возможно, оно и к лучшему.

Я встал с кресла, развернул листок и вручил его Вульфу. Он отложил книгу, взглянул на бумагу, бросил взгляд на меня, еще раз пробежал глазами листок и швырнул его на стол.

– Пф! – фыркнул он. – Это что еще за вздор?

– Вовсе не вздор. Сами видите, это разрешение на брак, выданное Арчибальду Гудвину и Марго Дики. Оно обошлось мне в два доллара. Я бы мог наплести вам с три короба о том, что безумно влюблен в лучшую девушку на свете и все такое прочее, но не стану. Скажу только, что меня наконец захомутали, причем мастерски. Марго собиралась известить об этом весь мир во время рождественской вечеринки. Так что я, разумеется, должен присутствовать. Когда вы хвастаетесь, что поймали огромную рыбину, неплохо явить ее взорам восхищенных зрителей. Откровенно говоря, я бы предпочел отвезти вас на Лонг-Айленд, но, увы, это невозможно.

Большего эффекта я и ожидать не мог.

Вульф прищурился и таращился на меня из-под полуприкрытых век так долго, что вполне успел бы досчитать до одиннадцати, затем снова взял в руки бумагу и уставился на нее. Потом отшвырнул ее на край стола, словно боялся подцепить заразу, и посмотрел на меня в упор.

– Ты просто душевнобольной, – сказал он. – Сядь!

Я кивнул.

– Вы правы, – согласился я, оставшись стоять. – Это и впрямь форма сумасшествия. Но что плохого в том, что и меня оно не обошло? Как писал поэт, кажется кто-то из греков – Марго читала мне его вчера вечером, – «О, любовь, сокрушающая все преграды, всепобеждающая в своей мощи…»

– Замолчи и сядь на место!

– Да, сэр. – Я не шелохнулся. – Но мы не торопим события. Дату мы не назначили, так что время для того, чтобы уладить все формальности, еще есть. Возможно, вы захотите от меня избавиться, но это вам решать. Что касается меня, то я предпочел бы остаться у вас. Конечно, за столь долгое время я здорово от вас натерпелся, но мне было бы больно навсегда выкинуть все это из жизни. Жалованье у меня вполне приличное, особенно если с первого января, то есть со следующего понедельника, вы дадите мне давно обещанную прибавку. Я привык считать этот старенький особняк своим домом, несмотря на то что владеете им вы, а в моей комнате противно скрипят две половицы. Я считаю за честь работать на величайшего сыщика в мире, невзирая на его бесчисленные чудачества. Я признателен за то, что всегда, когда бы мне ни приспичило, могу подняться в оранжерею и полюбоваться десятью тысячами орхидей, особенно одонтоглоссумами. Я также воздаю должное…

– Сядь!

– Я слишком взволнован, чтобы сидеть. Я также воздаю должное кулинарному искусству Фрица. Я обожаю бильярдный стол в цокольном этаже. Я влюблен в Западную Тридцать пятую улицу. Я не мыслю своей жизни без одностороннего стекла, вделанного во входную дверь. Мне безумно дорог ковер, который я сейчас топчу ногами. Я боготворю ваш излюбленный ядовито-желтый цвет. Все это я рассказал Марго, а также многое другое – в частности, то, что у вас аллергия на женщин. Мы с ней все обсудили, обдумали и пришли к выводу, что готовы рискнуть и по возвращении из свадебного путешествия поселиться здесь, скажем на месяц. В моей комнате устроим спальню, а в комнате напротив – гостиную. Уборных и ванных комнат хватит на всех. Столоваться мы можем вместе с вами, как до сих пор делал я, но, если вас это не устроит, можем принимать пищу у себя наверху. В случае удачного завершения эксперимента оплату новой мебели и ремонт мы берем на себя. Марго останется работать у Курта Боттвайля, так что она не будет торчать здесь днем и мозолить вам глаза. А поскольку Боттвайль специализируется на отделке интерьеров, все покупки достанутся нам по оптовой цене. Конечно, мы оставляем эти предложения на ваше усмотрение. Дом-то, как ни крути, ваш.

Я взял со стола разрешение на брак, аккуратно сложил и спрятал во внутренний карман.

Глаза Вульфа оставались узенькими щелочками, губы были поджаты.

– Я тебе не верю, – прорычал он. – А как же мисс Роуэн?

– Давайте не будем приплетать сюда мисс Роуэн, – сварливо ответил я.

– А как насчет тысяч других женщин, за которыми ты волочишься?

– Вовсе не тысяч. Даже и одной тысячи не наберется. И насчет уместности слова «волочиться» я не уверен. Справлюсь в словаре. Думаю, вы неточно представляете себе его смысл. К тому же все эти женщины свое получат, как и Марго, в частности. Сами видите, душевнобольной я лишь до определенного предела. Я отдаю себе отчет…

– Сядь!

– Нет, сэр. Я отдаю себе отчет в том, что нам придется все это обсудить. Но сейчас вы слишком взвинчены и плохо соображаете, так что разговор по душам лучше отложить на денек-другой, а то и побольше. К субботе мысли о том, что в вашем доме поселится женщина, могут довести вас до белого каления. Либо, напротив, вы успокоитесь настолько, что будете лишь тихо кипеть, как чайник, и брызгать слюной. В первом случае никакие разговоры нам не помогут. Во втором вы можете прийти к выводу, что стоит попробовать. Так, во всяком случае, я надеюсь.

С этими словами я круто повернулся и вышел вон.

В прихожей я остановился и задумался. Конечно, я мог бы подняться в свою комнату и позвонить оттуда, но рассвирепевший Вульф вполне способен поднять трубку своего аппарата и подслушать разговор. Я же предпочитал поговорить без свидетелей, а потому снял с вешалки шляпу и пальто, оделся и вышел. Добравшись до аптеки на Девятой авеню, я нашел свободную кабину и набрал нужный номер. Несколько секунд спустя мелодичный голосок – не проговорил, нет – прочирикал прямо мне в ухо:

– Студия Курта Боттвайля, доброе утро.

– Это Арчи Гудвин, Черри. Могу я поговорить с Марго?

– Ну конечно. Одну минуточку.

Минуточка затянулась. Потом послышался другой голос:

– Арчи, дорогой мой!

– Да, крошка. Оно у меня в кармане.

– Я знала, что тебе это удастся!

– Разумеется. Мне все удается. Кстати, ты сказала, что готова отдать хоть целую сотню. Да и я поначалу думал, что уж с двадцаткой-то расстаться точно придется. А в итоге все удовольствие обошлось в пятерку. Радуйся: тебе оно вообще ничего не будет стоить, поскольку благодаря этой бумажке я уже повеселился на пару миллионов, а то и больше. Расскажу при встрече. Отправить тебе разрешение с посыльным?

– Нет, не думаю… Лучше я сама приеду и заберу его. Где ты находишься?

– В телефонной кабинке. Возвращаться в контору мне пока не хотелось бы, поскольку мистер Вульф предпочитает кипеть от злости в одиночку. Как насчет того, чтобы через двадцать минут встретиться в отеле «Черчилль», в баре «Тюльпан»? Я настроен угостить тебя коктейлем.

– Это я настроена угостить тебя чем угодно!

Еще бы, как-никак на карту поставлены мои рука и сердце!

Глава вторая

Когда в пятницу, в три часа дня, я выбрался из такси на тротуар перед четырехэтажным зданием в районе Восточных Шестидесятых улиц, снег валил стеной. Если так будет продолжаться, то к Новому году Манхэттен скроется под сугробами, подумал я.

В течение двух дней, прошедших с того памятного случая, когда мне удалось повеселиться на пару миллионов, а то и больше, обстановка в нашем доме совершенно не напоминала праздничную. Если бы мы вели какое-нибудь расследование, то были бы вынуждены часто и подолгу общаться, но поскольку мы сидели без дела, необходимость в общении отпала.

Вот тут-то, в тяжкие дни испытаний, и проявились наши истинные лица. Я, например, сидя за столом во время трапезы, был неизменно сдержан и учтив, говорил, когда возникала потребность, вежливо и тихо, как и подобает культурному и воспитанному человеку. А вот Вульф открывал рот только для того, чтобы рыкнуть или рявкнуть. Ни один из нас не заговаривал ни о счастье, которое мне привалило, ни о приготовлениях к торжеству, ни о предстоящем в пятницу свидании с моей невестой, ни даже о путешествии Вульфа на Лонг-Айленд.

Тем не менее Вульф каким-то образом это уладил, поскольку ровно в двенадцать тридцать перед нашим особнячком остановился черный лимузин и Вульф, надвинув на уши старую черную шляпу и приподняв воротник нового серого пальто, чтобы защититься от снегопада, грузно протопал вниз с крыльца, постоял на нижней ступеньке – представляете себе такую махину на нижней ступеньке! – дожидаясь, пока затянутый в ливрею шофер откроет дверцу лимузина, потом решительно прошагал к машине и взгромоздился на сиденье. Я, затаив дыхание, следил за ним из окна своей комнаты.

Признаться, я испытал такое облегчение, словно огромный камень свалился у меня с души. Верно, зарвавшегося тирана давно следовало проучить, и я нисколько не жалел о содеянном, но случись так, что Вульф упустил бы возможность почесать языком с лучшим селекционером Англии, он бы мне всю плешь проел и вспоминал бы о моем чудовищном поступке до гробовой доски.

Я спустился на кухню и пообедал вместе с Фрицем, которого настолько угнетало происходящее, что он даже забыл добавить в суфле лимонного сока. Мне хотелось утешить беднягу, заверив, что к Рождеству, через каких-то три дня, все снова станет на свои места, но, увы, я должен был выдержать роль злодея до конца.

Я подумывал о том, не бросить ли монетку, чтобы решить, куда лучше идти – на новую выставку динозавров в Музее естественной истории или на вечеринку к Боттвайлю, но любопытство пересилило. Уж слишком мне хотелось узнать, добилась ли чего Марго с помощью свадебного разрешения и как восприняли свежую новость служащие боттвайльской конторы.

Вообще, отношения там установились довольно занятные. Черри Квон, похоже, считалась мелкой сошкой, поскольку выполняла главным образом роль секретарши. Но я не раз замечал, как ее черные глаза мечут молнии в Марго Дики, выдавая желание испепелить соперницу на месте. Сама Марго должна была заманивать в сеть перспективных клиентов, а уж Боттвайлю оставалось окончательно запудрить им мозги, тогда как Альфред Кирнан следил за тем, чтобы клиент расписался под договором, прежде чем придет в себя.

Впрочем, это я обрисовал тамошнюю обстановку лишь в самых общих чертах. Выполнял заказ в мастерской Эмиль Хетч под бдительным наблюдением Боттвайля. Финансовую поддержку осуществляла миссис Перри Портер Джером.

Марго сказала, что миссис Джером тоже будет присутствовать на вечеринке, причем не одна, а с сыном Лео, которого я никогда прежде не видел. По словам Марго, Лео не был связан ни с бизнесом Боттвайля, ни с каким бы то ни было другим. Львиную долю своего времени и усердия он отдавал регулированию денежных потоков, следя за тем, чтобы побольше материнских долларов доставалось ему на развлечения и поменьше Боттвайлю.

Словом, этот клубок живых двуногих, которые брыкались, кусались, царапались и плели сети интриг, сулил больше потехи, чем созерцание вымерших динозавров. И, взвесив все «за» и «против», я сел в такси и покатил к Восточным Шестидесятым улицам.

На первом этаже четырехэтажного здания, где раньше располагались огромные жилые апартаменты, теперь размещался салон красоты. Второй этаж занимала риелторская контора. На третьем этаже Боттвайль устроил свою мастерскую, а на четвертом – студию.

Войдя в вестибюль, я вызвал лифт, поднялся на последний этаж и очутился среди созданного при помощи золоченой фольги пышного великолепия. Впервые мне посчастливилось его лицезреть несколько месяцев назад, когда Боттвайль нанял Вульфа для поисков похитителя нескольких редчайших гобеленов. Зрелище ошеломляло: мебель, филенки, рамки – все лучилось золотом, с которым прекрасно гармонировали ковры, драпировки и картины в стиле модерн. Замечательное было бы логово для слепого миллионера.

– Арчи! – послышался голос. – Иди к нам и поучаствуй в дегустации!

Марго Дики уже меня высмотрела.

В дальнем углу располагался раззолоченный бар со стойкой длиной футов в восемь, возле которой на золоченом же высоком табурете расположилась Марго. Рядом с ней на таких же табуретах сидели Черри Квон и Альфред Кирнан.

Позади стойки разряженный Санта-Клаус, крупный и широкоплечий, с внушительным брюшком, разливал по бокалам шампанское. Несмотря на ультрасовременное занятие, одет он был по старинке: традиционный пышный и яркий костюм, борода, маска и прочее. Только рука, державшая бутылку шампанского, была затянута в белую перчатку. Утопая по щиколотки в ковре, я предположил, что белые перчатки – дань боттвайльской элегантности. Лишь позже я осознал, насколько заблуждался.

Мне прокричали рождественские поздравления, а Санта-Клаус наполнил еще один бокал пенящимся напитком. Странно, но бокал не был обклеен золоченой фольгой. Не хватило, должно быть.

Я был рад, что пришел. Когда потягиваешь шампанское, сидя между блондинкой и брюнеткой, поневоле начинаешь сам себе завидовать и проникаешься чувством уважения к собственной персоне.

И блондинка, и брюнетка были прекрасными образчиками женской породы. Марго высокая, стройная, с округлыми формами, спокойная и расслабленная. А Черри Квон – этакая миниатюрная фарфоровая куколка (стоя, она едва доставала мне до ключицы) с раскосыми черными глазами. Сейчас она застыла на табурете в напряженной позе, прямая как палка.

Мне подумалось, что Черри заслуживает внимания не только как статуэтка, хотя она и стала бы украшением любого интерьера, но и как объект, проливающий новый свет на человеческие отношения. Марго рассказала мне, что отец Черри наполовину китаец, наполовину индус (не путайте с американскими индейцами), а мать голландка.

Я высказал предположение, что пришел слишком рано, но Альфред Кирнан заверил, что нет, мол, остальные уже здесь и вот-вот подойдут. Он добавил, что мое появление стало для него приятным сюрпризом, поскольку у них здесь просто маленький междусобойчик и он не знал, что пригласили кого-то со стороны.

Кирнан, занимавший должность коммерческого директора, имел на меня зуб за маленькую вольность, которую я позволил себе, охотясь за гобеленами. Однако ирландцы славятся тем, что на рождественских вечеринках любят всех без разбора. К тому же мне показалось, что он и в самом деле рад моему приходу, так что я посчитал своим долгом тоже выразить радость.

Марго созналась, что это она меня пригласила, и Кирнан, потрепав ее по плечу, изрек, что она молодец, в противном же случае он позвал бы меня сам. Примерно моего возраста и не уступающий мне красотой и благородством, Кирнан не моргнув глазом потрепал бы по плечу даже английскую королеву или жену президента. Он заявил, что нужно продолжить дегустацию, и повернулся к бармену:

– Мистер Клаус, мы хотим теперь попробовать «Вдову Клико». – И обратился к нам: – Вполне в духе Курта позаботиться о таком разнообразии. Наш Курт ни в чем не терпит монотонности. – И снова бармену: – Могу я называть вас просто Сантой?

– Разумеется, сэр, – пропищал из-под маски Санта-Клауса тонюсенький фальцет, довольно странный при внушительных размерах бармена.

Распахнулась дверь слева, и вошли двое мужчин. Одного из них, Эмиля Хетча, мне уже доводилось видеть. Излагая нам историю о краже гобеленов, Боттвайль сказал, что Марго Дики – его глаза и уши, Черри Квон – руки, а вот Эмиль Хетч – домашний колдун. Познакомившись с Хетчем, я вскоре убедился, что тот не только смахивал на колдуна, но и всячески старался не выходить из этой роли. Росточком с Черри Квон, тощий, тщедушный и вдобавок скособоченный – то ли левое плечо у него завалилось вниз, то ли правое вознеслось, я не спрашивал. Физиономия всегда кислая, голос угрюмый, а вкус просто отвратительный.

Когда незнакомца представили как Лео Джерома, мне не пришлось пускать в ход профессиональные навыки, чтобы понять, кто он такой.

Я уже был знаком с его мамашей, миссис Перри Портер Джером. Вдова и очень милая женщина, настоящая душечка по мнению Курта Боттвайля. Во время следствия она вела себя так, словно гобелены принадлежали ей лично, хотя, возможно, у нее просто была такая манера держаться. Я мог бы строить догадки о характере ее отношений с Куртом Боттвайлем, но не стану. Мне доставляют достаточно забот собственные отношения с людьми, чтобы утруждать свое серое вещество подобными пустяками.

Что касается ее сына Лео, то сложение он явно унаследовал от отца, а не от матери. Высокий, сухопарый, с длиннющими руками. К тому же лопоухий. Ему было лет под тридцать – меньше, чем Кирнану, но больше, чем Марго и Черри.

Лео втиснулся между мной и Черри, повернувшись ко мне спиной, а Эмиль Хетч вцепился в Кирнана, явно намереваясь угостить его какой-то нудятиной. Я легонько взял Марго под локоток и увлек к дивану, декорированному фигурами из евклидовой геометрии в шести или семи цветах. Мы остановились напротив, разглядывая причудливые узоры.

– Весьма красиво, – изрек я, – но с тобой ни в какое сравнение не идет. Эх, чего бы я только не отдал за то, чтобы разрешение было настоящим! Не пожалел бы даже еще двух долларов. Что ты на это скажешь?

– Ты? – пренебрежительно фыркнула Марго. – Да ты не женился бы и на мисс Вселенной, даже если бы она приползла к тебе на коленях с миллиардом долларов.

– Пусть попытает счастья. А у тебя получилось?

– Замечательно! Лучшего нельзя было и ожидать.

– Значит, ты мне отказываешь?

– Да, Арчи, золотко мое. Но я готова стать тебе сестрой.

– Сестра у меня уже есть. А разрешение я хотел бы оставить себе на память, тем более что демонстрировать его всем и каждому не стоит. Еще взбредет кому-нибудь в голову привлечь меня за подделку. Впрочем, можешь послать мне его по почте.

– Нет, не могу. Курт его разорвал.

– Черт побери! А где клочки?

– Он выбросил их в корзинку для бумаг. А ты придешь на свадьбу?

– А где находится эта корзинка и как она выглядит?

– Стоит возле письменного стола в его кабинете. Золоченая, как и все остальное. А случилось это вчера вечером, после ужина. Так ты придешь на свадьбу?

– Нет. Мое сердце обливается кровью от скорби. Сердце мистера Вульфа тоже может не выдержать… Кстати, мне бы лучше уже смотаться отсюда. Не могу же я торчать здесь, убитый горем.

– Тебе и не придется. Курт не знает, что я тебе рассказала. К тому же ты вовсе не… Ой, вот и он сам!

Она метнулась к стойке бара, куда направился и я – медленно и степенно. Первой вошла, вернее, вплыла миссис Перри Портер Джером, пухленькая, как плюшевый мишка, укутанная в меха. При появлении миссис Джером все почтительно встали с табуретов.

Правда, скорее всего, почтение адресовалось ее спутнику. Да, она, конечно, душечка, но Курт Боттвайль – босс! Остановившись шагах в пяти от бара, он распростер руки и пропел: «С Рождеством всех поздравляю! Счастья, радости желаю!»

Я так до сих пор и не разобрался в Боттвайле. Несколько месяцев назад у меня создалось впечатление, что он плоть от плоти этой компании, но я ошибся. Среднего роста, полнеющий, но не обрюзгший, лет сорока двух – сорока трех, волосы зачесаны назад на лысеющее темя. Одним словом, ничего примечательного. Тем не менее было в нем что-то привлекающее внимание не только женщин, но и мужчин. Как-то раз Вульф пригласил его к ужину, и они в течение всей трапезы оживленно обсуждали находку свитков Мертвого моря. Пару раз я встречал Боттвайля на бейсбольных матчах. Словом, с окончательной оценкой пришлось повременить.

Когда я облокотился о стойку бара, за которой Санта-Клаус разливал по бокалам «Дом Периньон», Боттвайль, заметив меня, на мгновение прищурился, а потом ухмыльнулся:

– Гудвин! Вы здесь? Отлично! Эдит, ваш любимый сыщик пожаловал!

Миссис Перри Портер Джером, которая уже тянула руку к бокалу с искрящимся напитком, обернулась и уставилась на меня.

– Кто вас позвал? – резко бросила она и отвернулась, не дав мне ответить. – Черри, должно быть. Ох уж эта Черри! Лео, хватит меня толкать! Да, забери, пожалуйста. Здесь слишком жарко.

Она позволила сыну снять с нее меховое манто и снова потянулась к бокалу. Когда Лео, положив норку на диван, вернулся к стойке, каждый из нас уже взял по бокалу и все взоры устремились на Боттвайля.

Он обвел всю компанию глазами.

– Бывают времена, – провозгласил он, – когда царствует любовь. Бывают времена…

– Подождите минутку, – прервал его Кирнан. – Вы тоже должны получить удовольствие. Вы же не любите шампанское.

– Ничего, Эл, глоточек я стерплю.

– Но удовольствия не получите, – возразил Кирнан. – Подождите.

Он поставил бокал на стойку, быстро прошагал к двери и вышел. Пять секунд спустя Эл возвратился с бутылкой в руке. Когда он повернулся к Санта-Клаусу и попросил чистый бокал, я разглядел надпись на этикетке: «Перно». Кирнан извлек из горлышка пробку, которая на две трети торчала наружу, – было ясно, что бутылку уже откупоривали, – наполнил бокал наполовину и протянул Боттвайлю со словами:

– Вот, теперь мы все насладимся.

– Спасибо, Эл. – Боттвайль взял из его рук бокал с перно. – Мой тайный явный порок. – Он поднял бокал. – Итак, я повторяю, что бывают времена, когда царствует любовь. Санта-Клаус, а где ваш бокал? А, вам, должно быть, маска мешает… Бывают времена, когда крохотные демоны прячутся по своим норкам и даже уродство принимает прекрасное обличье, когда свет озаряет самые темные углы, когда теплеют самые холодные сердца, когда трубят трубы, возвещая о том, что эпоха счастья и доброжелательства сменяет века тьмы, зависти и злобы. Вот сейчас как раз такое время. Веселого Рождества всем! Поздравляю вас!

Я уже собрался было чокнуться, но, увидев, что и душечка, и босс подносят бокалы к губам, последовал их примеру, как и все остальные. Мне подумалось, что красноречие Боттвайля заслуживает большего, чем один глоток, поэтому я залпом опорожнил бокал и краешком глаза заметил, что и Боттвайль от меня не отстает, явно воздавая должное своему перно. И тут заговорила миссис Джером.

– Как это было прекрасно! – провозгласила она. – Просто изумительно! Я хочу записать эту речь и опубликовать ее. Особенно ту часть, где трубят трубы… Курт! В чем дело? Курт!

Боттвайль выронил бокал и обеими руками ухватился за горло. Когда я шагнул к нему, он вдруг резко выбросил руки вперед и хрипло крикнул что-то вроде «поздравляю». Я не вслушивался.

Остальные тоже устремились к нему, но я, имея за спиной множество подобных случаев, подоспел первым. Когда я подхватил падающего Боттвайля, он уже хрипел и задыхался. В следующую секунду его тело скрутила настолько сильная судорога, что оно едва не вырвалось из моих объятий.

Вокруг слышались испуганные восклицания, хотя никто не кричал и не визжал. Кто-то вцепился в мою руку. Я велел всем расступиться и освободить побольше места. Но в этот миг тело Боттвайля так резко обмякло, что я едва не упал. Точнее, наверняка упал бы, если бы Кирнан не успел схватить Боттвайля за руку и удержать.

– Позовите врача! – выкрикнул я.

Черри кинулась к столику, на котором стоял позолоченный телефонный аппарат. Мы с Кирнаном уложили Боттвайля на ковер. Тот был без сознания, часто и мелко дышал, на его губах выступила пена.

– Сделайте что-нибудь! Да сделайте же хоть что-нибудь! – причитала миссис Джером.

Но ничего сделать было нельзя – я это знал. Еще несколько секунд назад я уловил знакомый запах. Теперь же, нагнувшись и принюхавшись, окончательно убедился в своей правоте. Нужно было подсыпать большую дозу, чтобы яд подействовал с такой убийственной силой и быстротой.

Кирнан развязал потерявшему сознание Боттвайлю узел галстука и ослабил воротник. Черри Квон сказала, что одного врача не застала и пытается дозвониться до другого. Марго, сидя на корточках, стаскивала с Боттвайля туфли. Я мог бы сказать ей, что с таким же успехом он может умереть и обутым, но промолчал. Держа Боттвайля за запястье и приложив другую руку к его груди, я буквально ощущал, как уходит из него жизнь.

Когда пульсация и сердцебиение прекратились, я взял его руку, сжатую в кулак, разогнул средний палец и надавил на ноготь, пока тот не побелел. Когда я отнял свой палец, ноготь остался белым. Я отщипнул от ковра ворсинку, приказал Кирнану не шевелиться, приложил ворсинку к ноздрям Боттвайля и сам задержал дыхание на тридцать секунд. Ворсинка не шелохнулась.

Я встал и произнес:

– Его сердце больше не бьется, и он не дышит. Если бы врач подоспел в течение первых трех минут и промыл ему желудок особыми средствами, которых у доктора наверняка бы с собой не оказалось, один шанс из тысячи еще бы оставался. А так…

– Может быть, вы хоть что-нибудь сделаете? – прокудахтала миссис Джером.

– Нет, ему уже не помочь. Я не представляю закон, но, будучи частным сыщиком, мог бы…

– Сделайте что-нибудь! – истошно завопила миссис Джером.

Из-за моей спины донесся голос Кирнана:

– Он мертв.

Я не стал поворачиваться и спрашивать, как он это определил. Вместо этого я сказал:

– Его напиток был отравлен. До прихода полиции никто не должен ни к чему притрагиваться. Особенно к бутылке перно. И никто не имеет права выходить из этой комнаты. Вы должны… – Я замер как громом пораженный. – А куда делся Санта-Клаус?

Все головы повернулись к стойке бара. Бармен исчез. Чтобы проверить, не упал ли старина Санта в обморок, я протолкался между Лео Джеромом и Эмилем Хетчем, заглянул за стойку, но и на полу никого не было.

Я резко развернулся:

– Кто-нибудь видел, как он выходил?

Очевидцев не нашлось.

– К лифту не выходил никто, – заметил Хетч. – Я уверен. Должно быть, он…

И Хетч устремился к двери.

Я преградил ему дорогу:

– Оставайтесь здесь. Я посмотрю сам. Кирнан, вызовите полицию. Спринг семь-три-один-ноль-ноль.

Я вышел в левую дверь, прикрыл ее за собой и влетел в кабинет Боттвайля, где мне уже приходилось бывать. По своим размерам кабинет равнялся примерно четверти студии и выглядел куда скромнее, хотя отнюдь не убого.

Я подошел к дальней стене, увидел через стеклянную панель, что личного лифта Боттвайля на месте нет, и нажал кнопку вызова. Что-то клацнуло, и кабина с жужжанием стала подниматься.

Когда она остановилась, я открыл дверцу и увидел на полу Санта-Клауса, вернее, то, что от него осталось. Санта-Клаус растаял. В кабине валялись шуба, шаровары, маска, борода, парик… Я не стал проверять, все ли на месте, поскольку должен был успеть сделать еще кое-что, а времени уже почти не оставалось.

Приперев дверцу лифта стулом, чтобы она не захлопнулась, я обогнул покрытый тончайшей золотой фольгой письменный стол Боттвайля и склонился над золоченой корзинкой для бумаг. Она была полна примерно на треть. Я начал в ней рыться, потом решил, что зря теряю время, и перевернул ее, высыпав все содержимое на пол, после чего принялся просматривать все бумажки подряд и поочередно швырять их в корзинку.

Мне попадались кое-какие обрывки. Но ни один из них не имел ни малейшего касательства к разрешению на брак. Покончив с бумажками, я уже решил было, что из-за спешки смотрел недостаточно внимательно и собрался повторить всю процедуру, как вдруг со стороны студии послышался шум, напоминающий стук остановившегося лифта. Я быстро вернулся в студию, где застал двоих полицейских, которые явно пытались определить, кем в первую очередь заняться – мертвым или живыми.

Глава третья

Три часа спустя мы все сидели, сбитые в одну кучу, а мой закадычный враг-приятель, сержант Пэрли Стеббинс из уголовной полиции Манхэттена, высился над нами, шаря по нашим лицам бдительным взором – прямой, как шест, крупный, мощный, с квадратным подбородком.

Наконец он заговорил:

– Мистер Кирнан и мистер Хетч поедут со мной в контору окружного прокурора для дальнейшего выяснения обстоятельств этого преступления. Остальные могут быть пока свободны, но с одной оговоркой: вы должны находиться дома, по тем адресам, которые нам дали. Однако прежде чем отпустить вас, я хочу еще раз задать вопрос про человека, который находился здесь под видом Санта-Клауса. Вы все заявили, что ровным счетом ничего о нем не знаете. Никто из вас не хочет сейчас пересмотреть свое заявление?

Стрелки на моих часах показывали без двадцати семь. Полицейские, коронер, врач, дактилоскописты, санитары – кодла, которая насчитывала добрых две дюжины муниципальных служащих, – покончили с обычной для подобных случаев возней, включавшей допрос свидетелей с глазу на глаз. Наивысшей чести удостоился я: меня опрашивали поочередно Стеббинс, следователь из ближайшего полицейского управления, а затем еще лично инспектор Кремер. Последний отбыл около пяти, чтобы организовать облаву на Санта-Клауса.

– Я не возражаю против того, чтобы поехать к прокурору, – заявил Кирнан Стеббинсу. – В данных обстоятельствах я вообще не вправе возражать. Но мы уже рассказали вам всё, что знали. Я, по крайней мере. Мне кажется, что у вас сейчас одна задача – поймать убийцу.

– Не хотите же вы сказать, – вмешалась миссис Джером, – что никто из присутствующих ничего о нем не знает?

– Выходит, что так, если верить показаниям, – ответил ей Пэрли. – Никто не знал даже, что здесь вообще будет Санта-Клаус. Так, во всяком случае, мне представляется. Сюда Санту привел Боттвайль без четверти три из своего кабинета. По-видимому, Боттвайль сам с ним уговорился, и Санта-Клаус, поднявшись на личном лифте Боттвайля, переоделся прямо в его кабинете. Могу вам сообщить, что это подтверждается фактами. Костюм Санта-Клауса приобретен в магазине «Берлсон», на Сорок четвертой улице. Мистер Боттвайль позвонил туда вчера днем и договорился о том, что костюм пришлют сюда, адресовав ему лично. Мисс Квон признала, что получила сверток и сама отнесла Боттвайлю в кабинет.

Послушать полицейских, так никто и никогда ничего не констатирует, не заявляет, не сообщает и даже не докладывает, а единственно признаёт.

– Кроме того, – поведал Пэрли, – мы сейчас проверяем агентства, в которых можно заказать Санта-Клауса, но это задача непростая. В агентствах часто сами не знают, с кем имеют дело. Если у нашего Санты имелись судимости, то, увидев, какая поднялась заваруха, он, естественно, счел за благо исчезнуть. Пока все внимание было приковано к Боттвайлю, он незаметно прошел в кабинет, переоделся и был таков. Костюм бросил в лифте. Если мы правы и Санта-Клаус нанят через агентство, то у него не было причин убивать Боттвайля. Кроме того, он не мог знать, что Боттвайль пьет только перно и уж тем более – где хранится яд.

– Однако, – возразил Эмиль Хетч, сидевший мрачнее тучи, – если его наняли через агентство, бежать для него было бы не просто глупо, но безрассудно. Ведь его неминуемо разыщут. Так что вряд ли его наняли. Это должен быть кто-то из знакомых Боттвайля, который знал и про перно, и про яд и к тому же имел серьезную причину для убийства. А вы только понапрасну потратите время, занимаясь агентствами.

Стеббинс передернул мощными плечами:

– Наша работа в том и заключается, чтобы тратить время на розыск, мистер Хетч. Возможно, наш Санта-Клаус просто потерял голову от страха. Я, конечно, понимаю, что, если выяснится, что его и впрямь наняли, Санта-Клаус будет исключен из числа подозреваемых, но ведь перно отравили. Я хочу, чтобы вы это хорошо понимали и не удивлялись тому, что вас просят оставаться дома, по указанным вами адресам. И не заблуждайтесь относительно серьезности этой просьбы.

– Уж не хотите ли вы сказать, – вскинулась миссис Джером, – что нас всех подозревают? Что и я, и мой сын находимся под подозрением?

Пэрли открыл было рот, но почти сразу захлопнул его. Ничего не попишешь. Когда сталкиваешься с подобными дамочками, приходится подавлять свои порывы. Ясное дело, он собирался в ответ брякнуть: «Разумеется, черт побери!» Вместо этого ему пришлось со всей возможной кротостью заявить:

– Я хочу сказать только одно: мы должны непременно разыскать Санта-Клауса, а уж там посмотрим. Если окажется, что он ни при чем, нам придется продолжить розыск убийцы. И тут мы очень рассчитываем на ваше содействие. Уверен, все вы готовы оказать нам посильную помощь. Не так ли, миссис Джером?

– Я бы с удовольствием помогла вам, но ровным счетом ничего не знаю. Кроме одного: моего любимого, обожаемого друга больше нет в живых, а я вовсе не намерена терпеть ни угрозы, ни оскорбления. Что вы такое сказали насчет яда?

– Это вам известно. Вас уже расспрашивали.

– Да, конечно, но что вы хотели сказать?

– Вы должны были и сами это понять из вопросов, что вам задавали. Врач, осматривавший тело, считает, что убийца использовал цианистый калий, и рассчитывает подтвердить свой вывод во время вскрытия. Эмиль Хетч пользуется цианистым калием, когда занимается чеканкой и гальваностегией. В мастерской этажом ниже в шкафу стоит целая банка цианида, а в мастерскую из кабинета Боттвайля ведет винтовая лестница. Любой из тех, кто знал это, а также то, что Боттвайль держит целый ящик перно в своем шифоньере и что в ящике стола всегда стоит откупоренная бутылка, не мог даже мечтать о более удачном стечении обстоятельств. Четверо из вас не скрыли, что знают и то и другое. Еще трое: миссис Джером, Лео Джером и Арчи Гудвин – показали, что им известно про перно, но не про цианистый калий. Поэтому…

– Это неправда! Она знала про цианистый калий!

Рука миссис Перри Портер Джером взлетела с колена сына, которое сжимала, и хлестко ударила Черри Квон по щеке. Лео Джером судорожно вцепился в руку матери и повис на ней. Альфред Кирнан вскочил. Мне даже показалось, что он собирается разделаться с миссис Джером. Но Марго Дики, разгадавшая его намерения, ухватила Кирнана за полу пиджака и удержала. Черри прикрыла ладонью пострадавшую щеку и сидела, не раскрывая рта и не шевелясь.

– Сядьте на место! – приказал Стеббинс Кирнану. – И возьмите себя в руки. Мисс Квон, вы говорите, что миссис Джером знала про цианистый калий?

– Конечно знала, – прочирикала мисс Квон. – Однажды в мастерской мистер Хетч в моем присутствии объяснил ей, как им пользуется и какие меры предосторожности он вынужден принимать.

– Мистер Хетч? Вы подтверждаете…

– Ерунда! – отрезала миссис Джером. – Что из того, что он мне объяснял? Я давно и думать об этом забыла. Повторяю: я не потерплю никаких оскорблений!

Пэрли пристально посмотрел на нее:

– Послушайте, миссис Джером, если мы разыщем Санта-Клауса и окажется, что он был знаком с Боттвайлем и имел основания его недолюбливать, то все может на этом закончиться. В противном же случае никому, включая вас, никакие разговоры про оскорбления не помогут. До сих пор, насколько мне известно, только один из вас солгал нам. Это вы. Данный факт будет занесен в протокол. Учтите все: для любого из вас ложь обернется неприятностями, тогда как нам, как ни странно, она будет лишь на руку. На этом мы с вами расстанемся. Мистер Кирнан и мистер Хетч, эти люди, – Стеббинс указал на двух сыщиков, стоявших у него за спиной, – отвезут вас к прокурору. Остальные могут быть свободны – только не забывайте о моих словах. Гудвин, я хочу с тобой побеседовать.

Он уже со мной беседовал, но я не стал заострять на этом внимание. Кирнан же оказался менее уступчивым и сказал, что должен уйти последним, чтобы запереть все двери. Стеббинс не стал чинить ему препятствий.

Все три женщины, Лео Джером, Стеббинс и я спустились на лифте, оставив сыщиков с Кирнаном и Хетчем наверху. Стоя на тротуаре, я проводил взглядом разбредавшихся по сторонам представительниц слабого пола и Лео Джерома, но признаков слежки не заметил.

Снегопад по-прежнему не унимался, суля хорошие виды на Рождество, только не для уборщиков улиц. Возле тротуара поджидали две полицейские машины, и Пэрли, подойдя к одной из них и распахнув дверцу, кивком пригласил меня залезть внутрь.

– Если мне тоже предлагают прокатиться к прокурору, – произнес я, – то я хотел бы сперва поесть. Помню, как-то раз меня там чуть голодом не уморили.

– Окружной прокурор тебя не ждет, – ухмыльнулся Стеббинс. – Пока, во всяком случае. Я просто предлагаю тебе укрыться от снега.

– Это меняет дело, – согласился я и проскользнул внутрь, забираясь подальше, чтобы оставить побольше места для Пэрли.

А места ему требовалось довольно много. Взгромоздившись на сиденье, он захлопнул дверцу.

– Раз мы все равно сидим в машине, – предложил я, – почему бы нам заодно не прокатиться? По городу можешь не колесить – просто высади меня на Тридцать пятой улице.

Но Пэрли неожиданно заупрямился:

– Я не люблю разговаривать во время езды. Как, впрочем, и слушать. Что ты здесь делал сегодня?

– Я уже говорил. Развлекался. Продегустировал три марки шампанского. Меня пригласила мисс Дики.

– Попробуй еще разок. Из всей компании ты единственный посторонний. Почему? Вас с мисс Дики ничего не связывало. Она собиралась замуж за Боттвайля. Итак, почему?

– Спроси у нее.

– Мы уже спрашивали. Она сказала, что особых причин приглашать тебя у нее не было. Еще добавила, что ты нравился Боттвайлю, да и остальные считали тебя за своего. С той поры, как ты разыскал для них какие-то гобелены. Говорила она сбивчиво, подбирая слова. К тому же, сам знаешь, всякий раз, как случается убийство, а ты оказываешься поблизости, мне любопытно знать – почему. Спрашиваю в последний раз.

Значит, она не стала упоминать про разрешение на брак. Молодец! Я бы скорее слопал весь снег, выпавший в Нью-Йорке начиная с полудня, чем сумел внятно объяснить происхождение данной бумажки сержанту Стеббинсу или инспектору Кремеру. Именно по этой причине я и перерыл корзинку для бумаг.

– Спасибо за доверие, – ответил я, – но злоупотреблять им не стану. Я уже поведал тебе как на духу обо всем виденном и слышанном сегодня. – Тут я поневоле очутился в одной компании с миссис Джером, поскольку умолчал о разговоре с Марго. – И рассказал все, что знаю обо всех этих людях. Оставь меня в покое и отправляйся ловить своего убийцу.

– Я тебя знаю как облупленного, Гудвин.

– Да, и ты даже называл меня Арчи. Я свято лелею память об этом.

– Я тебя слишком хорошо знаю, – задумчиво произнес он. Его крупная голова на бычьей шее повернулась ко мне, и наши глаза встретились. – Не думаешь же ты, что я способен поверить, будто тот тип удрал из комнаты, а ты этого даже не заметил?

– Ерунда! Я сидел на полу, у меня на руках умирал человек, а все остальные сгрудились вокруг нас. Да ты и сам прекрасно знаешь, что несешь вздор. Не считаешь же ты меня сообщником убийцы?

– А я вовсе не говорил, что считаю тебя сообщником. Даже если Санта-Клаус и был в перчатках, – а понадобились они ему, ясное дело, чтобы не наследить, – я не утверждаю, что он убийца. Но что, если тебе известно, кто он такой, а ты по какой-то причине пытаешься его выгородить и сейчас водишь нас за нос? Что тогда?

– Тогда было бы скверно, согласен. Посоветуйся я с самим собой, первый бы выступил против.

– Черт побери! – рявкнул Пэрли. – Ты знаешь его или нет?

– Нет.

– Ни ты, ни Вульф не приложили руку к тому, чтобы он появился там?

– Нет.

– Ладно, проваливай. А в управление тебя еще пригласят. Как пить дать.

– Надеюсь, что не сегодня. Устал как собака. – Я распахнул дверцу. – Мой адрес ты знаешь.

Я перепрыгнул через сугроб, а Пэрли запустил мотор, и машина с ревом рванулась вперед.

Время для того, чтобы поймать такси, было самое подходящее, но из-за чертова снегопада мне пришлось промерзнуть целых десять минут, прежде чем рядом притормозила желтая «канарейка». Когда мы подкатили к крыльцу нашего старого особняка на Западной Тридцать пятой улице, было уже без восьми восемь.

Как и всегда в мое отсутствие, дверь была на цепочке, так что пришлось звонить, чтобы Фриц открыл и впустил меня в дом. Я поинтересовался, вернулся ли Вульф, и Фриц ответил: да, вернулся и изволит ужинать. Убрав шляпу на полку и повесив пальто, я полюбопытствовал, осталось ли хоть что-нибудь для меня, а Фриц серьезно заверил, что осталось, и даже очень много, и отступил в сторону, пропуская меня в столовую. Да, по части манер он даст сто очков вперед любому мажордому или дворецкому.

Вульф, рассевшийся в необъятном кресле за столом, поздоровался со мной, причем вполне нормально, даже не зарычал. Я ответил любезностью на любезность, сел на свое место, развернул на коленях салфетку и извинился за опоздание. Фриц принес мне теплую тарелку, судок с тушеными утятами без костей и блюдо с картофелем, запеченным с грибами и сыром. Я, не скупясь, положил себе изрядную порцию. Вульф спросил, идет ли еще снег, и я ответил, что да. Потом, проглотив несколько кусочков, нарушил молчание:

– Насколько вам известно, я вполне одобряю ваше правило никогда не говорить о делах во время трапезы. Однако я угодил в передрягу, которая к делам не относится. Она касается только меня лично.

Вульф хрюкнул:

– О гибели мистера Боттвайля сообщили по радио в семь часов. Ты был там.

– Да. Я был там. Я стоял рядом с ним на коленях, когда он умирал.

Я отправил в рот очередной кусок, лихорадочно соображая. Черт бы побрал это дурацкое радио! Я вовсе не собирался даже заикаться об убийстве, пока не прояснил бы более важный, с моей точки зрения, вопрос. Когда во рту освободилось достаточно места, чтобы ворочать языком, я произнес:

– Могу доложить обо всем подробно, если пожелаете. Но сомневаюсь, чтобы нам удалось заполучить клиента. Среди подозреваемых есть лишь одна персона, чья мошна достаточно набита, дабы уплатить вам гонорар. Это миссис Перри Портер Джером. Но сия дама уже уведомила сержанта Стеббинса, что не намерена терпеть угрозы и оскорбления. К тому же, если они разыщут Санта-Клауса, вопрос о поимке убийцы может отпасть сам собой. Я же хочу рассказать о том, что случилось до того, как Боттвайль скончался. То разрешение на брак, что я вам показывал, яйца выеденного не стоит. Мисс Дики передумала. Я выкинул два доллара коту под хвост. Она заявила мне, что решила выйти за Боттвайля.

Вульф обмакнул корочку хлеба в лужицу соуса на своей тарелке.

– Вот как? – произнес он.

– Да, сэр. Конечно, для меня это был страшный удар, но со временем я бы оправился. Однако десять минут спустя скончался Боттвайль. Что мне оставалось делать? Несмотря на суету и приставания полицейских, я сумел как следует обмозговать случившееся. Я пришел к выводу, что не стану унижаться и делать изменнице повторное предложение. Конечно, я мог бы раскошелиться еще на пару долларов и обзавестись новым разрешением, но зачем? Не хочу, чтобы эта ветреница перед алтарем известила меня, что опять передумала и намерена выскочить за какого-нибудь проходимца. Нет, пусть это и разобьет мое сердце, но я постараюсь ее забыть. Вычеркну из своей жизни.

Я вернулся к утенку и запустил зубы в сочное мясо.

Вульф тоже усиленно жевал. Наконец, проглотив кусок, он изрек:

– Для меня это, конечно, вполне приемлемо.

– Я знаю. Так рассказать вам про смерть Боттвайля?

– После ужина.

– Хорошо. Как прошла встреча с Томпсоном?

Однако и эта тема не прельстила Вульфа. Собственно говоря, все мои попытки расшевелить его оказались тщетными. Обычно он любит болтать за столом. Причем на любую тему – от холодильников до республиканцев. Но, должно быть, бедняга выдохся после долгого, утомительного и полного смертельных опасностей путешествия на Лонг-Айленд и обратно. Впрочем, меня это вполне устраивало, поскольку денек выдался непростой.

Когда мы расправились с утятами, картофелем, салатом, печеными грушами, сыром и кофе, Вульф удовлетворенно хрюкнул и отодвинул кресло назад.

– Я хочу полистать одну книгу, – сказал он. – Она наверху, в твоей комнате. «Здесь и теперь» Герберта Блока[4]. Принеси ее сюда, пожалуйста.

Хотя это означало, что мне придется преодолеть два лестничных марша на полный желудок, я с радостью согласился. Надо же было воздать Вульфу должное за то, что он так спокойно воспринял весть о моих рухнувших надеждах. А ведь мог бы изрядно поднапрячь свои голосовые связки.

Словом, я весело взлетел по лестнице, ворвался в свою комнату и подскочил к полкам, на которых стояли мои книги. Книг у меня немного, всего пара дюжин, так что я прекрасно знал, где какую искать. Тем не менее «Здесь и теперь» на месте не оказалось. Там, где она была, зияла пустота. Я огляделся по сторонам, заметил какую-то книгу на комоде и шагнул к нему. Это и впрямь оказалась «Здесь и теперь», на которой сверху лежали белые хлопчатобумажные перчатки.

У меня отвалилась челюсть.

Глава четвертая

Я рад был бы похвастаться, что сразу смекнул, где собака зарыта, едва увидел эти перчатки, но, увы, это было бы неправдой. Я взял перчатки, повертел так и сяк, даже напялил одну из них себе на руку, прежде чем окончательно осознал, что появлению здесь перчаток можно дать лишь одно объяснение.

Стоило мне прийти к такому выводу, как шарики в голове завертелись и мысли мои закружились беспорядочным хороводом. Я тряхнул головой и уселся, чтобы подумать. Мне понадобилась примерно минута, чтобы сформулировать первое мало-мальски вразумительное умозаключение.

Вульф решил таким образом признаться мне, что под личиной Санта-Клауса скрывался не кто иной, как он. И поступил так, чтобы я успел как следует обмозговать полученные сведения в одиночку, прежде чем обсудить с ним.

Но почему Вульф захотел, чтобы я размышлял в одиночестве? Ответ на этот вопрос я искал уже дольше, но все же додумался до единственно приемлемого решения. Вульф отказался от встречи с Томпсоном и договорился с Боттвайлем, что придет к нему на вечеринку в костюме Санта-Клауса, поскольку ему была невыносима сама мысль о том, что в его доме поселится женщина. Или же, как альтернатива, что я перееду жить в другое место. Это-то и заставило его пуститься во все тяжкие.

Ему во что бы то ни стало требовалось увидеть меня вместе с Марго и поговорить с ней, если подвернется удобный случай. Если бы он выяснил, что я блефую, я оказался бы целиком в его власти. Он издевался бы надо мной как хотел. Заявлял бы, что рад принять в своем доме мою невесту, и с садистским удовольствием наблюдал, как я пытаюсь выкрутиться. Поняв же, что я, напротив, настроен серьезно, и поверив в истинность моих намерений, он выиграл бы время для раздумий. Выигрывал он в обоих случаях.

Но самое главное, он продемонстрировал, насколько дорожит мной. Дал мне понять, что не хочет меня лишиться ни за какие деньги. Конечно, Вульф скорее на целую неделю отказался бы от пива, чем признался в подобной слабости, но в данную минуту он был беглецом от правосудия в деле об убийстве и остро нуждался в моей помощи.

Что ж, придется ему подыграть. Будем считать, что он променял Лонг-Айленд на рождественскую вечеринку только лишь потому, что обожает наряжаться Санта-Клаусом и прислуживать за стойкой бара.

Какой-то отдаленный уголок моего мозга настаивал на том, что я должен попросить прибавку к жалованью с Нового года, но я отмел эту мысль, как недостойную.

Я пытался обозреть загадку и с других сторон. Перчатки Вульф нацепил, чтобы я не узнал его по рукам. Где он их взял? В котором часу приехал к Боттвайлю? Кто его видел? Знал ли Фриц, куда отправляется Вульф? Как босс вернулся домой?

Впрочем, довольно скоро меня осенило, что Вульф послал меня наверх не для того, чтобы я мучился вопросами, ответить на которые мог он сам, и я вновь принялся ломать голову над истинной причиной его поступка. Решив наконец, что никаких тайных умыслов Вульф больше не вынашивал, я прихватил книгу и перчатки, спустился по лестнице и вошел в кабинет.

При моем появлении Вульф чуть приподнял голову и молча наблюдал, как я приближаюсь к столу.

– Вот, пожалуйста, – сказал я и протянул ему книгу. – А за подарок спасибо. Они мне в самый раз.

Для вящей убедительности я повертел перчатки, зажав каждую пальцами.

– Сейчас не время паясничать, – прорычал Вульф.

– Разумеется.

Я небрежно бросил перчатки на свой стол, развернул кресло и уселся.

