Джун Томсон

Тайны Шерлока Холмса (сборник)

June tHomson

The Secret Journals of Sherlock Holmes

Издательство выражает благодарность литературным агентствам Curtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC за содействие в приобретении прав

© June Thomson, 1993

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *

Предисловие

Итак, перед нами еще одна книга Джун Томсон под красноречивым названием «Тайны Шерлока Холмса». Почему тайны – понятно. Джун Томсон выбрала из Канона именно те сюжеты, про которые доктор Уотсон в той или иной форме говорит: да, мы с Холмсом расследовали такое-то дело, но по определенным причинам предать его гласности не представляется возможным. Разрабатывает миссис Томсон эти сюжеты, как ей свойственно, очень умело, с большим тактом придерживаясь композиционных схем, которые разработал Конан Дойл. Хотелось бы только заметить, что, когда в сюжете всего два подозреваемых, появляется опасность, что читатель сам раньше времени догадается, что к чему. Когда будете читать, обратите на это внимание.

Миссис Томсон, как всегда, демонстрирует доскональное знакомство с текстом Канона и нигде – абсолютно нигде! – не вступает с ним в противоречия. А если и позволяет себе чересчур смелые домыслы, так ведь бедным шерлокинистам без них не обойтись. Слишком много тайн оставил неразгаданными Артур Конан Дойл.

Так, предположение, что доктор Уотсон женился вторым браком на бывшей гувернантке Золотого Короля, Нейла Гибсона, лично мне представляется несколько натянутым. Знаете почему? Потому что лично я думаю, что женщина, на которой он женился, и вовсе не упомянута в Каноне. Не упомянута по вполне понятной причине: в отличие от Мэри Морстен, она появилась в жизни Уотсона каким-то вполне обыкновенным образом, а не по ходу расследования кровавого убийства, и поэтому тактичный доктор не счел необходимым рассказывать о ней подробно.

Придерживаясь той же логики, лично я считаю, что зря шерлокинисты «набрасываются» на Ирен Адлер как на «единственную» женщину в жизни Шерлока Холмса. Если таковая и существовала, доктор Уотсон наверняка счел себя не вправе упоминать о ней публично – из-за той же глубоко джентльменской деликатности.

Впрочем, если вам вздумается понять, как выглядят романы о Шерлоке Холмсе, написанные с этой позиции, то от пастишей придется перейти к тем произведениям, которые я назвала бы «отзвуками», и почитать Митча Калинна или Аду Линкс. Впрочем, это уже совсем иной жанр литературы.

Что же касается уже привычных нам пастишей, авторы их связаны ими же установленными правилами игры: как можно больше «вытягивать» из Канона и как можно меньше добавлять к нему лишнего. Таков образ действий, заданный Артуром Конан Дойлом и придуманным им рассказчиком, доктором Уотсоном.

И вот тут возникает вопрос, который вечно стоял и будет стоять в литературе и над которым всегда полезно задуматься читателю. А чей, собственно, голос я слышу? Что это за «я», которое постоянно звучит в тексте?

В нашем случае ответ прост, да не прост. Со страниц звучит голос вымышленного персонажа доктора Уотсона, которого придумал писатель Артур Конан Дойл; этот вымышленный персонаж вроде бы точно и добросовестно описывает некую реальность (тоже придуманную автором), однако по ходу мы постоянно осознаем, что он допускает, вольно или невольно, умолчания и неточности, слегка видоизменяющие реальность, которой при всем том никогда не существовало. Кроме того, в данном сборнике пастишей рассказчиком является доктор Уотсон, созданный «по лекалу» Артура Конан Дойла современной писательницей Джун Томсон, которая видоизменяет реальность Артура Конан Дойла, являющуюся видоизмененным вариантом реальности подлинной…

Видите, как все сложно. А ведь речь у нас идет об относительно простом литературном жанре, жанре детектива, который не предполагает многоголосия и рассмотрения реальности со всевозможных ракурсов. Однако именно в силу этой своей относительной бесхитростности «простые», «массовые» литературные жанры служат удобным инструментом для изучения того, как вообще устроена литературная реальность, как важна и одновременно многослойна фигура рассказчика, или нарратора.

Именно поэтому крупнейший ученый-семиотик современности Умберто Эко многие свои (интереснейшие!) научные работы строит именно на произведениях массовой литературы. Он же вводит понятия «идеального автора» и «идеального читателя», суть которых сводится к тому, что обязанность автора – расставить по тексту необходимые «вешки», которые помогут читателю найти дорогу через Гримпенскую трясину, а обязанность читателя – приложить усилие и отличить эти вешки от простых кустиков. И только кропотливая совместная работа поможет проникнуть в текст на полную глубину. Не забывайте и об этом, даже читая самые незамысловатые книги.

Кстати, Умберто Эко – автор едва ли не самого знаменитого «отклика» на произведения о Шерлоке Холмсе. Это он создал роман «Имя розы», центральный персонаж которого, Вильгельм Баскервильский (одно имя чего стоит), своего рода «преинкарнация» великого сыщика. Соберетесь читать «Имя розы» вслед за Каноном – получите огромное удовольствие от прослеживание явных и скрытых параллелей.

И последнее: на мой взгляд, аферу барона Мопертюи миссис Томсон все-таки «недокрутила». В рассказе она сведена к проходному эпизоду, а все самое масштабное оставлено за кадром. Так что попытка не засчитывается.

Хотя, впрочем, как мы уже выяснили, что описывать на бумаге, а что оставлять за пределами страницы – это воля автора. И читатель тут ему не указ.

Александра Глебовская

Посвящается Генри Реймонду Фицуолтеру Китингу за бесценные советы эксперта и время, что он мне уделил.

Особая признательность Биллу и Дафни Меллорс, м-ру, миссис и мисс Барбер из Сент-Олбанского дома музыки за помощь в проведении эксперимента с метрономом, а также Джеймсу Претту, обладающему удивительными познаниями по части алмазов, как искусственных, так и природных.

От публикатора

Читатели, которые успели ознакомиться с содержанием другого сборника ранее не публиковавшихся записок о приключениях Шерлока Холмса и доктора Джона Х. Уотсона, озаглавленного «Тетради Шерлока Холмса», уже в курсе того, как именно эти записки попали мне в руки. Поведаю об этом вкратце для тех, кто еще не знает их истории.

Записки достались мне от покойного дяди, почти полного тезки того, кто был неизменным спутником великого сыщика. Разница заключается лишь в одном инициале: моего дядю звали Джон Ф. Уотсон, да и был он, в отличие от прославленного однофамильца, доктором философии, а не медицины. Впечатленный сходством имен, дядя посвятил свою жизнь изучению произведений об известном детективе и стал в этой области общепризнанным экспертом.

Именно в силу этих причин в июле 1939 года к нему обратилась некая мисс Аделина Маквертер, утверждавшая, что она по материнской линии приходится родственницей Джону Х. Уотсону. Сославшись на стесненные обстоятельства, мисс Маквертер выразила готовность продать моему дяде видавшую виды жестяную коробку для депеш, доставшуюся ей по наследству. На крышке было написано: «Джон Х. Уотсон, доктор медицины. Индийские королевские войска». По уверениям мисс Маквертер, именно эту коробку биограф и спутник Шерлока Холмса некогда поместил на хранение в банк «Кокс и компания» на Чаринг-Кросс-роуд[1]. В коробке, доставшейся мисс Аделине по наследству, хранились записки о приключениях знаменитого сыщика, которые по разным причинам никогда не публиковались.

Внимательно изучив коробку и ее содержимое, дядя пришел к выводу, что подлинность этих вещей не вызывает никаких сомнений. Он собрался опубликовать записки, но ему помешала Вторая мировая война.

Переживая за сохранность находки, дядя снял копии с записок Уотсона, а оригиналы вместе с коробкой поместил на хранение в банк на Ломбард-стрит. В 1942 году во время авианалета в здание банка попала бомба, вызвав пожар, в результате которого записки обратились в пепел, а коробка хоть и уцелела, но была сильно повреждена пламенем, уничтожившим сделанную на ней надпись.

Таким образом, у дяди остались лишь копии записок, отыскать же мисс Аделину Маквертер ему не удалось. Опасаясь обвинений в фальсификации, он счел за лучшее не публиковать записки, которые после смерти дяди достались мне вместе со сделанными им примечаниями.

Как человека далекого от литературных занятий (по профессии я стоматолог), меня не волнуют возможные обвинения в фальсификации записок. Передать их по наследству мне некому, так что я решил их опубликовать, хоть и не могу поручиться за подлинность бумаг.

Приношу свою благодарность Джун Томсон за помощь в подготовке книги к публикации.

Д-р медицины Обри Б. Уотсон

Дело о преследовании миллионера

Судя по моим записям, 21 апреля 1885 года, за несколько дней до того, как к нам обратилась за помощью мисс Вайолет Смит из Суррея[2], в нашу квартиру на Бейкер-стрит была доставлена телеграмма[3].

Не могу сказать, что Холмс редко получал телеграммы, но лишь немногие из них вызывали у него подобную реакцию. Пробежав глазами текст, великий сыщик насмешливо изогнул бровь и протянул телеграмму мне:

– Что вы об этом думаете, Уотсон?

Телеграфное сообщение было достаточно длинным:

Получил несколько анонимных писем с угрозами моей жизни тчк От местной полиции никакого толку тчк Поручаю дело вам тчк Мой экипаж будет ждать вас на станции в мейдстоне тчк отправление поезда в 14:23 с вокзала Чаринг-Кросс тчк заплачу сколько попросите тчк Джон Винсент Харден

– Со всей очевидностью можно заключить, что автор телеграммы – человек властный и денег у него куры не клюют, – заметил я.

– Я бы даже сказал, что мы имеем дело с американским миллионером, сколотившим состояние на табаке, – добавил Холмс.

Казалось бы, я уже успел свыкнуться с выдающимися дедуктивными способностями моего друга, но его слова потрясли меня до глубины души. Как, во имя всего святого, он узнал все это из телеграммы?!

– Но каким образом, Холмс… – начал я, однако договорить не успел, поскольку знаменитый сыщик весело рассмеялся.

– Все очень просто, старина, – промолвил он. – Дело в том, что три недели назад я прочел в «Таймс» небольшую заметку о Джоне Винсенте Хардене, приуроченную к его приезду в нашу страну. Так я и узнал, кто он такой и сколько у него денег. Это его первый визит в Англию. Насколько я понимаю, он собирается провести у нас год, в первую очередь – для того, чтобы вывести в свет свою единственную дочь Эдит, представив ее сливкам общества. С этой целью он снял усадьбу за городом и роскошный особняк в Бельгравии. На роль дуэньи Эдит определена вдовствующая леди Роксэм, у которой есть холостой сын, так что, смею предположить, скорее рано, нежели поздно мы увидим в «Таймс» объявление о помолвке мисс Харден и лорда Роксэма. Да, мой дорогой Уотсон, браки заключаются отнюдь не на небесах, а в гостиных Парк-лейн и Гросвенор-сквер. Принимая внимание все эти обстоятельства, я склонен согласиться с предложением Хардена и навестить его. Высокомерный тон американца меня нисколько не задевает.

– Он пишет, что заплатит, сколько вы запросите, – напомнил я.

Холмс небрежно отмахнулся:

– Деньги тут совершенно ни при чем. Осмелюсь вам напомнить, что я и прежде неоднократно отказывал богатым клиентам, если дела, с которыми они ко мне обращались, не представляли для меня никакого интереса. Здесь же перед нами совсем другой случай. Вы только подумайте! Кто-то угрожает лишить жизни самого Хардена! Это вам не банальная заурядность! Что ж, сядем на поезд, отправляющийся с вокзала Чаринг-Кросс в четырнадцать двадцать три, как того требует американский миллионер. Надеюсь, в ходе расследования нам удастся прояснить один аспект, представляющийся мне наиболее занятным.

– Вы говорите о личности преступника, угрожающего Хардену?

– Это мы тоже выясним, мой добрый друг, но меня куда больше интересует последовательность событий.

– Боюсь, я не понимаю, о чем вы толкуете, Холмс.

– Давайте обдумаем известные нам факты. Если верить опубликованной в «Таймс» заметке, Харден прибыл в Англию впервые и приехал сюда всего три недели назад, однако он уже успевает получить целую серию посланий, которые называет «письмами с угрозами». Он слишком мало времени пробыл у нас в стране, чтобы нажить здесь заклятого врага. Впрочем, я могу серьезно недооценивать его способность восстанавливать против себя людей и возбуждать в них ненависть.

– Иными словами, вы полагаете, что отправитель писем не англичанин?

– Ничего подобного я не говорил. Я лишь выразил свои сомнения касательно одного из аспектов дела.

– Однако, если он не англичанин, – не желал отступать я, – значит, остается предположить, что мы имеем дело с американцем, который, имея на Хардена зуб, отправился вслед за недругом в Англию.

– Подобная версия вполне приемлема, хотя имеет ряд слабых мест. Зачем преступник ждал приезда Хардена в Англию? Почему не начал действовать дома, в Штатах? С его стороны логичней было бы поступить именно так. Вы не согласны?

– Быть может, в Штатах ему мешали некие обстоятельства.

– Это предположение также нельзя сбрасывать со счетов. Впрочем, пока нам не известны все факты, наши предположения носят исключительно умозрительный характер. А я уже прежде говорил вам о том, сколь опасно строить гипотезы, основываясь на недостаточных данных[4].

На этом Холмс оборвал беседу, отказавшись обсуждать предстоящее дело. Не говорил он о будущем расследовании и по дороге в Мейдстон, где на станции нас, как и было обещано, ждала небольшая карета, присланная Харденом. Проехав около трех миль через цветущие сады графства Кент, мы прибыли в большое поместье Маршем-холл, где в усадьбе эпохи королевы Анны поселился наш клиент.

Осанистый дворецкий средних лет с длинным и бледным, как воск, лицом провел нас в просторную гостиную, где уже ожидал Харден, высокий, крепко сбитый властный мужчина с аристократическими манерами. На мой взгляд, ему было около пятидесяти. Миллионер буквально бурлил от едва сдерживаемой энергии, напоминая закипающий чайник. Широкое румяное лицо и густые рыжеватые волосы говорили о вспыльчивости натуры.

Стоило нам только представиться, как Харден тут же перешел к делу.

– Значит, так, джентльмены, – объявил он, – я не люблю ходить вокруг да около и потому не стану тратить понапрасну свое и ваше время. Сейчас я постараюсь как можно более кратко изложить вам все факты. Первое письмо с угрозами я получил через несколько дней после того, как обосновался здесь.

– Так быстро? – задумчиво протянул Холмс, бросив на меня косой взгляд. – Занятно… Очень занятно.

– Я тоже счел это занятным, сэр! Крайне интересное дело! Не успел я сойти с корабля, а какой-то подлец уже имеет наглость требовать, чтобы я убирался вон. А то, мол, еще пожалею!

– У вас имеются предположения о том, кто бы это мог быть?

– Нет, сэр, ни малейших! Если бы они у меня имелись, я бы не стал обращаться к вам за помощью. Я бы сам отыскал мерзавца и задал бы ему хорошую трепку!

– Полагаю, это было бы не самым мудрым поступком с вашей стороны, – спокойно промолвил Холмс. – Вы позволите взглянуть на письма? Надеюсь, вы их сохранили?

– Сохранил. Кроме первого. Получив его, я решил, что это чья-то дурацкая шутка, и потому сжег письмо.

– В телеграмме вы упомянули несколько писем. Сколько всего вы их получили?

– Четыре. Оставшиеся три – здесь.

Харден быстрым шагом пересек комнату и, рывком выдвинув ящик комода, выхватил оттуда небольшую связку бумаг, которую протянул Холмсу.

– Ага, все письма отправлены из Мейдстона, – заметил мой друг, осмотрев конверты. – Адрес написан печатными буквами. Почерк один и тот же. С конвертами разобрались, теперь займемся их содержимым.

Вытащив одно послание, знаменитый сыщик молча его прочел и протянул мне со словами:

– Советую, Уотсон, обратить внимание на качество бумаги и орфографию. Кроме того, внизу страницы имеется отпечаток пальца. Впрочем, его вы бы и сами сразу заметили.

Отпечатки действительно было невозможно упустить из виду. В конце каждого послания, в том месте, где обычно ставят подпись, чернело по оттиску подушечки. Аноним, по всей видимости, окунал в чернила палец, причем всякий раз другой. Всего в нашем распоряжении оказалось три отпечатка – по числу писем. Эти зловещие следы отчетливо выделялись на дешевой белой писчей бумаге, какую можно приобрести в любой лавке. При всем том в орфографии ничего особенно примечательного я не обнаружил. Анонимки были написаны без ошибок, только и всего. Какие же красноречивые особенности удалось заметить Холмсу?

Что же касается начертания букв, то они, как и на конвертах, были печатными, написанными черными чернилами – по всей видимости, теми самыми, в которые преступник окунал палец, чтобы оставить на письме отпечаток.

В послании, отмеченном оттиском безымянного пальца, говорилось:

Харден, тебя уже один раз предупредили. Убирайся из страны, пока цел!

Следующая анонимка, с отпечатком среднего пальца, гласила:

Пока ты здесь, твоя жизнь в опасности. Это не пустая угроза.

Тон заключительного письма, несущего на себе след указательного пальца, был самым пугающим:

Харден, ты дурак. Своим упрямством ты оказываешь себе медвежью услугу. Больше я ждать не буду. Немедленно собирай вещи и проваливай, или, клянусь, ты труп!

Американец, который с терпением, делавшим ему честь, ждал, когда мы прочитаем все три послания, более не находил в себе сил сдерживаться.

– Итак, мистер Холмс, – с напором произнес он, – какие выводы вы можете сделать? Кто этот негодяй? Почему он меня преследует подобным образом?

Глубоко посаженные глаза прославленного сыщика весело сверкнули.

– Я не провидец, любезный сэр, – ответил Холмс. – Пока что я, разумеется, не могу назвать фамилию автора посланий. Для этого потребуется куда больше усилий. Однако я могу поведать вам о нем некоторые подробности, ставшие для меня теперь очевидными. Я готов поручиться, что мы имеем дело с мужчиной около тридцати лет. Он правша и либо учился на клерка, либо им сейчас является. Более того, он подданный Великобритании.

– Скажите, Холмс, вы уверены, что он не американец? – перебил я друга, несколько обескураженный тем, что великий сыщик отмел высказанную мной версию.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, Уотсон. Я не напрасно делал особый упор на орфографию. Она английская. Обратите внимание на слово favour[5]. Американец написал бы favor, опустив букву «u». Что же касается всех остальных выводов… – Холмс повернулся к Хардену: – Я уже давно изучаю почерки и потому смею уверить вас в своей безусловной правоте. Однако, судя по выражению вашего лица, сэр, набросанный мной портрет анонима ничего вам не говорит.

– Именно так. Ровным счетом ничего, мистер Холмс! – воскликнул наш клиент. – За все время своего пребывания в Англии я не свел знакомства с человеком, хотя бы отдаленно подходящим под ваше описание. По сути дела, в Англии я был представлен лишь вдовствующей леди Роксэм и ее сыну, а у них нет никаких оснований мне угрожать. Зачем им это? Ведь мы с дочерью, собственно говоря, прибыли сюда по приглашению лорда Роксэма. В противном случае нас с Эдит здесь бы не было.

– При каких обстоятельствах вы получили это приглашение? – поинтересовался Холмс.

– Я познакомился с Джеральдом… я хотел сказать – с лордом Роксэмом, года полтора назад, когда он приехал к нам Штаты навестить свою родню. Его тетка вышла замуж за одного достойного джентльмена из семейства Бритли, с которым я очень дружен. Надо сказать, род Бритли – один из самых почтенных у нас в Вирджинии. Он известен еще с эпохи Тюдоров. Нас с дочерью пригласили на прием, который Бритли устроили в честь своего английского родственника. Вот там мы и были представлены Джеральду Роксэму. Короче говоря, мистер Холмс, Джеральд и Эдит сразу приглянулись друг другу. Они намекнули, что были бы рады связать себя узами брака, но я возразил, что они еще толком друг друга не знают. Тогда Джеральд Роксэм предложил нам приехать в Англию, чтобы Эдит познакомилась с его матерью и заодно вышла в свет. Мы решили, что, если их нежные чувства выдержат испытание временем, можно будет официально объявить о помолвке. Вдовствующая леди Роксэм с этим согласилась и любезно выразила готовность подыскать для нас с Эдит жилье в Лондоне и за городом. Нам крайне повезло: совершенно неожиданно подвернулось это поместье. Оно принадлежало сэру Седрику Фостер-Дайку, пожилому джентльмену, чьи родственники сочли за лучшее поместить его в пансион для престарелых, где старикам обеспечен отменный уход. Бедолага совсем оглох и постоянно хворал, отчего был прикован к постели. Когда я изъявил готовность арендовать поместье на год, сохранив места за всей прислугой, семейство сэра Седрика пришло в восторг. Да и для нас, должен признаться, все сложилось как нельзя более удачно. Во-первых, отсюда всего три мили до усадьбы леди Роксэм, Уайтхейвен-мэнора. Так что молодые люди могут часто видеться, и Эдит поближе познакомится с друзьями и родней Джеральда. Во-вторых, случай избавил меня от необходимости платить неустойку за отказ от аренды усадьбы в Суссексе, которую леди Роксэм нам изначально подобрала. Там в крыле, где жили слуги, случился пожар, натворивший множество бед. Пожар произошел, когда мы с Эдит были на борту корабля, плывшего в Англию. Мы узнали об этом и о том, что сдается в аренду Маршем-холл, только в Лондоне от Джеральда Роксэма, встретившего нас на вокзале.

– Превосходно, мистер Харден! – воскликнул Холмс. – Благодаря вашему рассказу у меня появилась версия, объясняющая происходящее.

– Какая же, мистер Холмс?

– Один из ваших заокеанских врагов нанял в Англии человека, взявшегося посылать вам письма с угрозами. Однако даже вы сами до поры до времени не знали, что поселитесь не в Суссексе, а в Кенте. Вам стало об этом известно только по прибытии в Лондон. Злоумышленник и подавно не мог об этом знать. Именно поэтому он начал донимать вас не сразу. Впрочем, простите, мистер Харден, я вас перебил. Прошу вас, продолжайте!

– Собственно, я уже закончил, и мне особо добавить нечего. По совету Джеральда Роксэма мы с дочерью на несколько дней остановились в одной из лондонских гостиниц, пока слуги готовили Маршем-холл к нашему прибытию. Затем сэр Джеральд проводил нас сюда и ненадолго задержался, желая убедиться, что мы хорошо устроились. Вскоре я получил первое письмо с угрозами. Если быть точным – через четыре дня.

– Осмелюсь предположить, в конце послания имелся отпечаток мизинца?

– Совершенно верно, мистер Холмс!

– Вы поставили в известность полицию?

– Только после получения второй анонимки. Инспектор Уиффен из полиции Кента заехал ко мне, чтобы изучить письмо. Видел он и другие послания, но не смог дать происходящему внятного объяснения. Мне показалось, он считает, что я столкнулся с затянувшимся дурацким розыгрышем.

– Да нет, дело куда серьезнее, – покачал головой Холмс. – Я считаю, что преступник не склонен шутить. Кроме того, я полагаю, что в ближайшее время вы получите еще одно письмо с отпечатком большого пальца. Пять писем – пять пальцев. Черная Рука, мистер Харден. Это вам о чем-нибудь говорит?

– Я в совершеннейшей растерянности, мистер Холмс! Черная Рука! Что мне делать? Что вы посоветуете?

– Внять предупреждению и уехать, не дожидаясь последнего письма. После того как вы его получите, я не поручусь за вашу безопасность.

– Вы предлагаете мне вернуться в Штаты? Ни за что, сэр! Меня хотят выгнать с позором из страны? Не выйдет!

– Не могли бы вы хотя бы перебраться в лондонский особняк?

Буквально кипевший от возмущения Харден больше был не в силах сдерживать гнев.

– Нет, мистер Холмс, я не стану этого делать! – взревел он, грохнув кулаком по подлокотнику кресла. – Нет! С моей стороны это будет капитуляцией! Еще никогда, слышите, никогда Джон Винсент Харден не поднимал белого флага! И сейчас этого не ждите! – Голубые глаза миллионера яростно сверкали.

– Речь идет не только о вашей безопасности, – тихим голосом напомнил сыщик. – Подумайте о дочери.

– Я о ней помню, сэр. Сейчас она совершает конную прогулку в компании Джеральда Роксэма и его сестры. Как только они вернутся, я попрошу их приютить Эдит в Уайтхейвен-мэноре. Ни секунды не сомневаюсь, что леди Роксэм ответит на мою просьбу согласием. И ей, и ее сыну прекрасно известно, что мне угрожают. Между прочим, именно Джеральд Роксэм посоветовал обратиться к вам, мистер Холмс. Ну а сам я никуда не поеду. Останусь здесь.

– В таком случае настоятельно вам рекомендую не выходить из дома, а на ночь накрепко запирать все окна и ставни. У вас есть револьвер?

– Кольт, мистер Холмс.

– Не расставайтесь с ним ни на секунду, – посоветовал сыщик и встал. – Как только получите пятое письмо, с отпечатком большого пальца, немедленно поставьте меня в известность.

– Вы и впрямь полагаете, что жизнь Хардена в опасности? – поинтересовался я у Холмса некоторое время спустя, когда экипаж вез нас обратно на станцию в Мейдстон.

– Боюсь, что так, Уотсон, – ответил Холмс мрачно. – Поскольку американец отказался немедленно съехать из Маршем-холла, остается надеяться лишь на одно: когда неизвестный недруг нашего клиента решится нанести удар, мы будем рядом, чтобы его отразить. Ну и темное же дело! Я говорю не только о характере угрозы. Мотив преступника – вот что мне неясно. Зачем кому-то понадобилось выкуривать Хардена из Англии, когда он толком даже не успел здесь обосноваться? А эта странная замена подписи, эти отпечатки, оставленные Черной Рукой! Они наводят на мысль о связи зловещего анонима с преступным миром. Я внимательно слежу за криминальной средой и с гордостью могу утверждать, что все там происходящее не составляет для меня тайны, но при всем том вынужден признать, что не знаю ни одной банды с таким названием. Надо бы мне без лишнего шума расспросить моих осведомителей. Нам стоит завтра вернуться в Мейдстон и обойти местные гостиницы и постоялые дворы. Вдруг где-нибудь неподалеку найдется постоялец, подходящий под мое описание?

– Вы желаете, чтобы я составил вам компанию?

– Благодарю вас, старина. Полагаю, на сей раз будет лучше, если я займусь этим в одиночку. Необходимо быть крайне осторожными, чтобы не спугнуть преступника. Два человека, задающих одни и те же вопросы, могут вызвать ненужные подозрения.

На следующее утро, встав пораньше, Холмс укатил на поезде в Мейдстон. Вернулся он только поздним вечером.

– Что, без толку потратили время? – спросил я у друга, когда он, мрачнее тучи, вошел в гостиную.

– Зря только съездил, – махнул он рукой и с усталым видом опустился в кресло возле горящего камина. – Пожалуй, я обошел все гостиницы и постоялые дворы в городе. И все попусту. Конечно, еще остаются меблированные комнаты, которых наверняка в Мейдстоне не один десяток. Ими мне предстоит заняться завтра. Положа руку на сердце, друг мой, я, кажется, ищу иголку в стоге сена. Однако другого способа выйти на след преступника пока не вижу.

Обстоятельства, однако, сложились так, что Холмсу не удалось продолжить поиски. На следующий день, в субботу, к нам из Чарлингтона приехала мисс Вайолет Смит. Поведав о преследующем ее загадочном велосипедисте, девушка умоляла Холмса о помощи. Поначалу он, поглощенный делом Хардена, собирался ответить отказом, однако бедственное положение, в котором оказалась мисс Вайолет, и необычность случая заставили сыщика изменить решение. Я был против, но Холмс не стал меня слушать.

– Любезный Уотсон, я не мог ей отказать, – объяснил он. – Как откажешь такому юному созданию? К тому же лишенному отцовской защиты. Кто за нее заступится? Не стану спорить, мне придется отвлечься от текущего расследования. Впрочем, я полагаю, в ближайшие несколько дней нет смысла ждать вестей от Хардена. Он со мной свяжется, только когда получит последнее, пятое, письмо. Значит, у меня есть время заняться делом мисс Смит.

– Но вы же собирались обойти меблированные комнаты в Мейдстоне!

– Займусь этим в понедельник. А вы крайне меня обяжете, если согласитесь помочь с делом мисс Смит.

– Ну разумеется, Холмс, я сделаю все, что в моих силах, – заверил я его.

Так вот и вышло, что в понедельник Холмс снова отправился в графство Кент, а я по его просьбе поехал в Чарлингтон. Увы, великий сыщик остался весьма недоволен тем, как я выполнил его поручение[6]. Язвительные замечания Холмса сильно задели меня за живое, но я не стал обижаться на него, понимая, что строгость эта вызвана главным образом досадой на собственную неудачу. Ни очередная поездка в Кент, ни беседы с осведомителями из преступного мира ровным счетом ничего не дали. Холмс был напряжен и взвинчен.

Дело мисс Смит счастливо разрешилось в субботу, тридцатого апреля, когда мы с Холмсом предотвратили похищение несчастной девушки и задержали омерзительного мистера Вудли, который пытался наложить лапу на ее наследство, насильно заставив бедняжку с ним обвенчаться. Одержав таким образом победу, мой друг мог с новыми силами взялся за дело Хардена.

За все это время мы не получили ни единой весточки от американского миллионера, и великий сыщик начал всерьез опасаться, что допустил ошибку, предположив, будто Черная Рука нанесет удар только после пятого письма, а значит, жизнь нашего клиента уже сейчас находится в страшной опасности. Из-за терзавших его сомнений Холмс пребывал в мрачном расположении духа.

Долгожданное послание от Хардена прибыло только второго мая. Схватив конверт, Холмс поспешно его вскрыл. Внутри оказалось два листка. Один, письмо Хардена, Холмс сразу же отложил в сторону, а второй поспешно пробежал глазами, после чего передал мне.

Как и предполагал великий сыщик, внизу чернел отпечаток большого пальца злоумышленника. От содержания анонимки кровь стыла в жилах. Она была датирована тридцатым апреля и гласила:

Я заждался, Харден. Твое время на исходе. Немедленно убирайся! Твои дни уже сочтены.

– Очаровательная записка, вы не находите, Уотсон? – мрачно улыбнулся Холмс. – Что ж, по крайней мере, мы знаем, что, вопреки моим опасениям, злоумышленник только готовится нанести смертельный удар.

– Быть может, это последнее письмо заставит Хардена передумать и он все-таки сочтет за лучшее уехать? – предположил я без особой надежды.

Холмс вполне разделял мои сомнения:

– Если бы так, дружище… Этот Харден упрям как осел. В своем письме он предлагает нам приехать в Мейдстон поездом, отправляющимся из Лондона в пятнадцать семнадцать, и остановиться на ночлег в Маршем-холле. Ума не приложу, чего он этим хочет добиться. Мы знать не знаем, кто угрожает нашему клиенту, и потому не можем схватить преступника. Единственное, что мы в состоянии сделать, это охранять Хардена. – Вскочив, Холмс принялся быстрыми шагами мерить гостиную. – Уж и не помню, когда последний раз оказывался в таком положении! Личность преступника неизвестна, а клиент не желает слушать моих советов! Хуже не придумаешь!

– Вы всегда можете отказаться от дела, – напомнил я.

– И тем самым подвергнуть жизнь Хардена опасности? Никогда! Кроме того, отказ от дела будет означать капитуляцию и мое поражение! – воскликнул Холмс, и я с удивлением отметил, что упрямством мой друг не уступает нашему заморскому клиенту.

В сложившихся обстоятельствах нам ничего не оставалось, кроме как выполнить, пусть и с неохотой, инструкции Хардена. Мы сели на поезд до Мейдстона, исполненные уверенности, что наша поездка окажется напрасной тратой времени. Тем не менее, осторожности ради, Холмс настоял на том, чтобы я взял с собой свой армейский револьвер.

