Джун Томсон

Трубка Шерлока Холмса (сборник)

June Thomson

The Secret Chronicles of Sherlock Holmes

Издательство выражает благодарность литературным агентствам Curtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC за содействие в приобретении прав

© June Thomson, 1992

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *

Предисловие

В этом своем, третьем по счету, сборнике рассказов Джун Томсон откровенно, но совершенно беззлобно подсмеивается над читателем (а одновременно, как всякий хороший автор, и над самой собой), причем делает это сразу на нескольких уровнях.

С одной стороны, она отчетливо, почти в открытую, воспроизводит сюжетные линии Артура Конан Дойла (в рассказах о Парадол-чэмбер и Сороке-Воровке из Мейплстеда).

С другой стороны (и это уже второй уровень игры с читателем) – обращается к «гигантской крысе с острова Суматра», о которой почему-то (хотя, казалось бы, вот гадость какая!) не написал только самый ленивый шерлокинист, и ловко суммирует в своем коротком рассказе все те версии, которые другие умудряются размотать на целый роман.

Ну и, наконец, настает на нашей улице праздник: Джун Томсон обращается к русской теме в рассказе «Дело о русской старухе». При этом она не утруждает себя особой приверженностью к фактам или стремлением к правдоподобию, но и в этом смысле остается в рамках традиции, в рамках уже существующей литературной игры.

Образ русского в иностранной литературе – безграничная и удивительно интересная тема. Суммируя вкратце (как того и требует коротенькое вступление – не ждите тут филигранной точности), можно сказать: нам крупно не повезло.

Если русский писатель XIX века (Достоевский, Тургенев, Толстой) берется описывать англичанина, немца, француза, тот у него выглядит более чем убедительно: носит правдоподобную фамилию и даже отпускает реплики на родном языке. Что совершенно понятно. Русские классики насмотрелись и на Европу, и на иностранцев.

Если русский писатель XX века берется описывать иностранца, тот чаще всего оказывается негодяем капиталистом или достойным представителем рабочего класса, но в этих рамках тоже выглядит, как правило, вполне убедительно. Например, к образу Роллинга из «Гиперболоида инженера Гарина» вряд ли сильно придерется даже американец.

А вот когда иностранцы берутся описывать русских, получается полная ерунда. За примерами далеко ходить не приходится.

В 1880 году начинающий и крайне восторженный английский драматург Оскар Уайльд пишет пьесу «Вера, или Нигилисты». Главная героиня там – русская революционерка Вера Засулич. Красавица террористка, поклявшаяся мстить тиранам и кровопийцам, ни с того ни с сего влюбляется в наследника российского престола, будущего самодержца, который, однако, сочувствует тираноборцам.

То, что автор не имеет ни малейшего представления ни о России, ни о политике, видно с первых же строк. Правда, Уайльд, можно сказать, придерживался традиций классицистической драмы XVIII века: ему важно было обнажить борьбу чувства и долга, а вопросы правдоподобия его не волновали. Но лучше бы он обнажал борьбу чувства и долга на каком-нибудь другом материале, потому что его нигилистов осмеяли и в Англии, и в Америке.

Впрочем, и позднее традиция вольничать с образами наших соотечественников никуда не делась. В качестве примера можно привести роман знаменитого прозаика Кингсли Эмиса «Эта русская», где изображена целая вереница совершенно неправдоподобных, но крайне рельефно выписанных русских, или «Осень в Петербурге» блистательного Кутзее, в которой Достоевский оплакивает умершего пасынка – это при том, что всем прекрасно известно: Павел Исаев намного пережил своего отчима и кровь ему продолжал портить до самого конца.

О русских бойцах спецназа, которые в фильмах о Джеймсе Бонде кричат по-чешски, ставя в тупик переводчиков, я уж и не говорю. Но тут мы, по крайней мере, квиты: американцы тоже умирают со смеху, когда смотрят советские фильмы про ковбоев.

Конан Дойл, надо сказать, проявил куда б́ольшую деликатность. Как всем известно, в Каноне есть один рассказ, где появляются настоящие русские. Это «Пенсне в золотой оправе». (В «Постоянном пациенте» появляются русские ненастоящие.)

Там имеется замечательная интрига, вполне выпукло (для детективного рассказа) вылепленные образы, а еще соблюден тот минимум погружения в русские реалии, который позволяет автору не выдать плохого знакомства с материалом. Ну, в частности, Конан Дойл удерживается от искушения написать, что спрятанную в шкафу Анну кормят борщом и «пир́ожками» (с ударением на втором слоге), а в дом она входит с «баб́ушкой» (платком) на голове.

Словом, придраться в этом рассказе не к чему, и отсылка к историческому фону – русскому террористическому движению 1880-х годов – тоже вполне верна. И неудивительно, ведь в Англии борьба этого движения с царским режимом освещалась весьма широко.

Джун Томсон чуть глубже погружается в тот же исторический пласт – и допускает немало ляпов. В частности, никто и ни за что не поверит, что русского графа могут звать Алексей Плеханович. С другой стороны, человек этот – убежденный либерал, так что, возможно, здесь имеет место тонкий намек. А возможно – простой недосмотр. Зато рассказ щедро сдобрен «самоварами», «тарелками с борщом и блинами», «агентами охранки».

И в итоге возникает ощущение, что автор «лепит горбатого» исключительно потому, что пишет стилизацию под вольное отношение к русским реалиям, которое бытовало в литературе XIX века. То есть опять же подсмеивается и над нами, и над собой.

Кстати, сам Конан Дойл, много путешествовавший, в России никогда не бывал. В отличие от Шерлока Холмса, который был «вызван в Одессу в связи с убийством Трепова». А единственное упоминание о России в мемуарах писателя связано с гибелью его кумира, лорда Китченера: «С тяжелым грузом на душе я отправился в свое прежнее пристанище, отель „Крийон“, в котором оказалось еще больше русских с красными эполетами и бряцающими саблями. Я готов был проклясть их всех разом, ведь именно на пути в их прогнившую, разваливающуюся страну наш герой встретил свою смерть». Сурово, но, приходится признать, справедливо. Ведь с историей, в отличие от литературы, особо не поспоришь.

Александра Глебовская

Приношу благодарность Х. Р. Ф. Китингу, который так щедро тратил время, консультируя меня.

Благодарю также Джона Кеннеди Меллинга и Джона Берримена, просветивших меня по части викторианских мюзик-холлов и карманных часов той эпохи.

От публикатора

В предисловии к двум ранее опубликованным мной сборникам прежде не печатавшихся записок верного друга и биографа легендарного сыщика («Тетради Шерлока Холмса» и «Тайны Шерлока Холмса») я описывал, как жестяная коробка для депеш с надписью «Джон Х. Уотсон, доктор медицины. Индийские королевские войска» на крышке вместе со всем содержимым стала собственностью моего покойного дяди, также доктора Джона Уотсона. Однако у него после имени «Джон» стоял инициал «Ф.», а не «Х.», и он был доктором философии, а не медицины.

Коробку дядюшке предложила купить в июле 1939 года некая мисс Аделина Маквертер, утверждавшая, что именно эту коробку доктор Джон Х. Уотсон поместил на хранение в банк «Кокс и компания» на Чаринг-Кросс[1]. По уверениям этой особы, коробка содержала отчеты о приключениях великого детектива-консультанта, собственноручно написанные доктором Уотсоном, но по разным причинам не увидевшие свет. Будучи родственницей доктора по материнской линии, мисс Маквертер получила коробку с бумагами по наследству, однако, попав в стесненные обстоятельства, принуждена была ее продать.

Мой покойный дядя, пораженный сходством собственного имени с именем прославленного доктора Уотсона, досконально изучил все известное о Холмсе и стал признанным экспертом в этой области. Осмотрев коробку и ее содержимое, он убедился в их подлинности и уже собирался опубликовать бумаги, но не смог сделать этого, потому что началась Вторая мировая война.

Тревожась о сохранности записок, он сделал с них копии, а оригиналы, все в той же коробке для депеш, поместил в лондонский банк, располагающийся на Ломбард-стрит. К несчастью, в 1942 году здание банка пострадало от прямого попадания бомбы, и записки превратились в обгорелые клочки бумаги. Не сохранилась и надпись на крышке коробки.

У моего покойного дяди остались лишь копии, не позволявшие доказать подлинность записок. К тому же ему не удалось отыскать мисс Маквертер, и он, опасаясь за свою репутацию ученого, к великому сожалению, решил не публиковать записки при жизни. После смерти дядюшки бумаги, вместе с составленными им примечаниями, достались мне.

Я же, будучи врачом-стоматологом, весьма далек от филологических изысканий и литературных занятий, а потому могу не страшиться скомпрометировать себя публикацией записок, за подлинность которых не ручаюсь. Не имея наследников, я по здравому размышлению решил опубликовать бумаги.

И первым в череде историй, включенных мною в настоящий сборник, будет рассказ о Парадол-чэмбер, упомянутой доктором Джоном Х. Уотсоном в рассказе «Пять апельсиновых зернышек», события которого относятся к 1887 году. Это лишь один из длинного ряда случаев, занимавших внимание Шерлока Холмса в тот год. Не все отчеты о них были опубликованы, хотя доктор Уотсон сообщает, что «вел записи». Считается, что отчет о Парадол-чэмбер входил в число доверенных на хранение банку «Кокс и компания».

Читателей, возможно, заинтересует небольшая статья моего покойного дяди, посвященная датировке этого расследования, которая напечатана в приложении.

И в заключение я хотел бы снова выразить благодарность Джун Томсон за помощь в подготовке к публикации этого, уже третьего, сборника рассказов.

Обри Б. Уотсон

Дело о Парадол-чэмбер

I

Шерлок Холмс редко навещал мою квартиру в Паддингтоне[2], предпочитая уединение своего жилища на Бейкер-стрит, 221-б, которое почти никогда не покидал. Поэтому я был сильно удивлен, когда однажды утром в ноябре 1887 года (вскоре после того, как я женился[3] и купил практику у доктора Фаркера), зазвенел колокольчик у парадного входа и прислуга проводила в комнату моего старого друга.

– А, Уотсон! – сказал он, шагнув ко мне и энергично пожав руку. – Надеюсь, вы и миссис Уотсон здоровы? – Приняв мои заверения в том, что мы оба превосходно себя чувствуем, он продолжал: – Я вижу, что в настоящее время вы не слишком заняты и пациенты вас не одолевают. А коли так, не могли бы вы уделить мне часок? Есть одно дело, которое, как мне думается, могло бы вас заинтересовать. Я полагаю, что радости домашнего очага не притупили в вас былого интереса к нашим маленьким приключениям, не так ли?

– Нет, конечно же нет, Холмс, – ответил я сердечно. – Я в восторге от вашего предложения. Однако отчего вы так уверены, что я сейчас свободен и смогу принять ваше приглашение?

– По двум причинам, друг мой. Во-первых, об этом говорит состояние железной решетки у вашей парадной двери. Хотя она и не совсем чистая после дождя, который шел прошлой ночью, на ней так мало грязи от подошв, что я делаю вывод: после того как решетку чистили сегодня утром, ею воспользовались всего один-два пациента. Во-вторых, я отметил идеальный порядок на вашем письменном столе. Только человек, располагающий свободным временем, способен навести такой безупречный порядок в своих бумагах.

– Вы совершенно правы, Холмс! – воскликнул я, рассмеявшись не только из-за простоты этого объяснения, но и от радости снова быть в его обществе.

– Значит, вы готовы сопровождать меня на Бейкер-стрит? На улице ждет кэб.

– Конечно. Мне только понадобится несколько минут, чтобы предупредить жену и написать записку соседу – он тоже врач – с просьбой позаботиться о пациентах в мое отсутствие[4]. Мы оказываем это одолжение друг другу по взаимному соглашению. А что это за дело?

– Я объясню, как только мы сядем в экипаж, – ответил Холмс.

Сделав необходимые распоряжения на время своего отсутствия, я поспешно надел пальто и, прихватив шляпу и трость, вышел на улицу, где присоединился к Холмсу, стоявшему возле кэба. Когда мы тронулись в путь и кэб, стуча колесами, покатил к нашей прежней квартире, Холмс вынул из кармана письмо и передал мне.

– Оно прибыло сегодня утром с первой почтой, – пояснил мой друг. – Поэтому я заехал за вами лично, а не вызвал вас телеграммой: клиентка просит принять ее в одиннадцать часов. Прочтите его, Уотсон, и скажите, что вы об этом думаете.

С этими словами он скрестил на груди руки и откинулся на сиденье, позволив мне просмотреть письмо в тишине.

На нем стояла вчерашняя дата, сверху был адрес: «Вилла „Уиндикот“, Литл-Брэмфилд, Суррей». Вот содержание этого письма:

Дорогой мистер Холмс,

могу ли я просить Вас о встрече завтра, в одиннадцать часов утра, чтобы обсудить крайне деликатный вопрос? Он касается моего близкого знакомого, который, по-видимому, воскрес из мертвых. Я предпочитаю пока что не вдаваться в детали.

Прошу извинить за то, что не предупредила заранее, но это очень срочное дело.

Ввиду необычного характера дела меня будет сопровождать мой поверенный, мистер Фредерик Лоусон из фирмы «Болд, Браунджон и Лоусон» в Гилдфорде, Суррей.

Искренне Ваша Эдит Рассел (мисс)

– Любопытное дело, не правда ли, Уотсон? – спросил Холмс, когда я сложил письмо и вернул ему.

– «Воскрес из мертвых»! – воскликнул я. – Должно быть, это фантазия мисс Рассел.

– Вполне возможно. Однако я предпочитаю подождать с предположениями, как научного, так и метафизического толка, до тех пор, пока не выслушаю мисс Рассел. Именно по этой причине мне желательно ваше присутствие во время нашей беседы. Как медик, вы, несомненно, сможете определить, склонна ли мисс Рассел к истерикам и фантазиям.

– Конечно, Холмс, – заверил я его, польщенный, что он ценит мое профессиональное мнение.

Мы прибыли на Бейкер-стрит всего за четверть часа до появления мисс Рассел и ее поверенного. Я с трудом сдерживал любопытство и, когда их проводили наверх, в гостиную, поднялся на ноги, горя от нетерпения изучить наших визитеров, особенно молодую леди.

Мисс Рассел была высокой и грациозной, с умным и спокойным лицом и держалась с большим достоинством. Я заключил, что в ней нет и следа нервозности.

Ее поверенный, мистер Фредерик Лоусон, также был молод, обладал изысканными манерами и незаурядной внешностью. Судя по его твердому рукопожатию и прямому взгляду, он, как и его клиентка, отличался здравомыслием и уравновешенностью.

Это была красивая пара, и, наблюдая, как предупредителен Лоусон к мисс Рассел, я сразу же заподозрил, что он испытывает к ней нечто большее, чем вежливый интерес обходительного юриста к важной клиентке.

Когда с представлениями было покончено и Холмс получил согласие мисс Рассел на то, чтобы при встрече присутствовал я, его давний коллега, мистер Лоусон начал беседу с краткой преамбулы:

– Мисс Рассел уже писала вам, мистер Хомс, кратко объяснив подоплеку дела, но в своем письме не назвала никаких имен. Поскольку лица, имеющие отношение к этой истории, известны в обществе и принадлежат к самому высокому кругу, мы полагаемся на вашу скромность, а также молчание вашего коллеги доктора Уотсона. Факты, которые мы вам сообщим, не должны стать достоянием гласности. А теперь я предоставлю моей клиентке, мисс Рассел, рассказать вам то, что она уже поведала мне.

Лоусон умолк, а мисс Рассел начала свой рассказ четко и не спеша, в ее речи не чувствовалось нервозности – разве что порой невольно сжимались затянутые в перчатки руки, лежавшие на коленях.

– Прежде всего, мистер Холмс, я должна немного разъяснить предысторию событий, которые привели меня сюда с просьбой о помощи.

Мой отец – ушедший на покой банкир из Сити. Он вдов, и у него больное сердце. По совету доктора мы переехали из Лондона в Суррей, где мой отец купил виллу «Уиндикот», стоящую на краю деревни Литл-Брэмфилд, в нескольких милях от Гилдфорда. Ближайшее к нам жилье, расположенное в полумиле от нашего дома, – это усадьба Хартсдин-мэнор, где живут молодой маркиз Дирсвуд и его дядя, лорд Хиндсдейл, младший брат покойного отца маркиза, погибшего при несчастном случае на охоте. Поскольку лорд Дирсвуд остался сиротой – его мать умерла много лет тому назад в швейцарской клинике, кажется от чахотки, – лорд Хинсдейл стал опекуном молодого человека и продолжал жить в Хартсдин-мэноре и после того, как маркиз достиг совершеннолетия и унаследовал титул.

Примерно семь месяцев назад я познакомилась с лордом Дирсвудом при довольно необычных обстоятельствах. Как и у его матери, у молодого человека слабое здоровье, и по этой причине он редко выезжал в свет и не принимал посетителей у себя в усадьбе. Насколько я понимаю, он получил домашнее образование и проводил жизнь почти в полном уединении. Однако, хотя его нечасто видели на публике, ему дозволялись умеренные физические нагрузки, и он гулял со своей собакой, спаниелем по кличке Хэндел, по ближним полям и тропинкам – всегда в сопровождении грума.

Во время одной из таких его вылазок я и познакомилась с ним прошлой весной. Возвращаясь с прогулки, я увидела, как он и грум пересекают луг неподалеку от нашего дома. Когда они добрались до приступки у изгороди и грум, благополучно перебравшийся через нее, протянул руку своему хозяину, Гилберт – как я стала называть его впоследствии, – по-видимому, потерял равновесие и упал, ударившись головой о столб.

Я подбежала, чтобы помочь, и, поскольку наш дом был поблизости, предложила отвести туда молодого человека. Сознание его было затуманено, словно от легкого сотрясения мозга, но он мог идти. Мы с грумом, поддерживая Гилберта, отвели его на виллу «Уиндикот», где я оказала ему первую помощь. Между тем грум побежал в Хартсдин-мэнор, чтобы поднять тревогу. Вскоре прибыл в экипаже лорд Хиндсдейл и увез племянника.

Спустя неделю маркиз вместе с дядей заехали к нам на виллу, чтобы поблагодарить меня за помощь. Когда в ходе беседы я случайно упомянула о своей любви к цветам, лорд Дирсвуд пригласил нас с отцом в поместье осмотреть оранжереи.

Это был первый из нескольких визитов, которые я нанесла в последующие месяцы. Мое знакомство с Гилбертом переросло в настоящую дружбу. Этот одинокий молодой человек вызывал глубокое сочувствие. Ему очень хотелось общаться и беседовать со своими сверстниками. У нас было много общих интересов, и мы с ним очень приятно проводили время. Я относилась к нему с теплотой, как к брату.

Единственным препятствием к нашей дружбе был лорд Хиндсдейл. Казалось, он очень любит своего племянника, пожалуй даже, слишком любит и, по моему мнению, чересчур опекает молодого человека. Правда, это можно понять, учитывая слабое здоровье Гилберта. Несколько раз мои визиты в поместье отменялись по указанию лорда Хиндсдейла: он считал, что Гилберт слишком плохо себя чувствует, чтобы принимать посетителей. Это гордый, суровый человек, мистер Холмс, и я чувствовала, что он не одобряет моей крепнущей дружбы с его племянником.

А теперь я перехожу к событиям прошлого лета. Гилберт и его дядя покинули Хартсдин-мэнор, чтобы провести август в другой фамильной резиденции – замке Дрампитлох на побережье Шотландии. Через неделю после их отъезда я получила письмо от лорда Хиндсдейла – такое краткое, мистер Холмс! – в котором сообщалось, что его племянник утонул вследствие несчастного случая, катаясь на лодке. Лорд не сообщал никаких подробностей, и мне пришлось узнавать детали гибели Гилберта из газет. Возможно, вы тоже об этом читали, мистер Холмс?

Холмс, очень внимательно слушавший рассказ мисс Рассел, ответил:

– Да, действительно. Пожалуйста, продолжайте, мисс Рассел. Хотя тело так и не нашли – предполагалось, что его унесло в море, – по маркизу отслужили заупокойную службу, не так ли?

– Да, мистер Холмс, в церкви Святого Спасителя в Литл-Брэмфилде. На службе присутствовали только близкие родственники и слуги.

Впервые выдержка изменила мисс Рассел, и ее голос дрогнул при упоминании об этой заупокойной службе, на которую, несмотря на дружбу с молодым маркизом, она не была приглашена.

Я увидел, как Фредерик Лоусон тревожно подался вперед в своем кресле, но после нескольких минут молчания к мисс Рассел вернулось самообладание, и она продолжила:

– У меня не было никаких вестей от нового маркиза Дирсвуда – этот титул лорд Хиндсдейл получил после смерти племянника, – и моя связь с Хартсдин-мэнором прервалась. Однако три дня назад, примерно в половине одиннадцатого вечера, мы с отцом возвращались из Гилдфорда, где обедали с мистером Лоусоном. Будучи в течение ряда лет поверенным моего отца, он стал близким другом семьи. Дорога проходила мимо Хартсдин-мэнора, и когда мы проезжали мимо ворот, я взглянула на дом. Признаюсь, в этот момент я думала о трагической смерти Гилберта. Я сидела в экипаже с правой стороны и, поскольку занавеска была поднята, ясно видела сад перед домом. Луна была полной, поэтому я не могла ошибиться.

– И что же случилось, скажите? – спросил Холмс.

По-видимому, на него, как и на меня, произвела впечатление ее четкая манера излагать события. Правда, голос мисс Рассел дрожал, что говорило о глубоких чувствах.

– Я увидела, как по лужайке идет Гилберт. Его лицо было обращено ко мне, и я заметила, как он исхудал, какой у него измученный вид.

– Он был один?

– Нет, его сопровождали двое мужчин. В одном из них я узнала Мейси, дворецкого. Другого никогда прежде не видела. Это был высокий широкоплечий мужчина очень крепкого сложения. Я должна ознакомить вас с еще одним фактом, мистер Холмс. – Голос ее снова задрожал от нахлынувших чувств. – Мейси и этот второй человек схватили Гилберта за руки, словно пытаясь насильно увести в дом. А его несчастное лицо! Оно выражало такой ужас, что я даже теперь содрогаюсь при одном воспоминании!

– Что же вы сделали? – мягко осведомился Холмс.

– Я приказал кучеру остановиться, но к тому времени, как я, выпрыгнув из экипажа, подбежала к воротам Хартсдин-мэнора, сад уже опустел и не обнаруживалось никаких следов Гилберта и тех двоих. Конечно, время было слишком позднее, чтобы пытаться что-либо разузнать. Кроме того, меня очень расстроило увиденное, и требовалось время, чтобы спокойно обдумать, какие действия стоит предпринять. Обсудив этот вопрос с моим отцом, я на следующий день переговорила с мистером Лоусоном. По его совету я написала лорду Дирсвуду письмо, в котором просила о немедленной встрече, не вдаваясь в детали. Я только сообщила, что это личное и деликатное дело, которое может быть связано с юридическими сложностями. По этой причине я попросила, чтобы при беседе присутствовал мистер Лоусон в качестве нашего семейного поверенного.

– Весьма мудрое решение, – пробормотал Холмс. – Насколько я понимаю, после смерти племянника дядя унаследовал не только титул, но и солидное состояние.

– Да, это так, мистер Холмс. После Гилберта прямым наследником был его дядя. Учитывая юридический аспект этого дела, я не могла явиться на встречу одна, а моему отцу из-за болезни сердца противопоказаны чрезмерные волнения. Беседа с новым лордом Дирсвудом состоялась вчера утром. – Повернувшись к Фредерику Лоусону, мисс Рассел обратилась к нему: – Поскольку она проходила при вашем участии, я думаю, будет лучше, если вы опишете, что именно там происходило. Мне все еще мучительно это вспоминать.

Она откинулась на спинку кресла, явно испытывая облегчение оттого, что завершила свою часть рассказа. Фредерик Лоусон продолжил излагать события, и выражение его красивого лица было серьезным:

– Мы в самом деле оказались в очень неудобном положении, мистер Холмс. Как уже говорила мисс Рассел, лорд Дирсвуд весьма гордый, суровый человек, который держится очень надменно. Он выслушал в молчании мой пересказ того, что увидела мисс Рассел, и категорически опроверг предположение, будто его племянник жив. Мисс Рассел ошиблась, настаивал он, правда не отрицая, что два дня назад ночью в саду имел место некий инцидент. Однако человек, которого она видела, не Гилберт, а грум Харрис. Тому внезапно стало плохо, и Мейси вместе с другим слугой прогуливались с грумом по лужайке, надеясь, что ему станет лучше на свежем воздухе. Харрис похож на племянника лорда Дирсвуда, отсюда и ошибка.

– Это возможно, мисс Рассел? – осведомился Холмс.

– Конечно нет! – воскликнула она, покраснев от негодования. – Я очень хорошо знаю, как выглядит Харрис, и хотя между ним и Гилбертом есть некоторое сходство – оба темноволосые и худощавые, – не может быть и речи о том, чтобы я приняла одного за другого.

– А как насчет третьего человека, которого мисс Рассел не узнала? Лорд Дирсвуд как-то объяснил его присутствие?

Лоусон слегка смутился:

– Боюсь, мистер Холмс, что из-за неловкой ситуации я не добился от лорда Дирсвуда ответа относительно этого человека. Когда мисс Рассел отказалась принять объяснение лорда Дирсвуда, он очень рассердился и, превосходно владея собой, ледяным тоном предложил, чтобы мы привели кого угодно в Хартсдин-мэнор, обыскали дом и убедились, к нашему полному удовлетворению, что его племянника тут нет. На этом он резко оборвал беседу, и нас выпроводили. В то же утро мы посовещались с мисс Рассел, и было решено, что следует из принципа принять этот вызов. Мисс Рассел не может оставить все как есть. Поскольку я наслышан о вашей репутации детектива-консультанта, мистер Холмс, а также о том, что вы храните тайну, расследуя конфиденциальные дела, я посоветовал мисс Рассел написать вам.

– Я с большим удовольствием возьмусь за это дело, – с готовностью ответил Холмс. – У него много необычных особенностей. Однако я должен поставить два условия.

– Какие же?

– Чтобы меня сопровождал мой коллега, доктор Уотсон. Ведь вы не откажетесь мне помочь, мой друг?

– Не откажусь, – ответил я.

– Я уверен, что это можно устроить, – сказал Лоусон. – Лорд Дирсвуд не оговаривал количество лиц, которым будет разрешено осмотреть Хартсдин-мэнор. А ваше второе условие?

– Чтобы мы провели расследование как можно скорее, пока не изменилась погода и луна не пошла на убыль. – Повернувшись к мисс Рассел, Холмс продолжал: – Я хочу осмотреть сцену этого любопытного происшествия, описанного вами, при обстоятельствах, как можно более сходных с теми, при которых вы явились его свидетельницей. Надеюсь, вы понимаете, мисс Рассел, что я ни минуты не сомневаюсь в истинности ваших показаний? Но в подобном случае я бы предпочел сделать свои собственные наблюдения.

– Конечно, мистер Холмс, – охотно согласилась мисс Рассел. – Вам подходит завтрашний вечер? Вы можете заночевать на вилле «Уиндикот», и в вашем распоряжении будет экипаж, в котором вы проедете мимо Хартсдин-мэнора в тот самый час, когда я увидела описанные события.

– Превосходно! – воскликнул Холмс.

– Тогда, если вы поедете на поезде, который отходит в четыре семнадцать от вокзала Ватерлоо, я распоряжусь, чтобы в Гилдфорде вас встречал экипаж.

– Вас это устроит, Уотсон? – осведомился Холмс после того, как, распрощавшись с мисс Рассел и мистером Лоусоном и проводив их до дверей, он вернулся на свое место у камина. – Миссис Уотсон не станет возражать против того, чтобы вы провели ночь вне дома?

– Уверен, что нет.

– Достойнейшая женщина! А сосед, несомненно, позаботится о ваших пациентах, пока вас не будет? Итак, теперь, когда этот вопрос улажен, скажите, что вы думаете о мисс Рассел, мой друг?

– Я полагаю, что это весьма здравомыслящая молодая леди.

– Она не из тех особ с буйным воображением, у которых бывают галлюцинации и которые видят призраков?

– По моему мнению, нет.

– Я совершенно согласен с вашей оценкой.

– Тогда кого же или что же она видела, как вы полагаете? Она абсолютно убеждена, что не приняла грума за покойного маркиза Дирсвуда, который, как предполагается, умер четыре месяца назад.

– Никогда не стройте предположения, пока у вас нет на руках всех фактов, Уотсон. Это порочный способ начинать расследование. Сначала – факты, потом – теории. А теперь, мой старый друг, если вы протянете руку и снимете с полок рядом с вами мой альбом с газетными вырезками вместе с томом справочника на букву «Д», мы начнем предварительное ознакомление с фактами. Вы займетесь обстоятельствами смерти лорда Дирсвуда, в то время как я освежу в памяти историю семьи этого молодого аристократа. Могу я порекомендовать вам вырезку из «Таймс» с заметкой об этом несчастном случае от пятого августа?

Несколько минут мы молча читали: Холмс углубился в справочник, тогда как я, найдя нужную вырезку в его альбоме, внимательно читал сообщение под заголовком «Трагическая смерть молодого маркиза». Вот что в нем говорилось:

В прошлый четверг днем маркиз Дирсвуд трагически погиб, утонув при несчастном случае с лодкой вблизи северо-западного побережья Шотландии.

Молодой аристократ, который вместе со своим дядей, лордом Хиндсдейлом, остановился в замке Дрампитлох, фамильной резиденции, взял лодку и отправился один осматривать пещеры у подножия близлежащей скалы. Судя по всему, внезапно налетевший шквал перевернул лодку. Погода в это время была неустойчивая.

Когда маркиз не вернулся, его дядя поднял тревогу и были предприняты поиски. Однако тело не обнаружили, и, поскольку был отлив, предполагается, что его унесло в море.

Расследование смерти от несчастного случая будет проведено прокурором Глазго.

Закончив чтение, я поднял глаза и встретился с вопросительным взглядом Холмса.

– Итак, Уотсон, есть ли у вас какие-то комментарии?

– Только то, что семья Дирсвуд кажется удивительно невезучей.

– По-видимому, рок преследовал их на протяжении всей истории рода, – заметил Холмс, постучав длинным пальцем по обложке справочника. – Второй лорд Дирсвуд был обезглавлен Ричардом Третьим. Другого за участие в заговоре Бабингтона в тысяча пятьсот восемьдесят шестом году посадили в лондонский Тауэр, где он и умер от лихорадки, избежав смерти на плахе. Третий был убит на дуэли. К этому можно добавить смерть отца молодого маркиза в результате несчастного случая на охоте. При данных обстоятельствах их фамильный девиз «Fortunae Progenies»[5] звучит довольно иронично. Значит, вам ничего не приходит в голову по поводу кончины Гилберта Дирсвуда?

– Нет, Холмс, должен признать, мне кажется, тут все ясно.

– Вы меня удивляете. Разве вы не помните рассказ мисс Рассел о ее первой встрече с Гилбертом Дирсвудом? Она сказала, что маркиз гулял с собакой (это было единственное упражнение, которое бедняга мог себе позволить, заметьте это, Уотсон), когда споткнулся и упал, перебираясь через изгородь. И теперь мы должны поверить, будто молодому человеку разрешили выйти в море на лодке одному при неблагоприятных погодных условиях?

– Вы правы, Холмс. Теперь я понимаю, куда вы клоните. И что же вы предполагаете? Что это не был несчастный случай? Значит, это могло быть убийство?

Холмс откинулся на спинку кресла и взглянул на меня со снисходительным видом:

– Продолжайте, мой дорогой Уотсон. Пожалуйста, изложите вашу теорию.

– Итак, – начал я, воодушевленный этой идеей, – нынешний лорд Дирсвуд, возможно, убил своего племянника, чтобы унаследовать титул и состояние. Потом он бросил тело в море, перевернув лодку, чтобы создалось впечатление, будто молодой человек утонул.

– Несомненно, он также привязал к телу камни, чтобы его никогда не нашли?

– Конечно, такое возможно.

Холмс издал смешок, который меня обескуражил:

– Интересная теория, мой дорогой друг. Однако вы не учли свидетельство мисс Рассел. Несмотря на мое предупреждение, вам не терпится строить догадки, и вы забыли о том, что она видела – или считает, что видела, – молодого лорда Дирсвуда живым всего три дня назад в Хартсдин-мэноре. А если так, то что же это за бесплотное привидение, которое с трудом удерживали двое взрослых мужчин?

– Значит, он мог выжить после попытки убийства и приплыть к берегу, а позже появиться в Хартсдин-мэноре, чтобы встретиться лицом к лицу с дядей? При подобных обстоятельствах у нового маркиза Дирсвуда вполне могла возникнуть необходимость скрутить его.

– В сговоре со слугами, конечно? Если ваша теория верна, почему же его дядя не сделал второй попытки убить племянника и не зарыл тело где-нибудь в усадьбе? Ведь его целью было уничтожить наследника и заполучить титул? И кроме того, с какой стати нынешний маркиз предложил мисс Рассел и мистеру Лоусону привести кого угодно и обыскать дом? Не кажется ли вам это странным при данных обстоятельствах?

– Я не совсем улавливаю вашу мысль.

– Тогда поставьте себя на место нынешнего лорда Дирсвуда. Вас недвусмысленно обвинили – хотя мисс Рассел и мистер Лоусон, вне всякого сомнения, выразились более деликатно – вас обвинили в том, что вы незаконно унаследовали титул и состояние Дирсвудов, поскольку настоящий наследник жив. Вы решительно отрицаете это обвинение. Какова была бы ваша реакция при данных обстоятельствах?

– Я бы, разумеется, направил к ним моего адвоката, а если бы они упорствовали в своей клевете, пригрозил судебным иском. Так поступил бы любой разумный человек.

– Вот именно. И тем не менее лорд Дирсвуд этого не сделал. Помните об этом, Уотсон, когда мы приступим к расследованию. Могу я предложить, чтобы вы также рассмотрели еще два факта, которые могут иметь отношение к делу?

– Что же это за факты, Холмс?

– Во-первых, дом в поместье Хартсдин-мэнор, если верить справочнику, был построен в царствование Елизаветы Первой, и, хотя его сильно перестроили в восемнадцатом веке, сохранилось крыло подлинного тюдоровского здания. Во-вторых, седьмой лорд Дирсвуд участвовал в заговоре Бабингона.

– Заговор Бабингтона? Вы имеете в виду заговор с целью убить королеву Елизавету и посадить на трон Марию Стюарт, королеву Шотландии? Но какое отношение это может иметь к делу, которым мы занимаемся?

Однако Холмс не ответил на мой вопрос. Он сказал только:

– Подумайте об этом, Уотсон, и вы не без пользы проведете время, оставшееся до завтра, когда я ожидаю увидеть вас здесь снова. Приезжайте заблаговременно, чтобы успеть на поезд до Гилфорда, отходящий в четыре семнадцать.

Я последовал совету Холмса и принялся ломать голову над этим делом, однако к той минуте, когда на следующий день мы с Холмсом отправились на вокзал Ватерлоо, я ни на шаг не продвинулся в разгадке тайны.

II

На станции в Гилдфорде нас встретил Фредерик Лоусон, который объяснил, что, так же как и мы, остановится на вилле «Уиндикот» на случай, если его профессиональные услуги потребуются в ходе нашего расследования.

До Литл-Брэмфилда, вблизи которого проживали мисс Рассел и ее отец, было пять миль, и дорога шла через вересковые пустоши. При угасающем свете они выглядели унылыми, и единственной растительностью здесь были вереск и утесник. Несколько чахлых деревьев вырисовывались на фоне темнеющего неба, как увечные часовые, охраняющие этот мрачный пейзаж.

Наша поездка подходила к концу, и оставалось проехать последние полмили, когда Фредерик Лоусон привлек наше внимание к правой стороне дороги. Так мы впервые увидели Хартсдин-мэнор.

Дом стоял на некотором расстоянии от дороги – прямоугольное здание строгих очертаний. Его серый каменный фасад в древнегреческом стиле не оживляли ни кустарники, ни вьющиеся растения. Перед домом простирались ухоженный сад с розарием и лужайка, гравиевая подъездная аллея вела от кованых железных ворот к простому портику с колоннами.

Через несколько секунд мы уже миновали его, но Холмса, по-видимому, удовлетворил первый беглый взгляд: он с довольным видом откинулся на подушки экипажа.

Вскоре мы прибыли на виллу «Уиндикот». Возле просторного дома из красного кирпича нас приветствовала мисс Рассел и проводила в уютную, хорошо обставленную гостиную, где в камине весело потрескивали поленья.

У огня сидел пожилой седовласый джентльмен, которого мисс Рассел представила как своего отца. Этот человек, поздоровавшийся с нами со старомодной учтивостью, выглядел хрупким, что свидетельствовало о слабом здоровье.

Ради него мы вели разговор общего характера, но, когда мистер Рассел удалился в свою комнату, принялись обсуждать тему первоочередной важности. Холмс подтвердил договоренность с мисс Рассел о вечерней поездке. Экипаж повезет нас той же дорогой, которой мы приехали, и, повернув на перекрестке, проедет мимо ворот Хартсдин-мэнора в половине одиннадцатого – в тот час, когда, четырьмя днями раньше, мисс Рассел явилась свидетельницей происшествия в саду.

Погода стояла по-прежнему ясная, а луна еще только-только пошла на ущерб. Таким образом, условия были сходными с теми, при которых она проезжала мимо Хартсдин-мэнора в тот вечер.

– Я предлагаю, – сказал Холмс, – чтобы после этого экипаж вернулся сюда без нас. Поскольку нам с доктором Уотсоном нужно вести дальнейшее расследование в непосредственной близости от Хартсдин-мэнора, мы проделаем обратный путь пешком. Это всего полмили, и нет никакой необходимости заставлять кучера бодрствовать. Могу я также попросить, чтобы для нас положили в экипаж два дорожных пледа?

– Что еще за расследование, Холмс? – спросил я, когда приблизилось время нашей поездки и мы отправились в свои комнаты, чтобы надеть пальто и быть наготове.

Но Холмс уклонился от ответа на мой вопрос.

– Запаситесь терпением, мой дорогой, – сказал он и, когда мы спускались по лестнице, добавил, поддразнивая меня: – Вспомните о заговоре Бабингтона!

Я все еще не мог понять, при чем тут заговор, и строил догадки, пока экипаж ехал по гилдфордской дороге. Как было условлено, он повернул на перекрестке, чтобы пуститься в обратный путь.

Ночь была холодная, в воздухе ощущался мороз, и обнаженные деревья замерли на фоне бледного неба, в котором висела большая белая луна. Она светила так ярко и находилась так близко, что я мог ясно различить на лунной поверхности загадочные темные континенты.

Хотя Холмс сидел справа – на том месте, которое до него занимала мисс Рассел, – я подался вперед, и таким образом для меня открывался хороший обзор из окна экипажа, когда мы приблизились к Хартсдин-мэнору.

На этот раз мое внимание было приковано не к дому, а к саду. Сквозь узоры кованых железных ворот я очень ясно видел лужайку. Траву выбелили лунный свет и иней, в который быстро превращалась обильная роса. Поблизости не было деревьев, которые могли бы отбрасывать тень, а те, что стояли по обе стороны подъездной аллеи, давно сбросили листву и потому не мешали обзору.

Любой появившийся на лужайке был бы сразу же замечен наблюдателем, проезжавшим мимо в экипаже. Холмс обратил на это внимание, когда мы поравнялись с воротами, и сказал:

– Я убежден, Уотсон, что мисс Рассел не ошиблась.

Через несколько минут он постучал – это был условный знак кучеру остановиться. Мы вышли, а экипаж продолжил свой путь. Мы остались у обочины с дорожными пледами в руках.

Я ожидал, что Холмс вернется к входу в Хартсдин-мэнор, но вместо этого он пошел в обратную сторону и, найдя в густой живой изгороди щель, пролез в нее.

За изгородью стоял лес, который, по-видимому, образовывал часть границы с этой стороны имения; когда мы пересекли его, я увидел за деревьями массивную громаду дома. Вернее, это было, судя по крутым фронтонам и крыше неправильной формы, старое тюдоровских времен крыло, о котором говорил Холмс.

На опушке леса, откуда была отчетлива видна эта часть дома, Холмс остановился и уселся на поваленный ствол дерева.

– А теперь, дружище, мы должны подождать развития событий, – прошептал он.

Мой друг сказал это таким тоном, что я не стал спрашивать, какие события он имеет в виду, и молча уселся рядом с ним.

Это была долгая вахта на ужасном холоде – правда, пледы немного согревали нас.

Миновало одиннадцать часов, потом половина двенадцатого, о чем возвестил звук колокола, донесшийся с конюшни.

Время близилось к полуночи, когда обнаружились первые признаки жизни в затемненном крыле Хартсдин-мэнора.

В ту минуту, когда я уже начинал думать, что мы сторожим тут впустую, в одном из окон забрезжил желтый свет. Сначала он колебался, а потом замер, словно кто-то внес в комнату лампу и поставил ее. Вскоре после этого свет засиял и в соседнем окне, а за стеклом появилась фигура. Даже на таком расстоянии был хорошо виден массивный силуэт.

В следующую минуту по очереди погасли оба окна, как будто задернули тяжелые портьеры или закрыли ставни, и фасад снова погрузился в темноту.

– Пойдемте, Уотсон, – тихо произнес Холмс. – Я видел достаточно.

Вероятно, долгое ожидание закончилось.

Мы прошли полмили до виллы «Уиндикот» бодрым шагом, стараясь согреться. Холмс опережал меня на полшага, и его длинная черная тень двигалась впереди него в лунном свете.

Он молчал, и, зная это его рассеянное состояние, я не пытался нарушить ход его мыслей.

И только когда мы добрались до ворот виллы, он заговорил.

Взявшись рукой за щеколду, он повернулся ко мне. Лицо его было мрачным.

– Боюсь, что это дело закончится трагически, Уотсон. Я должен предостеречь мисс Рассел и мистера Лоусона. Но только не сегодня ночью. Я не хочу тревожить их на сон грядущий – особенно молодую леди.

* * *

Мисс Рассел и мистер Лоусон ждали нас в гостиной вместе с экономкой, миссис Хенти. В камине еще ярко горел огонь, и скоро нам подали горячий суп и пирог с дичью.

Холмс не стал распространяться о нашей вылазке – заметил только, что она прошло удовлетворительно. Затем он задал мисс Рассел вопрос, цель которого я не понял в то время.

– Скажите мне, – обратился он к ней, – не известно ли вам, путешествовал ли когда-нибудь молодой маркиз Дирсвуд за границей?

Она ответила с полной уверенностью:

– Нет, мистер Холмс, не путешествовал. Однажды он сказал мне, что никогда не выезжал из Англии. А почему вы спрашиваете?

– Из чистого любопытства, – пояснил Холмс и закрыл тему.

Верный своему решению, он не сказал ни слова о своих опасениях относительно трагического исхода дела. Он заговорил об этом только на следующее утро, за завтраком. Мы были вчетвером, так как старый мистер Рассел предпочитал завтракать в постели.

С серьезным выражением лица Холмс поведал мисс Рассел и мистеру Лоусону о тревоге, которую высказал мне прошлой ночью.

– Я не могу дать вам более подробного объяснения, – сказал он в заключение. – Однако, учитывая мои опасения, я не могу продолжать расследование без вашего разрешения. И даже в этом случае, если нынешний маркиз Дирсвуд не согласится, боюсь, что все факты могут никогда не обнаружиться.

Мисс Рассел слушала, склонив голову, а затем, подняв глаза, взглянула прямо в лицо Холмсу.

– Я бы предпочла узнать истину, мистер Холмс, как бы ужасна она ни была, – спокойно сказала она. – Насколько позволит лорд Дирсвуд.

– Замечательная молодая леди, – заметил Холмс, когда мы снова отправились в Хартсдин-мэнор.

В кармане моего старого друга лежало рекомендательное письмо мисс Рассел, на котором также поставил свою подпись Фредерик Лоусон.

В устах Холмса это было редчайшей похвалой. Он не жаловал женщин, и только одна вызвала его искреннее восхищение[6].

Оставшуюся часть пути мы проделали в молчании. Я был поглощен мыслями о том, о какой трагедии говорил Холмс и как он пришел к своему выводу, а мой друг погрузился в собственные раздумья.

По прибытии в Хартсдин-мэнор он, казалось, несколько приободрился и, выпрыгнув из экипажа, взбежал по ступеням и энергично позвонил в дверной колокольчик.

Дверь открыл дворецкий (как я предположил, Мейси), величественный и представительный. Когда мы вручили ему свои визитные карточки и письмо мисс Рассел, он проводил нас в холл и попросил подождать.

Я с любопытством осматривался.

Холл был большой и роскошно обставленный, но ни портреты на стенах, ни богатые восточные ковры на мраморном полу не могли смягчить холодную, мрачную атмосферу. Здесь было безрадостно, словно отсюда давным-давно изгнали человеческий смех.

Перед нами широкая резная лестница вела вверх, на галерею. Пока мы ждали, по ступеням вприпрыжку сбежал белый с темно-каштановыми пятнами спаниель и принялся с нетерпением обнюхивать наши ноги.

– Собака Гилберта Дирсвуда ищет своего хозяина, я полагаю, – заметил Холмс.

Его предположение оказалось верным. Осмотрев нас, собака с разочарованным видом ушла в дальний угол и, свернувшись на ковре, уснула.

В эту минуту вернулся дворецкий и, объявив, что лорд Дирсвуд примет нас, повел по коридору к двойным дверям.

Они вели в библиотеку, которая также была великолепно обставлена. Однако мое внимание привлекли не шкафы с книгами, стоявшие вдоль стен, и не кожаные золоченые кресла, а высокая фигура лорда Дирсвуда, который поднялся из-за письменного стола в дальнем конце комнаты.

Он был высокий и очень прямой, с суровой миной на аристократическом лице, одетый во все черное – только высокий крахмальный воротник был белым. Этот знатный господин смотрел на нас с пренебрежением, как скаковая лошадь чистых кровей могла бы рассматривать из-за ворот с пятью запорами существа менее породистые, чем она сама.

– Я вижу, – сказал он, постучав пальцем по распечатанному письму нашей клиентки, которое лежало перед ним на столе, – что мисс Рассел и ее поверенный не отказались от своего нелепого утверждения, будто мой племянник жив. Очень хорошо, мистер Холмс. Пусть истина будет подвергнута испытанию. Вы и ваш спутник, – он сделал легкий поклон в мою сторону, впервые дав понять, что заметил меня, – вольны обыскать дом от чердака до погреба, хотя могу вас заверить, что вы только напрасно потратите время. В доме никого нет, кроме меня и слуг.

С этими словами он повернулся к нам спиной и дернул за сонетку у камина.

Мы ждали в тишине появления дворецкого, и это были тягостные минуты. Я посочувствовал мисс Рассел и мистеру Лоусону, которые подверглись тяжелому испытанию, беседуя с этим человеком.

Холмс, который ничуть не утратил равновесия, наконец нарушил молчание.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – мисс Рассел видела двоих мужчин в обществе лица, которое приняла за вашего племянника. Одним из них был дворецкий. Другого она не узнала. Могу ли я осведомиться, кто это был?

Едва он закончил говорить, как в дверь постучали и вошел дворецкий.

Даже не взглянув в сторону Холмса, лорд Дирсвуд обратился к дворецкому.