– Итак, с чего начнем? Хотите знать, что́ случилось после вашего бегства?

– Подробности могут подождать. Сначала – главное. Мистер Кремер приезжал?

– Да. Еще бы!

– Он чего-нибудь добился?

– Нет. И по всей вероятности, не добьется, пока не найдет Санта-Клауса. До тех пор пока они не разыщут Санта-Клауса, к остальным особенно приставать не будут. А чем дольше продлятся поиски, тем больше их заклинит на мысли, что убийца – Санта-Клаус. Три штриха к его портрету: никто не знает, кто он такой; он смылся с места преступления; на руках у него были перчатки. На его поиски брошены все силы. Вы поступили мудро – без перчаток я бы опознал вас, – но где вы их взяли?

– В магазине на Девятой авеню. Проклятье! Кто мог предположить, что его собираются прикончить?

– Согласен с вами. Могу я задать один вопрос?

Вульф злобно воззрился на меня. Я решил, что это знак согласия.

– Когда вы позвонили Боттвайлю, чтобы договориться о маскараде?

– Вчера днем, в половине третьего. Пока ты ходил в банк.

– У вас есть основания полагать, что он мог кому-нибудь проболтаться?

– Нет. Он пообещал, что все останется между нами.

– Будем надеяться. Костюм он купил сам, так что тут все в порядке. Уехав сегодня из дому в половине первого, вы сразу отправились к Боттвайлю?

– Нет. Я уехал только потому, что вы с Фрицем ожидали от меня этого. Сначала я заехал за перчатками, потом мы встретились с мистером Боттвайлем в «Рустермане» и пообедали вместе. Оттуда отправились на такси к нему и поднялись в его личном лифте в кабинет. Это было в начале третьего. Мистер Боттвайль сразу же полез в ящик стола, достал бутылку перно, сказал, что всегда выпивает рюмочку после обеда, и предложил мне составить ему компанию. Я отказался. Он наполнил бокал, осушил его в два глотка и убрал бутылку в ящик.

– О господи! – Я присвистнул. – Дорого бы дали в полиции, чтобы услышать об этом.

– Не сомневаюсь. Костюм Санта-Клауса был упакован в коробку. К кабинету примыкает туалетная комната с ванной…

– Знаю. Мне доводилось ею пользоваться.

– Я взял костюм и переоделся там. Мистер Боттвайль заказал самый большой размер, но костюм все равно оказался тесноват, так что пришлось повозиться. Я провел там около получаса или немного больше. Когда я вернулся в кабинет, там не было ни души. Но вскоре мистер Боттвайль вернулся – поднялся по лестнице из мастерской – и помог мне нацепить парик и маску. Едва мы покончили с маскарадом, как появились Эмиль Хетч, миссис Джером и ее сын – они также поднялись по ступенькам. Я вышел в студию, где застал мисс Квон, мисс Дики и мистера Кирнана.

– А вскоре подоспел и я. Следовательно, без маски вас не видел никто. А когда вы надели перчатки?

– В самую последнюю очередь. Перед тем как войти в студию.

– Значит, отпечатки ваших пальцев где-то могли остаться. Я понимаю, вы не предполагали, что Боттвайля убьют. И свою одежду вы оставили в туалетной комнате. Вы уверены, что, уходя, ничего не забыли там?

– Да. Я все-таки не полный идиот.

Я воздержался от комментариев, но спросил:

– А почему вы не оставили перчатки в лифте вместе с маскарадным костюмом?

– Перчатки приобретались отдельно от костюма, поэтому я счел, что благоразумнее будет не оставлять их.

– Личный лифт Боттвайля расположен в задней части вестибюля, внизу. Кто-нибудь видел, как вы выходили из здания или пересекали вестибюль?

– Нет. Внизу не было ни души.

– А как вы добрались домой? Взяли такси?

– Нет. Фриц ждал меня не раньше шести или даже позже. Я прогулялся пешком до библиотеки, посидел там часа два и уже оттуда поехал домой на такси.

Я поджал губы и сочувственно покачал головой. Со времени поездки в Черногорию[5] на его долю не выпадало столь длительных и трудных путешествий. Больше мили! Прокладывая себе дорогу в пургу, подгоняемый страхом перед суровым и беспощадным преследователем – законом.

Впрочем, поскольку в ответ на свое сочувствие я удостоился лишь свирепого взгляда, развивать эту тему я не стал. Зато дал волю чувствам – громко расхохотался, закинув голову назад и схватившись за живот. Мне хотелось сделать это с той самой секунды, как я выяснил, кто скрывался под маской Санта-Клауса, но все было недосуг из-за тревожных мыслей.

Вволю насмеявшись, я утер слезы и перевел дух. И хотел было уже сострить, но Вульф внезапно взорвался.

– Проклятье! – проревел он. – Женись и катись к дьяволу!

Ого! Дело воистину принимало серьезный оборот. Я окончательно убедился, что был прав, когда догадался, что Вульф отправил меня наверх поразмыслить в одиночестве. С моей стороны требовалось проявить мудрость и такт.

– Прошу прощения, – произнес я. – Что-то в горло попало. Сами опишете, как вы это себе представляете, или позволите мне?

– Я предпочел бы послушать тебя, – мрачно пробурчал Вульф.

– Да, сэр. Мне представляется, что мы должны пригласить инспектора Кремера на дружескую беседу и, когда он придет, честно повиниться во всех грехах. Тогда…

– Нет. Я на это не пойду.

– Тогда я сам пойду к нему и выложу все без утайки. Конечно…

– Нет! – В голосе Вульфа зазвенел металл.

– Хорошо тогда объясню, как я мыслю. В полиции не станут ничего предпринимать до тех пор, пока не найдут Санта-Клауса. А найдут его обязательно – это как пить дать. Если он оставил где-нибудь хоть один отпечаток, его сравнят с отпечатками из всех имеющихся в их архивах досье, и рано или поздно до вас доберутся. Их люди прочешут все магазины, торгующие мужскими перчатками. Они проследят за всеми передвижениями Боттвайля и неизбежно разнюхают, что вы вместе обедали в «Рустермане», после чего ваша песенка спета. Они узнают, что вы вместе приехали и поднялись к нему в кабинет. Это, конечно, не доказывает, что Санта-Клаус – вы, но после того, как они выяснят, что вы сами приобрели перчатки, я вам не завидую. Впрочем, можете наврать им с три короба. Скажите, например, что мы заключили пари на сотню зеленых… даже на тысячу – чего мелочиться! – что вы проведете со мной в одной комнате десять минут, а я вас не узнаю. С радостью вам подыграю. – Я пригнулся вперед. – И еще кое-что. У Кремера уже давно руки чешутся упрятать вас за решетку. А в данном случае любой судья даст согласие на то, чтобы задержать вас, как важного свидетеля, который скрылся с места преступления. Если же вы позвоните мистеру Кремеру и пригласите посидеть и попить пивка в теплой и дружественной обстановке, то можете отделаться легким испугом, хотя и вынуждены будете претерпеть кое-какие неудобства. И последнее: если вы заупрямитесь и дождетесь, что полиция сама вас разоблачит, вы уже не осмелитесь дать показания о том, что Боттвайль в вашем присутствии приложился к бутылке и остался жив. В таком случае вас упекут за сокрытие важных улик. Если же вы позовете Кремера и выложите все как на духу, он будет весьма признателен, хотя виду, конечно, не подаст. Думаю, он сейчас у себя. Позвонить ему?

– Нет. Я не могу признаться мистеру Кремеру в содеянном. Нельзя же допустить, чтобы заголовки утренних газет пестрели разоблачением этого неслыханного маскарада.

– Значит, вы собираетесь сидеть в кресле и листать «Здесь и теперь», пока не нагрянут полицейские с ордером на арест?

– Нет. Это было бы бессмысленно. – Вульф втянул воздух ртом и шумно выдохнул через нос. – Я сам найду убийцу и сдам его мистеру Кремеру. Ничего другого мне не остается.

– Ах, вот, значит, как?

– Да.

– Могли бы сказать сразу, а не слушать, как я тут распинаюсь.

– Я хотел послушать, совпадает ли твой анализ сложившейся ситуации с моим. И вполне удовлетворен.

– Замечательно! Тогда вы должны отдавать себе отчет в том, что в нашем распоряжении могут быть две недели – или же две минуты. Возможно, в данную секунду какой-нибудь чересчур прыткий дактилоскопист уже звонит Кремеру, чтобы сообщить ему приятную новость: найденные отпечатки точь-в-точь совпадают с хранящимися в полицейском архиве отпечатками Ниро Вул…

Зазвонил телефон, и я подпрыгнул в кресле, словно в меня воткнули булавку. Неужели я хватил через край, предположив, что в нашем распоряжении всего две минуты? Но трубку я поднял недрогнувшей рукой. Так мне показалось. Вульф редко снимает трубку с параллельного аппарата, установленного на его столе, пока не выяснит, кто мой собеседник. На этот же раз он схватил ее сразу и, не мешкая, поднес к уху.

– Контора Ниро Вульфа, у телефона Арчи Гудвин, – уверенно проговорил я.

– Вам звонят от окружного прокурора, мистер Гудвин. По поводу убийства Курта Боттвайля. Мы хотели бы видеть вас завтра у себя в десять утра.

– Хорошо. Буду обязательно.

– Не опаздывайте, пожалуйста.

– Буду ровно в десять.

Трубки мы положили одновременно. Вульф вздохнул. Я последовал его примеру.

– Что ж, – начал я, – поскольку мне пришлось битых десять раз повторить им, что я ровным счетом ничего не знаю про Санта-Клауса, будем надеяться, что этот вопрос больше не зададут. В противном случае было бы любопытно сравнить, какой у меня голос, когда я говорю правду и когда беззастенчиво лгу.

Вульф хрюкнул:

– Ладно. Я хочу знать во всех подробностях, что́ случилось там после моего ухода. Но сначала – исходные данные. Думаю, благодаря интимным отношениям с мисс Дики ты хорошо знаешь, что́ представляют собой эти люди. Итак?

– Не очень хорошо. – Я прокашлялся. – Пожалуй, я должен вам кое в чем признаться. Дело в том, что я не состою в интимных отношениях с мисс Дики…

Я примолк. Признание давалось тяжелее, чем можно было представить.

– Подбери другое прилагательное. Я не собирался ни на что намекать.

– Дело вовсе не в прилагательных. Мисс Дики изумительно танцует – равных ей по этой части я не встречал. И за последние два месяца мы раз семь или восемь ходили с ней по танцевальным залам и клубам. В понедельник вечером, когда мы танцевали в клубе «Фламинго», она попросила меня об одолжении. По ее словам, Боттвайль, обещав жениться на ней еще год назад, тянул резину и увиливал от прямого ответа. Она хотела тем или иным образом вправить ему мозги. А тут еще Черри Квон начала его всерьез обхаживать, а мисс Дики не хотелось бы уступать Боттвайля сопернице. Вот мисс Дики и попросила, чтобы я достал бланк брачного разрешения, вписал туда наши с ней имена и отдал ей. Она собиралась показать эту бумажку Боттвайлю и заявить в лоб: либо сейчас, либо никогда. Мне ее выдумка приглянулась, поскольку не сулила никакого риска, да и танцует мисс Дики, как я уже говорил, просто изумительно. Во вторник днем я раздобыл бланк – не стану уточнять, как мне это удалось, – и в тот же вечер у себя в комнате заполнил его, скрепив липовое разрешение выдуманной подписью.

В горле Вульфа что-то заклокотало.

– Вот и все, – закончил я свою исповедь. – В свое оправдание могу сказать одно: у меня и в мыслях не было показывать вам эту бумажку. Но вы меня жутко разозлили, когда взяли в руки книгу. Ваша память не уступает моей, и вы наверняка заметили, как перед самым приходом Боттвайля и миссис Джером мы с Марго отошли в сторону, чтобы спокойно поговорить. Она сказала мне, что бумажка сработала. Дословно это звучало так: «Потрясающе! Лучшего нельзя было и ожидать!» Она добавила также, что накануне вечером, сидя в своем кабинете, Боттвайль разорвал наше брачное разрешение и выбросил обрывки в корзинку для бумаг. Не беспокойтесь: полицейские их не нашли. Я тщательно перерыл корзинку перед приходом полиции, но обрывков там не оказалось.

Губы Вульфа шевелились, но рта он не открывал. Не посмел. Конечно, он сгорал от желания растерзать меня на месте или хотя бы упрекнуть в том, что из-за моего неслыханного поведения он угодил в такой переплет. Но он прекрасно понимал, что в таком случае ему пришлось бы коснуться крайне неприятной для него темы. Вульф наверняка заметил, что я прочитал его мысли. Он еще немного пожевал губами и наконец проронил:

– Значит, ты не состоишь в интимных отношениях с мисс Дики?

– Нет, сэр.

– Пусть так. Но она все равно должна была рассказывать тебе об этих людях.

– Да, кое-что рассказывала.

– И один из них убил Боттвайля. Яд добавили в бутылку между десятью минутами третьего, когда я видел, как Боттвайль налил себе перно, и половиной четвертого, когда Кирнан унес бутылку с собой. В те полчаса, что я возился в туалетной комнате, на личном лифте Боттвайля никто не поднимался. Конечно, зайди кто-нибудь в кабинет к Боттвайлю, я бы шагов не услышал. Но шахта лифта вплотную примыкает к стене туалетной комнаты, и звук движущегося лифта не ускользнул бы от моих ушей. Более того, временной промежуток должен быть, по-видимому, еще более сужен. Когда я уходил в студию, в кабинете вместе с Боттвайлем оставались еще трое. Следовательно, яд могли подсыпать в то время, пока я переодевался. Итак, что тебе известно об этих людях?

– Немного. Причем только со слов Марго. Миссис Джером вложила в бизнес полмиллиона и считает поэтому, что владеет им. Вернее, считала. Она страшно ревновала Боттвайля к Марго и Черри. Что касается Лео, то поскольку его мамаша самым бесцеремонным образом вкладывала деньги, унаследовать которые он рассчитывал, в бизнес Боттвайля да еще и собиралась выйти за него замуж, Лео мог бы, пожалуй, поддаться соблазну, если бы знал, где находится яд. Кирнана я знаю похуже, но, судя по одной реплике Марго, а также по пылким взглядам, которые он бросал сегодня днем на Черри, мне кажется, что он был бы не прочь примешать немного ирландской крови к ее китайско-индийско-голландскому коктейлю. Будучи загнан Боттвайлем в тупик, он бы тоже мог соблазниться. Вот и все сплетни.

– Мистер Хетч?

– Марго про него ничего не говорила, но я имел с ним дело во время розыска пропавших гобеленов. Я бы ничуть не удивился, если бы Хетч в один прекрасный день отправил на тот свет всю их компанию. В его жилах течет не кровь, а серная кислота. Сам он гениальный дизайнер и художник – по его словам, конечно. Он как-то даже признался мне, что всем своим успехом и процветанием фирма обязана только ему, хотя открыто его заслуг никто не признаёт. Он, правда, не сказал, что считает Боттвайля обманщиком и фанфароном, но думает наверняка именно так. Вы, должно быть, помните, как я сказал вам, что у него мания преследования, но вы велели мне не употреблять научных терминов.

– Это четверо. Мисс Дики?

Я приподнял брови:

– Я раздобыл для нее разрешение на брак, а не лицензию на убийство. Если она солгала, сказав мне, что бумажка сработала, то лжет столь же непревзойденно, как и танцует. Возможно, вы правы. Если бумажка на самом деле не сработала, Марго тоже имела бы на него зуб.

– И мисс Квон?

– Она наполовину азиатка. Я слабо разбираюсь в восточных людях, но одно уяснил: они косят специально, чтобы выглядеть загадочнее. Если бы мне было предназначено погибнуть от руки кого-нибудь из их шайки, я предпочел бы, чтобы яд мне подложила именно она. Правда, Марго как-то раз сказала…

В дверь позвонили. Это было похуже, чем телефон. Если копы разгадали тайну Санта-Клауса и убедились, что след ведет к Вульфу, то для Кремера куда естественнее прийти самому, чем звонить по телефону. Мы с Вульфом обменялись взглядами.

Я посмотрел на наручные часы, увидел, что стрелки показывают восемь минут одиннадцатого, встал, вышел в прихожую, щелкнул выключателем наружного освещения и, приблизившись к двери, посмотрел наружу сквозь прозрачное с нашей стороны стекло. Мне пришлось приглядеться внимательнее, чтобы узнать женщину, укутанную в меховую шубку с капюшоном. Затем я вернулся в кабинет и провозгласил:

– Черри Квон. Без сопровождающих.

Вульф насупился.

– Я хотел бы… – начал было он, но осекся. – Очень хорошо. Проведи ее.

Глава пятая

Я уже говорил, что Черри Квон способна украсить собой какой угодно интерьер, так что, сами понимаете, в красном кожаном кресле она смотрелась просто потрясающе. Хотя в нем без труда поместились бы три Черри Квон. Шубка осталась в прихожей на вешалке, и Черри сидела в том же шерстяном свитере, который я заметил на ней во время рождественской вечеринки. Не желтом, нет, скорее, канареечно-золотистом, который удивительно гармонировал с красной обивкой кресла и смуглым личиком Черри.

Присев на самый краешек, Черри выпрямила спину и опустила ладони на колени.

– Я не стала звонить из опасения, что вы откажете мне во встрече, – сказала она, потупив взор. – Поэтому я просто взяла и пришла. Вы сможете меня простить?

Вульф только хрюкнул в ответ. Весьма неопределенно. А вот Черри, глядя на него, улыбнулась и, как мне показалось, вполне дружелюбно. Ох уж этот Восток!

– Я должна взять себя в руки, – защебетала Черри. – Я жутко нервничаю, ведь тут все так необычно. – Она повертела головой по сторонам. – Вот ваш знаменитый глобус, и книжные полки, и сейф, и кушетка, и, конечно, Арчи Гудвин. И вы сами. За письменным столом в этом громаднейшем кресле! О, сколько я слышала о вашем доме! И сколько читала… должно быть, все, что только существует. Мне даже не верится, что я сижу в знаменитом красном кресле и вижу перед собой вас. Я, конечно, видела вас сегодня днем, но это не в счет. В нелепом наряде Санта-Клауса вы могли сойти за кого угодно. Мне так хотелось подергать вас за усы!

И она рассмеялась – звонко, заливисто, как серебристый колокольчик.

Признаться, физиономия у меня, наверное, была преглупая. Я даже не сразу смекнул, что к чему. Я был слишком занят, пытаясь не показывать вида, насколько ошарашен, и не взглянул на Вульфа. Впрочем, ему приходилось еще тяжелее, поскольку Черри смотрела на него в упор. Когда он заговорил, я покосился в его сторону.

– Если я вас верно понял, мисс Квон, то вы меня озадачили. Похоже, вы считаете, что сегодня днем видели меня в костюме Санта-Клауса, но это заблуждение.

– О, простите, пожалуйста! – всплеснула руками Черри. – Значит, вы им не рассказали?

– Послушайте, мисс Квон! – Голос Вульфа прозвучал неожиданно жестко. – Если хотите говорить загадками, то беседуйте с мистером Гудвином. Это его стихия.

– О, мне и вправду страшно жаль, мистер Вульф. Мне следовало объяснить вам, откуда я все знаю. Дело в том, что сегодня утром за завтраком Курт рассказал мне о том, как вы ему позвонили и условились прийти к нам на вечеринку под видом Санта-Клауса. А сегодня днем я спросила его, приехали ли вы, и он ответил, что да, добавив, что вы как раз переодеваетесь. Вот откуда мне все известно. Значит, полицейским вы еще ничего не рассказали? Как хорошо, что я тоже держала язык на привязи, да?

– Очень интересно, – холодно произнес Ниро Вульф. – Чего вы рассчитываете добиться с помощью такой нелепой выдумки?

Черри Квон покачала хорошенькой головкой:

– Господи, а ведь вы считаетесь таким умным! Неужто сами не видите, что ничего у вас не выйдет? Стоит мне только с ними поделиться своими подозрениями, и они неминуемо начнут расследование. Даже в том случае, если не поверят мне. Конечно, по части умения вести расследование им с вами не потягаться, но что-то они непременно обнаружат.

Вульф закрыл глаза, поджал губы и откинулся на спинку кресла. Я же во все глаза следил за Черри. Весила она фунтов сто, не больше. Я бы запросто подхватил ее одной рукой, стиснул под мышкой и вынес отсюда, зажав ладонью рот.

Запирать ее наверху, в комнате для гостей, смысла не было: Черри могла открыть окно и позвать на помощь. А вот в цокольном этаже, рядом с комнатой Фрица, давно пустовала клетушка со старой кушеткой.

В крайнем случае мне оставалось только вынуть из ящика письменного стола револьвер и пристрелить Черри на месте. Вдруг она ни с кем не поделилась, что идет к нам?

Вульф раскрыл глаза и выпрямился.

– Очень хорошо. Я по-прежнему считаю ваши инсинуации нелепыми и даже вздорными, но вполне согласен с тем, что, поделившись подозрениями с полицией, вы поставите меня в крайне неприятное положение. Не думаю, что вы пришли сюда с той лишь целью, чтобы известить меня о своих планах. Итак, что вас привело ко мне?

– Мне кажется, мы понимаем друг друга, – прочирикала она.

– Я понял лишь одно: вы от меня чего-то хотите. Чего именно?

– О, вы такой напористый, – проговорила Черри. – И вообще, держитесь так, словно я сказала что-то не то. Но я и вправду кое-чего от вас хочу. Понимаете, поскольку в полиции считают, что Курта убил Санта-Клаус, расследование не сдвинется с мертвой точки до тех пор, пока сбежавшего Санту не поймают. Когда же его изловят, будет уже слишком поздно, чтобы искать настоящего убийцу, верно? Вы же не хотите, чтобы дело приняло такой оборот?

Вульф промолчал.

– Мне бы лично не хотелось, – сказала Черри, и пальцы ее сжались в крохотные кулачки. – Мне бы не хотелось, чтобы убийца Курта избежал кары, кем бы он ни оказался. Причем я знаю, кто убийца. Я говорила полиции, но они и слушать ничего не хотят, пока не поймали своего Санта-Клауса. Если же слушают, то не верят, поскольку убеждены, что я просто ревную. К тому же я азиатка, а их представления об азиатах весьма примитивны. Я собиралась заставить их принять меня всерьез, открыв им, кто скрывался под маской Санта-Клауса. Но потом, поразмыслив и вспомнив, как они к вам относятся, я передумала. Ведь они наверняка попытались бы доказать, что Курта убили вы. А ведь вы и вправду имели возможность его убить. К тому же вы сбежали с места преступления. Они не желают слушать меня, когда я говорю, что знаю, кто на самом деле убил Курта.

Она остановилась, чтобы перевести дух.

– И кто же его убил? – поинтересовался Вульф.

– Сейчас скажу, – кивнула Черри. – Марго Дики и Курт крутили роман. Несколько месяцев назад Курт начал ухаживать за мной, и мне было очень тяжело, потому что я… я… – Она замялась, подбирая нужное слово. – Я любила его. Очень любила. Но беда в том, что я девственница и не хотела ему уступать. Не уверена, как бы я поступила, если бы не знала, что у него роман с Марго Дики. Однако я знала и заявила ему, что первым мужчиной, с которым я соглашусь лечь в постель, будет мой муж. Курт ответил, что готов ради меня бросить Марго, но жениться на мне все равно не сможет, поскольку в таком случае миссис Джером перестанет оказывать ему финансовую поддержку. Не знаю, как относилась к нему миссис Джером, но знаю, как относился к ней Курт.

Ее пальцы разжались и снова сомкнулись.

– Это тянулось до бесконечности, но я для Курта тоже начала кое-что значить. Сегодня ночью, после полуночи, он позвонил мне и сказал, что навсегда порвал с Марго, что хочет жениться на мне. Он хотел сразу приехать, но я ответила, что уже лежу в постели, и предложила встретиться утром. Курт ответил, что в студии будет слишком многолюдно, и тогда я согласилась прийти к нему утром домой и позавтракать с ним вместе. Я была у него утром, мистер Вульф, но я до сих пор девственница.

– Это ваше право, мисс, – ответил Вульф, внимательно глядя на нее из-под полуприкрытых век.

– Да, – покачала головой Черри. – Знать бы еще, как им распорядиться. Так вот, за завтраком Курт рассказал мне о вашей задумке. Придя в студию, я изумилась, когда застала там Марго, которая к тому же держалась на удивление дружелюбно. Это входило в ее план – держаться со всеми весело и дружелюбно. И она рассказала полицейским, что Курт собрался на ней жениться. Якобы накануне вечером они с ним решили сочетаться браком на следующей, Рождественской неделе. Кстати, я христианка.

Вульф чуть шевельнулся:

– Вы закончили? Мисс Дики в самом деле убила мистера Боттвайля?

– Да. Безусловно.

– Вы уведомили об этом полицию?

– Да. Не так подробно, как вас, но вполне достаточно.

– И предъявили доказательства?

– Нет. Доказательств у меня нет.

– Тогда на вас могут подать в суд за клевету.

Черри сжала кулачки и всплеснула руками:

– Какое это имеет значение? Ведь я-то знаю, что права! Я совершенно уверена, что права! Но Марго настолько умна и настолько коварна, что замела все следы, доказательств попросту не существует. Все знали про цианистый калий, и у любого была возможность подсыпать его в бутылку. Поэтому доказать вину Марго невозможно. Курт мертв, и теперь ее нельзя даже уличить во лжи – ведь он вовсе не собирался на ней жениться. Она же всем своим видом показывала, что говорит правду. Тем не менее смириться с этим нельзя. Нужно во что бы то ни стало изобличить ее.

– И вы хотите, чтобы это сделал я?

Черри пропустила его вопрос мимо ушей.

– Мне кажется, мистер Вульф, что вам тоже грозит опасность. Ведь если полиция установит личность Санта-Клауса и докажет, что вы скрывали…

– Я не соглашался с вашими выводами, – резко оборвал ее Вульф.

– Но вы согласились, что я поставлю вас в крайне неприятное положение, если поделюсь своими подозрениями с полицией. Так что для нас было бы лучше, если бы нам удалось раздобыть доказательства, изобличающие убийцу и одновременно раскрывающие личность Санта-Клауса. Вы согласны?

– Продолжайте.

– Мне кажется, что для вас раздобыть подобные доказательства – пара пустяков. У вас много помощников, готовых выполнить любое ваше поручение. Один из них может показать, что сыграл роль Санта-Клауса по вашей просьбе. Конечно, мистер Гудвин не в счет, поскольку он присутствовал на вечеринке. Это должен быть человек, которого в это же время никто нигде не видел. Он может также показать, что, переодеваясь в туалетной комнате, услышал какой-то шум в кабинете, выглянул и увидел, как Марго Дики вынула из стола бутылку, что-то в нее бросила, поставила на место и быстро ушла. Именно тогда она и должна была отравить бутылку. Ведь Курт всегда выпивал глоточек, когда возвращался с обеда.

Вульф задумчиво потер губу кончиком пальца.

– Понимаю, – пробормотал он.

Но Черри еще не закончила.

– Ваш человек может также сказать, – продолжила она, – что сбежал из-за того, что испугался и хотел как можно быстрее доложить вам о случившемся. Думаю, если он завтра утром явится в полицию и все это расскажет, то ему ничего не сделают. Как, впрочем, и мне. Что они со мной сделают, если я приду к ним и скажу, что час назад вспомнила о разговоре с Куртом и о том, кто собирался изображать Санта-Клауса на нашей вечеринке? Как вам кажется, я права? – Ее тоненький ротик расплылся в улыбке. – Я сумела ясно выразиться и донести до вас смысл?

– О да, – заверил ее Вульф. – Вы излагали свои мысли просто восхитительно.

– Может быть, лучше, чтобы ваш человек не лично явился в полицию, а чтобы инспектор Кремер приехал сюда и вы бы сами поговорили с ним? А ваш человек присутствовал бы, чтобы подтвердить ваши слова. Я много про вас читала и знаю, как вы действуете.

– Да, так было бы лучше, – признался Вульф.

Говорил он сухо, но вовсе не враждебно. Я видел, что за его правым ухом подергивается жилка, скрытая от взора Черри.

– Я полагаю, мисс Квон, сейчас бесполезно рассматривать версию о том, что убийцей мог оказаться кто-то другой, хотя…

– Извините, я должна перебить вас! – В писклявом голоске Черри прозвенела сталь. – Я знаю, что убийца – Марго!

– А вот я не знаю. И даже в том случае, если проникнусь вашей убежденностью, то должен до того, как приступлю к исполнению вашего замысла, убедиться в отсутствии подводных камней. Времени это у меня много не займет. Завтра вам сообщат о моем решении. Я хотел бы…

Черри снова перебила его:

– Я не могу столько ждать. Не позднее завтрашнего утра я должна сообщить в полицию о разговоре с Куртом.

– Пф! Вы не только можете подождать, но и, безусловно, подождете. С той минуты, как вы сообщите в полицию о разговоре с Куртом, рычаг для нажима на меня будет утрачен. Вы узнаете о моем решении завтра. Теперь же мне надо подумать. Арчи!

Я встал. Черри посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Вульфа. Она еще немного посидела, обдумывая положение и взвешивая свои шансы. Лицо ее при этом оставалось, как всегда, совершенно непроницаемым. Наконец она встала.

– Я получила огромное удовольствие, – прощебетала Черри как ни в чем не бывало, – от того, что побывала здесь и познакомилась с вами. Еще раз прошу прощения за то, что не позвонила и не предупредила о своем приходе. Чем раньше вы позвоните мне завтра, тем будет лучше.

Она повернулась и зашагала к двери, а я потрусил следом.

Я помог Черри облачиться в шубку, распахнул дверь, убедился, что щебетунья благополучно преодолела все семь ступенек и спустилась на тротуар, запер дверь, наложил цепочку, возвратился в кабинет и сказал Вульфу:

– Снегопад прекратился. Кто, по-вашему, подойдет лучше: Сол, Фред, Орри или Билл?

– Сядь! – рыкнул Вульф. – Ты разбираешься в женщинах. Что скажешь?

– Только не в таких. Я пасую. И ломаного гроша на нее не поставлю. А вы?

– Я тоже. По всей вероятности, она врет. Я допускаю также, что она убийца. Сядь. Я хочу знать все, что случилось там сегодня после моего ухода. Во всех подробностях.

Я сел и отчитался. Вместе с ответами на вопросы это заняло у меня один час тридцать пять минут. Стрелки часов показывали уже начало второго, когда Вульф наконец отодвинул кресло, с усилием встал, пожелал мне спокойной ночи и отправился спать.

Глава шестая

На следующий день, в субботу, в половине третьего, я сидел в здании прокуратуры на Леонард-стрит, в том самом кабинете, где мне как-то раз удалось успешно конфисковать завтрак помощника окружного прокурора. Впрочем, никакой нужды повторять этот подвиг у меня не было, поскольку я только что отобедал в ресторане «Ост», где уплел вкуснейшие поросячьи ножки с тушеной капустой.

Насколько я знаю, никаких попыток навесить убийство Боттвайля на Марго пока не предпринималось. Не делалось вообще никаких попыток. Поскольку по утрам с девяти до одиннадцати Вульф неизменно торчит наверху в оранжерее, а завтракает у себя в комнате, я, памятуя о том, что должен к десяти явиться в прокуратуру, позвонил Вульфу по внутреннему телефону незадолго до девяти и спросил, нет ли у него каких-нибудь поручений. Вульф ответил, что нет.

Помощник окружного прокурора Фаррелл, продержав меня целый час в приемной, затем провел со мной два часа в обществе стенографистки и сыщика, который в пятницу днем приезжал на место преступления. Меня без конца гоняли взад-вперед по моим собственным показаниям, выспрашивая заодно подробности моих взаимоотношений со всеми людьми Боттвайля. Правда, о том, известно ли мне что-нибудь про Санта-Клауса, Фаррелл спросил лишь однажды, поэтому и соврать мне пришлось только раз, если не считать того, что я умолчал о разрешении вступить в законный брак.

Когда уставший от неравной борьбы помощник прокурора объявил перерыв и велел мне снова явиться к половине третьего, я отправился в «Ост» отведать поросячьих ножек и по дороге позвонил Вульфу. Я предупредил, что сам не знаю, когда вернусь домой, а Вульф сказал, что поручений для меня у него по-прежнему нет. Я сказал, что, по моему мнению, Черри Квон не будет ждать его звонка до Нового года и проболтается полиции. Вульф ответил, что полностью со мной согласен, и бросил трубку.

Вновь оказавшись в кабинете помощника прокурора, ни стенографистки, ни сыщика я уже не увидел. Фаррелл поинтересовался, сытно ли я отобедал, дождался – меня это тронуло до глубины души, – пока я отвечу, придвинул ко мне листы бумаги с отпечатанными показаниями и откинулся на спинку стула.

– Перечитайте внимательно, – попросил он, – и решите, желаете ли это подписать.

Поскольку подразумевалось, что я могу и не захотеть, я прочитал текст не торопясь и внимательно, все пять страниц. Не найдя повода ни для цензуры, ни для споров, я придвинул стул поближе к краю стола Фаррелла, положил протокол на стол и достал из кармана ручку.

– Одну минуту, – произнес Фаррелл. – Вы неплохой парень, несмотря на строптивый нрав, так что я хотел бы вам помочь. Здесь подчеркивается, что вы рассказали нам все, ничего не утаив, обо всех своих действиях вчера днем.

– Да, я это прочитал. Ну и что?

– Тогда кто нанес отпечатки ваших пальцев на некоторые обрывки бумаг в корзинке для мусора?

– Черт побери! – с чувством выругался я. – Забыл надеть перчатки.

– Прошу вас отнестись к моим словам посерьезнее, – попросил Фаррелл, не спуская с меня глаз. – Вчера, отправившись на поиски Санта-Клауса, вы поднялись в кабинет Боттвайля и самым тщательным образом перерыли всю корзинку для мусора. И вы вовсе не случайно забыли об этом. Вы, насколько нам известно, вообще ничего не забываете. Следовательно, преднамеренно умолчали об этом факте. Я хочу знать почему. И еще: что именно вы взяли из корзинки и что с этим сделали?

Я ухмыльнулся.

– Я зол сам на себя, – пояснил я, – поскольку недооценил скрупулезность полицейских. Мне и в голову не пришло, что они способны искать отпечатки пальцев на ничего не значащих обрывках бумаги, но я просчитался. Терпеть не могу садиться в калошу. – Я пожал плечами. – Ладно, ничего не попишешь. Век живи – век учись.

Я придвинул к себе протокол, подписал последнюю страницу, протянул подписанный протокол Фарреллу, а второй экземпляр сложил вчетверо и упрятал в карман.

– Если вы настаиваете, то могу объяснить в письменном виде, – добавил я. – Но сомневаюсь, стоит ли. Санта-Клаус дал деру. Кирнан вызвал полицию, а я, признаться, немного подрастерялся. Я осматривался по сторонам, пытаясь найти хоть какую-нибудь улику, которая подсказала бы мне, где искать Санта-Клауса. Мой взгляд случайно наткнулся на корзинку для бумаг. Вот я и решил в ней порыться. А не упомянул я об этом, конечно, не из-за того, что забыл, а исключительно из чувства стыда. Я привык считаться умным и смекалистым, а тот мой поступок был на редкость глупым. Вот ответ на ваш первый вопрос. На второй ответ еще короче: ничего. Я перевернул корзинку, высыпал содержимое на пол, потом побросал все обратно, но ничего не взял. Хотите, чтобы я это написал?

– Нет. Хочу только немного поговорить об этом. Я и сам знаю, что вы умны и смекалисты. И вы, безусловно, не подрастерялись. Я хочу узнать истинную причину, которая побудила вас копаться в корзинке. Я хочу знать, что именно вы искали, удалось ли вам это найти и что вы с этим сделали.

Я выкручивался и извивался, как уж, больше часа, причем минут через двадцать к Фарреллу присоединился второй помощник окружного прокурора и допрашивали меня уже на пару.

В какой-то момент мне даже показалось, что меня собираются задержать, как важного свидетеля. Но обстоятельства сыграли мне на руку: для ареста нужен ордер, к тому же началась Рождественская неделя, а прямых доказательств, что я и в самом деле пытался утаить какие-то улики, не было. Поэтому в конце концов меня отпустили восвояси, заставив, правда, приписать дополнение к уже подписанному протоколу.

Нехорошо, конечно, было заставлять столь важных служителей правосудия сидеть и ждать, пока я добросовестно переписывал это дополнение на оставшийся у меня экземпляр протокола, но я предпочитаю делать все как следует.

К тому времени, как я добрался до дому, было уже десять минут пятого, и Вульфа в кабинете не оказалось, поскольку каждый день с четырех до шести он пребывает наверху в оранжерее.

Записки на своем столе я тоже не увидел. Стало быть, поручений для меня у Вульфа по-прежнему не имелось. Но кое-какое послание я все-таки обнаружил.

На моем столе уже давно красуется изящная нефритовая пепельница – подарок бывшего клиента. Она почти всегда пуста, поскольку курю я крайне редко, но сейчас в ней покоились три окурка сигарет «Фараон».

Эту египетскую марку курит Сол Пензер. Думаю, помимо Сола могут найтись и другие ее любители, но я не допускал даже мысли, что постороннему человеку позволили сидеть за моим столом в мое отсутствие.

Более того, Вульф намеренно давал мне знать, что в кабинете побывал Сол, поскольку в число восьми миллионов вещей, которые Вульф абсолютно не переносит, входят и пепельницы с окурками. Случись кому-нибудь при нем оставить в кабинете подобную мерзость, он лично дотопал бы до ванной, чтобы вытряхнуть пепельницу.

Значит, какие-то действия Вульф все-таки предпринял. Но какие?

Сол, лучший во всей Америке сыщик, ни у кого не состоящий на службе, запрашивает шестьдесят долларов за день работы и получает их, хотя стоит вдвое дороже. Вульф старается никогда не нанимать его по пустячным делам, и нелепая идея о том, что Вульф попытается выдать Сола за человека, который изображал Санта-Клауса, даже не приходила мне в голову. Да и не в привычках Вульфа фабриковать ложные обвинения в убийстве.

Я позвонил в оранжерею по внутреннему телефону, и минуту спустя Вульф рыкнул мне в ухо:

– Да, Фриц?

– Не Фриц. Это я. Я дома. Никаких срочных новостей у меня нет. Полицейские нашли отпечатки моих пальцев на содержимом корзинки для бумаг, но мне удалось выкрутиться без серьезных потерь. Вы не обидитесь, если я вымою пепельницу?

– Нет. Пожалуйста.

– А что потом?

– Я тебе скажу в шесть часов. Возможно, раньше.

Он положил трубку. Я открыл сейф и заглянул в отделение, где мы храним наличность, чтобы выяснить, не выплачен ли Солу щедрый гонорар. Однако все деньги оказались на месте, да и в бухгалтерской книге новых записей не появилось.

Я выкинул окурки и вымыл пепельницу. Потом заскочил на кухню, где Фриц колдовал над поросячьей вырезкой, и невинно поинтересовался, понравился ли Солу обед. Фриц ответил, что Сол ушел раньше, не задержавшись на обед. Что ж, значит, Вульф начал действовать сразу после моего ухода.

Я возвратился в кабинет, перечитал свой экземпляр протокола показаний, прежде чем зарегистрировать его и подшить к прочим документам, после чего принялся ломать голову над заданием, которое мог получить Сол. Ни одна из версий не показалась мне достаточно многообещающей.

В самом начале шестого зазвонил телефон, и я снял трубку. Сол, легок на помине. Он сказал, что рад меня слышать и счастлив, что я по-прежнему на свободе. Я ответил, что тоже рад и счастлив.

– Передай мистеру Вульфу, – попросил Сол, – что все готово, никаких трудностей нет.

– Только и всего?

– Да. До встречи.

Я положил трубку, пораскинул мозгами, что́ лучше: подняться в оранжерею или позвонить по внутреннему телефону, и решил в пользу телефона. Когда в трубку ворвался голос Вульфа, он был уже заметно раздражен: босс терпеть не может, когда его беспокоят в оранжерее.

– Да?

– Позвонил Сол. Просил передать, что все готово, никаких трудностей. Поздравляю. Я вам не слишком мешаю?

– Нет, как ни странно. Расставь кресла для гостей. Десяти, думаю, хватит. Четверо или пятеро придут в начале седьмого. Надеюсь, не больше. Остальные присоединятся к нам позже.

– Угощение требуется?

– Только напитки. Больше ничего.

– Чем-нибудь еще могу быть полезен?

– Нет.

На этом разговор оборвался. Прежде чем отправиться в гостиную за креслами и на кухню за напитками, я спросил себя, имею ли хоть малейшее представление о том, какой фортель собирается выкинуть наш гений на сей раз. Увы, ответ оказался отрицательным.

Глава седьмая

Гости пришли вчетвером. Они собрались в промежутке между четвертью и двадцатью минутами седьмого. Первыми явились миссис Перри Портер Джером и ее сынок Лео, затем – Черри Квон, а последним пожаловал Эмиль Хетч.

Миссис Джером по-хозяйски развалилась в красном кожаном кресле, но после прихода Черри я переместил ее вместе с неизменной норкой в одно из желтых кресел. Я вполне допускал, что в скором будущем Черри сядет уже не в кресло, а на стул, причем особой конструкции, с подведенными к нему проводами, и тем не менее считал, что в красном кресле она смотрится лучше, чем миссис Джером.

К половине седьмого, когда я оставил их, чтобы заглянуть в столовую, никто из всей честной компании не перекинулся даже словом ни с кем из присутствующих.

Когда я вошел в столовую, Вульф как раз прикончил очередную бутылку пива.

– Шесть тридцать одна, – провозгласил я. – Всего четверо. Кирнан и Марго Дики так и не появились.

– Приемлемо. – Вульф встал. – Они пытались выяснить у тебя, в чем дело?

– Только двое – Хетч и миссис Джером. Я, следуя вашим указаниям, сказал, что они услышат все из ваших уст. Никаких сверхъестественных усилий мне это не стоило, поскольку я не имею понятия, что́ вы задумали.

Вульф грузно зашагал к кабинету, я засеменил следом. Хотя, за исключением Черри, никто из гостей не знал, что на вечеринке Вульф разливал им шампанское, представлять его мне никому не потребовалось. Они все познакомились с моим боссом во время розыска украденных гобеленов.

Обогнув кресло, в котором сидела Черри, Вульф повернулся к гостям лицом, поздоровался, прошел за свой стол и уселся в необъятное кресло.

– Не стану благодарить вас за то, что вы собрались, – сказал он. – Вы пришли не ради меня, а ради своих собственных интересов. Я послал…

– Я пришел, – вмешался Хетч, выглядевший мрачнее тучи, – только для того, чтобы узнать, что́ вы задумали.

– Узнаете, – заверил его Вульф. – Я передал всем вам одно и то же приглашение, в котором речь шла о том, что мистер Гудвин располагает определенными сведениями, представляющими большой интерес для полиции. Дальше там говорилось, что мистер Гудвин собирается не позднее сегодняшнего вечера передать эти сведения в полицию, но я уговорил его повременить с этим до тех пор, пока не переговорю с вами. Прежде чем я…

– Я не знала, что здесь будет кто-то еще, – выпалила миссис Джером, бросив свирепый взгляд на Черри.

– Я тоже, – уныло произнес Хетч, мрачно глядя на миссис Джером.

Вульф пропустил обе реплики мимо ушей.

– Послание, переданное мисс Квон, несколько отличается от тех, которые получили вы, но для вас это не важно. Прежде чем я скажу вам, какими именно сведениями располагает мистер Гудвин, я хотел бы кое-что у вас спросить. Насколько я понимаю, любой из вас, включая мисс Дики и мистера Кирнана, которые, по-видимому, присоединятся к нам позднее, имел возможность подложить отраву в бутылку мистера Боттвайля. Найдутся среди вас желающие оспорить этот факт?

Черри, миссис Джером и Лео хором стали возражать. Хетч только хмуро смотрел перед собой.

Вульф выставил вперед руку:

– Тише, пожалуйста. Я никого из вас не обвиняю. Я хотел лишь сказать, что ни один из вас, включая мисс Дики и мистера Кирнана, не может доказать, что не имел возможности подбросить яд в бутылку. Разве не так?

– Вздор! – презрительно фыркнул Лео Джером. – Яд в бутылку подбросил тот тип, что нарядился Санта-Клаусом. Больше некому. Я все время находился вместе со своей матерью и Боттвайлем сначала в мастерской, а потом в его кабинете. Я могу это доказать.

– Но Боттвайль мертв, – напомнил Вульф, – а мать есть мать. А не поднялись ли вы в кабинет чуть раньше, чем они? Или не могла ли ваша мать немного опередить вас с Боттвайлем и зайти туда первой? Это можете доказать? То же самое относится и ко всем остальным. Мисс Квон?

Можно было не опасаться, что Черри испортит игру Вульфа. Вульф сказал ей по телефону, что разработал план, который должен ее устроить, и если она придет в четверть седьмого, то сама увидит, как этот план сработает. С той самой минуты, как Вульф вошел, Черри так и ела его глазами. Сейчас она пропищала:

– Если вы хотите спросить, могу ли я доказать, что в течение вчерашнего дня ни разу не находилась в одиночестве в кабинете мистера Боттвайля, то нет, не могу.

– Мистер Хетч?

– Я пришел к вам вовсе не для того, чтобы что-либо доказывать. Цель своего прихода я уже объяснил. Какими сведениями располагает Гудвин?

– Узнаете в свое время. Сначала еще несколько фактов. Миссис Джером, когда вы узнали о том, что мистер Боттвайль решил жениться на мисс Квон?

– Нет! – завопил Лео.

Но его мать уставилась на Вульфа словно завороженная и не услышала возглас сына.

– Что?! – хрипло выдавила она. Потом обрела голос. – Чтобы Курт женился на ней? На этой шлюхе?

Черри даже ухом не повела. Она сидела в прежней позе, не спуская глаз с Вульфа.

– Какая прелесть! – не удержался Лео. – Просто замечательно!

– Не так уж и замечательно, – прогудел Эмиль Хетч. – Я вас раскусил, Вульф. Никакими сведениями ваш Гудвин не располагает, как и вы сами. Зачем вам вздумалось собирать нас здесь и натравливать друг на друга, я пока не понял, но, возможно, сумею понять после того, как сыграю в вашу игру. Как вы сами убедились, желчи у компании, что вы здесь собрали, предостаточно. Может быть, каждый из нас подсыпал немного цианистого калия в бутылку – вот почему доза оказалась настолько велика. Если Курт и вправду решил жениться на Черри, а Эл Кирнан прознал об этом, тогда все ясно. Эл не остановился бы перед тем, чтобы отправить на тот свет хоть сотню Куртов, если бы смог таким путем заполучить Черри. Знай об этом миссис Джером, она скорее расправилась бы с Черри, а не с Куртом, но, возможно, она рассудила, что на месте Черри скоро окажется другая, и решила раз и навсегда покончить с ветреным любовником. Что касается Лео, то он вроде бы дружил с Куртом, но кто знает… Курт доил его мамочку, вытягивая из нее деньги, на которые Лео очень рассчитывал. Кроме того…

Хетч прикусил язык, а я вскочил со стула. Лео, словно подброшенный катапультой, подскочил к маэстро. Вид отпрыска миссис Джером не предвещал Хетчу ничего хорошего. Я успел ввинтиться между ними и оттолкнул Лео, а мать вцепилась сзади в его пиджак, отчаянно вереща. Лео пошатнулся и грохнулся бы навзничь, если бы я не удержал его и не усадил в кресло. Сам же для острастки остался стоять рядом.

– Я могу продолжать? – спросил Хетч.

– Да, пожалуйста, – сказал Вульф.

– Так вот, на самом деле наиболее вероятная кандидатура – сама Черри. Она башковитее всех остальных в этой компании, да и решимости у нее хоть отбавляй. Правда, по ее словам, Курт обещал жениться на ней, в то время как Марго утверждает, что Курт обещал руку и сердце ей. Это, конечно, осложняет дело, хотя Марго в моем списке подозреваемых уверенно занимает второе место. Марго ранима, обидчива, и если Курт впрямь сказал ей, что решил жениться на Черри, то он был еще бо́льшим болваном, чем я думал. Кстати обо мне. Я всегда старался держаться в сторонке. Я презираю всех этих людишек. Если бы мне вздумалось прибегнуть к яду, я бы отравил не только перно, но и шампанское, а сам бы пил водку. Кстати, я вижу там, на столике, бутылку «Корбелоффа». Пятнадцать лет уже не пил эту водку. Это и в самом деле она?

– Да. Арчи!

Обычно я люблю угощать спиртными напитками наших гостей, но на сей раз удовольствия не получил. Спросив миссис Джером, не желает ли она выпить, я удостоился только сердитого взгляда. Черри предпочла шотландское виски с содовой, Хетчу я налил изрядную порцию водки «Корбелофф», а Лео попросил бурбон с содовой. Миссис Джером тут же пробурчала, что хочет то же самое.

Наполняя ее стакан, я поневоле призадумался, как быть дальше. Похоже, настала пора Вульфу поделиться с ними теми сведениями, которые я должен был без промедления сообщить в полицию. Беда только в том, что никакими сведениями я не располагал.

Да, блеф Вульфу удался, рыбка клюнула. Но дальше-то что? Нужно было срочно придумать предлог, чтобы удержать их здесь, но Вульф, похоже, не спешил.

Он позвонил Фрицу, чтобы тот нес пиво. Бреннер уже ставил поднос на стол перед Вульфом, когда в дверь позвонили. Я поспешил в прихожую.

На крыльце, почти прижавшись крупной и круглой как блин физиономией к стеклу, стоял инспектор Кремер из отдела по расследованию убийств.