По прибытии в Маршем-холл мы сразу поняли, что с утра, когда нам доставили письмо от напористого клиента, события не стояли на месте. Харден нетерпеливо, как лев в клетке, расхаживал по террасе, дожидаясь нас. Судя по его виду, что-то случилось. Не успел экипаж остановиться, как миллионер кинулся вниз по лестнице нам навстречу, взволнованно крича:

– Негодяй оставил еще одно послание! На этот раз – на стене в доме. Снова эти чертовы угрозы. Прошу вас, проходите и убедитесь сами! – Быстрым шагом войдя в переднюю залу, Харден бросил нам через плечо: – Должно быть, это случилось минувшей ночью или ранним утром…

К нам подошел слуга, чтобы забрать у нас плащи.

– Пошевеливайтесь, Мэллоу! – обычным своим, повелительным и не терпящим возражений, тоном промолвил миллионер. – После того как закончите с этими джентльменами, немедленно вызовите мне инспектора Уиффена. Вы знаете, где его искать.

Торопливо скинув с себя верхнюю одежду, мы поспешили вслед за Харденом, который несся вперед с напором и скоростью паровоза. Оставив позади несколько зал и коридоров, мы наконец очутились на кухне.

Наш клиент отпер одну из дверей, рывком распахнул ее и несколько театрально воскликнул:

– Полюбуйтесь, джентльмены!

Мы стояли на пороге кладовой, оборудованной рядами полок и раковиной с деревянными сливными полками, над которыми располагалось небольшое, не более трех футов в поперечнике, створчатое окошко, сейчас открытое. Прямо под ним на беленой стене чернел отпечаток пятерни с растопыренными пальцами, столь четкий, что вполне можно было различить папиллярные линии. Помимо отпечатка имелась надпись, сделанная уже знакомыми нам аккуратными печатными буквами. Она гласила:

Твое время настало, Харден. Берегись ужаса, что наносит удар ночью.

– Видите, мистер Холмс, что делается! – кипел от возмущения американский миллионер. – Этот подлец имел наглость забраться ко мне в дом! Я этого терпеть не собираюсь!

Холмс подошел к окошку, внимательно его осмотрел, закрыл, а затем снова открыл.

– Оконная рама расшатана, – объявил он. – Чтобы отодвинуть защелку и открыть окно, преступнику было достаточно просто сунуть в щель нож. Кто-нибудь в доме слышал шум?

– Лично я ничего не слышал, – ответил Харден, – а слуги спят на верхнем этаже в другом крыле. Инспектор Уиффен уже их допросил, но они тоже ничего толком сказать не могут.

– А кто обнаружил, что в кладовке побывал посторонний?

– Экономка. К счастью, она умная женщина и потому сразу поставила меня в известность. Посмотрев, чт́о тут натворил этот негодяй, я приказал ей запереть кладовую, а самой молчать об увиденном под угрозой немедленного увольнения. Я не позволю, чтобы слуги сплетничали о моих делах! После этого я отправил за инспектором Уиффеном. А вот, кстати, кажется, и он!

Мы, все трое, повернулись на звук приближающихся шагов. В конце отделанного камнем коридора в сопровождении дворецкого показался крепко сбитый мужчина с грубыми чертами лица.

По всей видимости, Уиффен уже осмотрел отпечаток ладони и надпись. Когда нас представляли друг другу, он не удостоил их ни единым взглядом. А вот Мэллоу увиденное потрясло. Дворецкий застыл на месте, не в силах отвести глаз от стены. Несчастный, и без того отличавшийся удивительной бледностью, побелел еще больше.

– Мистер Харден! – ахнул он, вытаращив от ужаса глаза. – Какой кошмар! Какая дикость!

Харден, похоже, только сейчас заметил дворецкого.

– Теперь вам известно, зачем сюда вызвали полицию, – грубо ответил он. – Слугам ни слова! А не то окажетесь на улице. Это не их ума дело. Будут спрашивать – скажете, что в Маршем-холл пытался проникнуть вор, вот я и вызвал инспектора Уиффена и его людей. Большего прислуге знать не надо. Всё поняли? Тогда можете идти.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Мэллоу. Он снова надел на лицо ту маску учтивой невозмутимости, которую опытные слуги умеют носить в любых обстоятельствах.

– Итак, – продолжил Харден, после того как дворецкий удалился, – предлагаю снова запереть кладовую и пойти обсудить план дальнейших действий. Говорю еще раз, если меня плохо поняли: я хочу, чтобы вы наконец приняли меры!

Это требование он повторил несколькими минутами позже, после того как инспектор и мы с Холмсом расселись по креслам в гостиной. Сам же хозяин поместья встал у камина и с явным неодобрением воззрился на нас.

– Итак, – рявкнул он, – каким именно образом вы собираетесь схватить негодяя? Инспектор Уиффен, я вас внимательно слушаю.

– Ну, мистер Харден… – неуверенно промямлил инспектор, явно обескураженный тем, что его вынудили первым держать ответ. – Сейчас по моему приказу сержант и констебль осматривают окрестности в поисках следов злоумышленника.

– Но позвольте! Поместье занимает несколько акров, – вскипел миллионер. – Ваши люди убьют на это не один час.

– Думаю, нет, – вмешался Холмс. Мой друг свободно устроился в кресле, положив ногу на ногу. Судя по его виду, неистовство американца ничуть не смутило великого сыщика. – Поскольку все анонимки были отправлены из Мейдстона, логично предположить, что Черная Рука проживает либо в городе, либо в его окрестностях. Я предложил бы в первую очередь обыскать ту часть поместья, которая примыкает к дороге на Мейдстон. Инспектор Уиффен, вы сильно облегчите нам задачу, если согласитесь помочь в поисках.

– И что именно нам предстоит искать, мистер Холмс? – поинтересовался Уиффен.

– Любые следы, которые мог оставить преступник. Свежий отпечаток ботинка, сломанные ветки или же примятую траву… А вы, мистер Харден, тем временем посидите дома.

– Слушайте, мистер Холмс… – начал было возражать наш клиент.

– Нет, сэр, с нами вы не пойдете, – твердо произнес мой друг. – Иначе я не могу гарантировать вашу безопасность. Быть может, сейчас Черная Рука находится где-нибудь неподалеку и только того и ждет, чтобы вы покинули усадьбу. В прошлом, мистер Харден, вы уже отказались послушаться моего совета. Теперь же я считаю, что вам следует неукоснительно следовать моим указаниям.

По лицу миллионера легко угадывалось, что прежде никто не осмеливался разговаривать с ним подобным тоном, но спорить с Холмсом он не стал.

Вскоре мы с Холмсом и инспектор Уиффен покинули дом и, подозвав сержанта и констебля, бестолково шаривших палками в кустарнике, направились в ту часть поместья, что примыкала к главной дороге на Мейдстон.

Последовав указаниям Холмса, мы разошлись, после чего каждый из нас принялся обыскивать свой участок живой изгороди, обозначавшей границу поместья. Следы преступника обнаружил инспектор Уиффен.

– Нашел, мистер Холмс! Взгляните сюда! – закричал полицейский.

Приблизившись, мы увидели, что Уиффен указывает на изломанные ветки и примятую землю. Здесь совсем недавно кто-то продирался через кусты.

С рвением гончей, взявшей след, Холмс проворно опустился на колени и принялся тщательно осматривать куст и землю, одновременно комментируя то, что представало перед его внимательным взглядом:

– Обратите внимание на то, как смяты листья! А ветки! Смотрите, смотрите! Отпечатки ботинок! Как занятно!

– Что именно во всем этом такого занятного? – озадаченно поинтересовался инспектор Уиффен.

– Занятно то, что наш подопечный проник на земли поместья, а вот обратно не возвращался. Примятые листья и ветки указывают в направлении усадьбы. Туда же обращены носками отпечатки ботинок. Джентльмены, это может означать только одно: Черная Рука где-то здесь, в поместье.

– В таком случае не следует ли нам расширить зону поисков, мистер Холмс? – спросил Уиффен, явно предпочитая, чтобы все решения принимал мой друг.

– На это у нас нет времени. Пойдем на хитрость, – быстро проговорил Холмс. – Теперь нам не только известно место, где злоумышленник проник на земли поместья. Мы также знаем, какой путь он изберет, чтобы отсюда скрыться. Я вполне допускаю, что преступник хитер как лис, но людям, как и зверям, свойственно придерживаться знакомых, хоженых троп.

– Значит, вы полагаете, Холмс, что он вскоре нанесет удар? – спросил я.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Весьма вероятно, это произойдет сегодня вечером. Отпечаток черной пятерни и надпись, гласящая, что ужас наносит удар ночью, наводят на мысль о том, что терпение преступника на исходе. Я рассчитываю, что он вот-вот нападет, и когда это случится, ловушка должна быть уже расставлена. А потому я вновь обращаюсь за помощью к вам, инспектор, – повернувшись к Уиффену, сказал Холмс и продолжил: – Я попросил бы вас, после того как стемнеет, укрыться с вашими подчиненными в зарослях неподалеку от этого куста. Будьте начеку. Как только появится Черная Рука, немедленно арестуйте его. У доктора Уотсона есть револьвер, поэтому он останется охранять мистера Хардена. Я тоже буду в доме – на тот случай, если Черная Рука нападет прямо сейчас, хотя я рассчитываю, что он нанесет удар гораздо позже, когда все уже улягутся спать.

Как показали последующие события, Холмс был настроен чересчур оптимистично.

Мы вернулись в дом, где изложили план действий нашему клиенту. Миллионер внимательно нас выслушал и не высказывал возражений, пока речь не зашла об охране его персоны. Тут Харден вновь обнаружил упрямство и несговорчивость.

– Послушайте меня, мистер Холмс! – ощетинился он. – Неужели вы рассчитываете, что я соглашусь сидеть сложа руки под вашим присмотром? Как бы не так! Я вам не ребенок, а вы мне не няньки! У меня есть пистолет, и, клянусь Небом, я пущу его в ход! Если желаете знать, меня считают лучшим стрелком во всей Западной Вирджинии.

И опять же моему другу удалось взять в споре верх.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, мистер Харден, – ответил он голосом ледяным, как сталь острого клинка. – Однако хочу вам напомнить и о моей репутации. Я всегда защищаю жизнь клиента. Любой ценой. Чего бы мне это ни стоило. Скоро стемнеет, сэр, и потому советую вам распорядиться, чтобы инспектора Уиффена и его подчиненных накормили ужином, прежде чем они устроятся в засаде.

Нахмурив брови, Харден пересек комнату и дернул за шнур звонка. Явился Мэллоу, миллионер отдал ему распоряжения, после чего Уиффена и его подчиненных пригласили в помещение для слуг, где им накрыли ужин.

Нам же подали еду в столовую. Смеркалось, на окнах задернули занавеси. По просьбе Холмса ужин был простым: мы ограничились супом и холодными мясными закусками, однако Харден, решив показать себя радушным хозяином, приказал дворецкому подать отменного бордо.

В тот самый миг, когда Мэллоу разливал вино по бокалам, раздался грохот.

Внезапно грянувший звук, напомнивший мне разрыв снаряда, застал нас врасплох. Занавеси разлетелись в стороны, брызнули осколки разбитого стекла. На стол грохнулся какой-то темный круглый предмет и покатился по полированной поверхности, круша и раскидывая столовые приборы и посуду, пока не застыл возле моей тарелки. Только тогда до меня дошло, что это обычный булыжник, которым разбили окно.

Первым опомнился Мэллоу. Выронив графин с вином, он бросился к двери, ведущей в переднюю залу. За ним, отшвырнув стул, кинулся Холмс. Теперь уже и я, пришедший в себя от потрясения, оказался в состоянии последовать за ними. Между тем они уже успели скрыться за парадной дверью, выходившей в сад.

Нельзя сказать, что вечер выдался погожим. Дул порывистый ветер, который то и дело заволакивал тучами луну, поэтому сад то озарялся призрачным серебристым светом, то утопал в кромешном мраке.

Я замер на крыльце у самых ступенек, пытаясь сориентироваться, и тут небо расчистилось, тьма отступила. За эти несколько мгновений мне удалось разглядеть худую сутулую фигуру дворецкого, который бежал к кустам через газон. За миг до того, как луну снова затянули тучи и все опять погрузилось в темноту, Холмс, по пятам следовавший за дворецким, повернулся и крикнул мне:

– Уотсон, не выпускайте Хардена из дома! Это может быть ловушкой!

Слишком поздно! Харден, который, по всей вероятности, выскочил на крыльцо вслед за мной, уже спустился по ступенькам вниз и теперь несся через окутанный мраком сад, крича на бегу:

– Клянусь Богом, я сам схвачу этого мерзавца!

В следующее мгновение произошло сразу несколько событий. Неожиданно из-за туч показалась луна, и в ее иллюзорном, неверном свете я разглядел силуэт росшего посередине газона старого кедра, чьи темные ветви покачивались на ветру. Под ними промелькнул Харден, который, ссутулившись, наклонив голову и ревя, словно разъяренный бык, мчался вперед. В ту же секунду из зарослей кустарника донеслись громкие хлопки. Я увидел несколько желтых вспышек и услышал, как мимо меня просвистела пуля. Этот звук мне был знаком еще с битвы под Майвандом[7]. Прежде чем я успел выхватить револьвер, Харден ничком повалился на землю.

Сперва я подумал, что он мертв, сраженный одной из пуль, и бросился к нему, на бегу окликая Холмса, который, повернувшись, кинулся обратно к миллионеру. Не успели мы до него добежать, как Харден зашевелился и с трудом поднялся на ноги.

– Споткнулся об этот чертов корень, и пуля пролетела мимо, – прорычал он. – За ним! В погоню! Он не должен уйти!

– Храбрости вам не занимать, мистер Харден, – с искренним восхищением промолвил Холмс. – Однако хочу заметить, что гнаться за преступником нет смысла. У Черной Руки слишком большая фора по времени. Остается надеяться лишь на то, что, прежде чем злоумышленник улизнет, его схватят полицейские или ваш дворецкий. Тем временем я настоятельно советую вам вернуться в дом. Не исключено, что негодяй предпримет еще одну попытку вас убить.

Не успел сыщик договорить, как к нам подбежал запыхавшийся, взлохмаченный дворецкий в измятой одежде.

– Упустили? – спросил Холмс.

– В кустарнике, сэр, – ответил, переводя дыхание, Мэллоу. Бедолага заметно дрожал от пережитого.

– Вы его хотя бы разглядели?

– Видел мельком. Он настоящий здоровяк, мистер Холмс. Ростом с вас, но гораздо шире в плечах.

– Превосходно, Мэллоу! – воскликнул мой друг. – Ну что ж, теперь мы, по крайней мере, знаем, как выглядит Черная Рука. Ну а сейчас, если не возражаете, вы с доктором Уотсоном проводите мистера Хардена обратно в дом. Я же хочу заполучить одну улику чрезвычайной важности.

– Какую именно, мистер Холмс? – поинтересовался Харден.

– Увидите сами, сэр, когда она будет у меня в руках, – уклончиво ответил Холмс.

В его голосе я услышал нотку ликования, несообразную серьезности положения, в котором мы оказались. Когда Харден с дворецким двинулись к дому, я намеренно задержался подле друга.

– Холмс, вы меня не обманете. Я знаю, как вы себя ведете, когда нападаете на след. Сейчас именно такой случай.

– Что вы, Уотсон, на след я еще не напал. Знаю лишь, в каком направлении его искать, – ответил Холмс. В ясном лунном свете, заливавшем сад, я увидел, как сверкнули его глаза. – Однако, думаю, он приведет нас прямо к преступнику. А теперь, будьте любезны, ступайте к нашему клиенту. Нисколько не сомневаюсь, что он глубоко потрясен всем пережитым и ему может потребоваться помощь врача.

Покорно двинувшись в сторону усадьбы, я оглянулся и увидел, как мой друг быстрым шагом направляется в сторону живой изгороди.

В одном Холмс ошибался: пережитое, вместо того чтобы ввергнуть миллионера в шок, привело его в состояние дикой ярости. Сколько я ни уговаривал Хардена присесть, успокоиться и прийти в себя, американец лишь махал рукой и метался из угла в угол гостиной, понося на чем свет стоит Черную Руку. Нам с Мэллоу оставалось лишь беспомощно следить за ним.

– Это просто невыносимо! – восклицал он. – Я уже жалею, что меня принесло в Англию. Закон и порядок, сэр! Вы, англичане, даже не подозреваете, чт́о значат эти слова. Что же касается славы мистера Холмса, то я просто в недоумении! Тоже мне знаменитый сыщик-консультант! По мне так, обычный дилетант – не более.

Я уже было собрался возразить, не в состоянии выслушивать долее безосновательные нападки на моего друга, как вдруг дверь распахнулась и в комнату вошел Холмс.

– Вынужден признать, что вплоть до настоящего момента расследование продвигалось не лучшим образом, – весело произнес сыщик. – Однако теперь в нем можно поставить точку.

– Точку? Каким это образом? – Метавшийся по гостиной Харден замер и с изумлением воззрился на Холмса.

– Если вы будете столь любезны присесть, я вам с удовольствием все объясню. А вас, Мэллоу, я попрошу остаться. Вы мне понадобитесь.

– Я, сэр? – Застыв на пороге, дворецкий повернул к нам вытянутое бледное лицо.

– Да, вы. Вам ведь известно о случившемся куда больше, чем вы нам рассказали. Я прав? Вы допустили серьезный промах, заявив, что Черная Рука – широкоплечий здоровяк. Благодаря вашей лжи я получил в руки ниточку, потянув за которую наконец размотал весь клубок. Чтобы оставить на стене отпечаток ладони, Черная Рука проник в дом через окно кладовой. Но, видите ли, какое дело, окошко слишком мало, чтобы в него мог пролезть широкоплечий громила. Это первое, что помогло мне установить личность преступника. А вот и вторая улика…

Сунув руку в карман, сыщик извлек револьвер с небольшой закругленной рукояткой и коротким, не более двух с половиной дюймов длиной, стволом.

– Перед вами оружие, из которого стреляли в мистера Хардена. Когда я гнался за Черной Рукой в саду, то увидел, как он швырнул револьвер в кусты. Не сомневаюсь, он это сделал потому, что сегодня пустил его в ход далеко не первый раз. Наверняка злоумышленник пользовался этим оружием и раньше. Возможно, при совершении преступлений куда более тяжких, чем сегодняшнее покушение на убийство. Вполне понятно, он не желал, чтобы его поймали с этой уликой. Пошарив в кустах, я ее нашел. Это револьвер системы Уэбли, который еще называют «британским бульдогом».

В марте прошлого года из револьвера системы Уэбли был смертельно ранен полицейский констебль, пытавшийся воспрепятствовать дерзкому ограблению. Прежде чем умереть, он нашел в себе силы во всех подробностях описать и револьвер, и преступника, который из него стрелял[8]. Злоумышленнику было около тридцати лет. Высокий, худой, лицо вытянутое и бледное. Одним словом, это был некто, чрезвычайно похожий на вас, Мэллоу. Итак, кто этот преступник? Ваш младший брат?

Прежде чем дворецкий успел ответить, из передней залы донесся громкий шум. Через несколько мгновений дверь распахнулась настежь и в гостиную вошел инспектор Уиффен в сопровождении подчиненных, которые вели под руки отчаянно сопротивляющегося человека с закованными в наручники запястьями.

При виде этой картины Мэллоу рванулся навстречу им.

– Виктор! – вскричал он преисполненным боли голосом.

Всем присутствующим немедленно бросилось в глаза невероятное внешнее сходство между дворецким и схваченным преступником. Если бы не разница в возрасте, их вполне можно было принять за близнецов. Одинаковые темные глаза на бледных вытянутых лицах. Однако если черты дворецкого исказила гримаса душевной муки, то лицо человека, которого мы именовали Черной Рукой, скорее напоминало маску ярости, ярости столь необузданной и дикой, что я невольно подался назад.

– Закрой пасть! – проревел Черная Рука Мэллоу. – Эти дураки ничего не знают!

– Поздно, – ответил брат. – Этого джентльмена зовут Шерлок Холмс. Ему уже почти все известно.

– Холмс! Этот кретин, который вечно лезет не в свое дело! – вскричал Виктор Мэллоу и обрушил на моего друга поток грязных ругательств.

– Что же до неизвестного мне, то недостающие детали головоломки я могу восполнить сам посредством логических рассуждений, – спокойно произнес Холмс, не обращая внимания на сквернословящего преступника. – Инспектор Уиффен, распорядитесь, чтобы негодяя вывели из комнаты. Вам же я предлагаю остаться и выслушать мою версию событий. После этого вы можете арестовать Виктора Мэллоу по обвинению в покушении на убийство, незаконное проникновение в чужое жилище и кражу.

Брови Уиффена выгнулись от изумления, но он быстро взял себя в руки. Инспектор отдал приказ, и сержант с констеблем уволокли сопротивляющегося и вопящего Виктора Мэллоу обратно в переднюю залу.

– Позвольте, инспектор, повторить вам то, что уже слышали присутствующие здесь джентльмены, – проговорил Холмс, после того как за полицейскими и задержанным закрылась дверь. – Черная Рука, он же Виктор Мэллоу, младший брат здешнего дворецкого, чуть более года назад участвовал в ограблении. О подробностях того дела я узнал из газет.

Налет был совершен на кладовую одного лондонского торговца драгоценными металлами, у которого Виктор Мэллоу служил приказчиком под именем Джордж Халлем. Именно Виктор спланировал ограбление. Сделав слепки с ключей, он открыл ими дверь черного хода и впустил в лавку подельника – Уильяма Стоуна, знаменитого лондонского вора, хорошо известного столичной полиции. С помощью дубликатов ключей они отперли кладовую, откуда вынесли ящик золотых слитков. Этот ящик преступники оттащили в переулок за лавкой, где их поджидал наемный экипаж. Они собирались доставить слитки в Уайтчепел скупщику краденого. Когда грабители грузили в карету тяжелый ящик, их заметил совершавший обход участка полицейский констебль. Виктор выхватил из кармана револьвер – тот самый, из которого он сегодня попытался убить мистера Хардена, – и выстрелил в полицейского, смертельно его ранив. Уж на что закоренелым преступником был Стоун, но и его хладнокровное убийство полицейского, совершенное Мэллоу, привело в такой ужас, что он пустился наутек.

Обо всем этом нам стало известно потому, что Стоуна удалось арестовать и он во всем признался, хотя и отрицал свое участие в убийстве констебля. Сейчас он отбывает наказание в тюрьме, и сидеть ему там еще очень долго. Показания Стоуна подтвердил и раненый полицейский, который, будучи обнаружен случайным прохожим, был доставлен в больницу Чаринг-Кросс. Перед смертью констебль нашел в себе силы дать описание убийцы, под которое идеально подходит Виктор Мэллоу.

Что происходило дальше, господа, мы не знаем. Однако, думаю, нам не составит труда восстановить события, воспроизведя ход мыслей преступника. Представьте себе Виктора, стоящего в переулке с дымящимся револьвером. У его ног лежит умирающий полицейский. Вскоре убийцу будет разыскивать весь Скотленд-Ярд. Если его поймают, то наверняка вздернут. Значит, надо как можно быстрее залечь на дно, а перед этим спрятать добычу. Но где? Там, откуда ее легко будет забрать, после того как утихнет шум.

Думаю, именно в этот момент он подумал о Маршем-холле, где служил дворецким его брат. В то время поместьем еще владел престарелый сэр Седрик Фостер-Дайк, человек больной и практически лишившийся слуха. Вряд ли его мог потревожить поднятый среди ночи странный шум. Этот шум не услышали бы и слуги, которые спят на верхнем этаже в другом крыле. Полагаю, ящик с золотом был спрятан где-то здесь, в поместье, прямо в ночь ограбления, причем спрятан не без вашей помощи, Мэллоу.

Дворецкий, слушавший Холмса с нарастающим беспокойством, нарушил молчание:

– Поверьте, сэр, поначалу я отказывался. Я ему так и сказал, что не хочу иметь к этому никакого отношения. Но поймите, я не мог его прогнать! Если бы его поймали, он бы кончил свои дни на виселице. Он клялся, что не хотел убивать полицейского, а думал только его напугать. И я поверил ему, мистер Холмс. В детстве он мог расшалиться, набедокурить, но никогда никому намеренно не делал зла. По крайней мере, мне так казалось. Но после того как Виктор перебрался в Лондон и поступил на службу клерком, он связался с дурной компанией. Стал играть в карты, просаживать все жалованье на скачках… Тогда он впервые преступил закон, чтобы уплатить долги. Сперва обнаружилась растрата в банке, где он служил. За нее он отсидел в тюрьме. Выйдя на свободу, брат сменил имя на Джордж Халлем, подделал бумаги и нанялся приказчиком к торговцу драгоценными металлами.

– Кто дал ему рекомендацию? – спросил Холмс.

Мэллоу выглядел совершенно раздавленным.

– Я, сэр. Виктор поклялся, что извлек из случившегося урок и теперь обязательно исправится. Я дал ему рекомендацию от имени сэра Седрика. Написал, что якобы Виктор пять лет работал у него личным секретарем. Знаю, я поступил очень глупо, что доверился ему и согласился помочь той ночью, когда он украл ящик слитков.

– Думаю, вам лучше без утайки рассказать нам все, что тогда произошло.

– Он оставил экипаж у дороги, не доезжая до усадьбы, сэр, так, чтобы никого не потревожил скрип колес. Рама оконца в кладовой расшатана, и Виктору не составило труда его открыть и пробраться внутрь. Поднявшись наверх, он разбудил меня и обо всем рассказал. Я помог ему затащить ящик с золотом в дом. Мы спрятали его в подвале и заложили кирпичами.

– Понимаю, – кивнул Холмс. – Ваш брат собирался через некоторое время забрать золото, но судьба нарушила его планы. Сэра Седрика отправили в пансион для престарелых, а Маршем-холл на целый год снял мистер Харден.

– Я не мог предупредить Виктора о приезде мистера Хардена, – пояснил Мэллоу. – Мой брат скрывался, и у меня не было его адреса.

– Полагаю, он время от времени наведывался сюда и следил за происходящим. Обнаружив, что в усадьбе появился новый хозяин, он принялся писать вам анонимки, – продолжил сыщик, повернувшись к клиенту. – Вопреки нашему предположению, цель злоумышленника заключалась не в том, чтобы вы покинули страну, а в том, чтобы съехали из усадьбы, позволив Виктору Мэллоу забрать добычу. В отличие от сэра Седрика, вы человек деятельный и в курсе всего того, что творится в поместье. Если бы Виктор попытался забраться в подвал и вынести ящик, вы, весьма вероятно, застигли бы его за этим занятием. Вот он и придумал напугать вас анонимками, искренне полагая, что вы перетрусите и сбежите. А конверты с письмами вам носил ваш дворецкий. Мэллоу, вы же видели адрес на конвертах! Неужели не узнали почерк собственного брата?

– Нет, сэр! – замотал головой Мэллоу, на лбу которого выступили бисеринки пота. – Конечно, я помню несколько писем, адресованных мистеру Хардену, и конверты, надписанные печатными буквами. Но мне и в голову не могло прийти, что они от Виктора. Клянусь вам, я ни о чем не догадывался, пока не увидел открытое окно кладовой. Я вспомнил, что именно так однажды проник в дом мой брат, и понял, что это он оставил отпечаток ладони на стене и послание, в котором угрожал жизни мистера Хардена.

– Вы напрасно предпочли хранить молчание. Следовало рассказать все, что вам известно, – строгим тоном промолвил Холмс. – Неужели вы не понимали, что ваш брат оказался в отчаянном положении и готов на все? Единожды убив, он с легкость пошел бы на новое убийство, чтобы вернуть себе золото. А он бы его получил после смерти мистера Хардена и отъезда полиции.

– Сейчас мне это ясно, сэр, – тихо промолвил Мэллоу, понурив голову. – Честно говоря, я думал, что рядом с инспектором Уиффеном и вами жизни мистера Хардена ничего не угрожает. Я не подозревал, что Виктор все еще вооружен и собирается воплотить свои угрозы в жизнь. В ту самую ночь, когда он пришел ко мне с просьбой о помощи, он клялся, что выбросил револьвер. Он мой младший брат, сэр… Я ему верил. Я не мог допустить мысли, что он способен на такое злодейство.

– Все это, конечно, прекрасно, но ничуть не оправдывает вас в глазах закона, – вступил в разговор Уиффен, вспомнив о своих обязанностях. – Мэллоу, вы обвиняетесь в нескольких преступлениях, в числе которых сокрытие сведений от полиции, укрывательство краденого и пособничество убийце. Вы арестованы.

В отличие от брата, Мэллоу не стал оказывать сопротивления. С невозмутимым лицом он протянул руки инспектору, и Уиффен защелкнул на них наручники.

Заговорил дворецкий, только когда его повели из гостиной. В дверях Мэллоу повернулся к нам и чуть дрожащим голосом произнес:

– Прошу прощения, джентльмены, за доставленное беспокойство и хлопоты. Особенно я виноват перед вами, мистер Харден. Я обманул ваше доверие и потому безгранично перед вами виноват.

Даже миллионер был настолько потрясен достоинством, с которым дворецкий произнес эту фразу, что лишился дара речи.

На этом в деле и впрямь была поставлена точка. Так был положен конец преследованию Джона Винсента Хардена.

Добавить к сказанному мне практически нечего. Ящик с золотыми слитками, обнаруженный в подвале на следующее утро, возвратили законному владельцу. В уплату за свои услуги Холмс получил кругленькую сумму, однако не принял приглашения миллионера на бракосочетание его дочери Эдит с лордом Роксэмом, состоявшееся в следующем году.

Как я уже неоднократно упоминал в других своих очерках, судьба порой склонна преподносить странные сюрпризы. Эдит и Джеральд сыграли свадьбу в тот же месяц, когда Виктора Мэллоу повесили за убийство полицейского.

Впрочем, я решил воздержаться от публикации этого отчета – не ради американского миллионера и, уж конечно, не ради повешенного преступника.

Мною руководило желание уберечь дворецкого Мэллоу, который сейчас отбывает длительное тюремное заключение, от огласки и еще большего бесчестия и унижения. Потому-то я и поместил отчет об этом деле к другим бумагам конфиденциального свойства, которые, как я искренне надеюсь, никогда не увидят света дня[9].

Дело о безумном полковнике

I

В силу причин, которые станут очевидны из дальнейшего изложения, рассказ об этом расследовании Шерлока Холмса не может быть опубликован, пока живы основные его участники. Дело, о котором пойдет речь, в свое время привлекло пристальное внимание общества, в первую очередь – благодаря деятельности падких на сенсации журналистов, что, естественно, причинило ощутимое беспокойство имеющим к нему отношение лицам. И я не намерен посыпать их раны еще одной пригоршней соли и ворошить едва затухшие угли старого скандала.

Должен отметить, что дело это принадлежало к числу тех немногих, когда обращенная к Холмсу просьба о расследовании исходила от меня[10]. Есть в этом случае и немало других занятных особенностей. Одна из них, на мой взгляд достаточно существенная, заключается в том, что изначально за разгадкой обратились ко мне, а не к Холмсу. Потому-то я и решил составить следующий ниже отчет – просто ради собственного удовольствия.

Насколько я помню, все началось в июле 1890 года, через некоторое время после того, как я женился и вернулся к медицинской практике. В мой врачебный кабинет в Кенсингтоне наведалась некая дама[11].

Поскольку она не относилась к числу постоянных пациентов, я обратил особое внимание на ее облик, воспользовавшись методом Шерлока Холмса, который я взял на вооружение после знакомства со знаменитым сыщиком. Женщина была среднего роста, приблизительно тридцати пяти лет, судя по простенькому золотому кольцу на безымянном пальце левой руки – замужем. Поскольку кольцо выглядело новым, я заключил, что посетительница связала себя узами брака относительно недавно. Хотя одета она была неброско, в серое, наряд был отменного качества. Моя гостья не отличалась особой красотой, но ее умное лицо лучилось доброжелательностью – черта, делавшая эту даму весьма привлекательной в моих глазах.

– Прошу вас, мадам, садитесь, – сказал я, указав на стул возле моего стола, и взялся за перо, готовый занести в медицинскую карточку ее фамилию и адрес.

К моему удивлению, посетительница осталась стоять. И вопросы начал задавать не я, а моя гостья.

– Вы доктор Джон Хэмиш Уотсон? – спросила она.