– Приведите сюда мистера Баркера, Мейси, – приказал он, добавив, когда дворецкий вышел из комнаты: – Человек, о котором вы говорите, мистер Холмс, мой секретарь Баркер, который служит у меня всего несколько месяцев. Вне всякого сомнения, именно поэтому мисс Рассел не узнала его. Мне бы не хотелось давать мисс Рассел повод считать, будто я утаил от нее какие-либо обстоятельства, касающиеся моего дома.

Он снова погрузился в молчание, которое продолжалось до тех пор, пока не вернулся дворецкий в сопровождении высокого смуглого человека с необычайно широкими плечами.

– Мой секретарь Баркер, – представил его лорд Дирсвуд, и этот человек нам поклонился. – А теперь, – продолжил его светлость, – если вы соблаговолите проследовать за моим дворецким, он покажет вам любые комнаты, которые вы захотите осмотреть.

Он смотрел на нас с тем же холодным презрением, с которым ранее приветствовал. Холмс поблагодарил его, и мы повернулись, чтобы вслед за дворецким выйти из комнаты. Не знаю, как Холмс, но что касается меня, то я чувствовал, как глаза лорда Дирсвуда буравят мне спину, пока мы преодолевали расстояние от письменного стола до двойных дверей в дальнем конце библиотеки. Впереди шел Мейси, хранивший такое же обескураживающее молчание, как его хозяин.

Дворецкий нарушил его, только когда Холмс обратился прямо к нему (в это время мы поднимались по лестнице):

– Мы хотим осмотреть только спальни.

– Очень хорошо, сэр.

Мы добрались до галереи, от которой в обе стороны расходились длинные коридоры с дверьми, ведущими в двадцать спален. Мы осмотрели их все, причем, за исключением спальни лорда Дирсвуда, ими явно не пользовались: мебель была зачехлена.

В комнате прежнего маркиза Дирсвуда все было также в чехлах. С кровати на четырех столбиках сняли белье, так что остался один матрас; полог, окутанный белой тканью, походил на саван.

Когда мы вошли в комнату, Холмс взглянул на натертые половицы вокруг ковра, и выразительно приподняв бровь, показал мне на них глазами. Намек был совершенно ясен. На тонком слое пыли, собравшейся на полу с тех пор, как комнату в последний раз убирали, виднелись только наши следы. Было очевидно, что здесь уже какое-то время не живут.

Закрыв дверь последней комнаты в конце коридора, дворецкий объявил:

– Теперь вы видели все спальни, джентльмены. Хотите вернуться вниз?

– А как насчет другого крыла? – осведомился Холмс.

Как мне показалось, дворецкий впервые проявил признаки беспокойства.

– В той части дома живут только слуги и мистер Баркер, сэр.

– И тем не менее я бы хотел ее увидеть.

– Очень хорошо, сэр.

Мы последовали за ним вниз по лестнице и попали в другой коридор. Судя по более низкому потолку с тяжелыми балками, мы очутились в старой части дома – это было все, что осталось от подлинного помещичьего дома эпохи Тюдоров. Именно перед этим старинным крылом мы с Холмсом томились в ожидании вчера.

Коридор причудливо извивался, несколько раз сворачивая за угол, и время от времени попадались плоские ступени, которые вели то вверх, то вниз. Из-за этого трудно было понять планировку комнат и их взаимное расположение.

Помещения здесь были меньше и темнее, чем в главной части дома, и некоторые явно выглядели нежилыми. Мы бегло осмотрели спальню Мейси, а также комнаты кухарки, горничных и камердинера лорда Дирсвуда.

Дольше всего Холмс задержался в комнате, отведенной Баркеру, секретарю его светлости. Правда, в то время я не понимал, почему именно она вызвала его интерес.

В ней не было решительно ничего примечательного. Низкий, как и в других покоях, потолок, стены обшиты старыми дубовым панелями. Единственное окно с деревянными ставнями выходило на лес, на опушке которого мы с Холмсом сидели накануне на поваленном дереве.

Мебель была самая простая: кровать, ночной столик, на котором стояла керосиновая лампа, напротив – старомодный шкаф из почерневшего от времени дуба, занимавший почти всю стену. Кресло и квадратный половик довершали обстановку.

И тем не менее Холмс провел в этой комнате несколько долгих минут, то открывая дверцу шкафа, чтобы заглянуть внутрь, то осматривая ставни. Наконец он повернулся к двери.

В старом крыле были и другие комнаты, например бельевая без окон, примыкавшая к комнате Баркера. По другую сторону от нее находилась спальня экономки. Однако Холмс только сунул туда голову, ограничившись одним небрежным взглядом.

Осмотр был закончен, и мы, вернувшись на верхнюю площадку главной лестницы, спустились в холл. Мейси, явно стремившийся выпроводить нас из дома, направился к входной двери.

Он почти добрался до нее, когда Холмс вдруг заявил:

– Я хотел бы снова взглянуть на одну комнату. Уверен, лорд Дирсвуд не стал бы возражать, ведь он дал нам разрешение осмотреть дом.

По-видимому, дворецкий растерялся, и пока он не двигался с места, пребывая в замешательстве, Холмс начал снова подниматься по лестнице, небрежно бросив через плечо:

– Нет никакой необходимости сопровождать нас, Мейси. Мы с доктором Уотсоном знаем дорогу.

Когда мы добрались до верхней площадки, Холмс посмотрел вниз через перила.

Теперь в холле никого не было: дворецкий исчез из виду.

– Несомненно, пошел сообщить лорду Дирсвуду о наших намерениях, – заметил Холмс. – Пойдемте, Уотсон, охота почти закончена, но у нас осталось мало времени, чтобы отыскать нору.

– Какую нору, Холмс?

– Конечно же, ту, в которой спряталась наша лиса.

– Кажется, вы вполне уверены.

– Так и есть, мой друг.

– Откуда же такая уверенность?

– Она проистекает из наших наблюдений, сделанных в прошлую ночь, и увиденного сегодня утром.

– Но нам же не показали ничего, кроме множества пустых комнат.

– О, мы видели гораздо больше, включая пальцы на правой руке секретаря его светлости. Разве вы не заметили, что они испачканы, причем не чернилами, как можно было бы предположить, а?..

Он прервал свою речь, так как спаниель, которого мы видели раньше, поднялся с ковра, на котором спал, и подошел к подножию лестницы, махая хвостом с таким же нетерпеливым видом, как и прежде.

– Четвероногий ассистент![7] – объявил Холмс и щелкнул пальцами над перилами, подзывая собаку.

Она с готовностью повиновалась и вприпрыжку понеслась к нам по ступенькам. Пес следовал за нами по пятам, когда Холмс направился по коридору в тюдоровское крыло дома, в котором мы только что побывали. А мне-то казалось, что мы уже тщательно его осмотрели.

Остановившись у двери в комнату Баркера, Холмс постучал, словно ожидая, что, пока нас здесь не было, там кто-то появился.

Его предположение оправдалось, поскольку мы получили разрешение войти и, открыв дверь, увидели Баркера. Положив книгу, он поднялся с кресла у окна, и на лице его при нашем неожиданном появлении с собакой проступил испуг.

Было ясно, что пес никогда прежде не бывал в этой комнате: он остановился на пороге, чувствуя себя неуверенно в незнакомой обстановке.

Баркер шагнул к нам, словно собираясь возразить против нашего присутствия, но тут Холмс обратился к собаке со словами:

– Вперед, Хэндел! Ищи своего хозяина!

Повинуясь команде, спаниель подбежал к большому дубовому шкафу и принялся рьяно обнюхивать его закрытые дверцы, стуча хвостом по половику.

В этот самый момент в открытых дверях у нас за спиной появился лорд Дирсвуд. Мы узнали о его присутствии по сбивчивым извинениям Баркера:

– Простите, милорд. Я понятия не имел, что мистер Холмс и доктор Уотсон вернутся…

Лорд Дирсвуд вошел в комнату и, игнорируя попытки Баркера объясниться, обратился прямо к Холмсу. Теперь лицо его не было надменным и выражало грусть.

– Я вижу, мистер Холмс, что вас невозможно обмануть. Мне следовало учесть это, зная вашу репутацию.

Слегка поклонившись, Холмс ответил:

– Мое расследование привело меня сюда, лорд Дирсвуд, но без вашего разрешения я не пойду дальше дверцы этого шкафа. Хотя меня наняла мисс Рассел, которая, должен добавить, беспокоится только о вашем племяннике, она согласна отказаться от дальнейшего расследования, коль скоро вы того пожелаете. Если хотите, чтобы мы с доктором Уотсоном удалились, мы сделаем это немедленно.

Несколько минут лорд Дирсвуд молча размышлял над этим предложением. Затем, по-видимому, он принял какое-то решение и, повернувшись к Баркеру, спросил:

– Все в порядке? – Получив утвердительный ответ, его светлость продолжил: – Тогда проводите их в Парадол-чэмбер.

Баркер подошел к шкафу и открыл его двойные дверцы.

Как я уже говорил, шкаф был большой, разделенный внутри на два отделения. В одном висела на крюках одежда. Второе было полностью занято полками, на которых лежали рубашки и нижнее белье.

Сунув руку в шкаф, Баркер привел в действие потайную пружину, и задняя стенка с полками повернулась, как открывшаяся дверь.

Сделав приглашающий жест рукой, лорд Дирсвуд безмолвно предложил нам войти. Мы последовали за его светлостью.

Помещение, в котором мы оказались, размерами не уступало покинутой нами комнате. Однако здешняя обстановка так разительно отличалась от убранства спальни Баркера, что мы как будто попали в другой мир. Вместо простого половика на полу лежал толстый ковер, роскошные портьеры скрывали ставни на окне, перед которым стояли маленький столик для чтения и кресло. Здесь были книжные шкафы, на стенах висели картины, а в камине пылал огонь.

Единственное, что не вписывалось в этот прекрасный интерьер, – высокий железный экран перед камином, частая металлическая решетка на окне, невидимая снаружи, и, что хуже всего, пара кожаных ремней, прикрепленных к кровати, стоявшей у стены справа от двери.

На постели, застеленной льняными простынями, под стеганым вышитым одеялом лежал молодой человек. Он спал так крепко, словно был одурманен наркотиками. Его голова покоилась на подушках с вышитой монограммой.

Несмотря на молодость, это было трагическое лицо, на котором оставили свой след перенесенные страдания. Спящему было от силы лет двадцать пять, но он казался гораздо старше.

– Мой племянник, маркиз Дирсвуд, – объявил его светлость.

Он стоял в ногах кровати, глядя на неподвижную фигуру, и лицо его, такое же измученное, как у молодого человека, выражало страдание.

– Если вы видели достаточно, джентльмены, – продолжал он (мы с Холмсом не произнесли ни слова), – я предлагаю перейти в библиотеку, где дам вам полный отчет о том, как мой племянник дошел до такого прискорбного состояния. Я знаю, что могу вам довериться и все сказанное останется между нами. Ваша репутация в этом отношении также известна.

Холмс снова поклонился, и мы вслед за лордом Хиндсдейлом (таков был его настоящий титул) вышли из комнаты и, спустившись по лестнице, вернулись в библиотеку. По приглашению его светлости мы уселись у камина.

III

Беседу начал Холмс, на чем настоял лорд Хиндсдейл.

– Прежде чем приступить к своему рассказу, – объявил его светлость, – я бы хотел выслушать ваш, мистер Холмс. Возможно, это избавит меня от необходимости излагать отдельные обстоятельства, которые могут быть вам уже известны. Кроме того, мне любопытно узнать, с помощью каких методов вы так далеко продвинулись к истине.

– Я знаю лишь то, что вывел из собственных наблюдений и небольшого исследования, которое предпринял, после того как мисс Рассел и ее поверенный обратились ко мне с просьбой заняться этим делом, – ответил Холмс. – Нет нужды повторять ее рассказ о том, что она видела в поместье, – вы уже знаете все это от нее. Однако мне бы хотелось пояснить, что ее беспокойство продиктовано не праздным любопытством или желанием раздуть скандал. Она питала и питает искреннюю привязанность к вашему племяннику и прибегла к моей помощи ради него.

Ее рассказ навел меня на мысль заглянуть в хранящиеся у меня газетные статьи о смерти вашего племянника от несчастного случая прошлым летом в Шотландии. Но, как я уже объяснил своему коллеге, доктору Уотсону, некоторые особенности этой трагедии заинтриговали меня.

Мое любопытство еще больше подогрел рассказ мисс Рассел о том, как она познакомилась с молодым маркизом. Это случилось, когда он упал и ударился головой, перебираясь через изгородь.

А затем история вашей семьи, лорд Хиндсдейл, частично помогла мне решить загадку воскрешения вашего племянника из мертвых. Я имею в виду арест одного из ваших предков за его участие в заговоре Бабинтона в тысяча пятьсот восемьдесят шестом году. – Повернувшись ко мне, он добавил с улыбкой: – Боюсь, Уотсон, что совсем сбил вас с толку, упомянув его. Однако все объясняется очень просто. Цель заговора Бабингтона состояла в том, чтобы заменить на троне протестантку Елизавету Тюдор католичкой Марией Стюарт, шотландской королевой.

Следовательно, – продолжил Холмс свой рассказ, – в то время Дирсвуды были сторонниками католицизма. Так вот, во времена правления Елизаветы Первой католические семьи часто устраивали в своих домах потайную комнату, где мог бы укрыться их священник, если бы дом стали обыскивать. Хотя мне ни в одной книге не попалось упоминания о существовании подобного тайника в Хартсдин-мэноре, я все же решил проверить свое предположение. Если существовала потайная комната священника, то она должна была находиться в старинной части дома.

Итак, мы с доктором Уотсоном вчера ночью вели наблюдение за тюдоровским крылом, где увидели человека, в котором я позже опознал Баркера. Он закрывал ставнями два освещенных окна на верхнем этаже. Однако, осмотрев сегодня утром комнату Баркера, я заметил, что в ней только одно окно.

Справа от спальни Баркера находится бельевая, вовсе не имеющая окон, так что свет не мог исходить оттуда. И я предположил, что между спальней Баркера и бельевой должна располагаться еще одна комната, скрытая от случайного наблюдателя благодаря кривизне коридора. Далее я заключил, что в эту комнату попадают через спальню Баркера. Это предположение подтвердила собака вашего племянника: когда я велел ей искать хозяина, она сразу же подбежала к большому шкафу у стены.

Меня заинтересовало присутствие Баркера в вашем доме. Поскольку мисс Рассел не узнала его, увидев в саду, он должен был поступить к вам на службу уже после ее последнего визита сюда летом. Вы подтвердили это предположение, сказав, что он стал вашим секретарем недавно. Однако я заметил, что его пальцы испачканы йодоформом[8]. Только врач или сестра милосердия имеют с ним дело.

Приняв в расчет все эти факты, я пришел к выводу, что ваш племянник жив, но его прячут в потайной комнате. К нему приставлен врач или брат милосердия, и ему разрешается выходить только ночью. Напрашивались лишь два объяснения.

Первое – какая-то болезнь, уродующая лицо, например проказа[9]. Однако я исключил такую возможность, поскольку, согласно утверждению мисс Рассел, ваш племянник никогда не путешествовал за границей.

Поэтому оставалась вторая гипотеза, оказавшаяся, как это ни прискорбно, правильной: ваш племянник страдает какой-то формой умственного расстройства, которая делает невозможным его появление на публике. То, что его мать умерла в швейцарской клинике, якобы от чахотки, подтвердило мои подозрения.

Мне бы хотелось снова заверить вас, лорд Хиндсдейл, что я не жду от вас никаких объяснений, но если вы удостоите доверия доктора Уотсона и меня, то ни одно слово о том, что мы услышали или увидели здесь сегодня, никогда не выйдет за эти стены.

Лорд Хиндсдейл, который, не прерывая, слушал Холмса с опущенной головой, теперь поднял глаза на моего друга. На его строгом лице обозначились глубокие морщины, вызванные страданием.

– Вы правы в каждой детали, мистер Холмс, – сказал он. – По этой причине, а также потому, что вы и доктор Уотсон пользуетесь репутацией людей слова, я не колеблясь доверюсь вам. Какое это облегчение – открыто говорить о тайне, которую я так долго хранил в молчании и которая долгие годы была тяжелым бременем для моего ума и сердца!

Когда моему старшему брату, отцу Гилберта, было двадцать с небольшим, он влюбился в одну юную леди, Бланш Сифорд, и женился на ней. Это было очаровательное создание, принадлежавшее к богатой, но не знатной семье. Сифорды занимались сельским хозяйством в Южной Африке, и поэтому они не были известны в английском обществе. После смерти мужа миссис Сифорд продала земли, принадлежавшие семье, и привезла Бланш, которой тогда было семнадцать лет, в Лондон, чтобы завершить ее образование. Именно там ее встретил мой брат Джеймс и, влюбившись, женился, когда ей исполнилось восемнадцать. Первые два года они были безмерно счастливы, но после рождения Гилберта у моей невестки начали проявляться определенные симптомы, которые в течение следующих полутора лет быстро перешли в душевную болезнь. Позже мы навели справки, и выяснилось, что это наследственная болезнь. Дед Бланш покончил с собой, а ее тетка умерла в сумасшедшем доме.

Хотя было сделано все возможное, чтобы спасти разум Бланш, медицина оказалась бессильна. Когда ее поведение сделалось буйным и непредсказуемым и стало небезопасно оставлять ее под одной крышей с ребенком, мой брат с превеликой неохотой договорился, чтобы ее поместили в частную клинику для умалишенных в Швейцарии.

Увы, мистер Холмс, наш старинный и знатный род преследует рок. Мой брат, опасаясь, что, если откроется правда, это может неблагоприятно отразиться на его сыне, говорил всем, что его жена умерла от чахотки. На самом деле она прожила еще пятнадцать лет, безумная и совершенно безнадежная.

Брат очень беспокоился о сыне, больше всего страшась, что Гилберт может унаследовать от матери душевный недуг. По этой причине мальчика держали дома, и он получил домашнее образование. Мы надеялись, что если он будет вести спокойную, размеренную жизнь без всяких волнений, то сможет избежать судьбы своей матери.

Вероятно, вам известна остальная часть истории, мистер Холмс. Мой брат погиб на охоте, когда Гилберту было четырнадцать. Как его опекун я поселился здесь, в Хартсдин-мэноре, чтобы наблюдать за образованием и воспитанием племянника. Мы с братом часто обсуждали, чт́о следует сделать, если Гилберт лишится разума. Джеймс мучился при мысли, что в случае его смерти ужасная ответственность ляжет на мои плечи. Но это не было бременем, мистер Холмс. Я люблю моего племянника, как если бы он был моим собственным сыном.

Суровые черты исказила судорога – лорд Хинсдейл не смог сдержать эмоций. Отвернувшись, он прошептал:

– Простите меня, джентльмены. Это очень мучительная тема.

Через несколько секунд к нему вернулось самообладание, и он смог продолжить свой рассказ:

– А потом, в конце весны, Гилберт познакомился с мисс Рассел и влюбился в нее с первого взгляда, как когда-то его отец – в Бланш Сифорд. Это было безнадежное положение. О браке не могло быть и речи, потому что к тому времени у него уже проявились первые признаки безумия. Именно во время легкого приступа он упал и ударился головой, когда, гуляя, впервые встретился с мисс Рассел.

Мне совсем не хотелось, чтобы это знакомство продолжалось, но Гилберт так умолял разрешить ему снова увидеться с ней, что я вопреки здравому смыслу в конце концов уступил. Это было неразумное решение. Дальнейшие встречи еще усилили влюбленность Гилберта в мисс Рассел, хотя я думаю, что эта молодая леди испытывала к нему только дружеские чувства и глубокую жалость. По крайней мере, ради ее блага я надеюсь, что это так.

К прошлому лету и Гилберту, и мне стало ясно, что его безумие не просто временное помрачение ума. Приступы участились и стали более продолжительными. В один из тех периодов, когда к нему возвращалась ясность ума, мы обсудили его будущее. Именно Гилберт предложил, чтобы мы поехали в Шотландию, где на побережье находится наш фамильный замок, и инсценировали его смерть от несчастного случая с лодкой. Это казалось ему наилучшим выходом из трагического положения: правда никогда не откроется. Я смогу унаследовать титул и состояние без юридических осложнений, а мисс Рассел будет избавлена от нежелательных отношений.

Затем племянник предложил, чтобы его привезли обратно и ухаживали за ним здесь[10]. Он любит этот дом, где прошло его детство. Все слуги много лет живут у нас, и им можно доверять. Кроме того, тут имеется Парадол-чэмбер, потайная комната, где прятался священник. Она названа так в честь искусного мастера-итальянца, синьора Парадолини, который ее придумал. Вы правильно вычислили, что эта комната существует, мистер Холмс. Здесь Гилберта можно было прятать от глаз случайных посетителей или любопытных соседей.

Племянник также взял с меня слово, что, если безумие усилится, его отправят в ту же клинику, куда поместили его мать.

Я согласился на все его условия – выбора не было. Итак, мы инсценировали несчастный случай с лодкой, при котором Гилберт якобы утонул, а его тело унесло в море. Через несколько дней я вернулся вместе с ним сюда – он был переодет слугой. Я нанял Баркера, брата милосердия, который ухаживал за Гилбертом, и велел приготовить Парадол-чэмбер. Племянник почти все время проводит в потайной комнате, наркотики делают его покорным во время самых яростных приступов. Правда, бывают промежутки, обычно по ночам, когда безумие ослабевает, и тогда его сводят вниз погулять в саду.

Во время такой вот прогулки его и увидела мисс Рассел. Гилберт с Баркером были за домом, где их не видно с дороги, как вдруг начался приступ и мой племянник, вырвавшись, побежал к воротам. Баркер позвал на помощь Мейси, и как раз в ту минуту, когда они вдвоем пытались удержать Гилберта и увести в дом, мимо проехал экипаж мисс Рассел.

Теперь вам известна вся трагическая история, мистер Холмс. Я знаю, что могу положиться на вас и вашего коллегу, доктора Уотсона, и никто ее не узнает.

– Мы даем вам слово, – заверил его Холмс. – Однако вы позволите дать вам совет, лорд Хиндсдейл?

– Что это за совет?

– Доверьтесь мисс Рассел. Эта молодая леди обладает на редкость сильным характером и здравым смыслом. Я уверен, что она никогда вас не выдаст. Зная о ее привязанности к вашему племяннику, было бы жестоко не открыть ей правду. Ее поверенному Фредерику Лоусону также можно доверять.

– Да, вы правы, – согласился лорд Хиндсдейл после длительного раздумья. – Я сегодня же попрошу мисс Рассел о встрече в присутствии ее поверенного.

Я не знаю, чт́о было сказано между ними, но, думаю, лорд Хиндсдейл повторил ей все, что поведал нам с Холмсом. В течение следующих месяцев мы получили два письма от мисс Рассел.

Первое было печальным: она уведомляла, что «наш общий друг» вынужден отбыть в швейцарскую клинику, поскольку здоровье его ухудшилось.

Второе послание, прибывшее через несколько недель после первого, содержало радостную новость. В нем мисс Рассел сообщала о предстоящей свадьбе с Фредериком Лоусоном и приглашала на нее нас с Холмсом.

К сожалению, нам не удалось присутствовать на этой церемонии, так как Холмс был очень занят скандалом Тиллингтона и ему понадобилась моя помощь в этом деле.

Что касается дела о Парадол-чэмбер, я дал слово, что обстоятельства его никогда не станут достоянием публики, и потому удовольствовался ссылкой на него в одном из опубликованных рассказов, а также составлением не предназначенного для печати отчета.

Дело о хаммерсмитском чуде

– Какой на редкость гнетущий день! – пожаловался Холмс.

Он стоял у окна нашей[11] гостиной на Бейкер-стрит, барабаня пальцами по оконному стеклу, по которому струились потоки дождя.

– Никакого расследования, чтобы расшевелить ум! Никакой книги, которую стоило бы прочесть! И абсолютно не на что смотреть, кроме мокрых зонтиков и кэбов с лошадьми, от которых идет пар! Мы в самом деле должны чем-нибудь заняться, Уотсон. Я не выдержу еще один час в этих четырех стенах. Просто задохнусь от скуки!

Им весь день владело беспокойство, и он то расхаживал по комнате, то бросался на диван, угрюмо созерцая потолок.

– Что вы предлагаете, Холмс? – осведомился я.

Я сидел у камина, читая вечернюю газету, и не имел ни малейшего желания выходить из дома в такую скверную, дождливую погоду.

– Давайте-ка посмотрим, что нам может предложить «Стар», – сказал он, пересекая комнату.

Взяв у меня газету, он шуршал страницами, пока не дошел до раздела рекламы различных увеселений.

– Что бы вы предпочли? Концерт в Сент-Джеймс-холле? Театр? Или повторный визит к Гольдини?[12]

– Честно говоря, меня не прельщает ничего из этого. Сегодня ужасная погода, Холмс.

– Какой вы скучный субъект! Немного сырости еще никому не повредило. Ага! Я вижу тут то, что оторвет вас от камина. Французский Соловей – гвоздь программы в «Кембридже»[13]. Я подумал, что это бы вас вдохновило! – объявил Холмс, к которому вернулось хорошее расположение духа, когда он увидел, с какой готовностью я выпрямился в кресле. – Она ведь ваша любимица, не так ли?

– У нее прекрасный голос, – ответил я сдержанно.

– И красивые ножки. Итак, что вы скажете, мой дорогой друг? Не помешает же нам какой-то дождь пойти ее послушать?

– Как хотите. Это ваше решение.

Холмс все еще насмешливо хихикал, когда несколько позже мы, тепло одетые, чтобы защититься от непогоды, остановили кэб на Бейкер-стрит, чтобы отправиться в «Кембридж» после обеда у Марцини[14].

Из-за дождя мы без труда приобрели места в третьем ряду партера, откуда были прекрасно видны сцена и конферансье, объявлявший номера.

Не могу сказать, что начало программы особенно меня заинтересовало. Был посредственный комик, сносная группа эквилибристов на проволоке, «человек-змея» в трико из шкуры леопарда, принимавший немыслимые позы, и пара дрессированных тюленей, которым Холмс, по одному ему ведомым причинам, аплодировал с большим энтузиазмом.

Что касается меня, то я берег силы для Маргариты Россиньоль, которая выступала в конце первого отделения.

Те, кто никогда не слышал Французского Соловья, потеряли очень много, так как это одна из величайших актрис, когда-либо украшавших подмостки мюзик-холла.

Она обладала красивым сопрано, способным без всяких усилий взять верхнее «до», и, несмотря на пышные формы, оставалась грациозной.

Как мне помнится, в тот вечер на ней было платье из шелка цвета лаванды. Этот оттенок очень шел к ее пышным золотистым волосам, украшенным единственным пером, и подчеркивал мраморную белизну плеч.

Декорации усиливали чары опереточной дивы. Она стояла в беседке, усыпанной розами, на фоне задника, который изображал цветущий сад.

Я могу представить ее себе даже сейчас: красивая шея напряглась, когда, спев несколько баллад, она закончила свое выступление волнующим исполнением «Berceuse» Годара[15] и красный бархатный занавес опустился под бурные аплодисменты.

Мои ладони еще не остыли от рукоплесканий, когда Холмс потянул меня за рукав, выступив с прозаическим предложением пойти в буфет.

– Виски с содовой, Уотсон? Если мы поторопимся, то будем в числе первых, претендующих на внимание буфетчика.

Холмс заказал нам виски и донес стаканы до обитой бархатом скамьи, стоявшей в углу среди пальм в кадках. Я сидел там, еще не отрешившись от чар Французского Соловья.

– Итак, – сказал он, глядя на меня с улыбкой, – разве вы не благодарны мне, мой дорогой, за то, что я убедил вас оторваться от камина?

Прежде чем я успел ответить, наше внимание привлекла суета в дальнем конце комнаты. Полный бледный мужчина в вечернем костюме, сильно взволнованный, пытался пробраться сквозь толпу, заполнившую буфет.

Перекрывая гул разговоров и смеха, он прокричал:

– Пожалуйста, леди и джентльмены, прошу внимания! Есть ли среди вас врач?

Это был столь неожиданный вопрос, что я промедлил с ответом. Холмсу пришлось толкнуть меня под локоть, вынуждая подняться. Он помахал толстяку рукой.

– Мой друг, доктор Уотсон – практикующий врач, – объявил он, когда тот к нам приблизился. – Пожалуйста, скажите, в чем дело?

– Я бы предпочел не обсуждать это здесь, – ответил незнакомец, окинув опасливым взглядом любопытных, обступивших нас со всех сторон.

Как только мы отошли с ним в пустынный уголок фойе, он продолжил, вытирая вспотевшее лицо большим белым платком:

– Мое имя Мерривик, я администратор. Случилась ужасная трагедия, доктор Уотсон. Один из артистов найден мертвым за кулисами.

– При каких обстоятельствах? – спросил я.

– Убийство! – прошептал Мерривик, и при этом слове глаза его чуть не вылезли из орбит от ужаса.

– Полиция извещена? – спросил мой старый друг. – Между прочим, мое имя – Шерлок Холмс.

– Мистер Холмс? Великий детектив-консультант? – удивился администратор. Было очень приятно услышать облегчение в его голосе. – Я знаю о вас, сэр. Какая удача, что сегодня вечером вы оказались в числе зрителей! Могу ли я от имени администрации попросить вас о помощи? Не откажите! Такое скандальное происшествие может погубить «Кембридж». – Мерривик чуть ли не заикался от волнения и тревоги. – Полиция, мистер Холмс? Да, они уже в пути. Я послал помощника в кэбе в Скотленд-Ярд. Для «Кембриджа» – только самое лучшее. А теперь, если вы соблаговолите последовать за мной, джентльмены, – продолжил он, ведя нас из фойе, – то доктор Уотсон может осмотреть тело, а вы, мистер Холмс, – я повторю, что испытал огромное облегчение, заручившись вашей помощью, – могли бы провести предварительное расследование.

– Чье тело, мистер Мерривик? – спросил я.

– Разве я не сказал, сэр? О Господи! Какое непростительное упущение! – воскликнул Мерривик, и глаза его округлились. – Это Маргарита Россиньоль, Французский Соловей. Гвоздь программы! «Кембриджу» никогда не оправиться от этого скандала. Подумать только, что ее задушили за кулисами, в собственной артистической уборной!

– Маргарита Россиньоль! – От этой ужасной новости я замер на месте.

Холмс заставил меня идти, взяв под руку.

– Пойдемте, Уотсон! Держитесь, мой дорогой друг. Нам предстоит работа.

– Но, Холмс, всего четверть часа назад это изысканное существо было живо и…

Я был не в силах продолжать.

– Пожалуйста, вспомните Горация, – посоветовал мне мой друг. – Vitae summa brevis spem nos vetat incohare longam[16].

Ошеломленный новостью, я последовал за Мерривиком, который повел нас за сцену. Теперь мы шли пыльными коридорами. Голые кирпичные стены и каменные полы составляли контраст с плюшем и позолотой фойе и зрительного зала. Наконец мы вошли в какую-то дверь и попали в ту непрезентабельную часть театра, где располагались артистические уборные.

Там толпился народ – рабочие сцены вместе с исполнителями. Артисты еще были в сценических костюмах, они только набросили на плечи шали или халаты. Все переговаривались, и это походило на щебет скворцов. Я смутно помню, как среди этой суматохи увидел какую-то железную лестницу, ведущую наверх в темноту. Прямо перед нами неподалеку располагался служебный вход, а рядом – каморка, походившая на домик Панча и Джуди. Оттуда высовывалась голова человека в шапке и шарфе. В следующую минуту Мерривик повернул в другой, более короткий коридор напротив закутка привратника и, вынув из кармана ключ, отпер дверь.

– Сцена преступления, – произнес он замогильным голосом, отступив в сторону, чтобы мы могли войти.

Сначала я подумал, что комнату уже обыскивали, – такой в ней царил беспорядок. Повсюду была разбросана одежда; вещи валялись на потрепанном шезлонге, были перекинуты через ширму, стоявшую в углу; более интимные предметы туалета висели на веревке, протянутой между двумя крюками.

Мое смятение было усилено большим зеркалом туалетного столика, стоявшего прямо напротив входа. Я увидел в нем наше отражение. Черные вечерние костюмы выглядели очень мрачно на фоне разноцветных платьев.

На табурете перед зеркалом, уронив голову на столик среди баночек, рассыпанной пудры и палочек грима, сидела мертвая женщина с коротко подстриженными темными волосами.

«Это не Маргарита Россиньоль», – подумал я с облегчением, хотя она и была одета в платье цвета лаванды, в котором выступал Французский Соловей.

Я понадеялся, что Мерривик ошибся, и, только увидев на столике украшенный пером золотистый парик, обладающий жутковатым сходством с отрубленной головой, понял, что заблуждался.

Холмс, который решительным шагом вошел в комнату, склонился над телом.

– Она умерла недавно, – объявил мой друг. – Тело еще теплое.

Он умолк и, брезгливо поморщившись, принялся вытирать кончики пальцев носовым платком.

Приблизившись, я увидел, что в том месте, где рука Холмса коснулась кожи, на белом мраморе плеч появилось пятно. Оказывается, на нее был наложен толстый слой белой пудры и грима.

– Она задушена собственным чулком, – продолжал Холмс, указывая на жгут цвета лаванды, туго затянутый на шее. – Второй все еще на ней.

Если бы он этого не сказал, я бы в своем угнетенном состоянии не заметил, что из-под подола платья торчат ноги – одна в чулке, вторая голая.

– Так, так! – проговорил Холмс. – Все это, определенно, имеет прямое отношение…

Однако к чему именно, он не уточнил и не торопясь отошел от трупа. Отдернул шторы, за которыми скрывалось зарешеченное окно, заглянул за ширму. Этот краткий осмотр, по-видимому, удовлетворил Холмса, так как он заявил:

– Я видел достаточно, Уотсон. Пора побеседовать с возможными свидетелями трагедии. Давайте отыщем Мерривика.

Мерривика не пришлось долго искать. Он ждал нас в коридоре. Ему не терпелось сообщить, что театр опустел. По его указанию публику выпроводили под благовидным предлогом, и он отдавал себя в наше полное распоряжение. Когда Холмс осведомился, можем ли мы расспросить того, кто обнаружил тело, Мерривик привел нас в свой уютный кабинет и отправился за костюмершей мадемуазель Россиньоль – мисс Эгги Бадд. Это она сделала роковое открытие.

Вскоре мисс Бадд вошла в комнату. Это была пожилая женщина с проницательным взглядом, одетая в поношенное черное платье. Она была такая маленькая, что, когда уселась на стул, предложенный Холмсом, ноги ее не доставали до пола.

– Стало быть, жентельмены, – сказала она, вовсе не оробев и глядя на нас маленькими круглыми черными глазками, блестящими, как пуговицы, – вы хотите знать, как я вошла в гримерную и увидала мертвую мадемуазель? – Просторечный выговор выдавал в ней кокни.

– Об этом после, – ответил Холмс. – В данную минуту меня больше волнует происходившее до этого – когда мадемуазель Россиньоль еще была на сцене. Как я понимаю, вы ждали в гримерной, пока она закончит свое выступление? В какой момент вы вышли из комнаты и как долго отсутствовали?

Вопрос удивил меня, так же как и мисс Бадд, которая ответила на него вопросом. Мне бы хотелось спросить то же самое, хотя я и облек бы свой интерес в иные слова.

– Ух ты! – воскликнула она, и ее сморщенное личико оживилось от подозрения. – Как это вы прознали?

Наверно, Холмс уловил изумление, написанное на наших лицах, так как обратился к нам обоим.

– О, это просто вопрос дедукции, – сказал он, пожав плечами. – Ковер за ширмой обильно посыпан пудрой. Несомненно, мадемуазель Россиньоль пудрила там плечи, прежде чем надеть платье. На пудре отпечатались следы трех пар ног, и все они свежие.

Две пары маленькие, они принадлежат женщинам. Думаю, это ваши следы, мисс Бадд, и мадемуазель Россиньоль. А вот третьи гораздо больше. Они, безусловно, оставлены мужчиной. К сожалению, они недостаточно четкие, чтобы точно определить размер ноги и рисунок подошвы. Однако вывод очевиден.

Мужчина, предположительно убийца, вошел в артистическую уборную и спрятался за ширмой уже после того, как были напудрены плечи мадемуазель. Судя по тому, что он затаился в укрытии, его не приглашали в гримерную.

Следовательно, он вошел туда, когда в комнате никого не было, то есть после того, как мадемуазель Россиньоль ушла на сцену, и когда вы, мисс Бадд, тоже отсутствовали. Отсюда мои вопросы. Когда вы ушли из гримерной? И как долго вас не было?

Мисс Бадд, которая очень внимательно слушала объяснения Холмса, не сводя с него глаз, кивнула, подтверждая слова моего друга.

– Ну вы и умник! Уж точно не из полиции, не так ли, дорогуша? Думаю, нет. Они бы затоптали все следы, как пить дать. Ну что ж, вы правы, кем бы вы там ни были. Я ушла из комнаты к концу выступления мадемуазель, чтобы подождать ее за кулисами с халатом. Его надо накинуть на платье, как только она уйдет со сцены. В кулисах такая грязь, чистый свинарник! Стоит дотронуться до чего-нибудь – и вот уже она вся в пыли.

– Это был заведенный порядок?

– Вы спрашиваете, всегда ли я так делаю? Да, милок, всегда.

– Значит, мадемуазель Россиньоль – насколько я понимаю из вашего ответа – и раньше выступала в «Кембридже»?

– Много раз. И всегда была гвоздем программы.

– Когда вы во второй раз покинули гримерную, прежде чем вернулись и обнаружили тело мадемуазель Россиньоль?

– Это было позже, когда она уже ушла со сцены. Она послала меня за пинтой портера в «Корону», которая совсем рядом, – всегда так делала. Да, мадемуазель любила опрокинуть стаканчик портера. Говорила, что не мешает промочить глотку, чтобы в горле не пересохло.

Она мне сказала, что начнет переодеваться, пока я буду бегать за портером, потому что ей нужно выступать в «Эмпайре»[17] в конце второго отделения. Мадемуазель там блистала вместе с Весельчаком Джеком Тарбрашем, Бравым Морячком. Вот почему здесь она выходился в первом отделении.

Там она уже появлялась в этом лавандовом платье две недели назад, а потому думала переодеться в розовое. Уж так она за этим следила, право слово! Не приведи Господи появиться на сцене в одном и том же туалете.

Ну, значит, я и выскочила в «Корону», а как вернулась, гляжу: она лежит мертвехонька. Помирать буду – не забуду, точно вам говорю.

– А как долго вас не было?

– Да я мигом обернулась.

– «Мигом» – это как скоро?

– Минут за пять, не больше.

– Что вы сделали, когда обнаружили тело мадемуазель Россиньоль?

– А вы как думаете, милок? Завопила во все горло, а Бэджер – это привратник – услышал и прибежал в гримерную. Мы хорошенько поискали кругом на случай, если убийца все еще тут ошивается, но никого не нашли.

– Где вы искали?

– Да всюду, – отрезала мисс Бадд, словно ответ был и так ясен. – Где только не смотрели: и за ширмой, и за шторами. Даже под туалетный столик заглянули, но в комнате не было ни души.

– Что происходило дальше?

– Бэджер пошел за мистером Мерривиком, а мне стало дурно – я ведь вместе с мадемуазель пятнадцать лет, знаете ли, – и пришлось выйти. Одна канатная плясунья, ну, такая, в серебряных блестках, отвела меня к себе в гримерную и дала нюхательную соль, чтобы привести в чувство.

– Значит, уборная мадемуазель Россиньоль оставалась без присмотра?

– Ну, видать, что так, – согласилась мисс Бадд. – Но она же была пустая – там оставалось только тело бедной мадемуазель, так что какая разница? Да и в любом случае Бэджер вернулся через несколько минут с мистером Мерривиком, а тот, как только тот заглянул в комнату, сразу запер дверь и положил ключ себе в карман. Вот и все, что я знаю.

– Думаю, не все, – возразил Холмс. – Известно ли вам, были ли у мадемуазель Россиньоль враги?

Мисс Бадд сразу вспыхнула, на ее увядших щеках появились два красных пятна.

– Нет, не было! – сердито ответила она. – А если кто скажет, что были, то это враки. – Поднявшись со стула на свои крошечные ножки, мисс Бадд поспешно направилась к дверям, бросив через плечо: – Я ухожу! Не желаю слушать сплетни!

– Будьте так любезны прислать ко мне Бэджера, – бросил Холмс ей вдогонку.

Единственным ответом был стук захлопнувшейся за ней двери.

Холмс откинулся на спинку стула и издал смешок:

– Совершенно невозможный характер, притом безмерно предана своей хозяйке. Ну что же, если мисс Бадд не готова посплетничать, то, быть может, Бэджер будет сговорчивее? Вам понятна логика, стоявшая за моими вопросами?

– Думаю, да. Должно быть, убийца вошел в гримерную и спрятался за ширмой в то время, когда мисс Бадд отсутствовала, поджидая за кулисами мадемуазель Россиньоль, чтобы проводить ее со сцены. Поскольку таков был заведенный порядок, значит, кем бы ни был убийца, он знал об этом. Следовательно, это не был кто-то посторонний. Скорее всего, его следует искать среди артистов или работников мюзик-холла.

– Недурно аргументировано, дружище! Вы так хорошо усвоили мой дедуктивный метод, что я начинаю опасаться за свои лавры. Далее мы можем сделать вывод, что, когда мисс Бадд покинула гримерную вторично, чтобы сходить за полпинтой пива, убийца вышел из-за ширмы и задушил мадемуазель Россиньоль ее собственным чулком.

Между прочим, обратите внимание на этот факт. Он крайне важен для расследования.

Остается один важный вопрос, на который, надеюсь, ответит Бэджер. В какое время убийца покинул гримерную? А вот, наверно, и привратник! – воскликнул Холмс, так как в дверь постучали. – Входите!

В ответ на приглашение в комнату вошел угрюмый человек в шапке и шарфе – тот самый, которого я видел раньше: это он выглядывал из каморки рядом со служебным входом. Хотя волосы у него были седые, длинные свисающие усы приобрели оттенок красного дерева из-за пристрастия к дешевому грубому табаку. Судя по запаху, распространившемуся в комнате при его появлении, он также любил крепкий эль.

У Бэджера нашлось что сказать о передвижениях мадемуазель Россиньоль и мисс Бадд, и немало.

– Да, я видел, как она уходит со сцены вместе с костюмершей, – сказал он, предварительно издав хрип, как старая фисгармония, которая неохотно берет первую ноту. – Из моей каморки мне все видно. Мисс Россиньоль вошла в гримерную, а Эгги Бадд через несколько минут выскочила за полпинтой портера для ее светлости. И я видел, как Эгги вернулась.

– Минутку! – остановил это словоизвержение Холмс, подняв руку. – Давайте-ка вернемся назад. Вы видели, чтобы кто-нибудь заходил в гримерную, пока мисс Бадд ждала мисс Россиньоль за сценой?

Бэджер надул щеки, обдумывая вопрос:

– Не скажу, что видел, сэр. Как раз в это самое время такая суматоха поднялась – за всем и не углядишь. Люди то и дело входили и уходили. А тут еще эти тюлени. Терпеть не могу дрессированных животных! – вдруг взорвался Бэджер в неожиданном приступе ярости. – Оставляют повсюду свои «визитные карточки», чтобы другие за ними убирали, и требуют рыбу и сырое мясо ни свет ни заря! Это уж ни в какие ворота! Да пусть лучше тут кувыркаются акробаты хоть каждый день!

– Да, конечно! – пробормотал Холмс. – Но, пожалуйста, давайте вернемся к нашей теме, Бэджер. Что случилось после того, как мисс Бадд возвратилась из пивной «Корона»?

– Она вдруг как закричит – прямо мороз по коже, сэр! А когда я пошел посмотреть, чт́о там стряслось, мадемуазель лежала головой на туалетном столике мертвая.

– Насколько я понимаю, вы с мисс Бадд обыскали комнату?

– Да, сэр.

– Но никого не нашли?

– Нет. И я до сих пор ломаю голову. Тот, кто это сделал, прямо-таки растворился в воздухе! Ведь он не выходил из двери гримерной – я точно знаю, – а в комнате его тоже не было. Тогда где же он был? Вот что мне бы хотелось знать.

– Вопрос по существу, – согласился Холмс. – И я приложу все усилия, чтобы на него ответить. А теперь поговорим о самой мадемуазель Россиньоль. Она француженка, не так ли?

– Француженка? – Бэджер презрительно фыркнул. – Да в ней ровным счетом нет ничего французского – разве что духи, которым она обрызгивает себя с головы до ног. Урожденная Лиззи Биггс – вот кто она такая. Родом из Бермондси. А уж гонору! Фу-ты ну-ты! Таких, как я, и за людей не считала. А чем это ей было так уж гордиться? Я ее знал, сэр, как облупленную. Из моей маленькой каморки мне все видать.

И он весьма многозначительно подмигнул, недвусмысленно намекая на некоторые весьма прозрачные обстоятельства.

Мне было больно сидеть там и молча слушать, как этот несносный Бэджер развенчивает мадемуазель Россиньоль, не оставляя камня на камне от ее женского достоинства.

Холмс подошел к этой деликатной теме с осторожностью.

– Как я понимаю, Бэджер, – сказал он, – вы имеете в виду джентльменов, которые пользовались ее расположением?

– Коли вы желаете так выразиться, сэр. Но я бы вряд ли употребил слово «джентльмены».

– Между прочим, не входил ли в это число кто-нибудь из тех артистов, что выступали сегодня?

– Вы лучше спросите, кто туда не входил. Она развлекалась со всеми по очереди.

– Со всеми?! – вскричал я, не в силах больше молчать.

Бэджер многозначительно взглянул в мою сторону:

– С каждым из них, сэр. Ни одного не пропустила, если вы меня понимаете.

– Спасибо, Бэджер, – остановил его Холмс. – Думаю, мы с доктором Уотсоном слышали достаточно.

Когда Бэджер дотронулся до своей шапки и, шаркая, вышел из комнаты, а Холмс посмотрел на меня с обеспокоенным видом:

– Мне так жаль, старина. Эти откровенные высказывания, определенно, вас расстроили. Всегда неприятно обнаружить, что ваш кумир недостоин восхищения.

Меня глубоко тронули его слова. Хотя временами Холмс бывал эгоистичным и невнимательным, именно в такие минуты, когда он проявлял доброту и заботу, я понимал, какой у меня верный друг.

Мне помешало ответить прибытие записки от мистера Мерривика, сообщавшей, что в эту минуту в здание входит инспектор Скотленд-Ярда со своими помощниками. Я испытывал глубокую признательность к тому, кто нас прервал: на сердце было до того тяжело, что я не мог говорить.

К тому времени, как мы вышли из кабинета администратора и добрались до помещения за кулисами, пять офицеров полиции в форме уже сняли мокрые плащи-накидки. Один из них, низенький худой человек в штатском, который, по-видимому, был главным, стоял к нам спиной, поглощенный беседой с мистером Мерривиком.

– Лестрейд! – воскликнул Холмс, шагнув к нему.

При этом возгласе человек повернулся к нам, и я узнал изжелта-бледное лицо инспектора, которого впервые встретил во время расследования убийств Еноха Дж. Дреббера и его личного секретаря Джозефа Стэнджерсона[18].

По выражению лица Лестрейда было ясно, что он не ожидал нас здесь встретить и наше присутствие его не обрадовало.

– Вы, мистер Холмс! – воскликнул он. – И доктор Уотсон! Могу я спросить, что вы здесь делаете?