Поскольку перед приходом гостей Вульф посвятил меня в кое-какие подробности своего плана, то, увидев Кремера, и никого больше, я испытал разочарование. Правда, приблизившись к двери, я разглядел за широкой спиной инспектора остальных и вздохнул с облегчением. Больше того, я до неприличия обрадовался.

Я широко распахнул дверь, и они вошли: Кремер, за ним Сол Пензер, Марго Дики и Альфред Кирнан. Замыкал шествие сержант Пэрли Стеббинс. К тому времени, как я закрыл и запер входную дверь, все уже сняли пальто, включая Кремера, что приободрило меня еще больше. Значит, инспектор намеревался у нас задержаться.

Обычно Кремер бесцеремонно вваливался в кабинет, не дожидаясь приглашения, но на сей раз он пропустил вперед всех, включая меня, а сам вошел последним вместе со Стеббинсом.

Переступив порог, я шагнул в сторону, чтобы понаблюдать за выражением лица Кремера, который явно не ожидал увидеть такое скопление народа. Судя по всему, он рассчитывал застать Вульфа одного за чтением очередной книги. Войдя в кабинет, Кремер огляделся по сторонам, потом вперил тяжелый взгляд в Вульфа и рявкнул:

– Что тут происходит?

– Мы вас ждали, – вежливо ответил Вульф. – Мисс Квон, будьте любезны, пересядьте, пожалуйста. Мистер Кремер предпочитает сидеть в красном кресле. Добрый вечер, мисс Дики. Мистер Кирнан, мистер Стеббинс. Садитесь, пожалуйста…

– Пензер! – гаркнул Кремер.

Сол, собравшийся уже опуститься в кресло у стены, выпрямился и обернулся.

– Я сам буду распоряжаться, – объявил Кремер. – Пензер, вы арестованы. Стойте рядом со Стеббинсом и не раскрывайте рта. Я не хочу…

– Нет! – вмешался Вульф. – Если он арестован, увезите его в участок. А распоряжаться в моем доме я не позволю. Если у вас имеется ордер на арест, то арестуйте кого хотите и забирайте с собой. Здесь я вам остаться не позволю. Уж не надеетесь ли вы меня запугать, мистер Кремер? Право же, мне казалось, вы должны знать меня лучше.

Это верно. Уж кому, как не Кремеру, знать несгибаемый характер и норов нашего упрямца. Тем более что, как он сам мог убедиться, к его приходу все было приготовлено.

Миссис Джером, Лео, Черри и Эмиль Хетч сидели напротив стола Вульфа. Рядом были расставлены пустые кресла, явно поджидавшие других гостей.

К тому же всякий раз, когда Кремер заявлялся к нам без приглашения, я разговаривал с ним, приоткрыв входную дверь ровно на длину дверной цепочки, и впускал его, лишь получив разрешение от Вульфа.

Словом, Кремеру было нетрудно догадаться, что его ждали. Поэтому он уступил и прорычал уже не столь грозно:

– Я хочу поговорить с вами.

– Разумеется. – Вульф указал ему на красное кожаное кресло, которое только что освободила Черри. – Присаживайтесь.

– Не здесь. С глазу на глаз.

Вульф покачал головой:

– Мы только зря потратим время. Я хочу покончить с этим делом как можно быстрее. Сами видите, сэр, что не стоило врываться сюда и командовать, словно вы не в гостях, а у себя дома. Если желаете, можете уйти и захватить с собой любого из присутствующих, на арест которого у вас имеется ордер. Или присаживайтесь, и я скажу вам, кто убил Курта Боттвайля. – Вульф ткнул пальцем в сторону. – Ваше кресло.

Круглая физиономия Кремера, раскрасневшаяся больше обычного на морозном воздухе, стала пунцовой. Инспектор оглянулся по сторонам, закусил губу, потом решительно прошагал к красному креслу и уселся в него.

Глава восьмая

Я прошел к своему столу, а Вульф обвел глазами гостей. Сол занял место сзади, а Стеббинс сел в соседнее кресло, вплотную к нему. Марго пробралась между миссис Джером, Лео и Эмилем Хетчем и уселась рядом со мной, а Черри и Эл Кирнан сидели чуть поодаль от остальных, держась особняком. Хетч прикончил водку и поставил стакан на пол, тогда как Черри и Джеромы потягивали свои коктейли из высоких бокалов.

Вульф посмотрел на Кремера и заговорил:

– Должен признаться, я слегка поторопился. В данную минуту я еще не в состоянии назвать вам имя убийцы. Пока я располагаю только гипотезой, но скоро смогу предъявить доказательства – и предъявлю! Но сначала я ознакомлю вас с кое-какими фактами. Полагаю, вам известно, что за последние два месяца мистер Гудвин довольно часто общался с мисс Дики. По его словам, она изумительно танцует.

– Да. – Голос Кремера проскрежетал, как наждачная бумага. – Это может подождать. Я хочу знать, посылали ли вы Пензера для того, чтобы…

– Узнаете, – оборвал его Вульф. – Я как раз к этому и клоню. Арчи, ответь, пожалуйста, о чем тебя просила мисс Дики вечером в понедельник и что случилось дальше?

Я прокашлялся.

– Мы танцевали в клубе «Фламинго». Она сказала, что вот уже в течение года Боттвайль обещает жениться на ней через неделю, но неделя все откладывается и откладывается, поэтому ей надоело и она хочет устроить маленькое представление. Она попросила, чтобы я раздобыл бланк разрешения на брак, внес в него наши имена и фамилии и передал ей. Она покажет бумажку Боттвайлю и поставит его перед выбором: сейчас или никогда. Во вторник мне удалось раздобыть такой бланк, я его заполнил, а в среду отдал мисс Дики.

Я замолчал. Вульф сразу спросил:

– А что случилось вчера днем?

– Она сказала мне, что бумажка сработала. Что лучшего нельзя было и ожидать. Минуту спустя в студию вошел сам Боттвайль. В показаниях помощнику окружного прокурора я сообщил о том, что, по словам Марго, Боттвайль обещал на ней жениться, но про фиктивное разрешение умолчал. Оно не имело никакого отношения к случившемуся.

– Мисс Дики сказала тебе, какая участь постигла это разрешение?

Значит, он решил выложить все начистоту! Я кивнул:

– По ее словам, Боттвайль разорвал его и выбросил обрывки в корзинку для бумаг, стоявшую возле его стола в кабинете. Накануне вечером. В четверг.

– Что ты сделал, когда после смерти мистера Боттвайля поднялся в его кабинет?

– Я высыпал содержимое корзинки на пол, потом, поочередно просматривая бумажку за бумажкой, вернул все в корзинку. Ни обрывка разрешения я не обнаружил.

– Ты уверен в этом?

– Да.

Вульф повернулся к Кремеру:

– У вас есть вопросы?

– Нет. Гудвин наврал в своих показаниях. Я займусь им позже. Сейчас я хотел бы…

Марго Дики взорвалась:

– Значит, Черри украла его! – Она выгнула шею и посмотрела поверх голов на Черри: – Признавайся, это твоя работа, дрянь ты этакая?

– Нет! – Голос Черри зазвенел от напряжения. Не сводя глаз с Вульфа, она пропищала: – Я больше не намерена ждать…

– Мисс Квон! – рявкнул Вульф. – Предоставьте это мне. – Он вновь обратился к Кремеру: – Другой факт. Вчера, как у нас было условлено, мы обедали вместе с мистером Боттвайлем в ресторане «Рустерман». Однажды мистеру Боттвайлю довелось отужинать за моим столом, и он хотел отплатить мне за гостеприимство. Незадолго до выхода из дому он позвонил мне и попросил об одолжении. Он сказал, что страшно занят и может на несколько минут опоздать, но ему срочно нужны белые хлопчатобумажные перчатки, мужские, среднего размера. Он спросил, не затруднит ли меня по пути в ресторан заскочить в какой-нибудь магазин и купить такие перчатки. Признаться, мне его просьба показалась странной, но ведь мистер Боттвайль и был странным человеком. Поскольку мистер Гудвин уехал по своим делам, а я предпочитаю не прибегать к услугам такси, я нанял машину в агентстве Бакстера, и шофер порекомендовал мне магазин на Восьмой авеню между Тридцать девятой и Сороковой улицами. Мы заехали туда, и я купил перчатки.

Глаза Кремера превратились в узенькие щелочки. Настолько узенькие, что за ними даже не угадывался цвет его глаз. Инспектор явно не поверил ни единому слову Вульфа, что показалось мне чертовски несправедливым, поскольку несколько слов правды в его рассказе все же содержалось.

Вульф продолжил:

– В ресторане я передал перчатки мистеру Боттвайлю. И он объяснил, не вдаваясь в подробности, зачем они ему понадобились. По его словам, он решил помочь какому-то бродяге, которого увидел в парке на скамейке, и нанял его, чтобы бродяга разливал гостям напитки на рождественской вечеринке, переодевшись Санта-Клаусом. А перчатки потребовались, чтобы не пугать гостей. Руки у бродяги были совершенно непрезентабельны. Вы качаете головой, мистер Кремер?

– Еще бы, черт побери! Будь это правдой, вы бы давно сообщили в полицию. Не вижу, что могло вас удержать. Ладно, заканчивайте.

– Одну минуту. В полицию я не сообщил только потому, что был уверен: убийцу вот-вот схватят. Очевидно, бродяга удрал из-за того, что насмерть перепугался. Других причин быть не могло. Ведь он не знал ни про банку с цианистым калием, хранившуюся в мастерской, ни про привычку Боттвайля прикладываться к перно, не говоря уж обо всем остальном. К тому же, насколько вам известно, я не люблю вмешиваться в дела, которые не вызывают у меня интереса и не имеют ко мне ни малейшего отношения. Впрочем, вам ничего не стоит проверить мои слова. Официанты «Рустермана», шофер нанятого автомобиля, продавцы магазина, где я купил перчатки, подтвердят, что я говорю чистую правду.

– Но теперь-то вы мне это рассказываете!

– Да, – невозмутимо ответил Вульф. – Я узнал от мистера Гудвина, что вы всецело сосредоточились на поисках сбежавшего Санта-Клауса, и понял, что вам не составит труда найти по описанию человека, который купил перчатки. Моя внешность, конечно, не уникальна, но и не вполне обычна, так что вам бы не понадобилось много времени, чтобы напасть на мой след. Меня затаскали бы по допросам. Поэтому я предпочел рассказать вам про этот случай сам, чтобы выдержать ваши упреки, но не подвергаться в дальнейшем унижениям и нервотрепке. Впрочем, у меня было еще одно большое преимущество: я знал, что человек, изображавший Санта-Клауса, не убийца. И я решил этим воспользоваться. Для этого мне требовалось предварительно побеседовать с одним из тех, кто здесь сидит. И мне это удалось. Мисс Квон была здесь вчера, и мы поговорили.

– Почему именно мисс Квон?

Вульф предостерегающе приподнял руку:

– Когда я закончу, вы сами решите, насколько это важно. Мы поговорили про ее сослуживцев, про их взаимоотношения. И я поверил, что мистер Боттвайль и в самом деле решил жениться на мисс Квон. Вот и все. А сегодня утром я приступил к активным действиям. Пока мистера Гудвина допрашивали в конторе окружного прокурора, я вызвал мистера Пензера. Мы беседовали около часа, после чего он отправился выполнять мои поручения. Первое из них заключалось в том, чтобы выяснить, опустошал ли кто-нибудь злополучную корзинку для бумаг после разговора мистера Боттвайля с мисс Дики в четверг вечером. Насколько вам известно, в сыскном деле мистеру Пензеру равных почти нет. Узнав у мисс Квон имя и адрес уборщицы, он разыскал ее и выяснил, что в последний раз корзинку вытряхивали около шести часов вечера в четверг. Тем временем я…

– Черри забрала их… Обрывки, – вставила Марго.

Вульф не обратил на нее внимания.

– Тем временем я обзвонил остальных заинтересованных лиц: мисс Джером и ее сына, мисс Дики, мисс Квон, мистера Хетча и мистера Кирнана – и пригласил их собраться у меня в четверть седьмого. Я сказал всем, что мистер Гудвин якобы располагает определенными сведениями, которые собирается передать в полицию, что не соответствовало действительности, в то время как мне представляется целесообразным сначала побеседовать с ними.

– Говорил же я вам! – пробормотал Хетч.

Вульф пропустил и эти слова мимо ушей.

– Второе поручение мистеру Пензеру заключалось в следующем. Он должен был доставить кое-какие послания. Сегодня утром он сам написал их под мою диктовку на листах обыкновенной бумаги, которые потом разложил по конвертам с надписанными адресами. Все послания были абсолютно идентичны. В них говорилось:

Переодеваясь вчера, я заметил Вас через щелку в двери и увидел, что́ Вы сделали. Хотите, чтобы я сообщил об этом в полицию? Будьте сегодня вечером в 18.30 возле справочной вокзала Гранд-Сентрал. Я подойду к Вам и произнесу пароль: «Святой Ник».

– Черт побери! – изумился Кремер. – Так вы признаетесь в этом?

Вульф кивнул:

– Я заявляю об этом во всеуслышание. Все послания были подписаны «Санта-Клаус». Мистер Пензер сопровождал посыльного, который доставлял их, и лично убедился, что каждое письмо попало в нужные руки. Заметьте, я вовсе не тыкался вслепую, как вам могло показаться. Если один из этих людей задумал отравить Боттвайля, то яд, скорее всего, подбросили в бутылку как раз тогда, когда бродяга облачался в костюм Санта-Клауса. Мисс Квон сказала мне – и уж наверняка поведала вам, – что мистер Боттвайль всегда пропускал глоточек перно после обеда. Поскольку никто заранее не знал, что на вечеринке появится Санта-Клаус, весьма вероятно, что убийца поверил бы в то, что за ним наблюдали, и, конечно, не посмел бы уклониться от встречи с автором послания. Так что, сами видите, основания надеяться на то, что кто-то клюнет на мою наживку, были весьма серьезные. Вопрос состоял только в одном: кто именно?

Вульф остановился, чтобы налить себе пива. Я заподозрил, что он умышленно выжидает, не попытается ли кто-нибудь возразить или оправдаться. Однако все молчали, даже Кремер словно воды в рот набрал. Все сидели и напряженно смотрели на Вульфа. Я же думал о том, насколько ловко он опустил одну подробность: Черри Квон наверняка не получила послание от Санта-Клауса. Она слишком много про него знала.

Отставив бутылку в сторону, Вульф обратился к Кремеру:

– Конечно, был риск, что сразу несколько получателей письма обратятся в полицию и вы заподозрите тут какой-то розыгрыш. Но даже и тогда вы захотели бы выяснить, кто его затеял, и приказали бы присмотреть за человеком, отправившимся на встречу с Санта-Клаусом. К вам мог обратиться любой из них, за исключением убийцы. Только убийца отправился бы на вокзал, не уведомив полицию о послании. Таким образом, если один этих шестерых подсыпал яд в бутылку и мог быть замеченным Сантой в кабинете Боттвайля, то разоблачение последовало бы неизбежно. Сол, теперь ты можешь доложить о том, что случилось дальше. Ты ведь вел наблюдение за справочной?

Все головы дружно повернулись к Солу Пензеру, который кивнул:

– Да, сэр. Я вел наблюдение с двадцати минут седьмого. Мне понадобилось три минуты, чтобы засечь троих сотрудников уголовной полиции, которые рассредоточились по всему залу. Не уверен, узнали они меня или нет. В шесть двадцать восемь я увидел Альфреда Кирнана, который подошел к справочной и остановился футах в десяти от нее. Я уже собрался было подойти и вступить с ним в разговор, как вдруг увидел Марго Дики, которая вошла со стороны Сорок второй улицы. Она направилась к справочной, остановилась футах в тридцати от нее и стала оглядываться по сторонам. Следуя вашим распоряжениям на тот случай, если придет не один человек, а больше, в том числе мисс Дики, я приблизился к ней и произнес: «Святой Ник». Она спросила: «Кто вы такой и что вам от меня нужно?» Я сказал: «Прошу прощения, я сейчас вернусь», а сам оставил ее, подошел к Альфреду Кирнану и сказал: «Святой Ник». В ту же секунду он поднес руку к уху, и меня окружили те трое, которых я уже узнал. Потом подоспели еще двое, а следом за ними – сержант Стеббинс и инспектор Кремер. Я боялся, что мисс Дики попытается сбежать, и она даже рванулась было в сторону, но полицейские, которые видели, как я подходил к ней, преградили ей путь.

Сол остановился, потому что сидевший рядом с ним Пэрли Стеббинс вдруг встал, шагнул в сторону и остановился за спинкой кресла, в котором располагалась Марго Дики. Мне это показалось излишним, поскольку сам я сидел на расстоянии вытянутой руки от нее и мне ничего не стоило схватить Марго, если бы ей вдруг вздумалось сорваться с места. Впрочем, Пэрли всегда наплевательски относился к чужим чувствам, особенно к моим.

Сол подвел итоги:

– Естественно, меня заинтересовала прежде всего мисс Дики. Ведь полицейские набросились на меня по сигналу, полученному от Кирнана. Но мисс Дики уже была у них в руках, так что я не волновался. Нас отвели в комнату позади камеры хранения, и принялись меня допрашивать, но я строго придерживался ваших распоряжений. Я сказал, что не стану отвечать ни на какие вопросы и вообще не раскрою рта, пока нас не доставят к Ниро Вульфу, мотивируя это тем, что выполнял ваши приказы. Когда они поняли, что я твердо стою на своем, нас погрузили в две полицейские машины и привезли сюда. Что-нибудь еще?

– Нет, – сказал Ниро Вульф. – Приемлемо. – Он повернулся к Кремеру: – Я полагаю, что мистер Пензер верно оценил действия мистера Кирнана? Тот подал вашим людям сигнал? Значит, мистер Кирнан обратился к вам и рассказал о полученном послании?

– Да.

Кремер достал из кармана сигару и мял ее пальцами. Я подметил, что он почти всегда поступает так в тех случаях, когда испытывает острое желание задушить Вульфа.

– И не он один. К нам пришли еще трое: миссис Джером, ее сын и Хетч.

– А мисс Дики – нет?

– Нет. Как и мисс Квон.

– Мисс Квон, судя по всему, боролась с собой, и я ее понимаю. Вчера вечером она пожаловалась мне, что, по ее мнению, представления полиции об азиатах слишком примитивны. Что же касается мисс Дики, то я вовсе не удивлен. По причине, которая вас не касается, я даже удовлетворен. Как уже говорилось, по словам мисс Дики, Боттвайль разорвал разрешение на брак и выбросил обрывки в корзину для бумаг, однако мистер Гудвин не нашел их там, хотя корзину не вытряхивали с четверга. Трудно представить, зачем кому-то могло понадобиться вынимать обрывки из корзины. То есть мисс Дики, скорее всего, солгала. Тогда и все остальное, сказанное мисс Дики мистеру Гудвину, вызывает сомнение. – Вульф отпил пива и продолжил: – Зачем ей понадобилось вводить мистера Гудвина в заблуждение и говорить, будто Боттвайль собирается на ней жениться? На первый взгляд это довольно глупо, ведь мистер Гудвин неминуемо узнал бы правду. Однако если она знала, что Боттвайль скоро умрет, это уже не кажется глупостью. Особенно если она успела подсыпать яд в бутылку. В этом случае у мисс Дики отсутствовал бы мотив для убийства. Думаю, мы можем смело предположить, что в четверг вечером Боттвайль сказал мисс Дики о своем решении жениться вовсе не на ней, а на мисс Квон. Тогда в голове мисс Дики и возникла мысль о том, чтобы убить его. Должен признать, что она, скорее всего, осталась бы безнаказанной, если бы не неожиданные осложнения, вызванные появлением Санта-Клауса и не мое последующее вмешательство. Вы хотите что-нибудь сказать, мисс Дики?

Кремер вскочил с кресла и рявкнул:

– Не отвечайте! Теперь распоряжаюсь я!

Но Марго заговорила:

– Черри забрала обрывки из корзины. Это она убила его! Она!

Она попыталась встать, но Пэрли схватил ее за руку, а Кремер, шагнув к ней, сказал:

– Вы пришли на встречу с шантажистом, а не она. Проверь ее сумочку, Пэрли. Я за ней слежу.

Глава девятая

Черри Квон снова сидела в красном кожаном кресле. Остальные ушли, и мы остались втроем: Черри, Вульф и я.

Надевать на Марго Дики наручники не стали, но, выходя, Пэрли держал ее за руку, а Кремер шел сзади. Сол Пензер, уже не арестованный, попросил разрешения уехать и получил его. Первыми же ушли миссис Джером и Лео. Кирнан предложил проводить Черри домой, но Вульф возразил, сказав, что должен переговорить с ней с глазу на глаз. В итоге Кирнан и Хетч ушли вдвоем. Видимо, сказалось рождественское настроение. Ведь Хетч, заявив, что презирает всех этих людишек, не делал никаких исключений.

– Вы меня не послушались, – прочирикала Черри, пристально глядя на Вульфа.

– Да, – согласился Вульф, – но я своего добился. К тому же вы упустили одну возможность: вы ведь могли сами убить Боттвайля. А вот я ее не упустил. Разумеется, в сложившихся обстоятельствах я не мог отправить вам такое же послание, как и всем остальным. Но если бы моя выдумка не сработала и никто из них не явился на вокзал, я убедился бы, что убийца вы, и принял меры, чтобы изобличить вас.

Черри удивленно расширила глаза:

– Вы и в самом деле подумали, что я способна убить Курта?

– Разумеется. Женщина, пытавшаяся шантажировать меня и склонить к тому, чтобы я сфабриковал улики для ложного обвинения, способна на все. Кстати об уликах. Теперь, когда вина мисс Дики установлена, мистер Кремер, безусловно, раскопает все недостающие доказательства. Как раз об этом я и собирался с вами поговорить. Вас всех будут допрашивать, долго и неоднократно. Для вас…

– Ничего бы этого не случилось, если бы вы послушались меня, – заявила Черри. – Никаких других доказательств им бы уже не потребовалось.

– Я предпочитаю действовать собственными методами, – ответил Вульф. – Для вас все это будет тяжелым испытанием. Вас станут дотошно расспрашивать про вчерашний разговор с Боттвайлем за завтраком. Вы можете ненароком обмолвиться, что он рассказал вам про Санта-Клауса. Тогда уже вас в покое не оставят. Я настоятельно советую вам не совершить такую ошибку. Даже в том случае, если вам поверят, личность Санта-Клауса не представляет для них интереса, поскольку убийца уже схвачен. Если же кто-то осмелится нагрянуть ко мне с подобными обвинениями, я сумею от них отделаться, будьте уверены. – Он приподнял руку увещевающим жестом. – Закончится все тем, что вам не поверят. Они решат, что вы сами это выдумали с какой-то непонятной коварной целью, тем паче что вы азиатка, а у нашей полиции весьма примитивные представления об азиатах. Так что, давая вам этот совет, я руководствуюсь не только своими интересами, но и вашими. Думаю, вы поступите мудро, если забудете про Санта-Клауса.

Черри смотрела на него в упор, не отрываясь.

– Я люблю поступать мудро, – сказала она.

– Не сомневаюсь, мисс Квон.

– Но я по-прежнему считаю, что вам следовало меня послушаться. Впрочем, теперь поздно. Что-нибудь еще?

– Нет, – покачал головой Вульф.

Черри посмотрела на меня, и мне понадобилась целая секунда, чтобы понять, что она улыбается. Я решил, что ничем не рискую, если улыбнусь в ответ, и оскалился. Черри встала и подошла ко мне с протянутой рукой. Я тоже встал и пожал ее руку. Она задрала голову, посмотрела на меня и сказала:

– Я бы хотела попрощаться за руку с мистером Вульфом, но знаю, что он этого не выносит. Мне кажется, мистер Гудвин, что служить у такого умного человека, как мистер Вульф, огромное удовольствие. Он невероятно умен. Я счастлива, что побывала здесь. А теперь я с вами прощаюсь.

Она повернулась и быстро вышла.

Пасхальный парад

Глава первая

Я развернулся на своем вращающемся стуле, чтобы оказаться лицом к Ниро Вульфу, который восседал за письменным столом необъятных размеров. Вперив в Вульфа исполненный справедливого негодования взгляд, я произнес речь:

– Не выгорит. Попросили бы вы меня слямзить что-нибудь и вправду ценное – вроде алмаза «Кохинур», – я бы еще подумал. Но вырвать орхидею? Нет уж, увольте. За жалованье, что вы мне платите, я исправно разбираю вашу почту, веду переписку и докучаю приличным людям, порой даже исподтишка слежу за ними. Я палю из револьвера или же палят по мне. Я вечно ошиваюсь тут рядом и терплю ваше занудство вкупе с сотней других недостатков. В случае надобности помогаю вам с Теодором в оранжерее. Бессовестно лгу и вешаю лапшу на уши инспектору Кремеру и сержанту Стеббинсу – как при надобности, так и без оной. Иногда, в случае крайней необходимости, спешу на подмогу Фрицу. Отвечаю на телефонные звонки… Я могу продолжать до бесконечности. Но я ни за какие коврижки не сорву орхидею с груди женщины во время пасхального шествия. Всему есть предел…

– А я тебя и не просил, – огрызнулся Вульф и погрозил мне толстым, как сарделька, пальцем. – Ты предположил, будто я клоню к этому, но ошибся. Я только сказал, что хотел бы подобрать для этого щекотливого поручения подходящего человека: ловкого, изобретательного, осторожного, решительного и надежного. Умеющего держать язык за зубами.

– Следовательно, меня, – настаивал я.

– Пф! Согласен, ты удовлетворяешь моим условиям, но ты отнюдь не единственный в своем роде. Я заплачу сто долларов сразу, еще сто – в случае успеха и вдобавок покрою все расходы, если возникнут непредвиденные осложнения.

Я приподнял брови:

– Однако! Пусть я не единственный, но вот орхидея, судя по всему, и впрямь уникальна.

– Так и есть. – Огромная туша весом в одну седьмую тонны подалась вперед, переместившись ближе к краю просторного сиденья сделанного по особому заказу кресла. – Мистер Миллард Байноу вывел ванду – розовую, как фламинго. Причем розовые не только лепестки венчика, но и чашелистики! Ровные – без крапинок, оттенков или оторочек.

– Ура! Да здравствует фламинго!

– Но я не верю. Я узнал об этом от мистера Льюиса Хьюитта, которому рассказал о гибриде его садовник, со слов садовника мистера Байноу, но не верю ни капельки. Сам знаешь, я потратил долгие годы, скрещивая разные виды ванды, чтобы вывести розовый гибрид, но лучшее, чего я добился, это розово-лиловый гибрид ванды Петерса и фуксиновый ванды Сандера. А поскольку я не верю, то должен увидеть ее собственными глазами!

– Так позвоните Байноу и договоритесь о встрече. По делам вы из дому не выходите, но в данном случае речь идет не о деле, а об остром приступе неизлечимой зависти. Я составлю вам компанию, чтобы посмотреть, как перекосится ваша физиономия, когда вы…

– Я уже звонил ему! Он любезно пригласил меня к себе на Лонг-Айленд, чтобы я мог в любое удобное мне время ознакомиться с его коллекцией, но отрицал, что располагает розовой вандой, так что я ее не увижу. По словам мистера Хьюитта, Байноу намеревается выставить ее в полном блеске на Международном цветочном салоне в будущем году. Я столько ждать не могу. Кроме самого мистера Байноу, его жены и садовника, никто розовую ванду не видел. Но, опять же по словам мистера Хьюитта, жена вытянула из мистера Байноу разрешение украсить орхидеями туалет, в котором появится на пасхальном параде. Перед парадом они отстоят пасхальную службу в церкви Святого Фомы. Вот тогда-то и представится возможность если не исследовать гибрид, то хотя бы полюбоваться цветками.

– Как же, – живо согласился я. – Вы никогда еще не бывали на пасхальном параде, так что отведете душу. Только вам нужны новые костюм и шляпа, а до Пасхи всего пять дней…

Я прикусил язык, поскольку Вульф реагировал на мои слова совершенно не так, как ему полагалось. Вместо того чтобы ожечь меня испепеляющим взглядом, или рыкнуть, или и ожечь и рыкнуть сразу, он внимательно слушал и задумчиво кивал, как будто предстоящая толкотня локтями и другими частями тела в пасхальной сумятице с братьями по разуму на Пятой авеню ничуть не претила ему. Воистину зависть облагораживает человека.

– Нет, не выйдет, – провозгласил Вульф. – Если бы я сумел на протяжении всей службы стоять прямо перед ней и разглядывать цветы… – Его плечи чуть приподнялись и вновь опустились. – Нет. Я должен рассмотреть их без помех. Под лупой. Хотя бы один цветочек. Ты отказался. Сол тоже не согласится. Орри?

Я помотал головой:

– Сомневаюсь. За две сотни он за это не возьмется. Разве что даром, в качестве личного одолжения вам.

Вульф скорчил гримасу:

– Я не стану просить его об одолжении.

– Хорошо. Поместить объявление в газете? Просьба откликнуться опытного похитителя орхидей? На это времени уже нет. Хотите, чтобы я подыскал подходящего проходимца?

– Да.

– Тогда я порыщу вокруг. Есть у меня на примете одна кандидатура, даже две. Но не вздумайте сулить ему награду за дополнительные осложнения. Если таковые возникнут, это его сложности. Сотнягу за риск и еще сотнягу, если ему удастся заполучить побег или хотя бы его приличную часть. Согласны?

– Да. – Вульф нахмурился. – А вдруг он потерпит неудачу? – Он исподлобья воззрился на меня. – У тебя есть фотоаппарат для цветной съемки.

– У вас есть, – поправил я. – Вы за него заплатили. Но я пользуюсь им при случае, вы правы.

– Считай, что сейчас как раз подвернулся такой случай. Воскресенье – твой выходной, когда мы не ведем важного расследования. Но я бы предложил, чтобы в этот раз ты взял выходной в другой день. Я полагаю, во время этого столпотворения на Пятой авеню будет несколько дюжин людей с фотоаппаратами?

– Не дюжин. Несколько тысяч.

Вульф поднял руку ладонью вверх:

– Так что?

– Что ж, – задумчиво промолвил я, – должен признать, что Орри мог бы завалить это дело. А вот я, скорее всего, сумею щелкнуть пару кадров. Правда, не уверен, что цвет получится натуральным. С розовым можно намучиться. Но, увы, ничего не выйдет. Вы сами признали, что воскресенье – мой выходной. Я мог бы пожертвовать им только в качестве личного одолжения вам, но вы же не станете просить об одолжении. Так что мне очень жаль.

– Вношу уточнение. Есть только четыре человека, к которым я могу обратиться с просьбой о личном одолжении. Орри в их число не входит. Ты входишь.

– О, тогда другое дело. Только зовите меня «мистер Гудвин».

Вульф стиснул зубы.

– Мистер Гудвин, – процедил он, – я прошу вас о личном одолжении.

Поразительно все-таки, сколь низко способны пасть завистники!

Глава вторая

В пасхальное воскресенье погодка выдалась не ахти, хотя случалось и похуже. Когда незадолго до полудня я вышел из нашего старого особняка, косые солнечные лучи освещали только противоположную сторону Западной Тридцать пятой улицы. Поэтому, чтобы хоть немного прогреть косточки, я перешел на другую сторону. С Ист-Ривер дул довольно свежий бриз, но не такой пронизывающий, как я ожидал, так что я даже позволил себе роскошь расстегнуть пальто. Не подумайте, что я вырядился по случаю Пасхи, вовсе нет – просто оделся поудобнее и повесил на шею «центрекс», который болтался наготове на длинном ремешке.

Свернув на Пятую авеню, я без помех двигался по ней пять кварталов, однако к библиотеке слетелась уже изрядная стая ранних пташек, и мне пришлось немного поработать локтями. Чем дальше, тем гуще становилось скопище народу. И я невольно порадовался, что вышел не впритирку. Ведь мы с Мурлыкой уговорились встретиться перед церковью Святого Фомы в половине первого.

Хотя я знаю его настоящее имя и адрес, для вас он останется Мурлыкой. Большего этот тип не заслужил. Мы совершили ошибку, посулив ему две сотни – одну вперед, вторую по выполнении. Его красная цена – пара двадцаток. От слишком большой суммы у него могли затрястись руки, но, увы, я должен был подчиниться распоряжению босса.

Я тщательно растолковал Мурлыке задание, показал фотоснимки Милларда Байноу и его жены и даже познакомил с вандой, вручив ему экземпляр. Конечно, не «розовый фламинго», а цветок из коллекции Вульфа. Ведь наверняка в людском потоке отыщется несколько дюжин женщин, украсивших себя орхидеями. Если не вандами, то уж на худой конец каттлеями, лелиями или калантами. Ну и вдобавок, чтобы Мурлыка не промахнулся, я должен был подать ему условный сигнал.

К тому времени как я добрался до собора Святого Патрика, на пересечении Пятой авеню с Пятидесятой улицей, откуда мне оставалось проталкиваться всего три квартала до Святого Фомы, уже не только тротуары, но и вся проезжая часть была запружена разодетыми двуногими. Удивительно, но некоторые из них выглядели довольными и даже счастливыми.

Будь у меня в запасе капелька времени, я бы непременно остановился, чтобы поглазеть на губы, вымазанные самыми невообразимыми помадами, дурацкие шляпы и кричащие галстуки, но за неимением времени я продолжал протискиваться вперед, извиваясь, как червяк.

Протолкавшись к краю тротуара напротив церкви Святого Фомы, я уже начал подумывать, не прийти ли мне сюда по собственному почину на следующую Пасху, если удастся раздобыть рыцарские доспехи по сходной цене. В противном случае полюбоваться на любопытное зрелище мне не дадут: едва свернув на Пятьдесят вторую улицу, я удостоился мощнейшего тычка под ребра от шестифутовой амазонки в лиловом костюме.

Я вытянул собственные шесть футов, приподнявшись на цыпочках, и приметил Мурлыку, который спасался от людского потока, угнездившись в нише сбоку от церковных врат. Росточка он был небольшого – до шести футов недотянул дюймов пять, – но того, что я увидел, оказалось достаточно, чтобы понять: полученная им в качестве аванса сотня ухнула коту под хвост.

Мурлыка красовался в новом пальто из серого твида и роскошной серой шляпе с лихо заломленными полями. Воистину не угасает дух подлинных ценителей пасхальных парадов, подумал я и, перехватив взгляд Мурлыки, приветственно растянул губы. Проталкиваться к нему надобности не было: Мурлыка получил замечательный инструктаж.

Я огляделся по сторонам в поисках тактически выгодной позиции, откуда мог без помех щелкать выходящий из церкви люд. Обнаружилась таковая в двух шагах от меня. На самом краю тротуара торчал деревянный ящик высотой дюймов шестнадцать. Как раз то, что мне требовалось.

Одна беда: ящик был уже занят. На него взгромоздилась молодая женщина, одетая в светло-коричневое шерстяное пальто с пояском и следившая за толпой в видоискатель фотоаппарата.

Я легонько ткнул мизинцем ее локоть и в ответ на недоуменный взгляд лучезарно улыбнулся, вложив в широкий оскал все свое радушие. Впрочем, особо напрягаться мне не пришлось. Женщина оказалась прехорошенькая.

– Скажите, – обратился к ней я, – вам приходилось прежде стоять на одном ящике с пэром королевских кровей?

– Конечно, – заявила она. – Тысячу раз. Не мешайте мне, я занята.

И женщина вернулась к своему занятию.

Я повысил голос:

– Но вы никогда не стояли на ящике бок о бок с принцем крови. И это ваш единственный шанс. Моя бабушка, вдовствующая королева, сейчас соизволит лично выйти из церкви. Я должен запечатлеть сей бессмертный миг. Не беспокойтесь, я встану на самый краешек и постараюсь не дрыгать конечностями.

Она посмотрела на меня сверху вниз:

– Мне, право, больно вам отказывать, ваше высочество, но это не мой ящик. Мне одолжил его шеф, и он…

– Эй, Арчи Гудвин!

Голос донесся сзади, так что мне пришлось обернуться. В двух шагах дальше по тротуару я увидел сразу несколько таких ящиков. Эти постаменты облюбовали какие-то типы с фотоаппаратами. Тот, что окликнул меня и теперь глупо ухмылялся, стоял сразу на двух ящиках, опираясь правой ногой на один, а левой – на другой. Он раскрыл пасть и проквакал:

– Вы меня не помните?

– Отчего же, как раз помню. «Газетт». Джо. Джо Меррик… Нет, секундочку… Херрик! Джо Херрик. Это вы столь любезно одолжили ящик даме?

– Конечно. Разве можно отказать такой? Вы только посмотрите на нее!

– Уже имел удовольствие. Вы не возражаете, если я составлю ей компанию?

– Это ей решать. Я, конечно, предпочел бы сам составить ей компанию, но вы меня опередили. А что вы тут делаете? Где трупы?

– Никаких трупов. Я просто тренируюсь, чтобы не потерять форму.

Я повернулся к моей сопернице, чтобы сообщить о том, что договорился с боссом, но в эту секунду все как по команде вскинули фотоаппараты, нацелившись на выход из церкви, в котором показались люди. Служба закончилась.

Я оперся левой ногой о край ящика строптивой красавицы, оттолкнулся от асфальта и со свойственной мне ловкостью поставил правую ногу на край соседнего ящика, раскинув конечности, словно распластанный цыпленок. Поза не самая удобная и изящная, зато все видно и головы зевак не мешают.

Я бросил взгляд в сторону и удостоверился, что Мурлыка уже выбрался из ниши и пробился в передние ряды зрителей, толпившихся перед церковью Святого Фомы.

Вот они, голубчики, все как на подбор, на любые вкусы. Мужчины в праздничных тройках, визитках и костюмах свободного кроя, в цилиндрах и шляпах, больше половины без пальто. Женщины разодеты, как на балу: роскошные меха, украшения, платья, жакеты, манто, накидки, всевозможные шляпки.

Я щелкнул какую-то парочку, чтобы разогреть фотокамеру, и в следующий миг уже решил было, что засек свою цель. Однако я обознался. И мужчина был вовсе не Миллард Байноу, и в петлице у женщины при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не ванда, а фаленопсис.

И вдруг я увидел ее! Сомнения отпали. Она приближалась ко мне, сопровождаемая двумя мужчинами. Один, шедший по правую руку, был Миллард Байноу. Ее манто – не то соболь, не то длинношерстный хомячок или нечто в этом роде – распахнуто, а слева на груди красуется побег длиной дюймов десять с ярко-розовыми цветками. Сама женщина под стать цветку, без сомнения ярчайшая из всех, на кого я успел положить глаз за сегодняшний день.

По мере того как она приближалась, я отщелкивал кадр за кадром, но все это время в моем мозгу крутилась мысль: нельзя придумать лучшего аргумента для женитьбы на той, что моложе тебя на целых двадцать лет. Неудивительно, что Миллард Байноу перед ним не устоял.

Подав Мурлыке условный знак, я снова поднес фотоаппарат к глазам, из-за чего и пропустил все случившееся в следующие две секунды. Хотя за одно мгновение готов поручиться – то, в которое я нажал на кнопку, чтобы сделать очередной снимок.

Я предупредил Мурлыку, чтобы он ничего не предпринимал, пока все камеры нацелены на миссис Байноу (а по выходе из церкви это должно случиться с неизбежностью). Да и почетный эскорт с двух сторон не позволил бы ему совершить свою гнусную выходку.

Однако, судя по всему, мечты о второй сотне вскружили Мурлыке голову. Я заметил, что он пробирается вперед, поближе к жертве. Распознав в видоискателе его голову и руку, я увидел также руку мужчины, идущего по левую сторону от миссис Байноу: он пытался оттолкнуть Мурлыку.

Я тут же соскочил с ящиков и устремился вперед, намереваясь ухватить незадачливого воришку за фалды и оттащить прочь, но Мурлыка уже успел раствориться в толпе. Миссис Байноу выглядела расстроенной – даже закусила губу, а спутники наперебой задавали ей вопросы. Она помотала головой, что-то сказала мужу, и они продолжали идти в торжественной процессии. Побег с розовыми цветками красовался на прежнем месте.

Я оглянулся по сторонам и среди моря шляп и спин разглядел Мурлыку, который, прижимаясь к рельсам ограждения, крался следом за четой Байноу. Слабонервный охотник преследовал вожделенную добычу.

С моей стороны было бы верхом неосторожности попытаться вправить ему мозги при свидетелях, даже если бы у меня имелось что ему сказать. В любом случае мы условились, что злодействует Мурлыка строго в одиночку. Однако выступать безучастным наблюдателем мне не возбранялось, и я засеменил следом за процессией, держась примерно в восьми рядах шляп позади Мурлыки и рядах в пятнадцати позади преследуемого им трио.

Никто, похоже, никуда не спешил. Пятая авеню, сами понимаете, была закрыта для транспорта, но один из лимузинов Байноу наверняка поджидал нашу троицу на Мэдисон-авеню, так что времени у Мурлыки оставалось в обрез.

На перекрестке с Пятьдесят четвертой улицей процессия стала пересекать Пятую авеню и продвигалась довольно медленно, поскольку участники парада шли здесь только по трое в ряд. К тому времени как чета Байноу и их спутник достигли противоположного тротуара, Мурлыка уже подобрался к ним футов на восемь – десять. Я же предусмотрительно держался чуть поодаль.

Это случилось, когда они прошагали уже ярдов пятьдесят по Пятьдесят четвертой улице – примерно на полпути до Мэдисон-авеню. Толчея чуть поослабла, но народу все равно была тьма – яблоку упасть негде.

Мурлыка уже наседал троице на пятки, да и я не слишком отставал, как вдруг миссис Байноу резко остановилась, схватила мужа за руку и сдавленным голосом пролепетала: «Я больше не могу! Я не хотела… здесь, на улице… Я не могу дышать! Мил, ты…» Потом отпустила его руку, выпрямилась, напряглась, содрогнулась и рухнула как подкошенная. Спутники успели подхватить ее, но миссис Байноу забилась в конвульсиях и, вырвавшись из их рук, упала на тротуар.

И тут из кольца обступивших ее людей вылетел Мурлыка, сорвал с груди женщины орхидею и, опрометью кинувшись обратно, бросился бежать в сторону Мэдисон-авеню.

Мне оставалось только одно, что я и сделал: устремился следом за Мурлыкой. Во-первых, взбреди кому-нибудь в голову преследовать Мурлыку, вид уже начавшейся погони мог отвратить добровольца от этой затеи. Во-вторых, я просто воспользовался благоприятным предлогом, чтобы улизнуть.

Хотя я уже не пролетаю стометровку за 10,7 секунды, бегаю до сих пор прилично. Но и Мурлыка мчался, как перепуганный заяц, не чуя под собой ног. Когда он добежал до Мэдисон-авеню, я отставал шагов на десять.

Мурлыка завернул за угол и, не сбавляя хода, подлетел к остановившемуся такси, из которого как раз высаживались пассажиры. Он вцепился в ручку дверцы, но я уже был тут как тут. Мы кубарем влетели внутрь и плюхнулись на заднее сиденье.

Таксист повернул голову и лениво осведомился:

– Привидение встретили, что ли?

– Угу, – промычал я, пытаясь отдышаться. – Мой приятель никогда прежде не посещал церковь, а тут вот заглянул, но при виде певчих вдруг перепугался и дал деру. Дом девятьсот четырнадцать по Западной Тридцать пятой улице.

Таксист снова повернулся, оглядел всю улицу, поискав взглядом полицейских или иных преследователей, потом пожал плечами, хмыкнул, и мы покатили.

Когда мы проехали квартал, Мурлыка разинул было пасть, чтобы что-то сказать, но я пригвоздил его к сиденью свирепым взглядом, и он покорно заткнулся. У таксистов обычно острый слух, даже излишне острый, а мне бы не хотелось оставлять за собой лишние следы. Мы и без того уже влипли по самые уши. Поэтому таксисту так и не довелось что-либо услышать. Всю дорогу, вплоть до тех пор, пока машина не остановилась перед нашим старым особняком, ни один из нас не раскрывал рта.

Я первым преодолел семь ступенек крыльца, отпер своим ключом наружную дверь и впустил Мурлыку в прихожую. Отправив на вешалку пальто и шляпу, я повернулся к Мурлыке, чтобы принять его верхнюю одежду, но воришка не спешил с ней расставаться. Он осторожно запустил руку в левый карман пальто и бережно, держа стебель двумя пальцами, извлек из него розовую орхидею.

– Вот она, – гордо заявил он. – Выкладывайте башли. Я спешу.

– Попридержи лошадей, – сказал я. – Мне еще нужно достать наличные.

Пристроив на вешалку его пальто, шляпу на полку, я провел его в гостиную и велел ждать, а сам проследовал в кабинет.

Вульф восседал за столом, заваленным кусками воскресной газеты. Он придирчиво осмотрел меня, убедился, что я с пустыми руками, если не считать фотоаппарата, и рявкнул:

– Ну?

Я прошагал к своему столу, положил на него фотоаппарат и остался стоять.

– Да, сэр. Снимки у меня, орхидея у него. Но сперва я хотел бы…

– Где она?

– Минуточку! Он в гостиной, лелеет цветок и не желает с ним расставаться, пока не получит башли. Деньги по-вашему. А как только он их получит, немедленно улепетнет. Между тем возникли кое-какие сложности. Миссис Байноу упала на тротуар и билась в жесточайших конвульсиях, когда наш приятель подскочил к ней, сорвал с груди орхидею и задал стрекача. Это было настолько некрасиво, что я бы сам с удовольствием схватил его за шкирку и сдал ближайшему полицейскому. Однако меня удержала мысль, что миссис Байноу от моего джентльменского поступка никакого проку не будет, да и вы тут сидите, пуская слюнки. Словом, я побежал за ним. Поймай я его, привел бы сюда пешком. Но я догнал его в ту секунду, как он вскочил в такси. Никакого смысла…

– Я хочу посмотреть на орхидею!

– Подождите. Возможно, нам…

– У нас полно времени. Пусть зайдет сюда.

Мне пришлось уступить, потому что Вульф все равно меня не слушал. Я вернулся в гостиную и привел Мурлыку.

Когда он подошел к столу Вульфа и босс требовательно протянул руку, я решил, что Мурлыка не отдаст ему орхидею, пока не получит деньги, но я ошибся. Вульф свирепо рыкнул, как лев при виде свежего сочного мяса, и Мурлыка послушно протянул ему немного пострадавший, но не слишком помятый побег. Во всяком случае, не менее полудюжины цветков осталось неповрежденными.

Вульф осмотрел их все по очереди, потом достал лупу и, стиснув губы так, что они превратились в едва различимую полоску, принялся методично изучать розовые цветки.

Наконец он отодвинул кресло, встал и, бережно держа хрупкий побег за самый кончик, протопал в кухню, где у нас стояли холодильник и морозильная камера. Вскоре Вульф вернулся, уже без орхидеи, прошагал к столу, грузно уселся и провозгласил:

– Готов уплатить три тысячи долларов за это растение.

Я помотал головой:

– Я – пас. И нечего пожирать меня глазами. С меня хватит. Если хотите договориться с Мурлыкой – валяйте, но без меня. Прежде чем я расплачусь с ним, хотел бы подробно отчитаться, если вы, конечно, сумеете когда-нибудь взять себя в руки и выслушать меня.

– Пф! Я всегда держу себя в руках.

– Вы это кому-нибудь другому скажите. Только потом – сейчас нам некогда. Садись, Мурлыка.

Я уселся за свой стол и принялся отчитываться, не упуская ни единой подробности, что, впрочем, было довольно просто, поскольку ни одного длинного диалога мне пересказывать не пришлось – за их отсутствием. Похоже, Вульф внимал мне.

Закончил я так:

– Все зависит от того, что случилось с миссис Байноу. Насколько я могу судить, нельзя исключить даже эпилептический припадок. Если же дело нечисто и потребуется вмешательство полиции, то легавые в два счета выяснят, что парень, укравший орхидею, незадолго до того подскочил к миссис Байноу перед Святым Фомой. Опознать его для них дело плевое. Как вы считаете, проговорится Мурлыка, когда они его схватят? Наверняка. Рано или поздно, но, скорее всего, рано. Поэтому я считаю, что неплохо бы Мурлыке пожить у нас, пока мы не выясним, в чем дело. – Я посмотрел на свои наручные часы. – Прошло уже больше часа. Могу попробовать выкачать что-нибудь из Лона Коэна.

– Попробуй, – проговорил Вульф, хмуро глядя на меня.

Я развернулся на стуле, снял трубку и позвонил в «Газетт». Обычно мне удается застать Лона на месте. На сей же раз я ждал минут пять, прежде чем он подошел. Лон взял трубку и нетерпеливо пролаял, что страшно занят, чтобы я пошевеливался и не тянул кота за хвост.

– У меня только один вопрос, – сказал я. – Или два. Ты что-нибудь знаешь насчет миссис Миллард Байноу?

– Да. Она умерла. Из-за этого-то у нас и заваруха. А в прошлую среду ты приходил к нам в редакцию и разглядывал фотографии ее и супруга. Ты тут замешан? Или Ниро Вульф? Признавайся.

– Пока я просто проявляю любопытство, так что этот звонок не для печати. Как только мы займемся этим делом – если мы им вообще займемся, – я про тебя не забуду. Где и когда она умерла и что послужило причиной смерти?

– На тротуаре, на Пятьдесят четвертой улице, между Мэдисон-авеню и Пятой авеню, примерно час назад. Причину я пока не знаю. Тело увезли в морг, и на вскрытие приехал сам комиссар полиции, не говоря уж о прочих. Так ты расколешься или нет?

– Я же сказал, что просто любопытствую. У меня свербит в одном месте. Но ты можешь звонить мне каждый час и спрашивать.

Лон пригрозил, что, конечно, так и сделает, поскольку больше ему все равно заняться нечем, и положил трубку. Я повернулся к Вульфу и сообщил свежие новости. Стоило мне закончить, как Мурлыка вскочил с кресла и остановился посреди кабинета, поочередно стреляя маленькими глазками то в меня, то в Вульфа.