– Да, это я.

– Позвольте узнать, вы некогда служили в Индии в Пятом Нортумберлендском полку?

– Совершенно верно. Только какое это имеет значение? Насколько я понимаю, вам нужен врач.

– Прошу простить, доктор Уотсон, если мое поведение показалось вам невежливым, – произнесла дама, наконец опустившись на стул. – Дело в том, что в медицинском справочнике я отыскала нескольких врачей, носящих имя Джон Уотсон, и хотела убедиться, что вы как раз тот, кто мне нужен. Похоже, я нашла, кого искала. Должно быть, вы знаете моего мужа, полковника Гарольда Уорбертона из Суссекского полка легкой кавалерии?

– Уорбертона? Ну конечно! – воскликнул я в еще большем удивлении.

С полковником я познакомился в Индии еще до того, как, назначенный вторым врачом, последовал за нортумберлендцами к афганской границе, а затем был переведен в Беркширский полк, с которым участвовал в злосчастном сражении при Майванде в июне 1880 года, где получил тяжелое ранение[12]. Несмотря на краткость нашего знакомства, мы с полковником очень сдружились, и я искренне горевал о том, что связь меж нами прервалась, когда меня комиссовали из армии по ранению и я вернулся в Англию. Уорбертон был одним из самых толковых офицеров, с кем мне доводилось иметь дело, всегда справедливым с подчиненными. Кроме того, он запомнился мне убежденным холостяком, и потому я несказанно удивился, узнав, что сидящая передо мной дама – его жена.

– Мой муж часто и очень тепло отзывался о вас, – продолжила миссис Уорбертон. – Именно поэтому я и решила просить вас о помощи. Я должна задать вам вопрос, который может показаться странным, и тем не менее мне хотелось бы услышать честный ответ. Я бы не стала вас беспокоить, если бы речь не шла о здоровье и благополучии Гарольда.

– Спрашивайте, конечно, миссис Уорбертон. Я постараюсь ответить вам как можно более откровенно.

– Вопрос у меня следующий. Не случалось ли вам замечать у моего мужа каких-нибудь признаков психического расстройства?

– Психического расстройства? – нахмурился я. Вопрос меня настолько поразил, что я даже растерялся. – Гарольд был одним из самых здравомыслящих людей, каких я когда-либо знал. Гарольд Уорбертон – сумасшедший? Сама мысль об этом представляется мне безумной!

– Однако, насколько мне известно, вам доводилось оказывать моему мужу медицинскую помощь, – не отступала миссис Уорбертон.

– Речь шла о переломе кисти! Ваш муж повредил ее во время игры в поло, – немного резко ответил я, поскольку обвинение в безумии, выдвинутое против армейского товарища, вывело меня из душевного равновесия.

– И это все? Он никогда не жаловался вам на приступы?

– Ну, конечно же нет! Кстати, позвольте спросить, кто, во имя всего святого, внушил вам мысль о безумии Гарольда?

– Он сам, – тихо ответила она, твердо на меня посмотрев.

Чтобы освоиться с услышанным, мне потребовалось несколько секунд. Взяв себя в руки, я как можно спокойнее произнес:

– Мне кажется, миссис Уорбертон, будет лучше, если вы расскажете всё с самого начала.

– Вы совершенно правы, доктор Уотсон, поскольку положение, в котором я оказалась, с одной стороны, мучительно, а с другой – совершенно необъяснимо, – произнесла посетительница.

На краткий миг мужество оставило жену полковника, и я увидел, как ее глаза наполнились слезами. Однако, приложив немалые усилия, она овладела собой и продолжила:

– Мы с Гарольдом познакомились чуть больше пяти лет назад в Индии. До этого я жила в Англии с овдовевшей матерью. После ее кончины моя добрая подруга, миссис Феннер Литтон-Уайт, которая как раз собиралась отбыть на корабле в Индию, где в Четвертом Девонширском драгунском полку нес службу ее муж-майор, предложила мне отправиться вместе с ней. Поскольку близких родственников в Англии у меня не осталось, я с радостью согласилась. Четвертый Девонширский полк стоял в Дарджилинге. Именно там муж подруги и представил меня Гарольду. Потом тот признался, что влюбился в меня с первого взгляда, однако, несмотря на это, предложение он сделал только через полтора года после знакомства. Как вы, должно быть, помните, доктор Уотсон, Гарольд – очень сдержанный человек, которому непросто выражать свои чувства, – это ясно понимаешь, когда узнаёшь его поближе. Кроме того, он на несколько лет старше меня и свыкся с холостяцкой жизнью. Ему оказалось не так-то просто с ней расстаться. Именно в силу этих причин, по его же собственным словам, он долго колебался, прежде чем предложить мне руку и сердце.

Мне же поначалу он просто понравился. Лишь через некоторое время я поняла, что тоже люблю его. После того как я приняла его предложение, мы без лишней помпы обвенчались в англиканской церкви Равалпинди. По его просьбе мы не давали объявлений о нашей свадьбе в газеты, даже в «Таймс». Гарольд позволил мне написать о бракосочетании только моей крестной, жившей в Англии, да и то после долгих уговоров. Я рассказываю вам об этом, потому что, возможно, это как-то связано с последующими событиями.

Около двух лет назад мой муж пережил сильный приступ лихорадки, после которого его здоровье сильно пошатнулось. Ему порекомендовали подать в отставку и перебраться в страну с более умеренным климатом. Я полагала, что Гарольд захочет вернуться в Англию, но он, как ни странно, отнесся к идее возвращения на родину с явной прохладцей. Вместо этого он завел разговор о переезде в Новую Зеландию, к которой ни он, ни я не имели никакого отношения.

Пока мы обсуждали, куда именно направимся из Индии, я получила письмо, определившее нашу судьбу. Его отправил душеприказчик моей крестной. Из письма я узнала, что она умерла, и эта весть крайне меня опечалила, поскольку я была очень привязана к крестной. Душеприказчик также ставил меня в известность о том, что по завещанию я главная ее наследница и – при соблюдении определенных условий – могу получить дом в Хэмпстеде вместе с ежегодным доходом в тысячу фунтов. Для этого я должна вернуться в Англию и поселиться с мужем в этом доме, очаровательном георгианском особняке. Крестная не хотела, чтобы дом, где она родилась и прожила всю жизнь, пустили с молотка вместе со всей обстановкой.

В случае отказа от переезда я должна была получить по завещанию единовременно три тысячи фунтов, а дом со всем содержимым достался бы сыну троюродной сестры моей крестной – единственному из ее ныне живущих родственников, который был ей совсем чужим человеком.

Я искренне оплакивала смерть крестной, но весть о доме и постоянном доходе пришлась как нельзя кстати. Мы с Гарольдом очень переживали за свое будущее. Как вам, не сомневаюсь, известно по собственному опыту, доктор Уотсон, на пенсию даже одному прожить непросто, не говоря уже о том, чтобы содержать жену.

– Разумеется, – с готовностью кивнул я, вспомнив бедственное положение, в котором очутился по возвращении в Англию[13]. – Впрочем, прошу вас, продолжайте, миссис Уорбертон. Насколько я понимаю, вы согласились с условиями завещания вашей крестной?

– В конечном счете – да, хотя Гарольд явно не горел желанием возвращаться в Англию. Впрочем, ни я, ни он не могли похвастать большим состоянием. Моя семья никогда не была особенно богатой, а отец Гарольда незадолго до смерти неудачно играл на бирже и потерял практически все, что имел. И после продолжительных колебаний Гарольд наконец согласился, что мы должны принять все условия. Итак, он подал в отставку, и мы забронировали места на пароходе «Принцесса Востока». И знаете, даже после того, как мы выкупили билеты и упаковали вещи, мне казалось, что Гарольд в любой момент может передумать. Складывалось впечатление, что перспектива возвращения в Англию удивительным образом страшит и тревожит его, однако все мои попытки объясниться наталкивались на один ответ: у него с родиной связаны малоприятные воспоминания.

Я знаю, доктор Уотсон, вы человек занятой, поэтому постараюсь изложить последующие события как можно более кратко. Мы приехали в Англию и поселились в доме моей крестной, где зажили в мире и довольстве. Здоровье мужа постепенно шло на поправку. Счастье наше омрачала лишь одна странность Гарольда – тяга к замкнутой жизни. Он наотрез отказывался даже изредка ездить в театр или посещать музеи. Более того, он не желал видеть старых друзей, включая вас, насколько я поняла, хотя высказывался на ваш счет очень тепло.

– Я был бы рад с ним снова встретиться, – промолвил я, тронутый словами миссис Уорбертон. – Если бы я знал, что он в Лондоне, непременно бы ему написал и предложил повидаться. Впрочем, простите, что перебил вас. Вы говорили, что ваш муж подвержен приступам безумия. Когда именно это началось? В Индии?

– Нет. Вплоть до недавнего времени муж не выказывал никаких признаков сумасшествия. Если быть точной, все началось два дня назад. Как водится, после завтрака Гарольд удалился к себе в кабинет, где работал над книгой об истории своего полка. Когда доставили почту, я решила отнести ее мужу сама: он очень не любил, чтобы его беспокоила служанка. Гарольд был в превосходном расположении духа. Почтальон принес всего два письма: одно, насколько я полагаю, содержало счет из бакалейной лавки, а вот почерк на втором конверте я не узнала. Ни у меня, ни у Гарольда близких друзей и родственников в Англии нет, нам почти никто не пишет, и поэтому я обратила на второй конверт особое внимание. Судя по штемпелю, оно было отправлено из Гилфорда, что мне показалось несколько странным, ведь у нас нет знакомых в графстве Суррей.

Приблизительно через полчаса, в одиннадцать утра, я снова пошла к мужу, чтобы отнести ему чашечку кофе. Мне сразу бросилась в глаза разительная перемена, случившаяся с ним. Он в сильном волнении мерил шагами комнату. Гарольда буквально трясло, он был не в состоянии связать двух слов. Сперва я подумала, что у него приступ лихорадки, и собралась было позвать служанку, но тут он разрыдался и умолял меня этого не делать.

Только тогда он рассказал мне, что с детства страдает эпизодическими приступами безумия. Еще за несколько дней до случившегося он почувствовал первые симптомы приближающегося припадка и потому написал в частную клинику, которую ему рекомендовал один знакомый врач, с просьбой как можно скорее принять его туда. Все это Гарольд хранил в тайне, не желая меня расстраивать. Кроме того, он искренне надеялся, что симптомы постепенно сойдут на нет и тогда он отменит все договоренности. Увы, этого не случилось, так что днем за ним пришлют экипаж, который отвезет его в клинику. Гарольд рассчитывал, что курс лечения продлится около двух недель. Поскольку лечение подразумевает абсолютный покой, мне запрещалось его навещать. Я не имею права даже писать ему письма. Более того, Гарольд отказался назвать мне фамилию врача, рекомендовавшего ему клинику. Насколько я понимаю, это были не вы, доктор Уотсон?

– Ну конечно же! – воскликнул я. – Как я вам уже сказал, я даже понятия не имел, что ваш муж вернулся в Англию. Какая удивительная история, миссис Уорбертон. Скажите, пожалуйста, а ваш муж прежде выказывал какие-нибудь симптомы приближающегося приступа, о которых он вам говорил?

– Нет, никогда. Вплоть до настоящего момента его поведение представлялось мне абсолютно нормальным.

– В таком случае не показались ли вам подозрительными этот неожиданный приступ и решение Гарольда пройти курс лечения в клинике?

– Показались, но не сразу, а потом. Поначалу я была слишком потрясена и совсем потеряла голову. Я страшно переживала за мужа, а тут еще и вещи ему в клинику собирать надо. Гарольд пребывал в таком состоянии, что расспрашивать его о чем-то представлялось совершенно бессмысленным. Он был столь взволнован, что я не стала требовать от него дальнейших объяснений. Да и времени на разговоры не оставалось. Вскоре к дому подъехал закрытый экипаж, из которого вышел мужчина, видимо сопровождающий, и усадил в карету Гарольда. После этого экипаж немедленно уехал.

Только когда карета скрылась из виду, я смогла собраться с мыслями. Именно в этот момент меня охватило некое дурное предчувствие. Поскольку приступ случился вскоре после того, как я отнесла мужу почту, я вернулась в кабинет Гарольда, чтобы отыскать письмо из Гилфорда. Я заподозрила, что именно оно и спровоцировало припадок. На столе мужа я отыскала счет из бакалейной лавки, но второго письма нигде не было. Тщательно все осмотрев, я обнаружила за каминной решеткой обугленные остатки бумаги. Поскольку сейчас лето, в камине огонь мы не разводили. Когда я прикоснулась к бумаге, она рассыпалась, обратившись в пепел. Остался только один маленький клочок, который не тронуло пламя. Я его принесла с собой.

– Вы позволите на него взглянуть? – спросил я.

Миссис Уорбертон открыла сумочку, извлекла из нее простой конверт и протянула его мне.

– Тот самый клочок бумаги – внутри, – пояснила она. – Туда же я положила крошечную веточку мирта, которую также отыскала в очаге. Видимо, она была вложена в письмо, полученное Гарольдом, вот только зачем – ума не приложу.

Открыв конверт, я аккуратно высыпал его содержимое на стол и увидел веточку с темно-зелеными, частично обугленными листочками и клочок бумаги, почерневший по краям, размером не более монеты в два шиллинга, на котором я сумел разобрать буквы «ви», после которых было написано нечто вроде «ус».

– Говорите, это мирт? – спросил я, осторожно коснувшись кончиками пальцев листочков. – Но почему именно мирт? Какая связь?

– С решением Гарольда лечь в клинику? Не знаю. Однако можете быть совершенно уверены: это действительно мирт. Я его сразу узнала. Веточка мирта была в моем свадебном букете. На языке цветов мирт символизирует девичью любовь.

– Вы позволите мне оставить все это у себя, миссис Уорбертон? – спросил я, приняв неожиданное решение. – С вашего разрешения, я бы хотел показать это своему старому другу мистеру Шерлоку Холмсу. Кстати сказать, вам не доводилось слышать о нем? Он весьма известный частный детектив-консультант и поможет выяснить все, что вы хотите.

Я видел, что миссис Уорбертон колеблется.

– Вы знаете, доктор Уотсон, что мой муж – человек достаточно нелюдимый, и, возможно, он не одобрит вмешательства посторонних в его дела. Однако я действительно слышала о мистере Холмсе и, поскольку меня очень волнует благополучие Гарольда, готова согласиться на вашу просьбу. Но при одном условии: ваш друг должен действовать со всей осмотрительностью и осторожностью.

– Ну конечно!

– В таком случае прошу вас незамедлительно обратиться к нему за советом. Я уверена, что вы тоже искренне хотите помочь моему мужу. – С этими словами миссис Уорбертон встала и протянула мне визитную карточку: – Вы найдете меня по этому адресу.

Тем же вечером я зашел к Холмсу в нашу старую квартиру на Бейкер-стрит. Я отыскал его в гостиной. Великий сыщик вклеивал в тетрадь газетные вырезки.

Как только я объяснил причину моего визита, он оставил свое занятие и, откинувшись в кресле, с неослабевающим вниманием выслушал удивительную историю, которую поведала мне миссис Уорбертон.

– Боюсь, Холмс, – промолвил я, протягивая конверт, – что внутри – единственные улики, способные пролить свет на причину неожиданного и, на мой взгляд, совершенно необъяснимого заявления Уорбертона о том, что он страдает приступами безумия, а также его решения пройти курс лечение в какой-то неизвестной суррейской клинике.

– Установить местонахождение клиники несложно, – непринужденно заметил Холмс, взял кусочек обугленной бумаги и, положив его на свой письменный стол, принялся изучать под лупой. – Благодаря штемпелю нам известно, что клиника находится неподалеку от Гилфорда. И в ее названии присутствует слово «хаус»[14].

– Каким образом вы пришли к такому выводу? – ахнул я, потрясенный тем, как много мой друг вынес из беглого осмотра обгоревшего клочка бумаги.

– Все очень просто, старина. Совершенно очевидно, что этот клочок – все, что осталось от правого верхнего края бумажного листа. Хотя он сильно обуглен, здесь явно просматривается прямой угол, а ведь именно в правом верхнем углу принято писать адрес. Таким образом, буквы «ус» – это часть слова «хаус». В противном случае, учитывая положение, которое слово занимает на листе бумаги, оно было бы лишено всякого смысла. Стоящее перед ним слово оканчивается на «ви». Надо сказать, весьма необычное сочетание. Не так много слов, имеющих окончание «ви», сочетаются со словом «хаус». У вас есть какие-нибудь версии, Уотсон?

– Честно говоря, мне ничего не приходит в голову.

– Совершенно верно. Как я уже отметил, сочетаний не очень много. Как вам нравится слово «айви»?[15] Айви-хаус. На мой взгляд, вполне подходящее название для клиники. Завтра же отправлюсь в Гилфорд. Там я зайду на почту и узнаю, нет ли поблизости такой лечебницы.

– Так, значит, Холмс, вы согласны взяться за расследование этого дела?

– Ну конечно же, дружище. Мне все равно пока заняться особо нечем, а кроме того, история, которую вы поведали, представляется весьма любопытной. Причем я имею в виду не только нынешние странные поступки вашего армейского друга, но и его загадочное прошлое поведение.

– О чем это вы?

– Ну как же! А его нежелание возвращаться в Англию! А его нелюдимость! Мне кажется, это имеет непосредственное отношение к недавним событиям. Уотсон, вы водили с ним знакомство в Индии. Что вы можете про него рассказать? Он выпивал?

– Что вы, как раз наоборот. Он не притрагивался к спиртному.

– Может, он был картежником?

– Нет, в карты полковник играл редко и всегда ставил помалу.

– Что ж… А как насчет расточительной любовницы?

– Ну что вы, Холмс! – возмущенно вскричал я. – Он был очень порядочным человеком!

– Настоящий образец для подражания, – пробормотал Холмс. – Давайте в таком случае сосредоточимся на веточке мирта.

– Миссис Уорбертон считает, что веточка символизирует девичью любовь.

Холмс искренне рассмеялся:

– Что за романтические фантазии, старина?! Честно говоря, не ожидал, что вы, человек, так много повидавший в жизни, станете забивать себе голову подобным вздором. Красная роза означает страсть! Мирт – девичью любовь! Интересно, а что символизируют более скромные представители царства растений? Если следовать этой логике, получается, что морковь означает «корни моей страсти глубоки». Нет, мой дорогой друг, по мере расследования этого дела вы сами убедитесь, что появление веточки мирта имеет куда более прозаическое объяснение.

– И что же она означает?

Однако Холмс не пожелал отвечать на мой вопрос.

– Я хочу, чтобы вы сами поломали голову над разгадкой, которая, смею вас заверить, достаточно проста. Если вас не затруднит, зайдите ко мне завтра вечером. К тому времени я уже вернусь из Гилфорда и буду располагать куда более полными сведениями о клинике «Айви-хаус» и ее обитателях.

Поскольку жена моя уехала на несколько дней проведать родственницу[16], мне было не с кем обсудить, что именно значила веточка мирта в полученном Гарольдом письме, и потому я ни на йоту не приблизился к разгадке к следующему вечеру, когда пришел навестить Холмса. Великий сыщик пребывал в приподнятом настроении.

– Присаживайтесь, Уотсон! – воскликнул он, восторженно потирая руки. – У меня есть для вас отличные новости!

– Насколько я понимаю, ваша поездка в Гилфорд увенчалась успехом? – спросил я, устраиваясь в кресло напротив друга.

– С помощью местного почтмейстера я быстро обнаружил клинику. Как оказалось, она располагается в деревеньке Лонг-Мелчет, в двух милях к северу от города. Выяснив это, я отправился на местный постоялый двор «Любитель крикета», где за скромной трапезой из хлеба, сыра и эля от души посудачил с его болтливым хозяином. Он-то мне и поведал о лечебнице «Айви-хаус» и тамошних обитателях, к которым проявляет самый живой интерес. Всего в клинике находятся на лечении около пятнадцати пациентов, часть которых живет при ней постоянно. А принадлежит она доктору Россу Кумбсу.

– Россу Кумбсу?! – пораженно воскликнул я.

– Вам знакома эта фамилия?

– Это один из лучших специалистов по нервным болезням в Англии. Некогда у него был кабинет на Харли-стрит. Из сказанного вами я могу заключить, что он отошел от дел. И неудивительно. Сейчас он, должно быть, достиг уже весьма преклонного возраста. Странно другое: принимая во внимание его известность, непонятно, зачем ему понадобилось открывать крошечную частную лечебницу в Суррее.

– Да что вы говорите, Уотсон! Занятно, очень занятно… Не исключено, что в процессе расследования нам удастся отыскать ответ и на этот вопрос. Что же касается наших дальнейших действий, я предлагаю вам следующий план. Вы – мой доктор, я – ваш пациент, который, к величайшему сожалению, страдает неким психическим расстройством, и потому вы направляете меня на лечение в клинику «Айви-хаус». Что скажете? Заболевание надо придумать не слишком серьезное, чтобы меня не посадили под замок в смирительной рубашке, как буйно помешанного. На мой взгляд, угнетенное состояние духа подойдет как нельзя лучше. Вы не находите?

– Нахожу, Холмс. Ваш выбор просто идеален, – сухо промолвил я, памятуя о глубокой апатии, которая порой нападала на моего друга и о которой он сейчас, находясь в приподнятом настроении, казалось, совершенно позабыл.

– В таком случае давайте немедля набросаем письмо доктору Россу Кумбсу. Нам надо поторопиться, письмо желательно отправить сегодня же.

Совместными усилиями мы сочинили послание, в котором я сообщал о своем пациенте Джеймсе Эскоте[17], подверженном приступам черной меланхолии и нуждающемся в лечении от нее. Поскольку дело было срочным, я вызвался лично через два дня, четырнадцатого июля к полудню доставить мистера Эскота в клинику «Айви-хаус», о которой слышал только самые положительные отзывы. Не будет ли доктор Кумбс столь любезен подтвердить по телеграфу готовность принять моего пациента?

По совету Холмса в конце письма я выразил уверенность, что прогулки на свежем воздухе и физические упражнения помогут мистеру Эскоту быстро пойти на поправку.

– Эта приписка крайне важна, – пояснил сыщик. – Я должен иметь возможность спокойно ходить по клинике и ее окрестностям, не вызывая подозрений. Кстати, насколько я понимаю, вы свободны и готовы меня сопровождать? Один из коллег-врачей согласится вас подменить во время вашего отсутствия?[18] Превосходно, старина, просто превосходно! Тогда нам лишь остается ждать весточки от доктора Росса Кумбса.

Взяв черновик письма домой, я переписал его на бланке с собственным именем и адресом и опустил в ящик. До вечерней выемки корреспонденции оставалась еще уйма времени.

На следующий день, получив от доктора Росса Кумбса телеграмму с согласием принять моего пациента, я поймал кэб и отправился на Бейкер-стрит сообщить хорошие новости Холмсу. В суматохе, вызванной обсуждением плана предстоящих действий, я забыл расспросить друга о том, что на самом деле означала веточка мирта.

II

На следующий день мы сели на поезд, отправлявшийся в 10.48 с вокзала Ватерлоо. Холмс взял с собой саквояж с вещами, которые ему могли пригодиться в клинике. У меня в кармане лежала медицинская карточка с историей болезни мнимого Джеймса Эскота, заполненная мною накануне вечером.

Прибыв в Гилфорд, мы сели в экипаж и, миновав Лонг-Мелчет, приблизительно милях в двух от деревни, по правую руку от нас увидели высокую кирпичную стену, верх которой был утыкан битым стеклом.

– За этой стеной начинается территория клиники, – пояснил Холмс. – А сейчас, Уотсон, обратите внимание на железные ворота. Мы их вот-вот проедем. Это боковой вход. Слева от ворот, примерно посередине кирпичной опорной стойки, имеется пролом. Я его обнаружил, когда осматривал стену в свой предыдущий визит. Поскольку поддерживать постоянную связь с вами мне будет весьма затруднительно, предлагаю следующее. Мне нужно некоторое время, чтобы освоиться в клинике. Через три дня приходите сюда и осмотрите пролом. Я постараюсь оставить там записку для вас.

Высокие ворота были сделаны из толстых железных прутьев с заостренными, выгнутыми наружу верхушками, чтобы никто через них не перелез. Не ограничась этой мерой предосторожности, на ворота навесили тяжелую цепь с большим замком.

Чуть далее располагался главный вход – двухстворчатые ворота, которые сторожил смотритель. Услышав грохот колес, он вышел из примыкавшей к стене будки, внимательно изучил наши бумаги и лишь затем пропустил нас внутрь.

От ворот гравиевая дорожка бежала между аккуратно подстриженными газонами, на которых кое-где росли одинокие деревья. По саду с печальным видом бродило несколько человек, насколько я понял – пациентов клиники. Кое-кто из больных сидел на деревянных скамейках, какие можно найти в любом городском парке. В это веселое солнечное июльское утро здесь царила атмосфера уныния, которую нагнетал весь облик клиники.

Лечебница представляла собой большое безобразное здание с четырьмя приземистыми башнями по углам, практически полностью увитое плющом, которому этот дом скорби и был обязан своим названием. Окна едва угадывались в густой массе темной листвы, отчего создавалось впечатление, будто дом смотрит на вас с недоверчивым прищуром.

Экипаж остановился у крыльца, мы вышли. Холмс тут же принял облик человека, страдающего жестокой меланхолией. Как я не раз упоминал прежде[19], мой друг был великим мастером перевоплощения, хотя теперь ему и не понадобилось нацеплять на себя парик или приклеивать накладные усы. Низко понурив голову и придав лицу несчастное выражение, сыщик, шаркая ногами, медленно поднялся по ступенькам – олицетворение глубочайшей депрессии.

Я позвонил в дверь. Открывшая на звонок служанка провела нас через зал, отделанный панелями из темного дуба, в кабинет на первом этаже, окна которого выходили в сад перед домом. В кабинете нас уже ждал доктор Росс Кумбс. Встав из-за стола, он пожал нам руки.

Это был седовласый джентльмен с благородными чертами лица. Однако в манерах его угадывалась нервозность, показавшаяся мне странной для человека его положения.

Впрочем, главенствовала и, несомненно, заправляла всем в кабинете доктора Кумбса дама лет сорока пяти, с черными, едва тронутыми сединой волосами, собранными в шиньон, которую он представил нам как миссис Гермиону Роули, сестру-хозяйку клиники.

В молодости она, надо думать, была невероятной красавицей. Да и сейчас оставалась весьма привлекательной. Когда мы вошли, она воззрилась на нас огромными черными блестящими глазами. Ее взгляд был пристальным и словно пронзал насквозь, отчего создавалось впечатление, будто миссис Роули способна прочесть наши мысли. От этого взгляда мне стало не по себе.

Эту особу окружала аура такой мощи и власти, что рядом с ней все как будто бы становились меньше, ничтожнее.

Весьма тяготясь ее обществом, я изложил, не без запинок, историю болезни «мистера Джеймса Эскота», которую придумали мы с Холмсом, после чего передал медицинскую карточку своего «пациента» доктору Россу Кумбсу.

К этому моменту я уже сумел взять себя в руки и потому твердым, не терпящим возражений тоном в заключение произнес:

– Я должен настаивать на своем праве видеться с пациентом всякий раз, когда сочту это нужным. Весьма вероятно, может возникнуть необходимость обсудить с ним кое-какие срочные семейные дела.

Эту уловку Холмс придумал на тот случай, если ему откажут в любых свиданиях, как это случилось с полковником Уорбертоном.

– Не имею ничего против, доктор Уотсон, – согласился Росс.

На этом, собственно, мы и закончили. Оставалось лишь оплатить недельный курс лечения. Сумма была непомерной – двадцать пять гиней. Деньги я отдал Россу, а он, в свою очередь, вручил их миссис Роули. Встав из-за стола, она отперла дверь на противоположном конце кабинета одним из ключей, подвешенных к ее поясу на длинной цепочке, и удалилась в смежную комнату.

Прежде чем за ней закрылась дверь, мне мельком удалось оглядеть это соседнее помещение. Похоже, оно служило сразу и кабинетом и спальней. Я увидел у противоположной стены большой письменный стол, а также изножье кровати.

Через несколько мгновений сестра-хозяйка вернулась с распиской, которую доктор Росс Кумбс, подписав, передал мне.

Поскольку дело было сделано, мне оставалось только откланяться. Напоследок я попрощался с Холмсом. Оторвав взгляд от ковра, который он со скорбным видом изучал на протяжении всей моей беседы с Кумбсом, Холмс безвольно протянул мне ладонь для рукопожатия и посмотрел на меня так грустно, так жалобно, что мною овладело искреннее беспокойство за друга, которого я оставляю в столь безрадостном состоянии духа.

Только в экипаже, по дороге в Гилфорд, до меня неожиданно дошло, что печаль Холмса была наигранной, и, к вящему удивлению кучера, я громко рассмеялся, в очередной раз потрясенный актерским талантом друга.

Как мне и велел Холмс, спустя три дня я вернулся в Лонг-Мелчет. Попросив кучера остановиться на некотором отдалении от кирпичной ограды «Айви-хауса», я вылез из экипажа и пешком подошел к боковым воротам. Тут я немного помедлил, оглядываясь по сторонам, дабы убедиться, что за мной никто не наблюдает, и лишь затем наклонился и подобрал сложенный клочок бумаги, который Холмс оставил мне в проломе.

В записке говорилось следующее:

Достиг определенных успехов. Свяжитесь с д-ром Кумбсом и поставьте его в известность, что должны завтра (во вторник) меня навестить. На ночь снимите себе комнату на местном постоялом дворе. Когда поедете на встречу со мной в «Айви-хаус», не забудьте захватить мой набор отмычек. Также возьмите потайной фонарь и кусок веревки покрепче. Все это Вам понадобится позже.

Ш. Х.

Зачем Холмсу понадобились отмычки, мне было понятно, но просьба приготовить фонарь и веревку меня несколько озадачила. Что он собирается делать? Пожав плечами, я решил, что все это, возможно, необходимо для спасения полковника Уорбертона.

Вопросы отпали на следующий день, когда я, выполняя поручение Холмса, вновь приехал в «Айви-хаус».

Мы с Холмсом гуляли по саду, предусмотрительно удалившись на изрядное расстояние от окон клиники, однако мой друг из предосторожности по-прежнему пребывал в образе Джеймса Эскота и потому шел понурившись, шаркая ногами.

– Вы привезли отмычки, Уотсон? – спросил он.

– Да, Холмс.

– Тогда постарайтесь как можно незаметней сунуть их мне в карман.

Выполнив просьбу, я промолвил:

– Я также привез потайной фонарь и веревку.

– Надеюсь, вы не притащили их с собой? – Резко вскинув голову, Холмс вперил в меня пристальный взгляд из-под нахмуренных бровей.

– Да нет же, – поспешил успокоить я. – Они у меня в саквояже, в номере на постоялом дворе. Но зачем вам понадобилась веревка? Вы собираетесь помочь Уорбертону бежать?

– Нет, мой дорогой Уотсон. Подобное предприятие было бы обречено на провал. Его посадили в одну из палат с зарешеченными окнами на верхнем этаже. Там держат тех, кто подвержен приступам буйства.

– Так, значит, он и вправду сошел с ума? – ахнул я, потрясенный мыслью о том, что мой старый армейский друг, быть может, действительно психически болен.

Холмс лишь пожал плечами:

– Мне сложно об этом судить. Я его не видел. Б́ольшую часть времени полковника держат в палате и выпускают погулять только в сопровождении двух служителей. Однако безумен он или нет, спасать его пока что нет смысла. Сперва нужно найти улики, объясняющие, на каком основании его фактически лишили свободы. Кстати, сделайте одолжение, не спрашивайте меня, о каких уликах идет речь. Мне самому не удалось пока до них добраться. Знаю лишь, что они существуют, причем держат их под замком. Именно поэтому мне и понадобились отмычки. Что же касается веревки… Она предназначается вовсе не для побега вашего армейского товарища. Веревка поможет вам проникнуть сюда, в «Айви-хаус».

– Проникнуть сюда, Холмс?