– Мы были среди зрителей, когда произошло убийство. Администрация пригласила нас расследовать это дело, – жизнерадостно пояснил Холмс. – Вы прибыли как раз вовремя, инспектор. Что касается нас с доктором Уотсоном, то дело раскрыто. Вам остается только арестовать убийцу. Несомненно, вы выполните эту задачу с вашим обычным хладнокровием.

Инспектор был изумлен не меньше меня.

– Раскрыто?! – воскликнул я. – Но, Холмс, я не понимаю. Что за улики, указывающие на личность убийцы, мы с вами обнаружили?

– Факты, мой дорогой Уотсон. На чем же еще может основываться успешное расследование?

Лестрейд, на лице которого было написано недоверие и подозрение, вмешался в наш разговор:

– Все это очень хорошо, но мне нужно знать, какие факты вы имеете в виду, мистер Холмс. Я же не могу арестовывать подозреваемых просто по вашей рекомендации, не зная всех улик и не составив о них своего мнения. Может быть, вы ошибаетесь.

Холмс, самоуверенность которого порой могла взбесить, улыбнулся, ничуть не обескураженный скептическим высказыванием Лестрейда.

– Даю вам слово, мой добрый Лестрейд, что в данном случае я не ошибаюсь. Что касается улик, они будут вам вскоре представлены. Если вы соблаговолите пройти со мной в гримерную мадемуазель Россиньоль, то сможете осмотреть место преступления, а я ознакомлю вас со всеми сведениями, полученными мною от костюмерши этой леди и от привратника. А еще вам нужно прочесть вот это, – в заключение сказал Холмс, вынимая из кармана программку представления в «Кембридже» в тот вечер. – Не утруждайте себя изучением той части, где речь идет о втором отделении: оно не имеет отношения к расследованию.

Озадаченный Лестрейд с программкой в руке последовал за Холмсом в гримерную мадемуазель Россиньоль. Мой друг распахнул перед инспектором дверь.

– Итак, Лестрейд, – сказал он, – осмотрите все внимательно. Взгляните на ширму в углу, за которой спрятался убийца, когда вошел в комнату. Его следы ясно видны на рассыпанной по полу пудре. Обратите внимание на окно с крепкими решетками. Посмотрите на тело, рухнувшее на туалетный столик. На шее у жертвы шелковый чулок цвета лаванды, а одна нога, высунувшаяся из-под подола платья, босая. И наконец, заметьте, как тщательно расправлены шлейф и юбки.

Пока Холмс все это перечислял, и Лестрейд, и я очень внимательно оглядывали комнату – Лестрейд впервые, а я во второй раз.

При этом я смотрел пристально, стремясь обнаружить, какую же улику не заметил в прошлый раз. Но ничего – ни окно, ни ширма, ни тело – не дали мне никаких ключей к разгадке.

Что касается платья мадемуазель Россиньоль, то оно вряд ли могло бы открыть, кто убийца. Правда, следуя совету Холмса, я оглядел его особенно тщательно и заметил, что юбки и длинный шлейф расправлены вокруг краев табурета. Я предположил, что это сделано для того, чтобы не измялись нарядные оборочки, украшавшие юбки и шлейф.

Пока мы занимались осмотром, Холмс продолжал объяснять Лестрейду:

– Со слов мисс Бадд, костюмерши мадемуазель Россиньоль, нам известно, что она покидала эту комнату дважды. В первый раз она отлучилась отсюда, чтобы дождаться за сценой, когда актриса закончит выступление. Я полагаю, что убийца воспользовался этим, чтобы проскользнуть сюда незамеченным и спрятаться за ширмой. Во второй раз костюмерша по приказу мадемуазель Россионьоль пошла купить полпинты портера. Вернувшись, мисс Бадд обнаружила, что актриса мертва. Давайте сделаем здесь паузу, Лестрейд, и поразмыслим над теми уликами, которые имеем. Мы также можем предположить, чт́о произошло дальше.

– Ну, это легко! – заявил Лестрейд с презрительным видом. – Убийца вышел из-за ширмы и задушил мадемуазель Россиньоль.

– Совершенно верно, – признал Холмс. – Думаю, с этим мы все согласны. Теперь перейдем к остальным уликам. Когда мисс Бадд вернулась из «Короны», она закричала, обнаружив мертвое тело. Услышав вопли, Бэджер, привратник, бросился ей на помощь. Они вместе обыскали гримерную, но никого не нашли.

Не успел Холмс закончить, как Лестрейд нетерпеливо перебил его:

– Значит, убийца уже сбежал.

– Ага! – воскликнул Холмс с торжествующим видом. – Вы слишком поторопились с ответом, инспектор. Бэджер готов поклясться, что между уходом мисс Бадд из гримерной и возвращением, когда она обнаружила тело мадемуазель Россиньоль, он постоянно наблюдал за дверью этой комнаты и никто оттуда не выходил.

Потребовалась минута-другая, чтобы до Лестрейда полностью дошло значение этого факта. Мысли инспектора можно было прочесть по его лицу, на котором сначала отразилось легкое удивление, а затем – полное непонимание. В то же время полицейский обшаривал глазами комнату: взгляд его задержался на окне с решеткой, потом на двери и, наконец, остановился на выцветшем бархате ширмы.

– Нет, – возразил Холмс, расшифровав эти взгляды. – Убийца прятался не там. Бэджер и мисс Бадд искали за ширмой, а также всюду, где можно скрыться, заглянули даже под туалетный столик.

– Тогда где же? – спросил Лестрейд. – Если убийцы не было в комнате и он не выходил из нее, где же он был, черт возьми?

– Вы сказали то же, что и Бэджер, хотя он выразился несколько иначе. Уж не растворился ли этот человек в воздухе, спросил привратник.

– Но это же невозможно!

Желтоватое лицо Лестрейда побагровело от гнева и недоумения.

– С давних пор мой главный принцип заключается в том, – провозгласил Холмс, – что, когда мы исключили возможное, ключ к тайне следует искать в невероятном, каким бы неправдоподобным оно ни казалось[19]. Поскольку ни вы, ни доктор Уотсон, по-видимому, не готовы предложить объяснение, давайте займемся оставшимися уликами. Мы рассмотрели передвижения убийцы, но еще не обратили внимания на мадемуазель Россиньоль. Скажите, инспектор, теперь, когда вы изучили улики, чем, по-вашему, она занималась перед тем, как была убита?

Поскольку Лестрейд уже один раз попался, теперь он был осторожнее, его маленькие темные глазки выражали подозрение.

– Ну же, давайте! – подбодрил Холмс инспектора, который колебался. – Разве ответ не очевиден? Чулок, которым задушили жертву? Одна босая нога? Какие еще доказательства вам нужны? Она снимала чулки и, вероятно, по этой причине не заметила убийцу, который подобрался к ней сзади. – И тут он неожиданно задал вопрос: – Вы женаты, Лестрейд?

– Я не понимаю… – начал полицейский, но Холмс отмел его протест:

– Неважно. Не требуется богатого воображения, чтобы даже такой убежденный холостяк, как я, нарисовал себе эту картину и установил связь. Но я вижу по выражению вашего лица, Лестрейд, что вам не удалось это сделать. И вам тоже, Уотсон. Ну и ну! Вы меня удивляете. Это же проще пресловутой пареной репы. В таком случае, любезный Лестрейд, могу я привлечь ваше внимание к последнему доказательству – программке, которую вы держите в руке? Не показалось ли вам важным что-нибудь в списке артистов?

Лестрейд, раскрыв программку, начал читать вслух напечатанные в ней имена:

– «Крошка Джимми Уэллс, Веселый Комик-Кокни, набит остротами, шутками и жизнерадостными песенками. Отважные Дино: изумительные эквилибристы на канате…»

В эту минуту его чтение прервал стук в дверь, и из-за нее показалась голова Мерривика.

– Простите меня, инспектор, – извинился он. – Я выполнил ваше распоряжение и попросил всех артистов собраться на сцене для допроса. Пожалуйста, сюда, сэр. Вы тоже, мистер Холмс и доктор Уотсон.

Когда мы вслед за Мерривиком вышли в коридор, Холмс прошептал мне на ухо:

– Вряд ли есть необходимость в этой очной ставке, но я не возражаю. В конце концов, Уотсон, поскольку это мюзик-холл, вполне уместно, чтобы развязка произошла на сцене.

Затем он нагнал Лестрейда, шедшего впереди с Мерривиком, и обратился к нему:

– Инспектор, позволите ли дать вам совет? Проверьте, расставлены ли констебли за кулисами. Как только назовут имя преступника, он может попытаться сбежать.

– Все это очень хорошо, мистер Холмс, – ответил Лестрейд, – но кого же я должен арестовать?

Не знаю, то ли Холмс его не расслышал, то ли предпочел пропустить вопрос мимо ушей (лично я склоняюсь ко второму варианту), только он не произнес ни слова. По-прежнему пребывая в приподнятом настроении, мой старый друг шагнул вперед и, толкнув железную дверь, стал пробираться за кулисами. По-видимому, он чувствовал себя среди этого театрального хлама, нагромождения реквизита и фрагментов декораций столь же свободно, как среди своих книг и пробирок в нашей квартире на Бейкер-стрит.

Если мои иллюзии еще не были окончательно уничтожены, они получили сокрушительный удар, когда я вышел на сцену. Без ослепительных огней рампы, при обычном освещении, она сильно меня разочаровала – столь разительно эти убогие подмостки отличались от того волшебного места, на которое я с таким восторгом взирал из своего кресла в партере.

Вблизи при тусклом освещении очаровательный цветущий сад, изображенный на заднике, оказался грубой мазней, а увитая розами беседка, в которой так прелестно смотрелся Французский Соловей, была всего-навсего топорно сделанной решеткой, покрытой поникшими и пыльными искусственными цветами.

Не лучше выглядели и артисты, принимавшие участие в первом отделении. Они стояли на сцене маленькими группками. Некоторые так и не сняли безвкусных шелковых костюмов в блестках, другие уже облачились в обычную одежду. Все они стали какими-то незначительными – простые смертные на убогом фоне из раскрашенного холста и бумажных цветов.

Предводительствуемые Холмсом, мы подошли к краю сцены и встали перед опущенным занавесом. Нашим шагам вторило гулкое эхо. Между тем констебли по приказу Лестрейда заняли позиции в кулисах по обе стороны от сцены, чтобы преградить путь убийце, если он попытается сбежать.

Но кто же это? Один из двух канатоходцев, которые стояли сейчас вместе со своими товарками? Или «человек-змея» в накинутом на плечи халате, выглядевший гораздо меньше, чем со сцены? Или же это низенький комик в ужасающем клетчатом костюме? А может быть, дрессировщик тюленей, сейчас, к счастью, не сопровождаемый своими подопечными?

Пока я размышлял над этим, Холмс шепотом пререкался с инспектором Лестрейдом, размахивавшим программкой перед носом моего друга. Я не слышал ни слова, но понял суть их беседы по озадаченному виду взъярившегося Лестрейда и поднятым бровям Холмса, который беспечно улыбался. «Который же из них?» – вероятно, вопрошал Лестрейд. «А вы еще не додумались до ответа?» – должно быть, отвечал мой друг.

Не оставалось сомнений, что Холмс, обожавший театральные эффекты, от души наслаждается ситуацией.

Наконец он смилостивился. Взяв у Лестрейда программку, он вынул из кармана карандаш, подчеркнул жирной линией одно из имен и отдал программку обратно с легким поклоном.

Лестрейд посмотрел на имя, бросил удивленный взгляд на Холмса, получил подтверждение в виде кивка и, откашлявшись, вышел вперед.

– Леди и джентльмены, – сказал он, – в мои намерения не входит долго вас задерживать. После того как я внимательно изучил все улики, мой долг – арестовать убийцу мадемуазель Россиньоль. Этот человек… – Тут Лестрейд сделал паузу, взглянув на программку, словно хотел удостовериться, что не ошибся. – Вигор, Хаммерсмитское Чудо.

Несколько минут царило недоверчивое молчание, затем раздалось шарканье ног: те, кто стоял ближе всего к негодяю, поспешно отодвинулись от него. Он остался в одиночестве в центре сцены.

Вигор сбросил халат и стоял в одном трико из леопардовой шкуры. Это был подходящий наряд, так как было что-то от леопарда в сильном гибком теле, в играющих под кожей мышцах и яростно сверкавших глазах. Он отступил от нас, пригнувшись, как большая кошка, загнанная в угол.

Прежде чем кто-нибудь успел выкрикнуть предостережение, Вигор помчался прыжками – но не в кулисы, где стояли на страже дюжие полицейские констебли, а прямо на Холмса, Лестрейда и меня, на край сцены перед опущенным занавесом.

Только присутствие духа, которое обнаружил Холмс, помешало Вигору проскочить мимо нас в темный зрительный зал. Когда он бросился вперед, мой друг схватился за марлевый занавес и, потянув вниз, набросил его, как сеть, на летящую фигуру.

Я воздержусь от того, чтобы воспроизводить здесь все те грязные ругательства и проклятия, которые изрыгало Хаммерсмитское Чудо, прежде чем констебли совладали с ним и увели в наручниках. Достаточно сказать, что репутация Французского Соловья была подвергнута самым резким нападкам и у тех, кто явился свидетелем этой сцены, не осталось ни малейшего сомнения относительно ее безнравственности.

Даже Лестрейд, постоянно соприкасавшийся с криминальной средой, был шокирован этой вспышкой ярости.

– Совершенно неуместные откровения, должен сказать, – заметил он неодобрительно, когда мы уходили со сцены. – Возможно, она была не леди, но это не извиняет такой грязной брани.

– Во всяком случае, преступник у вас в руках, – заметил мой друг.

– Благодаря вам, мистер Холмс. Но мне до сих пор неясно, – продолжал Лестрейд, остановившись у служебного входа, – где, черт побери, спрятался Вигор в той гримерной. Если верить Бэджеру и мисс Бадд, они искали повсюду, даже под туалетным столиком.

– Но не под табуретом, – ответил Холмс. – Не забывайте, что Вигор – «человек-змея». Он обладает невероятной гибкостью и способен придавать своему телу самые неестественные позы. Как только мисс Бадд отправилась за портером в «Корону» и мадемуазель Россиньоль осталась одна, он бесшумно вышел из-за ширмы, где прятался, и подкрался к ней сзади, подобрав валявшийся на полу чулок. Поскольку в эту минуту мадемуазель Россиньоль была занята тем, что снимала второй чулок, она не заметила его приближения.

Возможно, вы помните, Лестрейд, мое замечание относительно того, что не требуется богатого воображения, чтобы даже такой закоренелый холостяк, как я, представил себе эту сцену. Что делает женщина, когда ей нужно снять чулки? Ответ очевиден. Она поднимает юбки, чтобы было удобнее это сделать. Но юбки мадемуазель Россиньоль не были в беспорядке. Напротив, их очень тщательно расправили поверх краев табурета.

Сразу возникает вопрос «почему», на который есть лишь один ответ. Это было сделано, чтобы убийца смог спрятаться, причем в таком месте, где его не станут искать. Даже при самых усердных поисках вряд ли кто-то посмел бы потревожить тело мадемуазель Россиньоль и заглянуть ей под юбки.

Второй вопрос логически вытекает из первого. Кто был способен втиснуться в такое тесное пространство? Ответ также очевиден: Вигор, Хаммерсмитское Чудо, единственный «человек-змея» в сегодняшнем представлении.

Вигор прятался под табуретом, пока Бэджер и мисс Бадд не отправились за администратором. Как только они ушли, он выбрался наружу и, незамеченный, выскользнул из гримерной.

Что касается мотива, думаю, вряд ли есть необходимость его объяснять. Проклятия Вигора в адрес мадемуазель Россиньоль не оставляют сомнений, что она недавно отказала ему в своей благосклонности и даровала ее Миро, Излингтонскому Диву, дрессировщику тюленей.

Лестрейд, восхищенный и кроткий, тепло пожал руку моему старому другу:

– Благодарю вас, мистер Холмс. Должен признаться, я какое-то время сомневался, что вы действительно разгадали эту тайну. Вы и доктор Уотсон уже ух́одите, не так ли? В таком случае всего доброго вам обоим! Мне придется здесь остаться и позаботиться о теле мадемуазель Россиньоль, а потом предъявить Вигору обвинение в убийстве.

Оказавшись за дверью служебного входа, Холмс остановил кэб. Когда экипаж тронулся, он заметил с насмешливым блеском в глазах:

– Вне всякого сомнения, вы опишете это дело, Уотсон. Ваши читатели будут ждать от вас яркого рассказа, должным образом приукрашенного.

– Возможно, я так и поступлю, Холмс, – ответил я с притворным равнодушием. – У него, безусловно, есть любопытные особенности. Но то же самое можно сказать о многих ваших расследованиях, так что трудно решить, какие из них достойны публикации.

В действительности я уже принял решение. Рассказ об этом деле никогда не будет опубликован[20]. Мне бы не хотелось, чтобы читатели, а особенно поклонники несравненного таланта мадемуазель Россиньоль (все еще не поворачивается язык назвать ее мисс Лиззи Биггс), вслед за мной распростились с иллюзиями касательно Французского Соловья. Пусть лучше остаются в счастливом неведении. Хотелось бы и мне ничего не знать.

Поэтому я ограничусь этими не предназначенными для печати записями, сделанными исключительно для себя, чтобы зафиксировать все детали дела, которое наглядно подтверждает мудрость пословицы, гласящей: «Не все то золото, что блестит».

Дело о сороке-воровке из Мейплстеда

Хотя в 1895 году Шерлок Холмс был по горло занят такими случаями, как трагедия в Вудменс-Ли[21] и дело Уилсона, знаменитого дрессировщика канареек, ему приходилось отвлекаться на одно незавершенное расследование. Оно отнимало много времени и энергии у моего старого друга поздним летом и ранней осенью. Речь идет о серии краж со взломом в загородных домах, из которых похищались фамильные ценности. Все это было делом рук чрезвычайно умного вора-виртуоза, называвшего себя Вандербильтом, и его сообщника, профессионального взломщика сейфов, или медвежатника, как называют преступников такого рода в криминальной среде.

Холмс выследил этих двух негодяев и добился их ареста инспектором Гау из кентской полиции. Они были схвачены на месте преступления, в доме, который пытались ограбить. Однако мой друг не позволил мне опубликовать отчет об этом приключении, чтобы тот не попался на глаза человеку, который стоял за кражами и которого Вандербильт отказался назвать.

Этот неизвестный был одержим коллекционированием редких произведений искусства. Холмс дал ему прозвище Сорока-Воровка. Сорока обещал Вандербильту, что если тот не выдаст его имя в случае ареста, то по выходе из тюрьмы получит крупную сумму денег.

Не будет преувеличением сказать, что в месяцы, последовавшие за арестом Вандербильта в июне 1895 года, Холмсом неотступно владела идея во что бы то ни стало установить личность Сороки-Воровки. Еще охотясь на Вандербильта и его подельника, он уже создал мысленный портрет этого человека.

Холмс был убежден, что тот чрезвычайно богат, но эксцентричен, а коллекционировать раритеты, некогда принадлежавшие известным личностям, Сороку-Воровку заставляет какой-то постыдный секрет, связанный с его рождением или прошлым. Таким образом он пытается компенсировать отсутствие собственной достойной родословной.

И в самом деле, Сорока-Воровка стал для Холмса настолько реален, что мой старый друг, обычно не склонный к полетам фантазии и предпочитавший факты вымыслу, воображал, как этот человек, сидя в одиночестве, любуется чужими сокровищами, словно своими собственными.

Вначале Холмс наводил о нем справки общего характера – расспрашивал состоятельных знакомых, многие из которых были в прошлом его клиентами, не известно ли им что-нибудь об этом лице. Однако тут он потерпел неудачу.

Помимо этого мой друг искал в газетах упоминания о богатых коллекционерах произведений искусства и наклеивал статьи о них в новый альбом для вырезок, посвященный исключительно данному предмету. В его справочнике под буквой «М» несколько страниц были полностью посвящены миллионерам.

Он также начал посещать все крупные аукционы, на которых шли с молотка фамильные ценности. Холмс предполагал, что теперь, когда Вандербильт и его подельник упрятаны за решетку и кражам со взломом положен конец, Сорока-Воровка может прибегнуть к законным способам приобретения фамильных реликвий, чтобы добавить их к своему собранию.

Все было безрезультатно. Холмсу никак не удавалось узнать, кто же такой Сорока-Воровка.

В характере великого сыщика, однако, присутствовала немалая доля упрямства. Когда он вцеплялся зубами в проблему, его, как бульдога, невозможно было от нее оттащить. Я точно знаю, что в то лето он отказался от нескольких важных и выгодных дел, в том числе отклонил просьбу леди Баттермир расследовать странные ночные приключения одного из ее лакеев. Это свидетельствует о том, насколько поглощен был мой друг поисками загадочного коллекционера.

В сентябре 1895 года, истощив все мыслимые возможности, Холмс наконец решил попробовать выйти на собирателя напрямую. Правда, он весьма неохотно воспользовался этой уловкой, опасаясь, что она может выдать его и возбудить подозрения у противника, остававшегося неизвестным.

Тем не менее девятого сентября в «Таймс» появилось его объявление следующего содержания:

Титулованный джентльмен, который предпочитает остаться неизвестным, вынужден продать некоторые ценные фамильные вещи, включая миниатюры Купера[22] и Козуэя[23], английские эмалевые табакерки XVIII века и флаконы для нюхательной соли, украшенные драгоценными камнями. Торговцев просят не беспокоить. Только для частных лиц. Обращаться к П. Смиту, Сент-Мартинз-ле-Гранд, до востребования.

– Все это очень хорошо, Холмс, – сказал я, положив газету, после того как прочитал объявление, указанное мне другом. – Однако, даже если, допустим, Сорока-Воровка ответит, что не факт, как вы узнаете, что это он?

– О, я совершенно уверен, что он ответит, – небрежным тоном отозвался Холмс. – Я намеренно выбрал небольшие предметы искусства, которые, судя по всему, Сорока-Воровка предпочитает крупным. Я дал себе труд написать жертвам Вандербильта и его подельника и составил список украденного. Так вот, в нем немало живописных миниатюр, табакерок, а также шкатулок для драгоценностей и других изящных вешиц особо тонкой работы.

Что касается того, как я узнаю лицо, за которым мы охотимся, то я вполне уверен, что без труда отличу его от других корреспондентов. Я знаю этого человека, Уотсон. Можно сказать, я прожил вместе с ним последние несколько месяцев. Пусть он только напишет, и я узнаю его почерк так же точно, как узнал бы отпечатки подошв, оставленные им на свежевскопанной земле.

– А как же насчет этих фамильных ценностей? – упорствовал я. – Сорока-Воровка наверняка захочет их осмотреть, прежде чем купить. Где вы возьмете эмалевые табакерки и миниатюры, не говоря уже о флаконах для нюхательной соли, украшенных драгоценными камнями?

– Мой дорогой друг, неужели вы думаете, что я расставил ловушку, не позаботившись сначала о приманке? Полагаю, вы не знакомы с виконтом Бедминстером? Так вот, это мой бывший клиент, имевший несчастье связаться с одной леди сомнительной репутации. В то время у него почти не было денег, но перед ним открывалась блестящая карьера, так что я отказался от вознаграждения. С тех пор он унаследовал не только титул, но также и дом в Найтсбридже, полный раритетов, которые никогда не выставлялись публично. Он согласился одолжить мне кое-что из этих фамильных ценностей, которые и станут моей приманкой. Нам остается лишь ждать письма от Сороки-Воровки, и тогда ловушка захлопнется.

В течение следующих трех дней Холмс посещал почту в Сент-Мартинз-ле-Гранд утром и днем, каждый раз возвращаясь с небольшой пачкой писем. Просмотрев их, он небрежно отбрасывал послания в сторону. Ни одно из них не исходило от Сороки-Воровки.

Между этими ежедневными походами на почту он места себе не находил от нетерпения, и жить с ним стало очень трудно: он беспокойно слонялся по гостиной и отсылал еду нетронутой.

Миссис Хадсон просто не знала, что делать.

Что касается меня, то я сбегал из дому при первой же возможности и либо в одиночестве гулял по Риджентс-парку, либо укрывался в своем клубе. Там я мог несколько часов отдохнуть от мрачного настроения моего друга, которое, казалось, грозовой тучей нависло над всем домом.

Наконец на третий день его усилия были вознаграждены.

Вернувшись из клуба после игры на бильярде с Сэрстоном, я увидел, что Холмс стоит у своего письменного стола, собираясь вскрыть последнее из пачки писем. Пол вокруг него был усеян обрывками конвертов и листами почтовой бумаги.

– Опять ничего? – осведомился я, входя в комнату и холодея при мысли, что мне предстоит провести вечер наедине с Холмсом в его нынешнем, скверном расположении духа.

– Просто удивительно, – ответил он раздраженно. – Хотя в объявлении четко сказано: «Торговцев просят не беспокоить», множество этих алчных джентльменов в надежде провернуть выгодную сделку пишут мне, пытаясь выдать себя за частных коллекционеров.

Он вскрыл последний конверт и быстро пробежал глазами письмо. Я тихонько пробрался к креслу у камина, откуда тревожно наблюдал за ним. Судя по нахмуренным бровям, последнее письмо тоже было от торговца.

И вдруг лицо его прояснилось, и, размахивая над головой листом бумаги, как знаменем, он издал торжествующий вопль.

– Уотсон, Сорока-Воровка польстилась на приманку!

– Дайте мне посмотреть! – воскликнул я в нетерпении, вскакивая с кресла.

Письмо, написанное на превосходной бумаге, не имело обратного адреса – на листке стояла только вчерашняя дата. В нем говорилось следующее:

Дорогой мистер Смит,

подобно Вам, я предпочитаю сохранять инкогнито. Как частное лицо, много лет коллекционирующее предметы искусства, я весьма заинтересован в том, чтобы взглянуть на фамильные ценности, которые Вы собираетесь продать. Будьте столь любезны написать К. Вессону, Чаринг-Кросс, до востребования, указав место, дату и время этой встречи.

Подписи не было.

Меня несколько разочаровало это короткое деловое послание, но Холмс был в восторге, посмеивался и радостно потирал руки.

– Видите! – воскликнул он. – Налицо все приметы Сороки-Воровки. Нет ни адреса, ни имени – только Вессон. Смит и Вессон! Можно сказать, револьвер для двоих. У этого человека есть чувство юмора, Уотсон. Мне не терпится с ним познакомиться.

– Но где же, Холмс? Вряд ли вы можете назначить встречу здесь.

– Конечно нет, мой друг. Это было бы верхом безумия. Мы встретимся в отеле «Кларидж», где я сниму для вас номер.

– Для меня? – воскликнул я, встревоженный такой перспективой.

– Не ожидаете же вы, что я встречусь с ним лично? Я слишком хорошо известен благодаря иллюстрированным газетам.

– Но разве вы не можете замаскироваться?

– Исключено. Мне нужно быть наготове, чтобы следовать за ним или за агентом, которого он пошлет вместо себя. Сорока-Воровка вполне способен на такую хитрость. Вы, конечно, обратили внимание на почтовый штемпель?

– Боюсь, что нет.

– Уэст-Сентрал. Но не попадитесь на эту удочку, мой дорогой, решив, будто он живет в Лондоне. Нетрудно привезти письмо в город и опустить его в какой-нибудь подходящий почтовый ящик. А теперь за работу! Нужно многое сделать. Я должен написать Сороке, снять номер в «Кларидже» и заехать к Фредди Бедминстеру за фамильными вещами. А вы, мой дорогой Уотсон, приступайте к занятиям.

– Каким занятиям? – осведомился я.

– Изучайте расписные билстонские эмали[24], клейма на серебре и искусство английских миниатюристов. У меня тут есть необходимые справочники. Прежде чем встретиться с Сорокой-Воровкой или его агентом, вам нужно стать весьма компетентным в этих вопросах.

Усадив меня за стол, он положил передо мной несколько больших томов и, торопливо написав ответ на письмо Сороки-Воровки, вышел из комнаты.

Прошло больше часа, прежде чем он вернулся, опоздав к обеду, чем вызвал недовольство миссис Хадсон, которой пришлось подогревать для него еду. Правда, она смягчилась, увидев, как после долгого воздержания он с аппетитом набросился на пищу, которую она подала.

– Все устроено, Уотсон, – сказал он, отдавая должное бифштексу и пудингу с почками. – Письмо отправлено, номер в «Кларидже» снят на послезавтра, а в этой сафьяновой шкатулке фамильные драгоценности Бедминстеров. Вы изучите их после обеда. Как продвигаются ваши занятия?

– Очень хорошо, Холмс, – осторожно ответил я, несколько обескураженный задачей, которую он передо мной поставил. – Вы знаете, что мои познания в области искусства очень ограниченны, а что касается запоминания дат, я совершенно безнадежен.

– Я помогу вам, – ободрил Холмс.

Именно этого я и боялся. Я не был уверен, что жить с Холмсом, охваченным лихорадкой деятельности, будет легче, чем когда его снедала тоска. А ведь теперь я уже не смогу сбежать на несколько часов в клуб, пока не исполню отведенной мне роли в этом расследовании.

После обеда Холмс водрузил на стол сафьяновую шкатулку. В ней хранились такие раритеты, что даже профан вроде меня понимал, насколько они прекрасны. Там было несколько крошечных серебряных бутылочек, которые заключали в себе губку, пропитанную ароматическими веществами, и имели самую прихотливую форму – от миниатюрной книжечки до бутона розы. Все они были украшены мелким жемчугом или самоцветами. Четыре эмалевые табакерки сверкали почище драгоценных камней. Наконец, там были две миниатюры – портрет джентльмена в пудреном парике и изображение молодой леди.

Должен признаться, последний портрет меня заворожил. Изображенная вполоборота красавица смотрела из овальной рамы прямо на зрителя с такой пленительной улыбкой, что устоять перед ней было невозможно. Белокурые локоны падали на плечи, нежный тон кожи подчеркивался ниткой жемчуга на шее и кружевами лифа.

– Я вижу, – с насмешливым видом заметил Холмс, когда я взял портрет в руки, чтобы получше разглядеть его, – что вы верны себе, мой дорогой. Эта юная леди привлекла ваше внимание больше всего остального.

– Она очаровательна, Холмс.

– Да, действительно. Между прочем, ее имя – леди Эмилия Бедминстер, и она приходится дальней родственницей нынешнему виконту. Однако не исключено, что своей красотой она обязана белилам и румянам не меньше, чем Природе. Так часто бывает в жизни. Правда, в данном случае нужно скорее благодарить искусство миниатюриста Сэмюэля Купера, нежели румяна. Между прочим, он родился в тысяча шестьсот девятом году, а умер в семьдесят втором. Обратите внимание на крошечную золоченую монограмму «С. К.» – это подпись художника. Портрет написан на пергаменте гуашью. В краску добавлены мед и клей, чтобы придать ей густоту. Слоновая кость, на которой выполнен второй портрет, стала использоваться только в начале восемнадцатого века.

Так началось изучение основ в форме вопросов и ответов. Такого мне не приходилось выносить со школьных дней, когда меня заставляли повторять вслух спряжение латинских глаголов или даты правления английских королей и королев во время опроса, казавшегося бесконечным.

Холмс в основном применял те же методы. Сидя за столом напротив меня, он брал в руки очередной предмет и устраивал мне форменный экзамен, заставляя называть дату изготовления, технику, расписывать достоинства работы. Если я неправильно отвечал на вопрос, меня снова отсылали к толстенным фолиантам.

В следующие два дня я проглотил уйму сведений о клеймах на серебре, датировке билстонских эмалей и технике миниатюры.

Однако эта метода оказалась действенной: к тому времени, когда мы отправились в отель «Кларидж», чтобы в одиннадцать часов встретиться с человеком, назвавшимся Вессоном, я был так же сведущ в фамильных реликвиях Бедминстеров, как и любой эксперт.

Холмс настоял, чтобы я оделся в высшей степени официально, поскольку мне предстояло сыграть роль агента титулованного джентльмена, желавшего продать фамильные сокровища. Я наотрез отказался от предложенной им накладной козлиной бородки, но согласился повесить себе на шею монокль, который, как мне казалось, намекал на интерес к искусству.

Холмс, который должен был следовать за Вессоном, как только тот покинет отель, замаскировался, наклеил черные усы и надел длинное черное пальто, чьи глубокие карманы вмещали все необходимое, чтобы изменить внешность, если понадобится.

Номер, который он снял в «Кларидже», состоял из гостиной и смежной с ней спальни, которые соединяла дверь. Холмс должен был спрятаться в спальне, чтобы подслушивать мою беседу с Вессоном. Обе комнаты имели выход в коридор.

В те полчаса, что оставались у нас до прибытия Вессона, Холмс подверг меня последней экзаменовке, заставив помимо прочего назвать стоимость каждой вещи. Он умышленно задрал цены, чтобы Вессон заколебался и не смог сразу совершить покупку.

Я должен был отклонять все попытки сбить цены, но выказать готовность вернуться к переговорам после консультаций с титулованным джентльменом, от чьего имени выступаю. Все последующие письма надлежало, как и прежде, направлять до востребования.

– И пожалуйста, Уотсон, – напутствовал меня Холмс, – не забудьте предупредить меня, когда Вессон соберется откланяться, чтобы я успел последовать за ним.

В эту минуту раздался стук в дверь, и, прошептав: «Удачи, мой друг», Холмс удалился в спальню, оставив меня одного.

В эти последние минуты я ощутил, что от моей уверенности не осталось и следа.

Смогу ли я вспомнить, что инициалы «В. I.» ставил на своих изделиях Дэвид Вильом-старший? Или что бирюзовые и темно-красные эмали впервые появились на Билстонской мануфактуре в 1760 году?

Однако я заставил себя выпрямиться и как можно увереннее произнести: «Входите!»

Дверь отворилась, и в комнату вошел Вессон.

Увидев его, я был разочарован, так как он вовсе не походил на человека, которого я ожидал увидеть.

Это был маленький худой субъект с заостренными чертами бледного лица, которые навели меня на мысль о хорьке. Подобно хорьку, он обводил комнату быстрым, подозрительным взглядом маленьких глазок.

Если он был Сорокой-Воровкой, то совершенно не соответствовал моему представлению о миллионере, пусть и эксцентричном.

– Мы здесь одни, мистер Смит? – осведомился он с типичным выговором кокни, характерным для мелкого клерка.

– Конечно, – ответил я, изобразив негодование. – Эта сделка – сугубо частное дело между нами двоими. Мой клиент настаивает на полной секретности.

– В таком случае что там? – спросил он, указывая на дверь в смежную комнату.

И тут я решился на смелый шаг. Повысив голос, чтобы меня слышал Холмс, я ответил:

– Эта дверь ведет в спальню. Вы желаете осмотреть ее, мистер Вессон? Вы вольны сделать это. Пожалуйста, сэр, позвольте мне продемонстрировать вам, что она пуста. Мне бы не хотелось, чтобы вы подозревали, будто при нашей беседе присутствует третий. Важно, чтобы между нами было полное доверие.

Подойдя к двери, я распахнул ее, от души надеясь, что мой пространный протест дал Холмсу время спрятаться.

Я почувствовал большое облегчение, обнаружив, что комната пуста. Ничто не указывало, где скрывается Холмс: под кроватью, в шкафу или за тяжелыми портьерами на окнах.

– Видите, тут никого нет, – сказал я.

Вессон из приличия сделал вид, будто сконфужен, и пробормотал что-то о необходимости полной конфиденциальности. Я повел его обратно в гостиную, где предложил сесть в кресло, которое Холмс поместил так, чтобы посетитель оказался спиной к двери в спальню. Закрывая за собой эту дверь, я принял меры, чтобы замок не защелкнулся.

Усаживаясь против Вессона и ставя сафьяновую шкатулку на низенький столик между нами, я увидел, как дверь спальни бесшумно отворяется на дюйм-два.

Впрочем, стоило мне открыть ларец, как Вессон весь ушел в созерцание ее содержимого и вряд ли заметил бы, чт́о происходит у него за спиной. Хотя он прилагал усилия, чтобы не выдать своего нетерпения, его маленькие черные глазки впивались в каждый пакетик, который я вынимал и разворачивал, выкладывая вещь на стол. Выставленные таким образом, чтобы в льющихся из окна солнечных лучах засверкали грани драгоценных камней и заиграли краски миниатюр, они представляли собой заманчивое зрелище.

Если Вессон и был не Сорокой-Воровкой, а только его агентом, он тем не менее проявил осведомленность эксперта, разбирающегося в предметах искусства. Вынув из кармана ювелирную лупу, он брал в руки и внимательно осматривал один раритет за другим, в то время как я, тоже не ударив в грязь лицом, демонстрировал свои познания, рассуждая об изысканности эмалей или достоинствах портрета, выполненного гуашью.

Однако я зря себя утруждал. Вессон только спрашивал цену каждой вещи и хмыкал, прежде чем снова положить ее на стол и заняться следующей, которую подвергал столь же тщательному осмотру.

И только когда последняя фамильная реликвия была изучена, он заговорил.

– Цены слишком высоки, – сказал Вессон.

Я отвечал, как учил меня Холмс, когда мы с ним репетировали:

– Эти предметы уникальны. Вероятно, на аукционе за них удалось бы выручить гораздо больше, но мой клиент предпочитает продать их частным образом. Однако, быть может, он согласится снизить цены, если вы пожелаете купить всю коллекцию, а не отдельные предметы. Разумеется, я должен сначала с ним проконсультироваться, прежде чем мы сможем прийти к такому соглашению.

Уверенный, что это предложение будет принято, я начал заворачивать вещи, одну за другой, намереваясь снова уложить их в сафьяновую шкатулку. И вдруг Вессон протянул худую руку и схватил меня за запястье, когда я взял миниатюру работы Сэмюэля Купера, портрет молодой леди.

– Только не эту, – сказал он резко. – Эту я беру. Полагаю, вам желательно, чтобы я расплатился наличными?

И с этими словами он достал бумажник, раскрыл его и стал отсчитывать банкноты. Затем, пока я в ужасе наблюдал за ним, Вессон быстро завернул миниатюру в вату и бумагу.

Холмс не подготовил меня к такому повороту событий, и когда миниатюра исчезла в кармане пальто Вессона, я не мог придумать, что бы такое сказать. Да мне и не дали подобной возможности. Поспешно поднявшись на ноги, Вессон направился к дверям, бросив через плечо:

– Скажите своему клиенту, что я снова ему напишу.

В следующую минуту за ним закрылась дверь.

Вряд ли будет преувеличением сказать, что я лишился дара речи. Несколько минут я стоял, не в силах сдвинуться с места. Я знал, что теперь дело не поправить. Вессон ушел, а вместе с ним исчезла бесценная фамильная вещь, которая передавалась в семье Бедминстер из поколения в поколение.

Холмс мне доверился, а я его подвел.

С тяжелым сердцем я упаковал оставшиеся сокровища и доехал в кэбе до Бейкер-стрит. Там я в одиночестве долго сидел у камина, бесконечно размышляя о том, что же скажу Холмсу, когда он вернется.

Никогда еще часы не тянулись так медленно. День сменился вечером, а я все ждал, когда же на лестнице прозвучат знакомые шаги, и прислушивался к бою часов. Пробило десять, потом одиннадцать, а мой друг все не появлялся.

Наконец в полночь, совершенно измучившись, я отправился в постель. Сон мой был беспокойным: меня терзало чувство вины.

* * *

Было уже почти полчетвертого, когда вернулся Холмс. Хотя я погрузился в дремоту, чувства мои, должно быть, бодрствовали, так как я осознал, что перед домом останавливается кэб, затем ключ поворачивается в замке входной двери.

Через секунду я проснулся, зажег свечу и, надев халат и тапочки, спустился в гостиную. Там я увидел Холмса в одном из его обличий (с каштановой бородой, в круглой шляпе с плоской тульей). Он доливал в стакан с виски содовую из аппарата для газирования воды[25].

– Мой дорогой друг! – воскликнул он, когда я робко вошел в дверь. – Я вас разбудил? Простите меня, ради Бога, мне очень жаль.

– Это я должен просить прощения, – произнес я смиренно. – Боюсь, Холмс, что я провалил дело с Вессоном. Подумать только, ведь я позволил ему уйти с Купером! Что же я могу сказать или сделать, чтобы загладить свою ошибку? Если вы хотите, чтобы я лично извинился перед лордом Бедминстером…

– Ах, вы об этом! – отмахнулся он. – Пусть вас это не тревожит ни в малейшей степени, Уотсон. Мы сможем забрать миниатюру у Сороки-Воровки, когда пожелаем. Виски с содовой?

Его бодрый тон принес мне огромное облегчение, и, только усевшись в кресло у камина, в котором Холмс помешивал тлеющие угольки, я полностью осознал смысл его замечания.

– Вы хотите сказать, что установили личность Сороки-Воровки? – спросил я.

– Конечно, – ответил он, подавая мне виски с содовой. – Какую же еще цель мы преследовали, устроив нашу маленькую вылазку в отель «Кларидж»?

– В таком случае кто же он?

К моему изумлению, Холмс заговорил нараспев, словно декламируя детскую скороговорку или считалку:

– Вы плохо себя чувствуете? У вас замедленный пульс? Тогда пусть маленькие розовые пилюли Паркера взбодрят вас.

Увидев мое озадаченное выражение лица, он рассмеялся.

– Вам, конечно, знакома эта реклама, Уотсон? Она регулярно появляется во всех популярных дешевых газетах.

Вообще-то, меня удивляет, что пилюли Паркера давным-давно не лишили вас и ваших коллег работы. Если верить рекламе, они дают потрясающие результаты при лечении массы заболеваний: от бессонницы до головной боли, от невралгии до растяжения связок. Не говоря уже о тонизирующем воздействии на кровь, печень, почки и пищеварительную систему в целом.

Так вот, мой дорогой друг, я обнаружил, что Сорока-Воровка не кто иной, как этот самый Паркер. Он теперь отошел от дел, но, несомненно, по-прежнему получает часть прибыли от весьма доходной торговли маленькими розовыми пилюлями.

Просто удивительно, до чего легковерна публика, когда дело касается патентованных лекарств. Люди готовы потратить на них целое состояние, в то время как хорошая бутылка бренди принесла бы им вдвое больше пользы за полцены.

Однако вернемся к Сороке-Воровке. Вы, конечно, поняли, Уотсон, что Вессон всего лишь его агент? Но вы, вероятно, не в курсе, кто такой сам Вессон. Это Арти, то бишь Артур, Такер, известный торговец краденым антиквариатом и предметами искусства. Впервые я столкнулся с ним несколько лет назад, когда вернул герцогине Мелтон-Моубрей коллекцию стилетов эпохи Ренессанса, украшенных драгоценными камнями. К сожалению, тогда мне не удалось поймать самого Арти.

Между прочим, могу вас поздравить с хладнокровием, которое вы продемонстрировали, когда предложили ему осмотреть спальню в отеле. Я бы сам не мог выйти из положения лучше.

– О, это пустяки, Холмс, – сказал я небрежно, хотя в душе возликовал от его похвалы. – Где же вы прятались?

– Я просто вышел из спальни в коридор и подождал, пока будет безопасно вернуться. Такая осторожность типична для Арти. Вот почему ему так долго удавалось уходить от наказания.

Когда он покинул отель, следовать за ним было столь же трудно, как идти по следу лисицы в чаще. Хотя он не имел причин подозревать, что я у него на хвосте, он трижды менял кэб, прежде чем высадиться у вокзала Виктория, где сел на почтовый поезд до Чичестера, который делает остановку в Бартон-Холте.

Там он завладел единственным наемным экипажем на станции, вынудив меня ждать его возвращения. Я узнал у вернувшегося возницы, куда тот возил Такера. Он рассказал, что пассажир велел отвезти его в Мейплстед-холл, в восьми милях от станции, где и расплатился. Это все, что смог поведать возница.

Поэтому мне пришлось нанять тот же экипаж и, когда лошадь отдохнула, повторить путешествие Такера, чтобы обнаружить местонахождение его нанимателя. Было совершенно ясно, что Такер, действовавший как агент Сороки-Воровки, в эту самую минуту докладывает ему о сделке, заключенной в отеле «Кларидж», а также передает миниатюру Сэмюэля Купера.

Прибыв к воротам Мейплстед-холла, у которых высадился Такер, я сделал глупость, отпустив экипаж по совету возницы. Он ошибочно считал, что я смогу нанять извозчика для обратной поездки в Бартон-Холте, на местном постоялом дворе «Пегая корова». Боюсь, Уотсон, что этот человек слишком большой оптимист.

Гостеприимство, оказанное мне на постоялом дворе, не распространялось на транспортные средства. Правда, мне подали на ужин превосходно приготовленного тушеного зайца, а угостив завсегдатаев элем, я получил множество сведений о владельце Мейплстед-холла. Нет лучшего места, чтобы собрать местные сплетни, нежели трактир при постоялом дворе.

Именно там я узнал настоящее имя Сороки-Воровки и происхождение его богатства. Он холостяк и живет отшельником. Никто в деревне никогда его не видел, так как, по всей вероятности, он избегает появляться на публике. Это объясняет отсутствие сведений о нем в газетах.

Поскольку было уже около одиннадцати, я оплатил счет и, распрощавшись со своими новыми знакомыми, отправился в Бартон-Холт, где успел на последний поезд. Вот почему я так поздно прибыл на Бейкер-стрит.

– Пешком, Холмс? Но вы же сказали, что от станции до Мейплстеда восемь миль!

– О, я едва их заметил. Это была вечерняя прогулка, тем более восхитительная, что меня бодрила мысль о Сороке-Воровке, которой мы скоро подрежем крылышки. Однако я готов признать, что немного устал. Я посплю несколько часов, Уотсон, а завтра, точнее, сегодня утром, поскольку сейчас уже почти четыре часа, мы с вами отправимся с вокзала Виктория на поезде до Бартона, отходящем в девять двадцать пять.

Несмотря на то что накануне у Холмса выдался трудный день и ему почти не удалось поспать, он поднялся первым и уже сидел одетый за столом, читая «Дейли телеграф», когда я присоединился к нему за завтраком.

Когда Холмс занимается расследованием, его энергии нет предела. Он может существовать без отдыха и еды; правда, сейчас он плотно завтракал яичницей с беконом. Его мозг, подобно мощной динамо-машине, заряжает тело, позволяя ему демонстрировать чудеса выносливости, недоступные обычному смертному.

И только в отсутствие интеллектуального стимула, который, по-видимому, необходим его уму, чтобы поддерживать физический тонус, он впадает в апатию и проводит дни, бесцельно слоняясь по гостиной, лежа на диване или ища утешения в меланхолических мелодиях, которые наигрывает на своей скрипке.

В то утро я один страдал от недостатка сна в предыдущую ночь.

Закончив завтрак, мы отправились в кэбе на вокзал Виктория. В кармане у Холмса лежал список фамильных ценностей, украденных из разных загородных домов на протяжении криминальной карьеры Вандербильта и его подельника.

Меня беспокоили намерения Холмса относительно Сороки-Воровки, так как мой друг, насколько мне было известно, не сообщил ни инспектору Лестрейду из Скотленд-Ярда, ни полиции Суссекса о том, что узнал, кто стоит за кражами. Мы не взяли с собой оружия. Неужели Холмс рассчитывает справиться с этим человеком без помощи полиции? Это казалось мне неблагоразумным, поскольку Сорока-Воровка, который, как мы знали, якшался с преступниками, мог оказаться весьма опасным и коварным противником.