– Отдайте мои деньги! – Голос его почти сорвался на визг. – Они мне нужны, ясно? – Его сотрясала мелкая дрожь. – Какого черта?

Я поднялся, шагнул к нему и дружески потрепал по плечу.

– Успокойся, Мурлыка, – сказал я и повернулся к Вульфу: – Я познакомился с этим джентльменом пару лет назад в связи с одним из наших дел и оказал ему небольшую услугу, однако, что я собой представляю, он толком не знает. А уж тем более – вы. Он подозревает, что мы его подставили и хотим сделать козлом отпущения. Неудивительно, что бедняга до смерти перетрусил. Возможно, он излишне пуглив, но это стреляный воробей, который прекрасно понимает: никто не станет беспокоить комиссара полиции по пустякам в пасхальное воскресенье. Мы это тоже понимаем. Ставлю десять против одного, что миссис Байноу убили. А раз так, они найдут Мурлыку, а через Мурлыку – меня и, следовательно, вас.

Вульф свирепо воззрился на меня.

– Проклятье! – буркнул он.

– Совершенно верно, – согласился я. – Так что сами видите, у вас с Мурлыкой возникли кое-какие осложнения, не говоря уж обо мне. Вы его наняли с моей помощью, чтобы совершить мелкую кражу. Для газет эта история – сущий клад. Кражу-то Мурлыка совершил, но в довершение всех бед теперь свято убежден, что мы заманили его в ловушку и чуть ли не хотим повесить на него убийство. Он настолько запаниковал, что не в состоянии прислушиваться к голосу разума. Но вы можете предъявить что-нибудь повесомее, чем голос разума.

– А не мог он сам воспользоваться случаем, чтобы свести с ней счеты? Когда подскочил к ней в первый раз?

– Нет. Это исключено. Я все видел собственными глазами. И с какой стати? Нет, выбросьте это из головы. К тому же я его знаю. Это не его стиль.

– Кто он? Как его зовут?

– Зовите его Мурлыка. Ему так больше нравится.

– Отдайте мои деньги! – прохныкал Мурлыка. – Мне больше ничего не нужно.

Вульф изучающе посмотрел на него, вдохнул и медленно выдохнул.

– Вы должны понять, сэр, – изрек он, – что все это может оказаться бурей в стакане воды. Вполне возможно, что миссис Байноу умерла естественной смертью.

– Отдайте мои деньги, – уныло повторил Мурлыка.

– Непременно. Но ведь миссис Байноу могли и убить, а в этом случае полиция проведет самое тщательное расследование. Вскоре нас известят. И если окажется, что ее убили, то я влип. Даже при лучшем раскладе я не хотел бы прочитать в газетах, что Ниро Вульф нанял человека для того, чтобы тот украл цветок. А тут он сорвал цветок с груди умирающей женщины. Вы хотите получить свои деньги. Если я отдам их вам и вы уйдете отсюда, что случится? Либо вы потратите их на то, чтобы скрыться от полиции, – малопривлекательная перспектива для вас. Либо сразу добровольно явитесь в полицию и выложите им все как на духу – малопривлекательная перспектива для меня. – Вульф снова вздохнул и продолжил: – Поэтому я не собираюсь отдавать вам деньги… Подождите! Выслушайте меня. Я не отдам вам деньги сейчас. На третьем этаже этого дома есть удобная и просторная комната, а моему повару нет равных во всем Нью-Йорке или даже во всей Америке. Если вы поселитесь в этой комнате, не будете ни с кем общаться и не покинете моего дома до тех пор, пока я не позволю, я уплачу вам не только сто долларов, но еще и по десять долларов за каждый день, что вы здесь проведете.

В течение следующей минуты Мурлыка трижды раскрывал рот, чтобы что-то сказать, но всякий раз его захлопывал. Нагрузка крохотному мозгу выпала непосильная. Когда наконец он в последний раз разлепил уста и заговорил, то обратился не к Вульфу, а ко мне.

– Что это за тип? – грубо спросил он.

Я ухмыльнулся.

– Он может обвиться вокруг тебя, как удав, и удушить кольцами, Мурлыка, – поведал я. – Но он слишком чванлив и самовлюблен, чтобы надуть человека, не говоря уж о такой мелкой сошке, как ты. К тому же если ты веришь мне, то я могу написать расписку.

Мурлыка придирчиво оглядел Вульфа, с минуту подумал, потом важно произнес:

– О’кей, но на дешевку меня не возьмешь. На десять гринов я не клюну. Двадцать!

Как я уже говорил, мы дали маху, предложив ему двести зеленых. Мурлыка явно подцепил манию величия. Вульф, благо он влип, поддался бы на этот хамский шантаж, но вмешался я.

– Никакого торга! – жестко заявил я. – Десять зеленых плюс жратва. И ты только попробуй эту жратву!

Я взял Мурлыку, задумчиво чесавшего затылок, за локоть, и увлек к двери.

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Глава третья

Пять часов спустя, в восемнадцать минут восьмого, в нашу дверь позвонили, и, отправившись открывать, я увидел, что на крыльце стоит инспектор Кремер. Поскольку в четыре позвонил Лон Коэн и сказал, что миссис Байноу пала жертвой убийства (этот нахал попросил также, чтобы я подкинул ему свеженького материальчика про это преступление, но я с негодованием отказал), я ожидал, что навестят нас быстрее. Видимо, полицейские слишком долго провозились, устанавливая личности фотографов, которые стояли на деревянных ящиках возле церкви.

Мурлыка предпочел, чтобы ужин ему подали на подносе в его комнату вместо того, чтобы отужинать с нами в столовой, однако потом настолько успокоился, что даже соизволил спуститься со мной в цокольный этаж и погонять шары на бильярде.

В промежутках между партиями я ответил на три телефонных звонка, а также принял меры предосторожности, которые показались мне не лишними: вытащил пленку из «центрекса» и запер ее в ящике стола.

Когда во входную дверь позвонили, мы как раз играли на бильярде, поэтому я прихватил Мурлыку с собой и, прежде чем отпереть, отослал наверх, в его комнату. И еще, разглядев в одностороннее стекло инспектора Кремера, я сунул голову в кабинет, удостоверился, что ванда не красуется на письменном столе, и поведал Вульфу, что за гость к нам нагрянул. Вульф отложил в сторону очередную книгу и недовольно рыкнул.

Инспектор позволил мне принять пальто и шляпу, а значит, не собирался ограничиться парой враждебных выпадов и удалиться. Кремер решительно протопал в кабинет и к моему возвращению уже сидел в красном кожаном кресле у края стола Вульфа. Предложение угоститься пивом он отклонил. Я проследовал к своему столу, но не успел сесть, как услышал громогласный рев Кремера:

– Послушай, Гудвин, мне нужна информация. Отвечай быстро и не увиливай. Что ты делал сегодня днем возле церкви Святого Фомы?

Я уселся и изогнул брови:

– А зачем начинать так поздно? Я готов отчитаться за весь день. Проснулся я в восемь утра, и вдруг меня осенило: ба, да сегодня же воскресенье! И не просто воскресенье, а Пасха. Вот я и решил доставить себе удовольствие…

– Хватит валять дурака! Отвечай!

– Пф! – брезгливо поморщился Вульф.

Я негодующе потряс головой:

– Вы же сами знаете, что так нельзя, инспектор. Даже когда вы взвинчены – а сейчас вы, несомненно, взвинчены, – вам удается держать себя в руках. Итак, в чем дело?

Проницательные серо-голубые глаза Кремера, казавшиеся меньше, чем были на самом деле, на широкой круглой физиономии, уперлись в меня.

– Черт тебя побери! – процедил он. – Время, конечно, поджимает, но мне пора бы уже привыкнуть к твоим повадкам. Ладно. Некая миссис Миллард Байноу сегодня вышла из этой самой церкви, возле которой ты крутился с фотокамерой. С ней был муж и еще один мужчина, по фамилии Фримм. Они пересекли авеню и шли по Пятьдесят четвертой улице, когда миссис Байноу вдруг упала и забилась в конвульсиях. Вскоре она скончалась. Тело доставили в морг. По предварительным данным, имеются признаки отравления стрихнином, а в ее животе обнаружена игла для инъекций, содержащая следы стрихнина. Судя по ее размерам и форме, такой иглой можно было выстрелить из какого-то приспособления с расстояния до двадцати футов или даже больше, в зависимости от его конструкции и усилия пружины.

Глаза Кремера устремились на Вульфа, затем вновь вперились в меня.

– Я рассказал вам, в чем дело. Миссис Байноу упала минут через двенадцать – от десяти до пятнадцати – после того, как вышла из церкви. Когда она выходила, на нее нацелились по меньшей мере пять фотокамер. Во всяком случае, мне известно о пяти. Одна из них была в руках у Гудвина. Зачем?

Я выдержал его взгляд и ответил:

– Что ж, теперь причина вашего прихода мне ясна. Вас интересует, что́ я делал сегодня днем возле церкви Святого Фомы. И, поскольку вы имеете право это знать, я скажу.

Так я и сделал, не упустив почти ничего, не считая нескольких мелочей. В частности, я не стал упоминать Мурлыку, миссис Байноу и орхидеи, а также умолчал о том, что видел, как миссис Байноу упала. Закончил я рассказом о том, как протопал от церкви Святого Фомы до Мэдисон-авеню, откуда доехал на такси домой.

– Вот и все, – сказал я, откидываясь на спинку стула. – Теперь мне понятно, почему вы пришли к нам вместо того, чтобы вызвать меня к себе. Естественно, вас занимает мой фотоаппарат, и я вас вполне понимаю и оправдываю.

Я развернулся, взял со стола «центрекс» в кожаном футляре с ремешком и снова повернулся к Кремеру:

– Вот он. Если хотите забрать его с собой, то попрошу расписочку.

Кремер заявил, что, безусловно, хочет забрать с собой камеру, так что я сел за пишущую машинку, быстро напечатал расписку, которую Кремер и подмахнул. Я уже спрятал ее в ящик стола, когда Кремер заявил: в показаниях, которые я подпишу, следует упомянуть о том, что переданный ему фотоаппарат – тот самый, который я использовал для съемок во время пасхального шествия. Я пообещал непременно это упомянуть. Когда я обернулся, то увидел, что Кремер снова пожирает меня глазами.

– Насколько близко ты знаком с Джозефом Херриком? – спросил он.

– Не слишком близко. Знаю, что он вот уже несколько лет служит фоторепортером в «Газетт». Несколько раз встречал его, вот и все.

– А знаешь ли ты тех двух мужчин с фотоаппаратами? Или женщину?

– Нет. Никого прежде и в глаза не видел. И понятия не имею, как их зовут.

– Был ли ты знаком с миссис Байноу?

– Нет. Ни разу ее не видел.

– Ты там был не для того, чтобы сфотографировать ее?

– Ее? Нет.

– Тогда что ты там делал?

Я развел руками:

– Фотографировал пасхальный парад. Как и десятки тысяч моих добропорядочных сограждан.

– Но отнюдь не все твои сограждане караулили возле церкви Святого Фомы. Понимаешь, Гудвин, судя по всему, механизм, выстреливший отравленной иголкой, скрывался в одной из фотокамер, нацеленных на миссис Байноу. Ты наблюдательный. Не заметил ли ты чего-нибудь необычного в каком-либо из фотоаппаратов?

– Нет. Я еще подумаю, но уверен, что ничего необычного не заметил.

– А что-нибудь странное в поведении кого-либо из четверых людей с фотокамерами?

– Нет. Но обещаю поразмыслить и об этом. Дело в том, что я и сам снимал, поэтому не слишком обращал внимание на остальных.

Кремер недовольно крякнул. Он еще некоторое время смотрел на меня, потом перевел взгляд на Вульфа.

– Все-таки я скажу, – произнес он. – Призна́юсь, почему пришел к вам сам, вместо того чтобы вызвать Гудвина с его фотокамерой к нам, в управление. К жакету миссис Байноу была приколота орхидея. Особая орхидея, по уверениям мистера Байноу. Во всем мире есть только одно такое растение, и оно находится в его собственности. И вот, пока женщина билась в судорогах на тротуаре, из толпы выскочил какой-то тип, сорвал у нее с груди орхидею и бросился наутек. Он, конечно, не всадил в миссис Байноу иголку – женщина уже умирала, – но суть не в этом. Суть в том, что вы помешаны на орхидеях, а Гудвин околачивался поблизости. Присутствие на месте преступления одной лишь орхидеи или одного Гудвина я согласился бы посчитать простым совпадением, но если рядом с орхидеей крутится Гудвин – не могу. Вот почему я здесь. Я хочу знать, в состоянии ли вы сообщить мне что-нибудь в связи с этим, и еще задать несколько вопросов.

Вульф поджал губы.

– Надо ли, – начал он, – понимать это как намек на то, что орхидеей овладел мистер Гудвин?

– Нет. Я прекрасно знаю, что это сделал не он. У меня есть описание злоумышленника. Но вы сами знаете, что́ случается, когда либо вы, либо Гудвин оказываетесь хотя бы в миле от места убийства. А тут у нас налицо не только Гудвин, но и орхидея. Что вы можете мне сказать?

– Только одно: я прошу вас покинуть мой дом.

– Не раньше, чем я услышу ответы на свои вопросы. – Кремер нагнулся к нему: – Известно ли вам что-нибудь о человеке, который сорвал орхидею с груди миссис Байноу?

Вульф оперся ладонями о край письменного стола, отодвинулся вместе с креслом и грузно встал.

– Мистер Кремер, – холодно произнес он, – по части умения оскорблять равных вам нет. Под предлогом расследования убийства вы вторглись в мое жилище с абсурдным намерением изобличить меня в причастности к краже цветов.

Он вышел из-за стола и зашагал к двери, но на полпути остановился.

– Если бы вы хотели расспросить меня в связи с этим убийством, я бы остался и выслушал вас. И даже ответил бы. Я не был знаком с миссис Байноу, равно как и ни с кем, кто бы знал ее или что-либо имеющее отношение к ее смерти. Более того, я не располагаю никакими сведениями, способными пролить свет на тайну ее убийства. Поскольку вы полагаете, что иголкой выстрелили из устройства, спрятанного в фотокамере, я добавлю также, что, за исключением мистера Гудвина, не знаю ровным счетом никого, кто находился возле церкви с фотоаппаратом. Мистер Гудвин уже рассказал вам, что́ он видел и делал. Если вы не унимаетесь и по-прежнему хотите изводить его вопросами, а он готов вам в этом потворствовать, что ж, пожалуйста, продолжайте.

И Вульф протопал вон из кабинета. Кремер, набычившись, проводил моего босса взглядом, потом снова вперил его в меня.

– Ишь, «изводить вопросами»! – проворчал он. – Самовлюбленный болтун. Да и ты тоже не лучше. Трепло. Ну ладно, известно ли тебе что-либо о человеке, который сорвал орхидею с груди миссис Байноу?

Я напустил на себя извиняющийся вид:

– Прошу прощения, инспектор, но я служу у мистера Вульфа, а он…

– Отвечай на вопрос!

– Вы же сами понимаете, каково мне приходится. Конечно, это страшно тяжело – работать на самовлюбленного болтуна. Но платит он настолько щедро, что я попросту не смею отвечать на вопросы, оставленные без ответа мистером Вульфом. Могу повторить все, что он вам сказал относительно убийства: я не знаю ровным счетом ничего, что имело бы к нему отношение. А вот на вопрос о возможном знакомстве с похитителем цветов я вынужден не отвечать. Вы только посмотрите, как обиделся мистер Вульф!

Глаза Кремера буравили меня насквозь:

– Значит, ты отказываешься отвечать!

– Разумеется. Точно так же я отказался бы ответить и на вопрос, украден ли галстук, который вы на мне видите. Это тоже обидело бы мистера Вульфа. Но если…

– А не хочешь прокатиться со мной и пообщаться с лейтенантом Роуклиффом?

– О, с удовольствием. Однажды мне удалось заставить его заикаться уже через восемь минут – мой личный рекорд. Мне хотелось бы…

Я замолчал, поскольку Кремер повел себя невежливо. Он поднялся и, держа в лапище мой фотоаппарат, так что ремешок свисал до пола, двинулся к двери. Подумав, не собирается ли он двинуться на поиски Вульфа, я потрусил за ним. Однако в прихожей он молча оделся, не дожидаясь моей помощи, и вышел, хлопнув дверью. Я развернулся и прошел на кухню.

Увиденное мною там, как всегда, услаждало взор: самовлюбленный болтун самозабвенно перекусывал, деля легкую вечернюю трапезу с поваром. Фриц примостился на табурете в середине длиннющего стола и отправлял в разинутую пасть молодой эндивий. Вульф за моим столиком у стены увлеченно поливал тимьяновым медом печенье на пахте. Рядом с ним стояли бутылка молока и чистый стакан. Я подошел и налил себе молока. Спросил, где Мурлыка, и получил ответ, что поднос с едой доставлен ему в комнату. Фриц сказал, что в духовке осталась еще уйма печенья. Я поблагодарил и взял себе парочку.

– Знаете, – произнес я как бы невзначай, открывая банку с патокой, – положение складывается преинтересное.

Я полил патокой печенье.

– Ведь в редакции «Газетт» не один только Лон Коэн в курсе, что в среду я интересовался снимками мистера и миссис Байноу. К тому же Кремер, убедившись, что из моего, точнее, вашего фотоаппарата извлечена пленка, почти наверняка пришлет сюда своих ищеек с ордером на обыск. Более того…

– Я принимаю пищу, – раздраженно буркнул Вульф.

– А я не говорю о делах. Это вовсе не дело, а утес, на который вы вскарабкались в погоне за наслаждениями, а теперь висите на самом краю, судорожно цепляясь за него кончиками пальцев. Как, впрочем, и я. Продолжу. Более того, когда они отыщут водителя такси – а они его отыщут, если только пожелают, – то сразу выяснят, что мы с Мурлыкой приехали сюда вместе. Знай я наперед, что случилось убийство, я бы, конечно, не привез его к вам, но…

– Избавься от этой пленки, – приказал Вульф.

– Совершенно верно. Первым же делом поутру. Но «центрекс» – серьезная игрушка. И если все случилось так, как предполагает Кремер, то на одном из кадров может быть запечатлена та самая иголка. Я знаю одно место, где могут быстро проявить пленку и изготовить диапозитивы. Правда, это обойдется недешево. Как вы на это смотрите?

Вульф согласился.

– Хорошо, – продолжал я. – Теперь следующее. Если Кремер, обнаружив, что фотокамера пуста, возьмет ордер на обыск, то как быть с розовой орхидеей? Если вы не способны с ней расстаться, то я предлагаю припрятать ее в оранжерее среди других цветов. Окажись здесь Байноу, этот номер, конечно, не прошел бы, но…

Зазвонил телефон. Я встал, прошагал к аппарату, установленному на полочке, и взял трубку. Поскольку был уже вечер, ответил я так:

– Резиденция Ниро Вульфа. Арчи Гудвин слушает.

Интеллигентный мужской голос, ровный и тихий, вежливо сообщил, что хотел бы переговорить с мистером Вульфом. Я не менее вежливо поинтересовался, кто спрашивает мистера Вульфа, на что звонивший ответил, что не хотел бы представляться по телефону. Это существенно усложнило мою задачу. Я объяснил, что мистер Вульф ест и его нельзя беспокоить, а мне, его доверенному помощнику, возбраняется назначать аудиенцию анонимным лицам. Тогда незнакомец решил сознаться.

Остальное было просто. Положив трубку, я вернулся к столу, вонзил зубы в печенье с патокой и поведал Вульфу:

– Дело принимает занятный оборот. Извините, что не спросил у вас, но я был уверен, что вы пожелаете его принять. Мистер Миллард Байноу будет здесь через полчаса.

Глава четвертая

Миллард Байноу не стал усаживаться в красное кожаное кресло – он присел на него. Похоже, за все пятьдесят пять прожитых лет миллиардер ни разу не позволял себе рассесться или вальяжно развалиться. Вот и сейчас он примостился на самом краю, выпрямив спину, чинно сведя ноги вместе и уперев кулаки в колени. Пусть вас не смущает последнее обстоятельство. Для человека, привыкшего всю жизнь раздавать направо и налево изрядные куски своего колоссального унаследованного состояния, совершенно естественно сжимать пальцы в кулак.

Как и всем другим, мне были, конечно, прекрасно известны огромный рот и оттопыренные уши Милларда Байноу, а вот его спутника, представившегося мистером Генри Фриммом, я лицезрел во второй раз в жизни. Впервые я увидел его, когда он выходил из церкви Святого Фомы вместе с миссис Байноу. Он был значительно моложе и куда привлекательнее, чем мистер Байноу, и вдобавок не стеснялся своих конечностей. Во всяком случае, он не только свободно развалился в желтом кресле, которое я поставил у края стола Вульфа, но и закинул ногу на ногу.

Байноу явно не знал, с чего начать. Он уже дважды повторил Вульфу, что пришел проконсультироваться по очень деликатному делу, однако, похоже, сама мысль об этом деле совершенно выбивала из колеи. Наконец он нарушил затянувшееся молчание и попытал счастья еще раз:

– Я хочу объяснить, мистер Вульф, что обратился к вам в этом крайне тяжелом для меня положении, поскольку верю в ваши способности, в вашу надежность и порядочность. Мой друг Льюис Хьюитт не единожды рассказывал мне об услуге, которую вы оказали ему несколько лет назад[6]. Рассказывал он и о вас, о ваших привычках и талантах. А он хорошо разбирается в людях. Знаком мне, с его слов, и мистер Гудвин. Вот почему, узнав в полиции о том, что мистер Гудвин был сегодня там, перед церковью, я решил обратиться к вам… По очень деликатному делу.

Он приумолк. Опять «деликатное дело»! Вульф не выдержал.

– И что это за дело? – спросил он.

– Оно чрезвычайно конфиденциальное. Я полагаюсь на вашу порядочность и рассчитываю, что все останется между нами.

– Вы можете на меня положиться во всем, кроме соучастия в преступлении, – сказал Вульф, пристально глядя на него из-под полуприкрытых век. – Если дело связано с гибелью вашей супруги, то я могу вам помочь, сказав, что довольно хорошо информирован о случившемся. Я знаю, как она умерла. Инспектор Кремер приходил сюда и расспрашивал мистера Гудвина. Да и сам мистер Гудвин подробно рассказал мне обо всем, что случилось перед церковью. Примите мои глубокие соболезнования.

– Спасибо. – Байноу склонил голову, потом снова поднял ее. – Вы, должно быть, понимаете, как мне сейчас тяжело… Итак, вы знаете про иголку?

– Да.

– И вам известна версия полицейских, что иголкой выстрелили из фотоаппарата?

– Да. А у вас есть другое мнение?

– Нет, совсем нет. Я сам высказал такое предположение, и оказалось, что и полиция как раз рассматривает эту версию. Другого объяснения я не вижу. Я стоял рядом с ней в церкви, был рядом, когда мы вышли, и оставался рядом до тех пор, пока она…

Он замолк, на его скулах заходили желваки. Несколько секунд спустя Байноу овладел собой и продолжил:

– Извините меня. Мистер Фримм тоже находился рядом и абсолютно уверен, что никто к ней не прикасался. Какой-то незнакомец, правда, подскочил к ней, когда мы только вышли из церкви, но дотронуться до нее не успел. Мистер Фримм отогнал его прочь. И вдруг, сразу после этого, она вздрогнула и прикусила губу. Мы спросили ее, не случилось ли чего, но она только помотала головой. – Он судорожно сглотнул. – Моя жена ни за что не стала бы привлекать к себе внимание на людях. Я полностью поддерживаю полицейскую гипотезу, хотя мое дело непосредственно связано именно с ней. – Он повернул голову к спутнику: – Генри, я предпочел бы, чтобы вы сами объяснили мистеру Вульфу. Вы не против?

– Нет, конечно, мистер Байноу. Я готов, – согласился Фримм. С явной неохотой, как показалось мне. Он перевел взгляд на Вульфа и прокашлялся: – Вы, должно быть, не знаете, кто я такой. Я занимаю пост исполнительного секретаря благотворительного фонда Байноу, в который мистером Байноу вложены весьма крупные средства. Миссис Байноу принимала самое деятельное участие в работе фонда. Я это говорю только для того, чтобы вы знали, чем я занимаюсь. Мистер Байноу хотел, чтобы я рассказал вам о злополучных обстоятельствах, в силу которых я оказался знаком с одним из тех, кто стоял с фотоаппаратом в руках перед церковью Святого Фомы. С молодой женщиной по имени Айрис Иннес.

Он перевел взгляд на Байноу, но тот покачал головой:

– Рассказывайте все как есть, Генри.

Фримм вновь обратился к Вульфу:

– Дело в том, что мы с мисс Иннес были обручены и расторгли помолвку только месяц назад. В полиции об этом узнали, и меня вызывали на допрос. Расспрашивали и о том, в каких отношениях я состоял с миссис Байноу. Судя по вопросам, в полиции подозревают, что наша с мисс Иннес помолвка расстроилась из-за моих отношений с миссис Байноу, – совершенно беспочвенное подозрение. Однако в полиции всерьез думают, будто у мисс Иннес имелись основания для того, чтобы… э-э-э… отомстить миссис Байноу. По-моему, это абсолютно нелепо. Тем не менее я посчитал своим долгом – своим священным долгом, если хотите, – рассказать об этом мистеру Байноу.

Он снова посмотрел на филантропа, но тот не сводил глаз с Вульфа.

Фримм спросил:

– Этого достаточно, мистер Байноу?

Байноу, не ответив, обратился к Вульфу:

– Теперь вы понимаете, почему я сказал, что дело у меня очень деликатное? Я разговаривал с комиссаром полиции, который отнесся к ситуации с пониманием. Однако репортеры уже пытались приставать к Фримму с расспросами. Так что опасность весьма велика. Мою жену убили, и избежать газетной шумихи, конечно, невозможно. Однако я не позволю, чтобы память жены осквернили попыткой бросить тень на ее честное имя и на ее… добродетель. Я советовался со своим адвокатом. По моей просьбе он переговорил с окружным прокурором, но больше ничем помочь мне не в силах. Вот почему я решил прийти к вам. Если вы и впрямь столь умны и изобретательны, как утверждает мой друг Льюис Хьюитт, то придумаете, чем мне помочь.

Вульф нахмурился:

– Если вы рассчитываете, что газеты воздержатся от грязных намеков и инсинуаций, мистер Байноу, то сразу выкиньте это из головы. А кроме этого что вам еще нужно?

– Я хочу, чтобы память о моей жене не была осквернена никакими подозрениями. Я хочу, чтобы в полиции убедились в полной беспочвенности подозрений о возможной мести со стороны мисс Иннес. Если мою жену и впрямь убили отравленной иглой, выпущенной из фотоаппарата, – а я склонен согласиться с этой версией, поскольку не представляю, как это можно было сделать по-другому, – то убийца – один из троих мужчин. Я хочу, чтобы он был изобличен и понес наказание. И еще: я пришел к вам потому, что там находился мистер Гудвин. Насколько мне известно, он стоял рядом с мисс Иннес, между ней и одним из мужчин, так что наверняка может засвидетельствовать, что у нее в руках был самый обычный фотоаппарат. И я прошу вас положить конец нелепым и грязным россказням. – Он разжал кулаки и переплел пальцы. – Моя жена была добропорядочной, чистой женщиной, и слушать подобные сплетни просто невыносимо.

Вульф кивнул:

– Да, для человека в вашем положении это совершенно естественно. Вам слишком редко приходилось что-либо терпеть. Но любые домыслы об убийстве можно прекратить только одним способом. Для этого надо найти и изобличить подлинного убийцу. – Он слегка повернул голову: – Мистер Фримм, позвольте задать вам самый очевидный вопрос: был ли у мисс Иннес благовидный предлог для того, чтобы оказаться у церкви с фотоаппаратом?

Фримм кивнул:

– О да. Более чем благовидный. Она профессиональный фоторепортер, работает в журнале «Сеньорита». Я не разговаривал с ней с тех пор, как мы… перестали встречаться, но полагаю, что она была там по заданию журнала.

– Когда вы виделись с ней в последний раз?

– Месяц назад. Когда была расторгнута наша помолвка.

– Кто и почему решил ее расторгнуть?

– Мы оба. По взаимному согласию. Просто мы поняли, что не подходим друг другу. – Фримм поджал губы. – Как я вам уже говорил, мистер Вульф, подозрения полицейских совершенно нелепы и абсурдны.

– Без сомнения. – Вульф снова посмотрел на Байноу: – Вы понимаете, сэр, что я не могу допустить, чтобы результатом расследования стал отрицательный ответ. Я не смогу покончить с домыслами и инсинуациями, доказав, что мистер Фримм порвал с мисс Иннес не из-за внезапно вспыхнувшей страсти к миссис Байноу и что мисс Иннес не вынашивала планов мести. Доказать справедливость этих предположений можно, только опровергнув их. Чтобы их опровергнуть, нужно найти настоящего преступника. Для нас подходящая кандидатура – любой из троих мужчин с фотоаппаратами. Вам что-нибудь известно о них?

– Нет. Мне их называли, но я никого не узнал. Я и сейчас их не помню. У меня после произошедшего голова плохо работает. Генри?

– Да, мистер Байноу. Джозеф Херрик, фоторепортер из «Газетт». Огастес Пицци из рекламного агентства… минутку… – Фримм закрыл глаза. Потом открыл. – Вспомнил. «Олловер пикчерз». И Алан Гайс, фотограф на вольных хлебах.

Фримм заметил, что я строчу в блокноте, и спросил, успел ли я записать все имена и фамилии. Я кивнул. Тогда он повернулся к Вульфу:

– Ни об одном из них я никогда не слышал, как и мистер Байноу. Насколько нам известно, ни один из них не был знаком или хотя бы косвенно связан с миссис Байноу.

– Естественно, – проворчал Вульф. – Это навлекло бы на него подозрения. Скорее всего, убийцу наняли. Но если он не призна́ется – а он наверняка не призна́ется, – то как нам искать того, кто его нанял? У вас есть какие-нибудь соображения, мистер Фримм?

– Нет.

– Ни малейших?

– Нет. Я не знаю никого, кто питал бы антипатию к миссис Байноу, и уж тем более никого, кто желал бы… желал бы ее смерти.

– А у вас, мистер Байноу?

– Нет. Разумеется, данный вопрос интересовал и полицию, так что я уже об этом думал. Как ни настаивали полицейские, я так и не смог назвать им ни одного имени.

– Тогда немудрено, что они уцепились за мисс Иннес. – Вульф задрал подбородок. – Давайте избежим недоразумений, сэр. Если вы нанимаете меня для того, чтобы положить конец всяческим домыслам, порочащим вашу жену, то я соглашусь на это только при условии, что не вскрою фактов, которые заставили бы меня усомниться в беспочвенности и безосновательности домыслов. Если же я обнаружу подобные факты, то немедленно прекращаю расследование и выставляю вам счет, а если в мои руки попадают улики, изобличающие преступника, то я передаю их в полицию.

– Вы не обнаружите подобных фактов, – натужно произнес Байноу. – И заверяю вас, что не хочу укрывать каких-либо улик от полиции. А ваши намеки я нахожу попросту оскорбительными. – Он сглотнул. – Мистер Хьюитт предупредил, что вы бываете задиристы и грубы. Но мне ничего не остается, как примириться с этим или… откланяться и остаться ни с чем. Я принимаю ваше условие. Единственное, что я хотел бы изменить… Нет. Я согласен. Вы желаете получить задаток?

Вульф сказал, что это не обязательно, и начал задавать вопросы. Я держал наготове раскрытый блокнот, но за целых полчаса в нем не появилось ничего, кроме отрицательных ответов. Ни Байноу, ни Фримм ровным счетом ничего не знали ни про Херрика, ни про Пицци, ни про Гайса. Оба не могли назвать никого, кто желал бы свести счеты с миссис Байноу. Убитая происходила из старой и уважаемой фамилии, была дочерью англиканского епископа, обладала безукоризненной, незапятнанной репутацией и все в том же духе.

Лишь Байноу удалось припомнить один мало-мальски значимый факт. Вечером в пятницу ему показалось, что жена чем-то озабочена. В ответ на его вопрос она сказала, что Страстная пятница не тот день, когда можно говорить о человеческих пороках, она вернется к этому разговору после Пасхи. Впрочем, нам это не слишком помогло, поскольку Байноу даже не подозревал, что́ она имела в виду.

Проводив посетителей, я задержался на пороге, убедился, что поджидавший их лимузин – это и в самом деле «роллс-ройс», и вернулся в кабинет.

Вульф сидел подавшись вперед, закрыв глаза и плотно стиснув губы.

– Вам так не больно? – жизнерадостно поинтересовался я.

Он невнятно хрюкнул.

Я остановился и посмотрел на него сверху вниз.

– Замечательный клиент, – провозгласил я. – Мало того что у него наверняка осталось еще миллионов двести долларов, так он в придачу владеет розовой вандой. Ну, а вам, судя по всему, придется пошевелить мозгами и придумать, куда бы спрятать побег, который слямзил Мурлыка. Если бы вы еще могли придумать, как повесить это убийство на Мурлыку…

– Заткнись! – прорычал Вульф. Его глаза открылись. – Эта женщина! Я должен с ней поговорить. – Он кинул взгляд на настенные часы. – Сегодня вечером, если удастся. Доставь ее ко мне.

– Разумеется. В коробочке, перевязанной розовой ленточкой. Эта особа сейчас наверняка в конторе окружного прокурора, но вам она, конечно, нужнее. Попробую разнюхать. Но сначала проверю, числится ли она в справочнике.

Я подошел к своему столу, взял телефонный справочник Манхэттена, раскрыл на букве «И» и быстро разыскал нужное:

– Вот, Айрис Иннес… Сто шестнадцать, Арбор-стрит, телефон Салливен семь-шесть-шесть-ноль-восемь. Думаю, это она, – сообщил я Вульфу и потянулся к телефону.

– Одну минуту, – произнес Вульф. – Я хочу кое-что предложить.

Глава пятая

В полночь все того же пасхального воскресенья я подпирал стену коридора на верхнем этаже дома номер сто пятьдесят пять по Леонард-стрит. Мне это уже порядком надоело, поскольку я торчал там битый час.

После того как Вульф предложил свое «кое-что», я позвонил по телефону Айрис Иннес, там никто не ответил, и я перезвонил в «Газетт». Лона Коэна на месте не оказалось, но его помощник сказал мне, что, по последним данным, Айрис Иннес до сих пор находится у окружного прокурора.

Зная, что женщин там редко задерживают на всю ночь, даже после предъявления обвинения, я вывел из гаража машину, домчался до Леонард-стрит, поднялся на лифте и расположился перед приемной. Там и торчал, когда пробило двенадцать.

Три минуты спустя я увидел Айрис Иннес. Двери распахнулись, и она возникла в дверном проеме, правда не одна.

Мне понадобилось две секунды, чтобы оценить сопровождающего. Не помощник прокурора. Не адвокат. Значит, детектив – из числа тех, кого я не знаю, – но ведет он ее не как арестованную. Стало быть, просто провожает вниз, к полицейской машине, которая должна доставить Айрис Иннес домой. Придя к такому выводу, я преградил им путь и громко произнес:

– Привет, Айрис. Поехали домой?

– Кто вы такой? – воскликнул сыщик.

– Ее друг. Вы против?

– Друг мне как раз кстати, – заявила Айрис, взяла меня под руку и увлекла к лифту.

Сыщик проблеял что-то вслед, но мы сделали вид, что не услышали. Подойдя к лифту, я оглянулся и увидел, что бедняга так и топчется на месте, пребывая в нерешительности: то ли бежать за нами, то ли отпустить? Пока он чесал в затылке, двери лифта раскрылись, и дичь упорхнула.

Внизу, в вестибюле, на нас наскочил кто-то из журналистской братии. Когда он опознал в спутнике Айрис Иннес меня, у него отвалилась челюсть. Чуть постояв с разинутой пастью, он ринулся за нами и настиг уже на тротуаре. Тут, признаюсь, мое терпение иссякло, и я, не совладав с собой, от души саданул незадачливого приставалу локтем под ребра.

Когда от ближайших преследователей нас отделяло полквартала, я заговорил:

– За углом ждет моя машина.

– Нет уж, благодарю, – покачала головой Айрис. – Поймайте мне такси. Меня никогда еще не сажал в такси принц голубых кровей. Хотя вы больше напоминаете бойскаута.

Мы завернули за угол.

– Я подыграла вам только потому, – пояснила Айрис, – что этот хмырь собирался отвезти меня домой, а мне эти легавые вот уже где! – Она сделала выразительный жест. – А как вы догадались, что я не арестована?

– По его физиономии. Я специализируюсь на физиономиях легавых. И на их походке. – Я придержал ее рукой за локоть. – Вот моя машина. – Открыв дверцу, я предложил: – Залезайте. Вы знаете, кто я такой, и догадались, что ждал я вас не случайно. А причину я объясню вам по дороге к дому сто шестнадцать по Арбор-стрит.

Айрис с сомнением покосилась в мою сторону. При тусклом уличном освещении она чуточку больше напоминала незнакомку, которая двенадцать часов назад вглядывалась в меня со своего насеста возле церкви, нежели усталую и немного замученную женщину, которую я дождался в прокуратуре.

Судя по всему, увиденное Айрис удовлетворило, ибо она пригнулась и скользнула на сиденье. Я зашел с другой стороны, сел за руль, запустил мотор, и мы покатили.

Айрис сама прервала молчание.

– Вы хотели что-то сказать, – напомнила она.

– Да. Вы, должно быть, знаете, что я служу у Ниро Вульфа.

– Разумеется.

– Сегодня вечером к нему приходили Миллард Байноу и Генри Фримм.

Она резко дернула головой:

– Зачем?

– Встреча носила конфиденциальный характер. Известно ли вам, что вы собирались выйти замуж за Фримма, но получили от ворот поворот?

– О господи, опять эта тягомотина! Выпустите меня. Если я не поймаю такси, то пойду пешком.

– Я спросил только, известно ли это вам.

– Ну конечно!

– Тогда я готов признать, что речь об этом заходила. – Я примолк, собираясь свернуть налево. – Вам, наверное, известно также, что, по мнению полиции, миссис Байноу убита с помощью отравленной иголки, которую выпустил из фотоаппарата один из нас. Или они приберегли это на завтра?

– Нет. Они забрали мой фотоаппарат. И показали мне иголку.

– Значит, вы в курсе дела, и я могу высказать свое предложение. Общеизвестно, что по части наблюдательности я любому дам сто очков вперед. Так вот, я заявляюсь к окружному прокурору, например завтра утром, и говорю, что хорошо разглядел вашу фотокамеру с близкого расстояния и абсолютно убежден: никаких тайных приспособлений в ней не было. Может, тогда они и не вычеркнут вас совсем из числа подозреваемых, но пыл их заметно охладится. Особенно если я поклянусь, что готов подтвердить свои показания под присягой в зале суда. Конечно, пока это все остается под вопросом. А предложить я вам хочу следующее: что, если нам поехать и обсудить все это с Ниро Вульфом? Прямо сейчас.

Айрис повернулась и посмотрела на меня, а я, надавив на педаль тормоза, чтобы остановиться на красный свет, в свою очередь, воззрился на нее.

– Я не поняла, – сказала Айрис.

– Все очень просто. Если они подозревают, что иголку выпустили вы…

– О, это я как раз понимаю. Я не понимаю вас с Вульфом. – Она зажмурилась. – Я слишком устала, и мысли мои путаются. Генри Фримм не мог заставить вас… Нет, не Генри… Зачем это могло понадобиться Милларду Байноу? Отвезите меня домой.

Я отвернулся, поскольку зажегся зеленый свет, и включил первую скорость.

– Мистер Вульф все вам объяснит, – заверил я. – Что-нибудь съедите, выпьете и придете в себя. А он скажет, что…

– Нет! Я хочу домой! – Ее голос сорвался. – Я выйду на следующем перекрестке!

А ведь она вышла бы! Я понял, что переубедить ее не удастся. К ближайшему перекрестку мы подъедем уже секунд через двадцать, так что заговорить ей зубы я попросту не успею. Если же начну ее уламывать, когда машина уже остановится, она не станет меня слушать и выскочит. Попытаюсь ее задержать – заорет благим матом. Чувствовалось, что она уже и так взвинчена до предела.

– Ну, ладно, – великодушно согласился я. – Будь по-вашему. Едем домой. Я позвоню вам утром.

До Арбор-стрит, в Гринвич-Виллидж, езды было всего минуты три, а движение в пасхальную ночь не самое оживленное, как вы понимаете. Не успел я притормозить перед домом номер 116, как Айрис открыла дверцу и выскочила на тротуар. Правда, почти сразу всунула голову в машину и улыбнулась мне, вернее, попыталась. Улыбка вышла довольно жалкой, вымученной.

– И на том спасибо, – поблагодарила Айрис. – Попробую уснуть, хотя вы здорово меня взбудоражили.

Дождавшись, пока она зайдет в подъезд, я развернулся и доехал до нашего гаража, где оставил машину. Когда, завернув за угол, я подошел к нашему особняку, поднялся на крыльцо и повернул ключ в замочной скважине, дверь открылась только на пару дюймов. Кто-то уже навесил цепочку. Я позвонил и, прождав примерно с минуту, понял, что откроет мне сам Вульф, а не Фриц.

Звякнула цепочка, дверь распахнулась, и я вошел.

– Нет? – В его тоне чувствовалось облегчение.

Чего еще ожидать от такого бирюка? Не скажу, что он охотнее подвергся бы аресту за кражу цветов, чем необходимости допрашивать женщину, но облегчение было явным. Как-никак час испытаний удалось отложить.

– Я ее вызволил, – поделился я. – И даже заманил в машину. Но она заупрямилась. Даже доставь я ее сюда, она закатила бы скандал. Во избежание неприятной сцены я отвез ее домой. Попытаю счастья завтра утром. У вас есть новости?

– Нет.

– Мурлыка не суетился?

– Нет. Я уже жалею, что мне рассказали про эту ванду.

Я вылупился на него:

– Не узнаю вас! В худшем случае нас посадят на тридцать дней, да еще, возможно, разрешат, чтобы Фриц приносил передачи.

Вместо ответа Вульф надавил на кнопку вызова лифта.

– Если нас лишат лицензий, будем торговать орхидеями, – утешил я, желая поднять ему настроение, и пошел в кабинет, чтобы запереть сейф на ночь.

Глава шестая

В понедельник утром, когда мне позвонили из конторы окружного прокурора и пригласили зайти туда, меня дома не было. В четверть девятого, позавтракав, как всегда, на кухне, я набрал номер Айрис Иннес и, не получив ответа, поднялся в спальню Вульфа вместе с Фрицем, который тащил поднос с завтраком.

Получив указания босса, я поднялся по лестнице, чтобы пожелать Мурлыке доброго утра, но застал бездельника еще в постели. Потом спустился в кабинет, достал из ящика своего письменного стола фотопленку и отправился размять ноги. На улице было так пасмурно, ветрено и промозгло, что я застегнул пальто на все пуговицы.

Фотолаборатория на Сороковой улице, возле Лексингтон-авеню, открывалась в девять, если верить вывеске. Однако к моему приходу дверь еще была заперта. Пришлось ждать. Когда наконец появился угрюмый заспанный детина, его и без того вытянутая морда перекосилась. Обиделся, должно быть, что я стал свидетелем его опоздания. Я извинился за ранний приход. Верзила сразу расцвел и пообещал изготовить диапозитивы к пяти вечера. Что ж, на лучшее я не мог и надеяться. Я оставил ему пленку, разыскал телефон-автомат, позвонил – снова безуспешно – Айрис Иннес, после чего набрал номер, который знал лучше всех остальных.

Несколько секунд спустя в мое ухо ворвался голос Вульфа, ворчливый и раздраженный, как и всегда, когда его отрывали от священнодействия над орхидеями в оранжерее:

– Да?

– Диапозитивы будут готовы к пяти часам. Номер Айрис Иннес не отвечает. Я велел Фрицу не спускать глаз с Мурлыки и держать ушки на макушке. Продолжать?

– Нет. Тебя ждут в прокуратуре, и я считаю, что ты должен идти.

– А если бы я забыл вам позвонить?

– Нет. Ступай. Может, выудишь из них что-нибудь ценное.

И он бросил трубку.

И с той самой минуты остаток дня превратился для меня в унылую до отчаяния полосу неудач. Ни один детектив в мире за целых девять часов не добыл фактов меньше, чем я в тот злосчастный понедельник.

Первые два часа я потратил на Леонард-стрит в пустых препирательствах с детективом и помощником окружного прокурора. В результате мы остались недовольны друг другом.

Когда я отказался снабдить их сведениями, не относящимися непосредственно к происходившему напротив церкви Святого Фомы, эти умники вздумали было упечь меня в кутузку, как важного свидетеля. Но потом, сообразив, что ничего, кроме головной боли, от этого не получат, поскольку Вульф не погнушается никакими средствами, чтобы меня выпустили под залог, оставили свою затею.

Основной сыр-бор разгорелся из-за фотопленки. Я признался, что вынул ее из фотоаппарата, прежде чем передал его Кремеру. Умники настаивали на том, что фотопленка – это важная улика, а я ее укрываю. Я стоял на том, что уликой может считаться только сам фотоаппарат. Ведь в полиции подозревают, что из этого или подобного ему устройства выпущена роковая иголка. Зато пленка – моя собственность. Если они попытаются добиться ордера на ее изъятие, то убедятся, что наш адвокат дело свое знает. Впрочем, признал я, коль скоро после проявления на пленке обнаружится нечто способное послужить уликой (например, иголка в полете), то я буду обязан предъявить им пленку.

Наконец помощник прокурора отказался от неравной борьбы и велел мне убираться на все четыре стороны, оставаясь в пределах досягаемости. Когда же я возразил, что должен выполнять поручения Вульфа, он потребовал, чтобы я звонил ему по крайней мере каждый час.

Ох уж эти поручения! Телефон Айрис Иннес по-прежнему молчал. Я прошвырнулся на Арбор-стрит, но дверь квартиры Айрис тоже не открыли.

Я заехал в «Газетт», где Лон Коэн сообщил мне, что Джо Херрика сейчас допрашивают у окружного прокурора и что тот может пробыть там целый час. С Айрис Иннес та же самая история, а вот насчет Алана Гайса и Огастеса Пицци он не уверен.

Потратив тридцать минут на обед (я наскоро перекусил в баре, где подают устриц и лобстеров), я заскочил в «Олловер пикчерз», но желающих ответить на вопросы об Огастесе Пицци там не нашлось.

Тогда, чтобы скоротать время, я решил прокатиться по адресу Алана Гайса, любезно предоставленному мне Лоном Коэном, сел на метро и доехал до станции «Вашингтон-Хайтс».

Что ж, своего я добился и время скоротал. Домовладелица, возбужденная до чертиков (еще бы, фотография одного из ее жильцов появилась в газетах!), готова была болтать со мной хоть до утра. Однако она была настолько косоглазая, а я настолько зол, что не стал задерживаться, откланялся и сделал три очередных звонка из ближайшего телефона-автомата: Айрис Иннес (никто не ответил), Вульфу (никаких новостей) и помощнику прокурора, фамилия которого была Дойл.

Узнав от Дойла, что он хочет меня видеть, я даже обрадовался. Препирательства с ним по поводу того, что считается уликой, а что – нет, представлялись мне не более бесполезными, чем времяпрепровождение в последние часы, и несравненно более увлекательными. И я снова спустился в подземку.

Однако Дойл не стал возвращаться к дебатам об уликах. Не успел я сесть на стул напротив его стола, как помощник прокурора извлек из ящика стола какой-то предмет и протянул мне со словами:

– Знаком ли вам этот человек?

Я уставился на фото из полицейского досье, необычайно высокого качества, на которых была запечатлена анфас и в профиль знакомая мне личность. Пытаясь потянуть время, я начал внимательно изучать снимок. Потом, придя к выводу, что вдоволь налюбовался, кивнул и небрежно бросил фотографию на стол.

– Божиться не стал бы, но он напоминает типа, с которым я общался во время одного расследования… Минутку, я вспомню. Есть! Мурлыка! Года два назад. Я мог сдать его полиции за маленький проступок, который он совершил, но не сделал этого. А из-за чего шум? Он что, снова что-нибудь натворил?

– Его опознали сразу три свидетеля. Именно он сорвал с груди миссис Байноу орхидею, пока женщина лежала на тротуаре.

– Черт побери! Его опознали живьем или по фотографии?

– По фотографии. Когда вы видели его в последний раз?

Я лучезарно улыбнулся:

– Послушайте, я уже говорил вам, что́ сказал мистер Вульф мистеру Кремеру. Инспектор сам признал, что похититель не мог воткнуть в миссис Байноу иголку. В ту секунду, когда он срывал орхидею, женщина уже умирала. Так какое отношение это имеет к убийству? Видите, мы уперлись в ту же проблему, что и с фотопленкой. Я понимаю, что мы не в зале суда, так что вы не связаны правилами допроса свидетелей, тогда как я связан. Я не намерен…

– А когда вы видели его в последний раз?

– Ничего не выйдет. Найдите связь. Докажите его причастность к убийству, и я слово в слово изложу вам все разговоры, что мы с ним когда-либо вели. У меня потрясающая память.

Дойл кипел, как чайник, от негодования. Я уже смирился с мыслью, что, если мне суждено покинуть это здание и ступить на нью-йоркский тротуар, то только под залог. Мысль эта еще больше окрепла, когда Дойл, велев мне подождать, покинул комнату и оставил меня под присмотром какого-то занюханного сыщика.

Однако спустя четверть часа, показавшуюся мне вечностью, помощник прокурора вернулся в задумчивом настроении и просто известил, что на сегодня с меня хватит. Даже не предупредил, что я должен быть в пределах досягаемости.