– Именно так, Уотсон. А теперь слушайте внимательно. Не исключено, что у меня не будет возможности повторить сказанное. Посетителей здесь не привечают, и доктор Росс Кумбс или сестра-хозяйка могут в любой момент отправить за мной служителей с наказом отвести меня обратно в клинику.

Следующие несколько минут Холмс излагал мне детали своего плана, а я с нарастающим волнением слушал друга.

– И запомните, Уотсон, – в заключение сказал он, – когда будете поднимать тревогу, позвоните в колокол два раза. Два, а не один! Это очень важно.

– Но почему, Холмс?

– Объясню позже, когда представится такая возможность. Надеюсь, вы понимаете, Уотсон, что нам предстоит нарушить закон? Вас это беспокоит?

– Нисколько. Ведь речь идет о помощи Уорбертону! – заверил я сыщика.

– Вы отчаянный малый! В таком случае, старина, жду вас здесь завтра, в два часа ночи, – промолвил Холмс, пожав мне на прощанье руку.

III

Тем вечером я счел, что раздеваться и укладываться в постель будет напрасной тратой времени, и потому, расположившись в кресле, задремал одетым в своем номере на постоялом дворе «Любитель крикета».

По прикидкам Холмса, у меня должно было уйти около часа на выполнение моей части плана. В час ночи я встал, накинул на плечо свернутую веревку и, сунув в карман фонарь, не обуваясь, тихо, на цыпочках, спустился по лестнице. Отодвинув засов на кухонной двери, я прокрался во двор. Там я натянул ботинки и двинулся к «Айви-хаусу». Мое сердце бешено колотилось в предвкушении предстоящего приключения.

Стояла тихая теплая ночь, и хотя она выдалась безлунной, на ясном небе ярко сверкали звезды, сияния которых вполне хватало, чтобы осветить мне путь. Я без труда отыскал тропинку, что тянулась вдоль поля и проходила неподалеку от владений доктора Кумбса, позволяя подобраться к клинике сзади.

Холмс пробыл в лечебнице всего три дня, но не терял времени даром и хорошенько изучил как саму больницу, так и ее окрестности. Обогнув кирпичную ограду и пройдя вдоль нее, я увидел яблоню – в точности такую, как мне описал великий сыщик. Одна из ее толстых ветвей нависала над кирпичной изгородью, верх которой щерился осколками битого стекла.

Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы накинуть на ветвь веревку, завязать беседочный узел и, упираясь ногами в кирпичную стену, взобраться наверх. С другой стороны ограды я увидел крышу навеса и, аккуратно опустившись на нее, спрыгнул на землю, после чего на несколько мгновений застыл, чтобы перевести дыхание и прийти в себя.

Впереди, чуть слева, на фоне темного ночного неба чернел громоздкий силуэт клиники, своими квадратными угловыми башенками напоминавшей средневековый замок. В окнах я не увидел ни единого огонька. Ни один звук не нарушал гнетущей тишины.

Несмотря на разлитые вокруг покой и безмолвие, я с прежней осторожностью подобрался к конюшням, располагавшимся позади лечебницы. Сориентироваться мне помогла стоявшая рядом с конюшней квадратная часовая башня. Прокравшись во двор, я разглядел в свете мерцающих звезд, что золотистые стрелки показывают без трех минут два часа. Я оказался в условленном месте несколько позднее, чем рассчитывал Холмс, однако выполнил почти всю часть предписанного мне плана. Оставался лишь последний, завершающий шаг.

С башни свешивалась пропущенная сквозь вбитые в стену скобы веревка, позволяющая подать сигнал тревоги. Холмс утверждал, что она привязана к языку отдельного колокола. Как и просил мой друг, я изо всех сил два раза дернул за веревку. Подождал несколько секунд и снова подал сигнал.

Где-то в темноте наверху надо мной раздался зычный перезвон, разорвавший тишину и покой ночи. Не дожидаясь произведенного им эффекта, я поспешил прочь со двора и, пробравшись вдоль стены, кинулся в сад перед клиникой, где и спрятался за деревом, которое накануне мне показал Холмс, заверив, что оно послужит для меня идеальным укрытием. Положение мое было очень выгодным: из-за дерева я мог спокойно наблюдать за лечебницей, оставаясь при этом незамеченным.

В некоторых окнах уже загорелся свет, и мне показалось, что издалека доносятся голоса перекрикивающихся людей, хотя не исключаю, что услышанное было лишь плодом моего разыгравшегося воображения.

Однако, когда раздался шорох отодвигающейся раздвижной рамы, я знал, что это не галлюцинация, и, оставив укрытие, со всех ног бросился к дому. У одного из раскрытых окон первого этажа уже ждал Холмс. Протянув руки, он помог мне вскарабкаться на подоконник и залезть внутрь.

– Прекрасная работа, Уотсон! – торжествующим голосом прошептал он. – Теперь давайте фонарь.

Вспышка спички показалась мне ослепительно яркой. Заметавшись, пламя постепенно успокоилось и превратилось в спокойный розовый язычок. В его свете я увидел высокую худую фигуру Холмса, в халате и тапочках, которая скользнула к столу в комнате миссис Роули, виденной мной мельком через дверной проем во время первого визита в клинику. В руках великий сыщик сжимал набор отмычек.

Пока я держал фонарь, Холмс без особых усилий открыл ящик письменного стола. Замок найденного внутри небольшого сейфа оказался куда менее уступчивым. Я услышал раздосадованное восклицание друга, который, нахмурившись, ковырялся в замочной скважине одной из маленьких отмычек.

Тут я уловил за дверью звук шагов. Раздался голос доктора Росса Кумбса, требовавший зажечь свет.

Однако это меня не особенно взволновало: я знал, что мой друг даст фору любому медвежатнику[20]. Наконец неподатливый замок тихо щелкнул. Потянув на себя дверцу, Холмс вытащил из несгораемого ящика пачку каких-то бумаг, сунул ее в карман халата, быстро запер сейф и убрал обратно в стол, который также запер.

– Пора уходить, Уотсон, – бросил мне он и, погасив фонарь, двинулся к раскрытому окну, а я последовал за ним.

Когда я взобрался на подоконник, чтобы вылезти наружу, мой друг сказал мне на прощанье:

– Я очень надеюсь, что сегодня утром вы в точности исполните завершающую часть нашего плана. А теперь ступайте, дружище. Желаю вам удачи и доброй ночи.

Стоило мне только спрыгнуть на землю, как Холмс тут же опустил раму, задвинул защелку и задернул занавески. Однако между занавесок осталась маленькая щелочка, и, должен признаться, вместо того чтобы немедленно пуститься наутек, я, не в силах побороть соблазн, приник к окну, желая убедиться, что моему другу удастся благополучно скрыться. У меня во рту все пересохло от волнения: я очень боялся, что Холмса схватят.

Мой друг действовал с присущим ему хладнокровием. Сохраняя невозмутимость, он подошел к двери, приоткрыл ее на несколько дюймов, так что сквозь щель стал виден залитый светом зал. Застыв, сыщик несколько секунд напряженно вслушивался, а потом, беззвучно выскользнув из комнаты, аккуратно закрыл за собой дверь.

Едва Холмс скрылся из виду, я двинулся к ограде и добрался до постоялого двора той же дорогой. Затворившись в номере, разделся и со вздохом облегчения лег на кровать. Однако, несмотря на усталость, одолевшую меня после ночного приключения, заснуть мне никак не удавалось. Мысли мои то и дело возвращались к грядущим событиям, которые, как я искренне надеялся, помогут нам разгадать тайну безумия Гарольда Уорбертона.

IV

По сравнению с ночным заданием следующее поручение Холмса, которое мне предстояло выполнить утром, было достаточно простым.

Сразу после завтрака я нанял у хозяина постоялого двора двуколку и отправился в Гилфорд, где мне надлежало встретиться с инспектором Дэвидсоном, представителем полиции графства Суррей.

Судя по отзыву Холмса, инспектор был человеком умным и энергичным. С первых же минут встречи с ним я понял, что мой друг нисколько не ошибался. Когда меня привели в кабинет Дэвидсона и мы скрепили знакомство рукопожатием, я сразу обратил внимание на обеспокоенное выражение его лица. Холмс во время своей предыдущей поездки предупредил инспектора о моем визите, но, насколько я понял, Дэвидсон, подобно мне, ровным счетом ничего не знал о том, что происходит в клинике.

– Мистер Холмс заверил меня, что люди, заправляющие всем в «Айви-хаусе», повинны в тяжких преступлениях. Но каких именно – не уточнил, – развел руками Дэвидсон. – Если бы ко мне явился не он, а какой-нибудь другой человек, думаю, я бы и слушать его не стал. Однако мне хорошо известен метод мистера Холмса, которым я искренне восхищаюсь, и потому я готов выполнить его просьбу и отправиться с вами в «Айви-хаус». Впрочем, не буду отрицать, что чувствовал бы себя гораздо спокойнее, если бы доподлинно знал, какие доказательства отыскал мистер Холмс и в каких преступлениях он подозревает владельца лечебницы.

– Боюсь, мне известно не больше вашего, – испытывая неловкость, признался я. – Мистер Холмс не счел нужным посвятить меня в детали, лишь подчеркнув важность дела.

– В таком случае нам лучше прямо сейчас отправиться в путь, – объявил Дэвидсон, к моему огромному облегчению, ибо я уже начал всерьез опасаться, как бы он, чего доброго, не передумал нам помогать.

Хотя в помощи инспектор мне не отказал, всю дорогу до «Айви-хауса» он донимал меня расспросами, и мне потребовались поистине титанические усилия, чтобы скрыть от него наши с Холмсом противоправные действия.

Дэвидсон прервал свой допрос с пристрастием, только когда мы подъехали к клинике, по крыльцу которой с удрученным видом бродил Холмс, все еще в образе Джеймса Эскота. Однако стоило нашей двуколке остановиться, как мой друг тут же сбросил личину и, расправив плечи, кинулся нам навстречу.

– Так вот, мистер Холмс, что касается доказательств… – начал инспектор Дэвидсон, но Холмс не дал ему договорить.

Подгоняя нас, словно пастушья собака непослушных овец, он устремился вверх по лестнице в клинику. Путь нам заступила ошарашенная служанка, но Холмс, решительно ее отодвинув, пересек зал, без лишних церемоний настежь распахнул дверь кабинета доктора Кумбса и быстрым шагом вошел внутрь.

Сидевший за столом врач вскочил при нашем неожиданном появлении. На его измученном лице проступил испуг и, как ни странно, облегчение.

Однако первой с нами заговорила миссис Роули. Она стояла рядом с доктором Кумбсом и, склонившись над столом, что-то ему показывала в раскрытом журнале бухгалтерского учета. Когда мы ворвались в кабинет, она выпрямилась и, словно василиск, вперила в нас пристальный взгляд черных сверкающих глаз.

– Что это значит? По какому праву вы врываетесь сюда? – возмущенно спросила она.

Гнев сестры-хозяйки был столь велик, что инспектор Дэвидсон съежился, словно бы став меньше ростом, и даже я, которому доводилось видеть эту матрону, усомнился в разумности действий Холмса. Не рано ли мы решились пойти на открытую стычку?

Впрочем, Холмса, судя по всему, совершенно не терзали сомнения подобного рода. С торжествующим видом он выхватил из кармана пачку бумаг, которую мы за несколько часов до этого похитили из стола сестры-хозяйки.

– Насколько я понимаю, это принадлежит вам, миссис Роули? – полюбопытствовал он. – Или вы предпочитаете, чтобы вас называли по фамилии одного из мужей? Как вас лучше именовать – миссис Синклер или миссис Уорбертон?

Потрясение, испытанное мной, когда я услышал последнюю фамилию, не шло ни в какое сравнение с тем эффектом, который слова Холмса произвели на женщину. Она как тигрица бросилась на моего друга и, вне всякого сомнения, располосовала бы ногтями лицо великого сыщика, не схвати он эту фурию за запястья. Резким движением Холмс заставил ее сесть на стул, и миссис Роули вжалась в спинку, оскалившись и сверкая глазами. Куда только делись ее величавое достоинство и холодная любезность?

Во время борьбы гребенка, скреплявшая аккуратный шиньон, вылетела, и теперь вернувшие себе свободу буйные кудри ниспадали ей на лицо, отчего она напоминала горгону Медузу, какой ту изображают в школьных учебниках, змееволосое чудовище греческих мифов, чей губительный взор обращал в камень даже самых отчаянных смельчаков. При взгляде на миссис Роули я почувствовал знакомый холодок страха, который испытал в детстве, когда перевернул страницу книги и впервые увидел жуткий рисунок.

Доктор Росс Кумбс тяжело опустился в кресло и со стоном закрыл лицо руками, а инспектор Дэвидсон, попятившись, сделал несколько шагов назад, словно желая оказаться как можно дальше от благообразной дамы, которая вдруг превратилась в дикое, неуправляемое создание, истошно вопившее, пытавшееся вырваться из рук Холмса и обвинявшее сыщика в том, что он вор и лжец.

Из всех присутствующих один лишь Холмс хранил невозмутимость. Не ослабляя хватки, он наклонился к беснующейся фурии так, что его лицо оказалось вровень с искаженной яростью физиономией, и тихим, спокойным голосом произнес:

– Настоятельно советую вам, мадам, взять себя в руки. Или я попрошу инспектора надеть на вас наручники и вывести вон. Вы ведь не хотите опозориться, представ перед служителями клиники в таком виде?

Затрудняюсь сказать, чт́о заставило миссис Роули утихомириться – угроза Холмса или его холодная вежливость. Постепенно крики ее стихли. Умолкнув, она запрокинула голову и устало прикрыла глаза, признавая свое поражение.

– Ну а теперь я вручаю это вам. – Холмс повернулся к инспектору Дэвидсону, протянув ему связку бумаг. – Берите, почитаете на досуге. Здесь хватит доказательств, чтобы выдвинуть против миссис Роули обвинения в шантаже, вымогательстве и двоемужии. Что же касается участия доктора Росса Кумбса во всех этих недостойных делах, то пусть власти сами определяют меру его вины. После изучения бумаг я пришел к выводу, что он в равной степени был и жертвой, и соучастником преступления.

Услышав собственное имя, доктор Кумбс поднял голову и впервые за все это время заговорил, обращаясь к моему другу, причем с каждым сказанным словом голос врача звучал все более и более уверенно:

– Не знаю, кто вы, сэр, но уж явно не мистер Джеймс Эскот, страдающий от меланхолии. Впрочем, кем бы вы ни были, я благодарен вам за то, что вы положили конец череде преступлений, заставивших безвинно страдать стольких людей. Что же касается меня, то я готов признать себя виновным по всем выдвинутым против меня обвинениям и приложу все усилия, чтобы убедить миссис Роули последовать моему примеру. – Тут он прервался и бросил на женщину взгляд, в котором удивительным образом сочетались жалость и осуждение. Снова воззрившись на Холмса, он продолжил: – Я также выражаю полнейшую готовность сотрудничать со следствием и снабдить его любыми дополнительными сведениями, прежде чем дело будет передано на рассмотрение в суд. Если вам понадобится моя помощь, стоит только о ней попросить.

– Спасибо, доктор Кумбс, – с серьезным видом промолвил Холмс и в знак признательности чуть поклонился. – Я хочу, чтобы немедля послали за моим клиентом, полковником Уорбертоном. Его следует незамедлительно освободить отсюда. Кстати сказать, меня зовут Шерлок Холмс и я здесь как раз представляю интересы полковника.

Судя по выражению лица Росса, ему была известна фамилия моего друга, однако доктор ничего не сказал. Вместо этого он встал и, подойдя к камину, позвонил в колокольчик, вызывая служительницу.

Когда она пришла, Кумбс тихим голосом отдал ей распоряжения сквозь приоткрытую дверь, после чего, вернувшись к столу, закрыл гроссбух, который изучал с миссис Роули, когда мы ворвались в кабинет, и протянул его инспектору Дэвидсону.

– Вне всякого сомнения, вы пожелаете изучить финансовую отчетность клиники. Всё здесь, в том числе и выплаты, как законные, так и незаконные, сделанные так называемыми пациентами, вроде полковника Уорбертона, которые, увы не без моего участия, были насильно помещены в клинику.

Я более не мог сдерживаться. Волнения прошлой ночью, недосып и обилие неожиданных событий, которые еще толком не уложились в моем сознании, привели к тому, что я почувствовал себя окончательно сбитым с толку.

– Но зачем, доктор Кумбс? – вскричал я. – Ведь вы когда-то были одним из ведущих специалистов по нервным болезням! Что сделало вас соучастником этих жутких преступлений? Как такое вообще стало возможным?

– Спросите даму, сидящую вон на том стуле, – тихо ответил знаменитый врач. – От нее вы получите исчерпывающие объяснения.

Однако миссис Роули не проронила ни слова. Отвернувшись от нас, она прижала к губам платочек.

– Ну что ж, – после продолжительного молчания промолвил доктор Росс, – похоже, мне все-таки придется объясниться. История, которую я собираюсь поведать, джентльмены, донельзя постыдна, и я открою вам ее с большим прискорбием. Изложу лишь факты. Они таковы. В те времена, когда я еще владел кабинетом на Харли-стрит, миссис Роули нанялась ко мне экономкой. Она показалась мне толковой, рассудительной и в высшей степени благонадежной особой. Последнее качество представлялось мне особенно важным в силу того, что вскоре после ее поступления ко мне на службу я неосмотрительно увлекся одной своей пациенткой. Та была замужем, и огласка погубила бы нас обоих.

Спешу уточнить, что отношения эти были достаточно невинными и ограничивались перепиской и редкими свиданиями у меня в кабинете в неприемные часы, когда бедная женщина делилась со мной своими бедами и тревогами. Она была несчастлива в браке. Муж ее, совершеннейшая скотина, отличался особой жестокостью и подлостью, хоть и занимал весьма почтенное положение в обществе. К моменту нашего знакомства я уже много лет был вдовцом. Нас сблизили одиночество, взаимное уважение и симпатия, которую мы испытывали друг к другу. Вот, собственно, и всё.

Однако же поведение наше было в высшей степени безрассудным, поскольку в обществе его могли истолковать самым превратным образом. Огласка грозила этой даме бесчестьем бракоразводного процесса, в результате которого у нее наверняка отняли бы детей. Я рисковал лишиться лицензии за нарушение профессиональной этики.

Я полагал, что могу безоговорочно доверять миссис Роули. Только когда я заикнулся о продаже практики, уходе на покой и переезде за город, моя экономка показала свое истинное лицо. Она пригрозила мне, что в случае несогласия с ее планом предаст огласке мои отношения с той леди, которые, надо сказать, к тому времени уже сошли на нет, поскольку моя бывшая пациентка уехала с семьей из Лондона.

Миссис Роули заявила, что сняла копии с писем, которые писала мне та леди и которые я столь неосмотрительно хранил у себя в столе в память о наших отношениях. Кроме того, миссис Роули всякий раз записывала даты наших тайных свиданий и содержание бесед, которые, как оказалось, подслушивала, укрывшись в соседней комнате. Она намеревалась сообщить все эти сведения супругу той леди, если я не соглашусь на выставленные мне условия.

– Но чего вам было бояться после ухода от дел? – удивился великий сыщик.

– С профессиональной точки зрения бояться мне, мистер Холмс, действительно было нечего, однако не забывайте, что мое доброе имя, равно как и репутация той леди, по-прежнему находились под угрозой.

– И какие именно условия выдвинула миссис Роули? Насколько я понимаю, они были некоторым образом связаны с вашим решением открыть эту клинику?

– Совершенно верно. Миссис Роули заявила, что больше не собирается находиться у меня в услужении. Она потребовала продать кабинет на Харли-стрит, а на вырученные деньги купить это поместье и устроить здесь частную лечебницу. Поскольку она имела определенный опыт работы с больными, то заявила, что станет здесь сестрой-хозяйкой. Нам предстояло сделаться равноправными партнерами, но при этом контроль над средствами и клиникой должен был находиться в ее руках.

– То есть, по сути дела, распоряжалась здесь она одна? – уточнил Холмс.

Вместо ответа доктор Кумбс понуро кивнул.

– Когда именно миссис Роули предложила помещать в клинику пациентов, подобных полковнику Уорбертону? Насколько я понимаю, это было ее идея? – спросил мой друг.

– Да, мистер Холмс. И, к моему безграничному стыду, я вынужден признать, что не нашел в себе сил дать ей достойный отпор, когда она предложила мне пойти на эту низость. Я не знал обо всех деталях ее плана, и это единственное, что я могу сказать в свое оправдание. Примерно через два месяца после начала работы клиники миссис Роули заявила, что у нас пустует несколько палат, а у нее есть на примете один бывший пациент, с которым она состоит в переписке и которому несколько недель в нашей лечебнице, несомненно, пошли бы на пользу. Я не стану называть его фамилии, хотя вы найдете ее в книге счетов и личных бумагах миссис Роули. Вскоре после приезда этого человека мне стало очевидно, что он совершенно здоров и прибыл в клинику по принуждению, являясь жертвой шантажа и вымогательства. Плата, которую вносили за лечение он и другие несчастные, была куда выше, чем у обычных пациентов. На протяжении последующих двух лет через мою лечебницу прошло немало таких мужчин и женщин.

– Не думаю, что миссис Роули двигала лишь жажда наживы, – мягко проговорил Холмс, искоса взглянув на женщину, которая сидела неподвижно с каменным лицом и смотрела прямо перед собой. – Доктор Кумбс, вам когда-нибудь доводилось наблюдать за кошкой, играющей с мышью? Если да, то вы наверняка замечали, как кошка наслаждается мучениями своей добычи. Сперва она отпускает ее на свободу, а потом снова хватает лапами и подбрасывает в воздух. Деньги играли не последнюю роль, но главным было иное! Игра! Наслаждение страданием жертв! Вот что ее восторгало! Вот что доставляло ей наслаждение!

В этот момент дверь отворилась и в кабинет вошел полковник Уорбертон – живое воплощение тех страданий, которые миссис Роули причиняла своим жертвам.

Я никогда прежде не мог и вообразить, что человек способен столь сильно измениться. Высокий, статный, бурлящий энергией мужчина превратился в жалкую развалину, бледное подобие себя самого. Полковник в нерешительности замер на пороге, неуверенно поглядывая на саквояж, который сжимал в руках.

– Мой добрый друг! – вскричал я, кинувшись ему навстречу с надеждой, что мне удалось скрыть потрясение, которое я испытал при виде произошедшей с ним перемены.

Когда мы пожали друг другу руки, я с облегчением увидел, как на осунувшемся, изможденном лице моего давнего друга проступила улыбка.

– Уотсон! Как же я рад вас видеть после долгих лет разлуки! – воскликнул он, но тут же резко переменился в лице и мертвой хваткой вцепился мне в руку. – Во имя всего святого, неужели вы тоже попали в сети этой гадкой женщины?

– Нет-нет, что вы! – поспешил успокоить я. – Как раз наоборот. Я приехал сюда, чтобы вас освободить. Преступления миссис Роули раскрыты, и вы, старина, теперь свободны!

Посчитав неуместными долгие объяснения, я представил Уорбертона инспектору Дэвидсону и Холмсу, а затем вкратце рассказал, как мы оказались в «Айви-хаусе».

Вскоре мы с Холмсом и Гарольдом Уорбертоном отбыли в Гилфорд, оставив в клинике инспектора, приступившего к допросу миссис Роули и доктора Росса, против которых полицейский выдвинул целый ряд обвинений. Кумбс уже частично признал свою вину, равно как и вину миссис Роули.

Только когда мы устроились в уютном купе первого класса и поезд, набирая скорость, помчал нас в Лондон, полковник выразил готовность поведать нам, как пал жертвой шантажа миссис Роули.

Будучи не только другом Гарольда, но еще и врачом, я вздохнул с облегчением, увидев, что мой армейский товарищ уже немного пришел в себя после ужасного испытания и держится несколько более уверенно.

По признанию Уорбертона, он свел знакомство с миссис Роули в бытность младшим офицером. В те времена его часть стояла в Олдершоте[21]. Отец Уорбертона заболел воспалением легких, и Гарольду разрешили отлучаться из полка, чтобы навещать больного. При таких вот обстоятельствах он и познакомился с миссис Роули, которую по настоянию семейного врача наняли сиделкой к его отцу. В те времена она представлялась всем как мисс Хардинг.

– Вынужден признаться, – промолвил Уорбертон, уныло посмотрев в нашу сторону, – я сразу подпал под ее чары. Насколько понимаю, так и было задумано. Противостоять им оказалось выше моих сил: я волновался за отца, был молод и неопытен в сердечных делах. Ничего другого в свою защиту сказать не могу. Мисс Хардинг обладала неземной красотой, хотя и была старше меня. Она показалась мне чуткой и добросердечной. В ту неделю, что я провел в отчем доме, между мной и мисс Хардинг вспыхнул бурный роман. После возвращения в Олдершот я продолжал обмениваться с ней письмами. Через несколько недель мой отец скончался, и мне вновь дали отпуск, чтобы я смог его похоронить и разобраться с финансовыми делами. Тем временем пламя страсти, пылавшее во мне, несколько поугасло, и я счел за лучшее порвать с мисс Хардинг, решив, что наши отношения ни к чему хорошему не приведут.

Когда я заговорил с ней об этом, она пришла в дикую ярость. Она заявила, что я скомпрометировал ее, опорочил ее имя. Если я немедленно не соглашусь жениться на ней, она напишет моему командиру, добьется с ним встречи и покажет письма, которые я ей присылал.

Я прекрасно понимал, что скандал поставит крест на моей армейской карьере. Мне оставалось лишь согласиться. Немного погодя мы без лишнего шума поженились в Лондоне. На венчании не было никого, за исключением двух пожилых прихожан, которые согласились стать свидетелями.

По взаимному согласию мы сохранили наш брак в тайне и сразу же после венчания расстались. Я вернулся в полк, а она – в свою квартиру в Стритэме, куда я обязался ежемесячно перечислять ей содержание. Больше я ее никогда не видел. Примерно через год я получил письмо от ее юриста, в котором тот просил переводить ей деньги через него.

– Нисколько не сомневаюсь, что с течением времени сумма ежемесячных выплат все росла и росла, но вы неизменно перечисляли деньги, даже после перевода в Индию. Я прав? – поинтересовался Холмс. – Действуя через юриста, ваша так называемая жена, мисс Хардинг, легко могла скрывать от вас свое местонахождение на тот случай, если бы вы вдруг решили ее разыскивать, но при этом ей не составляло никакого труда следить за вами.

– «Так называемая жена»? – вскинулся Гарольд.

– Ну разумеется, – невозмутимо ответил Холмс и, вытащив из кармана маленькую записную книжку, принялся ее листать. – Перебирая документы, добытые из стола миссис Роули, я натолкнулся на несколько свидетельств о браке и переписал себе даты. Насколько я понимаю, вы обвенчались двадцать пятого ноября тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года? Что ж, к тому моменту эта особа уже имела двух мужей. В первый раз она вступила в законный брак с мистером Рэндольфом Фейрбразером, а во второй – с мистером Джеймсом Тиркеттлом, став, таким образом, двоемужницей. Оба этих джентльмена через разных адвокатов пересылали ей содержание и, не сомневаюсь, точно так же как и вы, имели серьезные основания скрывать свой брак с этой женщиной. Имелись у нее и другие супруги – всего их было пятеро, – но имена этих людей не относятся к делу.

– В таком случае я свободный человек! – ахнул Уорбертон.

– И ваш нынешний брак с юридической точки зрения является абсолютно законным, – добавил Холмс.

Тут мой армейский товарищ, не в состоянии долее сдерживать переполнявшие его чувства, столь сильные, что он не мог их выразить словами, вскочил и молча пожал нам с Холмсом руки.

V

– Вынужден признать, что миссис Роули с большим умом выбирала себе жертвы, – промолвил Холмс, и в его голосе послышалось невольное восхищение, хотя худое лицо великого сыщика выражало крайнюю брезгливость.

Вернувшись в Лондон, мы возле вокзала Ватерлоо усадили Гарольда Уорбертона в кэб, на котором он отправился домой, в Хэмпстед, после чего взяли экипаж до Бейкер-стрит.

– Разумеется, она достойна осуждения, – продолжил мой друг. – Я считаю шантаж одним из самых подлых преступлений[22]. Шантажист доставляет жертве невероятные душевные муки, сравнимые с самой изощренной пыткой. Как только я услышал от вас историю Уорбертона, мне сразу стало очевидно, что его шантажируют.

– Неужели, Холмс? Эта мысль даже не приходила мне в голову.

– Ну как же, старина?! Признаков того, что ваш армейский товарищ пал жертвой шантажа, было предостаточно. Довольно вспомнить хотя бы его старания сохранить в секрете заключенный в Индии брак и стойкое нежелание возвращаться на родину. Отсутствие у него денег после выхода в отставку также наводило на мысль, что он регулярно выплачивает кому-то внушительные суммы. Вы сами сказали, что Гарольд не пил, практически не играл в азартные игры и не тратил денег на женщин. Ну просто образец для подражания. При таком образе жизни он, будучи полковником, должен был к моменту выхода в отставку скопить приличное состояние.

Я укрепился в своих подозрениях после того, как стал наводить справки о клинике «Айви-хаус». По сути дела, вы сами озвучили вопрос, вызывавший недоумение и у меня. Ну скажите на милость, зачем доктору Россу Кумбсу, знаменитому, заслуженному врачу с обширной практикой, понадобилось открывать эту лечебницу? Ведь он, точно так же как и Уорбертон, отойдя от дел, мог существовать вполне безбедно. Зачем ему, человеку обеспеченному, все эти хлопоты? Мне представлялось наиболее вероятным, что доктор тоже стал жертвой шантажа.

При первом же знакомстве с миссис Роули, я сразу понял, что деньги вымогает именно она. Об этом говорило все: и ее поведение с доктором Кумбсом, и то, что она распоряжалась деньгами и принимала решения.

Как вы, наверное, помните, деньги, уплаченные вами за мой курс лечения, она унесла в соседнюю комнату, служившую ей одновременно кабинетом и спальней. Это показалось мне странным. Наверху полно комнат, зачем ей понадобилось устраивать спальню на первом этаже? Не для того ли, чтобы денно и нощно охранять нечто важное, такое, что способно стать доказательством ее вины, уличить в преступлениях? Я счел, что, скорее всего, улики эти хранятся в столе, замеченном мной в дверном проеме.

Все три дня, проведенных в лечебнице, я следил за миссис Роули. Свой кабинет-спальню она всегда держала запертым. Туда никому не разрешалось заходить, за исключением служанки, делавшей уборку, но в этих случаях миссис Роули неусыпно следила за ней.

Таким образом, мои подозрения подтвердились. Однако по-прежнему оставался открытым вопрос, как добраться до стола в кабинете, оставшись незамеченным. Тогда-то я и придумал план с вашим участием.

– Но зачем вы попросили позвонить в колокол дважды? – поинтересовался я. – Вы специально это подчеркнули, но в тот раз не успели объяснить, почему это так важно.

– Дело в том, Уотсон, что один удар колокола означал пожарную тревогу, а я не хотел, чтобы миссис Роули подумала, будто клиника объята пламенем. Решив, что начался пожар, она бы первым делом кинулась спасать бумаги, как это некогда проделала одна наша общая знакомая[23]. Подобное развитие событий в мои планы не входило. Двойной удар колокола просто означал любую другую тревогу, достаточно серьезную, чтобы переполошить всех. Между прочим, листок с правилами поведения в случае тревоги вывешен на всеобщее обозрение в холле, и я внимательно его изучил. Ночью я спустился по служебной лестнице и спрятался в зале. Как только миссис Роули, доктор Кумбс и служители выбежали на улицу, чтобы выяснить причину тревоги, я отпер кабинет, открыл окно и помог вам забраться внутрь.

– Но почему, когда выяснилось, что тревога ложная, никто ничего не заподозрил?

– Ну отчего же… Миссис Роули почувствовала неладное, но, убедившись, что ее кабинет по-прежнему заперт, она, скорее всего, решила, что в сад забрался какой-нибудь паренек из соседней деревни, который позвонил в колокол из озорства. Мне очень повезло, что миссис Роули на следующее утро не понадобилось открывать сейф, ведь тогда она бы обнаружила пропажу.