Однако Холмс ловко обходил мои вопросы, и все путешествие мы обсуждали тему, особенно интересовавшую его в последнее время, – идентификацию человеческих останков по зубам. Он считал, что этот метод весьма перспективен в криминальном расследовании[26].

Не в моих привычках напрашиваться на откровенность, поэтому к концу путешествия я был не лучше осведомлен о планах Холмса относительно Сороки-Воровки, нежели в начале.

Прибыв в Бартон-Холт, мы наняли на станции экипаж и проделали путь в восемь миль до Мейплстед-холла. Это был большой дом, построенный всего лет тридцать назад в модном когда-то готическом стиле. Здание венчало такое количество густо увитых плющом башенок и башен с бойницами, что казалось, будто его перенесли в безмятежную сельскую местность Суссекса с какой-то рейнской возвышенности.

Велев вознице подождать, Холмс вышел из экипажа и начал подниматься по ступеням к массивной парадной двери. Я следовал за ним. Он позвонил в дверной колокольчик.

Дверь открыл пожилой дворецкий, который, приняв от моего друга визитную карточку, с серьезным видом изучил ее и отдал обратно.

– Мистер Паркер никого не принимает, – сообщил он нам.

– Полагаю, нас он примет, – возразил Холмс.

Он написал на обороте визитной карточки несколько слов и вручил ее дворецкому, который снова прочитал визитку, а затем пригласил нас в большой холл, стены которого были увешаны гобеленами; со всех сторон нас окружали доспехи, стоявшие на страже, как мрачные часовые. Нас попросили подождать.

– Что вы написали? – не утерпел я, когда дворецкий удалился.

– Всего три слова, – ответил Холмс. – Но, думаю, этого достаточно, чтобы выманить нашу птичку из ее укромного гнездышка. Эти слова – Вандербильт, Смит и Вессон.

Когда вернулся дворецкий, нас провели по нескольким коридорам, которые также сторожили доспехи, и наконец мы попали в большую гостиную, обставленную самой великолепной антикварной мебелью, какую мне приходилось видеть. Стены были сплошь покрыты картинами, так что гостиная скорее походила на музейную залу, нежели на жилую комнату. Даже мой непрофессиональный глаз различил работы Рембрандта, Веласкеса и Тициана. По самой скромной оценке, одни живописные полотна, по-видимому, стоили целое состояние, а ведь комнату также украшали и многочисленные скульптуры, фарфор и изделия из серебра.

Посреди этой выставки изысканных произведений фигура Сороки-Воровки казалась ошибкой Природы. Увидев его, я испытал огромное облегчение, так как он ничуть не походил на могучего преступника, созданного моим воображением.

Он сидел у камина в инвалидном кресле. Это была маленькая нелепая фигурка; руки, похожие на белые птичьи лапы, покоились на пледе, покрывавшем его колени; голова была такой костлявой, что походила на голый череп. Впечатление это усиливали темные очки, подобные пустым глазницам.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, прошу вас, садитесь, – сказал хозяин свистящим шепотом. – Я страдаю тяжелой болезнью, которая не позволяет мне приветствовать вас стоя.

Ни в его тоне, ни в манерах не было ничего похожего на жалость к себе – он просто констатировал факт. Когда мы с Холмсом уселись напротив него, я, как практикующий врач, не мог не ощутить сострадания к этому человеку, которому недолго осталось жить.

И я мысленно признал удачным прозвище, которое дал хозяину дома Холмс, ибо Паркер походил на истощенную, замученную птицу, от которой старость и болезнь оставили лишь горсточку хрупких костей.

– С самого ареста Вандербильта я ожидал вашего появления, мистер Холмс, – продолжал он. – И все-таки попался в вашу ловушку. Но приманка была столь соблазнительна, что я убедил себя, будто нет никакой опасности. Фамильная миниатюра Бедминстеров, к тому же кисти Купера! Невозможно было устоять. Я долгие годы мечтал завладеть фамильной вещью Бедминстеров.

Полагаю, раз уж вы здесь, вам бы хотелось осмотреть мою коллекцию? Очень хорошо, мистер Холмс. Вы и доктор Уотсон удостоитесь такой привилегии, хотя никто, даже Вандербильт, не видел ее полностью. – Рука, похожая на птичью лапку, поднялась и указала в дальний конец комнаты. – Если вы будете так любезны подкатить меня к той двери, я открою мою Пещеру Аладдина на ваше обозрение.

Я катил инвалидное кресло, а Холмс прошел вперед, чтобы отодвинуть гобеленовый занавес, скрывавший за собой дверь. Здесь мы остановились. Сорока-Воровка, вынув из кармана большой ключ, вставил его в замочную скважину и повернул. Ручки не было, дверь бесшумно растворилась на смазанных петлях, открыв комнату, которая была за ней.

Я употребляю слово «комната», хотя это, скорее, был храм. Каменные колонны поддерживали потолок с крестовыми сводами, расписанный фигурами богов и богинь. С каждой стороны виднелись большие арочные ниши. В комнате не было мебели – только роскошный персидский ковер на мраморном полу и огромные застекленные витрины.

Сорока-Воровка назвал волшебную залу Пещерой Аладдина, и это было подходящее определение, поскольку казалось, будто входишь в сокровищницу, наполненную слоновой костью, хрусталем, фарфором, благородными металлами и драгоценными камнями.

В каждой витрине заключалось множество мелких изысканных предметов: от драгоценных табакерок до разрисованных вееров, от серебряных кубков до золотых ларцов.

По сигналу Сороки-Воровки мы остановились перед витриной, в центре которой на почетном месте стояла миниатюра, всего днем раньше, к моей великой досаде, уложенная в карман Вессоном, прежде чем тот вышел из номера в отеле «Кларидж».

Открыв дверцу, Сорока-Воровка вынул миниатюру и взглянул на нас через плечо. Его рот растянулся в страдальческой улыбке.

– Прекрасна, не так ли? – спросил он. – Такая превосходная работа! Я всегда любил маленькие вещи, особенно с тех пор, как начал терять зрение. Теперь мне приходится подносить предметы к самому лицу, иначе я ничего не вижу.

Сжав миниатюру в исхудалой руке, он приблизил ее к глазам и пристально вгляделся.

– Вы только посмотрите на ее улыбку, на эти мягкие завитки волос! Ребенком я тосковал по красоте. Я был подкидышем, подброшенным на церковный двор и воспитанным в работном доме, где меня окружали уродство и нищета. Это пробудило во мне жажду обладать прекрасными вещами, которую я пытаюсь утолить всю жизнь.

Лишь одна красивая вещь вносила немного радости в это унылое существование. Вы улыбнетесь, джентльмены, когда я скажу, что это был крошечный золотой медальон с маленькой жемчужиной в середине, который надевала по воскресеньям экономка работного дома. Банальное украшение, но мне казалось, что оно сверкает, как солнце. Тогда я поклялся, что в один прекрасный день разбогатею настолько, чтобы обладать такой прекрасной вещью.

– И вам это удалось, – заметил Холмс, указывая на витрины с сокровищами, окружавшие нас со всех сторон.

– Благодаря моим собственным усилиям, – парировал Сорока-Воровка, и слабый румянец проступил на его бледных впалых щеках. – В двенадцать лет я начал работать у аптекаря, подметал полы в аптеке, мыл склянки и мог бы так и не подняться выше. Но поскольку я был трудолюбив и жаждал знаний, мой хозяин начал обучать меня искусству готовить лекарства. Именно тогда я приобрел ремесло, которое позже принесло мне состояние, и именно тогда начал удовлетворять свою страсть к коллекционированию.

Проходили годы, я становился все богаче, и моя страсть значила для меня больше, нежели семья или друзья. Посмотрите на них! – воскликнул он, дрожащей рукой указывая на свои сокровища. – Вот они! Друзья, которых я так и не завел, женщины, на которых не женился, дети, которых у меня нет! Но они гораздо драгоценнее для меня, чем плоть и кровь, потому что они совершенны и нетленны.

Я должен пояснить, мистер Холмс, – продолжал он, обратив темные очки в сторону моего друга, – что не все эти вещи краденые. Большинство было приобретено законным путем на распродажах и аукционах или при посредстве торговцев.

Именно на аукционе я познакомился с человеком, которого вы знаете как Вандербильта. Он сразу же произвел на меня впечатление своими познаниями в области искусства – особенно того направления, которое меня интересует. Он начал консультировать меня на предмет того, чт́о покупать, а затем, когда мое здоровье пошатнулось, стал действовать как мой агент и выступал от моего имени на аукционах.

Как и у многих из тех, кто связан с миром искусства, не все его сделки были строго законными. За свою карьеру в качестве торговца он имел дело и с крадеными предметами искусства, и с подделками. Это он намекнул, что есть и другие, менее законные способы приобрести то, чем я так стремился обладать.

Пожалуйста, не поймите меня превратно. Хотя я всецело предоставил ему заниматься подобными приобретениями, я не пребывал в неведении относительно методов, которые он использовал.

– Например, краж со взломом и грабежа? – услужливо подсказал Холмс.

– О да, действительно, – признал Сорока-Воровка. – Я не хочу приукрашивать неприглядную правду, за которую несу полную ответственность. Как вы верно сказали, это были кража со взломом и грабеж.

– Я полагаю, это Вандербильт познакомил вас с Арти Такером, он же Вессон? – осведомился Холмс. – Вы также знали, что Арти – известный скупщик краденого антиквариата и произведений искусства?

– Да, мистер Холмс, я и этого не отрицаю. Я завел много странных знакомых за свою карьеру коллекционера, и не все они порядочны. Пусть Такер преступник, но он столь же сведущ в области искусства, как любой эксперт, которого вы встретите в крупной аукционной фирме. К тому же комиссионные, которые он берет за свою консультацию, значительно меньше.

А теперь, мистер Холмс, что вы собираетесь предпринять? Я же не так глуп, чтобы полагать, будто вы явились сюда просто полюбоваться на мою коллекцию. Наверно, вы сообщили о ней полиции и я могу ожидать их прибытия с минуты на минуту?

Не отвечая Сороке-Воровке, Холмс повернулся ко мне.

– Уотсон, – сказал он, – не будете ли вы столь любезны найти дворецкого и попросить у него две прочные картонки, пакет ваты и немного папиросной бумаги?

Когда я вернулся с этими предметами, то обнаружил, что Холмс уже внес в залу стол из гостиной, который поместил в центре хранилища сокровищ. На нем были разложены фамильные реликвии, украденные Вандербильтом и его сообщником за прошедшие три года.

Холмс ставил птичку против каждой из них в списке, который держал в руке, в то время как Сорока-Воровка молча наблюдал за ним из инвалидного кресла. Руки Паркера покоились на коленях, укрытых пледом, выражение лица было непроницаемым.

– …И молитвенник, украшенный драгоценными камнями, когда-то принадлежавший Марии Стюарт, королеве Шотландии. Собственность сэра Эдгара Максвелл-Брауна, – заключил он, кладя список в карман. – Это последняя фамильная вещь, которая значится в списке. А, Уотсон! Я вижу, у вас картонки и все остальное, о чем я просил. Если вы поможете мне упаковать эти сокровища, мы сможем уйти отсюда.

Сорока-Воровка не подавал признаков жизни, пока мы почти не закончили свое дело. Я упаковывал миниатюру с портретом леди Эмилии Бедминстер работы Купера и укладывал ее в картонку, когда Холмс подошел к Паркеру, чтобы вернуть ему деньги, которые Арти Такер заплатил за эту вещь. И только тут мы дождались реакции на наши действия.

Когда Холмс вложил в руки Сороки-Воровки банкноты, тот издал какой-то странный, резкий вопль, похожий на крик птицы, от которой пошло его прозвище, и, уронив деньги на пол, закрыл лицо руками, похожими на птичьи лапы.

– Пойдемте, Уотсон, – тихо произнес Холмс. – Нам пора. По пути мы должны еще найти дворецкого и предупредить его.

Я бросил последний взгляд на Сороку-Воровку. Он сидел посреди своей Пещеры Аладдина; открытые дверцы витрин указывали, откуда Холмс изъял вещи, а пол вокруг инвалидного кресла был усыпан банкнотами, как опавшими листьями.

– Вы сообщите в полицию, Холмс? – спросил я, когда экипаж вез нас обратно в Бартон-Холт.

– Думаю, нет, Уотсон, – ответил Холмс. – Что это даст? Этот человек умирает, и он бы недолго прожил в тюрьме. В некоторых случаях лучше служить справедливости, нежели закону, – а по моему мнению, это как раз такой случай. Владельцы получат обратно украденные у них вещи, а Сорока-Воровка будет наказан их утратой. Боюсь, что вы, мой дорогой друг, также пострадаете в результате.

– Как так? – спросил я.

– Лишившись возможности опубликовать отчет об этом случае. Ни одно слово на эту тему никогда не должно появиться в печати. Некоторые из жертв Сороки-Воровки, возможно, стали бы настаивать на том, чтобы возбудить против него судебное дело, если бы узнали, кто он такой, а этого я не могу допустить.

Я дал Холмсу обещание и сдержал его, хотя всего через месяц после нашего визита в колонке некрологов всех лондонских газет появилось сообщение о смерти миллионера Джозефа Паркера, скончавшегося у себя дома, в Мейплстед-холле.

Однако у этой истории есть продолжение. Когда было вскрыто завещание миллионера, обнаружилось, что всю свою бесценную коллекцию предметов искусства, известную теперь как собрание Паркера, он оставил государству. Он также приобрел в Кенсингтоне обширное здание под постоянную экспозицию своей коллекции, оговорив, что вход для публики должен быть бесплатным.

Я иногда захожу туда, когда попадаю в ту часть Лондона и у меня есть свободный час, чтобы побродить по залам, где выставлена живопись и скульптура. Но дольше всего я остаюсь в комнатах с предметами прикладного искусства, любуясь крошечными изысканными вещицами из золота, серебра, слоновой кости и хрусталя, которые когда-то так любил Сорока-Воровка. Раньше ими наслаждался он один, теперь же на них смотрит так много людей.

И сейчас, когда они выставлены на всеобщее обозрение, я чувствую, что он наконец-то заплатил свой долг обществу.

Трубка Шерлока Холмса

Описывая случай с дьяволовой ногой, который имел место в 1897 году, я рассказывал, как здоровье моего друга Шерлока Холмса начало сдавать под тяжким грузом расследований, которые он проводил. Писал я и о том, как его врач, доктор Мур Эгер с Харли-стрит, рекомендовал Холмсу отложить все дела и дать себе полный отдых. Я также упомянул, что знакомство этого известного врача с Шерлоком Холмсом состоялось при драматических обстоятельствах и пообещал когда-нибудь опубликовать полный отчет о них.

Поскольку многим моим читателям хотелось узнать детали их встречи, я испытал искушение взяться за перо и написал этот рассказ. Однако если Холмс, который прочитал его, не возражает против публикации (разве что, как всегда, критикует меня за то, что я уделяю слишком много внимания описаниям и слишком мало – фактам), то доктор Мур Эгер выступил против того, чтобы мой отчет о событиях увидел свет, руководствуясь соображениями врачебной этики.

Я могу его понять: известному специалисту с Харли-стрит нужно заботиться о своей репутации. Хотя это дело не бросает тени на доброе имя уважаемого доктора, ему претит, что сведения, касающиеся его самого, а тем более его пациента, будут преданы огласке. Даже когда я предложил изменить имена и внести в рукопись любые поправки, которые он сочтет необходимыми, доктор остался непреклонным.

Естественно, я разочарован. У этого дела есть несколько необычных особенностей, и оно, как мне кажется, иллюстрирует не только великий талант Холмса в области дедукции, но и упорство, с которым он доводит расследование до конца. Однако из-за упрямства доктора Мура Эгера мне остается лишь поместить этот рассказ в мой ящик для документов среди других секретных записей. Надеюсь, что однажды – возможно, после смерти главных действующих лиц – отчет о нашем приключении будет опубликован.

Оно началось сентябрьским утром, спустя года полтора после возвращения Шерлока Холмса в Лондон, где он не показывался три года после того, как чудом избежал смерти от руки профессора Мориарти у Рейхенбахского водопада. Поскольку за время его отсутствия умерла моя жена, я вернулся в свое прежнее жилище на Бейкер-стрит.

Мы как раз закончили завтрак, когда к нам наверх проводили доктора Мура Эгера, высокого представительного джентльмена с объемистым лбом и великолепной гривой седых волос. Он держался с большим достоинством и, едва вручив свою визитную карточку, с присущей ему прямотой сразу же перешел к тому, ради чего явился:

– Не в моих привычках, мистер Холмс, консультироваться с частными детективами, однако я хочу попросить вас заняться одним делом, которое сильно меня беспокоит.

– Пожалуйста, садитесь, сэр, – предложил Холмс.

Как обычно после завтрака, он зажег свою трубку, но, уловив неодобрение на лице доктора, вытряхнул табак в ведерко для угля и уселся напротив клиента.

– Я вижу, – продолжил он, – вас раздражает табачный дым. Однако смею надеяться, что у вас нет возражений против того, чтобы при нашей беседе присутствовал мой старый друг и коллега доктор Уотсон?

– Никаких, – ответил Мур Эгер. – И я приношу извинения, что позволил себе обнаружить мое неодобрительное отношение к вашей трубке. У себя дома человек волен заниматься чем хочет. Это целиком и полностью его дело. Однако как врач я действительно осуждаю привычку курить, вредную для здоровья. А теперь я перейду к тому, что привело меня сюда.

Вам следует знать, мистер Холмс, что мои личные апартаменты находятся над кабинетом на Харли-стрит, где я принимаю пациентов. Вчера вечером, примерно в десять часов, позвонили в дверь, и горничная проводила наверх джентльмена. Он представился как Джосайя Уэзерби, но не вручил визитной карточки, объяснив, что покидал дом в спешке и забыл захватить бумажник. Добавлю, что говорил он с американским акцентом и был крайне взволнован. Он попросил меня немедленно отправиться к нему домой, чтобы оказать медицинскую помощь его дочери, которая заболела.

Час был поздний, и человека этого я не знал, так что заколебался и спросил, не лучше ли ему обратиться к собственному доктору. Он ответил, что недавно находится в этой стране и пока не обзавелся личным врачом. Однако он наслышан о моей репутации и поэтому хочет, чтобы я оказал ему услугу.

В конце концов я неохотно дал согласие и спустился вместе с ним к экипажу, который ждал у моих дверей. Как только мы уселись, карета рванула с места. А вот куда, я понятия не имею, мистер Холмс, так как занавески на окнах экипажа были задернуты. После поездки, длившейся около часа, мы остановились перед домом на тускло освещенной улице. Меня поспешно провели в дом. Мы поднялись по лестнице в комнату на втором этаже, где в постели лежала молодая женщина.

Осмотрев больную, я обнаружил, что дыхание у нее замедленное, неровное и она пребывает в дремотном состоянии. Эти симптомы заставили меня заподозрить, что она находится под действием болеутоляющего наркотика.

– Кокаина, как вы полагаете? – оживился Холмс. – Вы заметили у нее на руках следы от иглы?

Доктор Эгер окинул моего друга долгим проницательным взглядом, словно понял из этого нетерпеливого вопроса, что интерес Холмса и его познания основаны на личном опыте. К сожалению, так и было на самом деле[27].

– Нет, по моему мнению, это был не кокаин, мистер Холмс. И я не заметил на руках этой особы никаких следов, которые свидетельствовали бы, что наркотик вводили через вену. Я, скорее, склонен считать, что она приняла морфий в виде порошков или таблеток. Попытки мистера Уэзерби списать ее состояние на то, что молодая леди подвержена приступам сонливости, лишь подтвердили мои подозрения. Существует заболевание, известное как нарколепсия[28], но я убежден, что пациентка им не страдала.

Уэзерби отказался отправить свою дочь в больницу под тем предлогом, что она питает отвращение к подобным заведениям, и, поскольку ее состояние не было серьезным, я рекомендовал немедленно напоить больную крепким черным кофе, который благодаря содержанию кофеина подействует как стимулирующее средство и ослабит симптомы.

Должен добавить, мистер Холмс, что еще два обстоятельства помимо уже описанных вызвали у меня подозрения. Первое – это отсутствие всякого внешнего сходства между молодой женщиной и мистером Уэзерби, который назвался ее отцом. Второе – отсутствие в доме слуг. Пока я осматривал пациентку, в комнате присутствовала одна женщина, которую Уэзерби назвал своей экономкой. Это она пошла приготовить кофе, который я рекомендовал и которым сам напоил больную.

Как только у моей пациентки появились первые признаки улучшения, Уэзерби поспешно выпроводил меня из дома и отвез обратно на Харли-стрит, высадив перед парадным входом моего дома.

Я почти не спал всю прошлую ночь, мистер Холмс, так неспокойно было у меня на душе. Молодая женщина, находящаяся под воздействием наркотиков, уклончивое поведение Уэзерби, тот факт, что в доме не было слуг, кроме экономки, – все это свидетельствовало о том, что я помимо своей воли был втянут в какое-то крайне подозрительное дело. Сначала мне пришла мысль пойти в полицию, но что я там скажу? Я не знаю, кто эти люди, и не имею ни малейшего представления о том, где находится этот дом. Вероятно, где-то в Лондоне.

– И все же кое-что вам известно, – возразил Холмс. – Вы познакомились с человеком, назвавшимся Джосаей Уэзерби. По вашему мнению, он американец. Как он выглядит?

– Это высокий дородный мужчина, которому за пятьдесят. У него большая темная борода, начинающая седеть. Он хорошо одет, но манеры грубые – вряд ли это джентльмен.

– Вы не заметили каких-нибудь особых примет? Я сам обычно обращаю внимание на руки человека[29]. Они зачастую четко указывают на социальное положение и род занятий.

Доктор Эгер был явно удивлен.

– Как вы проницательны, мистер Холмс! Мне действительно бросилось в глаза, что руки его в шрамах, кожа грубая. Похоже, в прошлом он занимался тяжелым физическим трудом. И лицо обветренное, как будто этот Уэзерби работал на воздухе.

– Превосходно! – воскликнул Холмс. – Вот видите, мы уже делаем успехи! А как насчет молодой леди?

– Она светловолосая, с тонкими чертами. Это и заставило меня усомниться, что Уэзерби ее отец. Что касается экономки, то это низенькая полная женщина средних лет. Она молчала, когда я занимался пациенткой, так что я ничего не могу сказать об особенностях ее речи, а значит, и происхождении.

– А дом?

– Снаружи я видел его мельком и подробно описать не могу. Скажу только, что это большая вилла, стоящая особняком, вдали от дороги, и что справа от парадной двери есть эркер.

– А цвет двери?

– Черный.

– Там был дверной молоток?

– Да, и приметный! В виде дельфина. В самом деле, мистер Холмс, просто поразительно, сколько деталей я запомнил, сам того не сознавая. Теперь я припоминаю, что на воротах был номер. Тридцать два.

– Вы можете вспомнить еще какие-нибудь подробности, какими бы незначительными они ни казались?

– Нет. Разве что одно: к парадному входу вела дорожка, выложенная красной и черной плиткой. Я ничего не мог разглядеть в саду, поскольку уличное освещение было крайне скудным. Однако я случайно заметил, что на порог намело очень много опавших листьев, как будто поблизости стояло дерево.

Когда я вернулся домой вчера вечером и готовился ко сну, то обнаружил, что один лист пристал к моей подошве. Я принес его с собой сюда на тот случай, если он окажется полезным для вашего расследования. Может, это и пустяк, но лист – единственное материальное свидетельство, которое я могу вам предложить.

Вынув бумажник, Мур Эгер извлек из него конверт и передал Холмсу, добавив:

– Мне незнаком вид дерева, с которого он упал.

Холмс заглянул в конверт и отложил его в сторону со словами:

– Он и в самом деле может пригодиться, доктор. По опыту знаю, что успех расследования зачастую зависит от незначительных вроде бы мелочей. Пожалуйста, продолжайте. Если вы не можете больше ничего рассказать нам о том, как вилла выглядела снаружи, давайте перейдем к внутренним помещениям.

– Кроме спальни молодой леди я видел только холл, лестницу и верхнюю площадку, и то мельком. Мистер Уэзерби так торопил меня, поднимаясь по лестнице, что я не имел возможности осмотреться. К тому же освещение было совсем тусклым. Однако у меня сложилось впечатление, что дом снят. Слишком мало личных вещей, даже в комнате пациентки. Мебель в основном старомодная и подержанная. Окно было закрыто шторами, а комод стоял…

– Детали обстановки менее важны, нежели расположение комнаты молодой леди, – прервал его Холмс. – Где она находилась?

– В передней части дома, слева от двери.

– Благодарю вас, доктор. Это весьма ценная информация. А теперь перейдем к самой вашей поездке в неизвестном направлении. Вы сказали, что она длилась около часа. У вас есть какое-то представление о маршруте, которым вы ехали?

– Я уже сказал вам, мистер Холмс, что занавески в экипаже были задернуты, – ответил Мур Эгер слегка раздраженным тоном. – Я ничего не мог видеть.

– Понятно. Но, несмотря на это, какие-то впечатления у вас должны были остаться. Когда вы вышли из вашего дома вместе с мистером Уэзерби, в какую сторону был обращен экипаж: на юг, к Кавендиш-сквер, или на север, к Риджентс-парку?

– В сторону парка.

– А когда карета тронулась с места, в какую сторону она повернула?

– Налево, а вскоре после этого – направо.

– Значит, вы продолжали двигаться к северу?

Очевидно, до Мура Эгера дошло, с какой целью Холмс задает эти вопросы, так как его тяжеловесные суровые черты вдруг смягчились.

– А ведь вы совершенно правы, мистер Холмс! Коллега рекомендовал мне вас как лучшего частного детектива в стране, и теперь я понимаю, почему у вас такая репутация. Вообще-то, необычность просьбы мистера Уэзерби возбудила во мне любопытство, и я обратил особое внимание на первую часть пути. Позвольте мне поразмыслить несколько минут.

За сим последовало молчание. Доктор опустил взгляд на свои прекрасно начищенные ботинки, подперев подбородок рукой. Затем лицо его прояснилось, и он продолжил:

– Кажется, какое-то время мы ехали по прямой. Часть пути пролегала по большой оживленной улице – сквозь задернутые занавески я видел мелькающие огни, и наш экипаж перегонял другие кареты. Затем мы свернули направо и начали медленный подъем. Мы долго поднимались в гору, улица становилась все круче. Потом повернули налево.

Тут оживление Мура Эгера потухло.

– Боюсь, мистер Холмс, – сказал он, – это все, что я могу вспомнить. После мы еще несколько раз сворачивали, но я теперь не помню, налево или направо. Мистер Уэзерби занимал меня беседой, и я отвлекся от дороги.

– Несомненно, он делал это с намерением, – заметил Холмс. – Неважно. Думаю, у меня теперь достаточно информации.

– Вы имеете в виду, что сможете найти тот дом?

– Разумеется, я сегодня же приложу все усилия, чтобы его вычислить, – ответил мой друг, поднимаясь с кресла и протягивая руку клиенту. – Я зайду к вам на Харли-стрит, как только буду располагать какими-то сведениями. Насколько я понимаю, вы не возражаете против того, чтобы на каком-то этапе расследования мы подключили полицию, если дело окажется криминальным?

Как только доктор Эгер дал согласие и удалился с бесконечными изъявлениями благодарности, Холмс, усевшись в кресло, снова набил и зажег свою трубку.

– Несмотря на критические высказывания доктора Мора Эгера, – сказал он, попыхивая с довольным видом, – ничто так не прочищает мозги и не стимулирует мысль, как хороший табак.

– Значит, вы в самом деле думаете, что сможете найти эту загадочную виллу?

– Я верю, что, по крайней мере, смогу определить район. Рассказ доктора о поездке содержал в себе несколько ключей, в числе которых – время, которое она заняла. Если вы будете так любезны передать мне географический справочник, в котором имеется карта Лондона, я начну свои изыскания. А поскольку я ничего не знаю о растениях, то передаю вам для изучения лист, который доктор так предусмотрительно захватил с собой. Кажется, где-то на полках есть ботанический атлас. Мне никогда не доставляло ни малейшего удовольствия бродить по сельской местности, восторгаясь красотой птиц, зверей и цветов.

Мне уже случалось говорить ранее о странных пробелах в знаниях Холмса[30], и сейчас, передавая ему географический справочник и снимая с полки атлас-определитель, я не удержался и заметил:

– Меня удивляет ваше равнодушие, Холмс. В конце концов, ботаника – это отрасль знаний, строгая наука. Подумайте об осмосе и о распространении семян.

– Мне бы не хотелось, мой друг. Будь у меня выбор, я бы предпочел изучать отпечатки ног, а не наперстянку. А если бы вам взбрело в голову непременно навязать мне это растение, то мое внимание, скорее, привлекли бы ее медицинские свойства и воздействие дигиталиса на сердечный ритм.

Благодаря иллюстрации в разделе, посвященном листопадным деревьям, я без труда опознал лист. Он был буковым. Я поделился своим открытием с Холмсом, который все еще изучал карту, разложенную на столе.

– А я, – сказал он, – кажется, определил основную часть маршрута, которым доктора везли вчера вечером.

Заинтригованный, я подошел к столу, а он продолжил, водя длинным пальцем по карте:

– Вот Харли-стрит, Уотсон. Карета стояла передом к парку. Когда она пустилась в путь, то свернула налево, почти наверняка на Мэрилебон-роуд, а затем – направо, на Парк-роуд. Согласно утверждениям нашего клиента, далее она долгое время ехала прямо. Таким образом, она должна была оказаться на Веллингтон-роуд, которая ведет через Свисс-коттедж к Финчли-роуд, той самой оживленной магистрали, где доктор видел огни и ощутил присутствие других экипажей. Где-то на этой улице экипаж снова повернул направо и начал долгий подъем в гору. Это соответствует описанию Белсайз-лейн, которая в конце концов приводит к более крутой возвышенности Хит-стрит в Хэмпстеде. Поскольку именно здесь экипаж свернул налево, то как раз в этом районе, – заключил он, и палец его застыл на той части карты, где был обозначен ряд улочек, отходивших от Хэмпстедской пустоши к югу и к западу, – мы и найдем дом, который ищем. Как только я сделаю крупномасштабную копию этой части карты, начнется наша охота.

Вскоре после этого мы пустились в путь в экипаже. Холмс дал точные указания вознице относительно первой части нашего путешествия, маршрут которого он наметил с помощью географического справочника.

Когда мы добрались до Хэмпстеда и кэб оказался на вершине крутой возвышенности Хит-стрит, Холмс велел кэбмену повернуть налево.

Теперь мы очутились в жилом районе, где вдоль тихих улочек тянулись большие дома. Любой из них мог быть описанной доктором неизвестной виллой, где Мур Эгер побывал прошлым вечером.

Именно здесь обрывался путь, вычисленный Холмсом со слов нашего клиента, и начиналось блуждание наугад. Сверяясь с копией карты, которую он держал в руке, Холмс приказывал вознице сворачивать то налево, то направо. Мы колесили по незнакомой местности, руководствуясь логикой моего друга.

После нескольких таких поворотов в крыше экипажа открылось окошечко и в нем показалась недовольная физиономия возницы.

– Какой дом вы ищете, мистер? – спросил кэбмен.

– Мы ищем скорее буковое дерево, а не дом, – ответил Холмс. – Езжайте вперед! Я скажу вам, когда остановиться.

– Буковое дерево! – произнес с отвращением кэбби, окошко на крыше захлопнулось, и кэб продолжил свой путь.

Бук мы нашли после седьмого или восьмого поворота. К этому времени я потерял счет улицам, по которым мы ехали, но Холмс помечал галочкой каждое название на своей карте.

Дом находился на правой стороне Мейплвуд-авеню, в саду. Это была высокая кирпичная вилла, мало отличающаяся от других строений на той улице.

Холмс постучал по крыше и заплатил вознице, после того как кэб остановился. Мы сошли и постояли немного, ожидая, пока экипаж уедет. Только тогда Холмс дал мне указания:

– Мы пройдем как бы случайно мимо этого дома, Уотсон, не глядя на него и не проявляя своего интереса. Однако обратите внимание, пожалуйста, на те отличительные детали, которые упомянул доктор, такие как выложенная красной и черной плиткой дорожка и дверной молоток в виде дельфина.

И дорожка, и дверной молоток были налицо, но, когда мы проходили мимо ворот, я заметил, к своему великому разочарованию, что на них значится номер двадцать три.

– Нам не следовало отпускать кэб, Холмс, – сказал я. – Доктор особо подчеркивал, что номер дома – тридцать два. Это не то место.

– Не думаю, – возразил Холмс. – Возможно, вы заметили, Уотсон, что цифры сделаны из меди и прикреплены винтами, так что их легко снять и поменять местами. А вот чего вы, очевидно, не заметили, но на что обратил внимание я, это царапины на головках винтов. Задиры крошечные, но совсем свежие. Это подтверждает, что так оно и было.

Я действительно не заметил такую ничтожную деталь, но ничуть не усомнился в словах Холмса. Он отличался не только редкой наблюдательностью, но и самым острым зрением, какое мне приходилось встречать.

– Кроме того, – продолжал Холмс, – внешний вид дома абсолютно соответствует описанию, которое нам дал доктор. Остается одна проблема: как нам пробраться внутрь? Прежде чем мы сможем привлечь к расследованию полицию, нужно добыть хоть какие-то сведения, доказывающие, что мы на правильном пути. Ни Лестрейда, ни его коллег не заинтересует это дело, если единственным доказательством, которое мы сможем предъявить, будет лист бука.

– А не изобрести ли нам какой-нибудь благовидный предлог для визита на виллу? – предложил я.

– Что у вас на уме?

По правде говоря, у меня ничего не было на уме. Однако, вспомнив другое расследование, когда мы проникли в дом под видом священников, я сказал:

– Может, сделать вид, будто мы собираем деньги на благотворительность от имени какой-нибудь филантропической организации?

– Нет-нет! Это никуда не годится! – В голосе Холмса звучало досадливое нетерпение. – А что, если нам никто не ответит или нас не пустят дальше порога? Мы увидим в лучшем случае холл. Это вряд ли удовлетворит Лестрейда. Мы должны быть уверены, что пресловутый мистер Уэзерби и молодая леди, его предполагаемая дочь, действительно находятся в доме.

Разговаривая так, мы дошли до высшей точки Хит-стрит и начали спускаться под гору. Вдоль улицы тянулись ничем не примечательные магазины. Вдруг показался пустой экипаж, и Холмс, остановив его, бесцеремонно втолкнул меня внутрь и назвал кэбмену наш адрес на Бейкер-стрит. Оставшись на тротуаре, он крикнул вслед тронувшемуся кэбу:

– Увидимся позже, мой друг!

* * *

Признаться, я был не только ошеломлен этим неожиданным поворотом событий, но и слегка раздосадован. Прибыв на Бейкер-стрит, я с нетерпением принялся ждать возвращения Холмса и разгадки его странного поведения.

Однако прошло больше часа, прежде чем он появился. Холмс ворвался в гостиную и бросил на стол большой пакет в коричневой бумаге.

– Ну вот, Уотсон! – воскликнул он с торжествующим видом. – Наша проблема решена! Мы вернемся на Мейплвуд-авеню сегодня днем и не только войдем в дом, но и, если я не ошибаюсь, познакомимся с мистером Джосаей Уэзерби.

– Как же нам это удастся? – спросил я. Любопытство пересилило обиду.

– Мы явимся туда под видом мойщиков окон.

– Мойщиков окон, Холмс? – удивился я. – Но я вряд ли сойду в таком виде за мойщика окон. Понадобится одежда…

– Она здесь, – ответил он, кладя руку на пакет.

– …Не говоря уже о специальном снаряжении, например ведрах и стремянке. Как мы их раздобудем?

– Я уже об этом договорился, – ответил Холмс. – Когда мы шли по Хит-стрит, я заметил вход в маленький двор, над которым красовалась вывеска фирмы мойщиков окон. Я подумал, что если мы войдем туда вдвоем, это вызовет подозрения. Вот почему я так грубо втолкнул вас в кэб, за что приношу искренние извинения, мой дорогой друг. Хозяин фирмы – некий Джозеф Смоллвуд, ведущий дело с помощью своего сына, юного Дориана. За две гинеи Смоллвуд-старший согласился одолжить мне ручную тележку, снаряжение для мытья окон и свою рабочую одежду. Мистер Смоллвуд примерно такого же роста, как вы, и фигура похожая. О, могу вас заверить, Уотсон, – продолжил он, видя сомнение у меня на лице, – что, несмотря на скромный род своих занятий, мистер Смоллвуд очень чистоплотен. К тому же это весьма респектабельный гражданин. Как я понял из беседы с ним, он служитель церкви Святого Иоанна на Черч-роу. Что касается меня, то в моем гардеробе полно одежды, и я, несомненно, выберу что-нибудь подходящее к случаю.

Я также посетил агентов, сдающих дома внаем в этом районе, и обнаружил ту самую фирму, «Николс и Эллисон», через которую был арендован дома номер двадцать три по Мейплвуд-авеню. Я сказал, будто слышал, что дом сдается и хочу его снять, если он освободится, и под этим предлогом выудил очень важные сведения у младшего партнера, мистера Эллисона.

Оказывается, нынешний съемщик арендовал виллу на очень короткий срок, всего на месяц, и должен выехать в начале октября, через неделю. Полагаю, Уотсон, отсюда мы можем сделать вывод, что, каким бы бесчестным делом ни был занят мистер Уэзерби, он предполагает закончить его к этому сроку. Это также означает, что у нас мало времени, – вскоре птичка вылетит из клетки. Поэтому нужно вернуться в Хэмпстед сегодня же днем.

* * *

Как только ленч был закончен, мы переоделись. Мой наряд состоял из фланелевой рубашки, жилета, плисовых штанов, лысых на коленях, и старого пиджака, изрядно вытертого на локтях, с засаленными обшлагами. Несмотря на заверения Холмса, что почтенный мистер Смоллвуд примерно моей комплекции, в талии он явно был значительно толще. Пришлось стянуть штаны крепким кожаным ремнем, который Холмс извлек из своего гардероба. Что касается ботинок, которые были мне изрядно велики, то я вышел из положения, набив носы скомканной бумагой, хотя и после этого обувка мойщика окон доставляла мне немалые неудобства.

Поразительно все-таки, как простое переодевание может изменить социальный статус человека. Надев одолженный Холмсом наряд и шапку мистера Смоллвуда, я посмотрелся в высокое зеркало и нашел, что выгляжу уже не респектабельным представителем медицинского сообщества, а мастеровым самого низкого пошиба. Не очень-то уютно становится при мысли, что покрой одежды или обувь способны произвести в тебе такие разительные перемены.

По-видимому, Холмса подобные мысли не мучили. Он выбрал из своего обширного маскарадного гардероба одежки, очень похожие на мою, дополнив наряд франтоватым платком в красную крапинку, который небрежно повязал на шее.

По моему настоянию поверх поношенного платья мы надели пальто. Не мог же я, респектабельный врач, появиться в таком виде на Бейкер-стрит, рискуя тем, что меня узреют соседи? Холмс, безразличный к мнению окружающих, не разделял моих опасений. Я не раз видел, как он приходит и уходит из нашей квартиры одетый самым причудливым образом, то в облачении священника-нонконформиста, то в старушечьей шали и чепце.

Однако теперь он, пусть и нехотя, согласился на мою просьбу, и, накинув пальто, мы отправились в кэбе во двор мистера Смоллвуда в Хэмпстеде. Там нас ждал со всем снаряжением сам владелец фирмы, занимающейся мытьем окон, жизнерадостный толстяк.

Снаряжение – пара стремянок, которые можно было соединить в одну длинную лестницу, тряпки и лоскуты замши – было погружено в ручную тележку, к которой сверх того подвесили два ведра с водой, качавшихся на крюках сзади. Как будто тележка и так не была достаточно приметной, на обоих бортах красовалась выведенная большими белыми буквами надпись «Джо Смоллвуд и сын, Поттерз-Ярд, Хит-стрит».

Оставив наши пальто на попечении старшего и младшего Смоллвудов, мы с Холмсом под насмешливыми взглядами отца и сына, которые забавлялись от души, покатили тележку в гору, к Мейплвуд-авеню.

Честно говоря, я был не в восторге от нашего предприятия, в отличие от Холмса, который явно получал от него удовольствие. Он залихватски заломил набок шапку и насвистывал мелодию довольно вульгарной песенки из репертуара мюзик-холлов, которая стала популярна среди низших классов благодаря Мари Ллойд[31].

К тому времени, как мы добрались до Мейплвуд-авеню, я немало претерпел из-за ботинок мистера Смоллвуда. К тому же от непривычных усилий, которые приходилось прилагать, чтобы толкать тяжело груженную тележку в гору, у меня так сильно разболелись руки, что я дважды был вынужден просить Холмса замедлить темп.

Между нами было условлено, что я буду держать стремянку, а Холмс заберется на нее, чтобы заглянуть в комнаты, когда будет протирать окна. По словам доктора Эгера, спальня, где он осматривал молодую леди, находилась в передней части дома, слева от двери, так что Холмс занялся в первую очередь именно этим окном.

Однако, когда мы установили стремянку, я с немалой досадой увидел, что усилия наши потрачены впустую. Заглянуть в комнату мешали плотно задернутые шторы.

Я как раз собирался сказать об этом Холмсу, но он уже залез на стремянку с ведром в руке. Проявляя такую ловкость и сноровку, словно всю жизнь этим занимался, он начал мыть стекла.

Едва он покончил с верхней частью окна, как распахнулась парадная дверь и на пороге появился мужчина.

Я ни минуты не сомневался, что это Джосайя Уэзерби, поскольку его большая темная борода и обветренное лицо подходили под описание, которое дал нам доктор Эгер. Было ясно, что Уэзерби очень рассержен.

– Какого черта вы там делаете? – спросил он с сильным американским акцентом, обращаясь к Холмсу, стоявшему на верхушке стремянки.

– А как по-вашему, хозяин? – парировал Холмс, продолжая полировать стекло замшей.

– Спускайтесь немедленно! – потребовал бородач, и лицо его побагровело от ярости. – Я не приказывал мыть окна.

Холмс последний раз прошелся замшей по стеклу, прежде чем спуститься со стремянки.

– Это номер двадцать три, не так ли? – осведомился он с хорошо разыгранным недоумением. – Дом мистера Аткинсона? У меня заключен договор с мистером Аткинсоном, по которому я подрядился мыть окна в последнюю пятницу каждого месяца, а это как раз сегодня.

– Наверно, мистер Аткинсон снимал этот дом прежде, – пробурчал Уэзерби, который был еще сердит, но немного смягчился, услышав объяснение. – Я понятия не имел о таком договоре, иначе непременно расторг бы его.

– Значит, вы не хотите, чтобы вам мыли окна, хозяин? – спросил Холмс.

– Да, не хочу, ни теперь, ни в будущем! Немедленно уходите!

– Так-то оно так, – проговорил Холмс обиженно, – но после того, как мы тащились в гору, толкая эту тележку от самого Поттерз-Ярда, негоже отсылать нас назад с пустыми руками.

Уэзерби, которому не терпелось от нас отделаться, вынул из кармана флорин и сунул его Холмсу, приказав:

– А теперь убирайтесь и прихватите с собой вашу чертову стремянку.

Холмс дотронулся до шапки, но не успел ничего ответить, так как Уэзерби скрылся в доме, захлопнув за собой дверь. Правда, я видел, что он стоял в эркере и злобно следил за тем, как мы грузим вещи в тележку и отправляемся с ней восвояси.

Я подождал, пока мы выйдем на улицу, прежде чем поведать о своем разочаровании:

– Какая пустая трата времени и сил, Холмс! Из-за этой шторы на окне вы не смогли ничего увидеть.

Холмс громко рассмеялся:

– Напротив, мой дорогой Уотсон, у меня был прекрасный, пусть и ограниченный обзор. Я увидел все сквозь прореху в ткани, которую ожидал найти, основываясь на описании комнаты доктором Эгером. Он сказал, что там все старое и ветхое. Я замечал прежде, что когда за домом не следят и все в нем ветшает, то первыми неизменно изнашиваются шторы, которые ежедневно отдергивают и задергивают.

– Так что вы видели? – спросил я в нетерпении.

– Достаточно, чтобы убедиться, что доктор Эгер был прав: в этом доме действительно занимаются чем-то противозаконным. Я увидел кровать, на которой спала молодая светловолосая женщина, соответствующая описанию доктора. Рядом в кресле сидела полная особа средних лет, несомненно экономка, которая, по-видимому, караулила спящую. Однако будет ли увиденного мной достаточно, чтобы удовлетворить Лестрейда, это другой вопрос.

– Но, Холмс, ведь все тут наводит на мысль о похищении! Так неужели Лестрейд будет колебаться и не обратится за ордером на обыск?

– Лестрейд – человек, лишенный воображения и крайне осторожный, а сочетание двух этих качеств не располагает к быстрым и решительным действиям. Я уверен, что он выдвинет разные возражения. Он запросто может дать этой картине самое невинное истолкование: респектабельный американский гражданин с больной дочерью, которую по причине недомогания нужно держать в темной комнате, под присмотром служанки.

– В таком случае что же можно сделать?

– Предоставьте это мне, мой друг. Я знаю наживку, которая заставит Лестрейда заглотить крючок.

Он больше ничего не сказал, и, оставив тележку у Смоллвуда, мы вернулись в кэбе на Бейкер-стрит. Оттуда, облачившись в свою обычную одежду, Холмс немедленно отправился к доктору Эгеру на Харли-стрит. Холмс собирался вместе с врачом нанести визит в Скотленд-Ярд и изложить дело инспектору Лестрейду.

* * *

Я тоже переоделся в свое обычное платье и принялся с нетерпением ждать возвращения друга. Мне не терпелось узнать, удалось ли ему убедить инспектора заняться нашим делом.

Холмса не было больше двух часов. Наконец он появился, и, судя по тому как за ним захлопнулась парадная дверь и он вприпрыжку взбежал по лестнице, его усилия увенчались успехом.

– Крючок заглочен! – воскликнул он, расхаживая по комнате. – Лестрейд согласился обратиться за ордером, который сегодня же вечером будет подписан судьей. Он также не возражает, чтобы мы с вами, Уотсон, присутствовали при обыске, а доктор Эгер находился поблизости на тот случай, если его пациентке понадобится медицинская помощь.

– Что за наживку вы использовали, Холмс? – спросил я.

– Запаситесь терпением, мой друг! – сказал он, и его глубоко посаженные глаза озорно блеснули.

Было десять часов вечера, когда мы в третий раз за тот день вернулись в Хэмпстед, теперь уже в привычном виде. По пути мы заехали в Поттерз-Ярд, чтобы вернуть одежду мистеру Смоллвуду.

Следуя указанию Холмса, на Мейплвуд-авеню возница остановил кэб на некотором расстоянии от дома номер двадцать три, рядом с несколькими другими экипажами. Тут были извозчичья карета, в которой прибыли Лестрейд, сержант и два констебля, и двухместный экипаж, доставивший Мура Эгер с сестрой милосердия.

Оставив врача дожидаться, мы с Холмсом и офицеры полиции пешком двинулись к дому. Сержант и констебли обогнули здание, чтобы следить за черным ходом на случай, если Уэзерби и его сообщница попытаются сбежать.

В тот момент я подумал, что эта предосторожность излишня – как и тяжелая трость, которой вооружился Холмс.