Словом, к пяти часам я поспел в фотолабораторию. Однако меня попросили подождать: мой заказ еще не выполнен и будет готов примерно через час. Верзила объяснил, что после Пасхи заказов набирается как никогда в году. Так что я пока позвонил Вульфу и в очередной раз набрал номер Айрис Иннес.

Наконец я купил несколько вечерних газет, чтобы узнать свежие новости про убийство миссис Байноу. На первых полосах красовались снимки всех фотографов, дежуривших во время пасхального шествия перед церковью Святого Фомы. Мое фото, снятое в тот день в редакции «Газетт», вышло не слишком удачным: я прищурился и выглядел старше своих лет.

В начале седьмого диапозитивы были готовы. И хотя я вовсе не ожидал увидеть какую-то диковину вроде летящей в воздухе иголки, решил все же просмотреть их, благо диаскоп стоял прямо на прилавке.

Всего я сделал одиннадцать снимков. На пяти красовались снятые крупным планом орхидеи, которые я накануне фотографировал в оранжерее. На двух была запечатлена толпа, повалившая из церкви по окончании пасхальной службы. И лишь на последних четырех я распознал миссис Байноу и ее спутников.

Дольше всего я разглядывал четвертый диапозитив, который подтвердил то, что я наблюдал собственными глазами в видоискатель фотокамеры. На снимке были видны затылок, рука и плечо Мурлыки, а находился он по меньшей мере в трех футах от миссис Байноу.

Никакой иголки. Следовательно, никакая это не улика. Но я решил, что лишняя осторожность не помешает, и попросил у верзилы еще один конверт, который он мне любезно дал, не содрав лишней платы.

Я спрятал в конверт диапозитивы с изображением миссис Байноу и опустил его в левый карман, а второй конверт поместил в правый. Теперь, если мэр, или губернатор, или Дж. Эдгар Гувер остановят меня на тротуаре и попросят показать снимки, сделанные мной во время пасхального парада, они уже не узнают, что я уделял повышенное внимание миссис Байноу.

Впрочем, никто меня не остановил. В половине седьмого, когда еще не начали сгущаться сумерки, я уже взлетел на крыльцо нашего особняка на Западной Тридцать пятой улице, отпер дверь и с изумлением убедился, что цепочку никто не навесил.

Впрочем, главный сюрприз ждал меня впереди. Наша старая дубовая вешалка в прихожей была настолько увешана пальто и шляпами, что мне пришлось пристроить собственное пальто на спинку стула. Из кабинета через открытую дверь доносился рык Вульфа. Я прокрался по прихожей, заглянул в дверь и увидел, что за моим столом восседает окружной прокурор Скиннер, а кабинет настолько забит людьми, что яблоку упасть негде.

Я был потрясен. Терпеть не могу, когда кто-то сидит в моем кресле, пусть это даже сам окружной прокурор.

Глава седьмая

Когда я вошел, все головы повернулись в мою сторону, а Вульф замолчал. Поскольку мое место заняли, я хотел было поинтересоваться, не лишний ли здесь, но сдержался. Вульф сам заговорил, когда я начал пробираться к своему столу, лавируя между кресел:

– Вы заняли место мистера Гудвина, мистер Скиннер. Не возражаете, если он сядет за свой стол?

Это помогло, но не слишком. Прежде Вульф никогда не устраивал подобные сборища, не предупредив меня. К тому же я полдня потратил, пытаясь по его приказу разыскать четверых людей, присутствующих в его кабинете: знакомых мне Айрис Иннес и Джо Херрика, а также Алана Гайса и Огастеса Пицци, рядом с которыми стоял накануне возле церкви Святого Фомы.

За спиной у Гайса нашлось свободное желтое кресло, и Скиннер переместился в него. Рядом сидел инспектор Кремер, кресло перед которым занимал Генри Фримм. В красном кожаном кресле восседал Миллард Байноу, точь-в-точь как накануне: на самом краешке сиденья, выпрямив спину и уперев кулаки в колени.

Если присутствие в кабинете Байноу, Фримма, Кремера и Скиннера я бы еще перенес, то лицезреть квартет фотографов после всех усилий, затраченных мной на их поиски, было выше моих способностей.

Не садясь на свое место, я повернулся к Вульфу:

– Я не очень помешаю?

– Сядь, Арчи. – Его голос прозвучал отрывисто. – Встретиться в таком составе предложил мистер Байноу, которому удалось договориться с мистером Скиннером. Мы потратили уже полчаса и не продвинулись ни на шаг. Сядь!

Что ж, я нисколько не сомневался, что филантропу-миллиардеру не составляло труда договориться с окружным прокурором. Однако общались они целых полчаса, а на организацию встречи ушло никак не меньше часа. Стало быть, Вульф знал о ней, но ничего мне не сказал, когда я позвонил ему в четверть шестого.

Такого я стерпеть не мог и решил проучить нахала. Он должен свято помнить, что главное в совместном расследовании – взаимовыручка.

Я выудил из левого кармана конверт с диапозитивами и небрежно швырнул Вульфу на стол. Если Кремер, обуянный любопытством, потребует, чтобы ему показали содержимое конверта, и заинтересуется, почему это я так целенаправленно фотографировал миссис Байноу, пусть Вульф выкручивается как хочет. Хотя он, разумеется, не станет распечатывать конверт при Кремере, а просто возьмет и спрячет в свой ящик.

Однако Вульф обманул мои ожидания. Поскольку «центрекс» был куплен для того, чтобы отслеживать вариацию оттенков у цветков орхидей, диаскоп стоял прямо перед боссом на столе. Вульф подтащил к себе приборчик, распечатал конверт, вставил первый диапозитив, рассмотрел его, вынул и вставил следующий.

– Что у вас там? – громко спросил Кремер.

– Минуточку терпения, – пробормотал Вульф, продолжая свое занятие.

На последнем диапозитиве он задержался. По-моему, это был как раз четвертый из серии. Наконец, вставив и изучив приглянувшийся ему диапозитив третий раз кряду, Вульф оторвался от диаскопа и поднял голову.

– Мистер Кремер и мистер Скиннер! – позвал он. В голосе его, как мне показалось, прозвучали нотки нетерпения. – Подойдите ко мне, пожалуйста, и взгляните сами. Это один из снимков, что сделал вчера мистер Гудвин. Последний снимок.

Он развернул приборчик и подвинул его на противоположный край стола. Кремер, подоспевший первым, согнулся в три погибели и посмотрел. Десять секунд спустя он крякнул и отодвинулся, освобождая место Скиннеру. Окружной прокурор любовался диапозитивом чуть дольше, а потом выпрямился и сказал:

– Очень интересно. Он определенно фотографировал миссис Байноу. А этот человек, который тянется к ней, – ему удалось до нее дотронуться?

– Думаю, что нет. Мистер Гудвин сказал, что того человека оттерли. Да и остальные очевидцы, полагаю, того же мнения. Однако я разглядел на диапозитиве кое-что наводящее на серьезные размышления. Я хотел бы, чтобы вы, джентльмены, еще раз вгляделись в него повнимательнее.

Джентльмены послушались и разглядывали диапозитив довольно долго. Наконец Кремер требовательно вопросил:

– Ну, так что вы имели в виду?

Вульф подтащил диаскоп к себе, еще раз посмотрел, потом приподнял голову.

– Возможно, я и ошибаюсь, – произнес он. – Однако, на мой взгляд, это заслуживает расследования. Я хотел бы провести небольшой эксперимент. Вы не годитесь, джентльмены. Вы видели диапозитив. Мистер Гудвин тоже его видел. А мистер Байноу и мистер Фримм как раз были там. – Его взгляд скользнул в сторону. – Мисс Иннес и мистер Херрик, помогите нам, пожалуйста. Мисс Иннес, встаньте чуть подальше, чтобы мы все вас видели. Вы – миссис Байноу, которая идет по тротуару лицом к фотокамере. Арчи, ты – тот человек, который пытается к ней прикоснуться. Встань лицом к ней на соответствующем удалении и спиной к камере. Мистер Херрик, вы – спутник миссис Байноу, который идет по левую руку от нее. Встаньте рядом. Нет, ближе. Еще ближе, как у нас на диапозитиве. Вот, так уже лучше. Теперь слушайте внимательно. Вы медленно идете рядом, как вдруг этот мужчина подскакивает к миссис Байноу и явно намеревается до нее дотронуться. Вы инстинктивно вскидываете руки и загораживаете ее, пытаясь уберечь от вероятного злоумышленника. Не обдумывайте, как это сделать, а делайте первое, что взбредет в голову, это чисто рефлекторный жест. Давайте!

Я, играя Мурлыку, дернулся вперед, а Херрик вытянул руки, заслоняя от меня Айрис Иннес.

– Еще раз, пожалуйста, – потребовал Ниро Вульф. – Не отталкивайте его, а просто защитите вашу спутницу от нападения. Давайте!

Я снова рванулся вперед, а Херрик выставил руки.

Вульф кивнул:

– Благодарю вас. Мисс Иннес, останьтесь на месте. Мистер Пицци, замените, пожалуйста, мистера Херрика.

Скиннер вполголоса сказал Кремеру что-то такое, чего я не разобрал, а тем временем пузатый и черноволосый Огастес Пицци встал рядом с Айрис Иннес и начал входить в роль, кинув на меня свирепый взгляд. Он играл с бо́льшим вдохновением, чем Херрик, а затем, повторив эпизод дважды, уступил свое место Алану Гайсу.

Гайс, судя по выражению его лица, считал, что мы занимаемся полной ерундой, но тем не менее сдался и послушно отыграл оба дубля.

– Достаточно, – произнес Вульф. – Займите, пожалуйста, свои места.

Он снова развернул диаскоп и передвинул его на край стола.

– Мистер Байноу и мистер Фримм, – сказал он, – я думаю, что вам тоже стоит взглянуть на этот снимок.

Однако им пришлось подождать, потому что и Кремер, и Скиннер захотели еще раз посмотреть на диапозитив. Последним к диаскопу подошел Миллард Байноу. Он склонился над ним секунды на три, не больше, после чего вернулся к красному креслу и уселся – прямой как палка.

– Я вижу, куда вы клоните, Вульф, – проскрежетал Кремер, – но будьте осторожны.

– Непременно, – заверил Вульф. Его глаза обежали всех присутствующих. – Разумеется, я собираюсь исследовать гипотезу о том, что миссис Байноу убил Генри Фримм. После нашего эксперимента было бы просто безумием не сделать этого. Все три испытуемых вытягивали руку примерно одинаково, ладонью наружу. Между тем у мистера Фримма, как видно на диапозитиве, ладонь правой руки повернута внутрь. Более того, кончики большого и указательного пальцев соприкасаются, что совершенно нелепо. У всех трех участников эксперимента, как вы видели, пальцы обеих рук были растопырены. Объяснить положение ладони и пальцев мистера Фримма можно одним-единственным образом: он собирается воткнуть иголку в живот миссис Байноу.

Скиннер что-то сказал, Фримм порывался встать, но остался на месте, а с губ Айрис Иннес слетело какое-то восклицание, но поразил меня Миллард Байноу. Его нижняя челюсть отвалилась, а голова стала мерно мотаться слева направо и обратно, взгляд перебегал от Вульфа к Фримму, как у китайского болванчика. Заговорить он даже не пытался.

А вот Фримм попробовал.

– Здесь, между прочим, свидетели, Вульф, – угрожающе проговорил он.

Вульф посмотрел на него в упор:

– Да, сэр, я знаю. Я только сейчас впервые увидел этот снимок, и у меня было слишком мало времени, чтобы принять все меры предосторожности. Мистер Байноу столь нетерпеливо подгонял меня, что я позволил ему собрать вас всех здесь, хотя не имел ни малейшего представления о том, что с вами делать. И, признаюсь сразу, вся затея могла бы провалиться, если бы мистер Гудвин не принес этот снимок. Вы знаете, с какой целью нанял меня мистер Байноу. Вы оспариваете мое право проводить расследование?

– Нет, не оспариваю. – Фримм судорожно сглотнул. – Но имейте в виду, что здесь присутствуют свидетели.

– Да, вы правы. – Вульф прищурился. – Была ли у вас возможность совершить убийство, вопроса нет. Вы там были, и ваша рука вас выдает. Возникает другой вопрос: почему вы выбрали такое место и время, когда на вас нацелились все фотоаппараты? Очевидно, что вы поступили так специально, рассчитав, что в полиции решат, будто иголку выпустили из фотоаппарата. И вы оказались правы. Именно так и случилось. Остается два вопроса: где вы раздобыли иголку и яд и почему вы это сделали? Первый вопрос я адресую мистеру Кремеру и его подчиненным. Его способности и возможности идеально подходят для решения такой задачи. Что касается второго вопроса, то я могу лишь высказать несколько предположений. Учтите, что мы рассматриваем несколько гипотез и одна из них основана на том факте, что вы являетесь исполнительным секретарем фонда Байноу, в деятельности которого принимала активное участие миссис Байноу. Возможно, она обнаружила или заподозрила, что вы излишне вольно распоряжаетесь средствами фонда, и собиралась поставить своего мужа в известность. Это вскроется после изучения бухгалтерских книг и прочей документации фонда. Другое предложение связано с высокой оценкой мистером Байноу добропорядочности своей супруги – он предпочитает слово «добродетель»…

Байноу прервал его. Он уже овладел собой, закрыл рот и обрел голос. Голос, правда, изменился – охрип и звучал громче, чем требовалось по обстановке.

– Молчите об этом, Вульф!

– Нет, сэр! – провозгласил Вульф. – Молчать я не стану. – И, не спуская глаз с Фримма, продолжил: – Возможно, вы усомнились в ее добропорядочности, попытались пойти на сближение, но ваши притязания были отвергнуты. Конечно, вы не стали бы ее убивать, если бы она вас простила, а если нет? Что, если вы продолжали упорствовать, а она решила известить мужа? Вы бы лишились своего места и всего, что с ним связано. Конечно, расследовать эту гипотезу – дело весьма щепетильное и сложное. Если вы растрачивали деньги фонда, это вскроется после исследования бухгалтерской отчетности. А вот отвергнутые любовные притязания обычно не оставляют материальных следов. Возможно, кроме вас, живых свидетелей больше нет. В таком случае…

– Нет, есть!

Взгляды всех присутствующих устремились на Айрис Иннес. А она, в свою очередь, смотрела на Фримма. Глаза ее метали молнии.

– Ах ты, хвастливый Казанова! – начала она звенящим от волнения голосом. – Ты намекал, что переспал с ней, хотя я точно знала, что ты лжешь! Благодаря этому у меня наконец и открылись глаза на твою сущность. Помнишь, Хэнк? Помнишь, что́ ты мне заливал? Я молчала, потому что у меня было по горло своих неприятностей, но теперь с меня хватит! Пусть они узнают. – Она посмотрела на Вульфа: – Мне все про него известно. Он сказал, что…

Фримм вскочил и кинулся на нее. Я сидел слишком далеко, как и Кремер. Скиннер был совсем рядом, но окружные прокуроры только думать мастаки, а по части действий слабоваты.

Остановил Фримма Джо Херрик. Он успел схватить его за руку и дернул на себя, а тут уж подоспели мы с Кремером и вместе навалились на Фримма.

Хотите верьте, хотите нет, но Миллард Байноу тоже подскочил и вцепился в него. Мне даже показалось, что филантроп впервые в жизни собирается по-настоящему помахать кулаками, но Кремер с невиданной прытью встрял между ними, а я толкнул Фримма в кресло.

И тут же сдавил его руки, поскольку третья гипотеза, которую Вульф еще не исследовал, могла заключаться в том, что Фримм еще не использовал весь свой запас отравленных иголок.

Байноу, по-прежнему сжимая ладони в кулаки, встал лицом к Кремеру и отчеканил:

– Это ведь он высказал предположение… что иголку выпустили из фотоаппарата. – Его подбородок мелко задрожал. – А жена не захотела поделиться со мной… в Страстную пятницу. Хотела дождаться, пока закончится Пасха. Он все это знал. Конечно знал. Он…

Байноу вдруг стиснул зубы и замахнулся на Фримма.

– Успокойтесь, пожалуйста, мистер Байноу, – с необычайной мягкостью произнес Кремер, удерживая миллиардера за плечо.

– Может быть, кто-нибудь, наконец, поможет мисс Иннес подняться с пола? – прорычал Вульф.

Глава восьмая

Вопрос об отвергнутых любовных притязаниях на судебном заседании не всплывал, а Айрис Иннес не пришлось давать показания. Все это было ни к чему, поскольку следствие быстро обнаружило, что Фримм растратил более четверти миллиона долларов из средств благотворительного фонда Байноу, а Кремер, подтвердив высокое мнение Вульфа о его способностях и возможностях, нашел, где Фримм раздобыл иголку и яд.

Если вам захочется полюбоваться розовой, как фламинго, вандой, позвоните мне, и я вам это устрою, если не буду занят, конечно. Для нее Вульф с Теодором выделили отдельную полку в оранжерее. Байноу прислал драгоценное растение Вульфу вместе с банковским чеком на круглую сумму. Я не располагаю доказательством того, что Вульф намекал Байноу насчет ванды, но я не сопровождал Вульфа во время экскурсии по оранжерее Байноу, так что останусь при собственном мнении.

Если же вам надо обделать темное дельце и вы хотите нанять Мурлыку, то я готов для вас это устроить. Но с одним условием: не сулите ему слишком много. Мурлыка дуреет от денег.

Праздничный пикник

Глава первая

Флора Корби повернулась ко мне, и копна ее темно-русых волос рассыпалась по плечам. Глядя на меня своими карими глазами, Флора сказала:

– Пожалуй, мне следовало ехать впереди на собственной машине и указывать вам дорогу.

– Что вы, я замечательно справляюсь, – заверил я. – Могу даже один глаз зажмурить.

– Не надо, прошу вас, – взмолилась она. – Я и так уже сижу ни жива ни мертва. Хотела даже попросить у вас автограф – когда мы остановимся, конечно.

Девушка наверняка подозревала, что я держусь за рулевое колесо одной левой рукой только потому, что правая отчаянно стремится обнять ее за плечи. Я нисколько не возражал против такого заблуждения, ибо выглядела Флора просто очаровательно. И откуда ей знать, что я давно уже вырос из коротких штанишек?

Не мог же я выдать ей истинную причину и объяснить, что Ниро Вульф, съежившийся на заднем сиденье, панически боится самодвижущихся механизмов и согласен подвергнуться смертельному риску поездки лишь в том случае, если управляю исчадием ада я. Так что я уцепился за благовидный предлог рулить одной левой, чтобы босс не уснул от скуки.

Впрочем, кто знает, возможно, Флора и догадалась о моем коварстве. Ведь из уютного, чтобы не сказать роскошного, мирка, в котором самозаточился Ниро Вульф, он позволяет себе выбираться в одно-единственное место – ресторан «Рустерман».

После смерти своего старинного, закадычного друга Марко Вукчича, основателя и владельца ресторана, Вульф, которого Марко назвал в завещании своим душеприказчиком, не только стал попечителем всего движимого и недвижимого имущества покойного друга, но и самым пристальным образом наблюдал за делами «Рустермана».

Марко оставил письмо, в котором просил Вульфа следить за тем, чтобы ресторан не утратил своей громкой славы и доброго имени. И Вульф исправно раз или два в неделю, а то и чаще, совершал внезапные набеги на ресторан и учинял строгие проверки. И все это без единой жалобы или ворчания.

Лишь однажды Вульф разворчался – когда Феликс, метрдотель, попросил его выступить с речью на пикнике, устраиваемом по случаю Дня независимости для профсоюза работников американских ресторанов.

Вульф не просто разворчался, но отказал наотрез. Однако Феликс стоял на своем и продолжал донимать его, пока мой босс не капитулировал.

Это случилось, когда в один прекрасный день Феликс пришел в нашу контору с солидным подкреплением в лице Поля Раго, шеф-повара, отвечавшего за соусы и подливки в отеле «Черчилль»; Джеймса Корби, президента профсоюза; X. Л. Гриффина, импортера вин и деликатесов, который не только снабжал «Рустерман», но и подбрасывал всякие лакомства к столу нашего чревоугодника, а также Филипа Холта, профсоюзного директора-распорядителя.

Все они также намеревались принять участие в пикнике и в один голос уверяли Вульфа, что без человека, благодаря которому «Рустерман» и после смерти Марко Вукчича оставался лучшим рестораном в Нью-Йорке, праздник будет не праздник.

Поскольку тщеславия Вульфа хватит на трех павлинов и еще потому, что он любил Марко как никого другого в жизни, мой босс уступил.

Был и еще один побудительный мотив: Филип Холт согласился раз и навсегда оставить в покое Фрица Бреннера, нашего шеф-повара и мажордома. Вот уже три года Фриц время от времени захаживал на кухню «Рустермана», делясь с тамошними поварами кое-какими кулинарными секретами. Холт в открытую обхаживал его, суля золотые горы, если Фриц согласится вступить в профсоюз. Можете представить, как это нравилось Вульфу.

Поскольку всеми делами босса заправляю я, хоть Вульф и претендует на роль мозгового центра, именно на мою долю, насколько вы понимаете, выпало решить, как именно доставить его Четвертого июля к месту проведения пикника, в Калпс-Медоус, на Лонг-Айленде.

В конце июня нам позвонил Джеймс Корби и передал трубку своей дочери Флоре. Она сказала, что ей будет очень трудно объяснить мне, как проехать в Калпс-Медоус. Я ответил, что для Лонг-Айленда это обычная история. И Флора предложила заехать за нами и самой отвезти нас.

Голос ее мне понравился сразу, но в прозорливости мне не откажешь. Я тут же смекнул, что выпало редкое счастье продемонстрировать своему работодателю редкостную водительскую сноровку и умение вести автомобиль одной рукой.

Поэтому я поблагодарил Флору за предложение и сказал, что повезу Вульфа сам в его машине, но буду очень признателен, если Флора согласится поехать с нами и указывать дорогу.

Вот как это случилось и вот почему, когда мы наконец въехали в ворота Калпс-Медоус, прокатив до этого миль тридцать по извилистым парковым магистралям Лонг-Айленда, с их крутыми поворотами и бесчисленными перекрестками, губы Вульфа оказались сжаты в настолько узкую полоску, что их почти не было видно. Заговорил он за всю дорогу лишь однажды, когда, в очередной раз блеснув молодецкой удалью, я особенно лихо обогнал какого-то тихохода, тащившегося с черепашьей скоростью миль семьдесят в час.

– Арчи, – укоризненно произнес Вульф, – ведь я просил тебя.

– Да, сэр, – жизнерадостно откликнулся я, не отрывая взгляда от дороги. – Дело в том, что, держа руку в таком положении, я уступаю душевному порыву. Вы же сами знаете, как я нервничаю, когда борюсь со своими душевными порывами, а нервничать мне нельзя – вы не любите, когда я нервничаю во время езды.

Покосившись в зеркальце, я увидел, что Вульф стиснул зубы еще сильнее. Так он и сидел, не раскрывая рта, всю дорогу.

Миновав ворота, я петлял по Калпс-Медоус, следуя указаниям Флоры, но за руль держался уже обеими руками. Поспели мы вовремя: до открытия митинга, начинавшегося в три, оставалась еще четверть часа.

Флора уверяла, что для нашей машины выделено место позади палатки. И, продравшись через ряды стреноженных автомобилей, я убедился, что она права. Когда наш седан остановился, его радиатор отделяли от тента почти два ярда совершенно свободного пространства.

Девушка выпрыгнула из машины и открыла заднюю дверцу со своей стороны. Я проделал то же самое, распахнув противоположную дверцу. Вульф посмотрел на Флору, затем перевел взгляд на меня. Не хотел он, ох как не хотел делать одолжение женщине, даже столь молодой и хорошенькой, но я должен был получить по заслугам за вождение одной рукой.

Вульф отвел от меня глаза и, кряхтя и похрюкивая, начал извлекать свою одну седьмую тонны из автомобиля. Со стороны Флоры.

Глава вторая

Палатка, установленная на деревянной платформе высотой фута в три, по размерам не уступала кабинету Вульфа. Народу в нее набилось столько, что шагу ступить негде.

Я протиснулся через толпу и остановился у самого входа, чтобы дышать свежим воздухом. А погодка выдалась загляденье: яркое солнышко, легкий бриз с Атлантики. Лучшего и не пожелать на Четвертое июля.

Деревянный настил продолжался от палатки наружу и был весь заставлен стульями. О состоянии луговой травы сказать вам ничего не могу, потому что, куда ни кинь взгляд, весь луг за настилом был запружен несметными толпами ресторанных работников и их знакомых. Добрая пара тысяч их сплошной массой сгрудилась перед платформой, предвкушая речи, а остальные заполнили всю лужайку до видневшихся в отдалении деревьев и построек.

Сзади послышался голос Флоры:

– Они уже входят. Так что, если вам приглянулся какой-нибудь стул, хватайте. Любой, кроме шести в первом ряду, – они предназначены для выступающих.

Разумеется, я пустился уверять ее, что мне приглянулся только один стул – тот, что примыкает к ее стулу, – но в эту минуту из палатки повалила толпа.

Я решил предупредить Вульфа, что предназначавшийся для него стул способен уместить в лучшем случае половину, зато любую, его необъятного седалища, и, дождавшись, пока исход из палатки завершится, просочился в нее.

В дальнем углу перед походной кроватью, на которой лежал какой-то мужчина, стояли пятеро. А слева от меня Ниро Вульф склонился над столом, на котором стояла металлическая коробка с откинутой крышкой, и разглядывал ее содержимое.

Я шагнул в его сторону, заглянул в коробку и увидел набор из восьми ножей с резными рукоятками и лезвиями различной длины, от шести до двенадцати дюймов. Сталь не блестела, но выглядели ножи остро заточенными, угрожающе узкими от длительного употребления. Я спросил Вульфа, кому он собрался перерезать глотку.

– Это «дюбуа», – пояснил Вульф. – Настоящие «дюбуа» старинной работы. Лучшие из лучших. Собственность мистера Корби. Он принес их для участия в разделочном конкурсе, в котором, как и следовало ожидать, победил. Я бы с радостью позаимствовал их. – Он повернулся. – Почему они не оставят беднягу в покое?

Я тоже обернулся и разглядел в щель между столпившимися вокруг кровати, что лежит на ней не кто иной, как Филип Холт, директор-распорядитель.

– А что с ним стряслось? – поинтересовался я.

– Съел что-то не то. Подозревают устрицы. Врач дал ему какое-то желудочное средство. Что за люди – человек животом мается, а они…

– Пойду разгоню их, – вызвался я.

Подойдя поближе, я услышал голос Джеймса Корби:

– Не нравится мне цвет его лица. Я бы все-таки, несмотря на заверения врача, отправил его в больницу.

Пухленький и лысоватый коротышка Корби больше походил на посетителя ресторана, нежели на ресторанного работника. Возможно, именно поэтому он и занимал пост президента профсоюза.

– Согласен, – произнес Дик Веттер.

Я впервые увидел его живьем, хотя часто – куда чаще, чем хотелось бы, – лицезрел по телевизору. Впрочем, случись Дику Веттеру узнать, что, узрев его на экране, я тут же переключаюсь на другой канал, он не стал бы рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом.

Двадцать миллионов американцев (в основном женского пола) свято верили, что он лучший ведущий во всей Вселенной. По меньшей мере, самый молодой и смазливый.

Флора Корби предупредила меня, что Веттер будет присутствовать на пикнике, и объяснила причину. Оказывается, папаша телезвезды вот уже без малого тридцать лет убирал грязные тарелки в одном из бродвейских ресторанчиков и наотрез отказывался менять работу.

А вот Поль Раго с Корби не согласился.

– Очень будет жалко, – сказал он. (Вместо «жалко» у него получилось «валко».)

Рослый, широкоплечий, с черной, чуть тронутой сединой шевелюрой и смоляными тараканьими усами, он скорее походил на посла одной из стран, расположенных южнее мексиканской границы, чем на короля подливок и приправ.

– Филип – главное лицо в профсоюзе после президента, и ему следовало бы сказать хоть пару слов. Может, отлежится, пока выступят остальные.

– Прошу простить меня, – вмешался X. Л. Гриффин, импортер вин и яств.

Тщедушный и тощий, с костлявым подбородком и, возможно, кривой (один глаз его подозрительно напоминал искусственный), Гриффин говорил с апломбом человека, фирма которого занимает целый этаж небоскреба в центре Манхэттена.

– Возможно, я не вправе советовать, поскольку не состою в вашей славной организации. Но вы оказали мне честь, пригласив на праздник. И я прекрасно знаю, насколько любят и почитают Фила Холта в вашей среде. Мне представляется, что мистер Раго прав. Люди и впрямь будут разочарованы, если не увидят Фила на платформе. Надеюсь, вы не сочтете меня бесцеремонным.

Снаружи гулкий голос возвестил собравшимся через громкоговоритель, что торжественная церемония начинается.

К кровати подошел полицейский, посмотрел на лежащего Холта, но советов давать не стал и удалился. Вульф также протопал к кучке спорщиков, чтобы взглянуть на больного.

Что касается меня, то я бы, конечно, поместил Холта в больничную палату, проследив, чтобы рядом с ним дежурила молоденькая сиделка и время от времени промокала пот с его увлажнившегося лба. При мне его по меньшей мере трижды начинала бить дрожь.

В конце концов Холт сам разрешил спор, пробормотав, чтобы его оставили одного, и отвернулся лицом к стенке. Подошедшая Флора Корби заботливо укрыла его одеялом, поблагодарив Дика Веттера, который вызвался ей помочь.

Подул свежий ветерок, и кто-то сказал, что не следовало бы оставлять больного на сквозняке. Вульф велел мне опустить полог заднего входа, что я и сделал. Откидной полог никак не хотел держаться, так что мне пришлось привязать его к пластмассовому рожку.

Потом все покинули палатку через основной вход, а я замыкал шествие. Корби, проходя мимо стола, приостановился, чтобы закрыть коробку с ножами, настоящими «дюбуа» старинной работы.

Выступления продолжались ровно один час и восемь минут, причем все десять тысяч ресторанных работников и гостей выдержали их стоя, как настоящие леди и джентльмены.

Вы, по всей вероятности, рассчитываете, что я воспроизведу речи дословно. Но я не только не стенографировал, но и не слушал достаточно внимательно, чтобы запечатлеть их в памяти. Сидя в заднем ряду, я мог видеть бо́льшую часть собравшихся, а на них, скажу я вам, стоило посмотреть.

Первым выступал незнакомый мне субъект. Должно быть, тот самый, который сгонял всех к платформе, пока мы были в палатке. Проквакав что-то невразумительное, он предоставил слово Джеймсу Корби.

Пока Корби ораторствовал, Поль Раго встал со стула, прошагал по проходу между рядами и вошел в палатку. Поскольку он ратовал за то, чтобы Филип Холт произнес речь, мне подумалось, что Раго вознамерился извлечь директора-распорядителя из палатки – живого или мертвого. Но я ошибся.

Минуту спустя Раго вернулся, и как раз вовремя. Не успел он занять свое место, как Корби закончил говорить и слово предоставили самому Раго. Лица ресторанных работников после речи Корби оставались серьезными, но стоило Раго выдать несколько фраз со своим несуразным акцентом, как кругом заулыбались.

Корби встал и зашагал по проходу. Я заподозрил было, что он хочет отомстить Раго за то, что тот демонстративно покидал аудиторию во время его выступления, но Корби оставался в палатке еще меньше, чем Раго. Вернувшись, он сел на свой стул и принялся с самым внимательным видом слушать, как Раго издевается над родным языком.

Следующим выступал X. Л. Гриффин. Председательствующему пришлось опустить для него микрофон. Голос его звучал в динамиках четче, чем у остальных, да и вообще говорил он здорово.

Что ж, подумал я, будет только справедливо, если главный успех выпадет на долю замухрышки. Так что я первым вскочил и бурно зааплодировал, когда Гриффин, закончив, откланялся. Рукоплескания продолжались еще добрую минуту и не стихали, даже когда Гриффин удалился в палатку.

Распорядитель начал представлять Дика Веттера, но телезвезда с решительным видом двинулась к шатру, и нетрудно было догадаться зачем. Веттер подумал, что Гриффин собирается воспользоваться успехом и вытащить к микрофону Филипа Холта, отчего и вознамерился воспрепятствовать зловредному коротышке. Однако вмешиваться ему не пришлось.

Дик Веттер был в двух шагах от входа в палатку, когда Гриффин появился оттуда. Один. Веттер отступил в сторону, пропуская его, а затем скрылся в шатре. Гриффин, сопровождаемый вновь вспыхнувшими аплодисментами, прошагал к своему стулу, и председателю пришлось призвать зрителей к спокойствию, чтобы представить следующего оратора.

В этот миг Дик Веттер вышел из палатки и уверенной поступью прошествовал к микрофону, который пришлось поднимать.

Едва Веттер заговорил, Ниро Вульф встал и, в свою очередь, направился к входу в палатку. Я изумленно изогнул брови. Уж не собирается ли наш толстяк вмешаться во внутренние проблемы руководства профсоюза?

Однако, разглядев выражение лица Вульфа, я тут же смекнул, в чем дело. Края деревянного сиденья уже почти час безжалостно терзали его задницу. И Вульф, который наверняка давно кипел, как чайник, решил хоть чуть-чуть поостыть, прежде чем подойти к микрофону.

Когда он проходил мимо меня, я скорчил сочувственную гримасу, после чего переключился на Дика Веттера. Его мыльный голос (повторяю – мыльный) пузырился из громкоговорителя, и минуту спустя я уже пришел к выводу, что коротышке Гриффину не зря достались овации. Он и впрямь выступил как мужчина, тогда как Веттера, идола десятка миллионов зрителей, так и тянет запить чем-нибудь кисленьким.

Я продолжал размышлять на эту тему, когда мое внимание отвлекли: Ниро Вульф, стоя у входа в палатку, манил меня пальцем. Увидев, что я встал, он попятился и вернулся в шатер. Я последовал за ним.

Вульф пересек палатку, подошел к заднему выходу, отогнул полог, выбрался наружу и поманил меня. Когда я вышел, босс спустился по пяти ступенькам на землю, протопал к машине, ухватился за ручку задней дверцы и решительно дернул. Ничего не получилось. Он повернулся ко мне.

– Заперта! – обвиняющим тоном произнес он.

– Вы правы, – сказал я.

– Открой ее.

Я не шелохнулся.

– Вам что-то понадобилось?

– Открой машину, залезай внутрь и заводи ее. Мы уезжаем.

– Черта с два! Вам сейчас выступать.

Вульф свирепо уставился на меня. Он давно научился различать малейшие оттенки моего голоса, как и я – его, и отлично знает, когда спорить со мной бесполезно.

– Арчи, – терпеливо проговорил он, – это не чудачество, поверь. Для моей просьбы есть вполне здравая и убедительная причина, которую я открою тебе по дороге. Отопри дверцу.

Я потряс головой:

– Только в обмен на причину. А машина ваша, не спорю.

Я порылся в кармане, выудил ключи и протянул ему:

– Берите. А я подаю в отставку.

– Очень хорошо. – Вульф выглядел мрачнее тучи. – Человек на раскладной кровати мертв. Я приподнял одеяло, чтобы укрыть его получше. У него из спины торчит разделочный нож. Он мертв. Если мы окажемся здесь к тому времени, как обнаружат тело, сам знаешь, что́ случится. Мы застрянем здесь на целый день, а то и на неделю, до бесконечности. Это невыносимо. Допросить нас могут и дома, необязательно здесь. Проклятье, открой же дверцу!

– Насколько он мертв?

– Мертвее не бывает.

– Хорошо. А ведь вам следовало бы знать. Хотя вы и так всё отлично знаете. Дома нас допрашивать не станут. Все равно приволокут сюда. Кстати, в дом вам даже зайти не удастся: нас будут караулить уже на крыльце.

Я опустил ключи в карман.

– Прелестная выдумка – сбежать прямо перед собственным выступлением! Уверен, ее оценят по достоинству. Вопрос только в том, сообщить ли о случившемся немедленно или подождать, пока вы произнесете свою речь, а кто-то другой тем временем найдет труп? Решайте.

Вульф перестал жечь меня взглядом. Он глубоко вздохнул и потом на выдохе произнес:

– Хорошо, я выступлю.

– Замечательно. Было бы очень обидно упустить такую возможность. Еще вопрос. Когда вы поднимали полог, чтобы выйти, вы его не отвязывали? Он уже был отвязан?

– Да.

– Очень интересно.

Я повернулся, взлетел по ступенькам, придержал полог, пока Вульф входил в палатку, затем последовал за ним. Вульф протопал через весь шатер и вышел наружу, а я задержался у раскладной кровати.

Филип Холт, укрытый по шею, лежал спиной ко мне. Отвернув край одеяла, я увидел рукоятку ножа, который торчал из спины примерно в дюйме правее лопатки. Лезвие ножа было погружено в спину до самого основания.

Я еще немного отвернул одеяло, взял Холта за руку, ущипнул за кончик пальца, потом опустил и увидел, что кончик так и остался белым. Я подобрал пушинку и с полминуты подержал ее перед ноздрями Холта – пушинка не шелохнулась. Я укрыл покойного директора-распорядителя одеялом, подошел к столу, раскрыл коробку и убедился, что недостает самого короткого ножа, с шестидюймовым лезвием.

Когда я снова вышел с задней стороны, мыльный голос Дика Веттера замолк и зазвучали одобрительные свистки и выкрики.

Я спустился к машинам. Наш седан был третьим справа от крыльца. А вот вторым слева стоял новенький «плимут», в котором – как с удовлетворением констатировал я, поскольку заметил ее еще раньше, – сидела пассажирка. Седовласая женщина с широкими скулами и волевым подбородком смотрела в мою сторону с сиденья по соседству с водительским.

Я обогнул «плимут» и, приблизившись к дверце со стороны женщины, обратился к ней:

– Прошу прощения. Вы позволите мне представиться?

– Это ни к чему, молодой человек. Я прекрасно вас знаю. Вы Арчи Гудвин, служите у Ниро Вульфа, частного сыщика.

– Вы правы. Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов? Сколько времени вы уже здесь сидите?

– Достаточно долго. Но я все слышу. Кстати, сейчас как раз выступает Ниро Вульф.

– Так вы здесь с самого начала торжественной части?

– Да. Я не удержалась, переела вкуснейших угощений и решила, что, чем стоять в толпе, лучше посидеть здесь, в машине.

– Значит, все речи вы прослушали, сидя здесь?

– Да, я уже сказала. А в чем дело?

– Так, кое-что проверяю. Если вы не против, конечно. А кто-нибудь на ваших глазах заходил в палатку или выходил из нее?

Ее усталые глаза оживились.

– Ха! – фыркнула она. – Значит, что-то украли? Неудивительно. А что пропало, если не секрет?

– Насколько мне известно – ничего. Я проверяю совсем другое. Вы, конечно, заметили, как мы с Ниро Вульфом выходили из палатки и потом возвращались? А кроме нас кто-нибудь подходил к палатке?

– Вы меня не проведете, молодой человек! Ведь вы частный сыщик, значит, что-то пропало.

Я ухмыльнулся:

– Ладно, пусть будет по-вашему. Но все-таки хотелось бы, чтобы вы мне ответили, если не возражаете.

– Я не возражаю. Так вот, как уже говорила, я сидела здесь с самого начала выступлений. Никто, повторяю – никто, кроме вас и Ниро Вульфа, за все это время в палатку не заходил, в том числе и я. Я все время просидела здесь, в машине. Если хотите знать, кто я такая, то меня зовут Анна Банау, миссис Александр Банау. Мой супруг служит старшим официантом в «Цоллере»…

Страшный крик послышался из палатки. Я повернулся, вихрем взлетел по ступенькам и ворвался в палатку.

Флора Корби стояла спиной к раскладной кровати, прижав обе руки ко рту. Я почувствовал раздражение. Конечно, женщина вправе истошно вопить при виде трупа, но неужели она не могла дождаться, пока Вульф закончит свою речь?

Глава третья

Крик Флоры Корби раздался в начале пятого, а в 16.34, когда я в третий раз осмелился украдкой выглянуть наружу из палатки, «плимут», в котором сидела миссис Александр Банау, укатил прочь.

В 16.39 приехавший судебный врач удостоверил, что Филип Холт по-прежнему мертв. Криминалисты и фотографы, прибывшие в 16.48, тут же оттеснили нас с Вульфом и остальными наружу, где заставили сидеть на стульях под охраной.

В 17.16, по моим подсчетам, на месте преступления хлопотало уже полтора десятка полицейских, городских и местных, в мундирах и штатском.

В 17.30 Вульф горестно пожаловался, что теперь-то уж точно нас тут продержат всю ночь.

В 17.52 некий Бакстер из уголовной полиции уже настолько мне надоел, что я прекратил отвечать на вопросы.

В 18.21 нас всех увезли из Калпс-Медоус в неизвестном направлении.

В нашей машине мы ехали вчетвером: полицейский при всех регалиях расположился с Вульфом сзади, а коп в штатском устроился справа от меня и следил, чтобы я на полном ходу не выпрыгнул из машины. Снова рядом со мной сидел советчик и указывал, куда поворачивать, но на сей раз меня не тянуло обнять его за плечи.

Какое-то время нас допрашивали поодиночке, но в основном вопросы задавали всем сразу, на деревянном помосте, так что весь расклад я знал. Никто еще никого не обвинял.

Трое – Корби, Раго и Гриффин – объяснили свои визиты палатку беспокойством за здоровье Филипа Холта и желанием его проведать. Четвертый, Дик Веттер, привел причину, о которой я уже догадался: он подумал, что Гриффин собрался пригласить Холта выступить, и хотел этому воспрепятствовать.

Кстати, Веттер единственный из всех задержанных поднял шум. По его словам, он и так вырвался на пикник с огромным трудом, а на шесть вечера у него назначена репетиция, пропустить которую никак нельзя. В итоге в 18.21, когда нас всех распихали по машинам, на Веттера впору было натягивать смирительную рубашку.

Ни один из них не дал бы голову на отсечение, что видел Холта живым: каждый полагал, что Филип спит. Все, кроме Веттера, показали, что подходили к кровати и смотрели в лицо «спящему», но ничего не заподозрили. Ни один из них не пытался заговорить с Холтом.

На вопрос, кто мог совершить убийство, все ответили одинаково: должно быть, кто-то проник в палатку сзади, заколол спящего и скрылся. Ни для кого не было тайной, что у директора-распорядителя неладно с животом и врач предписал ему покой.

Про Флору я умышленно ничего не говорил, поскольку и я, и вы прекрасно знаем, что она тут ни при чем. Но у фараонов сложилось иное мнение. Я случайно подслушал, как один из них говорил другому, что заколоть больного скорее способна женщина, нежели мужчина.

Полицейские были убеждены, что убийца проник в палатку сзади, в связи с чем особое значение приобрел тот факт, что я собственноручно завязал полог. Все показали, что видели, как я это проделал, кроме Дика Веттера. Он утверждал, что ничего не заметил, потому что помогал укрывать Холта одеялом. Мы с Вульфом говорили, что, когда заходили в палатку во время речи Веттера, тесемка болталась развязанная.

Вопрос состоял не в том, кто развязал ее, поскольку убийца легко мог просунуть руку снаружи, а в том, когда это сделали. Тут ни от кого ничего путного выведать не удалось. Все четверо показали, что не обратили внимания на то, был ли завязан узел.

Вот как обстояло дело, когда нас увезли из Калпс-Медоус. А привезли, как выяснилось, в местечко, где мне уже приходилось бывать дважды, причем вовсе не в качестве подозреваемого в убийстве, в здание окружного суда, раскинувшееся посреди живописной зеленой лужайки рядом с небольшой рощицей.

Сначала нас всех согнали в одну комнату на первом этаже, потом после долгого ожидания препроводили на этаж выше, в контору окружного прокурора.

По меньшей мере девяносто один и две десятых процента всех окружных прокуроров в штате Нью-Йорк мнят себя достойными вселиться в губернаторский особняк, что украшает город Олбани. И это следует иметь в виду, когда вы общаетесь с окружным прокурором Джеймсом Р. Дилэни.

Для него как минимум четверо из этой шайки, а то и все пятеро, являлись достопочтенными и уважаемыми гражданами, обладающими большим весом в обществе и способными повлиять на исход выборов. Поэтому допрос свидетелей Дилэни проводил так, словно собрал их для того, чтобы просить совета по срочному делу.

Исключение составляли только мы с Вульфом. Глядя на нас, прокурор мигом перестал улыбаться, а в голосе его зазвенели металлические нотки.

Совет-допрос продолжался примерно час, причем стенографист старательно фиксировал каждое слово. Дилэни подвел промежуточный итог.

– Похоже, – сказал он, – мы пришли к согласию, что некто проник в палатку сзади, заколол спящего Холта, после чего незаметно скрылся. Вы можете задать вопрос, откуда убийца знал, что под рукой у него окажется нож? Отвечу: он мог и не знать об этом. Возможно, сама мысль об убийстве пришла ему в голову лишь тогда, когда он увидел разделочные ножи. С другой стороны, убийца мог принести собственное оружие, но, заметив коробку с ножами, смекнул, что лучше воспользоваться одним из них. Все это вполне вероятно, причем ни один из фактов, которыми мы располагаем, не противоречит нашей версии. Вы согласны, Бакстер?

– Да, – кивнул начальник уголовной полиции. – До тех пор, пока мы не обнаружим новые факты.

– Разумеется, – подтвердил Дилэни. – Мы еще все трижды перепроверим. – Он обвел глазами присутствующих, потом возвестил: – Джентльмены и вы, мисс Корби, ставлю вас в известность, что вы не должны выезжать за пределы штата и вам следует являться для дачи показаний по первому вызову. Если не возражаете, задерживать вас, как важных свидетелей, я не стану. Ваши адреса у нас есть, и мы знаем, где вас найти. – Дилэни вперил взгляд в Вульфа, и его тон тут же переменился: – Что касается вас, Вульф, то с вами дело обстоит несколько иначе. Вы и Гудвин – лицензированные частные сыщики, и ваши досье не внушают мне доверия. Не знаю, что́ заставляет нью-йоркские власти терпеть ваши выходки, но здесь, в провинции, служат люди попроще. Нам ваши штучки не нравятся. Даже претят.

Он опустил подбородок и посмотрел на Вульфа исподлобья, при этом его глаза превратились в узенькие щелочки.

– Давайте проверим, правильно ли я вас понял. По вашим словам, когда начал выступать Веттер, вы сунули руку в карман, чтобы проверить, на месте ли листок, на котором вы набросали тезисы своей речи, не нашли его, подумали, что забыли листок в машине, а потом, уже войдя в палатку, сообразили, что машина заперта, а ключ у Гудвина. Поэтому вы вызвали его в палатку и вместе с ним спустились к машине. Там Гудвин вспомнил, что листок с вашими заметками остался в вашем кабинете дома. Тогда вы вернулись на помост и сели на прежнее место. И еще: выходя из палатки к машине, вы обратили внимание, что тесемка, на которую Гудвин завязал полог, висит развязанная. Так?

Вульф откашлялся.

– Мистер Дилэни, – произнес он, – думаю, что дискутировать с вами по поводу доверия к нашим досье бесполезно, так же как и пытаться оспаривать ваше утверждение насчет наших выходок или штучек. – Его плечи поднялись на одну восьмую дюйма, потом опустились. – Что касается моих показаний, то изложили вы все верно, хотя и совершенно неприемлемым тоном. Оскорбительным.

– Я просто задал вам вопрос.

– А я ответил.

– Да. – Дилэни перевел взгляд на меня: – Вы, Гудвин, как и следовало ожидать, утверждаете то же самое. Если вы хотели сговориться, то времени у вас было более чем достаточно. Суматоха после крика мисс Корби длилась достаточно долго. Правда, вы показали, что после того, как Вульф вернулся на место, вы вдруг вспомнили, что он все-таки прихватил с собой тот листок и даже заглядывал в него во время езды в машине. Вы подумали, что Вульф мог оставить бумажку в машине, решили проверить и находились возле машины, когда услышали крик мисс Корби. Я правильно говорю?

Поскольку, обидевшись на Бакстера, я решил, что не стану им помогать, то ответил просто:

– Проверьте сами.

Дилэни вновь обратился к Вульфу:

– Если вы считаете мои вопросы оскорбительными, Вульф, я скажу вам следующее: мне трудно поверить в искренность ваших слов. Чтобы такой болтун нуждался в бумажке для подобного выступления – ни за какие коврижки не поверю! Да и все остальное в ваших показаниях шито белыми нитками. Вы подумали, что забыли бумажку в машине. Гудвин решил, что вы оставили ее дома, а потом вдруг вспомнил, что вы вытаскивали ее по дороге. Есть и еще факты. Вы с Гудвином последними заходили в палатку перед тем, как мисс Корби обнаружила труп. Вы это сами признаёте. Все другие уверяют, что не видели, завязана тесемка или нет. Только вы двое утверждаете, что она была развязана, но иначе и быть не могло, поскольку вы входили с задней стороны.

Дилэни наклонил голову.

– Вы признаёте, что в течение прошлого года не раз общались с Филипом Холтом. Вы также признались, что по отношению к вам Холт вел себя несносно. Это ваше слово – «несносно». Он настаивал на том, чтобы ваш повар вступил в профсоюз. Прочитанное в вашем досье позволяет мне утверждать, что человек, который ведет себя по отношению к вам «несносно», должен поостеречься. Если бы не оставалась возможность, что в палатку прокрался какой-то незнакомец – а я допускаю такую возможность, – я бы задержал вас здесь до тех пор, пока судья не выдаст ордер на ваш арест, как важных свидетелей по делу об убийстве. Пока же я ограничусь более мягкими санкциями. – Он кинул взгляд на наручные часы. – Сейчас без пяти восемь. Недалеко отсюда на улице есть ресторан. Я пошлю с вами своего человека. Вы должны быть здесь в половине десятого. Я хочу еще раз проверить ваши показания – самым тщательным образом. Остальные, – его взгляд скользнул по присутствующим, – могут быть свободны, но не забывайте: вы не должны покидать пределы штата Нью-Йорк.