После того как вы скрылись, я по той же служебной лестнице вернулся к себе в палату и вплоть до рассвета разбирал бумаги миссис Роули, выписывая из них все самое важное. Документы неопровержимо доказывали, что наша подопечная не только двоемужница, но и шантажистка с многолетним стажем. В бытность сиделкой она успела поработать во многих богатых семьях и узнала немало такого, что люди предпочитают держать в секрете. Угрожая предать эти тайны огласке, она начала вымогать деньги. Кроме того, в молодости она отличалась удивительной красотой и в полной мере пользовалась этим преимуществом, увлекая мужчин в брачную ловушку. Очень часто ее добычей становились родственники пациентов, которых она опекала, как это случилось с вашим армейским товарищем. Заманив несчастного в свои сети, она заставляла потом ее содержать.

Шли годы, красота увяла, и тогда она придумала новый план. Прибегнув к помощи доктора Росса Кумбса, она продолжила выжимать деньги из оказавшихся в ее власти бедолаг. Всякий раз, когда ей требовалась звонкая монета или возникало желание насладиться чужими страданиями, она вынуждала своих «клиентов» обращаться в клинику с просьбой о врачебной помощи, за которую они платили внушительную сумму. Так она упивалась своей властью и вдобавок получала неплохой доход. Надо признаться, задумка блестящая. Внешне все находится в рамках закона. Кроме того, не забывайте, что официально владельцем клиники является почтенный доктор Росс Кумбс. О каких подозрениях может идти речь?

По моим оценкам, за долгие годы миссис Роули смогла накопить целое состояние, более пятидесяти тысяч фунтов. Вне всякого сомнения, во время судебных слушаний мы узнаем много новых подробностей.

Как выяснилось через несколько месяцев после начала суда, Холмс был абсолютно прав в своих оценках размеров добычи преступницы, просчитавшись всего на несколько сотен фунтов.

В ходе судебных слушаний доктор Росс Кумбс сдержал слово и полностью признал свою вину. Его примеру последовала миссис Роули. Учитывая количество и неопровержимость улик, у нее просто не оставалось другого выхода.

В суд нас с Холмсом так и не вызвали. Поскольку оба обвиняемых признали свою вину, давать показания нам не пришлось, и наше участие в расследовании дела осталось тайной. По той же причине, к моему величайшему облегчению, не стали беспокоить ни полковника Уорбертона, ни кого бы то ни было еще из числа жертв миссис Роули. Суд ограничился перечислением фамилий пострадавших.

Миссис Роули и доктора Росса Кумбса приговорили к тюремному заключению: ей дали десять лет, ему – меньше, приняв во внимания смягчающие обстоятельства.

Насколько мне известно, после освобождения из тюрьмы доктор Росс поселился в небольшом домике в графстве Кент, где скончался в безвестности через несколько лет. Что же касается Гарольда Уорбертона, то я продолжаю с ним дружить. Уорбертоны – частые гости в нашем доме, а мы с женой нередко ужинаем у них в Хэмпстеде.

Осталась одна небольшая загадка, о которой я в суматохе расследования успел позабыть.

Ответ на нее я получил однажды вечером, еще до того как завершились судебные слушания по этому делу.

Заглянув в гости к Холмсу, чтобы полистать газеты, с содержанием которых мне не хотелось знакомить жену, я между делом спросил:

– Скажите, старина, а что значила та присланная Уорбертону веточка мирта?

– Ну как же, дружище? Ответ прямо перед вами. Пробегите глазами статью, ту самую, где приводятся имена, под которыми миссис Роули выходила замуж. Мисс Роза Баннистер. Мисс Лилия Флетчер. Мне продолжать? Или вы уже смекнули, в чем тут дело? Вызывая очередного мужа на лечение в клинику, миссис Роули посылала с письмом цветок, название которого перекликается с тем ее давним именем, чтобы бедняга сразу понял, с кем имеет дело. Вы не находите, что есть некая ирония в посылке шантажируемому супругу веточки мирта, символизирующей девичью любовь?[24]

Ох уж этот язык цветов, Уотсон! Не сомневаюсь, что для жертв мисс Роули ее письма были приветом из преисподней. Я склонен согласиться со старым распутником Фальстафом, называвшим женщин «воплощениями дьявола»[25]. Когда они преступают закон, ни один мужчина не сравнится с ними в хитрости и подлости.

Трагическое происшествие с Аддлтоном

I

В своем очерке, озаглавленном «Пенсне в золотой оправе», я уже упоминал, что очень богатым на события выдался 1894 год, когда мы с моим другом Шерлоком Холмсом раскрыли столько дел, что отчеты о них заняли три пухлых тома. Перечитывая свои записи, я всякий раз ломал голову, какие из них отобрать для печати. Принять решение было очень непросто, поскольку каждый рассказ обладал известными достоинствами. После долгих колебаний я, по настоянию Холмса, решил воздержаться от публикации обстоятельств трагедии, случившейся с Аддлтоном.

Должен признаться, просьба Холмса сохранить их в тайне меня весьма опечалила, поскольку история эта, весьма необычная, проливает свет на темные стороны человеческой натуры. Тем не менее, считая себя обязанным принять во внимание мнение друга, я помещаю данный текст в папку с теми моими отчетами, которые никогда не будут опубликованы.

Если мне не изменяет память, началась вся эта история в середине ноября[26] с появления в нашей гостиной на Бейкер-стрит мисс Роуз Аддлтон, миловидной хрупкой особы, чуть старше двадцати лет, одетой в синее и сжимавшей руках кожаный саквояж, вид которого совершенно не вязался с ее изящным, элегантным обликом.

– Надеюсь, мистер Холмс, вы простите меня за столь неожиданный визит без предварительной договоренности или уведомительного письма, – представившись, промолвила она с чарующей прямолинейностью. – Увы, дело не терпит отлагательств. Мы в Лондоне совсем ненадолго, и потому я тотчас явилась к вам в надежде, что вы меня сразу же примете и поможете советом.

– «Мы»? – вопросительно изогнул бровь Холмс, после того как самым радушным образом предложил девушке присесть. Достоинство, с которым держалась эта юная особа, и ее порывистость тронули великого сыщика не меньше, чем меня.

– Я говорю о себе и своих родителях. Я пришла к вам по просьбе матери. Мы с ней очень переживаем за моего отца, профессора Генри Аддлтона.

– Не профессора ли Аддлтона из оксфордского колледжа Крайстчёрч вы имеете в виду?

– Совершенно верно. Вы с ним знакомы?

– Я прочел его монографию «Древнебританские памятники и погребения» сразу же после публикации в тысяча восемьсот восемьдесят втором году. Пожалуй, это самое серьезное и исчерпывающее исследование данной темы из всех, что попадали мне в руки. Насколько я понял из сказанного, вы отправились ко мне без ведома вашего отца?

– Да, мистер Холмс. Более того, я нисколько не сомневаюсь, что он пришел бы в ярость, если бы узнал, что я обсуждаю с вами его дела. Должна сказать, что мы приехали в Лондон из Оксфорда только сегодня утром и остановились в гостинице «Бентли»[27]. Родители собрались посетить Британский музей. Я же, сославшись на сильную мигрень, осталась в гостинице, чтобы, пользуясь их отсутствием, встретиться с вами. Завтра утром мы с матерью уезжаем к родственникам в Кент, а отец отправится на неделю в Корнуолл. Собственно, мой визит к вам связан с его предстоящей поездкой.

– Полагаю, – протянул Холмс, откинувшись на спинку кресла и смерив нашу гостью внимательным взглядом, – будет лучше, если вы всё расскажете подробно, по порядку и с самого начала.

– К сожалению, боюсь, мы с матерью не знаем всего, – промолвила мисс Аддлтон, – но я с радостью поведаю вам то, что нам известно.

Около десяти дней назад отец получил письмо от некоего мистера Монтегю Уэбба из Тинтагеля, что в графстве Корнуолл. В письме, которое отец прочитал вслух нам с матерью, мистер Уэбб представился археологом-любителем, изучающим доисторические памятники в Бодмин-Муре, и сообщил, что хочет написать о них монографию для местного исторического общества.

В ходе своих изысканий он обнаружил неподалеку от заброшенной шахты Уил-Агнес доселе неизвестный науке древнебританский курган. По всей вероятности, проливные дожди, шедшие несколько дней кряду, частично размыли могильный холм, обнажив погребение с цистой[28]. Мистер Уэбб, ни слова никому не сказав о своем открытии, вернулся к кургану на следующий день и, удалив остатки земли, полностью раскопал погребальную камеру. Сняв каменные плиты, он обнаружил внутри ее следы человеческих останков, гончарные изделия и другие предметы, которые похоронили вместе с усопшим.

Письмо мистера Уэбба очень взволновало отца. Как вам известно, мистер Холмс, мой отец специализируется на древнебританской истории, а обнаружение неизвестного науке и нетронутого кургана – событие очень редкое[29].

Отец немедленно вступил в переписку с мистером Уэббом, наказав никому не рассказывать о находке, которую велел замаскировать на время, до его приезда. Он также попросил мистера Монтегю Уэбба предпринять все необходимое для его скорейшего прибытия в Корнуолл. Отцу не терпелось самому приступить к раскопкам.

Через несколько дней отец получил от археолога-любителя еще одно письмо, в котором мистер Уэбб извещал, что в точности исполнил отцовские распоряжения и рекомендовал приобрести билет на поезд, отбывающий в Бодмин с Паддингтонского вокзала в пятницу, то есть завтра. Он обещал встретить отца на станции и отвезти в гостиницу «Синий вепрь», где снял для них комнаты на неделю. В этом случае в распоряжении у отца и мистера Монтегю оказалось бы целых семь дней – вполне достаточный срок, чтобы без всякой спешки раскопать курган и внимательно изучить содержимое погребальной камеры.

К письму прилагалась маленькая бандероль, в которой мистер Уэбб отправил отцу найденные в цисте образцы керамики, в общей сложности три черепка. Осмотрев их, отец повел себя самым странным образом.

– Осмелюсь предположить, он рассердился из-за того, что археолог-любитель все-таки покопался в погребальной камере.

– Вы совершенно правы, мистер Холмс. Отец буквально пришел в ярость. Он свято верит в то, что при любых археологических изысканиях необходимо строго следовать принятой научной методе, не разрешающей извлекать находки из раскопа, пока не зафиксировано их местоположение. Он обрушился на мистера Уэбба, ругая его за дилетантство, хотя я понимаю, что тот отправил черепки из наилучших побуждений. Он желал предоставить отцу возможность тщательно их изучить еще до поездки в Корнуолл. Однако не сам факт отправки черепков странным образом сказался на отце, а нечто другое.

– И что же, скажите на милость?

– Мне кажется, вид черепков. После того как отец осмотрел их, его поведение кардинальным образом переменилось.

– Как именно?

– Он сделался мрачен и замкнут, отменил все лекции и семинары, затворился у себя в кабинете и проводил там б́ольшую часть времени, выходя лишь за тем, чтобы перекусить. Мы с мамой слышали, как он ходит и ходит по кабинету до самой глубокой ночи. На него это так не похоже, хотя я и помню, что в прошлом он порой вел себя схожим образом.

– Когда – не припоминаете?

– Первый раз это случилось двенадцать лет назад, когда мне было всего девять.

– Вы сказали «первый раз». Значит, были и другие случаи?

– Совершенно верно, мистер Холмс. Взрослея, я стала замечать, что подобные перемены случаются с отцом каждую весну.

– А точнее?

– Всякий раз ближе к началу марта. С каждым днем он все более замыкался в молчании – за весь день едва словом перемолвится со мной или с мамой. Примерно через десять дней его тревога достигала пика. Это всегда случалось утром, когда обычно приносят первую утреннюю почту. Вместо того чтобы отправить за ней служанку, он встречал почтальона лично, словно ждал письма. Затем запирался у себя в кабинете, и все повторялось. Он отказывался отлучаться из дому и допоздна шагал из угла в угол по кабинету. Приблизительно через две недели его поведение постепенно приходило в норму.

– И долго это продолжалось?

– Пять лет подряд, а потом все неожиданно прекратилось. Я даже помню точную дату, потому что это было двадцать первого февраля – в день рождения отца. После завтрака он, по давно заведенному обычаю, удалялся в кабинет с «Таймс», после чего шел в колледж. Он уже начал выказывать те признаки беспокойства, которые мы замечали за ним каждую весну. Однако в то утро он вышел из кабинета буквально преобразившимся. Моего отца сложно назвать человеком веселым, да и чувства свои он показывать не любит. И несмотря на это, я хорошо запомнила, что отец буквально сиял от радости. Он широко улыбался, словно у него гора свалилась с плеч, словно он избавился от какой-то жуткой, несказанно тяготившей его ноши. После этого он никогда больше не вел себя странным образом, как вдруг, несколько дней назад, после получения черепков от Монтегю Уэбба, все началось опять.

– Скажите, а ваша матушка как-нибудь объясняла перемены в поведении вашего отца?

– Нет, мистер Холмс. Когда это случилось с отцом в первый раз, я очень опечалилась, решив, что невольно расстроила его какой-нибудь шалостью, отчего он и сделался молчалив. Я подумала, что он недоволен мной, и спросила у мамы, так ли это на самом деле, но она меня заверила, что отец просто перетрудился и устал. Однако ребенок порой видит правду куда более ясно, чем взрослые, и я помню, как подумала, что отец выглядит скорее напуганным, нежели усталым.

– Напуганным? Но чего, скажите, ему было страшиться?

– Я бы и сама хотела это знать, мистер Холмс. После того как отец вновь повел себя странно, матушка, поскольку теперь я уже взрослая, решилась пойти со мной на откровенный разговор и открыто высказала свои опасения. Именно она настояла на том, чтобы я обратилась к вам за помощью. Однако она даже толком не знает, в чем причина происходящего. Единственное, что она может сказать: странности в поведении отца каким-то образом связаны с неким событием его прошлой жизни, о сути которого она не имеет ни малейшего представления и о котором сам отец наотрез отказывается с ней разговаривать. Так или иначе, матушка уверена, что это каким-то образом угрожает жизни моего отца. Я несколько раз слышала, как она умоляла его не ездить в Корнуолл, но все тщетно. Отец оставался непреклонным: он едет, и точка. Мне кажется, ему известно, что там его подстерегает некая опасность, которой он не может или, вернее, считает себя не вправе избежать.

– И, похоже, он узнал о существовании этой опасности, когда осмотрел черепки, полученные от мистера Монтегю Уэбба? – уточнил Холмс.

– Похоже, что так, – кивнула мисс Аддлтон и, открыв кожаный саквояж, извлекла из него квадратную коробочку около шести дюймов в поперечнике, которую протянула моему другу. – Черепки здесь, мистер Холмс. Воспользовавшись случаем, я взяла их из чемодана отца, чтобы показать вам.

– Превосходно! – воскликнул Холмс.

Стремительно встав с кресла, он взял у нашей гостьи коробочку, положил на стол и, сняв крышку, аккуратно извлек из-под слоя ваты глиняные черепки, после чего осмотрел каждый из них под лупой.

Мы с мисс Аддлтон молча взирали на великого сыщика: она с некоторой тревогой и смятением, я же в нетерпении, гадая, что именно удастся разглядеть Холмсу. По выражению лица моего друга ничего нельзя было понять. Когда он, отложив лупу, повернулся к нам, оно было бесстрастным и загадочным, словно у индейца.

Холмс решил пока не баловать нас пространными объяснениями.

– Занятно! – только и промолвил он, после чего добавил: – Не желаете ли взглянуть, Уотсон?

Я с готовностью подошел к столу и по примеру Холмса сперва осмотрел черепки невооруженным глазом, а потом изучил с помощью увеличительного стекла.

Каждый керамический осколок размером не превышал монету в полкроны. Керамика была шероховатой, изготовленной из зернистой глины, совершенно очевидно, не фабричным способом. На двух черепках имелся сложный резной узор зигзагообразной формы, а третий, некогда являвшийся ободом кувшина, украшали крошечные извилины, напоминавшие плетение веревки.

– Что скажете, Уотсон? – поинтересовался Холмс, когда я наконец завершил осмотр. – Ваше мнение?

– Вообще-то, я не специалист, – уклончиво произнес я, – но, на мой взгляд, это не подделка.

– Друг мой, никто не сомневается в их подлинности. Перед нами прекрасные образчики древнебританского гончарного искусства эпохи бронзового века[30]. Вы больше ничего не хотите добавить?

– Разве что одно: они на удивление чистые.

Мое замечание позабавило Холмса, вызвав у него улыбку.

– В этом как раз нет ничего удивительного, Уотсон. Вряд ли мистер Монтегю Уэбб отправил бы профессору Аддлтону образцы, перемазанные в земле. Ну а сейчас, мисс Аддлтон, поскольку мой коллега уже закончил осмотр черепков, я возвращаю их вам. Вне всякого сомнения, вы хотите вернуть их туда, откуда взяли, прежде чем ваш отец заметит пропажу. – Завернув черепки в вату, Холмс уложил их в коробочку, которую с легким поклоном протянул девушке. – Доктор Уотсон проводит вас до дверей и вызовет кэб, который доставит вас обратно в гостиницу.

Мисс Аддлтон взяла в руки коробочку с явной неохотой. Похоже, слова Холмса, а также поспешность, с которой он закончил разговор, озадачили девушку не меньше, чем меня.

– Так, значит, мистер Холмс, вы не сможете нам помочь? – спросила она.

Мой друг изумленно поднял брови:

– С чего вы это взяли, мисс Аддлтон? Я с большим удовольствием займусь вашим делом. Оно имеет несколько занятных особенностей. Вы с матушкой отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь, а мы с доктором Уотсоном, основываясь на уликах, со всей тщательностью будем искать ответ на загадку.

– Какие улики вы имели в виду? – поинтересовался я у Холмса, после того как, проводив мисс Аддлтон до экипажа, вернулся в гостиную.

– Ну, разумеется, черепки, – невозмутимо ответил великий сыщик.

За время моего отсутствия он успел раскурить трубку и теперь, окутавшись клубами табачного дыма, сидел в кресле у огня, вытянув ноги к каминной решетке.

– Но ведь вы сами признали, что черепки подлинные! – потрясенно воскликнул я.

– Признал, дружище. Но вы кое-что упускаете из виду. Я готов согласиться, что они были обнаружены в некоем древнем кургане, однако это произошло куда раньше, чем утверждает мистер Монтегю Уэбб в своем письме.

– Почему вы так в этом уверены?

– Потому что я обнаружил на черепках отметины совершенно определенного рода. Вы абсолютно правильно указали на то, что на фрагментах керамики отсутствуют следы грязи. Однако на них имеется кое-что другое, причем весьма важное.

– Простите, старина, но я не совсем улавливаю, к чему вы клоните.

– Я говорю о маленьком круглом липком пятнышке, которое присутствует на обратной стороне каждого черепка. Судя по выражению вашего лица, Уотсон, вы не только не обратили на него внимания, но и не понимаете, чем оно так важно для нашего расследования. Позвольте я вам объясню. Наличие пятнышек свидетельствует о том, что черепки некогда в прошлом были промаркированы. Клей с течением времени обесцвечивается, и это наводит на мысль о том, что промаркировали их давно. Таким образом, мне остается предположить, что черепки являлись частью коллекции, возможно принадлежавшей самому мистеру Монтегю Уэббу. Владелец снял с них наклеенные ярлычки, может быть с инвентарными номерами, после чего отправил их профессору Аддлтону, заявив, что обнаружил фрагменты недавно в нетронутом бодмин-мурском кургане.

В связи с этим возникают два вопроса. Первый: чем руководствовался мистер Монтегю Уэбб, поступая столь странным образом? Не исключено, что ответ мы получим только в самом конце расследования. Вопрос второй: понял ли профессор Аддлтон, что мистер Монтегю Уэбб пытается ввести его в заблуждение? Поведение профессора после осмотра осколков позволяет со всей несомненностью заключить, что профессор не просто это понял – осознание сего факта его сильно напугало!

Из беседы с мисс Аддлтон мы также узнали, что ее отец был подвержен схожим переменам настроения в прошлом, причем впервые подобное с ним случилось двенадцать лет назад. Я считаю это очень существенным.

– Неужели, Холмс? Но почему?

– Мой добрый друг, – ответил Холмс, – вы присутствовали при моем разговоре с юной леди, а стало быть, вам известно то же, что и мне. Если вы дадите себе труд хорошенько обдумать услышанное, вам все станет понятно. Поверьте мне, дело тут в датах и именно от них зависит успешное завершение расследования.

Итак, я продолжаю. Мисс Аддлтон считает, что разгадка кроется в неком событии из прошлого ее отца. Суть этого события составляет страшную тайну даже для ее матери, которая при всем том опасается, что тайна эта может угрожать жизни ее супруга. – Тут Холмс прервал свои рассуждения и, вперив в меня испытующий взгляд, неожиданно спросил: – Скажите, у вас были тайны от собственной жены?[31]

Вопрос друга меня ошеломил.

– Нет, Холмс, – с запозданием ответил я. – Мне даже в голову такое не могло прийти.

– Верю, друг мой. Вы человек честный, открытый, чем и привлекаете к себе людей. Однако давайте представим себе, будто с вами в прошлом случилось нечто такое, что вы бы предпочли сохранить в тайне. Что бы это могло быть?

– Нечто безгранично постыдное, – робко предположил я.

– Именно, Уотсон! – подался вперед великий сыщик. – Вот вам и возможный ответ на загадку. Чувство стыда по силе не уступает ни любви, ни ненависти, ни алчности, ни ярости. Ваш ответ объясняет, почему профессор Аддлтон, несмотря на страх перед возможными последствиями, все равно собирается завтра ехать в Бодмин. Вполне возможно, что ему надоело жить в стыде и страхе и он после стольких лет наконец решил стряхнуть со своих плеч тяжкое бремя. Впрочем, все это домыслы, а нам нужны факты. Именно факты являются кирпичиками, из которых слагается фундамент успешного расследования. А потому мне надо кое-что немедленно разузнать. Вы же, Уотсон, окажете мне услугу, если тем временем изучите расписание поездов до Бодмина, отбывающих из Лондона завтра утром. Профессор собирается ехать на поезде, отправляющемся в десять пятьдесят пять, а нам нужно пуститься в путь пораньше, чтобы его опередить.

– Значит, вы собираетесь в Корнуолл? – спросил я, доставая с полки справочник с расписанием.

– Ну конечно, друг мой, – иронически изогнул брови Холмс. – В Лондоне я не смогу разузнать все необходимое. Тайна древнего кургана будет разгадана в Бодмин-Муре.

– В расписании есть поезд, отбывающий с Паддингтона в девять ноль пять, – сообщил я другу.

– Вот на нем и поедем, – кивнул Холмс. Поднявшись с кресла, он направился к двери, но приостановился на пороге и добавил: – Вполне допускаю, что в мое отсутствие вам захочется провести собственные изыскания. Порывшись на нижней полке книжного шкафа, вы найдете монографию профессора Аддлтона. Весьма занимательная работа, многое объясняет. Особенно вопрос с датами, играющими столь важную роль в нашем расследовании. Позвольте порекомендовать вам внимательно проштудировать первые несколько страниц его труда.

С этими словами он поспешно вышел из гостиной. Несколько мгновений спустя я услышал, как Холмс свистом подзывает экипаж[32].

Мой друг отсутствовал несколько часов и вернулся практически к ужину.

Пока он ходил по делам, я решил воспользоваться его советом и, отыскав монографию, уселся с ней у камина. Книга была толстой, в богатой красной обложке, с роскошными иллюстрациями, изображавшими находки, обнаруженные в ходе различных раскопок. Нашел я и картинку с черепками, очень напоминавшими те, что Монтегю Уэбб прислал профессору Аддлтону. При этом ничего особенного относительно дат мне обнаружить не удалось, хотя я про себя и отметил, что монографию опубликовало издательство «Снеллинг и Броадбент» в 1882 году.

После обстоятельного знакомства с началом книги мне оставалось лишь развести руками. На первой странице значились только название монографии да фамилия автора. Следующую отвели посвящениям. Первое и самое пространное адресовалось супруге профессора, Элизабет Мэри Аддлтон. Профессор в изысканных выражениях благодарил жену за неизменную поддержку и помощь, которые он чувствовал на протяжении долгих лет работы над монографией.

Далее шло второе посвящение, значительно короче предыдущего. Я не стал в него вчитываться и лишь пробежал глазами. В нем профессор выражал признательность своему ассистенту и всем тем, кто помогал классифицировать и анализировать исследовательский материал.

Еще две страницы целиком занимало подробное оглавление.

Где-то с полчаса я безуспешно пытался вчитаться в книгу, однако монография была написана слишком специальным, темным для профанов языком. Я то и дело натыкался на длинные перечисления различной утвари, подробные описания топориков и иззубренных наконечников стрел. В итоге я отложил книгу в сторону и взялся за вечернюю газету.

От этого куда менее обременительного чтения меня отвлекло возвращение Холмса.

Великий сыщик быстрым шагом пересек гостиную, размахивая только что купленной крупномасштабной картой Бодмин-Мура, развернул ее на коврике перед камином и попросил меня помочь ему в поисках заброшенной шахты Уил-Агнес, возле которой должен находиться древний курган.

Розыски шахты хоть и заняли немало времени, все-таки увенчались успехом. Как выяснилось, она располагалась примерно в пятнадцати милях от Бодмина и в четырех от ближайшей деревушки под названием Минионс.

– Это же Богом забытое место, – с сомнением в голосе промолвил я. – Как мы туда доберемся, Холмс? Пешком?

– Нет, конечно, Уотсон.

– А как тогда?

– Наймем повозку. – На короткий миг он оторвал взгляд от карты, и я увидел в его глазах мечтательное выражение, словно мыслями мой друг был далеко-далеко отсюда, где-то в глухих уголках Корнуолла. – Когда я ходил по делам, отправил заодно телеграмму в бодминский «Синий вепрь», попросив оставить для нас два номера и подготовить быстроходный легкий экипаж.

Его голос показался мне рассеянным. Не желая отвлекать друга, я не стал расспрашивать, чем закончились его сегодняшние изыскания и почему в расследовании дела он придавал столь большое значение датам.

Весь остаток вечера великий сыщик провел в раздумьях. Он обратил на меня внимание, лишь когда я, пожелав ему доброй ночи, встал и напомнил о необходимости упаковать чемодан.

– Чемодан? – переспросил он, с явным усилием отвлекшись от своих мыслей и возвращаясь на бренную землю. – Ну да, конечно! Кстати, Уотсон, пожалуйста, не забудьте прихватить с собой ваш армейский револьвер.

Больше он ничего не сказал. Взгляд моего друга вновь устремился на пламя, и я тихо вышел, оставив Холмса наедине с его мыслями.

II

На следующее утро, когда мы отправились в Корнуолл, Холмс пребывал в куда более приподнятом настроении, однако по-прежнему оставался задумчив и был явно не склонен обсуждать детали дела. Вместо этого он предпочел всю дорогу читать газеты и с ленцой обсуждать напечатанное в них.

День выдался пасмурным, и к тому моменту, когда мы, добравшись до Бодмина, сели в пролетку, чтобы ехать в гостиницу, зарядил частый мелкий дождь. Небо было затянуто низкими серыми тучами, отчего маленький городок, с его узенькими крутыми улочками и словно жмущимися друг к другу, крытыми шифером каменными домишками, показался нам на удивление мрачным.

Разместившись в «Синем вепре», мы оставили в номерах багаж, после чего спустились вниз, в обеденную залу, из которой открывался отменный вид на парадный вход гостиницы. Удобно устроившись, мы принялись ждать прибытия профессора Аддлтона и мистера Монтегю Уэбба, причем Холмс, пользуясь свободной минутой, решил еще раз изучать карту и сверить маршрут, которым нам предстояло проследовать через раскинувшуюся вокруг города вересковую пустошь.

Положа руку на сердце должен признаться, что для меня время тянулось ужасно медленно. Мне хотелось поскорее увидеть двух главных фигурантов дела, узнать, как будут развиваться события. Загадочные обстоятельства, сопутствовавшие расследованию, а также непонятная опасность, угрожавшая профессору, а значит, и нам, распалила во мне тягу к приключениям. Я чувствовал тяжесть револьвера в кармане пальто и время от времени тайком касался его рукояти, гадая, понадобится ли пускать его в ход, а если да, то в кого придется стрелять.

Холмс не выказывал ни малейших признаков нетерпения. Высокий и худой, он сидел на стуле, подавшись вперед и склонившись над картой, полностью поглощенный ее изучением.

Наконец наше долгое ожидание было вознаграждено. Снаружи донесся стук колес экипажа, остановившегося у крыльца. Вскоре в гостиницу вошли двое мужчин. Первый, которого я принял за Монтегю Уэбба, поскольку он, остановившись в дверях, пропустил спутника вперед, оказался долговязым вертлявым господином лет эдак под семьдесят. Несмотря на преклонный возраст, он вел себя неловко и застенчиво, словно школяр. Взмахивая рукой и постоянно что-то изрекая визгливым голосом, Уэбб подвел своего спутника к стойке регистрации.

– Сюда, прошу сюда, дорогой профессор. Гостиница хоть и скромная, но со всеми удобствами. Предлагаю как можно скорее отправиться в путь. Мне страсть как хочется показать вам свою скромную находку до темноты.

– Да-да, конечно, – раздраженно ответил Аддлтон. Со всей очевидностью можно было заключить, что чрезмерная забота мистера Монтегю уже успела ему надоесть.

Профессор, высокий подтянутый джентльмен с гордой осанкой, в щегольском, с иголочки твидовом костюме, держался очень уверенно. Аккуратно подстриженными седыми усиками он напоминал скорее военного, нежели ученого. Однако, несмотря на высокомерный вид, Аддлтон был явно чем-то обеспокоен. Тревогу его выдавала некоторая скованность позы и то, как он с подозрением оглядывался по сторонам.

Прежде чем мы успели встретиться с профессором взглядами, Холмс тихо свернул карту и, сунув ее в карман, встал.

– Пойдемте, Уотсон, – промолвил мой друг, – нам пора.

Мы проследовали через черный ход, выводивший прямо во двор гостиницы, где нас уже поджидала запряженная лошадью двуколка, которую Холмс предусмотрительно попросил приготовить накануне.

– По моим оценкам, у нас есть как минимум четверть часа форы, – промолвил великий сыщик, взявшись за поводья.

– Четверть часа, Холмс?

– Профессору Аддлтону понадобится некоторое время, чтобы устроиться в номере и переобуться. Вы обратили внимание на его ботинки? Они дорогие, кожаные, лакированные – в таких по вересковым пустошам не ходят. Нет никаких сомнений, что он сменит их на более подходящую обувь. Ну а нам лучше не терять времени понапрасну. Мы должны прибыть на место загодя, чтобы хорошенько осмотреться, найти укрытие для экипажа и для себя самих. На пустоши мы будем как на ладони, и наша двуколка станет бросаться в глаза почище омнибуса в Лондоне.

Нам сразу удалось развить приличную скорость. Дорога уводила нас на северо-запад от Бодмина в сторону Лонсестона. Шла она через вересковую пустошь и, несмотря на узость, была достаточно твердой, поэтому катили мы быстро. Не доезжая до деревни Больвентор, мы свернули направо, двинувшись далее по каменистой тропе. Взгляду нашему открывался дикий и безжизненный пейзаж, а серое небо, затянутое тучами, которые висели столь низко, что сливались с горизонтом и серой дымкой тумана, лишь усиливало атмосферу гнетущего уныния и безнадежности. Вдали едва виднелись вздымавшиеся над пустошью скалистые пики, похожие на гребни доисторических тварей, что сторожат покой этой безбрежной глуши.

Буквально все: скалы, грубая трава, периодически попадавшиеся нам одинокие деревца с изогнутыми, перекрученными стволами – покрывал тонкий слой влаги. Безжизненность представавшей перед нашими взглядами картины нарушали лишь несколько диких пони, щипавших траву у тропы. Услышав стук колес двуколки, они проворно вскидывали головы и уносились прочь.

Преодолев еще около мили, мы добрались до машинного здания, некогда обеспечивавшего работу подъемника шахты Уил-Агнес. Перекрытия давно сгнили, крыша обвалилась, однако стены, сложенные из гранитных блоков, стояли по-прежнему нерушимо.