Кое-где в доме горел свет. Окна светились в холле и на первом этаже, где сегодня днем Уэзерби, стоя в эркере, наблюдал, как мы с Холмсом удаляемся с тележкой. Тусклый свет просачивался и сквозь задернутые шторы в комнате верхнего этажа, где Холмс видел молодую женщину, лежавшую в постели.

Пока остальные ждали на крыльце, Лестрейд трижды постучал в дверь – это были сильные удары, которые, вероятно, отдались эхом во всем доме. Последовала тишина, затем послышался звук отодвигаемых засовов, в замке повернулся ключ. Дверь приоткрыли, не снимая цепочки, и показалось смуглое бородатое лицо Уэзерби.

– Кто вы? Чего вы хотите? – спросил он.

Боюсь, что некоторые мои рассказы, где к расследованию подключается полиция, могли создать впечатление, будто ее офицеры, особенно Лестрейд, мало на что годятся. Рядом с Холмсом, обладавшим быстрым умом и вооруженным методом дедукции, они действительно порой казались туповатыми.

Однако, когда требовалось произвести арест или, как теперь, обыск, им не было равных. Даже такой непревзойденный актер, как Холмс, вряд ли сумел бы лучше сочетать величественные, чуть ли не напыщенные манеры с официально-вежливым обхождением.

– У меня имеется ордер на обыск этого дома, – объявил Лестрейд, – и вы меня крайне обяжете, мистер Уэзерби, если снимете дверную цепочку и позволите войти мне и моим коллегам. И должен вас предупредить, сэр, что еще два офицера караулят за домом.

Уэзерби не стал протестовать и, откинув цепочку, открыл дверь, чтобы мы могли войти. Поэтому я очень удивился, когда Холмс, оттолкнув в сторону Лестрейда, первым ворвался в холл и с силой опустил свою трость на правую руку Уэзерби.

– Ну-ну, мистер Холмс! – возмутился Лестрейд. – Нет никакой необходимости в насилии…

Он умолк на полуслове и замер с открытым ртом, потому что Уэзерби выронил на выложенный плиткой пол шестизарядный кольт.

– Вы ничего не говорили о том, что Уэзерби вооружен, – с обидой в голосе произнес Лестрейд, когда бородача скрутили и увели в наручниках два констебля.

Уэзерби все еще неистово боролся, и лицо его было искажено от ярости.

– Я заподозрил это, когда сегодня днем он вышел на порог. У него странно оттопыривался правый карман, – объяснил Холмс. – Однако трость ничуть не хуже огнестрельного оружия, если использовать ее в нужный момент. А теперь, Лестрейд, пожалуйста, поспешим наверх.

И Холмс устремился вперед, увлекая нас к комнате, в которой держали молодую леди. Мы увидели, что она по-прежнему лежит в кровати, одурманенная наркотиком. Экономка, которую предупредил о нашем появлении шум, поднявшийся при аресте Уэзерби, затаилась за дверью. Ее также увели для допроса. Был послан констебль за доктором Муром Эгером и сестрой.

Между тем мы с Холмсом завернули узницу в одеяла, после того как я, измерив пульс, объявил, что ее жизни не угрожает опасность.

Даже в нынешнем, далеком от здорового состоянии она была очень хороша собой, с точеными чертами лица, которым бледность только придавала еще больше изысканности, и пышными белокурыми волосами.

Когда ее отнесли вниз, в поджидавший экипаж, чтобы доставить на Харли-стрит, во врачебный кабинет доктора Эгера, Лестрейд, который осматривал комнату, где содержали пленницу, повернулся к моему другу:

– А где же, позвольте спросить, мистер Холмс, станок для печатания фальшивых денег? Вы же сказали, что увидели его, заглянув в окно?

Холмс посмотрел на него с виноватым видом.

– Боюсь, инспектор, – сказал он, – что я ошибся. Как я объяснил вам сегодня днем, я лишь мельком оглядел комнату через прореху в шторе. Увы, я, вероятно, принял умывальник у дальней стены за печатный станок. Согласитесь, что вместе с кувшином и тазом, стоящими на нем, при тусклом освещении он в точности напоминает печатный станок. Я приношу искренние извинения за эту ошибку. Впрочем, ваше время не потрачено впустую. Вы арестовали опасного преступника, который, по всей видимости, повинен в похищении и незаконном удержании в неволе.

Судя по сомнению, выразившемуся на лице Лестрейда, его не вполне убедило это объяснение. Но ничего поделать он не мог, ибо Холмс всем своим видом выказывал искреннее раскаяние.

Только когда кэб вез нас обратно на Бейкер-стрит, он позволил себе расхохотаться.

– Теперь вы видите, Уотсон, что за наживку я использовал? – спросил он.

– Да, но, боюсь, Лестрейд заподозрил, что вы его обманули, и это ему не очень-то понравилось.

– О, в конце концов он сменит гнев на милость. Пусть ему не удалось поймать фальшивомонетчика, зато он арестовал похитителя, и все лавры, разумеется, достанутся инспектору. Я не сомневаюсь, что, как и в деле, которое мы расследовали несколько месяцев тому назад в Суррее[32], молодая леди является наследницей солидного состояния, которое пытался захватить Уэзерби.

Однако Холмс оказался не совсем прав в своем предположении.

Примерно неделю спустя нам нанес второй визит доктор Мур Эгер. Он сообщил, что молодая леди, мисс Элис Мейтленд, находится в частной клинике в Кенте и ее здоровье восстановилось настолько, что она смогла рассказать о себе и своем похитителе, настоящее имя которого Виктор Рауз.

Как выяснилось, мисс Мейтленд была единственной дочерью Генри Мейтленда, калифорнийского золотоискателя. На паях со своим партнером, Раузом, он с умеренным успехом разрабатывал жилу в Лейзи-Крик. Оба старателя в конце концов выписали к себе из города жен, однако старательский лагерь не самое подходящее место для женщин и детей (впрочем, из них двоих ребенок был только у Мейтленда), так что компаньоны вложили свой скромный капитал в небольшой торговый бизнес в ближнем поселении, обзавелись лавкой и стали снабжать припасами и оснащением других искателей удачи.

С годами их предприятие начало процветать. Рауз занимался торговлей, тогда как Мейтленд, очень талантливый инженер, после смерти жены занялся проектированием новых механизмов, в частности буровых установок, способных дробить скальные породы.

Испытывая бур, Мейтленд погиб под обломками скалы. Выправить патент на изобретение он не успел, хотя заявку уже подал. По его завещанию доля Мейтленда в магазине, все бумаги и записные книжки отходили дочери Элис, которой тогда был двадцать один год.

Именно бумагами, а не деньгами хотел завладеть его партнер Рауз. Он знал, что может сделать большое состояние на буре, как только тот будет изготовлен и продан[33].

Преследуя эту цель, Рауз предложил мисс Мейтленд совершить в поездку в Англию. Он полагал, что, разлучив девушку с родными и друзьями, сумеет убедить ее переписать на него бумаги отца. В качестве компаньонки для Элис он взял с собой свою жену Агнес, которая позже сыграла роль экономки. Поездка была затеяна якобы для того, чтобы осиротевшая девушка развеялась и сменила обстановку после трагической смерти отца.

Сначала Раузы сняли особняк в центре Лондона и изо всех сил старались развлечь свою молодую спутницу, посещали с ней шикарные магазины Вест-Энда, театры и картинные галереи.

Но мисс Мейтленд оказалась упрямой и никак не соглашалась подписать документы, по которым бумаги ее отца перешли бы во владение Рауза.

Шли недели, приближалась дата возвращения в Америку. И тогда Рауз прибег к отчаянным мерам. Если Элис Мейтленд не желает добровольно расстаться с бумагами, ее можно заставить силой.

Рауз снял уединенную виллу в Хэмпстеде, куда однажды поздней ночью привезли мисс Мейтленд, одурманенную снотворным, которое ей добавили в вино за обедом. Супруги Рауз намеревались держать ее в полубессознательном состоянии, регулярно подмешивая в еду и питье морфий, пока не подыщут стряпчего с сомнительной репутацией. Он составит необходимый документ, а мисс Мейтленд, теперь зависимая от наркотика, с затуманенным разумом и сломленной волей, подпишет его без всяких возражений.

Рауз думал по возвращении в Калифорнию рассказать обеспокоенным друзьям Элис, что она заболела в Англии. За отсутствием свидетелей, способных опровергнуть его историю, он надеялся выйти сухим из воды, ведь в памяти мисс Мейтленд не могло сохраниться отчетливых воспоминаний.

– Удивительная история! – воскликнул Холмс, когда Мур Эгер закончил свой рассказ. – Когда вы в следующий раз увидите мисс Мейтленд, пожалуйста, передайте ей мои наилучшие пожелания. Я полагаю, она вернется в Америку, когда ее здоровье полностью восстановится?

– Таково ее намерение, – ответил доктор. – Насколько я понимаю, прибыв туда, она выйдет замуж за молодого человека, который, как и ее отец, обладает инженерными талантами. Вне всякого сомнения, он доработает конструкцию Мейтленда и изготовит буровую установку. Я непременно передам мисс Мейтленд ваши добрые пожелания, мистер Холмс, а взамен должен передать вам и доктору Уотсону ее благодарность вместе со знаками признательности.

С этими словами он вручил каждому из нас по небольшому пакету. Развернув их, мы обнаружили внутри два серебряных портсигара, на которых были выгравированы наши инициалы.

Доктор Мур Эгер неодобрительно покачал головой:

– Я предпочел бы более полезные для здоровья подарки, джентльмены. Однако мисс Мейтленд сама их выбирала. Что касается меня, то в знак признательности я могу лишь предложить собственные услуги. Если вам когда-нибудь понадобится помощь врача, мистер Холмс, пожалуйста, не колеблясь обращайтесь ко мне. Разумеется, я не возьму с вас платы.

– Это очень щедро с вашей стороны, – ответил Холмс. – Однако, как может подтвердить мой добрый друг, доктор Уотсон, до сих пор на здоровье я не жаловался. И тем не менее, если когда-нибудь я захвораю, то непременно зайду к вам на Харли-стрит.

Доктор Эгер медленно обвел взглядом нашу гостиную, переходя от стойки с трубками Холмса и кисета с табаком к винным графинам в шкафчике.

– Несколько советов, прежде чем я уйду, – продолжил он, поднимаясь на ноги и протягивая руку для прощального пожатия. – Если хотите по-прежнему пребывать в добром здравии, которым сейчас наслаждаетесь, позвольте рекомендовать вам режим, регулярный сон и трапезы, прогулки на свежем воздухе. Советую также воздерживаться от вредных привычек, от алкоголя, табака и других снадобий, к которым вы время от времени прибегаете. Это яд для организма, мистер Холмс. До свидания, сэр!

Холмс подождал, пока за клиентом закроется дверь, и расхохотался.

Я был менее склонен к веселью.

– А знаете, старина, ведь он совершенно прав, – сказал я серьезно. – Вам следует больше бывать на воздухе и отказаться хотя бы от самой губительной вашей привычки, как я давно советую.

Холмс рассмеялся еще веселее.

– Ну-ну, мой дорогой друг! – воскликнул он. – Ведь это вы, а не я, жаловались, когда толкали ручную тележку вверх по Хит-стрит.

– Всему виной были ботинки Смоллвуда, – возразил я.

– Тогда давайте проверим, кто из нас придет к финишу первым, – предложил он, хватая шляпу и трость. – Два круга вокруг пруда в Риджентс-парке, Уотсон, и проигравший угощает победителя виски с содовой в баре «Крайтерион»!

И с этими словами, не переставая смеяться, он вприпрыжку припустил вниз по лестнице.

Дело о русской старухе

I

В рассказе «Обряд дома Месгрейвов» я уже упоминал, что мой друг Шерлок Холмс, в остальном отличавшийся аккуратностью, терпеть не мог уничтожать документы. Вследствие этого они лежали во всех углах нашей гостиной пыльными кипами, пока у него не появлялось желание или возможность разобрать их. Справедливости ради следует добавить, что его время в основном уходило на более срочные дела, в частности на расследования. Правда, химические эксперименты, книги и скрипка также претендовали на внимание Холмса, поэтому бумаги он приводил в порядок очень редко, быть может всего раз в год.

Такой приступ деятельности случился у него однажды поздним зимним днем незадолго до моей женитьбы. На улице стоял такой зверский холод, что мы не отваживались выйти на улицу и сидели у камина, читая. Я углубился в одно из морских приключений Кларка Рассела, в то время как Холмс изучал справочник, уясняя математические принципы, положенные в основу строительства египетских пирамид[34].

Но его живой темперамент не мог долго мириться с таким времяпрепровождением, и в пять часов он вдруг отбросил книгу и заявил:

– Хватит с меня Хеопса, Уотсон. Мне нужно заняться чем-то менее заумным, чтобы скоротать время до обеда. Что вы предлагаете, мой друг?

У меня было для него одного предложение, но я не спешил высказать его, поскольку не ожидал, что мой друг с ним согласится.

– Ну что же, Холмс… – неуверенно начал я. – А не могли бы вы взяться за составление каталога ваших документов? Вы уже несколько месяцев твердите, что нужно сделать усилие, а тем временем кипы становятся все выше.

К моему изумлению, он обрадовался:

– Хорошая мысль, Уотсон! Комната действительно напоминает контору заработавшегося адвоката, чей клерк давно болеет. Я начну немедленно.

С этими словами он соскочил с кресла и исчез в спальне, откуда вскоре вернулся с большим жестяным ящиком. Поставив его на ковер в центре комнаты, Холмс откинул крышку и начал выкладывать из него аккуратные пачки бумаг, перевязанные красной тесьмой. Он собирался поместить туда другие связки рукописей, которые валились с его письменного стола на пол и до которых никому не разрешалось дотрагиваться, не говоря уже о том, чтобы от них избавиться.

Я тоже поднялся с кресла и с любопытством заглядывал ему через плечо, зная, что в этом ящике хранятся записи и реликвии ранних дел, которые Холмс расследовал еще до нашего знакомства. Пока что он рассказал мне лишь о некоторых из них[35].

Один вынутый им маленький пакет привлек мое внимание. Я не видел его прежде и, когда мой друг положил сверток на ковер, осведомился:

– Что в нем, Холмс?

Он поднял на меня глаза, в которых появился озорной блеск:

– Реликвии весьма необычного дела, Уотсон, случившегося до того, как вы стали моим биографом. Вам бы хотелось о нем услышать? Или вы предпочитаете, чтобы я продолжил приводить в порядок свои бумаги? Выбор за вами.

Я разрывался между двумя предложениями, что, несомненно, входило в намерения коварного Холмса. Однако на самом деле у меня не было выбора, поскольку любопытство оказалось сильнее стремления к порядку. Вероятно, именно на это и рассчитывал Холмс, делая свое предложение.

Я попытался найти компромиссное решение:

– Если рассказ об этом деле не займет слишком много времени, Холмс, мне бы очень хотелось его услышать. Может быть, до обеда удастся покончить и с более обременительным занятием?

Оставив ящик в центре комнаты, мы вернулись на свои места у камина. Холмс уютно устроился в любимом просторном кресле и с насмешливой улыбкой снисходительно наблюдал, с каким рвением я развязываю тесьму на пакете и рассматриваю его содержимое.

В пакете было три вещи: выцветшая фотография пожилой крестьянки в широких юбках и платке, покрывавшем голову и плечи; маленький, грубо выполненный рисунок на дереве, изображавший бородатого аскетичного святого, с нимба которого облупилась позолота, и, наконец, бумага официального вида, помятая и испачканная, на которой был напечатан набранный кириллицей текст, имелось несколько печатей и подписей буквами того же алфавита.

– Итак, Уотсон, что вы об этом думаете? – осведомился Холмс, после того как я внимательно изучил странные предметы.

– Кажется, они русские, – предположил я. – Кому они принадлежали?

– Некоему Мише Осинскому.

– А кто он такой?

– Он перед вами, мой дорогой друг.

– Вы, Холмс? – воскликнул я, очень удивившись. – Вот уж понятия не имел, что у вас есть русские корни.

– Их у меня нет. Это имя – вместе с фотографией и иконой – было дано мне одним графом. Как вы можете догадаться, эти вещи напоминают о деле, которое я расследовал по его просьбе, об убийстве русской старухи. Нет, не той, что на фотографии. На снимке запечатлена мать Миши Осинского, в роли которого я выступал.

– Как получилось, что вы оказались причастны к этой истории? – спросил я, совершенно позабыв о ящике и его содержимом, разбросанном на ковре.

Холмс, который неторопливо набивал и раскуривал трубку, откинулся на спинку кресла. Кольца дыма вились вокруг его головы.

– Как и несколько других ранних дел, оно попало ко мне через одного университетского знакомого. Хотя в годы учебы я обзавелся всего одним близким другом[36], мое имя уже приобрело известность благодаря занятиям криминалистикой.

Среди моих знакомцев был Сергей Плеханович, учившийся в том же колледже, что и я. Нас с ним объединял интерес к фехтованию[37], которым мы оба занимались. Мы упражнялись на рапирах, но близко не сошлись: на мой вкус, он был чересчур общителен и слишком любил развлечения.

Однако я находил интересной его родословную: он был единственным сыном графа Николая Плехановича, которому когда-то принадлежали обширные поместья в Российской империи. Придерживаясь либерально-демократических взглядов, граф рассорился с царской властью, продал свои земли и увез семью и состояние в Англию, где намеревался воспитать сына в английских традициях.

Насколько я понимаю, у Сергея имелась английская прабабушка, дочь йоркширского сквайра, и мне нравится думать, что именно она передала своим потомкам стойкую любовь к свободе и ненависть к угнетению, характерные для Плехановичей.

Как вам известно, Уотсон, когда я впервые приехал в Лондон, то жил на Монтегю-стрит, неподалеку от Британского музея. Именно там однажды вечером мне нанес визит Сергей Плеханович.

Я нашел, что он сильно изменился к лучшему с тех пор, как я последний раз видел его в университете. Там он был известен главным образом своей любовью к модным туалетам и веселой компании. За прошедшее время он стал более зрелым и здравомыслящим – возможно, так повлияли на него события, о которых Сергей собирался мне поведать.

В этом месте я должен прервать повествование, Уотсон, чтобы пояснить, что довольно успешно провел тогда пару расследований – особенно дело о пропавшем сыне леди Гринлиф. Именно этот случай, а также наше прежнее знакомство с Сергеем, убедили Плехановичей обратиться ко мне за консультацией.

Не хотел бы я, спросил Сергей, заняться расследованием для него и его отца?

Случай, который он мне изложил, был столь необычен, что я охотно согласился. Если рассказывать вкратце, произошло следующее.

Особняк либерально настроенного графа Николая Плехановича в Кенсингтоне стал местом сбора многих русских эмигрантов, приходивших к нему просить помощи и совета. Чтобы помочь соотечественникам, Плехановичи решили снять дом в лондонском Ист-Энде, неподалеку от доков, где изгнанники из России высаживались на берег и где у них было больше шансов найти работу. Дом должен был стать прибежищем для наиболее достойных эмигрантов, где они могли устроиться на первое время, пока не найдут себе другое жилье.

Вести хозяйство в доме и заботиться о его жильцах граф Плеханович поручил пожилой, но еще энергичной женщине, бывшей няне Сергея, привезенной Плехановичами из России и очень им преданной. Они, в свою очередь, были привязаны к ней, как к родной.

За два дня до появления Сергея в моей квартире на Монтегю-стрит эта старуха, Анна Полтева, была убита ночью в постели. Плехановичи хотели, чтобы я расследовал это дело.

Вот и все, что успел мне рассказать Сергей, пока мы ехали в кенсингтонский дом его отца. Сразу по прибытии нас провели наверх в гостиную. Граф Николай Плеханович, высокий красивый мужчина с изысканными манерами, изложил мне дальнейшие подробности.

«Это дело чести, мистер Холмс, – пояснил он на превосходном английском. – Анна Полтева принадлежала к числу моих домочадцев и была самой преданной служанкой. Я должен приложить все усилия, чтобы найти ее убийцу и отдать в руки правосудия. Вот почему мы с сыном решили обратиться к вам. Полиция во главе с инспектором Гадженом, похоже, зашла в тупик и признает, что сбита с толку».

«У них нет никаких улик?» – спросил я.

«По-видимому, очень мало. Они нашли свидетеля, грузчика по фамилии Моффет, который проходил мимо дома по пути на рынок Спитлфилдз примерно в половине четвертого утра. В полиции считают, именно в это время произошло убийство. Он увидел смуглого бородача в длинном черном пальто и широкополой шляпе, которую тот надвинул на глаза. Этот субъект затаился у входа в переулок, ведущий во двор за домом.

Описание подходит к одному из жильцов, некому Владимиру Васильченко, смуглому и бородатому. Однако когда Моффета вызвали на опознание, он сказал, что не узнает незнакомца в представленном ему человеке. Грузчик настаивал на том, что человек, которого он видел, был меньше ростом и гораздо более хрупкого сложения.

Поэтому инспектор Гаджен исключил Владимира Васильченко из числа подозреваемых. Насколько я понимаю, инспектор твердо придерживается мнения, что убийство – дело рук постороннего, а не кого-то из жильцов».

«На каком основании?»

«На основании улик, найденных на месте преступления. Анну Полтеву нашли задушенной в ее постели в понедельник утром, два дня тому назад. Ее комната находится на первом этаже, в задней части дома, окно выходит во двор.

Судя по разным отметинам и царапинам на раме снаружи, очевидно оставленным ножом, преступник открыл окно и, как предполагает полиция, забрался в комнату, когда Анна Полтева спала. Он задушил ее подушкой и сбежал тем же путем. С собой он захватил ее кошелек, в котором среди прочих монет были два полусоверена, предназначенных на расходы по хозяйству и арендную плату.

Дверь комнаты была заперта изнутри. Ее пришлось взломать на следующее утро нескольким жильцам, когда отсутствие Анны было замечено».

По тону графа Николая и огорченному выражению лица я понял, что его не убедило это официальное объяснение. Когда я высказал ему это предположение, он сразу же ответил: «Да, мистер Холмс, не убедило! Допускаю, что оно правдоподобно и согласуется с уликами, и все же мне не верится, что это истинное объяснение убийства Анны Полтевой».

«У вас есть своя собственная теория?» – спросил я.

«Теория есть, но нет фактов, подтверждающих ее. Только интуитивные догадки».

«В таком случае, пожалуйста, изложите их, – попросил я. – Если мотивом был не грабеж, то что же, по вашему мнению?»

Как вы знаете, Уотсон, хотя обычно я предпочитаю факты домыслам, небольшая толика умозрений представляется мне допустимой, если они помогают решить проблему. Я критикую Лестрейда и его коллег из Скотленд-Ярда как раз за то, что они, упорно трудясь, бывают слишком приземленными. Им не хватает воображения и интуиции, способных при правильном использовании пролить свет на самые темные аспекты дела[38].

К тому же граф Плеханович располагал сведениями о фигурантах дела, которых я не знал в то время. Вследствие этого мне было любопытно послушать его соображения.

«Я убежден, – сказал он, – что Анну Полтеву убили по политическим мотивам».

Его утверждение показалось мне в высшей степени неправдоподобным. Какое отношение политика может иметь к убийству пожилой русской служанки?

Когда я выразил свои сомнения, граф Николай возразил мне: «Вы должны понять, мистер Холмс, что не все русские изгнанники, которые ищут убежища в вашей стране, безобидны, как, скажем, еврейские эмигранты, спасающиеся от погромов, или подобные мне либералы, желающие жить в терпимом обществе.

Среди них есть революционеры, нигилисты и анархисты, отчаянные и опасные мужчины – и женщины, – которые хотят свергнуть царский режим с помощью террористических актов и убийств.

Так, например, в тысяча восемьсот восемьдесят первом году в Санкт-Петербурге террористами был смертельно ранен царь Александр Второй, а тремя годами раньше революционерка Вера Засулич покушалась на жизнь петербургского градоначальника генерала Трепова и тяжело ранила его.

Моя родина – трагическая страна, мистер Холмс. Ее прошлое окрашено кровью, а будущее, боюсь, будет не менее жестоким и кровавым. Вы не знаете, как вам повезло, что вы родились в демократическом государстве.

Однако, хотя мне хочется, чтобы в моей России также было установлено демократическое правление, я резко возражаю против всех форм насилия. Поэтому я весьма осторожен в своем выборе жильцов для дома на Стэнли-стрит. Это нелегкое дело.

Конечно, мы с Сергеем тщательно изучаем документы претендующих на жилье, но весьма возможно, что некоторые бумаги фальшивые. Несмотря на все наши усилия, сквозь частую сеть может проскользнуть скрывающийся от правосудия преступник. У меня есть основания считать, что в этом доме нашел убежище террорист, замаскировавшийся под безобидного беженца. Во всяком случае, такие слухи ходят среди русских эмигрантов».

«Мужчина или женщина?» – спросил я. После этого сообщения мой интерес, естественно, усилился.

Граф беспомощно развел руками: «Не могу сказать, мистер Холмс. И то и другое возможно. Это лицо, кем бы оно ни было, совершило неудачную попытку покушения на жизнь одесского полицмейстера несколько месяцев назад, когда тот направлялся в ресторан пообедать. Было темно, на улице полно народа. Кто-то выстрелил из револьвера по экипажу, но в полицмейстера не попал, а смертельно ранил кучера. Свидетели покушения заметили только, что убийца был хорошо сложен и одет в черный плащ. Затем он – или она – исчез в толпе, а впоследствии, как полагают, сбежал в Англию.

Можно лишь строить догадки, обитает ли это лицо в доме на Стэнли-стрит или нет. Но я полагал, что вас следует предупредить о такой опасности.

Кроме того, не исключено, что в дом проник агент царской тайной полиции, охранки, действующий как шпион или как провокатор. Возможно, его внедрили из-за того, что на Стэнли-стрит действительно укрылся террорист. Как знать? Сообщество русских эмигрантов питается слухами и домыслами».

«Воды действительно кажутся удивительно мутными», – заметил я.

«Вот именно, мистер Холмс! Таково и мое мнение. И конечно, нет никакой необходимости мутить их еще больше, вводя лишнего подозреваемого или занимаясь мотивом воровства.

Анна Полтева была женщиной проницательной, умудренной жизнью и хорошо знала жильцов. Окажись среди них террорист или провокатор, работающий на охранку, уж она бы непременно это вызнала.

Я считаю, что ее убили, чтобы заставить замолчать. Кошелек украли с единственной целью: представить целью убийства банальное ограбление. Но я не могу убедить инспектора Гаджена. Это очень глупо с его стороны – не прислушиваться ко мне, так как, уж поверьте, мистер Холмс, раньше или позже вашей полиции придется столкнуться с особыми проблемами, связанными с некоторыми из моих соотечественников-эмигрантов[39].

Вот почему я попросил вас заняться этим расследованием. Проблема в том, каким образом вам к нему приступить.

Жильцы на Стэнли-стрит с подозрением относятся к иностранцам, как они называют англичан. К тому же после пережитого в России они боятся любого представителя власти. Очень немногие из них говорят по-английски. В итоге они неохотно сотрудничают с полицией.

Мне остается лишь верить, что вы добьетесь успеха там, где потерпел неудачу инспектор Гаджен. У вас есть какие-нибудь предложения, мистер Холмс, относительно того, как вести расследование?»

И они у меня действительно были, Уотсон. С тех пор как Сергей Плеханович зашел к мне на Монтегю-стрит, я ломал голову над этим вопросом. Если бы дело касалось дома, населенного англичанами или даже французами[40], не было бы никаких сложностей. Но русские?

Однако, как вам известно, я не могу устоять перед вызовом, как женщина – перед комплиментом. На самом деле я полагаю, что вызов может рассматриваться как форма лести. Я также твердо придерживаюсь мнения, что любую проблему практического характера можно разрешить практическим путем. Если мое незнание русского языка является препятствием, почему бы мне не обратить его в преимущество?

Поэтому я предложил графу: «А нельзя ли ввести меня в дом на Стэнли-стрит в качестве нового жильца, глухонемого к несчастью? Таким образом мы бы разрешили языковую проблему и я, проживая в доме, мог бы наблюдать за поведением жильцов. Даже не понимая их речи, я смогу кое-что уяснить по жестам и выражению лица».

Реакцию графа на это предложение можно было прочесть по его лицу: несколько секунд оно выражало недоверие, но когда моя идея дошла до Плехановича, он вздохнул с облегчением: «Глухонемой! Да вы в самом деле нашли ответ, мистер Холмс! Разве ты не согласен, Сергей? Мы сейчас же поделимся этой идеей с Дмитрием Соколовым». Подойдя к камину, он подергал за сонетку, в то же время поясняя мне: «Дмитрий управлял моими имениями в России, здесь же он мое доверенное лицо. Он хорошо говорит по-английски и помогает полиции в доме на Стэнли-стрит, переводя показания жильцов. А, Дмитрий! Это мистер Холмс, детектив-консультант, который займется расследованием убийства Анны Полтевой. Он только что выдвинул блестящее предложение».

Дмитрий Соколов был маленьким человечком, с лицом словно сшитым из кусочков коричневой кожи. Глаза его глядели настороженно, как у какого-то дикого существа. Как обнаружилось позже, в душе он был юмористом. У многих русских смех и плач лежат на поверхности, и их легко растрогать до слез или заставить смеяться.

Дмитрий молча выслушал графа, объяснявшего, в чем заключается мое предложение, и сказал: «Ему понадобятся документы, ваше сиятельство».

«И одежда, – вставил я. – У меня нет ничего подходящего».

«Это можно устроить?» – спросил граф с беспокойством.

Дмитрий пожал плечами, как будто дело было совсем простым: «Конечно. Я позабочусь о том, чтобы через двадцать четыре часа достать все необходимое».

Он сдержал слово и на следующий день прибыл ко мне на Монтегю-стрит с документом, который вы держите в руках, Уотсон, удостоверяющим, что я Миша Осинский. Он также принес с собой самые дорогие для Миши вещи: фотографию старой крестьянки, его матери, и маленькую фамильную иконку, с которой несчастный молодой человек не расстается. В потрепанном ковровом саквояже лежала одежда. А еще незаменимый Дмитрий сочинил мне биографию, которую излагал, пока я примерял свой новый наряд.

Я родом из далекой деревни на Урале (это место выбрали, поскольку никто из эмигрантов на Стэнли-стрит не происходил оттуда). Глухонемой и, подобно многим русским крестьянам, неграмотный. (Таким образом, никто не смог бы общаться со мной даже письменно.)

Моя мать, Любовь Осинская, была вдовой, но до замужества состояла в услужении у помещика, который по-отечески относился к ее семье. Именно он оплатил проезд в Англию мне и моей матушке. Нигилисты использовали меня в качестве курьера, и наш благодетель – такой же добрый и либеральный, как граф Николай Плеханович, – опасался, как бы это не стало известно властям.

К несчастью (в этом месте лицо Дмитрия приняло трагическое выражение, словно он уверовал в собственную выдумку), во время путешествия моя мать скончалась от лихорадки. Я прибыл в Лондон один, умирающий с голоду и напуганный, и какие-то доброхотные русские эмигранты отвели меня к графу в Кенсингтоне. Плеханович, тронутый моим несчастьем, согласился приютить меня в доме на Стэнли-стрит.

Пока Дмитрий все это рассказывал, я продолжал переодеваться и, слушая его печальную историю, невольно входил в роль Миши: плечи мои опустились, руки безвольно повисли. Когда он закончил и мы взглянули на мое отражение в зеркале, то не знали, плакать или смеяться над этой жалкой фигурой.

Как показали дальнейшие события, трагикомический элемент проходил красной нитью через все это дело. Другой особенностью была смена обличий. Думаю, мой друг, можно без преувеличения сказать, что никогда ни до, ни после я не занимался расследованием, в котором было бы так много вымышленных имен и переодеваний.

В тот день наша с Дмитрием встреча скоро перешла в фарс. Чтобы сделать оправданным мое пребывание на Стэнли-стрит, было решено, что я стану выполнять какую-нибудь работу по дому.

Я вижу, вы улыбаетесь, Уотсон, при одной мысли об этом. Признаюсь, тут есть забавная сторона, поскольку я самый недомовитый человек на свете. Однако установленные мне обязанности были просты и не выходили за рамки моих ограниченных возможностей.

Дмитрий с энтузиазмом взялся обучать меня новой роли, произнося слова «метла» и «дрова», которые глухонемой, разумеется, не мог слышать. При этом его «кожаное» лицо так смешно кривилось и он сопровождал слова такой комичной пантомимой, что я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Я не мог этого себе позволить, поскольку веселье не вязалось с образом Миши, недалекого крестьянина, трогательно старающегося всем угодить.

Несравненный Дмитрий также снабдил меня списком жильцов и кратким досье на каждого, так что я мог ознакомиться с их именами и биографиями, прежде чем встретиться с ними самими.

Их было четырнадцать, и я не стану утомлять вас, рассказывая о каждом. Пока достаточно сказать, что больше всех меня заинтересовал Владимир Васильченко, которого полиция заподозрила, а затем исключила из дела, поскольку грузчик с рынка, Моффет, не опознал русского.

Когда я спросил Дмитрия, какого он мнения об этом человеке, управляющий графа лишь красноречиво пожал плечами и ответил:

– Свидетель мог ошибиться.

Невозможно было понять, что он имеет в виду – что Моффет ошибся, не узнав Васильченко, или же неправильно описал человека, которого видел возле дома.

Согласно документам Васильченко был лицом благонамеренным – студент Московского университета, изучающий литературу, у которого никогда не возникало неприятностей с царскими властями.

На следующее утро я, в одежде Миши Осинского, со скудными пожитками в ковровом саквояже, был доставлен Дмитрием Соколовым в кэбе в дом на Стэнли-стрит и представлен жильцам.

II

– Вам знакома Стэнли-стрит, Уотсон, и район, в котором она расположена? Думаю, вряд ли. Та часть Лондона не особенно привлекательна для случайного прохожего.

Стэнли-стрит – длинная улица с убогими лавками и домами между Майл-Энд-роуд и Уайтчепел-роуд на севере, а также Коммершл-роуд на юге. Она проходит через ту часть Ист-Энда, что известна своими доходными домами, меблированными комнатами, дешевыми погребками и пивными, а также многочисленными проститутками, которые занимаются здесь своим унизительным ремеслом, предлагая себя за несколько пенсов.

Граф Николай сказал, что мы, англичане, счастливая нация. Возможно, он прав. Но, мой дорогой Уотсон, в это трудно было поверить во время того нашего путешествия, когда я видел на каждом шагу нищету и убожество.

Если на земле существует ад, то он, несомненно, там, где обитают эти босоногие детишки и умирающие с голоду нищие, где в одной комнате ютятся более десяти мужчин и женщин, а бездомные ночуют на пороге. Там бродят по улицам ватаги сорванцов, как стаи бродячих собак, и воруют, чтобы добыть себе пропитание, а ночью спят под тележкой уличного торговца или на куче тряпья.

И все же в этом месте царило какое-то ужасное оживление, подобное копошению личинок, кишащих в разлагающемся трупе. Днем и ночью обитатели этих мест толпились на тротуарах и собирались в канавах, и воздух звенел от их воплей, визга и проклятий. А также от смеха – да-да, среди этой кучи человеческих отбросов слышались смех и пение.

Как я сказал вначале, в этом деле сочетались трагическое и смешное, и то же самое я наблюдал вокруг. Пьяные женщины скандалили возле пивной, а в нескольких шагах от них ватага детишек танцевала и хлопала в ладоши под мелодию шарманщика.

В доме на Стэнли-роуд жили такой же убогой жизнью, но тут было хотя бы чисто. На нескольких этажах этого высокого мрачного здания разместились жильцы. Они пользовались редкой для той части Лондона привилегией – квартировали в отдельных комнатах. Правда, тамошняя обстановка отличалась крайней скудностью: почти ничего, кроме койки и шкафа, в котором постояльцы держали свое скудное имущество.

Главным местом в доме была кухня, располагавшаяся в полуподвальном помещении. Здесь жильцы собирались за одним столом у постоянно кипевшего самовара, а вечерами любили посидеть у печки. Именно здесь им представил меня Дмитрий.

Было бы крайне нудно описывать их всех по очереди. Достаточно сказать, что любопытными – в силу различных причин – мне показались четверо. Одним из них, конечно, был Владимир Васильченко, высокий бородач с копной буйных черных волос и внешностью разбойника. Если бы кто-нибудь пожелал описать классического русского революционера, то лучше всего ему было взять за образец Владимира.

Еще один человек вызвал мои подозрения, заставив мысленно причислить его к возможным кандидатам в убийцы. Это был Петр Томазов, сапожник, который вместе с больной женой занимал одну из чердачных комнат. Вид он имел отчаянный, и вскоре после того, как я поселился в доме, у меня появились основания считать, что он ворует еду на кухне.

А что, если Анна Полтева поймала его за руку и он убил старуху, чтобы та не объявила его вором? Петр был хрупкого сложения, и если надеть на него фальшивую бороду, соответствовал бы описанию, данному Моффетом.

Я также взял на заметку двух жиличек. Первая – Роза Зубатова – заинтересовала меня, потому что была типичным образцом «новых женщин», о которых я читал. Как и ее соратницы по борьбе за женскую эмансипацию, она коротко стригла волосы и демонстрировала свободные манеры, доходившие до того, что она курила черные русские сигареты и отказывалась помогать по хозяйству на том основании (как сказал мне Дмитрий), что женщины не должны подвергаться домашней эксплуатации.

Управляющий графа возражал против ее присутствия в доме. Дмитрий был убежден, что она нигилистка, и подозревал, что именно Роза покушалась на жизнь одесского полицмейстера.

Однако по документам Зубатова, студентка из Санкт-Петербурга, не была замечена ни в чем более предосудительном, нежели распространение запрещенного периодического издания либерального толка.

Эта очень эффектная особа, белокожая, с короткими светлыми кудряшками, привлекла внимание Владимира Васильченко. Однако, будучи «новой женщиной», она, верная своим убеждениям, отвергла его ухаживания, и ему оставалось лишь вести с ней дискуссии до поздней ночи у огня на кухне.

Судя по их взволнованной жестикуляции и серьезным лицам, спорили они о политике. Ничто не способно до такой степени убить юмор в беседе, как политика, Уотсон.

Другой жиличкой, которая привлекла мое внимание или, скорее, навязывала мне свое общество, была жизнерадостная и дородная Ольга Лескова. После убийства Анны Полтевой ей поручили стряпать под присмотром Дмитрия. В то время как другие жильцы приняли меня с разной степенью терпимости, она взяла меня под свое крылышко.

Ольга считала, что я слишком худой, и пыталась меня откормить, как гуся к Рождеству. Она постоянно ставила передо мной тарелки с борщом или с блинами, политыми сметаной, и уговаривала их съесть, подталкивая локтем и причмокивая.

У нее также была несносная привычка орать по-русски прямо мне в ухо, чтобы до меня докричаться. Из-за нее я действительно чуть не оглох. При подобном натиске мне с величайшим трудом удавалось сохранять бессмысленную улыбку, характерную для Миши.

Что касается моего нового обличья, то мне доводилось носить и более диковинные маски, но эта роль была самой утомительной. Я не нуждался в парике и гриме, но зато при других должен был постоянно оставаться в образе.

Вы когда-нибудь наблюдали за абсолютно глухим человеком, Уотсон? У него безучастный взгляд, который, стоит кому-нибудь подойти ближе, становится напряженным и тревожным. Вглядываясь в лица других людей, глухой пытается понять, чт́о они говорят.

Кроме того, он не реагирует на звуки. Неожиданный громкий стук в дверь, звон разбившейся чашки, сердитые выкрики проходят мимо его сознания. И мне приходилось контролировать свою невольную реакцию на неожиданный шум.

Но вернемся к моему рассказу. Я должен был играть свою роль не только перед жильцами, но и перед полицией, которая в первые дни моего пребывания на Стэнли-стрит оставалась в доме, завершая расследование убийства.

Погода стояла дождливая, ветреная, и время от времени полицейские укрывались от ненастья на кухне, сидя у огня и покуривая трубочку. Поскольку Дмитрий сказал им, что я глухонемой, они не понижали в моем присутствии голос, поэтому я мог подслушать кое-что из их разговоров.

Инспектор Гаджен, грубоватый субъект с толстой шеей, держался самого высокого мнения о себе. Как вы, должно быть, помните из рассказа графа Николая, Гаджен был убежден, что убийство – дело рук постороннего. Вследствие этого инспектор направил свои подозрения на банду, которую возглавлял опасный и хитрый мерзавец по имени Джед Мейсон.

Банда Мейсона занималась кражами со взломом, главным образом обносила лавки и конторы. Правда, иногда она грабила частные дома и даже нападала на их хозяев, если те заставали грабителей в своем жилище. На счету у нее было по крайней мере одно убийство: люди Мейсона забили насмерть пожилого кабатчика. С тех пор главарь перестал бывать в своих излюбленных местах.

Из высказываний Гаджена я понял, что, если приделать Мейсону фальшивую бороду, он соответствовал бы описанию, данному грузчиком Моффетом.

Поскольку спальню Анны Полтевой полиция опечатала на время следствия, мне отвели каморку при кухне, размером чуть больше стенного шкафа, где поставили походную кровать.

Тут я и разместил убогие пожитки Миши Осинского. Фотографию повесил на видное место, чтобы она была заметна каждому, кто проходит мимо двери. Иконой прикрыл небольшое отверстие, которое просверлил в перегородке между кухней и моей комнатой.

Это было очень неудобное помещение, но, как показали дальнейшие события, весьма удачно расположенное: я мог следить сквозь дыру за жильцами, и одно мое наблюдение оказалось решающим для разгадки тайны.

На третий день моего пребывания на Стэнли-стрит полиция удалилась. Инспектор Гаджен объявил Дмитрию, что расследование на месте преступления закончено, хотя они продолжат заниматься делом в других местах. Насколько я понимаю, он имел в виду места, где бывает Мейсон.

Таким образом, я получил возможность не спеша обследовать спальню Анны Полтевой, что и сделал через час после ухода полиции. Для маскировки я прихватил с собой веник, как будто Дмитрий послал меня подготовить комнату для нового жильца.

До какой же степени ненаблюдательна полиция, Уотсон! Если бы мне когда-нибудь, Боже упаси, поручили обучать стражей порядка, краеугольным камнем в моих наставлениях стал бы призыв: «Хорошенько осмотрите все вокруг». Ведь в большинстве случаев на месте преступления обнаруживаются ключи, указывающие на способ, каким оно было совершено, или даже на личность преступника.

Войдя в спальню Анны Полтевой, я сразу же увидел, что ее убил не посторонний, а кто-то из жильцов. Инспектор Гаджен только зря терял время, разыскивая банду Мейсона.

Напротив меня было окно, выходившее на двор за домом, и с правой стороны болтался порванный шнур от скользящей рамы.

Вы когда-нибудь пытались поднять нижнюю скользящую раму окна, у которой порван шнур? Сделать это очень трудно, и при этом невозможно обойтись без шума. И тем не менее Гаджен готов был поверить, что убийца Анны Полтевой, не наделав шума, открыл окно и перебрался через подоконник в комнату. Задушив старуху, лежавшую в постели, он якобы удрал тем же путем, прихватив с собой кошелек.

Не помню, говорил ли я, Уотсон, но граф Николай сообщил мне, что Анна помимо всего прочего выполняла обязанности консьержки – впускала жильцов в дом после одиннадцати часов вечера, когда закрывали двери. Если ее можно было разбудить, постучав в дверь парадного входа, то она непременно проснулась бы от шума, когда в нескольких шагах от ее кровати взламывали окно.

Удостоверившись, что убийца – один из жильцов, я принялся осматривать комнату более тщательно на предмет ключей, которые не заметили инспектор Гаджен и его люди. Зная, что убийца вошел не через окно, я сосредоточился на единственном другом входе – на двери.

Даже без своей карманной лупы я смог различить свежие царапины на замке: кто-то, по-видимому действуя в темноте, сделал несколько попыток вставить в скважину отмычку.

Вокруг скважины остались пятна масла, и это свидетельствовало, что предусмотрительный убийца позаботился о том, чтобы бесшумно открыть замок. Кроме того, осмотр двери черного хода (ради которого я вышел во двор якобы за углем) показал, что и здесь замок и засовы также недавно смазывали.

Кровать стояла сразу же за дверью, слева. Тому, кто проник в комнату, требовалось только протянуть руку и, выдернув подушку из-под головы старухи, прижать ее к лицу спящей женщины. Это было минутным делом, Анна просто не успела бы вскрикнуть и разбудить жильцов.

Забрав кошелек, чтобы подумали, будто мотив преступления – кража, убийца покинул дом через черный ход. Затем он оставил ножом отметины на внешней раме окна и затаился у входа в переулок, где его и увидел Моффет.

Признаюсь, это последнее обстоятельство меня озадачило. С какой стати убийца прибег к такой уловке, вместо того чтобы сразу же вернуться в дом? Наверно, чтобы создать впечатление, будто убийство и кража – дело рук постороннего.

Хотел ли он навести подозрение на Владимира Васильченко? В таком случае убийце не повезло, так как Моффет не опознал Владимира. Или же преступник решил запутать полицию, чтобы та начала охоту на бородатого мужчину?

Позже я заподозрил Васильченко, несмотря на уверения Моффета, что это не тот, кого он видел. Как известно, свидетели ненадежны, к тому же Моффет видел неизвестного лишь мельком, при тусклом свете газового фонаря. Возможно, он ошибся и это действительно был Васильченко.

В дальнейшем поведение Владимира склонило меня к мысли, что он виновен, – по причинам, которые я вкратце поясню.

Одной из моих обязанностей было собирать грязное белье и относить его к местной прачке, а затем разносить чистое белье по комнатам. Дмитрий показал мне с помощью знаков (единственное средство общения, которое мы могли использовать при других), чтобы я обязательно стучался и ждал, пока жилец отворит, а только потом отдавал чистое белье.

Мне пришлось заняться этим в понедельник утром, на четвертый день моего пребывания в доме. Большинство жильцов быстро отзывалось на стук, но Владимир Васильченко заставил меня подождать несколько минут.

Я притворялся глухим, но на самом деле слух у меня очень острый, и даже через закрытую дверь я слышал торопливые движения в комнате, шуршание бумаг и стук ящика письменного стола.

Когда Васильченко наконец открыл дверь, видно было, что он слегка запыхался и явно испытывает облегчение оттого, что к нему наведался всего лишь глухонемой крестьянин с Урала.

Было совершенно очевидно, чем он занимался втайне. Стул был небрежно отодвинут в сторону, когда Владимир второпях с него поднялся, а свежие чернильные пятна на пальцах ясно указывали, что, хотя бумаги убраны, он что-то писал.

Передавая ему постельное белье с глуповатой улыбкой (как того требовал образ), я размышлял о том, что за бумаги он прятал. Уж не агент ли это, внедренный в дом охранкой, чтобы докладывать об остальных жильцах? Или, наоборот, террорист, который пытался застрелить одесского полицмейстера, а теперь пишет революционные прокламации, призывая свергнуть царский режим?

В обоих случаях у него мог возникнуть мотив для убийства старухи. Что касается возможности, то комната Васильченко располагалась на втором этаже, как раз над спальней Анны Полтевой. У него ушло бы всего несколько минут на то, чтобы совершить преступление и вернуться к себе в постель.

На следующий день я получил шанс понаблюдать за Владимиром более пристально. Дмитрий послал меня наколоть дров в сарай, стоявший в углу двора, и вдруг я увидел, как Васильченко выходит из дома с черного хода. Он все время озирался, так что я решил последовать за ним. К тому же из кармана у него высовывались свернутые трубкой бумаги.