Вульф встал.

– Мы с мистером Гудвином отправляемся домой, – провозгласил он. – И сегодня вечером не вернемся.

Глаза Дилэни хищно сузились:

– Раз так, вы вообще отсюда не выйдете. Можете заказать себе сэндвичи.

– Мы арестованы?

Прокурор открыл было рот, закрыл его, потом раскрыл снова:

– Нет.

– Значит, мы уезжаем, – отрезал Вульф. – Я понимаю ваше недовольство, сэр. Как-никак вам испортили праздник. И я прекрасно сознаю, что не вызываю у вас симпатии – я сам или то, что, как вам кажется, вы знаете обо мне. Но я не собираюсь жертвовать своими привычками ради вашего удобства. Задержать меня вы можете только в том случае, если предъявите обвинение. Но в чем? Мы с мистером Гудвином рассказали вам все, что нам известно. Ваши намеки, что я способен убить человека или сподвигнуть на убийство мистера Гудвина лишь потому, что человек этот вел себя несносно, смехотворны. Вы сами допускаете, что убийцей может оказаться любой из десятитысячной толпы. У вас нет никаких оснований подозревать, что я или мистер Гудвин утаиваем от вас какие-то сведения, которые могли бы помочь следствию. Если вы вдруг раздобудете хоть один факт, подтверждающий ваши подозрения, то вам известно, где нас найти. Пойдем, Арчи.

Вульф повернулся и решительно направился к выходу. Я потрусил следом. Мне трудно судить о том, как повел себя Дилэни после выходки Вульфа, потому что прокурор оставался у меня за спиной, а оглядываться по тактическим соображениям не хотелось.

Поскольку вы сами представляете, что́ творится в праздник на нью-йоркских улицах, вас не должно удивить, что добрались домой, ополоснулись с дороги и сели ужинать мы только в половине десятого. Фыркающее чудовище, именуемое автомобилем, не лучшее место в мире, где можно делиться с Вульфом дурными вестями, как, впрочем, и хорошими. Да и отравлять ему пищеварение за ужином мне тоже не хотелось.

Поэтому я дождался, пока Вульф закончит поглощать цыплят с трюфелями, припущенных в бульоне, брокколи, фаршированный травами картофель, салат и сыр. Лишь когда Фриц принес нам в кабинет кофе, я не утерпел.

Вульф уже потянулся к пульту дистанционного управления телевизором (он включает телевизор лишь для того, чтобы доставить себе маленькую радость, выключив его), когда я произнес:

– Попридержите лошадей. Я должен кое-что доложить. Я понимаю, что вы сейчас довольны собой – нос вы им утерли здорово, – но у нас могут быть неприятности. Правда, появилась зацепка. Убийца не проникал в палатку сзади. Убийца – один из четверки.

– Вот как, – безмятежно произнес Вульф, который сытно поужинал, сидел в любимом кресле и потому был настроен миролюбиво. – Ты опять за свои штучки, Арчи? Что за вздор ты несешь?

– Это не вздор, сэр. И я даже не пытаюсь доказать, что раз в жизни оказался хитрее вас. Когда вы спускались от палатки к машине, ваши мысли были настолько поглощены тем, как поскорее удрать оттуда, что вы, должно быть, не обратили внимания на женщину, которая сидела слева в «плимуте». А я чуть позже вышел к ней и поговорил. Это настолько важно, что я перескажу разговор дословно.

Так я и сделал. Для меня это детские игрушки, ведь мне приходится порой дословно пересказывать диалоги, в которых принимают участие трое, а то и четверо собеседников. Когда я закончил, Вульф ожег меня злобным взглядом.

– Проклятье! – прорычал он.

– Да, сэр. Я собирался вам сказать, когда мы придумывали причину для вылазки к машине, но нам помешали. А потом не было подходящего случая. К тому же миссис Банау уехала. Да и этот бабуин Бакстер оскорбил меня в лучших чувствах. Но главная причина заключалась в вас: уж больно вы рвались домой. Если бы они пронюхали, что убийцу следует искать среди нас, шестерых-семерых, включая Флору, нас задержали бы, как важных свидетелей. А в праздник вас бы никто под залог не выпустил. Мне-то что – мне к камерам не привыкать, но вы с вашими габаритами в камере просто не поместились бы. К тому же, подумалось мне, дома вы с большей охотой согласились бы обсудить вопрос о том, чтобы повысить мне жалованье. Я угадал?

– Замолчи.

Вульф зажмурился, но ненадолго.

– Мы влипли, – произнес он. – В любую минуту они могут отыскать эту женщину. Либо она сама заявит в полицию. Что она собой представляет? Ты пересказал мне ее слова, но я хочу знать, чего от нее ожидать.

– С ней все в порядке. Ей поверят. Меня, во всяком случае, она убедила. И вас убедит. С того места, где она сидела, вход в палатку отлично просматривался. До него было меньше десяти ярдов.

– Если она не дремала.

– По ее словам – нет, а фараоны ей поверят. Она утверждает, что, кроме нас с вами, в палатку никто не заходил, и будет стоять на своем, что бы ни случилось.

– А вдруг она сама или кто-то другой, кого она выгораживает… Нет, это ерунда. Она оставалась там и после того, как обнаружили труп. Да, мы влипли.

– Верно, сэр. – Не увидев в глазах Вульфа благодарности, на которую рассчитывал, я продолжил: – Чтобы облегчить ваши мучения, хочу сказать, чтобы вы обо мне не беспокоились. В утаивании важных сведений меня не обвинят, поскольку о разговоре с ней я не упомянул. Я всегда могу сказать, что не поверил ей и не хотел осложнять дело дополнительными обстоятельствами. Конечно, мне придется придумать оправдание тому, что я пристал к ней с расспросами, но это проще пареной репы. Я могу показать, что нашел труп после того, как вы начали свою речь, и, прежде чем сообщить в полицию, решил расспросить свидетельницу, но меня прервал вопль Флоры. Так что из-за меня не волнуйтесь. Я сделаю все, что вы скажете. Могу утром позвонить Дилэни – или позвоните ему сами – и во всем признаться, или будем сидеть и ждать у моря погоды. Как скажете.

– Пф! – фыркнул Вульф.

– Аминь! – изрек я.

Вульф шумно втянул в себя добрый бочонок воздуха и со свистом выпустил его наружу.

– Возможно, в данную минуту эта женщина уже дает показания полиции, – проворчал он. – Нет, я тебя не корю. Напротив, ты молодец. Если бы ты рассказал им об этой женщине, мы бы провели ночь в тюрьме. – Он скорчил гримасу. – А так, по крайней мере, у нас развязаны руки. Который час?

Я посмотрел на запястье. Вульфу, чтобы взглянуть на настенные часы, пришлось бы повернуть голову почти на девяносто градусов, а на такой подвиг он не способен.

– Восемь минут двенадцатого.

– Ты можешь вызвать их сюда сейчас?

– Сомневаюсь. Всех пятерых?

– Да.

– Разве что на заре. Привести их к вам в спальню?

Вульф поскреб кончик носа.

– Ладно. Только обзвони их сейчас, кого найдешь. Договорись на одиннадцать утра. Скажи, что я готов разоблачить убийцу, но должен с ними посоветоваться.

– Что ж, на такую приманку они клюнут, – признал я и потянулся к телефону.

Глава четвертая

До двух минут двенадцатого, когда Вульф спустился в лифте из оранжереи и поздоровался с гостями, законники с Лонг-Айленда никак себя не проявили. Что вовсе не означало, что они не проявятся в три минуты двенадцатого.

По сообщениям утренних газет, окружной прокурор Дилэни и начальник уголовной полиции Бакстер пришли к выводу, что в палатку мог проникнуть сзади кто угодно, и расследование пока не сдвинулось с мертвой точки.

Если Анна Банау читала газеты (а у меня не было оснований подозревать, что почтенная дама их не читает), она могла уже тянуться к телефонной трубке, чтобы звонить в полицию.

Сам я успел назвониться – вчера вечером и сегодня утром, – приглашая к нам гостей, и не только. В телефонном справочнике Манхэттена я легко нашел адрес и телефон Александра Банау, но звонить ему домой не стал. Я также решил не звонить в ресторан «Цоллер» на Пятьдесят второй улице.

Сам-то я обедал в «Цоллере» всего два раза, но один мой приятель наведывался туда чуть ли не ежедневно. Да, сказал он мне, есть в «Цоллере» такой старший официант, Алекс Банау. Алекс был ему по душе, и приятель всерьез обеспокоился, не означает ли мой звонок, что официанту грозят какие-то неприятности. Я заверил, что никаких неприятностей не предвидится, просто хочу кое-что уточнить, и распрощался.

Потом я сидел и пялился на клочок бумаги, на котором записал домашний телефон Банау – у меня руки так и чесались позвонить. Но что ему сказать? Нет.

Замечу также, что примерно в половине одиннадцатого я вынул из ящика своего стола «марли», проверил, заряжен ли револьвер, и сунул его в карман. Я сообщаю вам это не для того, чтобы подготовить к предстоящей бойне, а чтобы показать, насколько поверил в показания миссис Банау. Как-никак, когда ждешь в гости убийцу, нервы которого натянуты до предела, нужно быть готовым ко всему.

Импортер X. Л. Гриффин и Поль Раго, виртуоз приправ, прибыли по отдельности, а Джеймс Корби и Флора привели с собой Дика Веттера.

Я намеревался усадить Флору в красное кожаное кресло, но Раго, шестифутовый усач с потешным акцентом, опередил меня. Так что Флоре пришлось довольствоваться одним из желтых кресел, рядком выстроенных перед столом Вульфа.

Веттер занял кресло слева от девушки, а ее отец сел справа. Коротышка Гриффин, велеречивый Цицерон, уселся в крайнее кресло возле моего стола.

Когда Вульф спустился из оранжереи, вошел в кабинет, поздоровался и двинулся к своему столу, Веттер открыл пасть и заговорил, даже не дав Вульфу угнездиться в своем кресле, рассчитанном на слона средних размеров.

– Надеюсь, вы нас не слишком задержите, мистер Вульф, – проворковал идол американок. – Я спросил мистера Гудвина, нельзя ли собраться пораньше, но он ответил, что нет. Нам с мисс Корби нужно сегодня пообедать пораньше, потому что в половине второго меня ждет обсуждение сценария.

Я приподнял бровь. Надо же, какая честь: я вел машину, держа правую руку в каком-то дюйме от плеча девушки, которую сам Дик Мыльнер-Веттер удостоил приглашения на обед.

Вульф, перестав ерзать в кресле, произнес:

– Я не стану вас задерживать дольше, чем потребуется, сэр. Так вы с мисс Корби друзья?

– А это имеет отношение к делу?

– Возможно, нет. Но в данную минуту меня интересует все связанное с каждым из вас. Я отдаю себе отчет в том, что вам неприятно слышать подобное высказывание из моих уст. Особенно сразу после того, как праздновалась годовщина самого славного события в жизни этой свободной страны. Тем не менее долг есть долг. Один из вас – злодей. Убийца Филипа Холта.

Вульф, вероятно, строил свой расчет на том, что один из них упадет в обморок, вскочит и убежит. Но никто даже бровью не повел. Все сидели как истуканы и смотрели на Вульфа.

– Один из нас? – спросил наконец Гриффин.

Вульф кивнул:

– Я решил, что лучше сразу взять быка за рога. Подумал…

– Вот потеха, – прервал его Корби. – Вы, конечно, шутите. Только от шутки вашей после того, что вы вчера говорили окружному прокурору, дурно пахнет.

– Это вовсе не шутка, мистер Корби. Мне, право, жаль. Вчера мне казалось, что все обстоит именно так, как я думал, но я заблуждался. Нашелся свидетель, надежный и солидный, который готов присягнуть, что во время митинга, до тех самых пор, пока не обнаружили тело, никто сзади в палатку не заходил. Я также знаю, что ни я, ни мистер Гудвин Филипа Холта не убивали. Следовательно, убийца один из вас. Так что нам придется поговорить.

– Вы сказали – свидетель? – В устах Раго это прозвучало как «швидетель».

– Кто он? – потребовал Корби. – Откуда он взялся?

– Это женщина, и живет она в Нью-Йорке. Мистер Гудвин, который беседовал с ней, полностью убежден в ее искренности и благонадежности, а мистеру Гудвину трудно угодить. Вероятность того, что ее показания можно опровергнуть, ничтожна. Вот все, что я…

– Не понимаю, – развел руками Веттер. – Если у них есть такой свидетель, почему нас до сих пор не арестовали?

– Потому что она еще не обращалась в полицию. Там про нее ничего не знают. Пока. В любую минуту ее могут найти, или она сама обратится в полицию. Если так случится, то в ближайшее время мы с вами будем отвечать на вопросы полицейских. Коль скоро вы откажетесь от беседы со мной или меня не удовлетворят ваши ответы, я буду вынужден сам сообщить мистеру Дилэни о существовании свидетельницы. Скажу откровенно, я предпочел бы до этого не доводить. Услышав ее показания, мистер Дилэни уже не будет с вами таким любезным и внимательным, как вчера. Я хочу задать вам несколько вопросов.

– Кто она? – снова потребовал Корби. – Где ее найти?

Вульф покачал головой:

– Ничего не выйдет. Я не собираюсь раскрывать вам ни ее имя, ни адрес. Я вижу, вы мне не верите, мистер Корби, и вы, мистер Гриффин. Но подумайте сами, с какой стати мне вздумалось бы вызывать вас сюда и ставить перед столь неприятным фактом, как не для того, чтобы найти истину? Подобно вам, я предпочел бы оставить все как есть, примирившись с версией полиции о неизвестном злоумышленнике, который проник в палатку сзади, но, увы, теперь это невозможно. Да, вы вправе подозревать и меня с мистером Гудвином, и мы готовы ответить на ваши вопросы. Главное, что один из вас – убийца, так что в наших общих интересах постараться, чтобы беседа получилась продуктивной.

Гости переглянулись. Правда, совсем не так, как пять минут назад. Теперь в их взглядах читались сомнение, подозрительность и настороженность, да и выражения лиц стали далеко не дружелюбными.

– Не понимаю, на что вы рассчитываете, – возразил Гриффин. – Все мы держались вместе, и все знаем, что́ случилось. И мы уже слышали, что́ каждый из нас говорил.

Вульф кивнул:

– Дело в том, что мы исходили из версии, исключавшей нашу причастность к преступлению. Теперь все переменилось. У одного из нас есть пятно в биографии, в котором и кроется разгадка совершенного вчера злодеяния. Я предлагаю начать с того, что каждый из нас расскажет о себе сам. Возьмем меня. Родился я в Черногории, где и прошло мое детство. В шестнадцать решил, что пора посмотреть мир, и за четырнадцать лет объехал почти всю Европу и Азию, пожил также немного в Африке и испробовал себя на самых разных поприщах. В Америку я приехал в тысяча девятьсот тридцатом году и, будучи отнюдь не без гроша в кармане, приобрел этот дом и стал частным сыщиком. Я получил американское гражданство. О Филипе Холте я впервые услышал два года назад, когда на него пожаловался Фриц Бреннер, мой мажордом и повар. Единственная причина, возбуждавшая во мне неприязнь к нему и явно недостаточная, чтобы испытывать позывы к убийству, отпала, когда он согласился не приставать более к мистеру Бреннеру, если я соглашусь выступить с речью на вашем чертовом пикнике. Мистер Гудвин?

Я повернулся лицом к публике:

– Родился в Огайо. Окончил среднюю школу, наилучших успехов добился в геометрии и регби, отучился хорошо, но без отличия. Выдержав две недели в колледже, решил, что зря трачу время. Приехал в Нью-Йорк, устроился охранником, вступил в перестрелку, ухлопал двоих, уволился. Был представлен Ниро Вульфу, который поручил мне разовое задание, справился с заданием и принял предложение мистера Вульфа поступить к нему на службу, на которой состою до сих пор. Лично меня домогательства Холта по отношению к Фрицу Бреннеру больше забавляли, чем обижали. Больше с мистером Холтом меня ничто не связывало.

– Вы можете позже расспросить нас, если вас интересуют детали, – предложил Вульф. – Теперь ваш черед, мисс Корби.

– Что ж… – Флора запнулась. Она посмотрела на отца, который согласно кивнул, перевела взгляд на Вульфа и продолжила: – У меня довольно короткая биография. Родилась в Нью-Йорке и никогда из него не уезжала. Мне двадцать лет. Филипа Холта я не убивала – у меня и причин-то никаких не было. – Она пожала плечами. – Что еще?

– Прошу прощения, – вмешался Гриффин. – Если то, что сказал Вульф, правда и очевидец на самом деле существует, то полиция раскопает все. Например, о вас с Филом.

– Что вы имеете в виду? – нахохлилась Флора.

– Точно не знаю. Просто я слышал кое-какие сплетни, и полиция наверняка до них докопается.

– К чертям сплетни! – взорвался Дик Веттер. Елея в его голосе как не бывало.

Флора посмотрела на Вульфа.

– На чужой роток не накинешь платок, как говорится, – заметила она. – Ни для кого не секрет, что Фил Холт был… Словом, он любил женщин. А я женщина, но мне Фил никогда не нравился. Если можно воспользоваться вашим словом, то ко мне он тоже приставал. Был очень назойлив.

– Он домогался вас? – уточнил Вульф.

– Пожалуй, что так. Но между нами никогда ничего не было. Хотя порой он бывал очень навязчив.

– Но причин убивать его у вас не было?

– Господи, нет, конечно! Девушка не убивает мужчину лишь за то, что он не желает верить, когда слышит «нет».

– «Нет» в ответ на что? Предложение выйти замуж?

Отец Флоры вмешался.

– Послушайте, – обратился он к Вульфу. – Вы взяли ложный след. Все знают, как Фил Холт относился к женщинам. Он никогда не предлагал ни одной из них выйти за него замуж – и не предложил бы! Моя дочь достаточно разумна, чтобы постоять за себя. И она никогда не всадила бы спящему нож в спину. – Он повернулся к Гриффину: – Премного благодарен, Харри.

Коротышка и ухом не повел.

– Все равно бы это выплыло наружу, Джим, – сказал он. – Я решил, что лучше нам покончить с этим сразу.

Вульф в упор смотрел на Корби:

– Разумеется, у меня возникает вопрос: как далеко способен зайти отец, чтобы избавить дочь от назойливого ухажера?

– Ерунда! – фыркнул Корби. – Моя дочь умеет за себя постоять. Если вам нужна причина, по которой я мог бы убить Фила Холта, придумайте что-нибудь позатейливее.

– Я постараюсь, мистер Корби. Вы президент профсоюза. Мистер Холт также занимал в нем ответственный пост. А сейчас первые полосы газет пестрят заголовками о финансовых аферах, которыми занимались многие профсоюзы. Нет ли у вас или не было ли у мистера Холта причин опасаться расследования?

– Нет. Пусть расследуют все, что хотят.

– Вас не вызывали к прокурору?

– Нет.

– А мистера Холта?

– Нет.

– А других руководителей вашего профсоюза?

– Нет. – Одутловатая физиономия и лысина Корби порозовели. – Вы опять идете по ложному следу.

– Но, по крайней мере, по другому. Вы должны понимать, сэр, что, если мистер Дилэни возьмется за нас всерьез, дела вашего профсоюза заинтересуют его в первую очередь. Возможность убить Филипа Холта была у каждого из нас. Орудие убийства лежало под рукой. Остается только найти мотив. Если ваш профсоюз замешан хотя бы в каких-то махинациях, способных выплыть наружу, я бы советовал вам рассказать об этом сейчас, чтобы мы обсудили, могут ли они иметь отношение к тому, что нас волнует.

– Нет, нет и нет. – Корби побагровел. – Если кто и пытается бросить тень на наш профсоюз, то все это только досужие сплетни. Газеты подняли такую шумиху, что под подозрение попали все профсоюзы. У нас все чисто, комар носа не подточит.

– А что за сплетни вы имели в виду?

– Любые. Я мошенник. Среди руководства одно жулье. Мы разворовали кассу взаимопомощи. Продались воротилам бизнеса. Крадем карандаши и скрепки.

– А вы не могли бы уточнить: какие сплетни более всего ставили вас в неловкое положение?

Корби вдруг словно отключили. Он вытащил из кармана сложенный вчетверо носовой платок, развернул его, промокнул лицо и лысину, затем аккуратно сложил платок и упрятал в карман. И лишь тогда снова посмотрел на Вульфа.

– Если хотите знать точнее, то это даже не сплетня, – промолвил он. – Это наше внутреннее дело. Но о нем наверняка станет известно, и я не вижу причины что-либо скрывать от вас. Кое-кому из нашего профсоюза предъявлено официальное обвинение в получении взяток от посредников. Фила Холта тоже впутали в эту историю, хотя он тут ни при чем. Во взятках обвинили не его людей. Но он был зол как черт.

– Не предъявляли ли обвинений вам?

– Нет. Мне полностью доверяют.

– Вы сказали – посредники. Относятся ли к ним и поставщики?

– Конечно. Многие поставщики – посредники.

– Не упоминалось ли в связи с этим имя X. Л. Гриффина?

– Я не вправе раскрывать имен. Пока все эти сведения строго конфиденциальны.

– Премного благодарен, Джим. – Тон X. Л. Гриффина столь же походил на благодарный, как Северный полюс – на Южный. – Теперь мы квиты?

– Прошу прощения, – произнес Дик Веттер, вскакивая с кресла. – Уже почти двенадцать, а нам с мисс Корби пора идти. Мы не можем тянуть с обедом, не то я опоздаю на обсуждение сценария. Да и вообще, мне кажется, вы тут занимаетесь ерундой. Пойдем, Флора.

Девушка чуть поколебалась, но потом встала. Веттер двинулся было к двери, но, услышав из уст Вульфа свое имя, остановился и обернулся.

– Прошу меня извинить, – сказал Вульф. – Мне следовало помнить, что вы спешите. Не могли бы вы чуть задержаться? Минут, скажем, на пять?

Любимец публики снисходительно усмехнулся:

– Чего ради? С моей биографией вы можете ознакомиться в «Телегиде» или, скажем, в журнале «Клок». Повторяю: вся эта ваша затея – полная ерунда. Если один из нас и в самом деле убийца, могу лишь пожелать вам успеха, но эта болтовня ни к чему не приведет. Ничего, что я так прямо говорю?

– Бога ради, мистер Веттер. Но если в ходе расследования выяснится, что вы солгали или умолчали о каком-либо важном факте, это уже будет любопытно. Кстати, в публикациях, которые вы столь любезно упомянули, говорится о ваших взаимоотношениях с мисс Корби?

– Чушь собачья!

Я пожалел, что ни один из двадцати миллионов поклонников и воздыхательниц не слышит своего кумира.

Вульф покачал головой:

– Меня вы, конечно, можете презирать, мистер Веттер, но с полицией этот номер не пройдет. Я уже спрашивал вас, друзья ли вы с мисс Корби? Вы поинтересовались, имеет ли это отношение к делу, и я ответил, что, возможно, нет. Теперь, когда вскрылось, что Фил Холт приставал к ней, я повторяю свой вопрос. Дружны ли вы с мисс Корби?

– Конечно дружны. Я веду ее обедать.

– Вы увлечены ею?

Улыбка Веттера чуть потускнела, но он по-прежнему улыбался.

– Вопрос довольно щекотливый, – поморщился он. – Что ж, отвечу. Я публичный человек и должен следить за тем, что говорю. Если я отвечу «да», то завтра эту новость подхватят все газеты и я получу десять тысяч гневных телеграмм и миллион писем. Если я скажу «нет», когда мисс Корби стоит здесь рядом со мной, это будет невежливо по отношению к ней. Поэтому я просто не отвечу. Пойдем, Флора.

– Еще один вопрос. Насколько я понял, ваш отец работает в одном из нью-йоркских ресторанов. Известно ли вам, не замешан ли он в ту историю со взятками, о которой поведал нам мистер Корби?

– Дьявольщина! У вас уже совсем крыша поехала!

Веттер резко повернулся и зашагал к двери, увлекая за собой Флору. Я встал, проследовал за ними в прихожую, выпустил парочку наружу и закрыл за ней входную дверь, накинув цепочку. Когда я вернулся в кабинет, Вульф говорил:

– …и я уверяю вас, мистер Раго, что мы все здесь союзники, кроме одного. Ни вы, ни я не заинтересованы, чтобы в это дело вмешалась полиция.

Соусмейстер выпрямился в кресле. Мне показалось, что концы его тараканьих усов тоже вздернулись кверху.

– Фтучки! – фыркнул он.

– Нет, сэр, – возразил Вульф. – Я порой и впрямь не прочь прибегнуть к «штучкам», если от них есть толк, но сейчас мы просто обсуждаем прискорбное положение, в котором очутились. Так вы не хотите рассказать нам о своих отношениях с Филипом Холтом?

– Вы меня пораваете, – провозгласил Раго. – Я, конефно, знаю, что на вызнь вы зарабатываете тем, что раскрываете преступления. Все это знают. Но для меня вы превде всего крупный кулинар. Соус «прентан», устрифный пирог, маринованные артифоки – это подлинные федевры кулинарного искусства. Сам Пьер Мондор рекомендовал вас. Поэтому меня и поравает, что в обфестве такого маэстро приходится говорить о каком-то убийстве.

– Я тоже не испытываю от этого радости, мистер Раго. И я признателен Пьеру Мондору за высокую оценку. И все-таки насчет Филипа Холта…

– Фто в, раз вы настаиваете. Но фто я могу сказать? Повалуй, нифего.

– Разве вы не были с ним знакомы?

Раго развел руками и поднял брови:

– Нет, мы встрефались. Как и со многими другими. Насколько я его знал? Трудно сказать. Насколько, например, я знаю вас?

– Меня вы впервые увидели две недели назад. Мистера Холта вы наверняка встречали и прежде. Он занимал ответственный пост в профсоюзе, где и вы играете не последнюю роль.

– Я никогда не занимался делами профсоюза.

– Но вчера вы выступали.

Раго кивнул и улыбнулся:

– Да, верно. Но это потому, фто я играю не последнюю роль на кухне, а не в профсоюзе. В приготовлении соусов мне и впрямь равных нет – скаву без ловной скромности. Поэтому меня и пригласили выступить. – Он повернул голову к президенту: – Не правда ли, мистер Корби?

Тот кивнул.

– Это так, – подтвердил Корби. – Мы решили, что следует предоставить слово знаменитым кулинарам, и остановили выбор на Раго. Насколько мне известно, на профсоюзных собраниях он никогда не присутствовал. Хотя нам бы этого очень хотелось.

– Мое место на кухне, – провозгласил Раго. – Я свободный худовник. Делами пусть занимаются другие.

Вульф посмотрел на Корби.

– А имя мистера Раго не упоминалось в связи с делом о взятках? – спросил он.

– Нет. Я уже говорил, что не имею права отвечать на подобные вопросы, но в данном случае отвечу: нет.

– Но вы не сказали «нет», когда я спросил вас про мистера Гриффина. – Вульф повернулся к поставщику: – Вы не хотите что-нибудь добавить, сэр?

Я так и не понял, что́ у Гриффина с левым глазом. Следов повреждений вроде бы не наблюдалось, но двигался глаз как-то странно. Впрочем, с того места, где я сидел, глаз казался вполне нормальным.

Гриффин выдвинул вперед костлявый подбородок.

– А как вы сами думаете? – сварливо спросил он.

– Это не имеет значения. Я просто поинтересовался, не желаете ли вы что-нибудь добавить в связи со сказанным.

– Нет, не желаю. Мне никто никаких обвинений не предъявлял. И вообще, я хотел бы только одного: потолковать с этой дамочкой.

Вульф потряс головой:

– Нет. Пока мы обойдемся без свидетеля. Или вы до сих пор сомневаетесь?

– Я всегда сомневаюсь. – Голоса Гриффина, густого и звучного, хватило бы на двух таких, как он. – Я хочу своими глазами посмотреть на эту свидетельницу и расспросить ее. Я согласен: выдумывать, что она существует, вам вроде бы ни к чему, но на слово не поверю, пока не поговорю с ней сам. А уж тогда посмотрим. Может, я вам и отвечу.

– Хорошо. И все-таки какие у вас были отношения с Филипом Холтом? Насколько долго и близко вы его знали?

– Идите вы к черту со своей болтовней!

Гриффин вскочил и выпрямился во весь свой невеликий рост, что не добавило внушительности его фигуре.

– Если у меня и была причина убивать его, неужели я вам так и скажу?

Он оперся ладонями о стол Вульфа:

– Предъя́вите вы нам эту свидетельницу? Нет?

Коротышка круто развернулся.

– С меня хватит! А вам не надоело, Джим? Раго?

Похоже, угощение Вульфа пришлось гостям не по вкусу. Вульф мог бы попросить Корби и Раго задержаться, чтобы попотчевать новой порцией болтовни, но, судя по всему, и сам решил, что подобная тактика никуда не приведет.

Это, правда, не избавило его от вопросов: что он собирается делать дальше, что предпримет свидетельница, почему они не могут с ней встретиться, почему Вульф ей поверил, собирается ли он расспросить ее подробнее. Но, разумеется, ничего путного посетители не выведали. Словом, расставание не было сердечным.

Выпроводив компанию, я вернулся в кабинет и остановился перед столом Вульфа. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

– Обед через двадцать минут, – весело доложил я.

– Гр-р-р!

– Вы правы, сэр. Указания есть?

– Пф! Нам понадобилась бы целая армия, а у меня ее нет. Сесть каждому на хвост, проследить все возможные связи с человеком, которого один из них убил… – Вульф разнял руки и опустил кулаки на стол. – Я не могу даже сузить рамки поиска, поскольку желание или необходимость убить Холта могли возникнуть не неделю, не месяц и даже не год назад. Просто вчера в палатке убийце подвернулся удобный случай. И любой из них: Раго, Корби, Гриффин или Веттер – мог этим случаем воспользоваться. Жертва была беспомощна, нож лежал под рукой. Был и удобный предлог, чтобы зайти в палатку. Убийце оставалось только развязать полог, и круг подозреваемых сразу расширялся до бесконечности. – Вульф хрюкнул. – Нет. Проклятье! На поиски мотива у нас времени не хватит. Причина может уходить во время оно. Нужно придумать что-то более эффективное.

– Пожалуйста. Я к вашим услугам.

– Боюсь, что и ты мне не поможешь. Вот дьявольщина! Свяжись с Солом, Фредом и Орри – пусть будут готовы. Я еще сам не знаю, для какой цели, но они мне понадобятся. И оставь меня одного.

Я подсел к своему столу и подтянул к себе телефон.

Глава пятая

За все годы работы на Вульфа я могу припомнить лишь пять случаев, когда он сокращал время своего дневного (с четырех до шести часов) свидания с орхидеями. В тот день это случилось в пятый раз.

Если Вульфу и удалось что-то придумать, мне он об этом не сказал. Я не услышал ничего, кроме указания связаться с Солом, Фредом и Орри, нашими палочками-выручалочками в тех случаях, когда требовалась подмога.

Вернувшись за письменный стол после обеда, Вульф порылся в бумагах, посчитал количество пивных пробок, скопившихся за неделю в ящике, позвонил Фрицу, чтобы тот принес пива, но пить не стал. Взял очередную книгу, «Падение» Альбера Камю, три-четыре раза откладывал ее в сторону, а потом брал снова. В промежутках смахивал со стола соринки кончиком пальца. Когда я включил радио, чтобы прослушать четырехчасовые новости, Вульф дождался конца сводки и лишь потом протопал к лифту, чтобы подняться в оранжерею.

Позже, почти час спустя, я поймал себя на том, что сам смахиваю со стола соринки, отпустил в свой адрес словечко, которое не хочу повторять, и отправился на кухню выпить стакан молока.

Когда в четверть шестого кто-то позвонил в дверь, я взвился с кресла и сломя голову ринулся в прихожую, но по дороге спохватился, что веду себя неприлично, и подошел к двери уже нормальным шагом.

Выглянув в прозрачное с нашей стороны стекло, я увидел на крыльце долговязого субъекта, тощего, как древко флага, в давно не глаженном коричневом костюме и коричневой же шляпе. Я отпер дверь и приоткрыл ее, насколько позволяла цепочка. Внешность, для шпика малоподходящая, подумал я, но кто знает, возможно, у окружного прокурора Дилэни и у начальника уголовного розыска Бакстера в последнее время возникли сложности с кадрами?

– Что вам угодно, сэр? – проговорил я в щель.

– Я бы хотел видеть мистера Ниро Вульфа. Меня зовут Банау. Александр Банау.

– Хорошо, сэр.

Я снял цепочку и широко распахнул дверь, приглашая его войти.

– Вашу шляпу, сэр.

Он отдал мне шляпу, и я положил ее на полку.

– Сюда, пожалуйста.

Я провел его в кабинет, усадил в красное кожаное кресло и только тогда пояснил:

– Мистер Вульф сейчас занят. Я скажу ему, что вы пришли.

Я вышел в прихожую, поспешил на кухню, тщательно закрывая за собой двери, позвонил по домашнему телефону в оранжерею, и уже через три секунды – обычно на это требовалось секунд пятнадцать – двадцать – в мое ухо ворвался рык:

– Да?

– У нас гость. Старший официант Александр Банау.

Молчание, затем:

– Впусти его.

– Уже впустил. У вас есть предложения, чем мне его развлекать до шести часов?

– Нет. – Вновь молчание, уже более продолжительное. – Я сейчас спущусь.

Как я уже говорил, за всю мою карьеру такое случилось всего в пятый раз.

Я вернулся в кабинет, спросил гостя, не желает ли он чего-нибудь выпить, но получил отрицательный ответ.

Пару минут спустя послышался скрежет спускающегося лифта, затем в прихожей прозвучали гулкие шаги, и в кабинет ввалился Ниро Вульф. Обогнув красное кресло, он протянул гостю руку:

– Мистер Банау? Я – Ниро Вульф. Рад вас видеть, сэр.

Я чуть не упал. Вульф терпеть не может рукопожатий и крайне редко удостаивает кого-либо подобной чести. Утвердившись в кресле, он посмотрел на Банау с таким умильным видом, словно готов был завилять хвостом:

– Слушаю вас, сэр.

– Боюсь, мне придется вас огорчить, – вздохнул Банау. – А мне бы этого не хотелось. Скажите, этот джентльмен, – кивок в мою сторону, – Арчи Гудвин?

– Да, сэр, это он.

– Значит, я огорчу и его, но ничего с этим поделать не могу. Я имею в виду трагическое происшествие во время вчерашнего праздничного пикника. Судя по сообщениям газет, полиция исходит из версии, что убийца проник в палатку сзади и скрылся тем же путем. Час назад я звонил на Лонг-Айленд, чтобы поинтересоваться, нет ли новостей. Мне ответили, что все остается по-прежнему.

Банау прокашлялся. У меня руки чесались схватить его за длинную и тонкую, как у журавля, шею и хорошенько стиснуть. Он вновь заговорил:

– В тех же газетах сказано, что вас с мистером Гудвином вызывали на допрос. И это вынуждает меня сделать вывод, что мистер Гудвин не поставил вас в известность о беседе с моей супругой, которая сидела в машине позади палатки. Я находился среди зрителей и слушал вашу речь, которая была прервана криком из палатки. Когда началось столпотворение, я с трудом пробился сквозь толпу к нашему «плимуту», и мы уехали. Я не люблю шум и суматоху. Только дома жена поведала мне о разговоре с мистером Гудвином. Она предпочитает не отвлекать меня, когда я за рулем. Она сказала, что мистер Гудвин подошел к ней и обратился через окно. Он спросил…

– Прошу прощения, – перебил Вульф. – Вы ошиблись, предположив, что мистер Гудвин не поставил меня в известность об этой беседе. Он мне все рассказал.

– Что? – вскинулся Банау. – Рассказал?

– Да, сэр. Если позволите…

– Значит, вам известно, что во время митинга никто не заходил в палатку сзади? Моя жена в этом твердо уверена. Никто, кроме вас и мистера Гудвина. Ведь именно это она ему сказала!

– Да, я знаю. Но если вы…

– И вы не сообщили в полицию?

– Нет еще. Я бы хотел…

– Тогда у нее нет выбора.

Банау встал.

– Все еще хуже, чем я опасался. Она должна немедленно сообщить в полицию. Какой ужас! Человек вашего положения, да еще и другие… Ужасно, но долг есть долг. Закон прежде всего.

Он повернулся и зашагал к двери.

Я вскочил со стула. Мне ничего не стоило сграбастать его и скрутить в бараний рог, но меня остановило выражение лица Вульфа. На физиономии босса отчетливо отразилось облегчение. Он даже выглядел довольным!

Я стоял и таращился на него, забыв закрыть рот, пока не хлопнула входная дверь. Лишь тогда я вышел в прихожую, убедился, что худосочный официант не прихватил по ошибке мою шляпу, запер дверь и вернулся в кабинет.

– Никак у нас нечаянная радость? – осведомился я. – Не желаете поделиться?

Вульф с шумом втянул в себя цистерну воздуха, прополоскал легкие и выдохнул.

– Возможно, ты прав, – изрек он. – В жизни я еще столько не унижался. Выпрыгивал из шкуры при каждом телефонном звонке. А ты заметил, как быстро я снял трубку, когда ты позвонил в оранжерею? Боялся, черт подери! Боялся даже дойти до термальной, чтобы полюбоваться на ренантеру Имшута! Теперь мы, по крайней мере, знаем, на чем стоим.

– Угу. И где скоро окажемся. На вашем месте я бы задержал его хотя бы для того, чтобы сказать…

– Замолчи!

Я повиновался. Порой я и сам понимаю по тону босса, что лучше оставить его в покое. А самым верным сигналом служит для меня одно характерное состояние Вульфа: он откидывается на спинку кресла, плотно зажмуривает глаза и начинает поочередно выпячивать и втягивать губы. Вперед-назад, вперед-назад… Это означает, что его мозг уже преодолел звуковой барьер. Однажды, ломая голову над особенно трудным случаем, Вульф провел так целый час, беспрерывно шевеля губами. Я смирно сидел за столом, решив, что нужно держаться ближе к телефону.

На этот раз Вульфу хватило восьми минут. Возможно, он боялся, что часа у него нет. Он раскрыл глаза, выпрямился и заговорил:

– Арчи, он сказал тебе, где находится его жена?

– Нет, он мне вообще ничего не сказал. Должно быть, приберегал для вас. Насколько я понимаю, она могла сидеть за углом в аптеке, ожидая его сигнала, чтобы позвонить в полицию.

Вульф хрюкнул.

– Тогда нужно срочно убираться отсюда. Я хочу выяснить, кто убил Холта, прежде чем нас арестуют. Мотив и улики могут подождать. Сейчас главное – изобличить убийцу и передать его в лапы Дилэни. Где Сол?

– Дома, ждет инструкций. А Фред и Орри…

– Нам хватит одного Сола. Свяжись с ним. Скажи, что мы выезжаем к нему. Где может проходить та встреча, на которую поехал мистер Веттер?

– Полагаю, на студии.

– Вызови его. Если мисс Корби там, то и ее тоже. И пригласи всех остальных. Необходимо найти их раньше, чем до них доберется мистер Дилэни. Они должны незамедлительно собраться у Сола. Как можно скорее. Скажи, что они смогут лично задать вопросы свидетельнице и что дело отчаянной срочности. Если кто-нибудь заупрямится, я сам поговорю…

Я уже снял трубку и набирал первый номер.

Глава шестая

С той минуты, как все собрались и Вульф взялся за дело, он потратил всего четверть часа, чтобы изобличить убийцу. Мне – при удаче – на это понадобилось бы недели две.

Если вы любите шарады, то, пожалуйста, откиньтесь на спинку кресла и начинайте поочередно выпячивать и втягивать губы – посмотрим, сколько времени потребуется вам на разгадку. Кстати, все будет по-честному, ведь вы знаете ровно столько, сколько знали к тому времени мы с Вульфом.

Причем я упрощу вам задачу: не пытайтесь назвать убийцу или раскопать изобличающую его улику – просто решите, как использовать имеющиеся у вас сведения, чтобы указать на него пальцем. Именно это сделал Вульф, так что от вас я не требую большего.

Сол Пензер, который не вышел ростом, но по части ума даст сто очков вперед любому, живет один на верхнем этаже – гостиная, спальня, кухонька и ванная – перестроенного дома на Тридцать восьмой улице, между Лексингтон-авеню и Третьей авеню.

В тот вечер его просторную гостиную заливал яркий свет сразу четырех ламп – двух торшеров и двух настольных, – поскольку жалюзи были опущены. Окна имелись только на одной стене гостиной, вторую скрывали за собой книжные стеллажи, а на двух других располагались картины и полки, заставленные всякой всячиной – от коллекции минералов до моржовых клыков. Один угол занимал рояль.

Вульф обвел глазами собравшихся и пообещал:

– Я вас долго не задержу.

Он сидел возле торшера в самом большом кресле, которое имелось у Сола, – по размерам оно Вульфу почти подходило. Я примостился слева на табуретке, а Сол расположился справа у рояля. Гости устроились напротив нас в креслах, расставленных по дуге. Конечно, куда разумнее было бы посадить убийцу поближе ко мне или к Солу, но в ту минуту ни один из нас, включая Вульфа, назвать злодея еще не мог.

– А где же ваш свидетель? – сварливо спросил Гриффин. – Гудвин обещал, что она будет здесь.

Вульф кивнул:

– Я знаю. Мистер Гудвин порой бывает небрежен в выражениях. Свидетель здесь присутствует. – Он ткнул большим пальцем в сторону рояля. – Вот он. Мистер Сол Пензер, который не только чрезвычайно честен и надежен…

– Вы же сказали, что свидетель – женщина!

– Да, другой свидетель и в самом деле женщина. Найдутся, без сомнения, и прочие очевидцы, когда один из вас предстанет перед судом. Срочность, о которой говорил вам мистер Гудвин, связана с тем, что сейчас скажет мистер Пензер. Но прежде я хотел бы кое-что объяснить.

– Дайте ему сказать, а потом объясните, – вмешался Дик Веттер. – Вас-то мы уже наслушались.

– Я буду краток, – невозмутимо ответствовал Ниро Вульф. – Речь идет о тесемке, с помощью которой подвязывается полог с задней стороны палатки. Насколько вам известно, мистер Гудвин завязал ее на узел перед тем, как мы с ним покинули палатку, чтобы идти на платформу. Позднее, когда я зашел в палатку, тесемка была развязана. Кем? Снаружи никто ее развязать не мог. У нас есть свидетельница, которая утверждает, что никто…

Джеймс Корби прервал его:

– Вот ее-то мы и хотим видеть. Гудвин обещал, что она будет здесь.

– Увидите, мистер Корби, в свое время. Пожалуйста, дайте мне закончить! Следовательно, тесемку развязал один из тех, кто входил спереди. Один из вас четверых, джентльмены. Почему? Скорее всего, чтобы замести следы, создав иллюзию, будто убийца проник снаружи, с тыльной стороны. Поэтому я пришел к выводу, что необходимо выяснить, кто именно развязал эту тесемку. И я прибег к услугам мистера Пензера. – Вульф слегка повернул голову: – Сол, пожалуйста.

Сол держал на коленях кожаный черный футляр.

– Вы хотите подробности, мистер Вульф? Как я раздобыл их?

– Думаю, что не сейчас. Попозже, если им станет интересно. Сейчас нам важнее, что у тебя есть, а не как ты это раздобыл.

– Да, сэр.

Сол раскрыл футляр и извлек из него какие-то бумаги.

– Лучше я не стану объяснять, как их раздобыл, поскольку кое у кого могут возникнуть неприятности из-за этого.

– Что значит «могут»? – не выдержал я. – У кого-то должны быть неприятности, черт побери!

– Хорошо, Арчи.

Сол поочередно окинул взглядом гостей.

– Я располагаю фотографиями отпечатков пальцев, которые удалось снять с той самой тесемки. Некоторые получились расплывчатыми, но есть и четыре совершенно четких. Два из них принадлежат мистеру Гудвину, а происхождение двух других пока не выяснено.

Сол порылся в футляре и извлек из него несколько предметов, потом поднял голову и посмотрел на собравшихся:

– Задумка в том, чтобы снять у вас отпечатки пальцев и сравнить…

– Не так быстро, Сол.

Вульф снова обвел глазами аудиторию.

– Теперь вы сами видите, в чем дело, и понимаете, почему вопрос нужно решить безотлагательно. Очевидно, что те из вас, кто не развязывал тесемку, не станут возражать против того, чтобы их отпечатки сравнили с полученными образцами. Если же кто-то станет возражать, мы, безусловно, сделаем определенные выводы. Конечно, есть вероятность, что ни один из ваших отпечатков с образцами не совпадет, и в таком случае нам придется идти иным путем. Мистер Пензер принес сюда все необходимое для того, чтобы взять у вас отпечатки пальцев, а он в этом деле дока. Ни у кого нет возражений?

Гости переглянулись.

– А что, черт возьми? – пожал плечами Веттер. – Мои отпечатки в досье и так есть. Валяйте.

– Мои тоже есть, – сказал Гриффин. – Я не против.

А вот Поль Раго внезапно взорвался:

– Опять вы за швои фтуфки!

Все уставились на него.

– Нет, мистер Раго, – ответил Вульф, – это вовсе не штучки. Мистер Пензер предпочел бы не говорить, как ему удалось добыть образцы, но он расскажет, если вы настаиваете. Заверяю вас…

– Я имел в виду не это. – Соусный король подобрал ноги под себя. – Я имел в виду вафы слова о том, фто тесемку развязал именно убийца. Это соверфенно необязательно. Более того, это наглое вранье! Когда я вофол в палатку и посмотрел на Фила, мне показалось, фто ему дуфно, и я развязал тесемку, чтобы впустить свевый воздух. Поэтому, если вы возьмете у меня отпефатки пальцев и сравните их с фотографиями, фто это докавет? Нифего! Нифегофеньки! Вот пофему я заявляю, фто все это ваши фтуфки, а здесь, в свободной стране…

Я не пытался его напугать. Не собирался даже к нему прикасаться. В кармане моем уютно покоился заряженный «марли», у Сола тоже был револьвер. Так что вздумай Раго что-нибудь затеять, мы бы его мигом успокоили. Но применять оружие в комнате, полной людей, дело непростое и опасное. Поэтому я встал и шагнул в его сторону – с той лишь целью, чтобы быть к нему поближе. Солу в ту же секунду пришла аналогичная мысль. И мы с ним поднялись одновременно. Это, видимо, было уже чересчур для натянутых нервов Раго, который вскочил и бросился к двери.

Тут уж, конечно, нам пришлось применить силу. Я подоспел первым – не потому, что Сол медлителен, а потому, что я был ближе к двери, – и скрутил Раго. Этот дуралей затеял драку. Ему удалось больно лягнуть Сола, опрокинуть торшер и даже расквасить мне нос затылком. Когда же он вцепился зубами мне в руку, я решил, что с меня хватит. Вынул револьвер и от души стукнул им кусаку чуть позади уха. Смутьян свалился на пол как куль с мукой.

Обернувшись, я увидел, что Дик Веттер тоже заключил кое-кого в объятья, причем его жертва не лягалась и не кусалась. В трудную минуту люди обычно не могут скрыть своих чувств. Даже такие видные особы, как телезвезды. Причем в газетах на следующий день об этом скандальном происшествии не было ни слова.

Глава седьмая

Я часто пытался представить, что́ думал Поль Раго во время состоявшегося два месяца спустя судебного процесса, на котором так и не упомянули злосчастные отпечатки пальцев. Ведь наверняка он осознал, что попался на «фтуфку» Ниро Вульфа и что, держи он тогда язык за зубами и позволь взять у себя отпечатки пальцев, так и гулял бы на свободе.

Как-то раз я спросил Вульфа, что бы он сделал, если бы все обернулось подобным образом.

– Но ведь не обернулось, – возразил он.

– Ну а если бы? – не унимался я.

– Пф! – фыркнул Вульф. – Вероятность такого поворота событий была ничтожна. Сомневаться в том, что тесемку развязал именно убийца, не приходилось. Внезапно столкнувшись с утверждением, что на тесемке могли остаться его отпечатки, он должен был как-то оправдаться. В частности, объяснить, каким образом они там оказались, причем объяснить добровольно, не дожидаясь разоблачения.

Но я не отставал:

– Согласен, «фтуфка» удалась на славу, но все-таки – что, если?

– Все равно отвечу, что обсуждать столь ничтожную вероятность бессмысленно. Что, если бы твоя мать подкинула тебя в трехмесячном возрасте в клетку тигра? Что бы ты тогда делал?

Я ответил, что подумаю, а потом дам ему знать.

Что же касается повода для убийства, то можете попытаться сами угадать с трех раз, но даже близко не попадете. Ткнете пальцем в небо. Вся болтовня в кабинете Вульфа в тот памятный день не позволила бы пролить и луча света на подлинную причину смерти Филипа Холта. Вот как сыщики зарабатывают свои язвы!

Впрочем, я ошибаюсь. Ведь Флора Корби упомянула, что Филип Холт любил женщин, а это, безусловно, имеет отношение к делу. В числе женщин, которых он любил, оказалась и жена Поля Раго, привлекательная голубоглазая особа, по возрасту годившаяся соусному королю в дочки. Так вот, Филип Холт слишком усердно за ней приударял, а голубоглазке, в отличие от Флоры Корби, его ухаживания пришлись по сердцу, что она и доказала.

Вот только Полю Раго это почему-то не понравилось.

Убийство не шутка

Глава первая

Когда во вторник в одиннадцать утра Флора Галлан пришла на встречу, что назначил ей Ниро Вульф, я испытал глубокое разочарование. Внешний вид этой женщины просто удручал.