– Превосходно! – воскликнул Холмс. Глаза его загорелись от радости, и он, дернув вожжами, направил лошадь к зданию. – Знаете, Уотсон, нам надо вознести благодарственную молитву древним богам, правящим этими землями, ибо они явили нам свою милость. Лучше места, чтобы спрятать двуколку, и не придумаешь. Поторапливайтесь, друг мой! Нельзя терять ни секунды.

Мы выпрыгнули из экипажа, и Холмс, взяв лошадь под уздцы, завел ее внутрь ветхого строения, где и привязал к одному из перекрытий, рухнувших на пол.

Покончив с этим, мы выбрались наружу и осмотрелись.

За руинами машинного здания пустошь постепенно забирала вверх, туда, где вздымалась крутая насыпь гранитных валунов, расселины меж которыми поросли тощим кустарником. Тропа огибала ее подножие и исчезала из виду, устремляясь в сторону деревушки Минионс.

По левую руку от нас, примерно в ста ярдах, находилось кольцо из поставленных в круг камней, которое, как пояснил Холмс, местные жители называли Ведьмиными. По преданию, много сотен лет назад сюда на шабаш собрались двенадцать ведьм, на которых случайно набрел святой. Потрясенный нечестивым обрядом черной мессы, он превратил служительниц тьмы в камень. Этой участи не избежал и колдун, который проводил обряд. Именно он обратился в тринадцатый, самый крупный валун, находившийся в середине круга.

Пасмурным днем этот высоченный, испытавший на себе власть непогоды камень действительно походил на фигуру исполина, который стоит вжав голову в плечи и притиснув к туловищу руки, обозначенные парой глубоких трещин.

Впрочем, внимание Холмса привлекли отнюдь не камни, а нечто находившееся за развалинами машинного здания. Землю за ним покрывали отвалы пустой породы, кучи земли и камней, извлеченных и сваленных здесь в те времена, когда шахта еще работала. Теперь эти насыпи, поросшие травой и кустами ежевики, больше всего напоминали могилы давным-давно вымершей расы великанов.

Как ни странно, мое образное сравнение оказалось не таким уж фигуральным.

Зн́аком приказав мне следовать за ним, Холмс принялся взбираться по склону к самой дальней груде, на которой его зоркий взгляд приметил кучку свежей, недавно выкопанной земли, небрежно закиданной сорванной травой и щебнем.

– Ну вот мы и нашли наш древнебританский курган, Уотсон, – промолвил он.

Поначалу мне показалось, что этот холм ничуть не отличается от других вокруг нас, за исключением того, что часть его склона провалилась, а землю и камни, из которых он состоял, частично размыла дождевая вода, сбегавшая с вознесенной над ним насыпи гранитных валунов.

Стоило нам добраться до раскопа и склониться над ним, чтобы обстоятельно все осмотреть, как Холмс вдруг вскинулся и внимательно прислушался.

– Кто-то приближается! – тихим голосом проговорил он.

– Может, это профессор с Уэббом? – предположил я и оглянулся на тропу, по которой мы добрались до шахты.

Дорога была пуста. Стояла тишина, которую вдруг нарушила пара воронов. Громко каркая, птицы сорвались с нависавшего над нами гранитного утеса и принялись кружить в сером небе, хлопая огромными черными крыльями.

– Нет, с другой стороны насыпи! Скорее, Уотсон! Нам надо спрятаться.

Холмс понесся вниз по склону, прыгая, словно олень, с камня на камень и направляясь, вопреки моим ожиданиям, не к машинному зданию, а к Ведьминым камням, а точнее, к валуну в центре круга.

Рухнув на влажную траву рядом с другом, я понял, что Холмс безошибочно выбрал укрытие. Оно оказалось идеальным: камень был достаточно большим, чтобы мы могли спрятаться за ним вдвоем; к тому же из-за него великолепно просматривалась тропа, ведущая к Уил-Агнес, гранитный утес и древнебританское захоронение у его подножия.

– А теперь, мой друг, нам остается только ждать, – прошептал мне на ухо Холмс. – Боюсь, здесь затевается какое-то злодейство.

С этими словами он извлек револьвер из кармана своего длинного пальто и одновременно прижал к губам палец, призывая хранить молчание. Последовав примеру друга, я достал свой армейский револьвер, чтобы держать его наготове.

Хотя ожидание наше едва ли продлилось больше нескольких минут, редко когда время текло для меня столь же медленно. Унылый, безжизненный пейзаж, раскинувшийся на много миль окрест, близость древних камней, будто бы сгрудившихся вокруг нас, – все это вызывало у меня тревожное ощущение, как будто некая первобытная жуткая сила накапливала мощь, чтобы обрушиться на нас в едином необоримом разрушительном и гибельном порыве.

Казалось, сам воздух, напоенный этой силой, стал плотнее, буквально сделался осязаемым, отчего у меня возникло чувство надвигающейся безликой угрозы. По спине побежали мурашки, и я невольно задрожал всем телом от страха и волнения.

Кинув взгляд на Холмса, я понял, что нервы моего друга тоже натянуты как струна. Сжав челюсти и чуть смежив веки, великий сыщик уподобился ястребу, готовому в любой момент сорваться с места и броситься на добычу.

Наконец тишину прервал стук колес и вдали на тропе показался легкий экипаж, в котором сидели двое. Когда повозка приблизилась, я разглядел профессора Аддлтона и мистера Монтегю Уэбба, который правил экипажем. Рукой, сжимавшей кнут, последний указывал в сторону заброшенной шахты.

Не успел экипаж остановиться, как в безмолвие вторгся визгливый, противный голос археолога-любителя:

– Вот мы и на месте, профессор Аддлтон. Отсюда до кургана рукой подать. Всего пара минут пешком.

Мужчины выбрались из экипажа, и Уэбб привязал лошадь к чахлому кусту, росшему у обочины, оставив ее щипать редкую травку. Затем прибывшие направились вверх по склону, лавируя меж грудами камня и отработанной породы, причем Уэбб продолжал возбужденно молоть языком, тогда как его спутник хранил угрюмое молчание. Время от времени профессор на миг останавливался и оглядывался по сторонам с недоверчивостью, которую я заметил за ним еще в гостинице. Его внимательного взгляда не избежали ни стоявшие кругом камни, среди которых укрылись мы с Холмсом, ни руины машинного здания, ни нагромождение гранитных валунов. К моему величайшему облегчению, взгляд мистера Аддлтона лишь скользнул по камню, за которым мы притаились. К счастью, валун оказался достаточно большим, чтобы мы остались незамеченными.

И тут знаменитого археолога поторопил его спутник:

– Профессор, нам осталось преодолеть всего несколько ярдов! Вон, посмотрите! Отсюда уже можно разглядеть курган. Он прямо перед вами. Как вы видите сами, я в точности исполнил ваши распоряжения и скрыл следы своих скромных попыток провести раскопки собственными силами.

– Не могу сказать, что доволен тем, как вы с этим справились, – резко ответил профессор. – Невооруженным глазом видно, что здесь рыли землю.

Несмотря на явное неудовольствие любительским подходом Уэбба к делу, Аддлтон склонился над захоронением и принялся внимательно его изучать, позабыв свои тревоги.

Уэбб визгливо рассмеялся:

– Любезный сэр, это место совершенно безлюдно. Поглядите по сторонам. Здесь ни одной живой души! То, что мне удалось обнаружить погребение, я считаю огромной удачей. Итак, профессор, как вы пожелаете действовать дальше? Хотите прямо сейчас приступить к раскопкам или предпочтете дождаться завтрашнего дня? Меньше чем через час уже стемнеет.

Едва он договорил, как раздался громкий вопль, столь неукротимый и пронзительный, словно его издал не человек, а некое дикое злобное животное, обитающее на пустоши:

– Месть!

Откуда именно донесся крик, сказать было невозможно. Складывалось впечатление, что он звучал отовсюду, эхом отражаясь от развалин машинного здания и окутанных саваном тумана пиков.

Я почувствовал, как этот воинственный клич заставил содрогнуться даже окружавшие нас камни, и на какой-то миг вообразил в смятении, будто возопил один из древних монолитов. Эта мысль привела меня в такой ужас, что в жилах застыла кровь.

Вопль напугал лошадь Монтегю Уэбба, которая, встав на дыбы, заржала от страха. Эхом ей вторил наш пони, спрятанный в машинном здании.

Уэбб и профессор застыли как вкопанные и, подобно мне, принялись с ужасом оглядываться по сторонам.

Холмс дернул меня за рукав.

– Смотрите, Уотсон, – прошептал он, ткнув пальцем в нагромождение гранитных глыб.

Неожиданно на вершине этой кручи появилась фигура, будто бы по мановению волшебной палочки соткавшаяся из серого тумана. Даже сейчас мне сложно описать этот призрачный силуэт и впечатление, которое он произвел на меня.

Фигура была облачена в длинный черный плащ и казалась непомерно высокой и тощей – выше и костлявее любого из смертных. Несколько мгновений она оставалась неподвижной. Контуры ее четко очерчивались на фоне низких туч. Мне почудилось, что она-то и является средоточием злых сил, довлеющих над этим Богом забытым краем.

В следующее мгновение незнакомец воздел правую руку, и я уловил блеск зажатого в ней стального предмета.

Я почувствовал, как Холмс позади меня выхватил револьвер и, положив палец на спусковой крючок, прицелился в фигуру, маячившую на фоне мрачного неба.

Прежде чем я успел наставить на нее свой револьвер, произошло сразу несколько событий, так что я затрудняюсь сказать, какое из них произошло раньше, а какое позже.

Прогремели два выстрела, прозвучавших практически одновременно, отчего мне поначалу показалось, что громыхнуло только один раз. Я увидел вспышку пламени на вершине кряжа, и почти тут же профессор Аддлтон скорчился и упал ничком на древнее погребение, которое всего несколько мгновений назад изучал с таким интересом.

В тот же самый момент на гранитной круче полыхнула еще одна вспышка, и зловещая фигура издала вопль, столь же жуткий и леденящий кровь, как и первый крик, затем покачнулась и, выставив вперед руки, рухнула вниз со скалы на камни. В полете плащ развевался за ее плечами, как будто хищная птица сорвалась со своего гнезда на вершине пика, чтобы обрушиться на жертву.

Не успел я прийти в себя и собраться с мыслями, как Холмс, проворно вскочив, бросился к месту двойной трагедии.

Я кинулся следом, первым делом устремившись к профессору Аддлтону, который лежал ничком на склоне кургана. Оттолкнув Монтегю Уэбба, я присоединился к Холмсу, стоявшему на коленях перед неподвижным телом.

Пытаясь нащупать сонную артерию на шее профессора, я опустил взгляд и увидел жуткую рану от пули, попавшей несчастному в живот. Все мои усилия были бы тщетны. Жизнь Аддлтона спасла бы только немедленная хирургическая операция.

Из-за спины до меня донесся голос Монтегю Уэбба, который сделался еще визгливее от ужаса и перенесенного потрясения.

– Он сказал, что это шутка! Шутка, только и всего, – снова и снова повторял Уэбб.

– Он мертв? – спросил Холмс.

Великий сыщик уже встал с колен и, скрестив на груди руки, смотрел на безжизненное тело профессора с такой печалью, что я поспешил отвести взгляд, боясь нескромным вмешательством оскорбить его чувства.

– Жив, но рана очень тяжелая, – ответил я. – У него открылось внутреннее кровотечение. Лучше его не трогать, иначе мы его убьем.

Немного помолчав, Холмс взорвался.

– Это я во всем виноват, Уотсон, – с неожиданной страстностью в голосе промолвил он. – Нельзя было медлить!

С этими словами он скинул с себя длинное пальто и накрыл им профессора. В жесте моего друга было столько сострадательной заботливости, что у меня перехватило горло.

– Побудьте с ним, а я пока осмотрю другую жертву, – хрипло произнес я, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастный вид, как того требовала профессия.

Одного взгляда оказалось вполне достаточно, чтобы убедиться: неизвестному уже не поможешь. Даже если бы его не прикончила пуля, попавшая прямо в сердце, он все равно был бы обречен. Лежавшее у подножия утеса тело было жутко изломано, затылок размозжен – бедолага во время падения несколько раз ударился о камни.

По иронии судьбы лицо его совершенно не пострадало, и, вопреки ожиданиям, я увидел перед собой не злобную физиономию подонка, а тонкие черты интеллигентного человека лет под сорок, отмеченные печатью многолетних страданий, которые оставили на нем глубокий след.

Я как мог накрыл покойника его же плащом, натянув край полы на лицо, после чего вернулся к Холмсу, который, подобно стражу, по-прежнему стоял возле тела профессора и с той же задумчивой грустью взирал на темневшие вдали скалы.

Возможно, именно суровый, отчужденный вид великого сыщика заставил Монтегю Уэбба воздержаться от расспросов. Так или иначе, я, к величайшему облегчению своему, обнаружил, что археолог-любитель отошел на несколько ярдов в сторону. Там он присел на камень и молча заламывал руки, время от времени издавая тихие стоны.

– Бесполезно, – сказал я Холмсу, – тот человек мертв.

– Именно этого я и боялся, – мрачно ответствовал он. – Что ж, взгляните, чем вы можете помочь тем, кто еще жив.

Склонившись над распростертым телом Аддлтона, чтобы расстегнуть ему воротник, я увидел, как веки профессора дрогнули.

– Холмс, он приходит в себя! – вскричал я.

От уныния Холмса не осталось и следа. Развернувшись на каблуках, он рявкнул на Монтегю Уэбба:

– Живо в двуколку! Гоните в Бодмин! Поставьте в известность полицию. Пусть немедленно едут сюда и захватят с собой экипаж, в котором можно перевезти раненого. Мчите что есть духу, иначе, Господь свидетель, на вашей совести будет смерть двоих людей! Да и на моей тоже, – вполголоса добавил он, когда Уэбб со всех ног кинулся выполнять его распоряжения.

– На вашей? – возмутился я, провожая взглядом двуколку, которая, грохоча, стремглав понеслась прочь. – Но что вы могли сделать, чтобы предотвратить эту жуткую трагедию?

– Я держал Гейдона Каупера на мушке и все же замешкался, а потому не спустил курок. Выстрели я вовремя, профессор Аддлтон остался бы невредим.

– Гейдона Каупера?

– Так звали того человека, – пояснил Холмс, указав на тело у подножия утеса. – Разве вы не читали посвящения в монографии профессора Аддлтона? «Данный труд также посвящается Гейдону Кауперу за его неоценимую помощь в классификации и анализе исследовательского материала». Вроде бы мелочь, не имеющая ровным счетом никакого значения, если бы не рассказ мисс Аддлтон. Может, вы помните, Уотсон, она поведала нам, что ее отец впервые выказал признаки серьезной обеспокоенности двенадцать лет назад, когда она была девятилетней девочкой, то есть в тысяча восемьсот восемьдесят втором году. Когда я попросил ее уточнить время, она ответила, что странности в поведении профессора обнаружились весной того года. Вчера я заглянул в издательство «Снеллинг и Броадбент» и поинтересовался, какого именно числа вышла из печати монография Аддлтона. Оказалось – десятого марта.

Мисс Аддлтон также сообщила нам, что приступы беспокойства охватывали ее отца с завидной регулярностью на протяжении последующих пяти лет, причем всякий раз это происходило в начале марта, в некоторые дни – по утрам. Во время первого разноса почты он нервничал особенно сильно. Элементарная логика подсказывает, что его волнение было сопряжено с ожиданием некоего письма. Собственно, к этому заключению мисс Аддлтон пришла сама. Однако ей оказалось не под силу сделать следующий шаг и заметить, что беспокойство, связанное с ожиданием этого послания, охватывает ее родителя в годовщину публикации его монографии.

Как я уже отмечал, даты в этом деле играют весьма существенную роль. День рождения отца, который он отпраздновал двадцать первого февраля тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, запомнился мисс Аддлтон особенно хорошо, поскольку в этот день поведение профессора изменилось в лучшую сторону, причем изменилось неожиданно и существенно. Это произошло после того, как он удалился к себе в кабинет после завтрака с утренним выпуском «Таймс».

Вчера я наведался и в редакцию «Таймс» и ознакомился с выпуском за двадцать первое февраля тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года. В разделе некрологов я обнаружил небольшое, но весьма примечательное извещение о скоропостижной кончине после непродолжительной болезни мистера Гейдона Каупера.

– Которое, естественно, было ложным, – перебил я Холмса.

– Ну конечно же, мой друг. Опубликовать извещение о смерти, даже собственной, может каждый, главное – за него заплатить. Гейдон, выбравший именно эту дату, был не лишен чувства юмора. Преподнося такой своеобразный подарок на день рождения бывшему профессору и наставнику, он хотел внушить Аддлтону, что тому теперь якобы ничего не угрожает.

– Вы хотите сказать, что Гейдон Каупер – один из студентов Аддлтона? – вскричал я. – Но как вам это удалось выяснить?

– Мне помог старый знакомый, доктор Харбинджер из Оксфорда, к которому я обращался за консультацией в тысяча восемьсот девяносто первом году, когда собирал улики против шайки Мориарти, куда, как вы знаете, входил полковник Себастьян Моран, являвшийся правой рукой гениального преступника[33]. Поскольку полковник учился в Оксфорде, мне удалось узнать от доктора Харбинджера несколько занятных фактов о Моране. В частности, именно он поведал мне, что уже в студенческие годы Моран был одержим пневматическим оружием[34].

Доктор Харбинджер, достигший весьма преклонного возраста, давно уволился из университета. Сейчас он живет с семьей дочери в Челси. Несмотря на это, он продолжает поддерживать отношения с бывшими коллегами и до сих пор проявляет большой интерес к университетским делам. Когда я вчера его навестил, доктор поведал мне историю Гейдона Каупера, пусть и не всю.

Тот проходил магистратуру на факультете древней истории. О нем отзывались как о весьма одаренном молодом человеке, которого ждет блестящее научное будущее. Профессор Аддлтон выбрал его из числа студентов, чтобы Каупер помог ему в работе над черновиками для будущей монографии.

К величайшему сожалению, помимо неоспоримых талантов Гейдон Каупер обладал весьма неуравновешенным характером и время от времени вел себя странно. После нескольких инцидентов – речь в основном шла об угрозах самого вздорного свойства в адрес других студентов – о Каупере заговорили в деканате. Насколько я понял, молодой человек крайне болезненно реагировал на любую малость, в которой усматривал, справедливо или нет, пренебрежение к себе. В марте тысяча восемьсот восемьдесят второго года эта его болезненная мнительность особенно обострилась. Обратите внимание на дату, Уотсон, она очень важна. То, о чем я говорю, происходило незадолго до публикации труда профессора Аддлтона и, вне всякого сомнения, было с ней связано.

Доктор Харбинджер не помнит всех подробностей – дело тогда замяли. Насколько я понимаю, Гейдон Каупер снова угрожал, на этот раз не кому-нибудь, а самому Аддлтону. Однажды студента поймали на том, что он барабанил в дверь кабинета профессора, требуя, чтобы Аддлтон его впустил. Когда Гейдона уводили, он бросил странную фразу: мол, теперь не умеют благодарить, а вот он, когда представится возможность, выразит свою признательность не посвящением, а другим, более весомым образом.

Думаю, мы можем с уверенностью заключить, что Гейдон имел в виду посвящение, которое профессор адресовал ему в своей монографии. Именно оно по непонятным причинам вызвало гнев студента…

В этот момент лежащий подле нас человек издал тихий стон, заставивший моего друга немедленно прервать повествование.

Профессор Аддлтон полностью пришел в себя и, широко распахнув глаза, впился цепким взглядом в лицо Холмса. С трудом преодолевая боль, он зашевелил губами, пытаясь вымолвить одно-единственное слово.

– Соавторство, – едва слышно прошептал Аддлтон.

– Соавторство? Помилуйте, профессор, это же нелепость. Вы долгие годы вели раскопки, занимались исследованиями… Гейдон Каупер был всего-навсего вашим помощником. Кстати, позвольте представиться, меня зовут Шерлок Холмс, а это доктор Уотсон, и нас привело сюда ваше дело. А теперь, сэр, прошу вас, не пытайтесь разговаривать. Вы серьезно ранены, и любое усилие может оказаться для вас фатальным. Будет гораздо лучше, если я продолжу свой рассказ, а вы каким-нибудь необременительным образом дайте мне знать, правильно ли я излагаю факты. Смежите веки один раз, и это будет означать «да», два раза – «нет». Согласны?

Профессор один раз прикрыл глаза, и Холмс немедленно возобновил свое повествование, на этот раз обращаясь непосредственно к Аддлтону:

– По свидетельству доктора Харбинджера, последний инцидент с Гейдоном Каупером стал каплей, переполнившей чашу терпения. Состоялось заседание совета, на котором молодого человека решено было отчислить. В тот же день ему указали на дверь. Доктор Харбинджер не смог припомнить, кто участвовал в заседании, однако я полагаю, что вы, профессор, на нем присутствовали. Я прав, сэр? Дайте знак.

Мы с Холмсом внимательно вглядывались в лицо профессора. Его глаза неотрывно смотрели в одну точку, а веки даже не шевельнулись в знак того, что он слышал и понимал Холмса. Однако губы Аддлтона дрожали, а лицо исказила гримаса страдания, причем не столько физического, сколько душевного.

Помолчав, мой друг продолжил, наклонив голову к Аддлтону, чтобы археолог лучше его слышал:

– Мне бы не хотелось больше причинять вам боль, любезный профессор, и потому я перейду к последующим событиям и вкратце изложу, чт́о привело вас сюда, в Бодмин-Мур, на трагическую встречу с вашим бывшим студентом Гейдоном Каупером.

Каупер оказался человеком заносчивым и гордым и потому крайне болезненно воспринял свое отчисление из Оксфорда. На его столь многое обещавшей научной карьере теперь стоял крест, он лишился доброго имени. Во всем этом он винил вас, профессор Аддлтон, однако нам ни к чему сейчас останавливаться на том, прав он был или нет. Помимо того что он рассчитывал, без всяких на то оснований, стать соавтором вашей монографии, Каупер, вне всякого сомнения, ожидал, что вы вступитесь за него на заседании, где обсуждался вопрос о его исключении. После того как Гейдона вышвырнули вон, он думал только о мести, и ни о чем другом, и потому на протяжении пяти лет, в годовщину публикации вашего труда, посылал вам письма с угрозами. О том, что в письмах содержались угрозы, я догадался, когда ваша дочь, обратившаяся ко мне вчера с просьбой о помощи, описала странные перемены в вашем поведении.

Письма возымели ожидаемый эффект: вы стали опасаться за свою жизнь. Шли годы, и Гейдон Каупер озлоблялся все сильнее. Почему – мы никогда не узнаем. Возможно, судьба преподнесла ему другие неприятные сюрпризы или же он просто деградировал как личность. На сей счет мы можем только строить догадки. Утверждать с уверенностью можно лишь одно: теперь ему было мало угроз. Гейдон Каупер решил перейти от слов к делу и замыслил убийство.

Мы знаем, когда он принял это решение. Я уверен, это произошло двадцать первого февраля тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, в день вашего рождения, когда вы прочли в колонке некрологов извещение о смерти вашего бывшего студента. Я так полагаю, вы поначалу не поверили этой новости? Ага, вижу, вы даете знак, что я прав. Однако время шло, а писем от Каупера вы больше не получали, и это внушало уверенность, что вам теперь действительно ничего не угрожает.

В знак согласия профессор Аддлтон еще раз прикрыл глаза.

– Тем временем, – продолжил Холмс, – Гейдон Каупер поджидал удобного случая нанести удар и отомстить. Не сомневаюсь, что мы рано или поздно узнаем от мистера Уэбба, как Гейдон втянул его в преступление. Упоминание о шутке заставляет предположить, что Каупер использовал этого археолога-любителя вслепую и бедолага до последнего мгновения не знал, во что ввязался, считая происходящее розыгрышем. Уэбб глуп и доверчив, и Кауперу не составило труда сделать его пешкой в затеянной им игре.

Он уговорил Уэбба написать вам письмо, извещавшее об обнаружении нетронутого кургана. Чтобы известие выглядело убедительнее, Каупер предложил Уэббу отправить вам несколько глиняных черепков, которые тот якобы извлек из могильника. Увы, Уэбб допустил ошибку и не избавился от липких пятнышек на обратной стороне черепков – остатков клея, с помощью которого к ним крепились ярлычки, – пятнышек, свидетельствовавших о том, что черепки некогда входили в состав чьей-то коллекции. Поскольку мне, когда я осматривал черепки, пятнышки сразу бросились в глаза, полагаю, они не ускользнули и от вашего внимания.

Раненый археолог снова один раз опустил веки.

– Таким образом, вы сразу заподозрили, что это ловушка, приготовленная Гейдоном Каупером, – предположил Холмс. – Я прав, сэр? Прекрасно, я так и думал! Но если вы, профессор Аддлтон, знали, что ваша жизнь в опасности, зачем в таком случае согласились приехать в Корнуолл? Неужели надеялись, что Уэбб действительно отыскал доселе неизвестный могильник с нетронутым содержимым? Неужели эта надежда оказалась сильнее страха смерти? Или же…

Прежде чем Холмс закончил, по лицу профессора Аддлтона, словно рябь по глади пруда, прошла судорога. Раненый снова смежил веки, но теперь уже не открыл глаза, и вопросы Холмса остались без ответа.

С трудом поднявшись на ноги, я склонился над телом и прижал пальцы к шее профессора, пытаясь нащупать пульс, но мне этого не удалось.

– Боюсь, он умер, Холмс, – печально сказал я другу.

Великий сыщик встал рядом со мной. Несколько мгновений он молча взирал на безжизненное тело у наших ног.

– Весьма подходящее место для упокоения, вы не находите, Уотсон? – Наклонившись, мой друг накрыл своим пальто лицо мертвеца. – Если бы у профессора Аддлтона имелось право выбора, кто знает, быть может, он сам предпочел бы окончить свои дни здесь, на склоне кургана, в некотором роде принеся жизнь на алтарь древних богов.

Холмс произнес эти слова с небрежной легкостью, но я знал, что он пытается скрыть, сколь глубоко его ранила смерть Аддлтона. Плотно сжав губы, он отвернулся и двинулся прочь, к обочине тропы, где и замер в ожидании прибытия полицейских из Бодмина.

Обождав минут десять, чтобы дать ему время побыть в одиночестве и прийти в себя, я присоединился к Холмсу. К этому моменту он уже овладел собой, хотя по-прежнему оставался неразговорчив.

– Холмс, – робко проговорил я, – а что вы хотели спросить у профессора Аддлтона, прежде чем он умер?

– Ах, вы об этом… Я хотел спросить, не стыд ли заставил его приехать сюда, презрев очевидную опасность, – пожал он плечами.

– Стыд? Боюсь, я вас не понимаю.

– В таком случае могу заключить, что вы напрочь забыли содержание нашего вчерашнего разговора. Помните, я спросил, что заставило бы вас утаить от жены некое событие из вашего прошлого, если таковое вообще имело место? Ваш ответ, дружище, оказался исчерпывающим и многое говорит, причем не только о вас самом. Вы ответили, что утаили бы от жены нечто постыдное. И вот тогда я подумал, что профессором Аддлтоном вполне мог двигать стыд. Гейдон Каупер был блестящим студентом. Монография Аддлтона своим успехом во многом обязана ему. Не знаю, прав я или нет, но мне представляется несомненным, что Аддлтон входил в состав совета, решившего отчислить Гейдона Каупера из Оксфорда. Решение было единогласным, то есть никто из присутствующих не встал на сторону студента – даже его профессор. Если все так, как я говорю, нет ничего удивительного в том, что Гейдон Каупер захотел отомстить. Также становится ясно, зачем Аддлтон приехал в Корнуолл. Вполне возможно, он захотел встретиться со своим бывшим студентом лицом к лицу, принести ему извинения и наконец помириться. Если профессор действительно на это рассчитывал, то, увы, с извинениями, как это ни трагично, он опоздал. Ответов на все вопросы мы теперь никогда не получим. Многое из того, что я сейчас сказал, лишь домыслы, и я не хочу, чтобы все это еще раз обсуждалось на суде. Пусть тайна останется тайной – она будет погребена вместе с жертвами трагедии.

Вскоре из Бодмина прикатил фургон с двумя полицейскими из местного участка. Прибегнув к их помощи, мы загрузили внутрь тела Аддлтона и Каупера, прикрыв их одеялами. Холмс при этом отметил иронию судьбы, которая вновь соединила профессора и студента и в некотором роде примирила их.

В сгущающихся сумерках печальная процессия тронулась прочь от Уил-Агнес. Впереди поскрипывал фургон с полицейскими, за ним трясся я в нашем взятом напрокат экипаже, а позади, замыкающим, ехал Холмс в двуколке Гейдона Каупера, которую мы обнаружили на некотором отдалении с другой стороны гранитного утеса, на дороге, ведущей в Минионс. Все это объясняло, почему мы не услышали его приближения, о котором Холмса предупредили переполошившиеся вороны.

Свет дня мерк, и надвигающаяся тьма сгладила окружающий нас ландшафт, придав ему больше изящества и смягчив резкие контуры. Теперь одинокие, изломанные ветром деревья больше не казались зловещими, а напоминали немых согбенных плакальщиков, будто бы провожающих покойных в последний путь.

Проведенное позднее в Бодмине следствие, в ходе которого дали показания мы с Холмсом и дочь Аддлтона, прояснило роль Монтегю Уэбба в разыгравшейся трагедии, а также некоторые подробности жизни Гейдона Каупера после отчисления из Оксфорда. Тот зарабатывал на жизнь частными уроками, однако то и дело лишался работы из-за несдержанного характера, который довел его до беды в Оксфорде. Последнее время он занимался репетиторством в Лонсестоне и остался без работы незадолго до трагедии в Бодмин-Муре.

Древний курган обнаружил, конечно же, не Монтегю Уэбб, а Гейдон Каупер, который, пока жил в Лонсестоне, в свободное от занятий время исследовал пустошь. Именно он раскопал могильник, а потом уговорил Монтегю Уэбба, члена местного исторического общества, написать Аддлтону, присвоив себе славу обнаружения кургана, и пригласить профессора в Бодмин. Да, Монтегю придется пойти на обман, но чего не сделаешь ради розыгрыша? По приезде Аддлтон будет приятно удивлен и обрадован встречей со своим бывшим студентом Гейдоном Каупером. Вот в каком благородном деле Монтегю Уэббу предстояло сыграть столь важную роль.

В ходе дознания выяснилось, что не Каупер, а Монтегю Уэбб, желая убедить профессора Аддлтона в подлинности находки, отправил ему несколько черепков из собственной коллекции, солгав, что нашел их в могильнике.

Коронер, который расследовал дело, в заключительной речи признался, что ему не ясны мотивы, толкнувшие Гейдона Каупера на преступление. Он предположил, что убийца имел на профессора зуб, но что именно послужило причиной ненависти, не понимал. После того как несколько человек упомянули о странном поведении Каупера, коронер немедля вынес вердикт о том, что Гейдон, помутившись рассудком, сначала убил профессора Аддлтона, а потом покончил с собой. Таким образом, история позора профессора Аддлтона, если ему, конечно, было чего стыдиться, осталась тайной.

После дознания нам так и не представилась возможность поговорить с мисс Аддлтон. Девушка пришла на суд со своим адвокатом и, как только заседание объявили закрытым, немедленно села в экипаж и отбыла на вокзал.

Думаю, Холмс потом написал ей, выразив сожаление, что не сумел предотвратить гибель ее отца. Говорить о вещах столь личного свойства было не в характере моего друга. Могу сказать лишь одно: на протяжении нескольких дней после нашего возвращения в Лондон мой друг пребывал в подавленном настроении и либо уединялся у себя в комнате, где играл на скрипке, либо с мрачным видом лежал на диване в гостиной, уставив взгляд в потолок. Бодрое расположение духа Холмсу вернул инспектор Лестрейд, обратившийся к нам за помощью в расследовании загадочного дела о фальсификации картин Ганса Гольбейна.

О деле Аддлтона мой друг снова заговорил только месяц спустя, за завтраком.

– Уотсон, взгляните на заметку внизу третьей страницы, – промолвил он, протянув мне «Таймс». – Возможно, она покажется вам занятной.