Он был так поглощен своим делом, что не заметил ни меня, ни… Розу Зубатову. Через несколько минут после того, как Васильченко скрылся в коротком переулке, ведущем к Стэнли-стрит, она появилась на пороге черного хода в шали, наброшенной на голову. К моему удивлению, она последовала за Васильченко.

Я не понимал, с какой целью она это делает. Быть может, Роза тоже заподозрила его в убийстве Анны Полтевой и проводит собственное расследование?

Я пошел за ними следом. Мы свернули на Коммершл-роуд, представляя собой любопытную процессию: впереди шагал Васильченко, колоритная черноволосая фигура с бородой; по другой стороне улицы кралась Роза Зубатова, плотно запахнувшаяся в шаль, и, наконец, шествие замыкал я.

Один из секретов успешной маскировки, Уотсон, заключается в умении мгновенно изменить внешность, не прибегая к переодеванию и прочим внешним атрибутам. Проще всего изменить походку и осанку. В роли глухонемого Миши я ходил медленно и неуклюже, что соответствовало его характеру. Стоило мне сейчас расправить плечи и зашагать энергичной походкой, как я сразу же сбросил маску Осинского и стал расторопным молодым рабочим в поношенной одежде.

Владимир несколько раз оглядывался через плечо, словно опасаясь преследования, но не заметил меня в толпе прохожих.

Сначала он зашел в дешевую забегаловку на Коммершл-роуд – излюбленное место встречи русских эмигрантов. Подойдя к стойке, он спросил большой стакан бренди и сразу же выпил, вероятно для храбрости.

Между тем Роза, остановившись на другой стороне улицы, внимательно изучала витрину ломбарда.

Я решился на более смелые меры. Прохаживаясь мимо открытой двери забегаловки, я мог наблюдать за действиями Владимира. Хотя мне не было видно, какой именно монетой он расплатился за бренди, судя по сдаче, это был полусоверен.

Вы, несомненно, помните, Уотсон, что в кошельке, украденном из спальни Анны Полтевой в ночь ее убийства, было два полусоверена.

В этот момент я действительно поверил, что Васильченко преступник. Иначе откуда могла появиться у него такая крупная денежная сумма? Ведь Владимир, судя по всему, не имел возможности ее заработать.

Мои подозрения еще усилились, когда, выйдя из забегаловки, он свернул в ближайший переулок и вошел в маленькую убогую лавку, торговавшую подержанными вещами. В витрине были выставлены различные предметы туалета. Однако, судя по тому как развивались события, у меня были основания считать, что лавка служит прикрытием для какой-то тайной деятельности.

Как только Васильченко скрылся в магазине, Роза перешла через дорогу и, проходя мимо лавки, бросила взгляд на витрину. Затем она проследовала дальше, и я, укрывшись за развешенной одеждой, принялся наблюдать за тем, что происходит в магазине.

Я увидел Владимира, углубленного в беседу с хозяином лавки. Вскоре к ним присоединился третий человек, появившийся из задней комнаты. Поскольку на нем был кожаный передник, а руки выпачканы черной краской, я принял его за печатника. Мой вывод был правильным, так как Владимир вынул из кармана бумаги и передал этому человеку. Тот осмотрел их и, кивнув, унес в заднюю комнату.

Затем Васильченко повернулся к входной двери, собираясь уходить. Я также покинул свой пост и поспешил домой, где, к счастью, никто не заметил моего отсутствия. К тому времени как Васильченко вошел во двор, я уже снова колол дрова. Он прошел мимо, даже не взглянув на меня.

Теперь я был убежден, что не только вычислил убийцу, но и знаю мотив. Анна Полтева, которую граф Николай описал как проницательную старую женщину, обнаружила тайные контакты Васильченко с подпольным печатником, и Владимир убил ее, чтобы заставить замолчать. Плеханович был прав: это политическое преступление.

Но еще требовалось выяснить, является ли Владимир агентом охранки или нигилистом, вступившим на путь террора. Что же касается показаний Моффета, не опознавшего Владимира, я просто счел его ненадежным свидетелем.

Кажется, я говорил вам когда-то, мой дорогой Уотсон, что при расследовании преступлений ты непрерывно учишься[41]. Я был тогда начинающим и в тот вечер получил хороший урок, который надолго мне запомнился.

Как я уже объяснял, вход в мою комнату был из кухни. Приложив глаз к отверстию в перегородке, я мог тайно наблюдать за поведением жильцов. В тот самый вечер я услышал, как кто-то входит в кухню. Надеясь, что это Владимир Васильченко, записанный мной в убийцы, я снял икону и приник к глазку.

К моему разочарованию, это была всего лишь молодая женщина, Роза Зубатова. Взяв стул, она уселась у огня и начала прикуривать одну из своих русских сигарет.

Вы когда-нибудь наблюдали, Уотсон, как женщина зажигает сигарету? Правда, это необычное зрелище, хотя курение и сделалось модным у юных леди. Особенно этим грешат члены так называемого общества кутил, которые составляют круг фривольных друзей принца Уэльского (туда даже входят замужние дамы).

Так вот, курящие женщины неизменно чиркают спичкой от себя. Мужчины обычно делают прямо противоположное. Можете поверить мне на слово, если сами не обращали внимание на это различие.

Когда Роза Зубатова зажгла сигарету, я увидел, что она чиркнула спичкой к себе.

Этого было достаточно.

В какие-то секунды я выскочил из своей комнаты на кухню и схватил Розу за волосы, к ее ужасу и к изумлению Владимира Васильченко, который как раз вошел в кухню. Он, должно быть, подумал, что я спятил.

Она отбивалась, а Васильченко оттаскивал меня от нее за руки, ревя, как буйвол. В руках у меня остался белокурый кудрявый парик, только что украшавший голову Розы, и стала видна по-военному короткая стрижка.

Реакция Владимира было мгновенной. С воплем «шпик» он сразу же стал на мою сторону. Мы вместе атаковали Розу и повалили на пол, где Васильченко удерживал ее, стискивая в медвежьих объятиях.

На наши крики прибежали Дмитрий и другие. Потребовалось несколько минут, чтобы объяснить ситуацию на русском и английском, прежде чем до них дошло, в чем дело. Петр Томазов, немного говоривший по-английски, был немедленно послан за инспектором Гадженом.

Между тем Дмитрию удалось вырвать Розу Зубатову из объятий Владимира и усадить ее на стул. Она сидела, безмолвно глядя на нас с вызовом, в то время как Владимир произносил пламенные речи, обращаясь к ней и ко всем собравшимся, а Дмитрий мне переводил.

Оказалось, что Роза Зубатова – это Илья Родзянко, агент царской тайной полиции, которого послали шпионить за Владимиром Васильченко. Кстати, это имя также было ненастоящим – за ним скрывался Борис Голенский, бывший редактор нигилистического журнала. Это периодическое издание, «Молот народа», призывало к свержению царя.

Голенского арестовали за подрывную деятельность, но ему удалось бежать из Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге. Во время заключения Илья Родзянко допрашивал его, поэтому нигилист узнал агента охранки, когда я сорвал парик с мнимой Розы.

Родзянко действовал под маской, как провокатор, стараясь навести разговор на революционную деятельность Владимира во время их ночных политических дискуссий у огня. Он надеялся хитростью выспросить у нигилиста имена некоторых его соратников.

Голенский был в ярости – особенно потому, что с самого приезда в Англию отказался от нигилизма как от опасного заблуждения и хотел порвать с прошлым.

«Тогда что же за бумаги, – спросил я, – он передал печатнику на Льюкин-стрит?»

Когда Дмитрий перевел мой вопрос, у Голенского сделался пристыженный вид.

Он объяснил, что написал любовный роман, который надеется продать одному маленькому издательству, выпускающему ежемесячный журнал. Это издание не преследует политических целей и предназначено для русских эмигранток, живущих в лондонском Ист-Энде.

Именно таким способом Голенский зарабатывал на жизнь, что по понятным причинам скрывал от остальных жильцов. Вот откуда взялся полусоверен, которым он расплатился в забегаловке.

Между прочим, Уотсон, он творил под довольно претенциозным псевдонимом – княгиня Татьяна Ивановна, добавив еще одно вымышленное имя к тем, что уже и так основательно запутали дело.

Вскоре прибыл Гаджен с сержантом в форме и несколькими констеблями. Если бы инспектор не был таким непроходимым тупицей, все еще убежденным, что убийство Анны Полтевой – дело рук банды Мейсона, я бы его даже пожалел. Ведь бедняга столкнулся с превращениями, которые украсили бы любой фарс, где в финальной сцене сбрасываются маски и обнаруживается, кто есть кто.

Мало того что в роли глухонемого русского крестьянина выступал я, так еще хорошенькая мисс Роза Зубатова, к которой, подозреваю, Гаджен был неравнодушен, оказалась Ильей Родзянко, переодетым мужчиной и агентом тайной полиции.

Даже когда инспектор узнал правду, ему пришлось долго все разжевывать.

«Но вы же умеете говорить по-английски!» – несколько раз повторял он мне.

«Конечно умею, – отвечал я. – Мое имя Шерлок Холмс, я частный детектив-консультант, нанятый графом Николаем Плехановичем для расследования убийства Анны Полтевой».

Еще большее недоумение вызвала у него личность Розы Зубатовой, то бишь Ильи Родзянко. Только когда при обыске комнаты агента были найдены кошелек, принадлежавший Анне Полтевой, длинный черный плащ и широкополая шляпа, а также фальшивая борода и набор отмычек, Гаджен наконец-то мне поверил. Родзянко арестовали и увезли в полицейский участок на Коммершл-роуд в наручниках.

Как я слышал, Моффет, грузчик с рынка, за которым послали позже, узнал в Родзянко человека, замеченного им у входа в переулок.

Когда агенту охранки были предъявлены неопровержимые улики, он сознался в убийстве Анны Полтевой. По-видимому, она, так же как и я, заподозрила «Розу Зубатову». В отсутствие Родзянко старуха обыскала его комнату, наведя беспорядок в бумагах и тем вызвав его подозрение.

Поскольку только у Анны были ключи от всех комнат в доме, шпиону стало ясно, кто рылся в его вещах. Боясь, что старуха его выдаст, Родзянко решил убить ее именно так, как я уже описал.

Он открыл отмычкой дверь и, задушив старуху, для отвода глаз прихватил ее кошелек. Затем инсценировал проникновение через окно, нанеся отметины на внешнюю раму ножом, и стал поджидать в переулке, чтобы его заметил какой-нибудь прохожий. Это убедило бы полицию и жильцов, что убийца – бородатый человек, проникший в дом извне.

Таким образом, убийство русской старухи было раскрыто. Оставалась неразгаданной лишь одна, последняя тайна.

Вам, наверно, интересно, Уотсон, кто же был одесским террористом, который, возможно, укрылся в доме на Стэнли-роуд. Не хотите ли попробовать угадать?

– Ну вас, в самом деле, Холмс! – воскликнул я. – Даже представить себе не могу. Там было столько народу и такое множество русских имен, что их трудно запомнить.

– Это имя нетрудное. Давайте же, мой дорогой! Ну, пожалуйста, доставьте мне удовольствие.

– Что ж, хорошо, – сказал я, забавляясь этой игрой. – Кого же мне выбрать? Пускай это будет сапожник с больной женой.

Холмс громко рассмеялся от удовольствия:

– Вы не правы, мой друг. То был не кто иной, как Ольга Лескова.

– Ольга? Толстушка, которая заставляла вас есть ее блины?

– Та самая! Вы можете представить себе кого-нибудь более непохожего на нигилистку? Когда я сорвал маску с Родзянко, воцарилась суматоха и никто не заметил, как Ольга упаковала вещички и под шумок исчезла. Несомненно, она опасалась, что следующей раскроют ее.

Позже я узнал от графа Николая, что, как выяснилось, Ольга взяла билет на пароход в Америку. Там она исчезла из виду, скрывшись среди миллионов других эмигрантов. Вероятно, в это самое время она заправляет делами в какой-нибудь забегаловке Канзас-Сити или ресторанчике Бронкса.

А теперь, мой дорогой Уотсон, если вы поможете мне сложить бумаги в ящик, я бы унес его в свою спальню.

– Но, Холмс, а как же насчет остальных бумаг? – воскликнул я, указывая на кипы документов, все еще валявшихся в комнате.

– О, на них сейчас нет времени, – беззаботно ответил Холмс. – В любой момент может войти горничная, чтобы накрывать к обеду. Вы же, конечно, не ожидаете, что она будет этим заниматься, когда содержимое ящика валяется на ковре?

– Но, Холмс!..

Мои протесты ничего не дали. Холмс настоял на своем, и мы собрали документы, включая пакет с фальшивыми документами, фотографией и иконой, и вернули их в ящик.

Хотя прошло несколько месяцев, прежде чем мой друг наконец удосужился очистить комнату от скопившихся бумаг, у меня было по крайней мере одно утешение: я услышал из его собственных уст рассказ про любопытное дело о русской старухе[42]. Правда, мне не разрешено публиковать отчет о нем при жизни графа Николая Плехановича и его сына Сергея, которые продолжают свою работу среди русских изгнанников и хотят защитить интересы соотечественников.

Камберуэллское дело об отравлении

Из всех расследований, в которых мне довелось участвовать за годы дружбы с Шерлоком Холмсом, немногие начинались столь драматично, как то, которое мы впоследствии стали называть Камберуэллским делом об отравлении.

Помню, это случилось весной 1887 года[43], в начале двенадцатого ночи. Поскольку моя жена уехала на несколько дней к своей родственнице в Суссекс[44], в тот вечер я зашел к Холмсу. Мы не виделись несколько недель, и часы летели, когда, сидя у камина, мы вспоминали прошлые дела, особенно похищение регалий майора Борнмута и загадочное привидение почтенной миссис Стьюкли Уодхаус.

Наш разговор был прерван стуком колес экипажа, остановившегося у дома. Вскоре нетерпеливо позвонили в дверь.

– Клиент? – произнес Холмс, подняв брови. – Не думаю, чтобы кто-то еще надумал нанести мне визит в такое позднее время.

Не желая тревожить миссис Хадсон или горничную, Холмс сам отправился вниз открывать. Вернулся он с белокурым и курносым молодым человеком лет двадцати трех, прилично одетым, но без пальто, хотя вечер был прохладный. Посетитель сильно волновался, и его приятное, хотя довольно заурядное лицо исказила гримаса отчаяния.

Когда Холмс предложил молодому человеку сесть у камина, тот со стоном рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

Обменявшись со мной взглядом, Холмс начал беседу.

– Я вижу, – сказал он, скрестив ноги и удобно откинувшись на спинку кресла, – что вы служите в конторе, недурно играете в крикет, а также что вы покинули дом в большой спешке и, хотя прибыли сюда в кэбе, первую часть путешествия проделали пешком.

Как и рассчитывал Холмс, эти слова возымели действие: молодой человек сразу же выпрямился и с изумлением посмотрел на моего друга.

– Вы совершенно правы, мистер Холмс. Однако ума не приложу, откуда вам все это известно. Я слышал о вашей репутации – потому-то я здесь, – но не знал, что вы обладаете даром ясновидения.

– Никакого ясновидения, сэр, простая наблюдательность. Например, вы носите на лацкане значок Крикетного клуба Камберуэлла с буквами «ККК» на синем поле, а его сразу же опознает тот, кто, подобно мне, изучал такие эмблемы. Что касается того, что вы в спешке отбыли сюда и проделали первую часть пути пешком, то это выдают отсутствие пальто и состояние ваших ботинок. На подошвах свежая грязь.

– А как же вы узнали, что я работаю в конторе? – спросил молодой человек, который явно взбодрился. – Я же не ношу ее на лацкане или на ботинках.

Холмс громко засмеялся:

– Нет, конечно! Но на среднем пальце вашей правой руки маленькая мозоль над первым суставом – ее натерла ручка. Кроме того, хотя сейчас ваша одежда в беспорядке, в ней нет ничего богемного. Следовательно, вы не художник. Впрочем, довольно об этом, сэр. Я и так выдал вам достаточно своих профессиональных тайн. А теперь будьте так любезны рассказать, кто вы и какое дело привело вас сюда в столь поздний час. Очевидно, оно очень срочное, раз не могло подождать до утра.

Молодой человек снова погрузился в глубины отчаяния.

– Срочное! Надо думать, что так, мистер Холмс. Меня обвинили в убийстве, хотя я клянусь, что невиновен…

– Пожалуйста, сэр, давайте вернемся к самому началу, – нетерпеливо перебил его Холмс. – Будьте добры, изложите факты. Торжественные клятвы могут подождать. Как вас зовут?

Смутившись, наш молодой гость сделал усилие, чтобы взять себя в руки.

– Мое имя Чарльз Перрот – Чарли для друзей. И я служу клерком в биржевой конторе «Снеллинг и Бродбент», в Корнхилле. Мои родители умерли, когда я был совсем юным, так что меня воспитали дядя по материнской линии, Альберт Раштон, и его жена Вера. Они были очень добры ко мне, приняли в свой дом и относились как к собственному сыну.

Когда я сегодня вернулся домой из конторы, то нашел записку от дядюшки. Он просил меня заехать к нему в Камберуэлл сегодня вечером, так как ему требовалось обсудить со мной срочное дело.

Я появился около шести часов, и дядя пригласил меня в кабинет выпить шерри. Оказывается, утром он узнал, что его младший брат умер в Австралии, не оставив семьи. Вследствие этого мой дядя изменил завещание, сделав меня единственным наследником. Согласно прежнему завещанию, главным наследником был его брат.

Нужно пояснить, мистер Холмс, что, прежде чем дядюшка отошел от дел, у него был успешный бизнес: он поставлял овощи и зелень оптом на Ковент-Гарденский рынок и сколотил на этом изрядное состояние.

Должен признаться, что, хотя я сочувствовал дяде, потерявшему брата (другого моего дядю, которого я не знал, потому что он эмигрировал до моего рождения), меня не могла не обрадовать новость, что я унаследую основную часть состояния дяди Берта. Я знал, что оно составляет пятнадцать тысяч фунтов, не считая дома со всем содержимым. Он никогда не делал из этого тайны и часто открыто говорил о своем завещании, даже при слугах.

Дядя Берт предложил мне остаться на ужин, но мне пришлось отклонить приглашение, так как я обещал друзьям поужинать с ними и сыграть партию-другую на бильярде.

Я вернулся домой вскоре после половины одиннадцатого и уже готовился лечь спать, как вдруг раздался громкий стук в парадную дверь. Квартирная хозяйка проводила ко мне в комнату двоих мужчин. Это были офицеры полиции, мистер Холмс, которые пришли сказать, что мой дядя мертв и они собираются арестовать меня по подозрению в его убийстве!

– Кто были эти офицеры? – спросил Холмс.

– Инспектор Нидем и сержант Буллифонт из полицейского участка в Камберуэлл-Грине.

– Сказал ли кто-нибудь из этих офицеров, как умер ваш дядя или какие у них против вас улики?

– Нет, мистер Холмс, ни слова. Инспектор Нидем подал мне пиджак, после того как сержант обыскал карманы, и велел надеть его. Я был в шоке от новости о смерти дяди Берта, не говоря уже об обвинении в убийстве, и почти не сознавал, чт́о делаю.

Пока я застегивал пиджак, сержант нашел что-то в кармане моего пальто. Насколько мне удалось разглядеть, это был всего лишь клочок бумаги, весь измятый, но инспектор и сержант пришли из-за него в волнение.

Осмотрев эту бумажку, инспектор Нидем сказал: «Ну что же, это самое убедительное доказательство, какое мне когда-либо приходилось видеть», а сержант начал вынимать из кармана пару наручников. Именно тогда я решил дать стрекача.

Окно было открыто, чтобы проветрить комнату. Вернувшись домой, я выкурил сигару, а моя квартирная хозяйка не любит, когда в доме пахнет табачным дымом. Я знал, что как раз под окном – крыша дровяного сарая. Перепрыгнув через кровать, я выскочил в окно и помчался по саду. Задняя калитка выходит в переулок. Я выбежал туда, потом пронесся через какой-то пустырь и, наконец, выскочил на Колдхарбор-лейн, где нанял кэб.

Я слышал о вас, сэр. Главный бухгалтер «Снеллинг и Бродбент» упоминал ваше имя в связи с делом о мошенничестве Тизби. Вот почему я к вам пришел. Если кто-нибудь и может доказать мою невиновность, то это вы, мистер Холмс!

Мой друг, выслушавший этот рассказ с глубочайшим вниманием, вскочил с кресла и несколько раз прошелся взад-вперед по комнате, углубившись в размышления. Чарли Перрот с тревогой наблюдал за ним со своего места у камина.

– Вы возьметесь за это дело, мистер Холмс? – наконец отважился спросить молодой человек.

– О, несомненно! Сейчас я озабочен тем, с чего начать расследование. – Мой друг, вероятно, пришел к какому-то решению, так как резко повернулся ко мне и приказал: – Берите свою шляпу и пальто, Уотсон! Мы немедленно отправляемся в Камберуэлл. И вы также, мистер Перрот. Нет-нет! Пожалуйста, не возражайте, сэр. Если вы станете моим клиентом, то должны позволить мне проводить расследование, как я считаю нужным. Насколько я понял, у вас нет выбора. Вы же не хотите провести остаток жизни в бегах, скрываясь от правосудия? Конечно не хотите! Поэтому вы вернетесь с нами в дом дяди, где сдадитесь инспектору Нидему. По пути туда я расспрошу вас о том, что вы знаете о событиях сегодняшнего вечера.

Хотя в этот ночной час Бейкер-стрит была пустынна, мы без труда нашли кэб. Как только Перрот назвал адрес – «Лавровая беседка», Вудсайд-драйв, Камберуэлл – и мы тронулись в путь, Холмс начал беседу с весьма неожиданного вопроса:

– Что вы знаете о ядах, мистер Перрот?

– О ядах? – Молодой человек был совершенно сбит с толку. – Совсем ничего! А почему вы спрашиваете?

– Да, почему, Холмс? – вмешался я, столь же удивленный этим вопросом, как молодой Перрот.

– Разве это не очевидно? Тогда позвольте пояснить. Судя по всему, ваш дядя, мистер Перрот, скончался у себя дома через какое-то время после того, как вы его покинули. Вас подозревают в его убийстве, но, поскольку вы провели время с друзьями, у вас есть алиби на остальную часть вечера. Поэтому я полагаю, что преступление было совершено не путем прямого физического воздействия: вашего дядю не зарезали и не задушили. Поскольку инспектор Нидем счел клочок бумаги, найденный в кармане вашего пальто, крайне важной уликой, я делаю вывод, что, по его мнению, этот обрывок сыграл какую-то роль в убийстве вашего дяди. Отсюда и мой вопрос насчет ядов. Какое другое орудие убийства может уместиться в маленькой бумажке? Вы были в том самом пальто, когда сегодня вечером нанесли визит дяде?

– Да.

– А куда вы девали пальто, когда вошли в дом дяди?

– Повесил на вешалку в холле.

– Затем вы прошли в кабинет вашего дяди, где выпили с ним по бокалу шерри. Кто наливал вино?

– Я. Но я не понимаю…

– Пожалуйста, позвольте мне продолжить, мистер Перрот. Скоро мы прибудем в Камберуэлл, и я должен успеть ознакомиться со всеми фактами. Как я понял из вашего рассказа, вы были знакомы с завещанием вашего дяди. Кто еще выигрывал от его смерти?

– Он оставил небольшие суммы трем-четырем дальним родственникам, кое-что – на благотворительные цели, а также по нескольку сотен фунтов каждому из слуг.

– А! – произнес Холмс, как будто сочтя эти сведения важными. – А кто эти слуги?

– Кухарка миссис Уильямс, две горничные и кучер. Они должны были получить по триста фунтов каждый. Мисс Батлер, экономке дяди, завещано пятьсот фунтов, несмотря на то что она служит в доме не так давно, как другие. Это знак признания ее заслуг: она ухаживала за тетей Верой, когда та болела перед смертью. Тетушка скончалась полтора года назад. Дядя оставил у себя мисс Батлер, чтобы она вела дом и заботилась о нем. Состояние его здоровья оставляло желать лучшего. Он страдал от аневризмы, так что должен был вести себя осторожно и беречь сердце. Мисс Батлер также унаследует любой остаток имущества.

– О, в самом деле? – с небрежным видом обронил Холмс и перешел к следующему вопросу: – В какое время вы покинули дом дяди, мистер Перрот?

– Не могу сказать точно, но думаю, что вскоре после семи. Я отправился в «Красный бык», где мы должны были ужинать примерно в десять минут восьмого. Это всего пять минут ходьбы.

– Там вы и встретились с друзьями? Очень хорошо. Это объясняет, как вы провели остаток вечера. Но что насчет вашего дяди? У него был заведенный порядок на вечер? Пожилые джентльмены часто придерживаются устойчивых привычек.

– Он каждый вечер ужинал ровно в половине восьмого.

– Один?

– Нет, обычно в обществе мисс Батлер.

– Каким образом подавалась еда?

– Я не совсем вас понимаю, – сказал мистер Перрот. По-видимому, его обескуражил этот град вопросов.

Холмс объяснил с поразительным терпением:

– Я имею в виду, подавали за столом еду с блюд или ее приносили из кухни на тарелках?

– О, понятно! – воскликнул Перрот, и лицо его прояснилось. – Нет, еду подавала с блюд Летти, горничная, которая всегда ждет в столовой, чтобы потом убрать со стола.

– Исполняет ли какие-нибудь обязанности за ужином мисс Батлер?

– Она наливает вино и присматривает за тем, чтобы все было в порядке.

– Расскажите мне о мисс Батлер, – попросил Холмс, откинувшись на подушку экипажа и скрестив руки на груди.

– Я не очень много знаю о ней. Как я уже сказал, она появилась в доме года за два до смерти моей тети, во время последней болезни, чтобы ухаживать за ней и присматривать за домом. До этого она служила экономкой у врача, который был вдовцом, в Лимингтон-Спа. Однако ей пришлось покинуть дом, когда хозяин снова женился. Она предъявила превосходные рекомендации и великолепно управляется с домом дяди.

– Ясно. А теперь вернемся к вечерним привычкам вашего дяди. В какое время он ложился спать?

– Обычно в десять часов.

– Таков был заведенный порядок?

– О да. Как только часы пробьют десять, он говорил: «Время взбираться на деревянный холм в графстве Кровать». Моя тетя обычно поддразнивала его этим, – рассказывал Перрот, и при этом милом, уютном воспоминании нижняя губа у него задрожала, как у маленького мальчика.

Холмс выглянул в окошко кэба.

– Я вижу, – сказал он, – что мы скоро прибудем в дом вашего покойного дядя. У меня больше нет к вам вопросов, мистер Перрот. Не сомневайтесь, что ваше дело в надежных руках и какие бы улики против вас ни предъявила полиция, я сделаю все от меня зависящее, чтобы доказать вашу невиновность.

Я смотрел в окно кэба на знакомые улицы, вспоминая, как посещал эти места, когда познакомился с юной леди, впоследствии ставшей моей женой[45]. Но, признаюсь, я отвернулся к окну, чтобы не смотреть на Перрота, сидевшего к нам лицом. Теперь, когда близилось время ареста, он снова стал сильно нервничать и на его юном простодушном лице проступило безмерное отчаяние.

Вскоре мы остановились перед большой уродливой серой виллой из кирпича. Она была построена в излюбленном стиле процветающих торговцев, которые селятся с семьей в Суррее. Название «Лавровая беседка» было вполне оправданно, поскольку перед домом тянулась живая изгородь из лавра. Густая масса плотных, кожистых темно-зеленых листьев придавала мрачный вид всему зданию.

Судя по тому что в нескольких окнах наверху и внизу горел свет, а на парадном крыльце стоял констебль в форме, полиция все еще занималась расследованием.

Полицейский хотел преградить нам путь, но, когда Холмс предъявил свою визитную карточку и объяснил, по какому он здесь делу, констебль постучал в дверь. На пороге появился сержант крепкого сложения, который в изумлении уставился на Перрота. Затем, быстро опомнившись, сержант пригласил нас в холл и попросил подождать – ему нужно доложить инспектору.

Пока сержант был наверху, у нас оставалось несколько минут. Воспользовавшись его отсутствием, Холмс задал клиенту последний вопрос. Думаю, он сделал это не столько для того, чтобы получить от Перрота дополнительные сведения, сколько чтобы отвлечь его. Молодой человек озирался с диким видом, словно снова искал способ «дать стрекача», по его выражению.

– Я полагаю, – сказал Холмс, указывая на большую вешалку у входной двери, – именно здесь вы повесили свое пальто?

– Да, это так, – запинаясь, ответил Перрот дрожащим голосом.

В этот самый момент на площадке раздались тяжелые шаги и инспектор Нидем спустился по лестнице в сопровождении сержанта. Неожиданное появление Перрота явно привело в восторг высокого сутулого инспектора с обвислыми усами, придававшими ему несколько унылый вид.

– Так, так! – сказал он. – Вот это сюрприз, мистер Перрот. Значит, вы решили вернуться и держать за все ответ? Очень разумно с вашей стороны, сэр. Насколько я понимаю, вы сделали это по совету мистера Холмса? Я слышал о вас, сэр. Вас высоко ценят в полиции, и ваша репутация известна даже в Камберуэлл-Грине. Я полагаю, мистер Перрот теперь ваш клиент? Впрочем, это ему не особенно поможет, так как я намерен арестовать его здесь и сейчас и отослать в полицейский участок в сопровождении сержанта Буллифонта. Правда, понятия не имею, где сержант найдет кэб среди ночи.

– Вы можете воспользоваться нашим, инспектор, – небрежно произнес Холмс. – Поскольку я предполагал, что вы пожелаете арестовать моего клиента, то велел кэбмену подождать у ворот.

Инспектор и сержант обменялись взглядами, удивленные хладнокровным поведением моего друга. Они с любопытством наблюдали, как Холмс пожимает руку растерянному Перроту и говорит ему пару фраз в утешение.

– Наберитесь мужества, мистер Перрот, – посоветовал мой друг. – Я совершенно уверен, что это абсурдное обвинение скоро будет с вас снято.

Эти слова вряд ли убедили несчастного Перрота. Когда сержант Буллифонт надел на него наручники и увел к поджидавшему нас кэбу, он бросил через плечо последний отчаянный взгляд на Холмса.

Когда за ними закрылась парадная дверь, инспектор Нидем произнес шутливым тоном:

– «Абсурдное обвинение», мистер Холмс? Боюсь, вам не известны улики против вашего клиента.

– Да, это так, – согласился Холмс. – Может быть, инспектор, вы будете столь любезны сообщить мне все факты? Я полагаю, вы собрали какие-то сведения и обвинение против мистера Перрота основано не только на предположениях или косвенных уликах?

– Если вам нужны факты, я могу сообщить их великое множество, – ответил Нидем и начал перечислять, загибая пальцы: – Факт номер один: бокалы из-под шерри, из которых пили подозреваемый и его дядя, к счастью, не были вымыты вместе с остальной посудой после ужина. На дне одного из них я обнаружил беловатый осадок. Его еще нужно отдать на анализ, но я не сомневаюсь, что это яд, вероятно мышьяк.

– Я склонен с вами согласиться, – кивнул Холмс. – В таких делах, как это, где замешано завещание, мышьяк часто используется как орудие убийства. В восемнадцатом веке его так широко применяли во Франции, чтобы избавиться от нежелательных наследников и завещателей, что он получил название poudre de succession – «наследственный порошок». Впрочем, тест Райнша[46] покажет, мышьяк ли это.

– Кажется, вы сведущи в ядах, мистер Холмс.

Отношение инспектора Нидема изменилось: он смотрел на Холмса уже не с легкой насмешкой, а с уважением.

– О, я всего лишь занимался этим предметом по-любительски[47], – скромно сказал Холмс. – Но скажите, инспектор, как же так вышло, что бокалы из-под шерри не были вымыты, «к счастью»?

– Горничная не могла войти в кабинет, чтобы забрать их. Дверь была заперта.

– По чьему приказу?

– Мистера Раштона, как я понимаю. Он оставил на письменном столе какие-то важные бумаги. К тому же он не любил, когда кто-то из слуг, даже экономка мисс Батлер, заходил в эту комнату в его отсутствие. А теперь факт номер два, мистер Холмс. – При этих словах был загнут второй палец. – Другая возможность отравить мистера Раштона могла представиться только во время вечерней трапезы. Но никто – ни мисс Батлер, ужинавшая вместе с хозяином, ни кухарка и горничные, доевшие то, что осталось, – нисколько не пострадали. А если вы думаете, что кто-то подсыпал яд в графин с вином, то ошибаетесь! – В голосе инспектора Нидема звучало торжество, когда он предъявил эту козырную карту. – Мисс Батлер выпила за ужином бокал вина, а кухарка призналась, что отхлебнула глоток-другой. К тому же в графине нет никаких следов яда.

А если этого недостаточно, мистер Холмс, то вот вам факт номер три. Обыскав карманы пальто мистера Перрота, мой сержант нашел в них клочок бумаги. Она была измята, и к ней прилипли крупинки белого порошка. Я ни минуты не сомневаюсь, что анализ покажет: это мышьяк.

– Вот как… – пробормотал Холмс. – Но, делясь со мной сведениями, инспектор, вы упустили из виду один важный факт.

– Какой же?

– Последний и самый важный из всех. Мистер Перрот сам признал, что должен унаследовать значительную денежную сумму после смерти дяди.

Нидем явно опешил.

Надо сказать, я тоже. Улик против Перрота было вполне достаточно и без того, чтобы Холмс что-то добавлял, еще больше склоняя весы правосудия не в пользу нашего клиента.

– Ну вот! – воскликнул Нидем. – Это примитивное дело.

– Оно, определенно, кажется таким, – ответил Холмс. – Однако, с вашего разрешения, инспектор, я бы хотел осмотреть некоторые улики сам. Уверен, вы не хотите чинить мне препятствия в попытках оправдать моего клиента.

– Если вы хотите взглянуть на бокалы из-под шерри, то они уже упакованы… – начал Нидем.

Холмс небрежно отмахнулся:

– О, они меня совершенно не интересуют. Я не сомневаюсь, что анализ покажет присутствие мышьяка в бокале. Нет, я хочу осмотреть спальню жертвы. Тело увезли?

– Его отправили в морг четверть часа тому назад.

Даже эта информация, по-видимому, не расстроила моего друга, так как он ответил:

– Неважно. Мы с доктором Уотсоном вполне удовольствуемся тем, что просто взглянем на комнату, где скончался мистер Раштон. У вас, конечно, нет возражений, инспектор?

– Очень хорошо, мистер Холмс. Если вы с доктором Уотсоном последуете за мной, я покажу вам эту комнату. Однако должен пояснить, – добавил он через плечо, поднимаясь впереди нас по лестнице, – что, хотя все симптомы указывали на отравление, жертва умерла от сердечного приступа, вызванного особенно сильной рвотой. Но данное обстоятельство не меняет того факта, что это было убийство, мистер Холмс.

– Конечно, – согласился с ним мой друг.

Мы добрались до верхней площадки лестницы. Здесь Нидем повернул налево и, открыв дверь, объявил:

– Спальня мистера Раштона, джентльмены.

Это была большая комната, обставленная тяжелой дорогой мебелью красного дерева, какая была в моде лет тридцать – сорок назад, включая умывальник без таза. Сразу за дверью стояла большая высокая кровать, с которой, по счастью, уже сняли белье. Таким образом, ни одна мелочь в комнате не напоминала, что совсем недавно хозяин дома мучился здесь от симптомов отравления мышьяком, который воздействует на кишечник и желудок.

Мы с Холмсом остановились на пороге, а Нидем пересек комнату, чтобы зажечь две газовые лампы, стоявшие на каминной полке. Пока он этим занимался, Холмс, обводивший пристальным взглядом комнату, прошептал мне на ухо:

– Попытайтесь на несколько минут отвлечь внимание Нидема.

У него не было времени на дальнейшие объяснения.

Инспектор повернулся к нам, и теперь, когда комната была ярко освещена, мы тоже вошли в нее. Холмс направился к ночному столику у кровати, чтобы осмотреть книгу, лежавшую на столике. Рядом с ней находились золотые карманные часы с цепочкой и маленькая керосиновая настольная лампа.

Взяв в руки томик, чтобы прочитать название, Холмс подал мне знак, слегка кивнув.

– Как практикующий врач, – начал я, обращаясь к Нидему, – я интересуюсь воздействием мышьяка на человеческий организм. Насколько мне известно, симптомы отравления обычно проявляются через час после того, как яд попал в него. Если бы мышьяк был добавлен в шерри, который мистер Раштон выпил между шестью и семью часами, симптомы должны были проявиться во время ужина. По-видимому, несварение из-за тяжелой пищи замедлило их проявление?

– Полагаю, что так, – согласился Нидем. – По мнению доктора Ливси, личного врача мистера Раштона, которого вызвала мисс Батлер, именно так и должно было произойти в данном случае. Мистер Раштон съел ужин из трех блюд, и поскольку желудок был переполнен, симптомы отравления проявились гораздо позже.

Он прервался, чтобы обратиться к Холмсу, который уже отошел от ночного столика и внимательно рассматривал большой и на редкость уродливый платяной шкаф, стоявший у дальней стены:

– Итак, мистер Холмс, вы видели достаточно?

– Да, инспектор, благодарю вас. А теперь мне бы хотелось побеседовать с мисс Батлер. Если бы мы могли переговорить в столовой, я был бы вам бесконечно обязан.

Нидем пожал плечами, но отнесся к этой просьбе с насмешливой покорностью, а не с раздражением.

– Если вы полагаете, что это что-то даст… – сказал он, спускаясь впереди нас по лестнице. – Мисс Батлер уже самым исчерпывающим образом рассказала мне о том, что произошло здесь сегодня вечером, и я вполне удовлетворен ее показаниями. Однако я должен настаивать на своем присутствии во время вашей беседы.

– У меня нет возражений, – ответил Холмс. – Но есть одно условие, а именно: вы позволите мне вести беседу так, как я считаю нужным.

– Как вам будет угодно, мистер Холмс, – согласился Нидем, распахивая дверь в глубине холла и отступая в сторону, чтобы мы могли пройти.

Как и в спальне, мебель в столовой была тяжелой и старомодной (в данном случае из черного дуба), включая стол, за которым могло разместиться десять персон, и буфет с затейливой резьбой.

– Какой от этого прок, Холмс? – спросил я, когда инспектор зажег газовые лампы и ушел за мисс Батлер, оставив нас одних. – Пока что все улики подтверждают вину Перрота. Как выразился Нидем, это примитивное дело. Вы, несомненно, только теряете время, занимаясь им.

– Единственное, что в данном случае примитивно, – это мозги инспектора, – возразил мой старый друг. – Вы меня удивляете, Уотсон. Ведь мы уже получили важнейшее доказательство.

– В самом деле? – Я был изумлен. – Какое же именно?

Я обнаружил, что обращаюсь к спине Холмса, так как он отошел к буфету и принялся его осматривать. Сначала выдвинул ящики и бегло заглянул в них, потом открыл дверцы нижнего отделения.

– Холмс, какое доказательство мы обнаружили? – повторил я, начиная раздражаться.

Хотя ставкой была жизнь нашего клиента, Холмс, судя по всему, не отнесся к делу с должной серьезностью.

– Ну конечно же, доказательство преступного умысла, – ответил он, закрывая дверцы буфета и выпрямляясь. Его рука была небрежно засунута в карман.

– Преступного умысла?!

Я не успел обсудить с ним это поразительное утверждение, так как раздался легкий стук в дверь.

– Войдите! – пригласил Холмс, и в комнату вошла женщина, как я предположил, мисс Батлер. За ней следовал инспектор Нидем.

Она вошла почти бесшумно, только зашуршали, коснувшись ковра, длинные черные юбки. Этот тихий звук замер, когда она остановилась посреди комнаты.

– Вы хотели допросить меня, джентльмены? – осведомилась она.

Я могу говорить только за себя, но, на мой взгляд, это была одна из самых обворожительных женщин, каких мне приходилось видеть. Судя по выражению лица моего друга, его также поразила внешность экономки.

Она не была красива – это слишком банальное определение. Правда, если бы меня попросили описать ее наружность, пришлось бы прибегнуть к традиционным фразам. Стройная и грациозная, она едва ли достигла двадцати восьми лет.

Если бы вы стали добиваться дальнейших подробностей, я бы добавил, что меня особенно поразила ее бледность. Эта деталь кажется странной, но то было одно из первых запомнившихся мне впечатлений.

Она была в черном. Простое платье с длинными рукавами и высоким воротом не оживляли никакие украшения, ни брошь, ни ожерелье. На этом мрачном фоне выделялись руки, сложенные на груди, и бледный овал лица, походивший на камею. Казалось, и лицо, и руки высечены из какого-то полупрозрачного материала, из которого вырезают геммы.

Единственным цветным штрихом были ее волосы и глаза, тоже бледного оттенка. Тускло-золотистые пряди, разделенные посредине пробором, уходили от лба двумя сверкающими крылами – прическа столь же простая, как фасон ее платья. Светло-серые глаза выглядели почти прозрачными.

Однако никакой эпитет не передаст странного, почти неземного сияния, исходившего от ее волос и глаз.

В этой женщине чувствовались спокойствие и уверенность, чуть ли не властность, необычная для такой молодой особы, а также острый ум.

Ее появление сильно меня взволновало.

Холмс быстро пришел в себя и, отодвинув от стола стул, предложил ей сесть.

Должен признаться, что только через несколько минут, когда я и сам уселся, ко мне вернулась способность воспринимать вопросы, которые задавал ей Холмс. И даже тогда моим вниманием время от времени полностью завладевала мисс Батлер.

Она замерла, положив на стол руки. Ее бледное спокойное лицо было обращено к Холмсу. Женщина не замечала ни меня, ни инспектора Нидема, который, усевшись рядом со мной, слушал беседу, улыбаясь с видом человека, который уже слышал все это раньше и не ожидает узнать ничего нового.

Сначала Холмс спросил ее о визите Перрота, побывавшего в тот день в доме. Она подтвердила время его прибытия и ухода, а также тот факт, что дверь кабинета была заперта по приказу мистера Раштона.

Затем Холмс расспросил о вечерней трапезе, и именно с этого момента я вполне оправился и начал более внимательно слушать ее ответы.

– Мы ужинали в обычное время, в половине восьмого, – сказала мисс Батлер тихим приятным голосом. И речь, и манеры были спокойные и неторопливые. – Нам прислуживала за столом Летти, горничная. Когда ужин был закончен, мистер Раштон перешел в гостиную, а я осталась наблюдать за тем, как убирают со стола. После этого я пошла на кухню, чтобы обсудить с кухаркой миссис Уильямс меню на следующий день. Затем я присоединилась к мистеру Раштону в гостиной, прихватив с собой шитье.

– В какое время это было? – осведомился Холмс.

Он пристально наблюдал за мисс Батлер, подавшись к ней через стол.

– Незадолго до половины девятого. Часы в гостиной пробили полчаса вскоре после того, как я уселась. Я пробыла в комнате самое большее десять минут, когда мистер Раштон пожаловался, что плохо себя чувствует.

– Плохо? Как именно?

– Он сказал, что его тошнит. А еще говорил о резях в желудке и жжении в гортани. Я предложила вызвать доктора Ливси, который живет неподалеку, но мистер Раштон отказался. Он сказал, что, вероятно, это всего лишь несварение из-за пирога с ревенем, который мы ели за ужином, и все быстро пройдет. Но вскоре он решил отправиться в постель, так как все еще неважно себя чувствовал.

– Время? – спросил Холмс. Он вынул маленькую записную книжку и с карандашом в руке ждал ответа.

Мисс Батлер спокойно на него взглянула:

– Думаю, это было примерно без десяти девять, но я не обратила внимания. Я проводила мистера Раштона наверх и подождала в своей комнате, пока он подготовится ко сну, затем постучала в дверь его спальни, чтобы осведомиться, не нужно ли ему чего-нибудь.

Поскольку он жаловался на тошноту и судороги в ногах, я спустилась на кухню. Там я попросила кухарку приготовить для него бутылку с горячей водой и стакан теплой воды, чтобы растворить немного двууглекислой соды. Это было вскоре после четверти десятого.

Раствор соды и тепло от бутылки временно облегчили состояние мистера Раштона. Однако он попросил меня посидеть с ним, так как ему все еще было очень плохо. Примерно в четверть одиннадцатого он велел мне подать таз с умывальника, сказав, что его сейчас вырвет.

– Его вырвало? – спросил Холмс.

– Да, – спокойно ответила она. – Рвота была очень сильная. Поскольку боли в желудке и в ногах усилились, мне стало ясно, что у мистера Раштона не просто несварение желудка. Я позвонила в колокольчик Летти и велела ей немедленно привести доктора Ливси.

Он прибыл через пять минут. В то время как он осматривал пациента, у мистера Раштона снова начался сильный приступ рвоты, который лишил его сил. Через несколько минут он начал задыхаться и упал на подушки. Доктор Ливси проверил пульс и сказал, что мистер Раштон скончался – по его мнению, от сердечного приступа, вызванного рвотой.

Так как доктор Ливси настаивал на том, чтобы немедленно известить полицию, я послала Барнса, кучера, доставить полицейских сюда в экипаже. Он вернулся вместе с ними минут десять спустя.

– Все изложено предельно ясно, – заметил Холмс. – Вы превосходный свидетель, мисс Батлер. Осталось всего несколько пунктов, которые я хотел бы уточнить.

– Я постараюсь ответить как можно лучше, – заверила экономка.

– В таком случае скажите, прав ли я в своем предположении, что часы в доме ходят правильно? На ком лежит обязанность их заводить?

– Мистер Раштон заводил их сам. Он никому это не доверял и не позволял до них дотрагиваться.

– Даже вам?

– Да, никогда.

– Относилось ли это также к его карманным часам?

Сияющие глаза мисс Батлер расширились.

– Конечно, мистер Холмс. Мне бы никогда в голову не пришло их трогать. Они принадлежали еще отцу мистера Раштона.

– Это они, не так ли? – осведомился Холмс, вынимая из кармана золотые карманные часы с крышкой и кладя их на стол циферблатом вверх.

Инспектор Нидем подскочил на стуле.

– Где вы их взяли, мистер Холмс? – спросил он с укоризненным видом.

– На ночном столике мистера Раштона, – невозмутимо ответил Холмс.

– Но это же улика! Ее нельзя трогать!

Холмс проигнорировал упрек Нидема и, не отрывая взгляда от лица мисс Батлер, медленно извлек из кармана еще один предмет, который, не отнимая ладони, положил рядом с часами. Когда он разжал руку, все увидели, что это такое.

Это была серебряная солонка.

Мы с Нидемом в недоумении смотрели на этот обыденный предмет, но мисс Батлер он потряс. Экономка так резко вскочила на ноги, что стул, на котором она сидела, с грохотом упал на пол.

– Вы обыскали мою комнату без моего разрешения! – воскликнула она.

Холмс также поднялся из-за стола и стоял напротив нее. Их взгляды скрестились, как клинки в смертельной схватке.

Мы с Нидемом молча смотрели на их лица – у нее такое бледное, что, казалось, от него исходит холодное неземное сияние, у Холмса – суровое, даже хищное, под стать ястребиному взгляду.

– Нет, – тихо возразил он. – Я не обыскивал вашу комнату, мисс Батлер, но предлагаю, чтобы инспектор Нидем сделал это немедленно. Не сомневаюсь, что он найдет спрятанную там солонку, которая составляет пару с этой. Я хочу задать всего один вопрос. Как давно у вас вошло в привычку принимать мышьяк?