Одна из моих обязанностей как доверенного помощника Ниро Вульфа заключается в сборе сведений о личностях, которые добиваются у Вульфа аудиенции. Вот почему, узнав, что Флора Галлан состоит в штате знаменитого заведения на Восточной Пятьдесят четвертой улице, где заправляет ее брат, я припомнил восторги по поводу Алека Галлана, на которые не скупилась моя подруга Лили Роуэн, и перезвонил ей, чтобы выяснить кое-какие подробности.

И вот что рассказала мне Лили. Галлан входил в тройку мировых законодателей моды. На парижских кутюрье он поплевывал, а на миланских и вовсе чихал, причем это сходило ему с рук. Он наотрез отказался закончить работу над тремя костюмами для герцогини Гарвиндской лишь потому, что она вовремя не прилетела из Лондона на примерку. И вовсе не захотел иметь дело со знаменитой кинодивой из-за того, что ему не нравилось, как та покачивает бедрами во время ходьбы. Было известно также, что однажды он запросил всего восемьсот долларов за летнее платьице. Правда, платье это изготовили по заказу его любимой клиентки, так что он отдал его практически даром. И так далее и тому подобное.

Вот почему, открыв во вторник утром дверь, чтобы впустить сестру модельера Флору, я был столь удручен. Передо мной предстала совершенно заурядная, даже унылая особа средних лет в темно-сером костюме, не только не примечательном, но и знававшем лучшие дни. Костюм давно не гладили, он явно жал в плечах и мешковато топорщился на талии.

Я сопроводил даму через прихожую в кабинет и представил Вульфу, утешая себя мыслью, что если сапожник может ходить без сапог, то почему бы сестре знаменитого модельера не позволить себе некоторую небрежность в нарядах. И тем не менее в глубине души я был уязвлен.

Ее манера вести беседу впечатляла ничуть не больше костюма, по крайней мере поначалу. Примостившись на краешке красного кожаного кресла возле стола Вульфа, она обеими руками вцепилась в серую кожаную сумочку, которую держала на коленях, и извиняющимся голосом, с едва уловимым иностранным акцентом залопотала, что ей крайне неловко беспокоить столь важную персону, как Ниро Вульф, и докучать просьбами уделить капельку драгоценного времени ее неприятностям.

Малообещающее начало, подумал я. Похоже, она пытается выторговать для себя более сходную цену.

По мере того как она говорила, Вульф все больше хмурился. Наконец он не выдержал и прервал ее, сказав, что потратит меньше своего драгоценного времени, если она сразу перейдет к сути дела и расскажет о неприятностях.

Флора Галлан кивнула:

– Знаю. Мне просто хочется, чтобы вы поняли: я вовсе не считаю, что вы обязаны мне помочь. Я человек маленький, но вот мой брат… Вы знаете, кто он? Мой брат Алек?

– Да. Мистер Гудвин рассказывал мне. Прославленный модельер.

– Он не просто модельер. Он художник, причем гениальный художник. – Флора Галлан не убеждала, она излагала очевидные факты. – Неприятности возникли у него, почему я и пыталась быть осторожной. Именно поэтому я и обратилась к вам, а также… – Она быстро посмотрела на меня, потом снова перевела взгляд на Вульфа. – А также к мистеру Арчи Гудвину. Ведь вы не просто частные сыщики, но настоящие джентльмены. Я знаю, что вам можно довериться.

Она примолкла, словно ожидая подтверждения. Вульф пришел ей на выручку.

– Угу, – буркнул он.

– Значит, я могу на вас положиться?

– Да. Можете.

Она посмотрела на меня:

– А на вас, мистер Гудвин?

– Разумеется. Поскольку так сказал мистер Вульф. Я ведь служу у него.

Она чуть замялась, раздумывая над тем, устраивает ли ее такой ответ, потом, видимо решив, что устраивает, обратилась к Вульфу:

– Хорошо. Тогда я расскажу. Прежде всего, я должна признаться, что во Франции, где мы с братом родились и выросли, наша фамилия была не Галлан. Как она звучала на самом деле, не имеет значения. Я приехала в Соединенные Штаты в тридцать седьмом году, когда мне было двадцать пять. Алек эмигрировал после войны, в сорок пятом. Он еще во Франции сменил фамилию, так что сюда приехал как Галлан. Уже через семь лет он стал ведущим американским модельером, а затем… Может быть, вы помните, какой успех имела его осенняя коллекция в пятьдесят третьем году?

Вульф проворчал, что не помнит. Флора Галлан, оторвав правую руку от сумочки, сделала пренебрежительный жест:

– Конечно, о чем я говорю? Ведь вы не женаты. Да и возлюбленной у вас, разумеется, нет – при вашем-то отношении к женщинам. Так вот, благодаря этой коллекции все поняли, что мой брат – замечательный модельер, настоящий творец. Его тут же засыпали выгодными предложениями, деньги потекли рекой. Он открыл собственный модный дом на Пятьдесят четвертой улице. Четыре года назад, оставив работу гувернантки, я перешла к нему, чтобы помогать. Я также сменила фамилию – взяла ту, что теперь носил брат. Начиная с пятьдесят третьего года дела брата резко пошли в гору, один триумф следовал за другим. Не скажу, что в этом есть и моя заслуга, но кое в чем я ему, конечно, помогла. Громкий успех он заслужил только благодаря своему таланту, но славу его делят с ним все те, кто ему помогает, я в том числе. Теперь, к сожалению, случилась беда.

Ее руки опять вцепились в сумочку.

– Беда нагрянула в лице женщины, – продолжала Флора Галлан. – Некой Бьянки Фосс.

Вульф поморщился. Флора Галлан заметила его гримасу и отрицательно покачала головой:

– Нет, дело не в affaire d’amour[7], можете мне поверить. Пусть мой брат никогда не был женат, он отнюдь не чурается женщин, хотя и сердцеедом его не назовешь. Он понимает толк в женщинах и умеет находить правильный тон в общении с ними. Поскольку вам можно доверять, я вам скажу: у него есть amie intime[8]. Молодая женщина, которая занимает ответственный пост в его фирме. Поэтому невозможно, чтобы Бьянка Фосс привлекала его как женщина. Она впервые появилась у нас чуть больше года назад. Брат предупредил, чтобы мы ждали ее прихода, так что он познакомился с ней раньше. Он сам создал эскизы костюма и платья для Бьянки, которые сшили у нас, но счет ей не посылал. Брат выделил ей кабинет из служебных помещений на третьем этаже, и она стала приходить каждый день. А потом начались неприятности. Брат никогда не говорил никому из нас, что у нее есть право распоряжаться, но она почти сразу стала распоряжаться и командовать – с его молчаливого согласия. Иногда она приказывает сама, а иногда действует через моего брата. Сует нос во все наши дела. Заставила Алека уволить одну закройщицу, хорошую работницу, которая верой и правдой служила ему долгие годы. Бьянке установили персональный телефон – никто из нас не пользуется такой привилегией. Месяца два назад наши портнихи уговорили меня попытаться выяснить у брата, что это за особа. Я пристала к нему с расспросами, но он отказался отвечать. Он оставался глух ко всем моим доводам и мольбам.

– Похоже, – произнес Вульф, – она владеет его делом. Может быть, она выкупила модный дом?

Флора Галлан помотала головой:

– Нет, ничего подобного. Это совершенно исключено. Она не входит в число лиц, которые финансировали нашу фирму в пятьдесят третьем году. А с тех пор дело постоянно приносило крупные прибыли. К тому же контрольный пакет принадлежит Алеку. Но теперь она собирается пустить его по миру, а Алек по непонятным причинам позволяет ей это. Она хочет, чтобы брат открыл фабричную линию и сбывал продукцию через сеть универмагов под своим фирменным знаком. Требует, чтобы мы вложили деньги в производство фирменной косметики «Алек Галлан» с постепенным возвратом вложенных средств в виде отчислений от прибыли. И много еще чего. Мы все против этих безумных проектов. В том числе – мой брат. Но мы убеждены, что он уступит, и тогда всем нам конец.

Флора Галлан еще крепче вцепилась в сумочку, так что костяшки ее пальцев побелели.

– Мистер Вульф, – порывисто проговорила она, – я хочу, чтобы вы с ней разделались.

– Погрозив ей пальцем? – ворчливо спросил Вульф.

– Нет, но вы найдете способ. Я уверена, что придумаете. Я также уверена, что у нее есть какая-то власть над моим братом, но только не знаю – какая. Я даже не знаю ее подлинного имени. Говорит она с акцентом, но не французским. Не могу распознать, с каким именно. Я не знаю также, когда она приехала в Америку. Не исключено, что она проживает здесь нелегально. Возможно, она познакомилась с моим братом еще во Франции, во время войны. Это вы сами выясните. Если у нее есть власть над Алеком, я хочу, чтобы вы установили причину. Ведь если она его шантажирует, это противозаконно, не правда ли? Может быть, тогда с ней удастся покончить?

– Может быть. Но есть риск, что это обернется и против вашего брата.

– Только в том случае, если вы его предадите! – Она тут же поперхнулась и поспешно добавила: – Я не то хотела сказать. Я имею в виду, что полностью вам доверяю, как уже сказала, а вы способны пресечь ее деятельность. Это все, чего я от вас хочу. Не могли бы вы это сделать?

– Не исключено, – произнес Вульф без особого рвения. – Боюсь, мадам, что кусок может оказаться вам не по зубам. Операция, которую вы предлагаете, продолжительная, трудоемкая и чрезвычайно дорогостоящая. Возможно, для ее выполнения потребуется провести изыскания за границей. Помимо моего гонорара, который составит круглую сумму, издержки будут огромны, а за исход я не поручусь. Вы в состоянии позволить себе такую роскошь?

– Сама я не богата, мистер Вульф. У меня имеются лишь скромные сбережения. А вот мой брат – в том случае, если вы избавите нас от этой особы, поможете от нее отделаться, – он по-настоящему généreux, – прошу прощения, он по-настоящему щедрый человек. Он не станет скупердяйничать.

– Но ведь не он нанимает меня. Ваше предположение о том, что эта женщина на него давит, может оказаться безосновательным. – Вульф потряс головой. – Нет. В данном случае риск не оправдан. Если ваш брат сам обратится ко мне с просьбой, тогда другое дело. Вы можете привести его ко мне? Или направить?

– Нет, не могу! – Она всплеснула руками. – Вы должны понять, что это совершенно невозможно! Я же говорила вам, что, когда спросила его про Бьянку Фосс, он ничего мне не ответил. Он даже разозлился. Алек всегда был со мной вежлив, но в тот раз просто пришел в ярость. Уверяю вас, мистер Вульф, она настоящая злодейка. Вы же такой sagace… извините меня, вы же такой проницательный, что сразу ее раскусите, с первого взгляда, с полуслова.

– Возможно. – В голосе Вульфа прозвучало нетерпение. – Но даже в таком случае пользы от того, что я распознаю в ней злодейку, не будет ни на грош. Нет, мадам.

– Но вы же сами поймете, что я права.

Она открыла сумочку, порылась в ней, что-то извлекла, потом встала, шагнула к столу Вульфа и положила это что-то прямо перед ним.

– Здесь, – сказала она, – сто долларов. Для вас это ничто, но вы можете рассматривать их как свидетельство серьезности моих намерений. Я не могу попросить, чтобы она пришла сюда к вам – она расхохочется мне в лицо, – а вот вы могли бы. Вы могли бы сказать ей, что вас попросили тайно обсудить с ней очень важное дело, и пригласить ее к себе. Только не говорите, в чем суть дела. Она придет – побоится не прийти, – и это само по себе докажет, что она что-то скрывает. Ей есть что скрывать. Потом, когда она явится, вы сможете расспрашивать ее о чем угодно. Тут уж мои советы ни к чему. Вы очень проницательный человек.

Вульф проворчал:

– Всем есть что скрывать.

– Да, – согласилась Флора Галлан, – но не такое, из-за чего можно испугаться встречи с Ниро Вульфом. Вы только пригласите ее и побеседуйте с ней, а там будет видно. Может быть, этого окажется вполне достаточно. Посмотрим.

Не могу сказать, что сотня долларов мятыми двадцатками ни капельки не повлияла на решение Ниро Вульфа. Пусть после уплаты налога эта сумма похудеет на шестнадцать долларов, все равно остатка хватит на четырехдневный запас пива.

Кроме того, его наверняка обуяло любопытство: придет ли Бьянка Фосс или нет?

Нельзя было сбросить со счетов и то, что в случае успеха он мог получить приличный гонорар. Но лично я уверен, что исход дела решила тонкая лесть: Флора Галлан дважды назвала его проницательным, а он, хотя вида и не показывал, наверняка пыжился от гордости.

Словом, он сдался и ворчливо спросил:

– Где она?

– В модном доме моего брата. Она всегда там.

– Дайте мистеру Гудвину номер телефона.

– Я сейчас узнаю. Возможно, она внизу.

Флора Галлан протянула руку к аппарату на столе Вульфа, но я предложил ей воспользоваться моим и встал с кресла, освобождая место. Она подошла, села, сняла трубку и набрала номер. Несколько секунд спустя заговорила:

– Дорис? Это Флора. Мисс Фосс у вас?.. Нет. Я думала, вдруг она спустилась… Ничего, я позвоню ей туда.

Флора Галлан нажала на рычажок, сказала: «Она у себя наверху в кабинете» – и набрала другой номер. Когда на противоположном конце провода ответили, она заговорила совершенно иным голосом, едва шевеля губами и гнусавя:

– Мисс Бьянка Фосс? Не кладите трубку, пожалуйста. С вами хочет поговорить мистер Ниро Вульф… Мистер Ниро Вульф, частный сыщик.

Она бросила взгляд на Вульфа, и он снял трубку. Я решил тоже проявить любопытство и протянул руку к своей телефонной трубке. Флора Галлан передала ее мне и встала с моего кресла. Когда я занял свое место и поднес трубку к уху, мой босс заговорил:

– Ниро Вульф у телефона. Это мисс Бьянка Фосс?

– Да. – Больше похоже на «н-да». – Что вам нужно? – Слово «вам» она произносила как «уам».

– Если вы не знаете, кто я такой, я объясню…

– Я знаю, кто вы такой. Что вам нужно?

– Я хочу пригласить вас к себе. Ко мне обратились с просьбой обсудить с вами одно дело и…

– Кто вас просил?

– Я не вправе вам ответить. Я бы хотел…

– Что за дело?

– Позвольте мне закончить. Дело строго конфиденциальное, довольно щекотливое и касается лично нас. Это все, что я могу сказать вам по телефону. Я уверен, что вы…

Его прервало злобное фырканье, вслед за которым в мое ухо вломился срывающийся голос:

– Я прекрасно знаю, кто вы такой! Дерьмо вы собачье из вонючей клоаки, ясно? Чванливое ничтожество и разбухший ком сала, вот вы кто! И вы еще смеете… Ао-о-оуы! – Так примерно можно передать то, что я услышал. То ли вскрик, то ли стон, то ли просто какое-то непонятное восклицание.

И тут же послышались другие звуки: что-то упало, разбилось, потом донесся слабый шелест, и наступила тишина. Я посмотрел на Вульфа, а он уставился на меня.

– Алло, алло, алло! – завопил я в свою трубку. – Алло! Алло!

Я положил трубку. Вульф последовал моему примеру.

– Что случилось? – спросила Флора Галлан. – Она бросила трубку?

Мы ее не замечали. Вульф смотрел на меня:

– Арчи? Ты слышал?

– Да, сэр. Я бы предположил, что ее ударили и, падая, она зацепила телефонный аппарат, который стукнулся об пол. Об остальных звуках судить не стану. Разве что рискну заключить, что в конце либо она сама, либо кто-то другой вернул трубку на рычажки и связь прервалась. Я не могу… Оставьте, мисс Галлан! Успокойтесь.

Она обеими руками вцепилась мне в локоть и возбужденно лепетала:

– Что там? Что случилось?

Я взял ее за плечо и довольно крепко сжал.

– Сделайте глубокий вдох и отпустите меня, – повелительно произнес я. – Вы слышали, что́ я сказал мистеру Вульфу. Судя по всему, на нее что-то навалилось, а потом это что-то повесило трубку.

– Но этого не может быть! Это же невозможно!

– Тем не менее именно так я воспринял происшедшее на слух. Какой там номер телефона? Я имею в виду тот, что внизу.

Флора Галлан таращилась на меня, хлопая ресницами. Я посмотрел на Вульфа. Он кивнул. Высвободив руку из цепких пальцев, я сел за стол, раскрыл телефонный справочник Манхэттена, нашел букву «Г», отыскал нужный номер, ПЛ-2-0330, и набрал его.

Вежливый женский голос ответил:

– Корпорация «Алек Галлан».

– Говорит один из друзей мисс Фосс, – представился я. – Мы с ней только что разговаривали по телефону. Тому, что стоит наверху, в ее кабинете. И мне показалось, что с ней случилось что-то неладное. Не могли бы вы послать кого-нибудь наверх, чтобы проверить? Прямо сейчас. Я подожду у телефона.

– Кто говорит?

– Неважно. Поторопитесь, пожалуйста. Возможно, ей нужна помощь.

Я услышал, как секретарша кого-то окликнула. Потом, судя по всему, трубку чем-то прикрыли. Я сидел и ждал. Вульф хмуро смотрел на меня. Флора Галлан, устав нависать надо мной, вернулась к красному кожаному креслу и присела на самый краешек.

Я бросил взгляд на наручные часы: 11.40. Разговор с Бьянкой Фосс оборвался, когда стрелки показывали 11.31. Ожидание затягивалось, но наконец в мое ухо ворвался мужской голос:

– Алло!

– Слушаю вас.

– Говорит Карл Дрю. Будьте любезны, представьтесь.

– Моя фамилия Уотсон. Джон X. Уотсон. С мисс Фосс все в порядке?

– Назовите, пожалуйста, свой адрес, мистер Уотсон.

– Зачем? Мисс Фосс знает, где я живу. Так с ней все в порядке?

– Я должен записать ваш адрес, мистер Уотсон. Я настаиваю. И вы сами должны это понять, потому что мисс Фосс мертва. Она подверглась нападению прямо у себя в кабинете. Судя по вашим словам, ее убили, когда она говорила с вами по телефону. Поэтому я не прошу, а настаиваю: продиктуйте мне свой адрес.

Я положил трубку – плавно, чтобы не показаться хамом, – развернулся и спросил у Флоры Галлан:

– Кто такой Карл Дрю?

– Коммерческий директор. А что случилось?

Я обратился к Вульфу:

– Мои предположения почти подтвердились. Мисс Фосс убили. Прямо в кабинете. Карл Дрю сказал, что на нее напали, но не упомянул – как и кто.

Вульф свирепо воззрился на меня, потом, чуть повернув голову, с тем же свирепым выражением уставился на Флору Галлан. Она одеревенело привстала с кресла и, приняв вертикальное положение, запричитала:

– Нет! Нет! Нет, это невозможно!

– Я всего-навсего процитировал Карла Дрю, – напомнил я.

– Не может быть. Он сам так сказал?

– Четко и ясно.

– Но как… – Она осеклась, потом пролепетала: – Но как же… – И снова замолчала. И вдруг резко развернулась и решительно зашагала к двери.

Вульф окликнул:

– Мисс Галлан, заберите свои деньги!

Флора Галлан, словно не услышав его окрика, вышла из кабинета. Вульф передвинул деньги мне. Я взял их и поспешил в прихожую.

Посетительницу я настиг уже у дверей. Когда я протянул ей деньги, она, словно не замечая меня, шагнула к двери. Однако я решительно преградил ей дорогу, раскрыл сумочку и всунул туда купюры, только затем услужливо распахнул дверь перед Флорой.

Женщина, так и не издав ни звука, с каменным лицом вышла. Я проводил ее взглядом, опасаясь, как бы она не оступилась на одной из семи ступенек крыльца. Однако Флора благополучно спустилась на тротуар и пошла направо, в сторону Девятой авеню.

Когда я вернулся в кабинет, Вульф сидел за столом с закрытыми глазами и пыхтел как паровоз. Я направился к своему столу и убрал на место телефонный справочник.

– Она настолько огорошена нежданно привалившим счастьем, что запросто может попасть под машину, – заявил я. – Нужно было усадить ее в такси.

Вульф только хрюкнул.

– Кстати, – добавил я, – последние слова мисс Фосс я бы не назвал généreux. Скорее, их можно отнести к разряду обидных.

Вульф прихрюкнул.

– И вот еще что, – не унимался я. – Хотя по телефону я и назвался Джоном X. Уотсоном, к нам наверняка нагрянет сержант Стеббинс или инспектор Кремер, а то и оба. Когда они начнут проверять алиби, Флоре придется расколоться и сказать, где она была во время убийства. Тем более что мы слышали, как мисс Фосс убили. Более того, нас удостоят чести выступить на суде. Мы будем главными свидетелями.

Вульф открыл глаза.

– Сам знаю, – прорычал он. – Проклятье! Принеси мне все записи про лелию Гульда.

Оно и понятно: еще ни одна орхидея в мире не обзывала гения чванливым ничтожеством и разбухшим комом сала. Я взял это себе на заметку, но вслух обсуждать не стал.

Глава вторая

– Конечно, я вам признателен, – провозгласил Кремер. – Почему же нет? Вы поступили вполне благоразумно. Сэкономили мне время и избавили от лишних хлопот. Значит, когда вы услышали удар, было полдвенадцатого?

Инспектор Кремер, крупнотелый, мясистый, с широким и круглым, как блин, лицом, до сих пор не утративший изрядно тронутую сединой шевелюру, мог бы и не язвить, когда уселся в красное кожаное кресло ровно в половине седьмого вечера. Он и сам прекрасно это знал, но пересилить себя не сумел.

Ехидные реплики вырвались у него сами собой, по привычке, которая выработалась в ответ на бесчисленные насмешки и унижения, выпадавшие на его долю в кабинете Вульфа за долгие годы общения с нами.

Тем не менее Кремеру пришлось признать, что мы сэкономили ему время и избавили от лишних хлопот, после того как он ознакомился с отчетом, который я, предвидя визит полиции, предусмотрительно напечатал в двух экземплярах, подписал сам и дал подписать Вульфу. В отчет я включил стенограмму беседы с Флорой Галлан и подробное описание дальнейших событий.

Сначала Кремер пробежал отчет глазами, а потом прочитал медленно и внимательно.

– Строго говоря, самого звука удара мы не слышали, – возразил Вульф, чья необъятная туша уютно покоилась в просторнейшем кресле, изготовленном для него по специальному заказу. – Отчет напечатал мистер Гудвин. Но я его прочитал. И в нем не сказано, что мы слышали звук удара.

Кремер отыскал на четвертой странице отчета нужное место и перечитал его.

– Хорошо. Вы слышали, как она застонала, потом что-то рухнуло, и до вас донесся шелест. Но ведь удар-то был. Ее ударили по затылку большим куском мрамора, пресс-папье, а потом затянули шарф на шее, чтобы ее удушить. Вы тут пишете, что это случилось в одиннадцать часов тридцать одну минуту.

– Да, но стон послышался раньше, – поправил я. – После него раздавались другие звуки, потом связь оборвалась. Я несколько раз прокричал «алло», что было вполне естественно, хотя и глупо. И, лишь повесив трубку, я взглянул на часы – тогда-то и засек время. А стон раздался примерно минутой раньше, в одиннадцать тридцать. Если эта минута для вас настолько важна, конечно.

– Не настолько. Но самого удара ты не слышал?

– Нет.

Кремер, насупившись, вернулся к отчету, перечитал первую страницу и просмотрел остальные. Потом задрал голову и посмотрел на Вульфа.

– Я в курсе, какое значение вы придаете правильному употреблению слов, – произнес он. – И какой вы мастер увиливать от прямого ответа. Отчет подразумевает, что прежде вы не были знакомы с Флорой Галлан и не имели никаких дел ни с ней, ни с ее братом, ни с кем бы то ни было еще из их фирмы. Однако прямо этого не говорится. Я хотел бы знать, так ли это на самом деле.

– Все верно, – подтвердил Вульф. – Как и указано в отчете, я никогда не имел никаких дел ни с мисс Галлан, ни с ее братом, ни, насколько мне известно, с кем-либо из их коллег. То же самое справедливо и в отношении мистера Гудвина. Так, Арчи?

– Да, – подтвердил я.

– Ладно.

Кремер сложил листки бумаги вчетверо и упрятал в карман.

– Значит, вы никогда прежде не слышали голос Бьянки Фосс и не сумели бы опознать его по телефону?

– Нет, конечно.

– Теперь, когда она мертва, вы тем более его не опознаете. Стало быть, вы не готовы присягнуть, что разговаривали именно с ней.

– Безусловно.

– Тогда возникает вопрос. Если с вами и в самом деле разговаривала Бьянка Фосс, то ее убили ровно в половине двенадцатого. В фирме Алека Галлана кроме его сестры Флоры есть еще трое людей, которые занимают ответственные посты и у которых имелись основания недолюбливать Бьянку Фосс. Они сами это признали. Первая – Анита Принс, закройщица и модельер, работающая с Галланом вот уже восемь лет. Эмми Торн, ответственная за связи и сбыт, работает в фирме четыре года. Карл Дрю, коммерческий директор, трудится там пять лет. Никто из них в половине двенадцатого Бьянку Фосс не убивал. С четверти двенадцатого и вплоть до той минуты, когда позвонил мужчина, назвавшийся Джоном X. Уотсоном, Карл Дрю находился внизу, в главном зале, на глазах у четырех очевидцев, в том числе двоих клиентов. Анита Принс с одиннадцати часов не выходила из мастерской, расположенной на верхнем этаже. Кроме нее там был сам Алек Галлан, две манекенщицы и около дюжины служащих. Эмми Торн в одиннадцать двадцать приехала на заранее назначенную деловую встречу в конторе на Сорок шестой улице, где оставалась в присутствии трех свидетелей до без четверти двенадцать. А Флора Галлан сидела здесь у вас. Все железно, комар носа не подточит.

– Очень ловко, – согласился Вульф.

– Угу, слишком даже ловко. Конечно, зуб на Бьянку Фосс имели и другие, но, судя по нашим сведениям, эта четверка стояла особняком. Вне конкуренции. И у них всех…

– А почему четверка? Самого Алека Галлана вы разве не считаете?

– Хорошо, пусть тогда пятеро. Так вот, у них у всех алиби, в том числе у Алека Галлана. Если Бьянку Фосс действительно убили в половине двенадцатого. Поэтому давайте исходить из того, что это не так. Предположим, ее убили раньше. В одиннадцать, например. Допустим, Флора Галлан вас надула и вы говорили вовсе не с мисс Фосс, а с другой женщиной, которая только имитировала ее голос, а потом разыграла всю эту сцену со стоном и прочими шумами, чтобы сбить вас с толку и убедить, что вы и в самом деле слышали, как произошло убийство.

Вульф приподнял бровь:

– А труп тем временем уже лежал на полу?

– Разумеется.

– Тогда вы не много выгадываете. А кто сыграл роль мисс Фосс? Ведь у остальных подозреваемых тоже есть алиби на одиннадцать тридцать.

– Да, понимаю. Но в фирме работают девятнадцать женщин. Любая из них, пусть и не способная совершить убийство, вполне могла согласиться помочь замести следы, после того как Бьянку Фосс убили. Так мне кажется.

Вульф скорчил гримасу:

– Слишком уж хитроумно, мистер Кремер. Если предположить, что убийство совершила Флора Галлан, то преступление было спланировано с поразительной тщательностью. Вчера утром мисс Галлан позвонила нам, и мистер Гудвин назначил ей встречу на сегодня, на одиннадцать утра. Неужели она совершила убийство, оставила кого-то караулить труп, а сама помчалась сюда и надоумила меня позвонить по телефону мисс Фосс? Мне кажется, что это притянуто за уши.

– А я и не говорил, что убийца – Флора Галлан, – возразил Кремер, не желая отступать. – Это мог быть кто угодно из них. Он или она вовсе не обязаны были знать, что вы позвоните по ее номеру. Возможно, убийца сам хотел позвонить, чтобы зафиксировать время, когда случилось убийство, в присутствии свидетелей. Ваш звонок просто сыграл им на руку. Тот, кто сторожил тело, разыграл эту комедию. Я готов придумать дюжину версий того, как это могло случиться. Черт побери, я и сам прекрасно понимаю, что это кажется малоправдоподобным. Но я вовсе не прошу, чтобы вы лезли вон из кожи и ломали над этим голову. Вы, должно быть, уже догадались, почему я завел этот разговор.

Вульф кивнул:

– Думаю, да. Вы хотите, чтобы я… и мистер Гудвин еще раз подумали и обсудили то, что слышали собственными ушами. Вы хотите узнать, уверены ли мы в подлинности тех звуков. И если нет, то согласны ли мы допустить, что нас пытались одурачить.

– Да. Совершенно точно.

Вульф потер костяшкой пальца нос и зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на инспектора:

– Боюсь, что бессилен вам помочь, мистер Кремер. Если нас хотели обвести вокруг пальца, то проделано все было мастерски. Слушая звуки, доносящиеся из телефонной трубки, я даже не заподозрил, что меня разыгрывают. Разумеется, как только я узнал, что эти самые звуки позволили точно определить время убийства, то сразу подумал, что дело может быть нечисто. Но по существу мне добавить нечего. Арчи?

Я помотал головой:

– Мне тоже. – И произнес, обращаясь к Кремеру: – Вы читали мои показания, а там все ясно изложено. Я предположил, что ее ударили, она упала и зацепила телефонный аппарат, который свалился на пол. Менять собственные показания я не стану. Перечитайте отчет повнимательнее. Там сказано, что она пыталась закричать, но крик выродился в стон. Словно она что-то увидела и хотела вскрикнуть, но в этот миг ее ударили, и из груди невольно вырвался стон. Звука удара мы в этом случае и не могли слышать. Удар куском мрамора по голове не производит особого шума. Теперь о вашем предположении, что убить ее могли на полчаса раньше. Я, или Джон Уотсон, перезвонил сразу же, а Карл Дрю беседовал со мной шесть-семь минут спустя. Следовательно, он или кто-то другой видели тело не позднее чем через пять минут после того, как мы услышали стон. Оно еще конвульсивно дергалось? Или хотя бы шевелилось?

– Нет. С удавкой на шее особенно не подергаешься.

– А что сказал медэксперт?

– Он приехал в начале первого. Если бы вокруг раны запеклась кровь, он определил бы время убийства точнее, но крови совсем не было. Так что он нам не помог.

– А как все было обставлено? Кто-то должен был стремительно выскочить из ее кабинета сразу после того, как мы услышали эти звуки. Если это был убийца, то ему или ей оставалось только положить трубку и затянуть вокруг шеи шарф, а на это много времени не требуется. Если же, как вы предположили, убийство свершилось раньше, то убийце требовалось лишь положить трубку. В любом случае неужели никто из окружающих ничего не заметил?

– Никто! Или они это скрывают. Как вам известно, Бьянка Фосс не пользовалась особой популярностью. К тому же у них там три отдельных входа и три лифта: в салоне, служебный и в главном вестибюле. Чтобы подняться в контору, необязательно заходить в вестибюль или проходить через салон.

– Да, замечательно. Значит, пока ровным счетом ничего не ясно.

– Ясно как в тумане. – Кремер грузно поднялся и произнес, глядя на Вульфа: – Стало быть, вы даже не заподозрили, что вас разыгрывают?

– Нет. И по существу мне добавить нечего.

– Прекрасно. Премного благодарен.

Кремер повернулся и двинулся к двери, но, не дойдя до нее, оглянулся:

– Мне не нравятся хохмы об убийствах, убийство не шутка, но Бьянка Фосс оценила вас не вполне верно. Собачье дерьмо? Вонючая клоака? Нет, я не согласен, орхидеи не воняют.

И вышел вон.

Значит, в глубине души он все-таки не поверил, что она уже была мертва, когда мы услышали эти звуки по телефону.

Глава третья

На следующий день, в среду, завтракая и одновременно изучая свежий выпуск «Таймс», что давно вошло у меня в привычку, я прочитал материалы об убийстве Бьянки Фосс. Кое-каких мелочей я не знал, но в целом ничего важного или полезного не обнаружил.

В статье отмечалось, что звонил некий Джон Х. Уотсон, но никто не намекал, что под этой фамилией скрывается Арчи Гудвин. Не упоминался и Ниро Вульф. Я, конечно, согласен, что и полицейские, и окружной прокурор имеют право приберегать кое-какие сведения для себя, но ведь и мне не вредно лишний раз увидеть свою фамилию в газетных столбцах.

Словом, я не на шутку обиделся и собрался позвонить Лону Коэну в «Газетт» и сделать ему царский подарок – выложить всю подноготную. Потом, сообразив, что сначала мне придется поставить в известность Вульфа, я решил дождаться одиннадцати часов, когда он спустится из оранжереи.

Кстати говоря, другая заметка в «Таймс» имела ко мне чуть большее отношение. Оказывается, покончила жизнь самоубийством Сара Йер. Ее тело было найдено во вторник вечером в скромной квартирке в доме без лифта на Восточной Тринадцатой улице.

Я никогда не писал восторженных писем ни одной актрисе, но пару лет назад, увидев игру Сары Йер в спектакле «Я хочу прокатиться», был к этому близок как никогда. В первый раз я смотрел этот спектакль со спутницей, а потом еще три раза ходил один. А зачастил я на Бродвей из-за того, что мне показалось, будто я безумно влюблен в Сару Йер, и я надеялся таким образом избавиться от напасти.

Однако, когда и после трех посещений ничего не изменилось, я бросил это занятие. Решил, что проверю силу своего чувства год-два спустя, если представится случай, но случая больше не представлялось. Сара Йер внезапно прекратила играть в «Я хочу прокатиться» и вообще ушла из театра. Поговаривали, что она алкоголичка и что с ней все кончено.

Вот почему я перечитал заметку дважды. В ней прямо не говорилось о самоубийстве, поскольку предсмертной записки Сара Йер не оставила. Однако на столе стояла почти пустая бутылка виски, а на полу возле дивана, на котором нашли мертвое тело актрисы, обнаружили стакан с остатками цианистого калия.

С фотографии на меня смотрела женщина, в которую я был влюблен. Я спросил Фрица, видел ли он хоть раз Сару Йер, а Фриц в ответ спросил, в каких фильмах она снималась. Я ответил, что в фильмах она вообще не снималась, поскольку была слишком хороша для кино.

Мне не пришлось ставить Вульфа в известность о предполагаемом звонке Лону Коэну, поскольку, спустившись на лифте из оранжереи в одиннадцать часов, Вульф меня уже не застал. Я как раз приканчивал вторую чашку кофе, когда позвонили из конторы окружного прокурора и настоятельно попросили, чтобы я приехал.

Я повиновался и провел два часа в обществе помощника окружного прокурора по фамилии Брилл. К концу допроса я знал немного больше, чем в начале, а вот Брилл остался при своих. Копия нашего отчета лежала перед ним на столе, и Брилл интересовался, не могу ли я что-нибудь добавить. Следует отдать ему должное, он здорово позабавился. Выпаливал вопрос, а потом минут девять копался в наших показаниях, проверяя, не наврал ли я.

Возвращаясь около полудня домой, я рассчитывал застать Вульфа недовольным и брюзжащим. Он предпочитает, чтобы я был на месте, когда он спускается из оранжереи. Босс не имел бы ничего против, если бы меня вызвали к прокурору по делу, которое расследуем мы. Но в данном случае меня дернули вовсе не по нашим делам. У нас не было ни клиента, ни дела, да и гонорар впереди не маячил.

И тем не менее меня подстерегала неожиданность. Вульф даже не пытался брюзжать. Он был занят! Перед ним на столе лежал раскрытый телефонный справочник. Вульф лично прогулялся к моему столу, дал себе труд нагнуться, взял справочник и отнес на свой стол. Неслыханно!

– Доброе утро, – поприветствовал я и помотал головой в надежде, что мираж рассеется. – Что стряслось?

– Ничего. Мне понадобилось найти один номер.

– Могу я помочь?

– Да. Сейчас скажу.

Я уселся за свой стол. Вульф любит, чтобы его глаза находились на одном уровне с глазами собеседника, поскольку в противном случае ему пришлось бы запрокидывать голову назад, а это тяжело и утомительно.

– У окружного прокурора ничего нового для нас нет, – оповестил я. – Отчет нужен?

– Нет. Отправляйся в модный дом Алека Галлана на Пятьдесят четвертой улице и переговори с самим мистером Галланом, его сестрой, мисс Принс, мисс Торн и мистером Дрю. Если получится – с каждым по отдельности. Скажешь каждому из них… Ты по-прежнему читаешь по утрам «Таймс»?

– Разумеется.

– Скажешь каждому из них, что я навожу справки о Саре Йер для клиента и буду признателен за любые сведения, которыми они располагают и готовы поделиться с нами. Я хотел бы также ознакомиться с любыми письмами, записками или другими бумагами, которые они от нее получили в течение, скажем, последнего месяца. Не приподнимай так бровь. Ты же знаешь, что меня это смущает.

– Никогда еще не видел вас смущенным, – хмыкнул я, но бровь чуть опустил. – А если меня спросят, кто ваш клиент, что я скажу?

– Что не знаешь. Что просто выполняешь распоряжения.

– А если я вас спрошу, кто наш клиент, что вы скажете?

– Скажу правду: у нас нет клиента. Точнее, я сам себя нанял. Подозреваю, что меня провели как мальчишку, и хочу в этом убедиться. Тебе придется поудить рыбу в мутной воде. Возможно, они все станут отрицать какую бы то ни было связь с Сарой Йер, и это будет правдой – или нет. Тебе придется решать и делать выводы самому. Если кто-либо из них призна́ется в знакомстве с Сарой Йер, ты должен попытаться выяснить, что́ их связывало, но не переусердствуй. Сначала нужно подготовить хорошую наживку. Твоя же задача – разведать, есть ли там рыба.

– Сейчас?

– Да. Чем скорее, тем лучше.

Я встал.

– Если их сейчас допрашивают полицейские и сыщики из команды окружного прокурора – а это почти наверняка так, – то результата я добьюсь нескоро. Насколько это срочно? И хотите ли вы, чтобы я докладывал о своих успехах по телефону?

– Только в том случае, если другого выхода не окажется. Ты должен прощупать всех пятерых.

– Хорошо. К ужину меня не ждите, – сказал я и двинулся к двери.

Сидя в такси, я усиленно ломал голову. Никак не мог взять в толк, с какой стати Вульфу вздумалось выяснять, не был ли кто-то из подозреваемых знаком с Сарой Йер. Вы-то, конечно, догадались, но вы умнее – с вами мне не тягаться.

Впрочем, эти мысли ютились в самой глубине моего мозга, а напрягал извилины я из-за телефонного справочника. Несомненно было одно: справочник имеет отношение к тому, что Вульфа провели как мальчишку (и именно это, как вы опять же догадались, не давало Вульфу покоя), а также к тому, что мы звонили Бьянке Фосс из кабинета. Но для меня оставалось загадкой, чего все-таки Вульф рассчитывал добиться, заглянув в справочник.

Когда пришло время расплачиваться с таксистом на углу Пятой авеню и Пятьдесят четвертой улицы, я не только не нашел ответа на этот вопрос, но даже не набрел на мало-мальски приличную догадку.

Ни снаружи, ни изнутри здание близ Мэдисон-авеню, в котором размещалась фирма «Алек Галлан», не походило на дворец. Фронтон протянулся в ширину едва ли футов на тридцать, пять из которых занимала дверь отдельного входа в располагавшийся сбоку холл. В витрине, задрапированной темно-зеленым полотном, не было выставлено ничего, кроме пары ярдов черной ткани – шелка, вискозы, нейлона, орлона или дакрона, – небрежно наброшенной на деревянную подставку.

И на первом этаже ничего достойного внимания я не увидел. Во всяком случае, взгляд ни на чем не задержался. Весь пол скрывал под собой огромный ковер того же темно-зеленого цвета, что и витрина. Зеркала, ширмы, столы, пепельницы, около дюжины стульев сугубо утилитарного вида – вот и вся обстановка.

Не успел я сделать и трех шагов по ковру, как стоявшая возле стола и беседовавшая с каким-то мужчиной дама оторвалась от своего собеседника и подошла ко мне. Я представился и сказал, что хотел бы поговорить с мистером Галланом. Женщина не успела ответить, поскольку вместо нее заговорил брошенный собеседник.

– Мистер Галлан занят, – сказал он. – Что вам нужно?

Мне показалось, что тон он выбрал неверный. Ведь я вполне мог оказаться богатым клиентом, который пришел потратить восемьсот долларов на какое-нибудь летнее платьице. С другой стороны, великодушно решил я, невежу можно простить. Наверняка за последние сутки ему пришлось многое претерпеть.

– Я не репортер, – вежливо пояснил я. – А также не полицейский и не адвокат. Я частный сыщик по имени Арчи Гудвин, а прислал меня другой частный сыщик по имени Ниро Вульф. Он хочет, чтобы я задал мистеру Галлану парочку вполне невинных вопросов, не имеющих ни малейшего отношения к гибели Бьянки Фосс.

– Мистер Галлан занят.

Мне не приходилось слышать его голос живьем, но я его опознал – именно с этим человеком я говорил по телефону. К тому же он даже внешне походил на коммерческого директора: правильное холеное лицо, строгий, хорошо пошитый черный костюм и полосатый галстук с двумя длинными концами. Глаза, правда, чуть припухли, но это естественно: стражи порядка наверняка не дали ему вдоволь насладиться грезами в объятиях Морфея.

– Могу ли я узнать, – вежливо вопросил я, – не вы ли мистер Карл Дрю?

– Да, я.

– Тогда мне повезло. Я получил указание встретиться с пятью лицами: мистером Галланом, мисс Галлан, мисс Принс, мисс Торн и мистером Карлом Дрю. Давайте присядем?

Он сделал вид, что не услышал.

– Встретиться – зачем?

Женщина отошла, оставшись, правда, в пределах слышимости. Моя миссия секретов в себе не таила, поскольку мне предстояло переговорить с пятью разными людьми, и я сразу взял быка за рога.

– Для того, – пояснил я, – чтобы раздобыть кое-какие сведения о женщине, которая умерла вчера. Только я имею в виду не Бьянку Фосс, а Сару Йер.

– А, – заморгал он. – Да. Ужасная трагедия. А что за сведения? Какие сведения?

– Точно не знаю, – извиняющимся тоном произнес я. – Знаю только, что кто-то нанял Ниро Вульфа для того, чтобы навести о ней справки. А он отрядил меня сюда с заданием выяснить у вас, не получали ли вы от нее в последний месяц какие-нибудь письма или другие послания, и если да, то может ли он с ними ознакомиться.

– Письма или послания?

– Совершенно верно.

– Это, кажется, немного… А кто его нанял?

– Не знаю. – Я отчаянно старался ни мимикой, ни голосом не выдать, что приметил клев. – Если вы получали письма или другие послания и хотите узнать, кто ими интересуется, до того как предъявите их, то мне кажется, Ниро Вульф вам скажет. У него не будет выбора.

– У меня нет ни писем, ни каких-либо посланий.

Я не стал скрывать разочарования:

– Совсем нет? Я сказал, что его особенно интересует последний месяц, но в крайнем случае сойдет и присланное раньше. За любой срок.

Дрю покрутил головой:

– Я никогда не получал от нее никаких писем. И вообще, я сомневаюсь, чтобы она присылала нам письма – я имею в виду нашу фирму – или оставляла какие-то послания. За исключением разве что телефонных. Она всегда общалась с нами только по телефону. А в последний месяц, даже в последний год вообще сюда… э-э-э… не звонила.

– Понимаю, – произнес я с сочувствием, которое, правда, предназначалось вовсе не ему. – Тем более что мистера Вульфа, безусловно, не интересуют пожелания по части одежды. Думаю, ему нужны письма личного характера. Он надеялся, что вы знали ее достаточно близко, чтобы…

– Нет у меня ее писем. Я не отрицаю, мы были знакомы. В течение двух лет она являлась нашей клиенткой, ценимой и уважаемой. Да, это была обворожительная женщина. Но писем личного характера она мне никогда не писала.

Я боролся с искушением. Дрю явно разговорился, а удастся ли развязать языки остальным, большой вопрос. Однако Вульф особо подчеркнул, чтобы я не переусердствовал, а я осмеливаюсь ослушаться его распоряжений лишь в тех случаях, когда убежден, что осведомлен лучше самого Вульфа. Сейчас же я не знал даже, с какой целью он лазил в телефонный справочник. Так что я не стал усердствовать.

Я поблагодарил мистера Дрю и сказал, что был бы очень признателен, если бы он сумел узнать, когда освободится мистер Галлан. Он пообещал это выяснить, отошел к задней стене и скрылся за большой ширмой.

Вскоре я услышал его голос, слишком приглушенный, однако, чтобы различать отдельные слова. Других голосов слышно не было, и я, как бывалый сыщик, сделал вывод, что Дрю говорит по телефону.

Поздравив себя с этой догадкой, я принялся вычислять, кем может быть женщина, которая сидела за столом и раскладывала бумаги. Анита Принс это или Эмми Торн? В итоге я отмел оба предположения, причем ход моих умозаключений был настолько изощрен, тонок и сложен, что я избавлю вас от необходимости напрягаться, следя за ним.

Дрю вынырнул из-за ширмы и сообщил, что мистер Галлан беседует в своем кабинете с мисс Принс, но готов уделить мне пять минут. Что ж, похоже, клюнула еще одна рыбка. Ведь коммерческий директор наверняка раскрыл Галлану цель моего визита, и тем не менее я удостоился целых пяти минут!

Дрю проводил меня к лифту. Когда мы вошли в кабину и он нажал на кнопку второго этажа, я спохватился, что должен казаться озабоченным и преисполненным надежд, а не сиять от восторга и самодовольства.

Холл на втором этаже выглядел еще скромнее, чем на первом: узкий, стены голые, никакого ковра. Определенно не дворец, как я уже отмечал.

Пройдя следом за Дрю шесть шагов и переступив порог, я очутился в настоящем раю для любителя лепить повсюду картинки с красотками. Все четыре стены были сплошь увешаны их изображениями: зарисовками, фотографиями, журнальными вырезками, цветными и черно-белыми. И все это были ню.

Прежде мне как-то не приходило в голову, что модельер должен быть тонким знатоком женской анатомии, но теперь я поневоле признал, что в этом есть смысл. Увиденное настолько ошеломляло, что лишь секунд через пять я осознал присутствие сидевших за столом мужчины и женщины. Дрю уже успел назвать им мое имя и отчалил.

Мужчина и женщина, хотя и одетые, тоже смотрелись неплохо. Мужчина мне кого-то напомнил. Кого именно, я сообразил лишь позже. Лорда Байрона с рисунка в книге, которая хранилась в библиотеке моего отца и произвела на меня в детстве глубокое впечатление. Те же вьющиеся темные волосы, зачесанные назад с широкого лба, те же нос и подбородок. Только галстук подкачал: вместо байроновского вольно повязанного шейного платка Галлан носил завязанную бантиком ленточку со свисающими длинными концами.

Женщина не слишком с ним гармонировала. Невысокая, ладненькая, в прекрасно сидящем, мастерски подогнанном по фигуре костюме, с глазами в пол-лица. Она не стреляла ими, но цепко держала все под контролем. Поэтому, несмотря на сиятельное присутствие Алека Галлана, я обнаружил, приблизившись к столу, что пойман в прицел Анитой Принс.

– Что там у вас? – спросил Галлан. – Насчет Сары Йер?

– Всего пара вопросов, – жизнерадостно заявил я.

Оказывается, у Галлана тоже имелись глаза, если присмотреться.

– Мне не понадобится даже пяти минут. Должно быть, мистер Дрю объяснил вам, в чем дело?

– Он сказал, что Ниро Вульф проводит расследование и прислал вас сюда. Что вас интересует? Как она умерла?

– Нет, не думаю, хотя не уверен. Понимаете, мистер Галлан, я всего лишь мальчик на побегушках. Мне поручено спросить у вас, не получали ли вы каких-либо писем или посланий от Сары Йер в течение последнего месяца, а если получали, то не можете ли вы показать их мистеру Вульфу.

– О боже.

Галлан зажмурился, запрокинул назад голову и потряс ею – точь-в-точь лев, пытающийся отогнать назойливую муху. Открыв глаза, он посмотрел на Аниту Принс.

– Это уже чересчур. Какая наглость! – Он перевел взгляд на меня и пояснил: – Вам, должно быть, известно, что только вчера здесь убили одну женщину. Безусловно, известно! – Он указал на дверь. – Вон там!

Его рука бессильно рухнула на стол, словно мертвая птичка.

– И после той трагедии я пережил еще смерть дорогого и старого друга. Мисс Йер была для меня даже больше чем друг. По внешности и внутренней сути она была совершенством, в ее движениях звучала музыка, и она могла бы стать непревзойденной манекенщицей. Божественной! Я восторгался ею неприкрыто, от всей души и от чистого сердца. Она никогда не присылала мне писем. – Галлан кивнул Аните Принс. – Пусть он уйдет, – устало пробормотал модельер.

Она прикоснулась пальцами к его руке.

– Вы выделили ему пять минут, Алек, – напомнила она, – а он пробыл здесь только две. – Ее голос звучал уверенно и непринужденно. Глазищи уставились на меня: – Значит, вам неизвестна цель расследования, которое проводит Ниро Вульф?

– Нет, мисс Принс, – вздохнул я. – Он говорит мне лишь то, что я, по его мнению, должен знать.

– И вам неизвестно, кто его нанял?

Значит, Дрю все-таки сказал им немного больше, подумал я, а вслух произнес:

– Да, и это тоже. Он сам вам скажет – при условии, что у вас есть то, что его интересует. Письма от Сары Йер.

– У меня нет никаких писем от нее. И никогда не было. Нас с мисс Йер связывали сугубо деловые отношения. – Она улыбнулась, но глаза оставались серьезными. – Хотя я много раз ее видела, мы не сблизились. Мистер Галлан лично снимал с нее мерки и сам присутствовал на примерках. Я только помогала. Кажется… – Она чуть замялась, потом нашлась: – Довольно странно, что Ниро Вульф затеял расследование так скоро после ее смерти. Или он начал его раньше?