В небольшой статье, кратко излагавшей обстоятельства смерти Гейдона Каупера, говорилось следующее:

В ходе осмотра имущества покойного были обнаружены предметы, извлеченные из древнего кургана, раскопками которого погибший, по всей вероятности, занимался незадолго до своей смерти. Среди них хотелось бы особо отметить редчайшие образцы доисторических гончарных изделий, а также каменный топор изумительной работы. Специалисты утверждают, что коллекция представляет собой одно из лучших собраний древностей, найденных за последние годы. В силу отсутствия у погибшего наследников все предметы переданы музею города Труро и в скором времени будут выставлены на обозрение.

– Какая ирония! Вы не находите, Уотсон? – промолвил Холмс, когда я, дочитав, отложил в сторону газету.

– Ирония? В каком смысле? – удивился я, не понимая, к чему клонит друг.

– Ну как же! Подобное открытие могло бы не только стать блестящим венцом археологической карьеры профессора Аддлтона, но и вернуть Гейдону Кауперу доброе имя. Слишком поздно, старина! Слишком поздно! – Взяв в руки газету, он тряхнул ею, чтобы расправить, и добавил: – Кстати сказать, Уотсон, я буду вам весьма признателен, если вы воздержитесь от публикации отчета об этом деле. Я большой поклонник научных трудов профессора Аддлтона и потому не желаю, чтобы огласка этой истории каким бы то ни было образом запятнала его репутацию. Да и мою тоже, коли уж об этом зашла речь.

– Вашу, Холмс? – воскликнул я.

Некоторое время он молча смотрел на меня с мрачным видом и наконец произнес:

– Осознание собственной неудачи может быть столь же болезненным, как стыд или любое другое из человеческих чувств, делающих нас слабыми. Мне бы не хотелось, чтобы всем и каждому стало известно о моем фиаско.

Я дал слово сохранить эту историю в тайне и сдержал его, лишь вскользь упомянув о ней в одном из своих рассказов[35].

Что же касается Холмса, то он больше ни разу не упоминал ни о трагическом происшествии с профессором Аддлтоном, ни о секундном колебании, помешавшем моему другу спустить курок, когда он держал на мушке Гейдона Каупера, стоявшего на вершине гранитного утеса.

Дело о шкатулке

– Вот это да! Как странно, Уотсон, вы не находите? – произнес Холмс, резко остановившись и показав тростью на то, что его изумило.

Весь день лил дождь, но часам к пяти вечера распогодилось, и Холмс предложил мне отправиться на прогулку, чтобы размяться. Бесцельно блуждая по улицам, мы оказались в восточной части Лондона, среди переплетения глухих переулков, лежащих за Тоттенхэм-Корт-роуд в районе Коулвилл-Корта. Нас окружало скопление низких, ничем не примечательных кирпичных домишек. Время от времени бесконечная череда фасадов прерывалась, чтобы уступить место убогим лавчонкам, принадлежавшим в основном ростовщикам да торговцам всяким старьем.

Насколько я мог судить, магазинчик, в сторону которого указывал тростью великий сыщик, ничем не отличался от своих собратьев. Над закрытыми ставнями окном висела табличка «И. Абрахамс. Продажа и покупка редкостей». Застекленная дверь была прикрыта изнутри шторой.

– Закрыто, – промолвил я, недоумевая, чем лавка привлекла внимание друга.

– Именно, Уотсон! А теперь давайте подумаем, зачем старику Абрахамсу понадобилось закрывать лавку в это время дня. Предлагаю это узнать. Обычно он держит ее открытой до позднего вечера.

– Так вы знаете хозяина? – спросил я, когда мы двинулись через дорогу.

– Как-то я прикупил у него одну вещь[36], так что, коли уж мы оказались в этом районе, почему бы к нему снова не заглянуть? – сказал Холмс. – Он человек честный, и с ним можно иметь дело, не опасаясь обмана.

Великий сыщик подошел к двери, несколько раз постучал и, не услышав ответа, приник глазом к щелке в ставнях.

– Может, он ушел? – предположил я.

– Отнюдь. Он дома. В дальней комнате горит свет.

– В таком случае, может быть, он заболел?

– К чему гадать? Сейчас мы все узнаем. – Наклонившись, он прокричал в щель для писем: – Мистер Абрахамс! Вы дома? Это я, Шерлок Холмс!

Несколько секунд прошли в тишине, и вдруг шторка на застекленной двери чуть отодвинулась в сторону и некто невидимый окинул нас взглядом. Зазвенела цепь, лязгнули засовы, и дверь чуть приотворилась – ровно настолько, чтобы мы смогли протиснуться внутрь.

– Заходите, мистер Холмс! Живее! – настойчиво прошептал чей-то голос.

Только успели мы проскользнуть внутрь, как дверь за нами тут же захлопнулась. В помещении царил полумрак, поэтому мне не удалось разглядеть лицо хозяина. Я лишь разобрал, что передо мной согбенный старик, который, задвинув засовы и водрузив на место цепь, шаркающей походкой двинулся впереди нас в комнату на задах магазина.

Помещение, в котором мы очутились, оказалось весьма примечательным. В нем царила жара, и его заливал яркий свет, освещавший полки, плотно уставленные разными вещами. Их тут скопилось столько, что у меня захватило дух. Украшения, вазы – чего здесь только не было! Этот скарб, который не мешало бы отчистить от слоя грязи, занимал все пространство, не оставляя ни дюйма свободной поверхности. Грозными башнями высились стопки книг, выраставшие прямо от пола. Часть фолиантов валялась на потертом ковре. На стенах были развешаны картины, ржавое оружие, потускневшие зеркала, размещенные так кучно, что разглядеть узор обоев не представлялось возможным.

Посреди этого пыльного хаоса стоял согбенный старец лет семидесяти. Невероятная худоба усиливала впечатление немощи, которое он производил. Одет он был в поношенные брюки и столь же истертую и засаленную красную бархатную курку, предназначенные для человека куда более корпулентного, а потому болтавшиеся на нем как на вешалке. Причудливый образ довершали очки в железной оправе с треснувшим стеклом и черная атласная ермолка с кисточкой, из-под которой торчали реденькие седые волосы.

Однако не это бросилось мне в глаза в первую очередь. Прежде того я заметил, что старик чем-то до смерти напуган. Этот страх выдавали его трясущиеся руки и дрожь в голосе.

– За вами не следили, мистер Холмс? – спросил он моего друга.

– Если и следили, я этого не заметил, – с удивлением ответил великий сыщик. – Да и кому это могло понадобиться?

– Хромоногому бородачу с самой зверской рожей. Отродясь не видел более злобного мерзавца! Он следит за моей лавочкой с тех пор, как ко мне заглянул молодой человек, которого потом убили. Все дело в шкатулке, мистер Холмс! Помяните мое слово. Вот что нужно этому негодяю. Боюсь, он меня тоже убьет, чтобы наложить на нее свои лапы.

Отпустив рукав Холмса, старик со всем проворством, на какое только был способен, проковылял через комнату к старомодному несгораемому шкафу, отпер его и вытащил маленькую шкатулку черного дерева, которую сунул моему другу.

– Вот она! Избавьте меня от нее, мистер Холмс! Не хочу больше ни видеть ее, ни слышать о ней!

Холмс положил шкатулку на стол и самым тщательным образом осмотрел со всех сторон, пока я наблюдал за действиями моего друга, стоя у него за спиной и заглядывая ему через плечо.

Площадь ларца равнялась примерно шести квадратным дюймам. Его поверхность покрывала тончайшая замысловатая резьба в восточном стиле. Повсюду виднелись изображения драконов, переплетающихся друг с другом хвостами; их выпученные глаза напоминали круглые черные горошины. Местами шкатулка была повреждена столь сильно, что лично я не отдал бы за нее и пары пенсов.

Когда Холмс попытался поднять крышку, обнаружилось, что шкатулка заперта. При этом из замочка торчал ключик, и ларец явно не был пуст, поскольку, когда Холмс его потряс, внутри что-то загремело.

Осматривая ларчик, Холмс задавал Абрахамсу вопросы, стараясь говорить с торговцем ровным, успокоительным тоном, чтобы хоть отчасти вернуть старику душевное равновесие и получить более внятные объяснения того, как шкатулка очутилась у антиквара.

– Насколько я понял, эту шкатулку принес вам некий молодой человек. Когда это случилось?

– Вчера рано утром, вскоре после того, как я открыл лавку.

– Вам доводилось его видеть прежде?

– Нет, никогда.

– Вы могли бы его описать?

– Светловолосый, гладко выбритый, в шарфе и шапке. На тыльной стороне правой ладони у него вытатуирована бабочка. Он вбежал в лавку сломя голову, словно за ним черти гнались, сунул мне шкатулку и попросил присмотреть за ней. Сказал, что заглянет ко мне попозже и назначит цену, если я надумаю ее купить. Больше я его не видел.

А сегодня утром ко мне заглянул сосед, мистер Штейн. Он был очень взволнован. Слышал ли я о страшном убийстве? Ну как же! Молодого парня зарезали прямо у трактира «Корона», на Шарлотт-стрит. У него еще на правой руке была татуировка в виде бабочки.

Мистер Холмс, я сразу понял, что речь идет о том парне, который давеча наведывался ко мне в лавку. Что мне делать? Я ведь уверен, что его убил хромой мерзавец с черной бородой. Видели бы вы эту образину, мистер Холмс! У него лицо прирожденного душегуба!

– Прошу вас, любезный сэр, возьмите себя в руки и попробуйте рассказать нам подробней об этом бородаче, – попросил Холмс. – Когда вы впервые его увидели?

– Вчера, как раз когда молодой человек принес мне шкатулку. Бородач отирался на тротуаре у моего магазинчика. Когда парнишка ушел, этот головорез приник к оконному стеклу, заглянул в лавку, после чего поспешил вслед за юношей.

– После этого бородач еще попадался вам на глаза?

– Да, мистер Холмс, несколько раз. Он шлялся возле моей лавки, как будто бы следил за ней. А вчера поздней ночью, когда я уже задергивал штору, он прижался лицом к стеклу и всматривался внутрь. Я знаю, знаю, что он непременно ко мне заберется. Меня зарежет, пока я буду спать, а ларец украдет. После того как мне рассказали об убийстве, я не осмеливался открыть дверь. Вот, сижу в лавке, и отсюда ни ногой!

– Так, значит, вы еще не поставили в известность полицию?

– Какое там! Вы же видите, до чего я напуган! Представьте себе, что будет, если я донесу на бородача, а он решит мне отомстить. Вы понимаете, что речь идет о моей жизни? Кроме того, я понятия не имею, чт́о лежит в шкатулке. Она не моя, вот я и не стал ее открывать. Кто знает, что там внутри и кому это принадлежит? Вдруг полицейские обвинят меня в скупке краденого, если я отнесу им ларец? Мистер Холмс, я старый человек, и вы знаете, что я всегда старался вести дела честно. Если меня посадят в тюрьму, я погиб!

С этими словами несчастный мистер Абрахамс без сил опустился в потертое кресло у камина и, обхватив голову руками, принялся в отчаянии раскачиваться из стороны в сторону.

– Будет вам, – промолвил Холмс. Взгляд великого сыщика, устремленный на старика, сочетал в себе изумление и сочувствие. – К чему смотреть на вещи так мрачно? Давайте я открою ларец. Мы узнаем, чт́о там внутри, и получим ответ хотя бы на один из вопросов.

– Но я же сказал вам, что ларец не мой. Это будет самоуправством. Вы хотите, чтобы меня за это посадили? – Старик со страхом посмотрел на сыщика.

– Насколько я понимаю, владелец ларца мертв, так что вам вряд ли стоит опасаться судебного преследования, – сухо ответил Холмс.

Мой друг искренне хотел успокоить старика, но его слова нисколько не приободрили торговца. При упоминании об убийстве бедолага зажал руками уши и снова принялся раскачиваться, громко стеная.

– Вы слишком совестливы и щепетильны, – заметил Холмс. – А у меня любопытство пересиливает все прочие чувства. Я готов принять на себя всю ответственность за свои действия. Ручаюсь вам!

С этими словами он повернул ключик, поднял крышку и, удивленно присвистнув, высыпал содержимое шкатулки на стол. Это был весьма странный набор: крючок для застегивания пуговиц из слоновой кости, маленький хрустальный флакон из-под духов и коралловые бусы, вполне бы подошедшие девочке.

– Да тут и красть нечего, – разочарованно протянул я.

– Пожалуй, – рассеянно согласился Холмс.

Некоторое время он молча смотрел на раскиданное по столу содержимое ларца, а затем, как будто приняв некое решение, сгреб все эти безделицы ладонью, ссыпал их обратно в шкатулку, а ее сунул в карман пальто.

– Надевайте куртку, мистер Абрахамс, – проговорил он, – и пойдемте с нами.

– Это еще куда? – дребезжащим голосом осведомился старик.

– К вашей дочери. Она ведь, насколько мне известно, живет здесь неподалеку. Мы проводим вас до ее дома. Мой коллега доктор Уотсон поймает кэб, а я помогу вам собраться и договорюсь с вашим соседом, мистером Штейном, чтобы он в ваше отсутствие присмотрел за лавкой.

– А как же бородач? А убийство?

– Об этом, мистер Абрахамс, позвольте позаботиться мне, – успокоил торговца сыщик. – Вы задали мне презанятную задачку, и я получу немалое удовольствие, отыскивая ответ на нее.

Обещание Холмса заняться расследованием дела немного успокоило старика, хотя и не избавило от опасений, что бородач выследит его или же ограбит лавку. После долгих уговоров он все-таки согласился с нашими доводами, и мы без всяких происшествий проводили его до дома дочери, где оставили старика на ее попечение.

Честно говоря, я думал, что Холмс пообещал взяться за дело, только чтобы успокоить несчастного торговца. Однако по возвращении на Бейкер-стрит выяснилось, что я заблуждался. Вытащив из кармана пальто шкатулку, великий сыщик протянул ее мне и с довольной улыбкой произнес:

– Ну-ка, Уотсон, проверим вашу наблюдательность. Осмотрите ларец и скажите, чт́о вам удалось заметить.

– Я уже успел на него насмотреться, старина. Ума не приложу, кому могла понадобиться эта шкатулка. А дребедень внутри нее? Крючок для пуговиц да флакон из-под духов. Кому они нужны? Они же гроша ломаного не стоят.

– И тем не менее, по уверениям Абрахамса, человек, оставивший у него эту шкатулку, был из-за нее убит.

– Мне это кажется в высшей степени нелепым.

– Мне тоже, дружище, и вот как раз поэтому данное дело показалось мне столь интересным.

– Значит, вы возьметесь за расследование?

– Ну конечно.

– Может, будет лучше, если им займется полиция? Уверен, стражи порядка уже расследуют убийство молодого человека.

– Разумеется, я буду поддерживать с ними связь. Однако, прежде чем передать им шкатулку, я хотел бы хорошенько ее рассмотреть. Собственно, как раз ради этого я и прихватил ее с собой. Взгляните на эту вещицу еще раз, Уотсон. Вам ничего не кажется странным?

– Честно говоря, нет, Холмс.

– Размеры, друг мой, обратите внимание на размеры!

– Размеры как размеры, – недоуменно буркнул я, покрутив ларец в руках.

Не говоря ни слова, Холмс с гордым видом прошествовал к своему столу, вооружился линейкой и, вернувшись ко мне, измерил ларец снаружи.

– Как видите, шкатулка имеет ровно пять дюймов в высоту, с крышкой – шесть. А теперь проведем внутренние замеры.

Открыв ларец, великий сыщик опорожнил его и прижал линейку к внутренней стороне.

– Подумать только, всего три дюйма в глубину! – воскликнул я.

– Именно, Уотсон! Я обратил внимание на эту нестыковку еще в лавке Абрахамса. А разгадка совершенно очевидна. Ларец имеет двойное дно. Потайное отделение должно быть в дюйм глубиной. Если наше предположение верно, значит, где-то на шкатулке имеется секретная кнопка, открывающая потайное отделение.

С этими словами Холмс потянулся к покрытой резьбой коробочке и принялся осторожно ощупывать ее длинными чуткими пальцами. Осмотрев ее со всех сторон, мой друг наконец добрался до днища. Оно, подобно верху и боковинам, было украшено резьбой, изображавшей двух обращенных друг к другу и изрыгающих пламя драконов со сплетенными хвостами. Выпученный глаз расположенного слева чудовища и оказался потайной кнопкой. Как только Холмс ее нажал, раздался резкий щелчок и днище шкатулки откинулось вверх, открыв тайничок. Там ничего не было, за исключением какого-то маленького предмета, завернутого в тонкую папиросную бумагу.

Мой друг со всей осторожностью извлек находку и аккуратно развернул бумагу. И мы увидели кольцо.

– А вот это действительно могло ввести вора в соблазн, – мягко промолвил великий сыщик, поднеся украшение к свету.

Тускло блеснуло золото. Большой красный камень, вправленный в него, сверкал куда ярче.

– По-вашему, оно дорогое? – спросил я.

Перстень показался мне излишне массивным, ободок выглядел сверх меры широким, а камень – чересчур крупным. Вряд ли эта вещица красиво смотрелась бы на женском пальце, однако я не мог отрицать, что кольцо обладает неким варварским завораживающим великолепием.

– Любезный Уотсон, если я не ошибаюсь, камень, на который вы смотрите, рубин и стоит он целое состояние. Вопрос в другом: кому он принадлежит? Думаю, явно не молодому человеку в шарфе и шапке, который оставил шкатулку в лавке старого Абрахамса. Тогда, быть может, это собственность хромого бородача? Сильно сомневаюсь. Владелец перстня не стал бы ошиваться возле лавки и заглядывать в окна. Бородач явно настроен заполучить шкатулку, а вместе с ней – и перстень. Помимо всего прочего, мы имеем на руках убийство молодого человека. Каким образом оно вписывается во всю эту картину? Как вам эта очаровательная маленькая головоломка? Что вы о ней думаете?

– Полагаю, что бородатый головорез убил молодого человека, чтобы заполучить шкатулку.

– Да нет же, нет! – вскричал Холмс. – Так не пойдет. Ваша версия никуда не годится! Умозаключения, Уотсон, должны основываться на фактах. Абрахамс ясно сказал, что бородач видел, как молодой человек оставил шкатулку в лавке. Этот зверского вида субъект наблюдал за юношей, стоя на улице. Таким образом, бородач знал, что ларец оставлен у Абрахамса. Это подтверждается и тем, что он продолжил следить за антикваром. Если бородач знал, что у молодого человека нет шкатулки, зачем прирезал его тем же вечером?

Я допускаю, что убийцы порой действуют вопреки логике, однако данное преступление, если вы приписываете его бородачу, с рациональной точки зрения вообще необъяснимо. Если убийство действительно совершил бородач, он не только ничего этим не добился, но и подставил себя под удар, поскольку теперь по следу убийцы идет полиция.

– А если убийство – результат ссоры между ворами? – предположил я.

Это мое предположение Холмс принял куда охотнее:

– То есть вы считаете, что эти двое вместе украли перстень, а потом его не поделили? Возможно, Уотсон, вполне возможно! Впрочем, у вашей гипотезы имеется один существенный недостаток: в последнее время я что-то не слышал ни о громких кражах, ни об ограблениях. О пропаже украшения такой цены непременно бы написали в газетах.

– Я вполне допускаю, что законный владелец предпочел не предавать случившееся огласке.

– Ага! Вот мы и заговорили о законном владельце. Но помилуйте, старина, с чего вы взяли, что ларец и его затейливое содержимое принадлежит законному владельцу перстня? Он ли, этот законный владелец, спрятал украшение в тайник? Вы улавливаете мою мысль? Если бы речь шла о банальной краже с убийством, я бы оставил это дело полиции. Нисколько не сомневаюсь, что подобная скукотища вполне по зубам инспектору Лестрейду и его коллегам из Скотленд-Ярда. Однако, сдается мне, дело далеко не такое простое, каким кажется на первый взгляд. В нем имеется пара загадок, которыми я хочу заняться.

– Так вы расскажете полиции то, что нам известно?

– Ну конечно же, дружище! Сегодня же вечером наведаюсь в Скотленд-Ярд, передам представителям закона шкатулку и во всех подробностях расскажу о том, что нам удалось узнать. Однако, пока Лестрейд будет заниматься расследованием, мы тоже не станем сидеть сложа руки. Вы готовы составить мне компанию, Уотсон?

– Ну конечно, Холмс, – с жаром согласился я.

Увы, судьба распорядилась иначе. На следующий день в мое отсутствие к Холмсу обратились с просьбой о помощи. Речь шла об исчезновении леди Френсис Карфэкс[37]. Холмс не хотел покидать Лондона, поскольку старый Абрахамс по-прежнему не находил себе места от страха, будучи уверенным, что его жизни угрожает смертельная опасность. Мой друг попросил меня съездить в Лозанну и попытаться отыскать пропавшую женщину.

Поиски мои, увы, не увенчались успехом. Я вернулся в Лондон ни с чем. Дело об исчезновении Френсис Карфэкс оказалось настолько сложным, что расследование его целиком захватило меня, и я позабыл справиться у Холмса, как дальше развивались история со шкатулкой.

Только через две недели после спасения леди Френсис, сопряженного с рядом драматических событий, я вспомнил о деле Абрахамса. Случилось это за завтраком, когда мы обсуждали таинственное исчезновение этой дамы, благодаря вскользь брошенной Холмсом фразе.

– Нам, конечно, несказанно повезло, – промолвил мой друг, – что мы нашли ее серебряную подвеску с брильянтами в ломбарде на Вестминистер-роуд. Если бы этого не произошло, похитители похоронили бы бедняжку заживо и никто бы не узнал о случившейся с ней трагедии.

– Кстати, коль речь зашла об украшениях, – промолвил я, – вам удалось отыскать законного владельца золотого перстня с рубином?

– Да, удалось. История оказалась на удивление необычной.

– Так расскажите ее поскорее, дружище, – с настойчивостью в голосе промолвил я. – Кем был тот бородач? Это он убил молодого человека в шарфе и шапке? И почему?..

– Погодите, погодите, Уотсон! – воскликнул Холмс и протестующе поднял руки. – Вы меня просто зас́ыпали вопросами.

– Простите, старина, но мне не терпится узнать, как завершилось ваше расследование.

– Ваше любопытство вполне понятно, и я даю слово непременно его удовлетворить. Вы ведь завтра днем собираетесь заглянуть к себе в клуб?

– Я обещал Сэрстону партию в бильярд[38].

– В таком случае, – мой друг поднялся из-за стола, – если после этого вы решите прогуляться до Коулвилл-Корта и навестить старого Абрахамса, вам представится возможность во всех подробностях узнать о том, как развивались события и чем завершилось расследование, а произошло это, между прочим, как раз в лавке старика. Ну как, вас устраивает мое предложение? Тогда вплоть до нашей встречи в означенном месте я отказываюсь отвечать на любые вопросы. Ну а сейчас, – глаза великого сыщика озорно блеснули, – позвольте откланяться. Мне надо отправить две важные телеграммы.

В тот день, несмотря на свой зарок, Холмс мимоходом коснулся дела Абрахамса еще один раз. Когда после обеда я уже собирался в клуб, Холмс оторвался от свежего выпуска «Телеграф» и будто бы между делом бросил: «Кстати, Уотсон, когда сегодня подойдете к лавке антиквара, настоятельно рекомендую обратить внимание на витрину. Там вы увидите нечто весьма занятное. Ну а сейчас не смею вас больше задерживать. Приятной игры, старина!»

Несмотря на это искреннее пожелание, игра не доставила мне почти никакого удовольствия. Я был так занят размышлениями о предстоящей встрече с Холмсом, что несколько раз промазал по самым простым шарам, к восторгу Сэрстона, обставившего меня в два счета. Он тут же предложил сыграть еще одну партию, но я ответил отказом, сославшись на срочное дело. Попрощавшись, я поспешно вышел из клуба, остановил проезжавший мимо экипаж и отправился в Коулвилл-Корт.

На сей раз ставни были отворены, а занавеска на дверях отдернута, из чего я заключил, что лавка Абрахамса открыта. Как только я вылез из экипажа, взгляду моему сразу предстала согбенная фигура седовласого старика, сидящего за прилавком. Однако, памятуя о рекомендации Холмса обратить внимание на витрину, я ненадолго задержался, чтобы изучить ее содержимое.

К моему величайшему изумлению, прямо посередине витрины я обнаружил знакомый мне маленький черный ларец, в котором Холмс обнаружил перстень с рубином. Шкатулка была закрыта, а на крышке белела бумажка со сделанной от руки надписью: «Цена договорная».

– Мистер Абрахамс! – распахнув дверь, воскликнул я и быстрым шагом направился к старику. – Почему шкатулка выставлена на продажу? Я полагал, что ее вернули законному владельцу…

Я не закончил фразы, поскольку удивление мое сменилось смятением: передо мной предстало два мистера Абрахамса, похожих друг на друга как две капли воды. Один продолжал сидеть за прилавком, а другой вышел мне навстречу из задней комнаты.

Так бы я и таращился на них, разинув от изумления рот, если бы вдруг старик за прилавком не поднялся и, весело рассмеявшись, не снял очки вместе с шапочкой. Когда он стянул седой парик и расправил плечи – но никак не ранее, – я понял, что передо мной стоит мой добрый друг Шерлок Холмс.

– Простите, если ошарашил вас, Уотсон, – промолвил он, – однако я не смог преодолеть искушение и решил еще разок разыграть для вас сценку из спектакля, который мы устроили в этой лавке, пока вы находились за границей по делу леди Карфэкс. Судя по всему, маскарад удался. Вы купились!

– Купился, – уныло признал я. – Но скажите, старина, зачем вы все это устроили?

– Чтобы заманить сюда некоего хромого и чернобородого джентльмена, – начал Холмс.

Тут моего друга прервал настоящий мистер Абрахамс, который до того стоял на пороге и, наслаждаясь моим замешательством, кудахтал от смеха, потирая немощные руки. Неожиданно улыбка пропала с лица старика, и оно исказилось от страха – совсем как в первый раз, когда я увидел его. Издав пронзительный вопль, он поднял дрожащий палец и указал на дверь.

Повернувшись и глянув в том направлении, я с ужасом увидел, как к дверному стеклу прижался лицом какой-то бородач, злобно взиравший на нас. Вид у него был грозным и пугающим: кустистые брови сведены, в глазах сверкает ненависть.

– Холмс! – вскричал я, желая предостеречь друга, поскольку он, казалось, совершенно не обратил внимания на незнакомца.

Услышав мой вопль, великий сыщик кинул на бородача небрежный взгляд. С невозмутимым видом Холмс открыл дверь и любезно промолвил:

– Ну вот и вы, Ханнифорд! Благодарю вас, дружище, вы как раз вовремя. Прошу вас, заходите! Мистера Абрахамса вы, разумеется, уже знаете, а вот свести знакомство с моим коллегой доктором Уотсоном у вас еще возможности не было. Уотсон, позвольте представить вам Джорджа Ханнифорда, бывшего инспектора Скотленд-Ярда, который в настоящее время – как, собственно, и я – занимается частным сыском.

– Вы льстите мне, мистер Холмс, – проговорил бородач и, подскочив поближе, энергично пожал мою руку. – Куда мне до вас! Хотел бы я обладать хоть сотой долей ваших талантов и славы. – Разглядев выражение моего лица, мистер Ханнифорд широко улыбнулся. – Простите, доктор Уотсон, если встревожил вас. Мистер Холмс предложил разыграть перед вами маленькое представление. Искренне надеюсь, что вы поймете нас правильно.

– Ну, разумеется, – чуть поджав губы, ответил я, в глубине души задетый тем, что меня выставили на посмешище.

Однако долго злиться на двух сыщиков у меня не получилось, учитывая их искреннюю радость и веселье. Холмс в особенности счел мое положение забавным.

– Простите, дружище, – с хохотом промолвил он, хлопнув меня по плечу. – Соблазн был непреодолим. Впрочем, мы только что воссоздали перед вами события, происходившие в то время, когда вы находились в Лозанне. Позвольте мне кое-что вам объяснить.

Рассказав все, что мне было известно, инспектору Лестрейду и передав ему шкатулку с перстнем, я разработал маленький план, чтобы при его содействии заманить в ловушку загадочного бородача. Не забывайте, что в тот момент незнакомец являлся главным подозреваемым в убийстве неизвестного молодого человека, принесшего ларец в лавку мистера Абрахамса.

Перстень мы вынули из тайника и оставили на хранение в Скотленд-Ярде, где ему предстояло дожидаться законного владельца. А вот шкатулку Лестрейд согласился вернуть мне. Приняв обличье мистера Абрахамса, я выставил ларец в витрину, на самое видное место, как раз туда, где вы его сегодня узрели, после чего сел дожидаться возвращения подозреваемого. На всякий случай полиция выделила мне в помощь сержанта, который спрятался в задней комнате.

В течение дня бородач несколько раз попадался мне на глаза. Он ходил взад-вперед по улице, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Одним словом, вел себя крайне подозрительно – вы уж меня простите, мистер Ханнифорд, за эту критику ваших методов работы.

Частный детектив никогда не должен красться: подобное поведение выделяет его среди прочих прохожих, приковывая к нему взгляд и возбуждая неизбежные опасения. Когда ведешь слежку, надо держаться как можно более естественно. Лишь тогда вы сможете затеряться в толпе.

Прими вы образ обычного горожанина, направляющегося куда-то по своим делам, не напугали бы насмерть мистера Абрахамса. Кстати, любезный, снимите, наконец, эту нелепую бороду. Сразу видно, что она накладная. Вы в ней не проведете и ребенка.

– Мне требовалось срочно как-то замаскироваться. Ничего лучшего я в спешке не придумал, – с виноватым видом ответил Ханнифорд, срывая черную бороду и накладные бакенбарды. Гладковыбритое лицо его оказалось открытым и веселым.

– Ну вот, так гораздо лучше! – объявил Холмс. – Однако я продолжаю. В четверг, примерно в обеденные часы, мое терпение наконец было вознаграждено. В лавку зашел бородач, вытащил девять пенсов и объявил, что желает купить шкатулку. Тут же из задней комнаты выскочил сержант и арестовал незнакомца по подозрению в ограблении и убийстве.

К моему величайшему сожалению, Уотсон, мы не смогли воспроизвести для вас этот эпизод. Инспектор Лестрейд не обладает вашим чувством юмора и потому отказался снова выделить мне в помощь сержанта, заявив, что участие полицейского в подобном спектакле порочит честь мундира. Таким образом, мне ничего более не остается, кроме как просить вас нарисовать себе эту сцену в воображении.

Бородач возмущался, кричал, что невиновен, но все напрасно. На него надели наручники, посадили в кэб и отправили в Скотленд-Ярд. Разоблачившись и смыв грим, я оставил лавку на попечение настоящего мистера Абрахамса, а сам поспешил в полицию, где присоединился к следователям. Там задержанный, который уже успел рассказать, кто он такой на самом деле, поведал нам весьма удивительную историю. Вам хочется узнать, в чем ее суть? В таком случае позвольте предоставить слово самому мистеру Ханнифорду.

– Спасибо, мистер Холмс, – кивнул частный сыщик. – Сперва мне хотелось бы сказать несколько слов о себе. Я вышел в отставку два года назад, после того как упал с крыши склада, когда преследовал известного преступника – Берта Моррисона, знаменитого своей ловкостью взломщика. Подробнее я остановлюсь на нем чуть позже. Приземлился я очень неудачно – сломал ногу сразу в двух местах. После этого продолжать службу в полиции было невозможно, и я поневоле подал в отставку, хотя пенсии еще не выслужил. У жены имелись родственники в графстве Сомерсет, вот мы и решили переехать туда и открыть маленький пансион в городе Йовил. Все шло прекрасно, но вскоре я заскучал по жизни, полной опасностей, по борьбе, которую вел с лондонскими преступниками. «К чему зря опыту пропадать?» – подумал я, вот и поместил объявление в местной газете, предложив свои услуги частного сыщика. Должен признаться, на такой поступок меня в первую очередь подтолкнул успех мистера Холмса, подвизавшегося на этом поприще.