Несколько минут мы смотрели на нее, не произнося ни слова, и тишину нарушали только ее бурные рыдания.

В конце концов заговорил Холмс.

– Думаю, инспектор, – произнес он холодным тоном, в котором звучала непреклонность, – вы слышали достаточно, чтобы предъявить мисс Батлер обвинение в убийстве Альберта Раштона.

Я предпочитаю не останавливаться на событиях, которые произошли в следующие полчаса. Мне никогда не доставляло удовольствия быть свидетелем душевных мук любого человеческого существа, а тем более женщины, да еще обладавшей красотой и умом мисс Батлер.

Достаточно сказать, что первые минуты были мучительны, но после официального ареста она обрела прежнее спокойствие. К тому времени как в участок Камберуэлл-Грина послали за женщиной-полицейским, к мисс Батлер вернулось самообладание.

Между тем Нидем обыскал ее комнату и нашел вторую солонку, спрятанную в бюро. Она составляла пару с той, которую Холмс таким театральным жестом извлек из кармана.

В сопровождении женщины-полицейского, которая несла маленький чемодан с вещами арестованной, мисс Батлер спустилась по лестнице и вышла в ночь. На ней была длинная черная накидка, капюшон которой скрывал бледно-золотистые волосы и тонкие черты. Мы с Холмсом стояли в дверях столовой, в молчании наблюдая за ее отбытием. Таким образом мы (по крайней мере, я, да, наверно, и он) отдавали дань этой незаурядной женщине.

Ни один из нас никогда больше ее не видел.

Когда кэб довез нас до полицейского участка в Камберуэлл-Грине, ей уже предъявили обвинение и увели в камеру.

Мы присутствовали при освобождении Перрота. Он вошел в маленькую комнату, где мы ждали инспектора Нидема, с широкой улыбкой и так горячо пожимал нам руки и рассыпался в благодарностях, что утомил нас. Когда молодой человек наконец отбыл, и Холмс, и я вздохнули с облегчением.

Вскоре к нам присоединился инспектор Нидем, у которого был измученный вид.

– Скверное дело, мистер Холмс, – сказал он, покачав головой. – Мне впервые пришлось арестовать женщину по обвинению в убийстве.

– Она призналась? – поспешно спросил Холмс.

– О да. С этим не было проблем. Но я еще не получил от нее полных показаний, и поэтому мне известны не все детали. Быть может, вы бы могли меня просветить, сэр? Если бы не вы, под суд отдали бы не того человека. Почему вы были так уверены, что виновен не молодой Перрот, а она?

– Когда ко мне явился Чарли Перрот и попросил заняться его делом, – начал Холмс, – у меня было очень мало доказательств его невиновности. В самом деле, почти все факты указывали на его вину. У него был мотив, так как он значительно выиграл бы от смерти дяди. У него также была возможность дать яд, подсыпав его в бокал с шерри, который, как он сам признался, наливал дяде.

Но как и когда он раздобыл мышьяк? Он весь день провел на службе и узнал о том, что стал главным наследником дяди, только когда пришел к нему домой, откликнувшись на записку.

Кроме того, хотя это довольно приятный молодой человек, на мой взгляд, он слишком наивен, чтобы задумать что-то сложное, вроде отравления. Это всегда преднамеренное убийство, требующее обдумывания и подготовки.

Я начал подозревать, что кто-то в доме умышленно навел на него подозрение и так сфабриковал улики, что он оказывался виновным. Хотя я еще не был знаком с мисс Батлер, экономкой, я заподозрил ее по причинам, которые изложу вкратце.

Я исключил остальных слуг. По завещанию мистера Раштона они наследовали так мало, что ради этого не стоило рисковать. К тому же обычная кухарка или горничная не больше Перрота способна спланировать столь изощренное убийство. А вот мисс Батлер – совсем другое дело.

– Минутку! – перебил его Нидем. – Сумма, которая была ей завещана, не так уж велика. Пятьсот фунтов! Не слишком веский мотив.

– Вы забыли, инспектор, один весьма важный пункт в завещании мистера Раштона. Помимо пятисот фунтов она унаследовала бы любой остаток имущества.

Когда мистер Раштон составлял завещание, он, безусловно, имел в виду незначительные денежные суммы, которые могут остаться после выплаты всего, что причитается другим наследникам.

Но фактически это означало, что, если племянник умрет или по каким-то причинам не сможет наследовать дяде, его часть наследства автоматически переходит к мисс Батлер. А ведь это не только значительная сумма денег, пятнадцать тысяч фунтов, но и дом со всем содержимым.

По закону осужденный преступник не может извлекать выгоду из своего преступления. Если бы Чарли Перрота признали виновным в убийстве дяди, мисс Батлер стала бы главной наследницей вместо него. Вот вам и мотив, инспектор.

Не сомневаюсь, что она знала содержание измененного завещания. Судя по всему, мистер Раштон не делал секрета из того, кому и сколько намерен завещать. Представляется более чем вероятным, что мисс Батлер была в курсе, при каких условиях она получила бы основную часть наследства.

Что касается возможности устроить все так, чтобы казалось, будто мой клиент виновен в убийстве своего дяди, то пальто мистера Перрота висело на вешалке в холле, на виду у всех. Для нее было проще простого сунуть ему в карман клочок измятой бумаги, в которой прежде был мышьяк, приставший к складкам.

Кроме того, мистер Раштон сообщил мисс Батлер, распоряжающейся всем в доме, что его племянник отклонил приглашение остаться на ужин, поэтому ей было ясно, как действовать дальше.

Единственное, что ей нужно было сделать, как только мистер Перрот покинул дом, а мистер Раштон удалился из кабинета, это проскользнуть туда и добавить немного мышьяка к остаткам шерри в одном из бокалов.

Затем она вышла и заперла за собой дверь, чтобы горничная не смогла убрать грязные бокалы. Благодаря ее привилегированному положению в доме, у мисс Батлер имелись ключи от всех комнат в доме.

Позже она сказала вам, что дверь кабинета заперли по приказу мистера Раштона. И поскольку мистер Раштон скончался, некому было опровергнуть ее утверждение.

К тому моменту, когда подали ужин, были подброшены все улики, указывающие на вину моего клиента.

Легко можно объяснить, как она достала яд. Служа экономкой у врача в Лимингтон-Спа – до поступления в «Лавровую беседку», – она, конечно, имела доступ к мышьяку. Это довольно распространенное вещество, которое многие практикующие врачи используют для приготовления Фаулерова раствора – часто прописываемого тонизирующего средства[48]. Без сомнения, она располагала ядом, коль скоро у нее вошло в привычку принимать мышьяк.

– Да, она в этом призналась, – подтвердил Нидем. – Но откуда вы это узнали?

– Разве вы не заметили явных признаков, инспектор? Бледная кожа, сияющие глаза и волосы?

В небольших дозах мышьяк действует на организм как стимулирующее средство. По этой причине привычка принимать мышьяк распространена среди австрийских крестьян, которые регулярно потребляют этот яд в небольших количествах. В нашей стране это встречается гораздо реже[49].

У того, кто потребляет мышьяк регулярно, развивается невосприимчивость к этому яду и он может принимать дозы, которые для любого другого оказались бы фатальными.

Кажется, глупенькие молодые женщины также используют содержащие мышьяк лосьоны, чтобы улучшить цвет лица.

Главный вопрос заключался в том, каким образом мисс Батлер дала яд своей жертве. Было совершенно ясно, что его не добавляли ни в пищу, ни в вино за ужином. Горничная подавала за столом еду с блюд, и ни она, ни остальные слуги, разделившие остатки ужина, не пострадали.

Представлялось только одно решение загадки. Яд должен был присутствовать в чем-то другом, что находилось на столе и что использовала жертва, но не слуги. В чем-то таком же белом и сыпучем, как мышьяк, иначе жертва могла бы что-нибудь заподозрить.

Ответ был очевиден. Яд добавили в солонку.

Вот почему я хотел беседовать с мисс Батлер в столовой. Мне надо было осмотреть буфет, в котором обычно держат столовое серебро. Всякие сомнения относительно вины экономки рассеялись, когда я обнаружил в буфете только одну солонку, в то время как там были две серебряные перечницы.

Как нам теперь известно, вторую мисс Батлер спрятала у себя в комнате. Она собиралась выбросить ее содержимое и заменить чистой солью, как только представится возможность.

Однако ей не удалось это сделать из-за внезапной смерти мистера Раштона от сердечного приступа. Обычно проходит несколько часов, прежде чем жертвы отравления мышьяком наконец умирают. Немедленно послали за полицией, и у мисс Батлер не было возможности опорожнить солонку и вернуть ее в столовую.

И тут перед нами встает вопрос о времени. Для осуществления своего плана мисс Батлер важно было представить дело так, будто первые симптомы отравления мышьяком у мистера Раштона проявились вскоре после того, как он выпил шерри. В таком случае подозрение упало бы на племянника.

Мы знаем только с ее слов, что дверь кабинета была заперта по приказу мистера Раштона. Нам также приходится положиться на ее утверждение, что ему стало плохо примерно без десяти девять, когда он решил пойти в постель. Слуги, находившиеся на кухне в задней части дома, не знали, в какое именно время мистер Раштон поднялся в свою спальню.

– Но, Холмс! – воскликнул я, уловив ошибку в его рассуждениях. – К четверти десятого мистеру Раштону стало так плохо, что мисс Батлер спустилась на кухню за бутылкой с горячей водой и стаканом теплой воды, в которой растворила соду.

Холмс поднял брови.

– Мой дорогой друг, конечно, она так и сделала! – ответил он. – Но опять-таки мы знаем только с ее слов, что мистеру Раштону все это потребовалось именно в названное ею время!

– О да, понимаю, – смешался я.

– Пожалуйста, позвольте мне продолжать, – с досадой произнес Холмс. – У мистера Раштона была привычка ложиться спать в десять часов, что я узнал от его племянника.

Когда мы вошли в спальню мистера Раштона, я заметил на ночном столике его карманные часы. Судя по ключу, прикрепленному к цепочке, это были необычные часы – брегет с храповым механизмом. Их выпустила известная французская фирма «Breguet et fils», «Бреге и сыновья»[50].

Часы обладали рядом отличительных свойств, типичных для изделий этой фирмы: вечный календарь на циферблате, репетир, отбивающий время при нажатии кнопки, а сзади – золотой диск, показывающий фазы луны.

Но для нашего расследования важнее было то, что у брегетов на оси цилиндра имеется стопор, позволяющий цилиндру сделать всего четыре полных оборота за тридцать часов – обычный временной интервал, в течение которого часы ходят, прежде чем их нужно снова завести. Это не дает перетянуть часовую пружину при заводе. Поскольку требуется дважды повернуть ключ, чтобы цилиндр сделал один полный оборот, следует восемь раз повернуть ключ, чтобы завести часы. Тогда в игру вступает стопорный механизм, не позволяющий поворачивать цилиндр дальше.

Должен признаться, инспектор Нидем, что я попросил моего коллегу, доктора Уотсона, на несколько минут отвлечь ваше внимание, пока я осматривал карманные часы мистера Раштона. Это было незадолго до полуночи, но потребовалось всего пол-оборота ключа, чтобы стопор остановил цилиндр.

Следовательно, часы в последний раз заводили примерно два часа назад, или, чтобы быть абсолютно точным, час и пятьдесят две с половиной минуты, другими словами, в десять часов, то есть в то самое время, когда мистер Раштон обычно ложился спать. Это довольно простая математика, и я предоставляю вам самим сделать вычисления.

Поскольку мисс Батлер отрицает, что когда-либо дотрагивалась до часов, их заводил сам мистер Раштон.

Но если верить мисс Батлер, в четверть десятого мистер Раштон был уже в постели и до такой степени страдал от тошноты и судорог в ногах, что она спустилась на кухню за бутылкой с горячей водой и стаканом воды, в которой растворила соду, чтобы облегчить его мучения.

Если это было так, то он вряд ли нашел бы в себе силы через сорок пять минут завести свои часы.

В свете этой улики, я полагаю, мы можем пересмотреть всю хронологию событий, имевших место в «Лавровой беседке» и приведших к прискорбной кончине мистера Раштона.

Мышьяк попал в его организм вместе с солью, которую он добавил в еду за ужином вскоре после половины восьмого. Однако он ел тяжелую пищу, а это может замедлить проявление симптомов отравления мышьяком. Доктор Уотсон указал на это, и вы с ним согласились, инспектор.

Поэтому мистер Раштон начал испытывать боли только после десяти часов, когда в обычное время пошел спать. Перед этим он, следуя привычке, завел свои часы. На самом деле первые симптомы проявились только в четверть одиннадцатого, когда мистеру Раштону стало плохо и мисс Батлер послала за врачом. Как мы знаем, вскоре после этого он умер от сердечного приступа.

Несомненно, мисс Батлер подтвердит эти факты, когда вы получите от нее полные показания, – заключил Холмс, поднимаясь на ноги и протягивая руку Нидему. – До свидания, инспектор. Как вы сказали, это скверное дело, но теперь оно закрыто.

Мы вышли из полицейского участка на улицу. Ночь была ясная, над крышами и дымовыми трубами светили очень яркие звезды. Их чистый холодный свет напомнил мне о странном неземном сиянии мисс Батлер. Повернувшись к Холмсу, я задал вопрос, который до этой минуты не решался озвучить:

– Ее повесят, не так ли?

У него было очень мрачное выражение лица. Я редко видел его в таком унылом настроении.

– Боюсь, что так, Уотсон. Она призналась не только в убийстве Раштона, но и в попытке отправить его племянника на виселицу. При таких обстоятельствах мало надежды на отмену смертного приговора. Она не заслуживает снисхождения и, думаю, не станет о нем просить. И все же я не могу побороть ощущение, что не вся вина лежит на ней и что ей следует не одной взойти на виселицу.

– Кого же еще вы имеете в виду, Холмс? – спросил я, совершенно сбитый с толку.

Я предположил, что он имеет в виду какого-то сообщника, с которым мы еще не встретились.

– Конечно же, общество! – резко произнес он. – Представьте себе ее положение. Эта молодая женщина наделена несомненным умом и незаурядными способностями, но не располагает ни средствами, ни связями, чтобы пробиться наверх. Так чего же мы – я имею в виду общество, членами которого являемся мы с вами, Уотсон, – могли от нее ожидать?

Конечно, она вольна была выйти замуж, а если не имела такого желания, могла растрачивать по мелочам свои таланты, служа экономкой, гувернанткой или компаньонкой у тех, кто богаче ее, но ниже по способностям и уму.

Если бы общество позволило мисс Батлер состояться, ей, вероятно, никогда бы в голову не пришло совершить преступление. Она могла бы достичь успеха в любой профессии, какую бы ни выбрала, скажем стать послом, или крупным промышленником, или политиком – даже премьер-министром, какой бы абсурдной ни казалась эта идея.

Пообещайте мне никогда не публиковать отчет об этом случае. Бульварные газетенки и так раздуют скандал, когда начнется суд. Я против того, чтобы ваше или мое имя связывали с такими дешевыми сенсациями. Пусть это дело как можно пристойнее канет в забвение.

Я не колеблясь дал Холмсу слово, так как всей душой был с ним согласен. Поэтому, лишь вскользь упомянув об этом расследовании в «Пяти апельсиновых зернышках»[51], я воздержался от того, чтобы приводить дальнейшие детали – даже имя мисс Батлер.

У Камберуэллского дела было печальное продолжение.

Маделин Батлер предстала перед судом и, признав себя виновной в убийстве, была казнена 28 мая, в Вознесение.

Это было мрачное событие для нас с Холмсом.

Не в его натуре продолжать думать о фигурантах дела, которое успешно раскрыто. Однако в течение нескольких последующих лет в тот день, когда Маделин Батлер надели петлю на шею, он пребывал в унылом расположении духа, словно все еще скорбел о кончине этой женщины.

Дело о крысе с Суматры

I

Поскольку разглашение всех обстоятельств этого дела способно повлиять на безопасность страны, я берусь за перо с мыслью, что вряд ли получу разрешение на публикацию своего рассказа. Скорее всего, ему суждено отправиться вместе с прочими не предназначенными для обнародования отчетами в ящик для депеш, который хранится в банке «Кокс и компания» на Чаринг-Кросс.

Но я не могу предать забвению это удивительное расследование и потому взялся написать о нем – хотя бы и для себя одного. Впрочем, меня не покидает надежда, что когда-нибудь – пусть и не при моей жизни, а в будущем – власти позволят предать данное дело гласности. Как сказал Холмс, еще не пришло время поведать миру те события[52]. И даже в своем секретном отчете я опущу либо изменю некоторые даты и имена, а особенно постараюсь обойти молчанием научные сведения.

Даже я не был посвящен в дело с самого начала[53], хотя и знал, что Холмс занят каким-то срочным расследованием, заставлявшим его порой на несколько дней покидать наше жилище. Возвращался он измученным и обессиленным, молча сидел у камина и курил свою трубку, глядя на пламя, или же уходил в спальню, где наигрывал на скрипке какую-нибудь печальную мелодию.

Я также подозревал, что он вернулся к привычке впрыскивать себе раствор кокаина. Правда, зная мое неодобрительное к этому отношение, Холмс никогда не пользовался шприцем в моем присутствии.

И тем не менее симптомы были совершенно очевидны: за короткими приступами лихорадочной деятельности следовали долгие периоды вялого безразличия, тоски и бездействия.

В то время мое собственное здоровье оставляло желать лучшего. Погода стояла чрезвычайно сырая, и раны, полученные в ходе второй афганской кампании, в битве при Майванде, постоянно напоминали о себе тупой ноющей болью. Из-за этого я не мог долго выдерживать физические нагрузки и вынужден был лежать на диване.

Шла вторая неделя загадочных занятий Холмса, когда он доверился мне.

Я очень ясно помню, как это было. Мы сидели за завтраком. Он оставил свою еду нетронутой, хотя и выпил несколько чашек черного кофе. Мой друг откинулся на спинку стула, наблюдая, как я ем, и на лице его было задумчивое выражение.

Вдруг он сказал очень серьезно:

– Уотсон, мы с вами работали над большим количеством дел, и я знаю, что могу безоговорочно вам доверять. В настоящее время я занят сверхсекретным расследованием и был бы признателен за помощь.

Я положил вилку и нож.

– Разумеется, я буду счастлив помочь всем, чем смогу, Холмс. С чем связано это новое приключение?

– Вряд ли тут уместно слово «приключение», мой дорогой друг. Это чудовищный заговор с целью шантажировать британское правительство. Если бы он был предан огласке, то вызвал бы страшную панику среди жителей Лондона и других больших городов Англии. Вот почему я не доверился вам раньше. Вы неважно себя чувствовали, и я не хотел обременять вас такой страшной тайной. Да, это должно остаться тайной. Нельзя допустить, чтобы хоть одно слово из того, что я вам расскажу, просочилось за эти стены.

Никогда еще Холмс не говорил таким суровым тоном и не смотрел на меня так пристально и мрачно. Я ответил столь же серьезно:

– Вы же знаете, Холмс, что можете мне доверять.

– Да, знаю, мой старый друг. Пожалуйста, пойдемте со мной. Я хочу кое-что вам показать.

Он повел меня в свою спальню, где, затворив за собой дверь, подошел к платяному шкафу и открыл его ключом. Ни разу за все время нашего знакомства он не принимал подобных предосторожностей. Достав деревянную упаковочную клеть, стоявшую внизу, он перенес ее на бюро и, сняв крышку, вынул большой запечатанный стеклянный резервуар, заполненный жидкостью. В нем что-то плавало.

Приблизившись, я увидел, что это тело крысы гигантских размеров, и невольно отступил на два-три шага.

Она была размером с терьера. Туловище покрывал жесткий серовато-коричневый мех. Морда была короткая, и оскал обнаруживал два острых оранжевых резца. Не менее грозными выглядели крепкие когти на коротких сильных лапах. Крыса плавала в жидкости, и казалось, что ее маленькие глазки злобно смотрят на нас сквозь стекло. Чешуйчатый хвост обернулся вокруг туловища, как отвратительная рептилия.

– Ужасно, не правда ли? – сказал Холмс.

– Она омерзительна! – воскликнул я. – Ради Бога, откуда у вас это?

– От Майкрофта[54], который, в свою очередь, получил ее от премьер-министра. Эту тварь прислали на Даунинг-стрит две недели назад с сопроводительным письмом. Сейчас все усилия направлены на то, чтобы обнаружить отправителя. Вы когда-нибудь видели более злобное существо, Уотсон? А теперь, если вы насмотрелись на нее, я снова запру резервуар. Должен признаться, я бы предпочел не держать его у себя, но Майкрофт придерживается мнения, что наша квартира надежнее, чем любое из правительственных учреждений.

Поместив резервуар в упаковочную клеть, наполненную соломой, он закрыл крышку и запер клеть в шкаф.

По его предложению мы вернулись в гостиную, где в наше отсутствие убрали со стола. Мы уселись у камина, но прежде Холмс достал из запертого ящика своего письменного стола конверт. Мой друг подал его мне со словами:

– Это письмо, о котором я говорил, Уотсон.

На конверте без штемпеля было написано: «В высшей степени срочно. Лично премьер-министру». Письмо, вложенное в него, не имело адреса – только дату двухнедельной давности. Вот что в нем говорилось:

Дорогой сэр,

вместе с этим письмом Вы получите упаковочную клеть, где найдете труп гигантской крысы, законсервированный в формальдегиде. После долгих лет кропотливых исследований мне удалось вывести несколько дюжин подобных созданий, которых я выпущу в канализационную систему Лондона и еще нескольких ваших городов, если мои условия не будут выполнены.

Мне угодно получить от Вас полмиллиона фунтов стерлингов. Но поскольку сразу достать такую большую сумму может быть затруднительно, я даю Вашему казначейству месяц, считая с сегодняшнего дня.

Если Вы примете мои условия, будьте так любезны поместить соответствующее объявление в «Лондонской Таймс» во вторник, 25 марта. Тогда я вступлю с Вами в связь и укажу, как именно Вы сможете передать мне деньги.

Остаюсь, сэр, Вашим покорным слугой

Дудочник-Крысолов

– Это просто ужасно, Холмс! – вскричал я, отложив письмо. – Полмиллиона фунтов! Неплохой куш. Да еще к двадцать пятому марта! Значит, осталось всего десять дней.

– Вот именно! – мрачно подтвердил Холмс.

– Как продвигается ваше расследование?

– Не очень хорошо, хотя и есть кое-какие успехи. Полагаю, вы заметили некоторые красноречивые особенности этого письма?

– Вы имеете в виду отсутствие штемпеля на конверте?

– Да, верно. Я вернусь к этому позже, когда вкратце расскажу о том, что нам удалось узнать о негодяе, который называет себя Дудочником-Крысоловом. Но сейчас я имел в виду характер и происхождение этого человека. Я убежден, что он не англичанин, хотя и превосходно владеет языком. Однако заметьте выражение «я вступлю с Вами в связь», употребленное вместо «свяжусь», а также название «Лондонская Таймс». Ни один англичанин так не сказал бы.

Кроме того, хотя язык и почерк выдают простого клерка, это человек большого ума. Вы, конечно, заметили выбранный им псевдоним, который предполагает язвительное чувство юмора. Я полагаю, что он давно затаил злобу на британское правительство. Впрочем, это я также объясню позже более подробно.

Вернемся к недавним делам. Письмо и упаковочную клеть доставили на Даунинг-стрит двадцать пятого февраля. Получив их, премьер-министр немедленно связался с моим братом Майкрофтом.

Как вам известно, Уотсон, Майкрофт пользуется полным доверием правительства в вопросах, касающихся безопасности Соединенного Королевства и любых сверхсекретных государственных дел.

Он, в свою очередь, поставил в известность меня и некого инспектора Анвина из Скотленд-Ярда. Анвин – превосходный человек, умный, дельный и абсолютно надежный. Он собрал маленькую группу офицеров полиции, в контакте с которыми я работаю.

Пока что мы занимались несколькими линиями расследования, которые представлялись нам перспективными, но, к сожалению, дали очень мало. Позвольте коротко рассказать вам основное.

Люди Анвина нашли посыльного, который доставил упаковочную клеть и письмо на Даунинг-стрит. Отправления эти были переданы в контору фирмы в Холборне человеком, которого нам описал клерк: невысокого роста, с рыжеватыми волосами, прилично одет и носит очки в стальной оправе. Внешность настолько заурядная, что клерк не обратил бы на него внимания, если бы не адрес, по которому нужно было доставить посылку.

Поскольку отправитель говорил с иностранным акцентом, я не сомневаюсь, что это был сам Дудочник. Он расплатился наличными и не оставил адреса.

Что касается самой крысы, то тут у нас несколько больше сведений. Ее осмотрел зоолог, который определил, что она принадлежит к виду Rhizomys sumatrensis и, как показывает название, водится на острове Суматра[55], в Юго-Восточной Азии, где известна как большая бамбуковая крыса.

Хотя это самая крупная из рода бамбуковых крыс, Rhizomys, обычно она не достигает таких гигантских размеров, как экземпляр в стеклянном резервуаре. На воле этот грызун обитает в обширных норах и считается исключительно злобным и кусачим. Кроме того, продолжительность жизни его составляет до четырех лет.

Это навело нас на мысль навести справки относительно прибывших из Юго-Восточной Азии судов, которые заходили недавно в лондонские доки, и мы обнаружили одно подходящее.

На борту этого грузового судна было несколько пассажиров, в том числе мужчина с рыжеватыми волосами, в очках, который назвался ван Брейгелем. Он взошел на борт судна в Паданге, имея при себе личные вещи и, что важно для нашего расследования, несколько металлических упаковочных клетей с сетками по бокам, в которых, судя по всему, находилась какая-то живность.

Ван Брейгель настаивал на том, чтобы клети поместили в такую часть трюма, где он имел бы к ним доступ: ему нужно кормить существа, находящиеся в клетях. Я уверен, что это были те самые крысы, которых он угрожает выпустить в канализацию.

К сожалению, пока мы наводили справки, разгрузка уже закончилась и судно, приняв на борт новый груз, отправилось в обратное плавание. Таким образом, нам не удалось пообщаться с капитаном.

Однако мы еще кое-что узнали от портовых чиновников. Когда нужно было разгружать судно, в подъемном механизме обнаружилась неисправность. Поскольку клети были слишком громоздкими, чтобы вытаскивать их из трюма вручную, решено было оставить их на месте до тех пор, пока не освободится портовый инженер, который займется ремонтом.

Узнав об этом, ван Брейгель очень рассердился и заявил, что его груз может погибнуть, если еще какое-то время останется на судне. Он настоял на том, чтобы немедленно послали за инженером из частной фирмы и починили механизм без дальнейших проволочек.

Вот так получилось, что в доки прибыл мистер Додд из фирмы, располагающейся на улице Олд-Джюри, чтобы устранить неисправность в механизме, и наконец клети были подняты из трюма.

Я побеседовал с мистером Доддом, у которого были все основания запомнить ван Брейгеля. Сославшись на то, что он недавно прибыл в страну и не успел открыть счет в банке, а наличных у него при себе недостаточно, ван Брейгель попросил прислать счет на его адрес в Хартфордшире – фальшивый, как выяснилось в дальнейшем.

К счастью для нас, мистер Додд сразу же заподозрил клиента и проследил за тем, как клети грузили в большой крытый фургон. На повозке не было ни адреса, ни названия фирмы. Правил им коренастый смуглый мужчина. Так мы узнали, что у ван Брейгеля, нашего Дудочника-Крысолова, есть сообщник.

Мистер Додд также видел, как ван Брейгель садится в кэб с большим чемоданом, который явно не хочет доверить вознице фургона, и слышал, как он велел кэбмену везти его на вокзал Чаринг-Кросс.

Это также насторожило мистера Додда, поскольку поезда на Хартфордшир отправляются с вокзала Сент-Панкрас.

Короче говоря, Анвин со своими людьми и я навели справки на вокзале Чаринг-Кросс и выяснили, что подозреваемый сел на поезд, отходящий в пять пятнадцать и следующий до Чатема.

И снова нежелание расставаться с деньгами сослужило ему плохую службу. Носильщик на Чаринг-Кросс, который подносил его чемодан к поезду, запомнил этого скупердяя из-за мизерных чаевых, которые тот ему дал.

В ходе дальнейших расспросов на каждой станции той линии, где останавливался поезд, следуя до Чатема, было установлено, что ван Брейгель сошел в Уэллерби. Там он опять же мало заплатил другому носильщику, который доставил его чемодан в ближайшую гостиницу, «Молтби армз».

Здесь наш подозреваемый пообедал, и его запомнил официант, недовольный тем, что мало получил на чай. Он сообщил, что за прижимистым клиентом заехал смуглый субъект – я убежден, тот самый, который правил фургоном. Правда, на этот раз он сидел в двуколке. Подозрительная парочка отбыла вместе.

Именно здесь мы потеряли их след. И чтобы взять его снова, нам понадобится ваша помощь, Уотсон.

Все это случилось пять дней назад, и с тех пор ни инспектор Анвин, ни его помощники, ни я не смогли выйти на ван Брейгеля и его сообщника. Никто в Уэллерби ничего о них не знает.

Вероятно, они заняты разведением кошмарных тварей, подобных крысе в стеклянном резервуаре, так как в письме говорится о нескольких дюжинах этих созданий. Следовательно, им нужно какое-то пристанище – по-видимому, в сельской местности, где можно заниматься таким делом, не вызывая подозрений у соседей. Но где именно? Вот главный вопрос.

Это место может находиться где угодно в радиусе десяти миль от Уэллерби, а возможно, и дальше. Не исключено, что понадобятся недели, а то и месяцы, чтобы прочесать такой большой район, осмотреть каждую ферму, – а у нас есть всего несколько дней.

Буду с вами откровенен: мы с Анвином зашли в тупик. Вот почему, мой дорогой друг, я посвятил вас в это дело теперь, когда ваше здоровье улучшилось. Если вы готовы хотя бы внимательно выслушивать мои соображения, быть может, у меня в голове прояснится.

– Вы наводили справки у агентов по недвижимости? – осведомился я. Меня очень встревожила не только серьезность ситуации, но также явная усталость и уныние моего старого друга. – Если этот человек, этот Дудочник-Крысолов, совсем недавно прибыл в нашу страну, то, возможно, он купил или снял какой-то дом…

– Да-да! – нетерпеливо перебил меня Холмс. – Это была первая мысль, которая пришла мне в голову. Мы справились обо всех домах, которые были проданы или сданы за последние десять лет, и побывали в каждом, но ни один не оказался тем, который мы разыскиваем. У Дудочника или у его возницы есть собственный дом, который они сейчас используют, либо они договорились об аренде конфиденциально.

Я помолчал несколько минут, размышляя над этой проблемой. Поскольку одно мое предложение так резко отвергли, мне не хотелось выдвигать другие, хорошенько их не обдумав.

Между тем Холмс поднялся на ноги и принялся беспокойно расхаживать по комнате.

Тут мне в голову пришла одна идея, и я невольно высказал ее вслух.

– Солома! – воскликнул я.

Холмс замер на месте и повернулся ко мне с удивленным видом.

– Солома? О чем это вы говорите, Уотсон? Единственные соломинки в этом деле – те, за которые так отчаянно цепляемся мы с Анвином.

– Нет, Холмс, не соломинки, а солома. Раз Дудочник и его сообщник разводят крыс, им нужна подстилка, причем в больших количествах. Если только у них нет собственных запасов, что вряд ли, они должны покупать солому у какого-нибудь местного фермера или торговца.

– Мой дорогой друг! – вскричал Холмс, бросаясь ко мне, чтобы пожать руку. – Думаю, вы нашли ответ. Солома! Ну конечно! И как это вас осенило? Идея совершенно блестящая.

– Мальчиком я держал ручных мышек, – скромно пояснил я. – Помню, как регулярно покупал им сено для подстилки.

– Ручные мышки? Какое открытие! Я знаю вас много лет, но понятия не имел о такой очаровательной подробности из вашего детства.

За одно мгновение он изменился, сбросив усталость, как старую одежду, и предстал передо мной обновленным. Он вновь был полон энергии и воодушевления.

Взяв шляпу и трость, Холмс объявил:

– Я сейчас выйду и куплю все кентские газеты. Солома! Это просто гениально!

С этими словами он удалился, и на лестнице послышались его упругие шаги.

* * *

Через четверть часа Холмс вернулся, с торжествующим видом размахивая двумя газетами.

– Полагаю, нашему невезению приходит конец, Уотсон. Мне удалось приобрести «Уэллерби газетт» и «Уэллерби кроникл». Вот, мой друг, – он бросил мне газету, – возьмите «Кроникл» и просмотрите все объявления. И, памятуя о том, как неохотно ван Брейгель расстается с деньгами, я предлагаю искать торговца, у которого самая дешевая солома на рынке.

Воцарилась тишина, нарушаемая только шуршанием газетных страниц, которые мы листали.

Объявление отыскал Холмс.

– Послушайте! – воскликнул он. – «Выгодная сделка. Сено, солома, навоз будут продаваться по все более низким ценам, пока не истощатся запасы». Думаю, мы нашли!

– Там есть адрес?

– Да. Армитидж, ферма Блоссом, Лоуэр-Багнелл. Я знаю эту деревню. Проезжал через нее, когда мы с Анвином наводили справки. Пакуйте вещи, Уотсон! Мы выезжаем немедленно. И не забудьте захватить ваш армейский револьвер. Он может нам пригодиться.

Наэлектризованный энергией Холмса, я торопливо побросал вещи в саквояж, включая револьвер, и через десять минут мы уже ехали на вокзал Чаринг-Кросс. По дороге мы ненадолго остановились у почты, и Холмс послал телеграмму инспектору Анвину, занятому расследованием в Лондоне, чтобы сообщить о нашем отъезде.

Только когда мы сидели в поезде, следовавшем в Уэллерби, у меня появилась возможность задать вопрос, который преследовал меня с тех самых пор, как я увидел ужасную крысу в резервуаре.

– Скажите, Холмс, – начал я, – как удалось Дудочнику получить такое чудовищное существо? Это причуда Природы? Или же продукт какого-то дьявольского научного эксперимента?

– Я убежден, что дьявольское сочетание того и другого, – ответил Холмс. Лицо его стало серьезным. – Несомненно, вы слышали о Дарвине?[56] С тех пор как в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году вышла из печати его книга о происхождении видов, наши идеи об эволюции были поставлены с ног на голову. Она так переполошила Англиканскую церковь, что пыль до сих пор не улеглась.

И тем не менее есть все основания верить, что именно путем естественного отбора в животном царстве – к которому мы должны причислить и себя, Уотсон, – следующим поколениям передаются свойства, которые способствуют их выживанию.

А знакома ли вам фамилия Мендель?[57] Это австрийский монах, который, занимаясь ботаникой, провел в шестидесятых годах девятнадцатого века ряд экспериментов по перекрестному опылению гороха и вывел законы передачи наследственных признаков.

В тысяча восемьсот шестьдесят шестом году Мендель опубликовал результаты своих исследований в статье под названием «Versuche über Pflanzen-Hybriden», или «Опыты по гибридизации растений», на которую я случайно наткнулся несколько лет назад в библиотеке Британского музея.

Если применить открытие Менделя не к гороху, а к млекопитающим, причем в сочетании с теорией Дарвина о естественном отборе, то начинаешь понимать, как это работает в отношении такого животного, как большая бамбуковая крыса.

Она может производить потомство каждые двадцать два дня, и в каждом помете у нее бывает до пяти детенышей. Если особо крупного самца бамбуковой крысы скрестить с такой же крупной самкой, то потомство будет крупнее обычного. Если затем отобрать и скрестить самых крупных особей из их потомства, то следующее поколение будет еще крупнее. И так можно продолжать до тех пор, пока в конце концов не появится крыса, в несколько раз крупнее своих прародителей. Она также будет менее избирательна в еде, нежели крысы, живущие на воле. Обычно, как следует из их названия, эти животные питаются в основном бамбуком, хотя едят и овощи.

Я считаю, что именно так действовал ван Брейгель. Путем тщательного отбора он создал новую породу Rhizomys sumatrensis. Пока что мы видели только одного ее мертвого представителя. Я содрогаюсь при мысли о том, каковы живые особи. Если этих тварей выпустят в канализацию нескольких крупных городов, это повлечет за собой последствия, которые не поддаются описанию. Англия будет кишеть ими, и один только Бог знает, какую эпидемию они вызовут. Подумайте о панике, которую они посеют!

Когда я думаю о будущем, старина, мне рисуется весьма тревожная перспектива. Подобные научные теории способны помочь человечеству в борьбе с наследственными болезнями или в селекции особо урожайных сортов, позволяющих накормить растущее население, но могут и наделать бед, если попадут не в те руки. Они несут в себе угрозу изменения самой материи и размножения того зла, которое является бичом для нашей планеты.

– Я не совсем вас понимаю, Холмс, – сказал я.

– Мой дорогой друг, подумайте о тифе! Или холере! Или бубонной чуме! Если какому-то безумному биологу взбредет в голову вывести особенно опасную форму любой из этих инфекций и распространить ее среди населения, результаты будут катастрофическими. Он смог бы шантажировать не одну только Британию, как наш противник, но весь мир!

По моему мнению, Дудочник имеет зуб на наше правительство. Суматра принадлежит голландцам[58]. Почему он адресует свои угрозы не им? Это было бы логично. Так нет, он выбрал мишенью нашу страну. Если когда-нибудь удастся завершить это дело, мы узнаем причину его неприязни.

– Значит, вы думаете, Холмс, что нам в конце концов удастся раскрыть это дело?

– Мы должны, мой дорогой Уотсон, – серьезно произнес он. – Если мы этого не сделаем, невозможно даже представить себе, каковы будут последствия.

Остальную часть путешествия мы проделали в молчании, и каждый из нас погрузился в размышления об ужасной перспективе.

По прибытии в Уэллерби мы взяли на станции двухколесный экипаж и отправились в Лоуэр-Багнелл, живописную деревню в пяти милях от этого небольшого городка. К счастью, там был трактир «Дарли моу», и мы решили в нем остановиться. Сняв номер на две ночи и оставив там багаж, мы наняли рессорную двуколку трактирщика и немедленно выехали на ферму Блоссом, находившуюся в двух милях от деревни. Холмс правил.

Когда мы с грохотом въехали во двор фермы и остановились, он соскочил на землю и обратился к хозяину, вышедшему из амбара к нам навстречу. Этот дородный краснолицый человек с проницательным взглядом, как видно, был скуп на слова и молча смотрел на приближавшегося Холмса.

Мой друг, который заранее заготовил историю для поставщика соломы, объяснил, что мы ищем знакомых, у которых как будто имеется ферма где-то поблизости. Один из них маленького роста, рыжеволосый, в очках, другой же – коренастый и смуглый. Не слыхал ли мистер Армитидж о них чего-нибудь?

– Вы, небось, лондонцы? – спросил Армитидж, окидывая нас с головы до ног подозрительным взглядом. Сельским жителям свойственно недоверчивое отношение к незнакомцам.

– Да.

– Остановились где-то здесь?

– В Лоуэр-Багнелле.

– И надолго?

– На два дня.

– А-а!.. – сказал Армитидж и умолк.

Я видел, что Холмса раздражает эта тягучая беседа, но он сдержался и продолжил:

– Мне необходимо найти этих людей по личным причинам. Если у вас есть какие-нибудь сведения о них, мистер Армитидж, я с радостью позабочусь о том, чтобы вы не зря потеряли время.

Фермер сразу же сделался более разговорчивым.

– Да, я знаю одного из них, – сообщил он. – Который смуглый. Частенько ездит сюда за соломой. Ну, там, за молоком и яйцами. – Он многозначительно подмигнул Холмсу. – Задолжал вам денег, верно? – Получив от Холмса подтверждение, Армитидж усмехнулся с торжествующим видом: – Так я и думал. Хотел всучить мне чек. Ну уж дудки! Я сказал: нет денег – нет и товара. Так что он сначала платит мне все до пенни, а уж потом я позволяю ему загружать фургон.

– Вы знаете, где он живет? – осведомился Холмс.

Армитидж снова умолк, и взгляд его сделался тупым. Однако, как только Холмс извлек из кармана полкроны, трактирщик вновь обрел дар речи, напоминая механическое пианино, которое приводят в действие, опуская в прорезь пенни.

– Не могу сказать вам адрес, – ответил он, – но когда он уезжает, то держит путь в ту сторону. – Грязный большой палец указал налево.

– Благодарю вас, – сказал Холмс, пытаясь скрыть разочарование. Ведь за полкроны Армитидж выдал нам весьма скудные сведения. – Вы очень мне помогли. Я был бы признателен, если бы вы не упоминали о нашем разговоре тому человеку.

– Да это и не мое дело, – пожав плечами, заявил Армитидж.

Он подождал – думаю, нарочно, – пока Холмс не влез в двуколку и не взял вожжи, прежде чем добавить:

– Скажу вам кое-что еще. Лошадь-то у него всегда свежая. Стало быть, она проходит от силы две-три мили.

– Сэр, я буду век вам благодарен! – бросил Холмс через плечо, и двуколка тронулась в путь.

Как только мы оказались вне пределов слышимости, он рассмеялся:

– Упрямый старый дьявол, но наблюдательный. Две-три мили к северу отсюда! Это облегчает поиски.

Как показали дальнейшие события, он был слишком оптимистичен. Уже сгущались сумерки, когда наконец мы нашли то место. Нам пришлось провести несколько утомительных часов в расспросах на фермах и истоптать много грязных дворов.

Моя раненная в Афганистане нога причиняла мне значительные неудобства. Наконец Холмс, свернув на узкую дорожку, которая, казалось, никуда не вела, вдруг придержал лошадь.

– Думаю, мы нашли, Уотсон! – произнес он тихо, и глаза его блеснули.

Мы остановились у калитки, за которой лежала изрезанная колеями дорога. В дальнем ее конце мы смутно различили в угасающем свете крышу и трубы дома, частично скрываемые окружающими его деревьями. К воротам была прибита доска с надписью белыми облупившимися буквами: «Ферма Бедлоуз».

– Но почему именно эта? – спросил я.

На мой взгляд, она ничем не отличалась от других ферм, мимо которых мы проезжали и которые сразу же забраковал Холмс.

– Посмотрите на тяжелую цепь и висячий замок на калитке – оба они новые, – пояснил Холмс. – Заметьте также, что к изгороди пристали свежие соломинки. Я убежден, что мы нашли логово Дудочника. Сегодня уже слишком поздно для того, чтобы что-то разведать, но мы вернемся сюда завтра на рассвете.

* * *

Холмс сдержал слово. На следующее утро он, уже одетый, разбудил меня в шесть часов. Позавтракав хлебом с беконом, без четверти семь мы снова пустились в путь в двуколке. На шее у Холмса висел на ремне его полевой бинокль, а у меня в кармане был мой армейский револьвер.

Мы осторожно приблизились к ферме Бедлоуз пешком, спрятав двуколку в маленькой рощице примерно в полумиле от цели нашего путешествия, чтобы ее не было видно с тропинки. Оттуда мы направились через поля кружным путем, который в конце концов привел нас на луг, раскинувшийся на склоне холма. С этой возвышенности открывался хороший обзор.

Благодаря выгодной позиции мы смогли, спрятавшись за изгородью, рассмотреть ферму, которую лишь мельком видели накануне.

Дом был убогим кирпичным строением с крытой шифером крышей. Создавалось впечатление, что он нежилой, хотя дым из одной трубы выдавал, что там кто-то есть.

Напротив дома стоял длинный низкий амбар, закрытая дверь которого была выкрашена черной краской. Рядом находилась большая собачья будка.

Мне удалось рассмотреть эти детали в бинокль Холмса, который он одолжил мне после того, как сам все изучил. Но едва я навел его на будку и ее обитателя, огромного мастифа, как мой друг дернул меня за рукав и попросил вернуть бинокль.

Даже на таком расстоянии он благодаря острому зрению уловил какое-то движение во дворе.

Молча понаблюдав за фермой несколько минут, Холмс тихо произнес:

– Двое мужчин вошли в амбар. Это те, кого мы ищем, Уотсон. Они соответствуют описанию Дудочника и его сообщника. Пока они в амбаре, предлагаю удалиться, а то наше присутствие может быть замечено. Я также должен без промедления предупредить инспектора Анвина и его людей.

Мы вернулись тем же маршрутом, которым прибыли, и, усевшись в двуколку, немедленно выехали в Уэллерби. Оттуда Холмс послал телеграмму инспектору Анвину в Лондон.

Это было длинное сообщение, и пока мой друг писал, я читал текст через его плечо. Вот что там говорилось:

Охота на Дудочника-Крысолова назначена на сегодня Тчк Встретим Вас и Ваших друзей в Уэллерби с поезда 4:27 с Чаринг-Кросс Тчк Захватите леску Тчк Холмс

– Леску, Холмс? Для чего это она вам понадобилась?

– Вы узнаете это сегодня вечером, Уотсон, – пообещал он с загадочной улыбкой.

II

Инспектор Анвин не меньше моего был озадачен просьбой Холмса о леске, хотя и выполнил ее. Когда мы встретили его с коллегами на станции в Уэллерби, он вынул леску из кармана.

– Правда, я ума не приложу, для чего она вам нужна, мистер Холмс, – признался этот круглолицый жизнерадостный человек плотного сложения.

Соответственно случаю инспектор был одет в твид, как и его офицеры. У двоих из них имелись при себе большие кожаные чехлы, в которых, как я узнал позже, находились винтовки.

Однако, как и мне, Холмс ничего не объяснил им насчет лески. Он лишь заметил:

– Она нам пригодится.

В ожидании Анвина и его людей мы с Холмсом отобедали в «Молтби армз». Оставив меня в этом трактире, чтобы дать отдых ноге, очень меня беспокоившей, он отправился по какому-то таинственному делу. Когда мой друг вернулся, карманы его оттопыривались: в них были свертки, содержимое которых он оставил в тайне.

Встретив с поезда Анвина и его коллег, мы снова отправились в «Молтби армз». Во время ужина за угловым столиком, где нас не могли услышать другие посетители, Холмс поведал полицейским о расследовании, которое привело нас в Лоуэр-Багнелл, а затем и к тайному убежищу Дудочника-Крысолова на ферме Бедлоуз.

Вырвав страницу из блокнота, он быстро набросал план фермы, отметив на нем дома и надворные строения, а также окружающие их деревья и кусты, за которыми мы могли бы укрыться. Я, признаться, не заметил их, но Холмс, с его удивительной памятью, не упустил ни одной мелочи и сейчас изобразил все очень точно.

Мы тихо обсуждали, как лучше взяться за дело, и к тому времени, когда подали кофе, у нас был готов план и каждый знал, какую роль должен в нем сыграть.

Мы выехали в половине десятого: Холмс и я – в двуколке, Анвин со своими людьми – в экипаже трактирщика, с которым Холмс договорился заранее.

Ночь была прохладная, луна на ущербе, но света ее хватало, чтобы мы могли всё видеть достаточно ясно. Однако я от души надеялся, что наши передвижения не будут замечены врагами.

Должен признаться, что сердце мое бешено колотилось в предвкушении схватки. Мы с Холмсом оба молчали. Я вспоминал вторую афганскую кампанию и битву при Майванде, в преддверии которой испытывал такой же страх и волнение. Тревожное ожидание даже притупило боль в ноге, которая днем причиняла мне изрядные неудобства: мускулы устали, и не помог даже отдых.