– Не могу сказать. Мне он впервые сообщил об этом сегодня утром. Около двенадцати.

– Вы вообще, похоже, слабо осведомлены, да?

– Да, я только выполняю распоряжения.

– Но вам, по крайней мере, известно, что мисс Йер покончила жизнь самоубийством?

Ответить я не успел. Галлан внезапно шлепнул ладонью по столу и прикрикнул на нее:

– Господи, ну зачем? Отошлите его прочь!

– Извините, мистер Галлан, – вмешался я. – Думаю, мое время уже истекло. Если вы скажете, где найти вашу сестру и мисс Торн, это позво…

Я осекся на полуслове, поскольку его рука метнулась к пепельнице – крупной, явно металлической и с виду очень тяжелой. Я успел даже сообразить, что, поскольку Галлан не курит, его жест сулит мне серьезные неприятности.

Однако Анита Принс успела опередить модельера. Левой рукой она ловко перехватила его запястье, а правой проворно схватила пепельницу и отставила ее подальше. Проделано все было быстро и профессионально, с мастерством фокусника. В следующую секунду она заговорила, глядя на меня:

– Мисс Галлан уехала. Мисс Торн сейчас занята, но вы можете спросить у мистера Дрю внизу, когда она освободится. А сейчас вам лучше уйти.

Что я и сделал. При более благоприятных обстоятельствах я бы задержался еще минут на пять, чтобы полюбоваться на нагих красоток, но не теперь, когда в меня могли запустить пепельницей.

Когда я вышел и закрыл за собой дверь, самым лучшим выходом из положения, диктуемым обстоятельствами и мисс Принс, было бы спуститься на лифте и разыскать мистера Дрю, но частный сыщик должен уметь перехватывать инициативу. Поэтому, услышав женский голос, который доносился из открытой двери, я прошел мимо лифта прямо к ней и заглянул внутрь. Кое-что мне удалось разглядеть, но зато и меня разглядели, и уже другой голос, отнюдь не женский, прогромыхал:

– Ты?! Вот это да!

Я готов был лягнуть себя. Верно, особо секретной моя миссия не являлась, но все-таки Вульф наверняка предпочел бы не разглашать свои намерения, а тут извольте видеть – сержант Пэрли Стеббинс из отдела по расследованию убийств собственной персоной! Вылупился на меня, словно черта увидел.

– Осматриваешь достопримечательности? – хмыкнул он. У Пэрли довольно примитивные представления о юморе. – На место преступления потянуло?

Я решил упасть до его уровня.

– Замучило болезненное любопытство, – пояснил я. – Форма психического расстройства. Невроз. А это и есть то самое место, да?

С этими словами я переступил порог. Судя по всему, я угадал. Комната по размерам не отличались от кабинета Галлана, но если там преобладали женщины без одежды, то здесь доминировала одежда без женщин. Пальто, костюмы, платья – все, что душе угодно. На манекенах, вешалках, крючках, а также в огромной куче, наваленной на столе. Справа от меня стоял голый по пояс женский манекен, облаченный в одну лишь юбку. Кукла могла бы стыдливо зардеться, если бы у нее было лицо.

Впрочем, приглядевшись, я понял, что малость ошибся: одно хорошо пошитое шерстяное платье бронзового цвета облегало женщину, причем прехорошенькую. По внешности и внутренней сути она была близка к совершенству, а в ее движениях словно звучала музыка. Рядом с этим чудом природы маячил Карл Дрю. За столом сидел сержант Стеббинс с листом бумаги в руке, другие бумаги лежали на столе. У его левого локтя стоял телефонный аппарат – возможно, тот самый, что свалился на пол во время нашей памятной беседы с Бьянкой Фосс.

Что ж, суть происходящего, которое я столь бесцеремонно прервал, представлялась совершенно очевидной. Стеббинс изучал все, что осталось от Бьянки Фосс, включая бумаги, под присмотром представителей фирмы «Алек Галлан».

– На самом деле, – произнес я, минуя нескромный манекен, – меня это убийство абсолютно не интересует. Я пришел сюда на разведку. Мистер Дрю, вы не подскажете, где я могу найти мисс Торн?

– Прямо здесь, – заявило шерстяное платье. – Мисс Торн – это я.

– А я Арчи Гудвин из конторы Ниро Вульфа, – отрекомендовался я. – Могу я побеседовать с вами?

Она обменялась взглядами с Карлом Дрю. Ее взгляд поведал мне, что Карл Дрю уже разболтал ей про меня. Его взгляд, если я хотя бы вполовину настолько умен и проницателен, насколько считаю, сказал, что если он не состоит с ней в более близких отношениях, чем с Сарой Йер, то вовсе не по своей вине. И еще: если не состоит, то очень хочет.

– Пожалуйста, – разрешил Дрю. – Я пока побуду здесь.

Мисс Торн направилась к двери, а я последовал за ней, когда меня окликнул Стеббинс. По фамилии. Ему случалось называть меня Арчи, но, конечно, не во время расследования им предумышленного убийства, когда я сваливался как снег на голову. Я обернулся.

– Чего ты тут вынюхиваешь? – требовательно спросил он.

– Хотелось бы мне знать, – вздохнул я. – Впрочем, тебе я бы все равно не сказал.

Я решил, что не стоит с ним особенно любезничать. Все равно мы уже влипли, раз меня угораздило попасться ему на глаза. Я весело попрощался:

– Увидимся в суде.

Эмми Торн прошагала к следующей по коридору двери и распахнула ее. Подождав, пока я войду, она прикрыла за мной дверь, прошла к столу и села на стул. Каморка, в которой мы оказались, по размерам уступала остальным примерно вдвое, и в ней не было ни девушек, ни одежды.

– Присядьте, – предложила мисс Торн. – Что вы там наплели про письма Сары Йер?

Я уселся на стул, который стоял напротив угла письменного стола.

– Со мной, должно быть, что-то не так, – ответил я. – То ли галстук перекошен, то ли пиджак испачкан, не знаю. Но сначала со мной резко говорил мистер Дрю, потом мистер Галлан едва не запустил в меня пепельницей. А теперь вот вы. Почему простой вопрос, который, заметьте, я задаю в вежливой и уважительной форме, вызывает здесь подобную реакцию?

– Я, пожалуй, неверно выразилась. Вместо «наплели» мне следовало сказать «вешали лапшу на уши». Какое право вы вообще имеете приходить сюда и задавать вопросы? Вежливо или нет?

– Никакого. Это вовсе не право, а свобода. Свобода поступать как вздумается. Например, я не вправе пригласить вас отужинать со мной сегодня вечером, хотя это было бы неплохо, но я волен высказать свои мысли. А вы вольны ответить, что скорее согласились бы отужинать в кафе-автомате с бабуином, хотя это и не слишком вежливо. Более того, если я спрошу вас, не получали ли вы каких-либо писем или иных посланий от Сары Йер, вы вольны сказать, чтобы я катился ко всем чертям, если находите вопрос предосудительным. Так вы получали какие-либо письма или иные послания от Сары Йер?

Она расхохоталась. Зубки у нее оказались ровные и беленькие. Она перестала смеяться и утерла слезы.

– Господи, – она покачала головой, – никогда так не смеялась. А ведь думала, что по крайней мере год вообще не смогу дать волю смеху. Сначала этот вчерашний кошмар, а потом Сара… Нет, я не получала от нее писем. Вам не придется катиться ко всем чертям. – Она посерьезнела, а серые глаза, внимательно смотревшие на меня, засветились живым умом. – Что вас еще интересует?

И вновь мне пришлось бороться с искушением. Если в случае с Дрю искушение было чисто профессиональным, то с Эмми – не вполне профессиональным и лишь отчасти чистым. Кремер сказал, что Эмми Торн отвечает в фирме за внешние связи. По-моему, еще одна связь ей бы совсем не помешала.

Но я устоял и поэтому покрутил головой:

– Больше ничего, если вы сами не хотите сообщить мне что-нибудь заслуживающее внимания. Например, не получал ли кто другой от нее писем?

– Нет. – Она изучающе смотрела на меня. – Но, конечно, мне крайне любопытно. Если я подобрала правильное слово. Я очень любила Сару, и мне интересно знать, что привело вас к нам. Вы сказали, что Ниро Вульф проводит расследование?

– Да, и он прислал меня сюда. Я не знаю, кто его клиент, но думаю, что это кто-то из друзей Сары Йер. – Я встал. – Возможно, кому-то еще станет любопытно. Спасибо, мисс Торн. Я рад, что вы не отправили меня ко всем чертям.

Она тоже встала и протянула мне руку:

– Может быть, вы потом скажете мне, если что-то узнаете.

– Может быть.

Ее ладонь была сухой и упругой. Я чуть задержал ее в своей.

– Извините, что помешал вашему общению с сержантом. Мне, право, очень жаль. – Тут я нисколько не покривил душой. – Кстати, позволю себе еще одну вольность: мисс Галлан сейчас не здесь?

– Нет, – покачала головой мисс Торн, провожая меня за дверь.

Я двинулся к лифту, а она вернулась на место преступления.

Выйдя из здания, столь непохожего на дворец, я повернул налево, зашел в телефонную будку на Мэдисон-авеню, набрал самый знакомый и до боли привычный номер, наткнулся на Фрица и попросил, чтобы соединил меня с Вульфом.

В ухо ворвался родимый рык:

– Да, Арчи?

– Рыбы тут полно. Ходит целыми косяками. Сара Йер два года заказывала у них платья, и они все ее обожали. Я звоню, чтобы спросить про Флору Галлан. Остальных я лицезрел, а вот ее на месте не оказалось. Думаю, она общается с парнями окружного прокурора. Подождать, пока она освободится?

– Нет. И так сойдет.

– Есть еще распоряжения?

– Нет. Возвращайся домой.

Глава четвертая

Вернувшись в контору и расправившись с запоздалым обедом – хэш[9] из солонины с грибами, цыплячья печенка, белое вино и тертый сыр (Фриц принес извинения за то, что сыр перегрелся, поскольку я припоздал), я подробно отчитался Вульфу о результатах разведки и дословно пересказал все диалоги. Когда я закончил, Вульф с глубокомысленным видом кивнул, шумно втянул носом в легкие добрый галлон воздуха и выпустил его на свободу через рот.

– Очень хорошо, – изрек он, – теперь все ясно. Отправляйся…

– Минуточку, – прервал я. – Лично для меня еще не все ясно. Я и так чувствовал себя там полным идиотом, поскольку понятия не имел о ваших замыслах, и теперь хочу, чтобы вы меня немного просветили. Почему вы заинтересовались Сарой Йер? И какую роль в этом сыграл телефонный справочник?

– У меня есть для тебя поручение.

– Я понял. Оно потерпит десять минут?

– Пожалуй, да.

– Тогда повторю свой вопрос. Почему?

Вульф откинулся на спинку своего необъятного кресла.

– Как уже говорил утром, я считаю, что меня провели словно мальчишку. И мне надо было в этом убедиться. Вполне возможно, что, подозвав нас вчера к телефону в ту самую минуту, когда случилось убийство, перед нами разыграли представление, исполнили ловкий трюк. Даже более чем возможно. Объяснить – почему?

– Нет. Это даже Кремер заподозрил.

– Совершенно верно. Но его гипотеза о том, что Бьянку Фосс убили раньше, а рядом с телом дежурила некая женщина, не убийца, дожидаясь звонка, не выдерживает никакой критики. Пояснений не требуется?

– Нет, если Кремер не имел в виду какого-нибудь лунатика. Только ненормальный стал бы рисковать, оставаясь возле трупа, когда в любую минуту кто-нибудь мог зайти.

– Естественно. Но если Бьянку Фосс убили не во время нашего разговора по телефону, то сделать это могли только раньше. Ведь ты сразу перезвонил, и кого-то отправили наверх выяснить, что́ случилось. Следовательно, звуки, которые мы слышали, доносились не оттуда. Мисс Галлан набрала совсем другой номер. Она позвонила кому-то, с кем заранее уговорилась. – Он приподнял руку ладонью кверху, дабы придать веса своим словам. – Я пришел к данному выводу, или, если хочешь, предположению, вчера вечером, прежде чем отойти ко сну, и эта догадка не давала мне покоя. Одна мысль, что меня могли посчитать таким ослом, сводила с ума. А сегодня утром, читая за завтраком «Таймс», я обратил внимание на заметку о смерти Сары Йер. И мое внимание привлек тот факт, что она была актрисой. Актрисы могут исполнить любую роль. В последнее время эта женщина испытывала нужду. К тому же она умерла. Заметь, что если бы ее уговорили сыграть роль жертвы, то ее смерть оказалась бы на руку тому, кто ее к этому склонил. Сара Йер погибла до того, как узнала об убийстве и поняла, что поневоле оказалась сообщницей убийцы. Я отдаю себе отчет в том, что это всего лишь догадки, но они вполне обоснованны. Именно поэтому я спустился в кабинет, посмотрел, фигурирует ли Сара Йер в телефонном справочнике, нашел там имя актрисы и набрал ее номер. Алгонкин девять-один-восемь-четыре-семь.

– Зачем? Ведь она мертва.

– Трубку я не снимал. Просто набрал номер, чтобы послушать, как крутится диск. А прежде чем это сделать, я поднапряг память. Мне пришлось вспомнить звуки, которые покоились в глубине моего мозга, куда их отправил мой слуховой анализатор. Насколько тебе известно, я прошел специальную тренировку на внимание, наблюдательность и память. Как и ты. Та же самая информация запечатлена и в твоем мозгу. Закрой глаза и постарайся извлечь ее. Вернись во вчерашний день, к той минуте, когда ты стоял вот здесь, уступив свое кресло мисс Галлан, а она набирала телефонный номер. Не в первый раз – туда ты потом и сам перезвонил, – а во второй, когда, по ее словам, она звонила прямо в кабинет Бьянки Фосс. Закрой глаза и перенесись в ту обстановку. Напрягись.

Я попробовал. Встал, занял то место, где стоял вчера, закрыл глаза и погрузился во вчерашнюю обстановку. Десять секунд спустя я сказал:

– Готово.

– Не открывай глаза. Я собираюсь набрать номер. Сравни.

Послышался звук крутящегося диска. Я слушал, затаив дыхание, а потом заключил:

– Нет. Не то. Первая, третья и четвертая цифры не совпадают. Вторая, возможно…

– Закрой глаза и попытайся еще раз. Сейчас я наберу другой номер. Скажи, когда можно начинать.

Я зажмурился, постоял секунд пять, потом сказал:

– Начинайте.

Диск прокрутился семь раз. Я открыл глаза.

– Это уже более похоже. Первые четыре цифры совпадают. Насчет остальных я не совсем уверен. Но в таком случае…

– Приемлемо. Первых четырех вполне достаточно. В первый раз я набрал номер Плаза два-девять-ноль-два-два. Если верить справочнику, это служебный номер Бьянки Фосс, по которому якобы звонила мисс Галлан и который ты столь категорически отверг. Во второй раз я позвонил по домашнему номеру Сары Йер – Алгонкин девять-один-восемь-четыре-семь.

– Ну и ну! – Я плюхнулся на стул. – Черт побери!

– И тем не менее мое заключение оставалось чисто умозрительным, хотя и подкрепленным довольно вескими доводами. И без доказательства существования связи между этими людьми, в особенности между мисс Галлан и Сарой Йер, моему заключению была грош цена. Вот я и отправил тебя на разведку. То, что тебе удалось нащупать, укрепило мое заключение, превратив его в почти твердую уверенность. Который час?

Ну конечно. Ему пришлось бы повернуть голову на четверть оборота, чтобы свериться с настенными часами. Мне же достаточно было опустить голову, чтобы взглянуть на циферблат наручных часов. Я уступил.

– Без пяти четыре.

– Тогда буду краток. Отправляйся в квартиру Сары Йер на Тринадцатой улице и осмотри ее. Установленный там телефон могли отключить после сообщения о самоубийстве. Я же, прежде чем начать действовать, должен убедиться, что ее телефон на месте и исправен. Если я собираюсь наказать того, кто хотел обвести меня вокруг пальца, то прежде должен принять все меры, чтобы не сесть в калошу. Я тебя достаточно просветил?

Я сказал, что пока узрел всего лишь слабый проблеск во мраке, и отбыл восвояси. Если вы считаете, что мне следовало прийти в бурный восторг от его гениальной догадки насчет телефонных номеров, то позволю себе с вами не согласиться.

Бессмысленно распинаться перед гением и напоминать ему, что он гений, если он сам это прекрасно знает. К тому же я был слишком занят, злясь на собственную персону и кроя себя по первое число. И почему я сам не догадался? Еще тогда, увидев его с телефонным справочником, я должен был смекнуть, в чем дело.

Увы, мне сегодня определенно не везло. Прибыв по адресу Сары Йер на Восточной Тринадцатой улице, я снова получил болезненный щелчок по самолюбию.

Я всегда считал, что хорошо разбираюсь в людях, но в оценке консьержа этой старой развалюхи я жестоко ошибся. Выглядел он таким простаком, что, казалось, клюнет на любую байку, однако, когда я вальяжной походкой приблизился к нему и сказал, что я из телефонной компании, прислан проверить телефон Сары Йер, старый сыч нахохлился и потребовал у меня документы.

И тут я вторично дал маху. Я предложил недоверчивому консьержу десять долларов и сказал, что мне нужно лишь взглянуть в его присутствии на телефонный аппарат, хотя бы издалека. Когда этот сморщенный гороховый стручок снова мне отказал, я сунул ему под нос двадцатку. Но он только глумливо гоготнул. К тому времени мы уже стали с ним кровными врагами, так что покажи я ему даже сотню, он бы только плюнул на нее.

В итоге мне пришлось вернуться домой, прихватить набор отмычек и снова поехать на Тринадцатую улицу. Там я разместился напротив дома Сары Йер, целый час дожидался, пока враг отлучится, а затем, выражаясь юридическим языком, незаконно проник в чужое жилище.

Описывать то, что я там увидел, не стану. Слишком это болезненно. Язык не поворачивается назвать ту дыру жильем. Но телефон оказался на месте и работал. На всякий случай я набрал номер, услышал голос Фрица, сказал, что просто хотел лишний раз поздороваться, и добавил, что буду дома через пятнадцать минут. Фриц сообщил, что мистер Вульф будет этому рад, поскольку у него сидит инспектор Кремер.

– Нет! – воскликнул я.

– Да, – сказал Фриц.

– А когда он нагрянул?

– Десять минут назад. В шесть часов. Мистер Вульф приказал, чтобы я его впустил, и сейчас разговаривает с ним в кабинете. Поспеши домой, Арчи.

Так я и сделал.

Мне попался таксист, готовый рискнуть за несколько лишних долларов, так что домой я поспел минут через двенадцать. Я взлетел на крыльцо, тихонько отпер дверь, на цыпочках прокрался к кабинету и остановился перед ним, чтобы попривыкнуть к обстановке прежде, чем войти. Послышался голос Вульфа:

– Я вовсе не говорил, что вы никогда не ошибались, мистер Кремер. Я сказал, что вы никогда не ошибались до такой степени. И это еще мягко сказано. Вы же обвинили меня в двуличии. Пф!

– Ерунда! – Судя по всему, Кремер уже настолько раскипятился, что голос его скрежетал, как терка. – Ни в чем я вас не обвинял! Если вам верить, вы с Гудвином сами установили время убийства по телефонному разговору. Это ведь факт, не так ли? У каждого из пятерых подозреваемых на это время имеется алиби. Одна из них вообще была здесь вместе с вами. Это тоже факт, да? Когда я вчера предположил, что в истории с телефоном что-то нечисто, а Бьянку Фосс могли убить раньше, вы всячески увиливали и заговаривали мне зубы. Плели всякую ерунду, уверяя, что по существу вам добавить нечего. Это ведь тоже факт? Так что доведись вам с Гудвином давать свидетельские показания в зале суда, вы бы оба клялись в том, что ее умертвили ровно в половине двенадцатого. Тоже факт, не так ли? И вы все время втирали мне очки, уверяя, что вам до Бьянки Фосс нет никакого дела, что вы никак не заинтересованы, совершенно не…

– Нет, – возразил Вульф. – Таких слов мы не употребляли.

– Чушь собачья! Вы сами отлично знаете, что именно это имели в виду. Вы сказали, что никогда прежде не имели никаких дел ни с мисс Галлан, ни с ее братом, ни с кем-либо из их коллег. Тогда почему вы вмешались в это дело после смерти Бьянки Фосс? Скажите, обращался ли кто-нибудь из них к вам, непосредственно или как-то иначе, в период между семью часами вчерашнего вечера до сегодняшнего полудня?

– Нет.

– Но ведь вы послали туда Гудвина! Он сказал Стеббинсу, что послан на разведку. Он говорил с Дрю, с Галланом и с мисс Принс, увел мисс Торн из-под носа Стеббинса и о чем-то толковал с ней. Это ведь факт, верно? И все они как один отказались сообщить Стеббинсу, о чем беседовали с Гудвином. Это уж точно факт! Они отвечали, что речь шла о личном деле, которое не имеет отношения к убийству Бьянки Фосс. Теперь же, когда я пришел сюда спросить вас, зачем вы посылали туда Гудвина, – спросить прямо и вежливо, – вы ответили, что… Над чем вы смеетесь?

Вульф вовсе не смеялся. Скорее, звук, который я едва расслышал, походил на сдавленное кудахтанье, но все равно мог показаться обидным. Уж я-то знаю.

– Я просто не понял, мистер Кремер. Ваш выбор наречий и глаголов… У вас довольно необычные представления о вежливости. Продолжайте, прошу вас.

– Ладно, пусть я вас просто спросил. Вы же ответили, что, по всей вероятности, будете готовы ответить мне двадцать четыре часа спустя. Поэтому то, что я сказал, было абсолютно оправданно. И я не обвинял вас в двуличии. Вы прекрасно помните, что именно я сказал.

– Да, мистер Кремер, помню.

Вульфа мне видно не было, но я был уверен, что он приподнял руку ладонью вверх.

– Это ребячество. Ваши потуги тщетны. Если и удалось установить взаимосвязь между убийством, которое вы расследуете, и предметом сегодняшней встречи мистера Гудвина с этими людьми, то исключительно благодаря тому, что я пришел к определенному умозаключению и решил его проверить. Думаю, что в течение ближайших двадцати четырех часов я сумею раскрыть это дело, но пока не вижу особого вреда в том, чтобы дать вам подсказку. Есть у вас какие-либо сведения о смерти некой Сары Йер?

– Да, кое-что есть. Причиной смерти пока считается самоубийство, но в настоящее время ее обстоятельства расследуются. Два моих человека работают над этим делом. А что?

– Предлагаю вам выделить еще несколько человек, желательно лучших, и расследовать ее гибель самым тщательным образом. Думаю, что мы с вами оба от этого выиграем. Возможно, в ближайшее время я сумею добавить что-то более определенное, но пока вынужден ограничиться сказанным. Вы сами знаете…

В дверь позвонили. Я развернулся и посмотрел в одностороннее стекло, установленное в нашей входной двери. На крыльце я увидел не одного посетителя, а целую гурьбу. Пожаловали все пятеро: Галлан, его сестрица, Анита Принс, Эмми Торн и Карл Дрю.

Из кухни подоспел Фриц, увидел меня и остановился в замешательстве. Я вытащил из кармана блокнот, достал ручку и написал:

Телефон работает. Все пятеро ждут на крыльце, чтобы их впустили.

А. Г.

Я велел Фрицу оставаться на месте, выдрал листок, вошел в кабинет, прошагал к столу Вульфа и положил листок перед боссом.

Вульф прочитал записку, нахмурился, потом приподнял голову и зычно позвал:

– Фриц!

Тот появился сию же секунду, словно чертик из шкатулки.

– Да, сэр?

Вульф посмотрел на Кремера:

– Мистер Галлан, его сестра, мисс Принс, мисс Торн и мистер Дрю только что пожаловали к нам – без приглашения и совершенно неожиданно. Вам придется уйти, причем так, чтобы вас не заметили. Подождите в гостиной, пока они войдут. Я свяжусь с вами позже.

– Черта с два! – Кремер вскочил на ноги. – Так я и поверил, что вы их не ждали. Ха!

И он устремился в прихожую, не скрывая намерения самому впустить незваных гостей.

– Мистер Кремер! – Резкий, как удар хлыста, окрик нагнал Кремера, заставив его развернуться. – Стану ли я врать столь неуклюже? И впустил бы я вас в дом, если бы ожидал их прихода? И потратил бы столько времени на препирательства с вами? Или вы уйдете, или уйду я. Если вы их впустите, то разбирайтесь с ними сами как хотите. Желаю удачи!

Кремер свирепо воззрился на Вульфа:

– Не думаете же вы, что я украдкой выберусь наружу и стану дожидаться на вашем дурацком крыльце, пока вы свистнете?

– Это и впрямь было бы неблагоразумно, – признал Вульф. – Даже неподобающе. Хорошо. – Он указал на висевшую на стене слева от себя картину с изображением живописного водопада. – Вы знаете, что это такое. Можете занять этот пост, но только с условием, что не станете вмешиваться или открывать своего присутствия до тех пор, пока вас не пригласят.

Водопад искусно маскировал проделанное в стене отверстие. С другой стороны глазок не был прикрыт ничем, позволяя наблюдать из небольшого алькова возле кухни за происходящим в кабинете. И не только наблюдать, но и слушать, о чем там говорят. Кремер уже однажды воспользовался глазком – пару лет назад.

– Итак? – обратился к нему Вульф. – Они ждут. Вас или меня?

Кремер махнул рукой.

– Ладно, ваша взяла, – пробурчал он, повернулся, вышел в прихожую и свернул налево.

– Все в порядке, Арчи, – произнес Вульф. – Впусти их.

Глава пятая

Лорд Байрон, сиречь Алек Галлан, смотрелся в красном кожаном кресле так, словно всю жизнь просидел в нем. В отличие от большинства других людей, которых мне доводилось наблюдать, он сразу глубоко погрузился в кресло и уютно привалился к спинке. Обычно люди, садящиеся в это кресло, настолько разозлены или расстроены, что присаживаются на край или ерзают.

Так, должно быть, вели бы себя остальные четверо, судя по их виду. Они расселись по желтым креслам, которые я расставил полукругом перед столом Вульфа. Ближе ко мне сидела Эмми Торн, за ней Анита Принс, далее Карл Дрю и, наконец, Флора Галлан, которая очутилась, таким образом, по соседству с братом, что показалось мне вполне разумным.

Вульф говорил Галлану:

– Вы спрашиваете, сэр, почему я послал мистера Гудвина к вам с заданием спросить про Сару Йер. Я, естественно, не обязан отвечать вам и даже не уверен, что готов ответить. Вместо этого я хотел бы, в свою очередь, спросить, почему его вопросы, вполне невинные и, уж безусловно, не провокационные, настолько вас обеспокоили. Судя по всему, они даже побудили вас прийти ко мне всех вместе. Итак, почему?

– Пустые разговоры, – сказал Галлан. – Vent[10].

Возле него на маленьком столике стояла пепельница, но не тяжелая.

Вмешалась Анита Принс:

– Полицейские настаивали на том, чтобы узнать, что́ делал у нас мистер Гудвин и зачем вы его прислали.

Вульф кивнул:

– А вы им отказали. Почему?

– Потому, – ответила Эмми Торн, – что это не их дело. И мы имеем право знать, почему вы его прислали, и судить о том, провокационны были его вопросы или нет.

Да, эта девушка умела биться за свои права.

Вульф обвел взглядом присутствующих.

– Нет смысла затягивать это дело, – изрек он. – Сейчас я отвечу на ваш вопрос, и мы двинемся дальше. Я послал к вам мистера Гудвина для того, чтобы убедиться, верно ли мое подозрение насчет того, что меня пытались провести. Кроме того, я догадался, что между смертью Сары Йер и убийством Бьянки Фосс существует определенная взаимосвязь. Придя сюда en masse[11], вы тем самым подтвердили мою догадку, рассеяв последние сомнения.

– Так я и знала, – пробормотала Флора Галлан.

– Tais-toi![12] – выпалил ее брат и обратился к Вульфу: – Я отвечу вам, почему мы пришли сюда. Мы пришли, чтобы получить объяснения. Мы пришли…

– Чтобы заключить соглашение, – перебил его Карл Дрю. – Мы все оказались в беде, как вы знаете, и готовы заплатить вам за помощь. Но сначала мы хотим знать, что́ вы имели в виду, когда сказали, что смерть Сары Йер и убийство Бьянки Фосс как-то связаны.

Вульф покачал головой:

– Вы неверно выразились. Вы хотели сказать, что вас интересует, доказал ли я, что они связаны, и если да, то как. Я готов рассказать, но сначала должен кое-что выяснить. Во избежание недоразумения. Например, как я понял, вы считали, что присутствие в фирме мисс Фосс таит для вас серьезную угрозу. Вы, мисс Принс, вы, мисс Торн, и вы, мистер Дрю, – под угрозой оказалась ваша карьера. Ваше будущее зависело от успеха и процветания фирмы, а вы были убеждены, что мисс Фосс собиралась причинить ей урон, а то и вовсе разорить. Вы это не оспариваете?

– Нет, конечно, – в голосе Эмми Торн прозвучало пренебрежение. – Все об этом знали.

– Что ж, с этим покончено. То же относится и к вам, мисс Галлан, но по другим причинам. Вы беспокоились еще и за своего брата. Так вы мне сказали. Что касается вас, мистер Галлан, то вы не из тех мужчин, которых можно поставить на колени. Тем не менее вы позволяли этой женщине вить из вас веревки. Вероятно, вы попали в безвыходное положение. Так?

Галлан открыл было рот, но почти сразу закрыл его. Он посмотрел на сестру, потом перевел взгляд на Вульфа и снова открыл и закрыл рот, словно рыба, выброшенная на берег. Уж сейчас-то он, без всякого сомнения, попал в затруднительное положение.

Наконец он сумел выдавить из себя:

– Она держала меня в кулаке. – Он судорожно стиснул зубы, потом продолжил: – В полиции об этом знают. Кое-что они выяснили сами, остальное рассказал я. Она была скверной женщиной. Мы познакомились во Франции во время войны. Мы оба были в Сопротивлении, и именно тогда я и женился на ней. Лишь позднее я узнал, что она perfide[13]. Да, она предала Францию. Доказать этого я не мог, хотя знал наверняка. Я бросил ее, сменил фамилию и уехал в Америку… А в прошлом году она меня разыскала и начала ставить условия. Я оказался полностью в ее руках.

– Так не годится, мистер Галлан, – возразил Вульф. – Сомневаюсь, чтобы ваши объяснения убедили полицейских, а меня они и подавно не убеждают. Будь все так, как вы описываете, вы могли бы убить ее, но, безусловно, не позволили бы ей завладеть вашим бизнесом и навязывать вам свою волю. Чем еще она вам угрожала?

– Ничем. Ничем!

– Пф! Вы же, безусловно, боялись еще чего-то. И, если расследование затянется, полиция наверняка обнаружит это обстоятельство. Я бы посоветовал вам признаться и позволить мне покончить с этим делом раз и навсегда. Разве после ее смерти с вашими страхами не покончено?

– Да. Слава богу, покончено. – Галлан звонко шлепнул обеими ладонями по ручкам кресла. – После ее смерти бояться мне и вправду нечего. У нее было двое братьев, которые тоже предали Францию, как и она, и я убил их обоих. Я убил бы и ее, но ей удалось скрыться. Во время войны этого никто бы и не заметил, но, увы, я узнал им цену позднее, значительно позднее, а к тому времени расправа с ними уже считалась преступлением. По ее свидетельству меня неминуемо сочли бы assassin[14], и я был бы обречен. Теперь она умерла, слава богу, но я ее не убивал. Вы сами это знаете. Вчера в половине двенадцатого я находился в ателье вместе с мисс Принс и многими другими, а вы готовы подтвердить под присягой, что Бьянку убили именно в это время. Вот почему мы и пришли к вам, чтобы договориться об оплате…

– Подождите, Алек, – сдержала его пыл Анита Принс. – Мистер Вульф хочет что-то уточнить. Позвольте ему…

– Будем считать, что кота уже выпустили из мешка, – произнес Ниро Вульф. – Теперь продолжим. Я вовсе не готов подтвердить под присягой, что Бьянку Фосс убили именно в то время. Напротив, я убежден, что это не соответствует истине, по ряду причин. Здесь есть и мелочи, вроде площадной брани, которую она обрушила на меня по телефону, причем совершенно безосновательно. Она обозвала меня разбухшим комом сала и чванливым ничтожеством. Женщина, которая до того момента говорила по-английски с выраженным иностранным акцентом, не смогла бы быстро подобрать подобные слова, если вообще знала их.

Впрочем, развивать эту тему он не стал.

– Другие соображения куда более неоспоримы, – заявил он. – Во-первых, уж слишком удивительно все совпало. Природа, конечно, капризна и допускает мириады совпадений, так что огульно отмахиваться от них мы не вправе, но анализировать их нам не возбраняется. Так вот, данное совпадение – то, что убийство случилось, когда мисс Галлан соединила нас с мисс Фосс по телефону, – чрезвычайно подозрительно. Не говоря уж о том, что было крайне неосторожно убивать ее именно тогда. Почему не подождать хотя бы, пока она повесит трубку? Ведь тот, кто с ней разговаривал, должен был неминуемо услышать странные звуки и поднять тревогу. Как я сказал мистеру Кремеру, сомнения в этом деле могут касаться только мелочей, но не сути. И еще одно обстоятельство, самое важное: мисс Галлан набрала вовсе не номер Плаза два-девять-ноль-два-два – телефон мисс Фосс. Она набрала номер Алгонкин девять-один-восемь-четыре-семь – номер Сары Йер.

Звук, похожий на сдавленное рычание, донесся со стороны водопада. Я сидел от картины дальше всех, но услышал его. Стало быть, звук достиг также и ушей всех присутствующих. Но последние слова Вульфа произвели столь ошеломляющее впечатление, что на странный шум внимания никто не обратил.

А вот Вульф не преминул его заметить и поспешно добавил:

– Вчера я еще этого не знал. А узнал лишь сегодня, уже после того, как вы позвонили мне в дверь, – когда мистер Гудвин положил передо мной вот эту записку. – Он ткнул пальцем в лежавший перед ним на столе лист бумаги. – В ней сказано: «Телефон работает». Я посылал мистера Гудвина выяснить, работает ли телефон в квартире Сары Йер. Очевидно, что мисс Галлан уговорила Сару Йер сыграть Бьянку Фосс, и вполне логично…

– Одну минуту, – вмешался Галлан, который резко подался вперед. – Вы не сможете этого доказать.

– Фактически – нет, но логически – да.

– И откуда вы можете знать, что она набрала номер Сары Йер? Ни вы, ни Гудвин не могли видеть телефонного диска с того места, где находились в то время.

Вульф кивнул:

– Я вижу, что вы уже обсудили это с мисс Галлан. Вы совершенно правы, мы не видели, какой номер набирала ваша сестра. И тем не менее мы можем предъявить необходимые улики, которые представляются нам весьма весомыми. Я не…

– Что за улики?

– Бесполезно, Алек. – Это заговорила Эмми Торн, девушка, ведающая внешними связями. – Нельзя давить на Ниро Вульфа. Сами видите, он уже запустил зубы в этот пирог. Помните, что́ мы решили?

– Я не уверена, – возразила Анита Принс, – что мы выработали верное решение.

– Я уверена. А вы, Карл?

– Да. – Дрю нервно покусывал губы. – Думаю, да.

– Флора? Вам решать.

– Должно быть, да. – Голос Флоры прозвучал надтреснуто. – Да, – повторила она, уже более уверенно.

Эмми кивнула:

– Давайте, Алек. Только не пытайтесь на него давить.

– О господи. – Алек посмотрел на сестру, потом перевел взгляд на Вульфа: – Ладно. Мы хорошо заплатим, если вы нам поможете. Моя сестра ни в чем не виновата, и нельзя допустить, чтобы она пострадала. Это было бы чертовски несправедливо. Бог бы этого никогда не допустил. Она во всем мне призналась. Да, она поступила наиглупейшим образом, но она не виновата. Она и вправду уговорилась с Сарой Йер, как вы и сказали, но только для того, чтобы расшевелить вас. Заставить действовать. Она столько про вас читала и была высочайшего мнения о ваших способностях. А Бьянка Фосс совсем ее довела. Приперла к стенке. Сестра знала, что вы дорого цените свои услуги, куда дороже, чем она могла себе позволить, потому и выбрала этот план. Она собиралась уговорить вас побеседовать с Бьянкой Фосс по телефону. Но только вместо Бьянки объясняться с вами должна была Сара Йер, которой вменялось в обязанность как можно сильнее оскорбить вас, чтобы вы разозлились и согласились взяться за это дело. Глупо, конечно, чертовски глупо, но преступного умысла у нее не было.

Вульф разглядывал его прищурившись:

– И вы собираетесь заплатить мне, чтобы я ей помог?

– Да. Когда я сказал ей, что вы прислали своего человека, который наводит справки о Саре Йер, я заметил, что она перепугалась, и спросил, в чем дело. Она во всем призналась. Я побеседовал с остальными и пришел к выводу, что вам что-то известно. Это уже было для нас опасно. Поэтому мы решили прийти к вам и просить вас о помощи. Моя сестра не должна пострадать.

Взгляд Вульфа чуть переместился:

– Мисс Галлан, вы слышали, что́ сказал ваш брат. Он вас правильно процитировал?

– Да. – На этот раз ее голос прозвучал громко и уверенно.

– Вы поступили именно так, как он рассказал?

– Да.

Вульф снова обратился к Галлану:

– Согласен с вами, сэр, что ваша сестра совершила большую глупость, но только не вам об этом судить. Вы сказали, что Сара Йер, согласно их уговору, должна была как можно сильнее оскорбить меня. Но ведь мисс Йер на этом не остановилась. Она закончила разговор тем, что издала странный звук, словно ее ударили, и сбросила на пол телефон, после чего связь прервалась. Она действовала по собственной инициативе? Сама все придумала? Если вы считали, что эти подробности ускользнут от моего внимания, то вы еще глупее своей сестры. Или вы сами упустили их из виду?

– Я вовсе не глуп, мистер Вульф.

– Тогда вы чересчур изворотливы. Выше моего понимания.

– Изворотливы?

– Ruse. Subtil[15].

– Понятно. Нет, вовсе нет. – Галлан сжал зубы. Потом сглотнул и продолжил: – Bien[16]. Предположим, только предположим, что она организовала эту… комедию. Предположим даже, что она убила Бьянку Фосс. Преступление ли это? Нет, это только торжество справедливости, возмездие Божие. Бьянка Фосс была дьявольским созданием. Она была vilaine[17]. Неужто вы сами настолько добродетельны, что готовы распять мою сестру на кресте? Или вы считаете себя идеалом, человеком без изъянов? Ведь она в ваших руках и вынуждена положиться на вашу милость. Да, вам известно про Сару Йер, но ведь в полиции-то о ней пока не знают. И не узнают, если вы не расскажете. Вы сами показали, что в то время, когда Бьянку Фосс убивали, моя сестра была здесь, у вас. Я обещаю, что хорошо заплачу вам. Я прошу у вас огромного одолжения, и оно стоит дорого. Я целиком полагаюсь на нас. А заплатить готов прямо сейчас. Немедленно.

– Да, вот это речь, – оценил Вульф.

– Это вовсе не речь. Терпеть не могу речей. Это мольба о милосердии. Мольба от всего сердца.

– Мне показалось, что вы взывали к моему корыстолюбию, – хмыкнул Вульф и покачал головой. – Нет. Я, конечно, не идеал и не лишен недостатков. Я также не служитель закона. Но вы упустили из внимания два весьма важных фактора. Во-первых, мое самоуважение. Даже если Бьянка Фосс и заслуживала смерти, я бы никогда не позволил убийце провести меня как последнего простака. Во-вторых, не забывайте, что погибла и другая женщина. Или Сара Йер тоже была злодейка? Она была vilaine?

– Но она… Она ведь покончила жизнь самоубийством!

– Нет. Я в это не верю. Это еще одно совпадение, которое я категорически отвергаю. Пусть даже она и терпела крайнюю нужду, но почему выбрала именно такое время? Снова получается слишком удачно и своевременно для убийцы. Судя по официальным сообщениям, смерть наступила вчера между десятью часами утра и двумя часами дня, но теперь я могу немного сократить этот интервал. Поскольку она говорила со мной по телефону в половине двенадцатого, то умерла между половиной двенадцатого и двумя часами. Думаю, человек, который ранее умертвил Бьянку Фосс и уговорил Сару Йер разыграть эту, как вы говорите, комедию, позже поехал к Саре Йер и убил ее. Безусловно, это диктовалось требованиями осторожности. Так что вы зря взываете к моему милосердию. Если бы погибла только Бьянка Фосс…

– Нет! – взорвался Галлан. – Это невозможно! Абсолютно невозможно! Моя сестра любила Сару! Чтобы она ее убила? Нет, просто безумие!

– Но ведь вы верите, что она убила Бьянку Фосс. Вы приехали сюда, будучи в этом убеждены. Это тоже глупо. Ведь она никого не убивала.

Галлан уставился на Вульфа с раскрытым ртом. Лорд Байрон не мог бы сидеть и таращиться на собеседника с разинутым ртом, но этот сидел и таращился. И все остальные тоже таращились. И при этом издавали разные звуки.

Карл Дрю спросил:

– Не убивала? Вы сказали, она не убивала?

Эмми Торн холодно проронила:

– Что такое, мистер Вульф? Вы решили пошутить?

– Нет, мадам, это не шутка. И не комедия – я цитирую мистера Галлана. Как сказал вчера один мой знакомый, убийство не шутка. – Он перевел взгляд на Флору Галлан: – Многое свидетельствует против вас, мисс Галлан. В особенности тот факт, что, перед тем как набрать номер Сары Йер, вы позвонили по другому номеру и спросили некую Дорис, не у нее ли находится мисс Фосс. Или вы сейчас настолько ошеломлены, что не помните этого?

– Нет. – Флора Галлан судорожно сжимала обеими руками сумочку. – Я помню.

– Конечно, причина такого звонка ясна, если вы и впрямь убили Бьянку Фосс, перед тем как приехать ко мне. Вы должны были убедиться, что тело еще не обнаружено и вы можете действовать по заранее разработанному плану. Но поскольку вы не убивали Бьянку Фосс, то зачем звонили Дорис?

– Я хотела узнать, не ушла ли Бьянка. Убедиться, что она все еще у себя в кабинете. Ведь вы могли перезвонить ей после моего ухода и обнаружить, что ее не было на месте. Я не боялась, что вы позвоните, а она станет отрицать, что говорила с вами по телефону. Вы бы подумали, что она лжет. Должно быть, это в самом деле было глупо. – Ее подбородок мелко затрясся. – А откуда вы знаете, что я ее не убивала?

– Вы сами мне сказали. И показали. Если бы именно вы замыслили эту сложную мистификацию, то наверняка заранее бы продумали, как вести себя в критическую минуту. Постарались бы выглядеть встревоженной, потрясенной или даже ошеломленной. Но на самом деле ничего подобного не случилось. Вы растерялись и выглядели совершенно сбитой с толку. Когда мистер Гудвин передал нам слова мистера Дрю, что вы сказали? Вы сказали: «Но как?..» А потом повторили: «Но как же…» Если бы Бьянку Фосс убили вы, то должны были соединять в себе гениального драматурга, чтобы написать такую фразу, и вдобавок – гениальную актрису, чтобы так произнести ее. Вы же не гениальный драматург и не гениальная актриса. – Вульф небрежно махнул рукой. – Вот что убедило меня. Для других – для судей и присяжных – я должен привести иные доказательства. И мне кажется, что это вполне в моих силах. Если вы невиновны, то убийца – кто-то другой. Кто-то узнал о вашей договоренности с Сарой Йер – либо от вас, либо от нее – и убедил ее закончить телефонный разговор со мной на столь драматической ноте. Этот кто-то и убил Бьянку Фосс, а затем пытался с помощью Сары Йер подготовить себе неуязвимое алиби. Цианистый калий был припасен заранее – его и требовалось-то совсем немного. Убедившись, что алиби обеспечено, убийца отправился к Саре Йер и подбросил яд в стакан с виски. Сделано это было до двух часов дня, что существенно упростило мою задачу. Незадолго до вашего прихода инспектор Кремер из уголовной полиции сказал мне, что вы вернулись в модный дом своего брата в самом начале первого. Поскольку от нас вы уехали без четверти двенадцать, то никак не могли вовремя добраться до Тринадцатой улицы и отравить Сару Йер, а остаток дня вы находились под неусыпным наблюдением полицейских. Это правильно?

– Да. – Глаза Флоры увлажнились, но она даже не попыталась достать платок. – Я хотела поехать к Саре и узнать, что́ с ней случилось, но я боялась… Я не знала…

– И очень хорошо, что не поехали, мадам. Еще я узнал от инспектора Кремера, что вы, мистер Галлан, вы, мистер Дрю, и вы, мисс Принс, также все время оставались под присмотром полицейских с тех самых пор, как те приехали по вызову. Остаетесь только вы, мисс Торн. – Он прищурился и посмотрел на нее. – С одиннадцати двадцати до без четверти двенадцать вы пребывали в обществе троих мужчин в офисе на Сорок шестой улице. В модный дом вы приехали почти к трем, когда там уже давно была полиция. Может быть, у вас есть удовлетворительное объяснение тому, как вы провели этот промежуток времени? Хотите попытаться?

– Нет, не хочу.

Серые глаза Эмми Торн уже не светились, как в ту минуту, когда она говорила, что мне не придется катиться ко всем чертям. Не выдержав пристального взгляда Ниро Вульфа, она моргнула.

– Значит, вы все-таки решили затеять игру.

– Боюсь, что эта игра придется вам не по вкусу, мисс Торн. Как, впрочем, и мне. Я уже вышел из игры. Выяснять, где и как вы приобрели цианистый калий, при помощи которого отравили Сару Йер, уже не моя задача. Как и устанавливать, что вчера утром вы заходили в кабинет Бьянки Фосс или имели возможность туда зайти до отъезда на деловую встречу. А также искать доказательства того, что после деловой встречи вы отправились на Тринадцатую улицу, и решать, за какое из двух убийств вас будут судить. Вы, должно быть, уже и сами поняли, что совершили ошибку… Арчи!

Я вскочил и сорвался с места, но в последний миг остановился. Галлан, который встал из красного кресла, вовсе не собирался наброситься на Эмми. Да, кулаки он сжал, но замахнуться даже не пытался. Напротив, он прижал оба кулака к груди. Остановившись прямо перед мисс Торн, он приказал:

– Посмотри на меня, Эмми!

Чтобы посмотреть на него, ей пришлось бы поднять голову и запрокинуть ее, но Эмми Торн не шелохнулась.

– Я же любил тебя, – проговорил он. – Неужели ты убила Сару?

Губы Эмми Торн шевельнулись, но она так ничего и не сказала.

Галлан разжал кулаки.

– Значит, ты подслушала наш разговор и узнала, что я не могу на тебе жениться из-за того, что женат на Бьянке. И ты убила ее. Но ты также убила Сару! И это ведь еще не самое страшное! Сегодня, когда я рассказал тебе и остальным о том, что узнал от Флоры, ты промолчала. Ты позволила всем считать, что Бьянку убила Флора. И ты хотела, чтобы Флора понесла за это наказание. Посмотри на меня! Из-за тебя могли осудить мою сестру…

Флора вцепилась в его рукав, уговаривая:

– Ты же любишь ее, Алек, не добивай ее, не…

Галлан рывком высвободил руку, отступил на шаг и скрестил руки на груди. И тут Эмми Торн наконец шевельнулась. Она встала перед Галланом, посмотрела ему в глаза, тряхнула головой, ни слова не говоря, круто повернулась и двинулась к двери, оттеснив Флору. Ей пришлось пройти мимо Аниты Принс, которая пожирала ее взглядом, и мимо Карла Дрю, который едва успел поджать ноги, чтобы Эмми Торн о них не споткнулась.

Я не стал вмешиваться, решив, что мои услуги не понадобятся, и оказался прав. Может быть, в движениях Эмми некогда и звучала музыка, но теперь музыка умерла.

Когда она вышла в прихожую и повернула к двери, в ее локоть впились беспощадные пальцы, давно усвоившие железную хватку.

– Подождите, мисс Торн, – произнес инспектор Кремер. – Нам придется поговорить.

– Grand Dieu![18] – простонал Галлан и прикрыл лицо ладонями.

Примечания

1

38,89 °C.

2

26,67 °С.

3

20,56 °С.

4

Герберт [Лоренс] Блок (Герблок, 1909–2001) – знаменитый американский карикатурист, удостоенный четырех Пулицеровских премий и известный своими выдержанными в духе либерализма комментариями по поводу внутренней и внешней политики США. Его книга «Герблок здесь и теперь» (1955) представляет собой сборник карикатур.

5

См. роман Рекса Стаута «Черная гора».

6

См. роман Рекса Стаута «Черные орхидеи».

7

Любовная интрижка (фр.).

8

Близкая подруга (фр.).

9

Хэш – блюдо из мелко порубленного мяса с картофелем и некоторыми другими ингредиентами. Хэш из солонины приобрел особую популярность после Второй мировой войны в связи с дефицитом свежего мяса.

10

Ветер (фр.).

11

Все вместе (фр.).

12

Замолчи! (фр.)

13

Предательница (фр.).

14

Убийца (фр.).

15

Хитроумны. Коварны (фр.).

16

Хорошо (фр.).

17

Злодейка (фр.).

18

Великий Боже! (фр.)

Content

Рекс Стаут
Праздничный пикник

Окно к смерти

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Рождественская вечеринка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Пасхальный парад

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Праздничный пикник

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Убийство не шутка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Примечания