Мы оставили двуколку и экипаж в той же самой роще, но выбрали не тот путь, которым шли с Холмсом утром. Он привел нас в маленький заброшенный сад позади фермы. Там было много деревьев, за которыми мы могли укрыться. Оттуда нашему взгляду открывались дом и надворные строения. Хотя амбар был погружен в темноту, в одном из окон дома, на нижнем этаже, мерцал желтый свет керосиновой лампы.

Остановившись по сигналу Холмса, мы с любопытством следили за тем, как он вынимает из кармана несколько маленьких пакетов и выкладывает их содержимое на землю. Тут были кусок отличной говяжьей вырезки, перочинный нож, моток тонкой бечевки и два маленьких пузырька с жидкостью.

Используя плоский камень вместо кухонной доски, Холмс отрезал длинный тонкий кусок мяса, который щедро обрызгал жидкостью из пузырьков. В ночном воздухе я уловил запахи аниса и хлоралгидрата, которые ни с чем не спутаешь. Потом, скатав кусок мяса в подобие рулета, он перевязал его бечевкой и закрепил на конце лески.

– Приманка, – прошептал он, возбужденно поблескивая глазами.

Затем, держа в одной руке леску, свернутую так, что конец с приманкой свободно болтался, он, низко пригибаясь, направился один к фермерскому дому. Мы ждали, затаившись за деревьями.

Стояла мертвая тишина, так что малейший звук, нарушивший ее, казался оглушительным. Я слышал, как ночной ветерок колышет ветви над моей головой и как журчит вода, хотя мне было известно, что ближайший ручей отделен от нас двумя полями. Даже биение моего сердца казалось барабанным боем.

Холмс бесшумно двигался по траве – темный силуэт, почти невидимый на фоне густой листвы и строений фермы Бедлоуз, которая неясно вырисовывалась во мраке.

Когда он добрался до низкой изгороди, отделявшей сад от двора, я увидел, как он остановился и медленно выпрямился.

Не могу сказать, что именно потревожило собаку – это его движение или тихий звук, которого мы не услышали. Внезапно загремела цепь (это звяканье показалось мне громче канонады), и грозное рычание донеслось до нас, как рокот приближающейся грозы.

Помню, как я в отчаянии подумал, что все пропало. В любой момент мы можем услышать, как открывается дверь дома и из него выбегают ван Брейгель со своим сообщником. Мы вынуждены будем выбраться на открытое место и сойтись с ними в отчаянной схватке. Хотя численный перевес на нашей стороне, у противника есть преимущество: наши враги знают местность и могут укрыться в доме и надворных строениях.

Нечто подобное случалось в Афганистане, и я, как помощник полкового врача, слишком хорошо знал ужасающие последствия подобного боя.

Но в то время, как эти мысли роились в моем мозгу, до меня вдруг дошло, что кругом царит тишина. Казалось, будто замерло всякое движение – даже шелест ветерка в деревьях и журчание дальнего ручья.

Фигура Холмса тоже была неподвижна. Теперь он стоял выпрямившись, и его правая рука была поднята над головой. И вдруг эта рука пришла в движение: размахнувшись, Холмс бросил какой-то темный предмет, с глухим стуком упавший на землю.

Снова звякнула цепь, на этот раз негромко, как будто большой мастиф отошел на пару шагов от будки. Затем в ночном воздухе до нас ясно донеслось жадное чавканье.

Приманку проглотили.

Затаив дыхание, мы подождали еще несколько минут. Наконец высокий силуэт Холмса снова исчез из виду, и мы услышали шуршание травы. Пригнувшись, он шел к нам.

– Удачный бросок, – радостно объявил он шепотом. – Мясо со снотворным упало почти к ногам животного, и оно сразу же его проглотило. Ни одна собака не может устоять против запаха аниса. Теперь вы понимаете, инспектор, почему я попросил вас о леске? Все остальное я мог достать в городке. – Он взглянул на карманные часы. – Мы подождем еще пять минут, чтобы снотворное подействовало, а потом начнем.

– Холмс, – спросил я тихо, удивленный неувязкой в его словах, – как же вам удалось раздобыть хлоралгидрат без рецепта врача?

Он издал негромкий смешок.

– Я должен повиниться, Уотсон. Не так давно я взял у вас рецептурный бланк – так, на всякий случай, – и с тех пор носил в кармане. Подделать вашу подпись легко, поскольку у вас такой скверный почерк, что сошли бы любые каракули[59]. Но я знал, что вы не стали бы возражать, если он взят для хорошего дела.

– Ну конечно, Холмс, – ответил я. А что еще я мог сказать в данных обстоятельствах?

Пока мы таким образом беседовали, свет на первом этаже дома погас и наверху зажглись две лампы, сиявшие в темноте, как два желтых глаза. По-видимому, обитатели фермы Бедлоуз собирались отойти ко сну.

Холмс поднялся на ноги. Пора было идти.

Прячась за деревьями, мы бесшумно двигались по траве. Пришлось низко пригибаться, чтобы нас не было видно на фоне ночного неба, если ван Брейгель или его сообщник случайно выглянут из окна наверху. Таким образом мы добрались до низкой изгороди, отделявшей сад от двора фермы. Здесь мы остановились, чтобы оценить ситуацию вблизи.

В доме, находившемся слева от нас, было тихо. В окнах фасада горели лампы. Напротив него находился амбар с будкой, стоявшей на страже возле его закрытых дверей. Огромный мастиф растянулся на булыжниках двора в таком глубоком сне, что ни один мускул его массивного тела не дернулся, когда мы перелезли через изгородь и начали осторожно приближаться.

Было условлено, что мы окружим здание, руководствуясь планом Холмса и пользуясь любым укрытием, которое предоставляли деревья и надворные строения. Взмахом руки инспектор Анвин подал нам знак занять оговоренные заранее позиции. Двое его людей крадучись обогнули дом, чтобы караулить черный ход, в то время как остальные бесшумно, как тени, проскользнули в укромные места. Я спрятался за большой бочкой для дождевой воды; рядом затаился Холмс, укрывшись за поленницей.

Вынув револьвер, я бросил взгляд на моего друга. Его худая фигура была едва различима в темноте. Каждый мускул напрягся, как у тигра, готовящегося к прыжку.

Вскоре раздался сигнал.

Это был громкий стук: инспектор Анвин запустил камнем в парадную дверь дома. И сразу же мы услышали его голос, зазвеневший на весь двор.

– Ван Брейгель! – кричал он. – Вы меня слышите? Сдавайтесь. Мы офицеры полиции, при нас оружие, дом окружен. Если вы и ваш сообщник выйдете с поднятыми руками, вам не причинят зла. Даю слово.

В ответ с треском распахнулось окно на верхнем этаже, и на фоне освещенной комнаты появилась голова мужчины. Блеснули стекла очков, и я предположил, что это ван Брейгель.

– Сдаваться? Никогда! – с вызовом проорал он хриплым голосом, в котором звучали все оттенки безумия. – Вам придется прийти за мной, мистер английский полисмен. Но, черт возьми, я захвачу на тот свет вас и несколько ваших людей!

С этими словами он вскинул к плечу ружье и, прицелившись, несколько раз выстрелил в темноту.

Держа палец на курке своего револьвера, я увидел вспышки и услышал свист пуль. Одна из них пролетела (слава Богу, никого не задев) над поленницей, за которой прятался Холмс, и попала в стену амбара.

Я с трудом сдерживался, чтобы не открыть огонь. Покрепче перехватив револьвер, я впился взглядом в этого человека. Его силуэт четко вырисовывался в освещенном окне, и я мог попасть в него так же легко, как в мишень в тире. Инстинкт побуждал меня спустить курок, но я воздержался.

Если армейский опыт и научил меня чему-то, так это не действовать опрометчиво, а повиноваться приказам старшего по званию, в данном случае инспектора Анвина. Ведь он специально распорядился, чтобы никто не открывал огонь без его разрешения.

Итак, я не стал стрелять, и, как оказалось, правильно сделал: то, что вскоре случилось, решило дело и без нашего вмешательства.

В окне появилась вторая фигура. Судя по широким плечам, это мог быть только сообщник ван Брейгеля – тот самый человек, который правил фургоном и покупал солому на ферме Армитиджа.

Между сообщниками завязалась бурная ссора, о предмете которой мы могли только догадываться по их сердитым жестам и случайным обрывкам фраз, долетавших до нас.

Компаньон ван Брейгеля, по-видимому, уговаривал его отойти от окна. Он тащил подельника за руку, одновременно пытаясь отобрать у него ружье.

Я услышал возглас этого человека:

– Сдавайся! Это безнадежно!

Выстрелило ружье случайно или на курок нажали намеренно, невозможно было определить из укрытия.

Все, что мы увидели и услышали, это вспышку и звук выстрела, за которым последовал страшный крик, и широкоплечий мужчина упал, скрывшись из виду.

Затем в окне появился ван Брейгель. Клянусь, он усмехался! Правда, впоследствии Холмс утверждал, что это всего лишь моя фантазия и что я не мог на таком расстоянии различить выражение лица Дудочника. Однако невозможно было ошибиться относительно его последнего вызывающего жеста, когда он небрежно швырнул во двор пустую патронную сумку. Затем ван Брейгель отошел от окна, и прозвучал последний выстрел.

Последовала мертвая тишина, чуть ли не оглушившая нас после выстрелов и криков, которые ей предшествовали.

Через несколько минут ее нарушил инспектор Анвин, который поднялся на ноги и призвал нас выйти из укрытия. Только тогда я разжал пальцы, вцепившиеся в револьвер, и почувствовал, что у меня болит ладонь.

Распахнув парадную дверь, мы ворвались в дом и нашли два тела в одной из спален. Ван Брейгель лежал под окном; голову его разнесло пулей. Черты Дудочника невозможно было опознать, хотя разбитые очки в стальной оправе, лежавшие рядом с трупом, свидетельствовали о том, что это он. Его компаньон вытянулся на полу неподалеку. На груди, над сердцем, зияла большая рана.

Мне не составило труда констатировать смерть обоих.

Инспектор Анвин, заложив руки за спину, стоял, глядя на тела. Его круглое румяное лицо выражало отвращение и разочарование.

– Да, джентльмены, – обратился он ко всем нам, – не такого конца я ожидал. Я надеялся арестовать эту парочку. Однако нет смысла расстраиваться по этому поводу. Как говорится, слезами горю не поможешь.

– Вы сообщите местной полиции? – осведомился Холмс. – Как вы преподнесете им это дело?

– В основном я буду придерживаться истории, которую мы заготовили. Только изменю конец, – бодрым тоном ответил Анвин. – Я с моими людьми выслеживал этих негодяев последние несколько недель из-за вооруженного налета на почту в Мэрилебоне. Мы шли по следу до этого тайного убежища, где обнаружили их трупы. Какой вариант вы предлагаете, мистер Холмс? – добавил он, подмигнув. – Ссора из-за дележа добычи? Разборки между грабителями? Думаю, это вполне объяснит их смерть. Однако, перед тем как я пошлю одного из моих людей в полицейский участок Уэллерби, нам нужно закончить одно дело в амбаре.

Он взял со стола керосиновую лампу и стал первым спускаться по лестнице. Выйдя во двор, инспектор направился к амбару и отворил двойные двери. Мы последовали за ним внутрь.

Даже теперь, по прошествии немалого времени, мне тяжело вспоминать эту сцену, а тем более описывать ее.

Амбар был старый, с земляным полом и пыльными гирляндами давно копившейся паутины, свисавшей с потолочных балок.

Но прежде чем мои глаза привыкли к тусклому желтому свету лампы и стали различать детали, меня поразили два ужасных ощущения.

Первое – это запах. Затхлый дух земли и старой древесины, из которой был построен амбар, смешивался со сладковатым ароматом соломы и перекрывающей все кошмарной вонью гниющей пищи и крысиного помета. У меня запершило в горле.

Но еще ужаснее запаха был шум. Что-то скреблось, шуршало, пищало, и звук этот рос и набирал дьявольскую силу. Он раздавался со всех сторон и так оглушил нас, что мы не слышали даже собственных шагов.

Когда Анвин, подкрутил колесико, чтобы лампа светила ярче, мы увидели тот ужас, который до этой минуты только обоняли и слышали.

Вдоль стен амбара стояло несколько дюжин стальных клеток с прочной металлической сеткой по бокам. В каждой было полдюжины крыс такого же размера и окраса, как та, которую я видел в стеклянном резервуаре в спальне Холмса.

Но если мертвый экземпляр был ужасен, то живые твари оказались гораздо более чудовищными. Потревоженные светом и нашим присутствием, они суетились в клетках, тычась злобными мордами в сетку и обнажая острые оранжевые зубы. Их чешуйчатые хвосты беспокойно шуршали в соломе, а маленькие глазки свирепо сверкали при свете лампы.

Холмс, прижавший носовой платок к носу и рту, повернулся к нам.

– Я сомневаюсь, – сказал он, – что самый сильный яд, даже если бы он у нас был, способен их уничтожить. Но этих тварей нужно истребить, всех до одной. Если только две сбегут, они начнут размножаться на воле. И одному Богу известно, каковы будут последствия. Вы готовы применить ваши ружья?

Я пропущу без комментариев следующие полчаса. Скажу лишь, что после того, как мы сняли с клеток крышки, шум и вонь, исходившие от гигантских крыс, были перекрыты звуками выстрелов и пороховой гарью.

Когда все было кончено, мы устроили во дворе костер из их тел. Прежде чем его поджечь, мы покрыли их соломой и щедро полили керосином.

Когда мы стояли, наблюдая, как взмывают языки пламени, Холмс тихо обратился ко мне:

– Уотсон, вы можете одолжить мне ваш револьвер?

Я передал ему оружие, и он молча удалился. Только услышав одиночный выстрел, я понял, куда он пошел.

– Мастиф? – спросил я, когда минуту спустя он вернулся так же молча, как и ушел.

– Как и все остальные обитатели этого ужасного места, он был такой злобный, что его не удалось бы приручить, – сказал он.

Мы с Холмсом не присутствовали при том, как из дома выносили тела ван Брейгеля и его сообщника. Перед этим инспектор Анвин со своими людьми обыскал ферму и предал огню все бумаги, имеющие отношение к научным экспериментам Дудочника-Крысолова. Исключение составило содержимое чемодана, который ван Брейгель предпочел держать при себе во время путешествия из Лондона. Благодаря этому чемодану и скудным чаевым, полученным носильщиками, которые его перетаскивали, Холмсу удалось выследить преступника.

Было признано разумным, чтобы мы с Холмсом удалились с места действия до прибытия полиции из Уэллерби.

Каким был финал, мы узнали неделей позже, когда по возвращении в Лондон обедали с премьер-министром и Майкрофтом в «Карлтоне».

Майкрофт крайне редко покидал свою квартиру на Пэлл-Мэлл и не обедал нигде, кроме клуба «Диоген», в котором проводил почти все вечера.

На этот раз он сделал исключение, поскольку правила «Диогена» запрещали вести беседы в помещениях клуба, кроме комнаты для гостей. К тому же приглашение в «Карлтон» исходило от премьер-министра, и Майкрофт, правда весьма неохотно, согласился нас туда сопровождать.

Должен признаться, что роскошное убранство отеля произвело на меня впечатление, а вот знакомство с премьером, скорее, разочаровало. Рядом с представительным Майкрофтом он показался мне маленьким и заурядным, со своими аккуратно подстриженными усиками и светлыми глазами, близоруко глядевшими через пенсне в золотой оправе.

Майкрофт был гораздо более импозантной фигурой. Мне вспомнились слова Холмса о том, что благодаря своей исключительной способности запоминать и сопоставлять информацию его брат незаменим для правительства и именно его советы нередко определяют нашу политику. В самом деле, порой Майкрофт и был самим правительством.

Беседу начал он.

– Зная ваши предпочтения, мой дорогой Шерлок и доктор Уотсон, – сказал он, когда официант удалился и мы остались одни, – я подумал, что теперь, когда дело успешно завершено, мне следует проинформировать вас о том, что мы узнали о человеке, называвшем себя ван Брейгелем, и о его сообщнике.

Говоря «мы», я, разумеется, имею в виду правительство ее величества, хотя вся правда известна лишь двум-трем лицам, которые были посвящены в это дело с самого начала.

Сперва о ван Брейгеле. Согласно конфиденциальным сведениям, полученным через голландские власти на Суматре, его настоящее имя – Вильгельм ван Хефлин. Он служил управляющим в кофейной компании, базирующейся в Амстердаме. Родился в Роттердаме. Его мать – англичанка, отец – голландец, морской капитан.

Поскольку в силу своей профессии отец подолгу не бывал дома, ван Хефлина в основном воспитывала мать, жившая в Англии. Вследствие этого он привык считать себя англичанином, несмотря на свою фамилию. Я привожу эти подробности, поскольку они имеют отношение к дальнейшей карьере ван Хефлина.

Именно в детстве, живя в Англии, он познакомился и подружился со своим кузеном Джонасом Бедлоу. Это сын брата его матери, позже ставший сообщником ван Хефлина.

Когда ван Хефлин был еще юн, его отец подал в отставку, и мать увезла мальчика в Голландию. Правда, связи с Англией все еще поддерживались, и ван Хефлин продолжал считать себя британским подданным.

Только окончив школу, он узнал, каково истинное положение вещей, и это явилось для него тяжелым ударом. Поскольку за это время его родители умерли, он вернулся в Англию с намерением поступить на государственную службу.

Ван Хефлин был умным юношей и не сомневался, что его прошение будет принято. Но ему отказали, когда выяснилось, что он голландский, а не британский подданный.

Согласно сведениям, собранным на Суматре, все минувшие годы – а прошло тридцать лет – он лелеял свою обиду и горько сетовал на то, что посчитал предательством со стороны британского правительства.

У меня нет ни малейшего сомнения, что именно отказ принять его на государственную службу заронил в душу ван Хефлина желание отомстить нашей стране. И по той же причине он искал работу на другом конце света, чтобы его разделяло с Британией как можно большее расстояние.

На Суматре карьера ван Хефлина сложилась вполне успешно, он быстро прошел путь от скромного клерка до управляющего кофейной плантацией. Именно тогда он начал проводить опыты с грызунами, которые водятся на Суматре. Это подтверждают личные бумаги ван Хефлина, найденные в его чемодане. Он вел записи, в которых фиксировал даты, численность и вес животных.

Пока ван Хефлин успешно продвигался по служебной лестнице, у его английского кузена Джонаса Бедлоу дела шли из рук вон плохо. После смерти отца он унаследовал фамильную ферму, которая и раньше не приносила особого дохода, а теперь от его бездарного управления и вовсе захирела. Джонас постоянно нуждался в деньгах, и он готов был двумя руками ухватиться за любое предложение своего кузена ван Хефлина, лишь бы поправить дела.

В чемодане были обнаружены письма Бедлоу, из которых совершенно ясно, что, оставив должность управляющего, ван Хефлин сел на судно, отплывающее в Англию. С собой он захватил «опытные экземпляры», как называл страшные плоды своих экспериментов. Бедлоу должен был заранее подготовить ферму к приему ужасных тварей и встречать кузена в порту с крытым фургоном.

Остальное вам уже известно: ван Хефлин послал резервуар с мертвой крысой на Даунинг-стрит, приложив к нему письмо, в котором шантажировал правительство. Чего вы не знаете, так это того, каким образом ван Хефлин рассчитывал получить полмиллиона фунтов, которые потребовал у британского правительства. Это также стало ясно из его личных бумаг.

Дьявольски умная идея, как и весь его план. Деньги следовало перевести на тайный банковский счет в Швейцарии, обозначенный только цифрой. Получив подтверждение перевода через «Таймс», ван Хефлин, в свою очередь, выполнил бы условия сделки. Трупы убитых крыс были бы отправлены на Даунинг-стрит. Ты можешь представить себе ужас, который это бы вызвало, мой дорогой Шерлок? Ведь, по твоим словам, он вывел более десяти дюжин этих кошмарных созданий.

Бедлоу и ван Хефлин собирались продать ферму, как только она будет освобождена от отвратительных жильцов. Затем с фальшивыми документами эта парочка выехала бы в Швейцарию, чтобы наслаждаться там плодами своего зловещего плана.

Несомненно, время от времени они объявлялись бы в Лондоне. Останавливались бы в лучших отелях и обедали в самых дорогих ресторанах, втихомолку посмеиваясь над тем, как ловко перехитрили британское правительство. О такой перспективе лучше не задумываться.

Я знаю, мой дорогой брат, что совершенно бесполезно предлагать тебе знаки официального признания твоих заслуг перед государством, – ты наверняка от них откажешься. Однако, поскольку Анвин и его офицеры повышены по службе, мы считаем, что не можем не отметить ту роль, которую вы с доктором Уотсоном сыграли в этом деле, выследив негодяев. Сэр, вы соблаговолите совершить маленькую церемонию, которую мы подготовили?

Премьер-министр, который молча слушал речь Майкрофта, любезно улыбаясь и время от времени кивая в знак согласия, поднялся на ноги.

– Джентльмены, – произнес он выразительным голосом, не раз завораживавшим членов парламента, – мне доставит большое удовольствие сердечно поблагодарить вас от себя лично, а также от имени правительства ее величества и всей британской нации и преподнести этот маленький знак уважения и признательности. Его сочла уместным некая леди, пожелавшая остаться неизвестной и проявившая живейший интерес к выбору и деталям.

С этими словами он очень тепло пожал руку Холмсу и мне и вручил два пакета, содержавшие «маленький знак признательности». Как выяснилось, это были великолепные карманные часы с цепочкой, на которой висела крошечная платиновая фигурка Дудочника-Крысолова – ее можно было использовать в качестве печатки.

Я ношу свои, только когда официальный случай требует такого роскошного личного украшения. Для тех, кто спрашивает о значении печатки, у меня всегда готов ответ. «Ее дала мне, – говорю я с загадочным видом, – самая очаровательная и милостивая леди, имя которой я, увы, не вправе назвать».

Приложение

Гипотеза о хронологии событий в опубликованных рассказах о Шерлоке Холмсе, основанная на доказательстве, вытекающем из существа дела

Те, кто изучал приключения Шерлока Холмса, знакомы с проблемами датировки некоторых событий, описанных в опубликованных рассказах доктора Джона Ф. Уотсона.

В первую очередь это относится к дате женитьбы доктора Уотсона на мисс Мэри Морстен и хронологии приключений, которые имели место вскоре после свадьбы. В частности, я имею в виду «Пять апельсиновых зернышек» и другие дела, которые, как утверждает доктор Уотсон, Шерлок Холмс расследовал в том же 1887 году, а именно: случай с Обществом нищих-любителей, Камберуэллское дело об отравлении, дело о Парадол-чэмбер, а также гибель британского барка «Софи Андерсон» и приключение Грайс-Патерсонов на острове Юффа.

Совершенно ясно, что в «последние дни сентября» 1887 года, когда развивалась трагическая коллизия, описанная в «Пяти апельсиновых зернышках», доктор Уотсон уже был женат. Вот как он объясняет свое присутствие в прежней квартире: «Моя жена гостила у тетки, и я на несколько дней устроился в нашей старой квартире на Бейкер-стрит».

Однако в повести «Знак четырех», где доктор знакомится с мисс Мэри Морстен и влюбляется в нее, его будущая жена, рассказывая Холмсу о судьбе своего отца, капитана Морстена, приводит дату его исчезновения из гостиницы «Лэнем» в Лондоне. По ее словам, это случилось «3 декабря 1878 года, почти десять лет назад».

Кроме того, она добавляет, что «шесть лет назад, 4 мая 1882 года», в «Таймс» появилось анонимное объявление с просьбой сообщить в этой же газете ее адрес. После того как она это сделала, ей пришла по почте первая из шести ценных жемчужин, которые высылались и в последующие годы.

Далее в той же повести доктор Уотсон утверждает, что в тот день, когда мисс Морстен обратилась за помощью к мистеру Холмсу, «сентябрьским вечером» он вместе с сыщиком сопровождал мисс Морстен на встречу с неизвестным у театра «Лицеум».

Вряд ли требуется математический гений, чтобы сделать вывод, что события «Знака четырех» должны были происходить в сентябре 1888-го либо, самое раннее, 1887 года. Иначе мисс Морстен не стала бы говорить, что события, даты которых она указала Шерлоку Холмсу, случились «почти десять лет назад» и «примерно шесть лет назад».

Однако поскольку доктор Уотсон утверждает (как уже отмечалось), что дело о «Пяти апельсиновых зернышках» расследовалось в «последние дни сентября» 1887 года, когда он уже был женат, то даже самый невнимательный читатель заметит тут путаницу. Причем это относится не только к дате женитьбы доктора Уотсона – неясно также, когда на самом деле имели место упомянутые выше приключения.

Дальнейшие вопросы возникают при внимательном прочтении «Приключений клерка». Хотя там не указана дата, события развиваются через три месяца после того, как доктор Уотсон купил практику у старого доктора Фаркера в Паддингтоне. Сам доктор Уотсон пишет, что расследование имело место «вскоре после женитьбы».

Кроме того, июнь того года, когда Холмс и Уотсон разбирались в «Приключениях клерка», выдался таким сырым и холодным, что доктор Уотсон схватил простуду летом, дав этим пищу для дедукций Холмса.

Таким образом, «Приключения клерка» следует отнести к 1887 году, так как они имели место сразу же после женитьбы доктора и покупки практики в Паддингтоне.

Отсчитав от июня того года назад приблизительно три месяца, можно заключить, что свадьба должна была состояться в апреле или, самое позднее, в мае 1887 года.

Но совершенно очевидно, что это невозможно. Не мог же доктор Уотсон не только познакомиться с мисс Морстен и купить практику в Паддингтоне в сентябре 1887 года, но и жениться на ней за четыре или пять месяцев до их знакомства!

Как же могла возникнуть подобная путаница?

Процитируем слова Шерлока Холмса, относящиеся к Союзу рыжих: «Это задача как раз на три трубки».

Изучив метод великого детектива-консультанта, я применил принципы, которыми бы воспользовался он сам, и пришел к следующему выводу: датировка в «Пяти апельсиновых зернышках» неправильна. Это дело, вместе с другими упомянутыми в том же рассказе, а также «Приключения клерка» следует отнести к 1889 году.

Данную ошибку легко объяснить.

Практикующие врачи славятся своим неразборчивым почерком. Поскольку доктор Уотсон, составляя отчеты об их с Холмсом приключениях, пользовался своими рукописными заметками (порой спустя долгое время после описываемых событий), вполне возможно, что небрежно написанная цифра «9» была впоследствии прочитана им как «7». Таким образом в даты и вкралась ошибка, которую он по вполне понятным причинам не заметил.

В конце концов, он был чрезвычайно занятым человеком, поскольку, исполняя обязанности врача общей практики, также помогал Шерлоку Холмсу в многочисленных расследованиях, которые они проводили вместе.

Есть и другая версия. Ошибиться могла машинистка, которая перепечатывала рукопись доктора Уотсона и приняла дату «1889» за «1887». Или же эту ошибку сделал наборщик в типографии. А потом ее пропустил доктор Уотсон, когда читал корректуру – если правил ее сам, а не предоставил заниматься этим редактору.

Согласно исправленной датировке, доктор Уотсон познакомился с мисс Морстен во время расследования «Знака четырех», в сентябре 1888 года, а купил практику в Паддингтоне и женился весной 1889 года. К этому году также следует отнести «Пять апельсиновых зернышек» и другие упомянутые выше дела, включая «Приключения клерка». Это более правильная хронология, нежели та, что указана в собственных записях доктора Уотсона.

Предположение, что свадьба состоялась весной, согласуется с утверждением доктора Уотсона, что в июле, сразу же после его женитьбы, он вместе с Холмсом занимался тремя памятными расследованиями. Два из них он позже опубликовал под названиями «Морской договор» и «Второе пятно». Третий рассказ, о приключениях «усталого капитана», не был опубликован.

Если моя датировка верна, то эти три дела можно отнести к июлю 1889 года.

На скверный почерк доктора Уотсона можно списать и путаницу с датами в другом более позднем рассказе – «В Сиреневой Сторожке», события которого, по словам доктора Уотсона, относятся к 1892 году.

Тут тоже явная ошибка. Как хорошо известно изучавшим рассказы о Шерлоке Холмсе, после его предполагаемой гибели от руки профессора Мориарти у Рейхенбахского водопада в мае 1891 года Холмс отсутствовал в Англии три года, вернувшись только весной 1894 года. Поэтому совершенно исключено, что он расследовал дело о Сиреневой Сторожке в 1892 году.

Я предполагаю, что, возложив вину за ошибку на неразборчивый почерк доктора, нужно отнести этот случай к 1897 году. Последнюю цифру писали второпях, а позже приняли за «2».

Тогда приключение «В Сиреневой Сторожке» случилось в том же году, что и события, описанные в рассказах «Убийство в Эбби-Грейндж» и «Дьяволова нога»: они имели место соответственно зимой и весной (а точнее, в марте) 1897 года. Согласно моей теории, в марте расследовалось и дело «В Сиреневой Сторожке».

Это изменение датировки согласуется с тем, что доктор Уотсон сообщает нам в «Дьяволовой ноге»: из-за тяжелой, изнурительной работы здоровье Шерлока Холмса пошатнулось и доктор Мур Эгер с Харли-стрит рекомендовал ему полную смену обстановки и свежий воздух.

Если, как я предполагаю, дело «В Сиреневой Сторожке» имело место в марте 1897-го, а не 1892 года, то Шерлок Холмс действительно предпринял чрезвычайно тяжелое, изнурительное расследование, говоря словами доктора Уотсона. Сам великий сыщик назвал его «путаным делом».

К тому же расследование проводилось в крайне трудных условиях. Погода стояла очень холодная и вполне могла еще ухудшить пошатнувшееся здоровье Холмса. Доктор описывает, как они отправились в Сиреневую Сторожку: «Вечер был холодный и темный, резкий мартовский ветер и мелкий дождь хлестали нам в лицо, и от этого еще глуше казался пустынный выгон, которым шла дорога, еще печальней цель, к которой она нас вела».

Неудивительно, что вскоре после этого Шерлок Холмс вынужден был проконсультироваться с доктором Эгером и по его совету снять коттедж вблизи бухты Полду в Корнуолле, чтобы поправить здоровье. Однако его покой был нарушен, так как именно там Шерлоку Холмсу и доктору Уотсону пришлось столкнуться с преступлением, описанным в рассказе «Дьяволова нога».

Хотя лично я убежден в правильности моей теории относительно хронологии вышеупомянутых дел, мне бы не хотелось навязывать свои идеи другим специалистам по Шерлоку Холмсу. Поэтому я открыт для любых альтернативных предложений, которые могут выдвинуть в опровержение моей гипотезы коллеги, изучающие жизнь и эпоху великого детектива-консультанта и его биографа, доктора Джона Х. Уотсона.

Доктор философии в области литературы

Джон Ф. Уотсон

Колледж Всех Святых, Оксфорд

24 июня 1930 года

Сноски

1

Доктор Джон Х. Уотсон упоминает эту коробку во вступлении к рассказу «Загадка Торского моста». – Здесь и далее, кроме помеченных особо, примечания Джона Ф. Уотсона.

2

Шерлок Холмс посещал доктора Джона Уотсона в его новой квартире в начале событий, описанных в рассказах «Приключения клерка» и «Горбун», причем в последнем случае он заночевал у своего друга. Он также зашел к Уотсону вечером 24 апреля 1891 года, перед тем как отправиться вместе с доктором в Швейцарию, где Холмс, как предполагалось, погиб от руки своего заклятого врага, профессора Мориарти.

3

Я отсылаю читателей к приложению, где они найдут статью моего покойного дяди, доктора Джона Ф. Уотсона. Она посвящена датировке некоторых событий, описываемых в канонических произведениях о Шерлоке Холмсе. – Обри Б. Уотсон.

4

По-видимому, у доктора Уотсона было по крайней мере два знакомых врача, которые выручали его, когда он отсутствовал. Один из них, по фамилии Джексон, фигурирует в «Горбуне», в то время как в «Тайне Боскомской долины» миссис Уотсон предлагает, чтобы пациентов мужа принимал Анструзер.

5

Здесь: удачливый род (лат.).

6

Доктор Уотсон, несомненно, имеет в виду Ирен Адлер, которую Шерлок Холмс всегда называл та женщина. См. «Скандал в Богемии».

7

В канонических рассказах о Шерлоке Холмсе несколько раз упоминаются собаки, и есть два примера, когда эти животные помогали ему в расследованиях. См. «Знак четырех» и «Пропавший регбист». В «Человеке на четвереньках» Шерлок Холмс говорит, что серьезно подумывает написать небольшую монографию об использовании собак в сыскной работе, поскольку их повадки и нрав отражают поведение и характер владельцев.

8

Йодоформ – соединение йода, используемое в качестве антисептика. – Перев.

9

Герой рассказ «Воин с бледным лицом» Годфри Эмсуорт считался погибшим во время Бурской войны. На самом деле его скрывал в своем поместье отец, опасавшийся, что у сына проказа. Холмс, открывший тайну несчастного, пригласил к нему известного дерматолога, сэра Джеймса Сондерса, который диагностировал у Эмсуорта ихтиоз (псевдопроказу) – болезнь хоть и неприятную, но не заразную, а возможно, даже излечимую.

10

В рассказе «Воин с бледным лицом» Шерлок Холмс говорит: «У нас не существует законов, воспрещающих держать помешанного в частных владениях, при условии что за ним организован надлежащий присмотр и власти поставлены о нем в известность». Лорд Хиндсдейл не выполнил последнего условия, а значит, нарушил закон.

11

Хотя этот рассказ не датирован, употребление слова «наш» в данном контексте предполагает, что доктор Джон Х. Уотсон постоянно проживал на Бейкер-стрит, 221-б, а не прибыл туда просто с визитом. Поэтому описываемое дело можно отнести либо к периоду до его женитьбы на Мэри Морстен в конце 1880-х годов, либо к тому времени в середине 1890-х, когда, овдовев, он снова поселился на Бейкер-стрит. Я интуитивно склоняюсь к первому варианту.

12

В рассказе «Чертежи Брюса-Партингтона» у Гольдини, в итальянском ресторане на Глостер-роуд, в Кенсингтоне, Холмс назначил Уотсону встречу, попросив захватить с собой инструменты взломщика и револьвер.

13

Мне не удалось проследить судьбу мюзик-холла «Кембридж» – знаю лишь, что это было небольшое заведение в лондонском Ист-Энде. Возможно, за этим названием скрывается «Оксфорд», где выступали многие известные артисты, – он находился на Оксфорд-стрит. Это здание снесли после Первой мировой войны.

14

У Марцини Холмс и Уотсон обедали после успешного окончания дела о собаке Баскервилей, прежде чем отправиться в оперу, слушать в «Гугенотах» Мейербера знаменитых польских оперных певцов братьев де Рецке (де Решке; старший, Ян Мечислав, был тенором, а младший, Эдвард, – басом) – Холмс взял ложу на этот спектакль.

15

«Berceuse» («Колыбельная») – самая популярная ария из оперы «Жоселин» (1888) французского композитора Бенжамена Годара (1849–1895). Оперные арии вошли в программы мюзик-холлов после того, как Чарльз Мортон представил отрывки из «Фауста» Гуно в Кентербери накануне премьеры.

16

Скоротечность жизни не позволяет нам далеко простирать надежду (лат.). Холмс цитирует Горация («Оды», книга 1, 4).

17

Мюзик-холл «Эмпайр», на Лестер-сквер, был излюбленным местом дам легкого поведения, которые прохаживались по его променаду, называемому галереей «Эмпайр». После протеста известной блюстительницы нравственности Лоры Ормистон-Чант администрация установила перегородки между галереей и зрительным залом. Их снесла группа тех, кто, в свою очередь, выступал против «воинствующих ханжей». В числе последних был Уинстон Черчилль. Двадцать первого января 1927 года после финального представления «Леди, будь хорошей», в котором главные роли исполняли Фред Астер и его сестра Адель, «Эмпайр» прекратил свое существование как мюзик-холл и был перестроен под кинотеатр.

18

Это дело, отчет о котором был опубликован в 1887 году под названием «Этюд в багровых тонах», стало первым расследованием, в котором доктор Уотсон помогал Шерлоку Холмсу.

19

Ту же мысль, правда в несколько иной форме, Шерлок Холмс выразил в «Берилловой диадеме»: «Мой старый принцип расследования состоит в том, чтобы исключить все явно невозможные предположения. Тогда то, что остается, является истиной, какой бы неправдоподобной она ни казалась».

20

Доктор Уотсон сдержал слово и не стал публиковать свои записи. Правда, он косвенно намекает на это дело в рассказе «Вампир в Суссексе». Имя мадемуазель Россиньоль там не фигурирует, но доктор упоминает ее убийцу Вигора, Хаммерсмитское Чудо, который в числе других значится под буквой «В» в справочнике Холмса.

21

Рассказ об этом деле доктор Уотсон опубликовал под названием «Черный Питер».

22

Купер, Сэмюэл (1609–1672) – английский художник-миниатюрист. – Ред.

23

Козуэй, Ричард (1742–1821) – один из ведущих английских портретистов эпохи Регентства, особенно известный своими миниатюрами. – Ред.

24

В начале XVIII века в Англии стали весьма популярны предметы (коробочки, игольницы, табакерки, шкатулки), декорированные расписной эмалью по фарфору, изготовлявшиеся главным образом в Баттерси и Билстоне. – Ред.

25

Домашние аппараты для газирования воды обычно состояли из двух стеклянных шаров, соединенных трубкой, в которых содержались вода и химикаты. Они упоминаются в рассказах «Камень Мазарини» и «Скандал в Богемии».

26

Как стоматолог, я нахожу поразительным прозрение Шерлока Холмса относительно перспектив этого направления криминологии. Судебная одонтология является сейчас важной областью судебной медицины и применяется для опознания трупов, а также для уличения преступников, которые оставили следы своих зубов на месте преступления. – Обри Б. Уотсон.

27

К сожалению, у Шерлока Холмса вошло в привычку вкалывать себе семипроцентный раствор кокаина. Иногда он также использовал морфий. Несмотря на попытки доктора Уотсона отвратить его от пагубной привычки, он время от времени принимал наркотики в 1897 году. Я делаю этот вывод из завуалированного намека доктора Уотсона на то, что ухудшение здоровья сыщика, возможно, усугублялось его неблагоразумными поступками. См. «Дьяволова нога».

28

Первое упоминание о нарколепсии, нервном заболевании, обнаруживающем себя приступами сонливости, появилось в медицинском журнале «Ланцет» за 28 января 1888 года.

29

В «Знаке четырех» Шерлок Холмс говорит, что написал небольшую книгу, посвященную «влиянию профессий на форму руки, в ней даны литографии рук кровельщика, моряка, пробочника, композитора, ткача и шлифовальщика алмазов. Это исследование представляет собой большой практический интерес для детектива, относящегося к своей профессии как к науке. Оно особенно полезно, когда нужно опознать труп или определить занятие преступника». Он также объявляет, что профессия человека ясно видна по его ногтям и утолщениям на указательном и большом пальцах.

30

В «Этюде в багровых тонах» доктор Уотсон характеризует познания мистера Шерлока Холмса в области ботаники как «неравномерные», отмечая: «Знает свойства белладонны, опиума и ядов вообще. Не имеет понятия о садоводстве». Правда, будучи натурой переменчивой, при расследовании дела «Черного Питера» сыщик предлагает Уотсону «погулять в… чудесных рощах» и «полюбоваться на птиц и на цветы».

31

Эта актриса (урожденная Матильда Вуд, 1870–1922), чрезвычайно популярная на рубеже XIX–XX столетий и прозванная «королевой мюзик-холла», дебютировала в четырнадцать лет под именем Беллы Дельмар, а годом позже взяла имя Мари Ллойд, под которым прославилась как певица и комедийная артистка.

32

Холмс почти наверняка говорит о деле «Одинокой велосипедистки», которое расследовал в апреле 1895 года. Тогда некая Вайолет Смит была похищена злонамеренным Джеком Вудли и незаконно принуждена к браку с ним, чтобы он мог распоряжаться состоянием, которое она должна была получить по завещанию. Значит, знакомство Холмса с Муром Эгером также состоялось в 1895 году.

33

Показательно, что американский предприниматель Говард Робард Хьюз-старший (1869–1924), отец знаменитого миллионера, нажил состояние, конструируя буровые установки.

34

Если верна гипотеза моего покойного дяди относительно точной даты женитьбы доктора Джона Х. Уотсона, то это событие должно было иметь место зимой 1887–1888 годов. – Обри Б. Уотсон.

35

Холмс посвятил доктора Уотсона в историю двух дел, которые расследовал до их знакомства. Одно из них (самое первое в практике сыщика) описано в рассказе «Глория Скотт», другое – в «Обряде дома Месгрейвов».

36

Это был Виктор Тревор, гостя у которого Холмс занялся делом о «Глории Скотт».

37

Кроме фехтования Холмс также занимался баритсу и боксом. См. «Пустой дом», «Глория Скотт» и «Этюд в багровых тонах».

38

См. «Три Гарридеба».

39

Опасения графа оказались справедливыми. Самыми серьезными инцидентами с участием эмигрантов были убийство трех полисменов на Хаунсдич в декабре 1910 года и последовавшая за ним осада дома на Сидни-стрит, куда были вызваны шотландские гвардейцы и явился руководить штурмом сам Уинстон Черчилль, в то время министр внутренних дел.

40

У Холмса были французские корни: его бабушка приходилась сестрой французскому художнику Верне. Выдавая себя за француза-мастерового при расследовании дела об исчезновении леди Фрэнсис Карфэкс, он, по-видимому, говорил по-французски.

41

В «Знаке четырех» Холмс замечает, что науку сыска можно постичь только в ходе долгого и терпеливого изучения.

42

Шерлок Холмс упоминает это дело («происшествие с одной русской старухой») наряду с несколькими другими в «Обряде дома Месгрейвов».

43

Я снова отсылаю читателей к работе моего покойного дяди, доктора Джона Ф. Уотсона, напечатанной в приложении. – Обри Б. Уотсон.

44

Эта родственница почти наверняка тетка миссис Уотсон, которую та навещала по крайней мере однажды (см. «Пять апельсиновых зернышек»), хотя в некоторых изданиях эту родственницу ошибочно называют матерью жены доктора.

45

До того как мисс Мэри Морстен вышла замуж за доктора Уотсона, она служила в доме миссис Сесил Форрестер, в Камберуэлле. Именно там доктор сделал предложение своей избраннице. См. «Знак четырех». С Камберуэллом связаны и некоторые другие расследования Шерлока Холмса. См. «Установление личности» и «Исчезновение леди Фрэнсис Карфэкс».

46

Тест Райнша (Рейнша), выявляющий присутствие мышьяка, был изобретен Гуго Райншем, немецким химиком, в 1842 году.

47

Холмс скромничает, поскольку, как утверждает доктор Уотсон в «Этюде в багровых тонах», сыщик был хорошо знаком с белладонной, опиумом и прочими ядами.

48

Фаулеров раствор мышьяка (Liquor arsenicalis Fowleri) содержит 1 % калия арсенита.

49

Хотелось бы обратить внимание читателя на дело Мэйбрика, которое имело место два года спустя после Камберуэллского отравления. Джеймс Мэйбрик, регулярно принимавший малые дозы мышьяка в качестве тонизирующего средства, умер от отравления этим веществом 11 мая 1889 года. У его жены Флоренс, обвиненной в убийстве мужа, нашли мышьяк, который, по ее утверждению, она использовала для ухода за кожей. Ее признали виновной и приговорили к смертной казни, которую заменили пожизненным заключением. Флоренс Мэйбрик отсидела пятнадцать лет. Возможно, Холмс имел в виду более раннее дело Мадлен Смит, которую судили в 1857 году в Эдинбурге за убийство с помощью мышьяка ее любовника Л’Анжелье. Она также утверждала, что покупала мышьяк для употребления в качестве косметического средства. Был вынесен вердикт «преступление не доказано».

50

Эта известная французская фирма была основана в Париже в 1776 году Абрахамом-Луи Бреге (1747–1823). В 1816 году к нему присоединился сын, Луи Антуан (1776–1858). Часы Бреге славились своей красотой и оригинальностью конструкции. «Пьяный» ключ был специально предназначен для того, чтобы цилиндр часов нельзя было повернуть в обратную сторону. Это мог бы случайно сделать опьяневший владелец часов, на что и намекает название ключа.

51

Доктор Джон Х. Уотсон называет это дело среди прочих, имевших место в 1887 году. Он не сообщает имен, а лишь рассказывает, как, осмотрев часы умершего человека, Холмс смог доказать, что их заводили в последний раз два часа назад, когда покойный ложился спать.

52

Доктор Уотсон почти слово в слово цитирует высказывание сыщика из рассказа «Вампир в Суссексе».

53

Об этом свидетельствует то место уже упомянутого рассказа, где Холмсу приходится объяснять другу, что Матильда Бригс, упомянутая в письме фирмы «Моррисон, Моррисон и Додд», рекомендующей сыщику своего клиента, не имя молоденькой девушки, а название судна.

54

Майкрофт Холмс, старший брат Шерлока, официально контролировал правительственные расходы, выступая в скромной роли ревизора. На самом же деле он выступал в роли негласного консультанта разных ведомств. Шерлок Холмс однажды сказал, что Майкрофт, состоящий на службе у британского правительства, «подчас и есть само британское правительство». Великий сыщик очень высоко ценил наблюдательность Майкрофта и ставил его дедуктивные способности выше собственных. См. «Случай с переводчиком» и «Чертежи Брюса-Партингтона».

55

В рассказе «Шерлок Холмс при смерти» сыщик делает вид, будто умирает от редкой тропической болезни, распространенной на Суматре, которой он якобы заразился через коробочку из слоновой кости. А в «Рейгетских сквайрах» упоминается грандиозное мошенничество барона Мопертюи, основавшего Нидерландско-Суматрскую компанию.

56

Чарльз Роберт Дарвин (1809–1882) прославился своей теорией эволюции, основанной на наблюдениях, сделанных во время кругосветного путешествия на корабле «Бигль», на котором он находился в качестве натуралиста.

57

Эксперименты Грегора Иоганна Менделя (1822–1884) по гибридизации сортов гороха привели к развитию генетики. То, что Шерлок Холмс понял их значение, говорит о его необычайной прозорливости. Большинство ученых в то время игнорировали открытие Менделя.

58

Прежде британцы соперничали с голландцами за контроль над Суматрой, но по Лондонскому соглашению 1824 года британские владения на Суматре отошли Голландии в обмен на голландские колонии в Индии и Малакку, а также отказ от претензий по поводу Сингапура.

59

Это замечание Холмса подтверждает теорию моего покойного дяди, доктора Джона Ф. Уотсона, чья работа напечатана в приложении. Он полагал, что из-за скверного почерка доктора Джона Х. Уотсона могла произойти путаница с датировкой некоторых опубликованных рассказов. – Обри Б. Уотсон.

Content

Джун Томсон
Трубка Шерлока Холмса (сборник)

Предисловие

От публикатора

Дело о Парадол-чэмбер

Дело о хаммерсмитском чуде

Дело о сороке-воровке из Мейплстеда

Трубка Шерлока Холмса

Дело о русской старухе

Камберуэллское дело об отравлении

Дело о крысе с Суматры

Приложение Гипотеза о хронологии событий в опубликованных рассказах о Шерлоке Холмсе, основанная на доказательстве, вытекающем из существа дела

Сноски