Не буду углубляться в детали, скажу только, что клиентов поначалу у меня было мало, в основном ко мне обращались местные лавочники с жалобами на мелкие кражи. И вдруг, три месяца назад, я получил письмо от мистера Хораса Морпета. В этом послании он представился дворецким леди Фартингдейл, владелицы поместья Уитчет-мэнор. Не могу ли я, как только представится возможность, наведаться к ним, чтобы заняться расследованием кражи? Несколько дней назад в поместье побывал вор. Леди Фартингдейл уже обращалась в полицию, но расследование зашло в тупик, а ее светлость очень хочет вернуть украденное.

Что ж, вот эта задачка куда больше пришлась мне по вкусу. Это вам не приказчик, стянувший из кассы шиллинг-другой, и не браконьер, подстреливший пару фазанов! В тот же день я взял напрокат двуколку и отправился в Уитчет-мэнор. Ну и странное же это место, доложу я вам, доктор Уотсон! Представьте себе старый особняк эпохи Тюдоров с потрескавшейся гипсовой лепниной, расположенный в глухом месте, вдали от дороги, в окружении давно одичавших садов. Изнутри резиденция леди Фартингдейл выглядела не лучше, чем снаружи. Я так думаю, что дом долгие годы не знал ни половой тряпки, ни веника. Повсюду висела паутина, а слой пыли достигал такой толщины, что хоть автограф на нем оставляй.

Пожилой дворецкий встретил меня у дверей и, прежде чем отвести к ее светлости, пригласил в лакейскую, где изложил подоплеку дела. Насколько я понял с его слов, леди Фартингдейл, дама весьма преклонных лет, не лишена странностей, которые нередко бывают сопряжены с ее почтенным возрастом. Некогда муж ее служил нашим посланником в Непале, но с тех пор минуло немало лет, и леди давно овдовела. После смерти мужа она вела уединенный образ жизни, редко выходя из дома. Несмотря на огромное состояние, леди Фартингдейл вбила себе в голову, что находится на грани разорения и, скорее всего, закончит свои дни в работном доме. Ничего удивительного, что она стала скаредной. С течением лет кто-то из старых слуг умер, кто-то ушел на покой, а новых она нанимать отказывалась. В конечном счете с ней остался только этот старик дворецкий, мистер Морпет, и пожилая служанка. Чтобы сэкономить на угле, в особняке отапливали лишь несколько комнат, а все остальные покои держали под замком.

Надо сказать, что ее светлость как огня боялась воров и потому имела обыкновение прятать деньги и драгоценности в самых неожиданных местах. Морпет рассказал мне, как однажды обнаружил брильянтовую брошь в коробочке для чая, а мешочек с соверенами – под цветочным горшком.

Морпет не брался судить с уверенностью, что именно привлекло внимание вора к поместью – сплетни одного из бывших слуг или же удаленное положение особняка. Так или иначе, за два дня до того как я получил письмо, случилось то, чего опасалась леди Фартингдейл: в дом проник вор.

Поскольку б́ольшая часть ценных вещей была спрятана в таких местах, куда не догадался бы заглянуть и самый хитроумный злоумышленник, ущерб оказался не столь уж и велик. Пропало кое-что из столового серебра, пара золоченых ваз и маленькая деревянная шкатулка, украшенная резьбой в виде драконов, причем Морпет знал, что в ней лежало лишь несколько грошовых безделиц.

Вызвали местную полицию, которая занялась поисками, но так ничего и не обнаружила. Личность вора осталась загадкой. Поскольку украденное не имело особой ценности, представители местной власти решили не обращаться за помощью в Скотленд-Ярд. Увы, ее светлость была столь безутешна, так горевала по похищенным вещам и так расстраивалась из-за тщетности усилий полиции, что Морпет, увидев мое объявление в газете, предложил обратиться ко мне за помощью. А теперь леди Фартингдейл ожидала в гостиной. Ей не терпелось со мной встретиться.

Однако я взял за правило сначала заниматься делами первостепенной важности, а потому попросил Морпета прежде всего показать мне, каким образом преступник проник в дом. Дворецкий отвел меня на чердак. Как он пояснил, иных путей, чтобы пробраться в особняк, у вора не имелось. Ее светлость так боялась ограбления, что все окна, за исключением чердачных, слуги непременно закрывали ставнями, а двери запирали на двойные замки и засовы. Одним словом, поместье напоминало осажденную крепость.

Я вполне допускаю, что в части маскировки и слежки мне еще нужно многому поучиться, но о способах проникновения воров в здания я знаю практически все. Стоило мне увидеть маленькое окошко на скате крыши и аккуратное отверстие возле щеколды, вырезанное в стекле, как я сразу понял, что в особняке побывал Берт Моррисон.

– Тот самый вор, за которым вы гнались, когда свалились с крыши и сломали ногу? – воскликнул я.

– Да, я говорю как раз об этом мерзавце, – ответил Ханнифорд. – У меня не было ни малейших сомнений в том, что в доме похозяйничал именно он. Выглянув из окна, я увидел, что ближайшая водосточная труба находится не меньше чем в тридцати футах, а от крыши до земли – целых пятьдесят футов. Никто другой не смог бы вскарабкаться в кромешном мраке по трубе, а потом подняться по скату крыши к окну: скат был крутой, как склон горы Монблан.

Проворство и гибкость! Моррисон ловок как обезьяна и скользок как угорь. Во время службы в полиции мне довелось расследовать не менее пятнадцати краж со взломом, совершенных Моррисоном, и ни разу я не сумел ни схватить этого молодчика, ни доказать его вину.

Больше всего он любил обчищать оптовые магазины и склады, в которых имелось чем поживиться. Однако, когда в Лондоне становилось слишком «жарко» и ему на хвост садилась полиция, он отправлялся в турне по провинции, где орудовал в основном в больших особняках. Крал он главным образом столовое серебро и драгоценности. Камни вынимал, а драгоценные металлы плавил, чтобы полиция не смогла выйти на него по похищенным вещам.

Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем зрелище наручников, защелкивающихся на запястьях этого подонка. Из-за него я сломал ногу! Из-за него лишился службы и пенсии! Как же я мечтал о том дне, когда он окажется за решеткой. А слава! Не забывайте о славе! Я, скромный частный детектив, арестовываю самого известного вора во всем Лондоне! Да обо мне заговорят все, как говорят о мистере Холмсе.

С этими мыслями я отправился вниз, где меня ожидала леди Фартингдейл. Она сидела в гостиной. Выглядела эта пожилая дама весьма странно. Вся в черном, вдовий чепец… Костлявыми руками, напоминавшими птичьи лапы, она охватила серебряный набалдашник трости, на которую опиралась. Взгляд у нее при этом был острый как игла. Она так и впилась в меня глазами, когда я вошел, – видимо, прикидывала, справлюсь ли я с делом.

Вдоволь на меня насмотревшись, она велела дворецкому выйти, из чего я заключил, что леди Фартингдейл сочла мою кандидатуру вполне подходящей. Откинувшись на подушки, она взяла в руки истертый кожаный кошель и потрясла им передо мной.

«Здесь пятнадцать гиней, – сказала она. – Эти деньги достанутся вам, если вы найдете украденное. Я также покрою все ваши расходы».

Пятнадцать гиней! Представляете себе, доктор Уотсон? Это было больше, чем я получал за три недели, когда нес службу в Скотленд-Ярде[39]. Поскольку я не знал о перстне с рубином, то никак не мог взять в толк, почему скаредная старуха готова заплатить такую сумму за дребедень, которая, по словам Морпета, не стоила больше нескольких фунтов.

«Сделаю все от меня зависящее», – заверил я.

«В таком случае немедленно принимайтесь за дело, – приказала леди Фартингдейл, причмокнув губами. – И запомните, Ханнифорд: я хочу получить назад все, но особенно – деревянную шкатулку. В ней хранится вещь, которая мне очень дорога. Если вам не удастся ее вернуть, больше чем на гинею не рассчитывайте. Вы согласны на такие условия?»

Условия, как вы сами можете судить, были достаточно жесткими, но во мне живет игрок, так что я согласился. Она сунула кожаный кошель под подушку и, дернув шнурок звонка, вызвала Морпета, который проводил меня до дверей.

На следующее утро я первым же поездом отправился в Лондон. У меня уже имелся план действий. Я знал, что Моррисон часто появляется в районе Тоттенхэм-Корт-роуд. Там есть несколько питейных заведений, где он любил пропустить стаканчик-другой и встречаться с дружками.

Поскольку в Уитчет-мэноре вор разжился достаточно скромной добычей, я предположил, что он не станет, как обычно, обращаться к знакомому скупщику краденого из Айлворта, а, скорее всего, попытается сбыть вещи кому-нибудь из старьевщиков или антикваров. Не секрет, что некоторые из них принимают вещи, добытые преступным путем.

Моя догадка оказалась верной. Мне удалось выследить Моррисона. Как оказалось, он обосновался в меблированных комнатах на Гудж-стрит. Я также выяснил, куда преступник снес вазы и столовое серебро. Все это добро я выкупил, зная, что леди Фартингдейл покроет мои расходы. Но деревянная шкатулка словно сквозь землю провалилась.

Я счел, что Моррисон просто не успел ее продать, и установил слежку за домом, в котором он поселился. Поскольку мне несколько раз доводилось допрашивать вора, когда я еще служил в полиции, он знал, как я выгляжу. Пришлось изменить внешность с помощью накладной бороды.

– Исходя из последующих действий Моррисона, осмелюсь предположить, что маскарад вам не помог, – заметил великий сыщик.

– Боюсь, что так, мистер Холмс, – грустно улыбнулся Ханнифорд. – Это произошло утром в среду. Я увидел, что он вышел из дома, и последовал за ним. Однако, как вы правильно заметили, похоже, преступник узнал меня. Он быстренько заскочил в лавку мистера Абрахамса, сунул ему в руки ларец, после чего пулей вылетел на улицу. Полагаю, Моррисон знал, что я у него на хвосте, и хотел быстрее избавиться от шкатулки, прежде чем я поймаю его с поличным.

Должен признаться, я оказался перед непростым выбором. С одной стороны, мне хотелось поскорее добыть шкатулку и заработать пятнадцать гиней. С другой – я не желал выпускать из виду своего заклятого врага. Одним словом, я решил, что загляну в лавку позднее. Лишь на мгновение остановился перед ней, посмотрел в окошко, после чего поспешил за вором.

Не буду врать: Моррисона я упустил. Я уже сказал, что этот мерзавец был скользким как угорь, а здешние места знал что свои пять пальцев. Когда я добежал до угла Коулвилл-Корта, Моррисона уже и след простыл. Почуяв недоброе, я кинулся в меблированные комнаты – там мне сказали, что он съехал.

Полагаю, вам не составит труда представить себе, каково мне было в тот момент. Я утешал себя мыслью, что если Моррисону и удалось от меня улизнуть, то я хотя бы знаю, где искать шкатулку леди Фартингдейл. Я полагал тогда, что ларец находится в безопасности, пылясь в лавке мистера Абрахамса. Я стал следить за магазином в надежде, что шкатулку выставят на продажу. Тогда бы я ее выкупил, поставив таким образом в деле точку. Вместо этого я до смерти напугал несчастного мистера Абрахамса, о чем искренне сожалею.

– Вынудив его тем самым закрыть свое заведение, – усмехнулся Холмс.

– Это было для меня тяжелым ударом, – признал Ханнифорд. – Так или иначе, мне не хотелось несолоно хлебавши возвращаться в Сомерсет и распрощаться с обещанными пятнадцатью гинеями. Поэтому я решил обождать еще несколько дней: вдруг что-нибудь произойдет? Остальное, доктор Уотсон, вам уже известно. Мистер Холмс переоделся мистером Абрахамсом и выставил шкатулку в витрине. Увидев ее, я решил, что моим бедам пришел конец, и заглянул в магазин, чтобы ее купить. Там меня и арестовали по подозрению в убийстве Моррисона, о смерти которого я тогда ровным счетом ничего не знал.

– Но кто же его убил, если не вы? – растерялся я.

– Некий Феррерс, – ответил на мой вопрос Холмс. – Он, как и Моррисон, приударял за официанткой из паба «Корона». Вот ее-то они и не поделили. Самое обычное преступление, в котором, уж поверьте мне, ничего интересно. Вот, собственно, и все.

Ханнифорд, решивший, будто великий сыщик намекает, что пора и честь знать, поднялся и стал раскланиваться.

– Не смею больше отнимать у вас время, – промолвил он. – Осталось только добавить, что леди Фартингдейл получила назад перстень с рубином и заплатила мне пятнадцать гиней. Иными словами, как пишут в дамских романах, все кончилось хорошо. Сожалею лишь об одном: я лишился возможности увидеть Моррисона за решеткой. Ну да ладно! Как говорится, не мытьем, так катаньем. – Весело рассмеявшись, он взял в руки черную шкатулку и сунул ее в карман. – Ну а теперь, джентльмены, позвольте откланяться. Жена ждет, что я приеду на поезде, отбывающем в пять двадцать пять. Кроме того, я обещал леди Фартингдейл вернуть шкатулку, как только мистер Холмс закончит с этим делом.

* * *

Вскоре ушли и мы, но кэб брать не стали, а предпочли пройтись по Оксфорд-стрит.

– Скажите, дружище, а как вам удалось подготовить весь этот спектакль? – поинтересовался я.

– Очень просто, – отозвался великий сыщик. – Вчера утром я отправил две телеграммы. Одну – леди Фартингдейл, с просьбой одолжить шкатулку, другую – Ханнифорду. Сообщил, что буду весьма обязан, если он заберет из Уитчет-мэнора шкатулку и привезет ее мне. Пока вы играли на бильярде, мы с Ханнифордом и Абрахамсом отрепетировали маленький спектакль, который, я надеялся, вас позабавит. Лично мне он доставил огромное удовольствие. Впрочем, насколько я могу судить по выражению вашего лица, вас кое-что смущает. Вы хотите что-то спросить?

Должен признаться, слова Холмса меня ошеломили. У меня в голове действительно вертелся еще один вопрос, но мой друг ответил мне, прежде чем я успел его задать.

– Нет, Уотсон, – покачал он головой. – Моррисон не знал ни о тайнике, ни о перстне с рубином, который там лежал. В противном случае он бы продал перстень джентльмену из Айлворта, которому обычно сбывал добычу.

Откуда я знал, о чем вы собираетесь спросить? Видите ли, вы коснулись воротника и откашлялись, прочищая горло. Так вы обычно поступаете, когда вам что-то непонятно и вы собираетесь кое-что уточнить. Я давно заметил за вами эту привычку. Поскольку других неясностей, кроме этой, в деле не оставалось, я решил не дожидаться вопроса и сразу дал на него ответ.

Кстати, Уотсон, если вы вдруг подумываете написать о случившемся, мне бы хотелось попросить вас этого не делать. Вместе со шкатулкой леди Фартингдейл передала мне через Ханнифорда записку, в которой категорически запретила предавать дело огласке. Она ваша искренняя почитательница, с огромным удовольствием читает истории о наших приключениях и всякий раз с нетерпением ждет новых рассказов. Однако, увы, леди Фартингдейл претит мысль о том, что она станет героиней одного из них[40].

Схватка на пароходе «Фрисланд»

I

Если не ошибаюсь, начало этой истории было положено ветреным и дождливым ноябрьским вечером 1894 года, через несколько месяцев после чудесного воскресения Шерлока Холмса из мертвых, ведь на протяжении трех лет я пребывал в уверенности, что мой друг сгинул вместе со своим заклятым врагом, профессором Мориарти, в пучине Рейхенбахского водопада[41]. События, о которых пойдет речь, также едва не стоили нам с Холмсом жизни.

Отужинав, мы расположились в креслах у полыхающего в камине огня. Холмс был занят изучением монографии о ранних елизаветинских тайнописях. Что касается меня, то я развлекал себя чтением куда более прозаическим: в моих руках был экземпляр «Ивнинг стэндарт». Я неспешно листал газетные страницы, будучи уверенным: ничто не заставит нас выйти на улицу в столь жуткую погоду.

Стоило мне только об этом подумать, как Холмс поднял голову, отложил в сторону книгу и произнес:

– Уотсон, только что перед нашим домом остановился экипаж. Похоже, к нам посетитель. Я сам его встречу и провожу сюда. Не стоит беспокоить служанку в столь поздний час.

– «Его»? – переспросил я.

– Ну да, его. Нисколько не сомневаюсь, что это мужчина. Слышали, как грохнула дверь экипажа? Женщина вряд ли захлопнула бы ее с такой силой.

Признаться честно, я слышал лишь вой ветра в трубе да дребезжание стекол в оконных рамах, однако меня нисколько не удивило, что Холмсу удалось различить среди этого шума другие, донесшиеся издалека звуки. Я еще не встречал человека, который бы смог сравниться с моим другом остротой слуха.

Великий сыщик вышел из гостиной и вскоре вернулся в сопровождении низкорослого, крепко сбитого бородача, столь коренастого и широкого в плечах, что он показался мне квадратным. По бушлату и фуражке я заключил, что это моряк. Когда Холмс представил его, я понял, что не ошибся.

– Знакомьтесь, Уотсон, перед вами капитан Ганс ван Вейк, – промолвил мой друг и, повернувшись к нашему гостю, добавил: – Прошу вас, сэр, присаживайтесь.

Ван Вейк снял фуражку, обнажив шевелюру столь же пышную и седую, как и борода. Лицо капитана было сильно обветрено, а от уголков глаз расходились глубокие морщины – свидетельство того, что капитан часто улыбается и обладает добродушным нравом. Впрочем, сейчас Ганс ван Вейк был мрачен, и я понял, что дело, приведшее его к нам, весьма серьезно и не терпит отлагательств.

– Я капитан голландского судна «Фрисланд», – промолвил он, опускаясь на стул, предложенный ему Холмсом. По-английски он говорил превосходно, но от моего внимания не ускользнул легкий гортанный акцент. – Прошу прощения, джентльмены, что беспокою вас в столь позднее время, но леди просила, чтобы я обратился к вам, а не к официальным представителям закона.

– Полагаю, – проговорил Холмс, опускаясь в кресло, – будет лучше, если вы для начала расскажете нам, кто эта леди и почему ей так срочно понадобилась моя помощь.

– Разумеется, мистер Холмс. Но сперва мне хотелось бы изложить вам подоплеку дела. «Фрисланд» – небольшое торговое судно. Мы курсируем между побережьем Голландии, Германии и юго-востоком Англии. Мы также возим пассажиров – но немного, кают у нас всего на дюжину человек. Вчера мы вошли в Лондонский порт и встали у Свободного торгового причала[42], где разгрузили товар и взяли на борт новый груз, который нам предстоит доставить в Роттердам. Судно должно отчалить в половине первого ночи, во время прилива.

Несколько пассажиров взошли на борт сегодня вечером. В их числе были пожилой джентльмен, мистер Барнеби Пеннингтон, и его дочь. Я лично не видел, как они садились на судно, но стюард утверждает, что эти двое сразу отправились к себе в каюты.

Через некоторое время мисс Пеннингтон вышла на палубу и обратилась к моему помощнику за помощью. Девушка была очень взволнована. Устроившись у себя в каюте, она отправилась к отцу, желая убедиться, что у него все в порядке, и пожелать спокойной ночи. Она постучалась к нему. Никто не ответил. Тогда она открыла дверь. Каюта оказалась пуста. Повсюду обнаруживались следы борьбы. Багаж ее отца кто-то распотрошил. Пропала крупная сумма денег и кое-какие важные документы.

Как только помощник поставил меня в известность, я приказал обыскать судно от трюма до верхней палубы, однако нам так и не удалось найти никаких следов мистера Пеннингтона. Я допросил команду. Никто не заметил ничего подозрительного. Впрочем, это вполне объяснимо. Во-первых, было темно и лил дождь, а во-вторых, матросы не сидели сложа руки, они занимались своим делом.

– А мисс Пеннингтон не слышала ничего подозрительного?

– По всей видимости, нет, мистер Холмс, если не считать глухих ударов, которые, как ей тогда показалось, доносились с палубы. Шторм был в самом разгаре.

– А что говорят другие пассажиры? Вы с ними беседовали?

– Лично – нет. Я был слишком занят: сперва руководил поисками, а потом допрашивал команду. С пассажирами по моему приказу поговорил стюард. Ни один из них не видел и не слышал ничего странного. У нас в этом рейсе всего четверо пассажиров, и помещения между их каютами и каютой мистера Пеннингтона остались незанятыми. Надо сказать, я принял меры и поставил у трапа матроса – на тот случай, если кто-нибудь попытается свести мистера Пеннингтона на берег. Впрочем, я вполне допускаю, что спохватился слишком поздно. Как вы, англичане, в таких случаях говорите? «Лошадь украли – стали ворота запирать»?

– То есть вы хотите сказать, что кто-то мог подняться на борт корабля и незаметно для вас похитить мистера Пеннингтона?

Капитан ван Вейк развел мощные, перевитые мышцами руки.

– В такой вечер все возможно, – ответил он.

– Я так понимаю, вы поговорили с мисс Пеннингтон, – продолжил Холмс. – Как она объясняет таинственное исчезновение отца? У нее есть какие-то догадки?

– Никаких, сэр. Но она подозревает, что имело место ограбление.

Капитан запнулся на последней фразе, и эта заминка не ускользнула от внимания великого сыщика.

– То есть сами вы в эту версию не верите?

– Я считаю, мистер Холмс, что банальным ограблением происшедшее не объяснишь. Когда я говорил с девушкой, она, как ни странно, была явно не склонна обсуждать со мной коммерческие дела отца. Кроме того, она проявила незаурядную настойчивость, требуя, чтобы я немедленно обратился за помощью к вам. К вам, и ни к кому другому. Она написала вам письмо, взяв с меня обещание, что я вручу его вам лично в руки.

Порывшись в кармане бушлата, ван Вейк вытащил конверт и протянул Холмсу. Мой друг распечатал письмо, извлек листок бумаги, пробежал послание глазами, после чего прочитал его нам вслух:

– «Уважаемый мистер Холмс, капитан ван Вейк изложит вам обстоятельства, при которых пропал мой отец. Я очень боюсь за его жизнь и потому умоляю вас взяться за расследование. Мой отец очень часто упоминал о ваших талантах сыщика, о которых он узнал в ходе расследования одного дела особого рода». – Холмс прервался и поднял глаза на капитана: – Скажите, мисс Пеннингтон, часом, не уточняла, какое именно дело имеет в виду?

– Уточняла, – с готовностью ответил моряк. – Дело Блекмора.

– Ах да! – тихо промолвил мой друг. – Да, припоминаю. Дело и впрямь весьма деликатного свойства. – Поймав мой недоуменный взгляд, он пояснил: – Речь идет о расследовании, которым я занимался в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Вы в то время практиковали в Паддингтоне. Я не стал обращаться к вам за помощью, старина, поскольку вы как раз слегли с бронхитом. Но вернемся к письму. Здесь есть занятная фраза, которую мисс Пеннингтон подчеркнула дважды: «Ни при каких обстоятельствах не оповещайте о случившемся Скотленд-Ярд». Подпись – «Мод Пеннингтон». Ну что ж, капитан ван Вейк, – произнес Холмс, складывая письмо и пряча его к себе в карман, – я, разумеется, не откажу в помощи юной леди. Дело весьма необычное. Насколько я понимаю, вы приехали сюда в экипаже и приказали извозчику ждать?

– Все в точности так, как вы сказали, – ошеломленно подтвердил голландец. – Но как вы узнали, что экипаж по-прежнему стоит на улице?

– Все очень просто. Я не слышал, чтобы он отъезжал, – небрежно ответил Холмс. – Уотсон, окажите любезность, спускайтесь вниз с капитаном ван Вейком, а я вскоре к вам присоединюсь. Расследование может затянуться и задержать нас, поэтому мне бы хотелось оставить записку миссис Хадсон. К чему нашей бесценной домовладелице беспокоиться попусту? Ступайте, мой друг, да смотрите оденьтесь по погоде – на улице по-прежнему бушует ненастье.

Решив прислушаться к совету друга, я надел длинный непромокаемый плащ и вместе с капитаном ван Вейком вышел на улицу, где увидел стоявший у края тротуара закрытый четырехколесный экипаж. Мы тут же забрались внутрь, чтобы спрятаться от проливного дождя, и принялись ждать Холмса.

Он присоединился к нам несколькими минутами позже. Великий сыщик так сильно хромал, что залез в карету с заметным трудом.

Когда я осведомился о причине, Холмс раздраженно ответил:

– Я так торопился, что вывихнул лодыжку, спускаясь по лестнице. Пришлось вернуться и наложить тугую повязку. Сущий пустяк, не о чем беспокоиться, право слово. Скорее в путь! Мы и так уже потеряли слишком много времени из-за моей оплошности.

Капитан ван Вейк отдал распоряжения кучеру, и мы понеслись в порт. Город обезлюдел. Из-за потоков воды, струившихся по мостовым, улицы напоминали притоки Темзы. Создавалось впечатление, что великая река вышла из берегов и затопила Лондон.

Всю дорогу Холмс хранил молчание. Мой друг, глубоко натянув на уши дорожную шляпу и плотно запахнувшись в длинное пальто, сидел и смотрел сквозь мокрое окно на город. Время от времени в свете уличных фонарей мне становился виден его профиль. На лице Холмса застыло суровое выражение: губы поджаты, брови нахмурены.

Я решил, что он молчит, борясь с болью в лодыжке, но предпочел промолчать, чтобы не сердить его еще больше упоминанием недавнего происшествия.

Мы с капитаном обменялись парой случайных, ничего не значащих фраз, после чего и сами погрузились в молчание. Мрачное настроение Холмса и навевавший меланхолию стук дождевых капель по крыше экипажа не располагали к разговорам.

Но вот карета остановилась в конце узкой, плохо освещенной улочки. Мы вылезли из экипажа и двинулись вслед за ван Вейком, который повел нас к Свободному торговому причалу.

Тут-то нам и пришлось познать всю ярость бушевавшего шторма. Порывистый ветер, дувший с реки, едва не валил с ног. Склонив головы, мы шли в кромешной тьме за голландцем, который, судя по бодрой походке, чувствовал себя в родной стихии.

Из-за жуткой погоды я почти не смотрел по сторонам. В этом не было никакого смысла: измученный ветром и наполовину ослепший от дождя, я толком ничего не видел. Взгляд выхватывал из мрака лишь мрачные громады высоких кирпичных пакгаузов, которые вздымались слева от нас подобно стенам некоего фантастического каньона. Справа громоздились гигантские корпуса кораблей, чьи мачты и снасти раскачивались на фоне ночного неба, издавая громкие скрипы и стоны при каждом порыве ветра.

Не было ни луны, ни звезд, способных пролить свет на причал. Приходилось довольствоваться блеклым желтоватым мерцанием нескольких качающихся на ветру фонарей, что освещали маячившие во мраке суда и черную, как нефть, воду.

Наконец мы добрались до трапа. Капитан проворно взбежал по нему, а мы проследовали за ним куда медленнее, ступая осторожно и крепко держась за поручень. Особенно тяжело подъем дался сильно хромавшему Холмсу.

У схода с трапа на палубе дежурил матрос в штормовке с фонарем в руках. Ван Вейк быстро о чем-то спросил его, после чего повернулся к нам и, перекрикивая рев ветра, проорал:

– Джентльмены, он сказал, что за время моего отсутствия на берег никто не сходил. Следуйте за мной! Я провожу вас в каюту мистера Пеннингтона.

Забрав у матроса фонарь, капитан быстрым шагом направился к корме, а мы с Холмсом, как могли, поспешили вслед за ним, стараясь не повалиться на палубу, которая раскачивалась из стороны в сторону, – вода прибывала, начался прилив.

Наконец у кормы за рулевой рубкой мы увидели белую пристройку с иллюминаторами и плоской крышей, в которой располагались каюты пассажиров. Над ней на подъемных блоках размещались спасательные шлюпки. Наклонив головы, чтобы не удариться, мы переступили порог и оказались в маленьком отсеке, от которого брал начало коридор, освещенный подвесными лампами. Вдоль коридора слева и справа тянулся ряд дверей. Капитан подошел к одной из них и распахнул настежь.

– Каюта мистера Пеннингтона, – объявил он.

Помещение оказалось тесным. Б́ольшую его часть занимала пара коек. На одной из них в беспорядке лежала одежда. Рядом на полу валялся пустой кожаный саквояж.

В глаза сразу бросались следы борьбы. Одна из занавесок, некогда прикрывавших иллюминатор, была сорвана, а раковина, расположенная под ним, оказалась густо перемазанной кровью.

Холмс замер на пороге и, вскинув голову, осмотрелся. Сейчас мой друг напоминал охотничью собаку, пытающуюся взять след. Припадая на одну ногу, он вошел в каюту, оглядел сперва раковину, потом саквояж, после чего сосредоточил внимание на иллюминаторе. Тот был плотно задраен – закручен на большой латунный шуруп. Я изумился: какая разница, открыт иллюминатор или нет? Он настолько мал, что через него в каюту не пролезет и ребенок, не говоря уже о взрослом мужчине.

Капитан ван Вейк наблюдал за действиями великого сыщика с неослабевающим интересом и даже прошептал мне на ухо:

– Приятно видеть настоящего мастера за работой. Аж сердце радуется. – После этого он громким голосом добавил: – Если вы закончили, мистер Холмс, хотел бы предложить вам побеседовать с мисс Пеннингтон. Насколько мне известно, ей не терпится встретиться с вами.

Холмс кивнул, и мы, выйдя из каюты, замерли у двери напротив, в которую ван Вейк несколько раз постучал. Не дождавшись ответа, он повернул ручку и, приоткрыв дверь, сунул голову в образовавшуюся щель.

В свете лампы мы увидели, что каюта пуста, хотя со всей очевидностью можно было заключить, что перед нами обжитое место. На вделанном в дверь крючке висел дамский плащ, а на подушке лежала аккуратно сложенная ночная рубашка.

В отличие от предыдущей каюты, следов борьбы мы здесь не обнаружили, однако нам сразу стало ясно, что мисс Пеннингтон покинула каюту не по своей воле. В воздухе витал тошнотворно-сладкий запах хлороформа.

Похоже, запах этот был знаком и капитану. Едва учуяв его, ван Вейк тут же развернулся и поспешил на палубу, крикнув нам, чтобы шли следом.

Когда мы его догнали, капитан уже о чем-то оживленно разговаривал на иностранном языке, который я счел голландским, с бородатым мужчиной. Впоследствии я узнал, что это старший помощник Баккер.

Жестикуляция его подсказала мне, что исчезновение мисс Пеннингтон, пропавшей почти сразу же вслед за отцом, для него такой же сюрприз, как и для нас.

Капитан резко выбросил вперед руку и что-то отрывисто произнес – по всей вероятности, отдал помощнику какую-то команду. Затем, повернувшись к нам, он мотнул головой, призывая следовать за ним. Мы поднялись по скользкой от дождя лестнице наверх, в его каюту, расположенную под мостиком.

Более просторная, чем пассажирские каюты, она выглядела столь же скромно: койка, шкафчики, полка с лоциями и широкий письменный стол. На стенах висели карты, а рядом со столом стояла прикрученная к полу латунная плевательница.

– Итак, господа, дело и впрямь чертовски странное, – рассудил ван Вейк, когда мы сняли промокшую верхнюю одежду. – Пропало двое пассажиров! Сколько я хожу по морям, а такое на моей памяти случается впервые! Я приказал помощнику еще раз обыскать все судно. Как только с этим покончат, он мне сразу доложит.

– А если мисс Пеннингтон не удастся отыскать? – спросил Холмс.

– Тогда мне ничего не останется, кроме как, вопреки ее просьбам, обратиться в полицию. У меня просто не будет другого выбора. Исчезновение юной леди уже явный перебор. На берег ее увести не могли. Матрос у трапа клялся, что за время его дежурства никто не оставлял судно. Мистер Холмс, вы можете хоть как-нибудь объяснить, чт́о здесь происходит?

– Должен признаться, я сам в полнейшей растерянности, – уныло признался мой друг. – Исчезновение мистера Пеннингтона теоретически можно объяснить. Например, его могли похитить. Но пропажа его дочери… Тут совсем другое дело. Логическое объяснение у меня только одно: она все еще находится на борту.

– Знаете, я пришел к аналогичному выводу. Обыск судна займет как минимум два часа. На «Фрисланде» имеется немало мест, где злоумышленник мог спрятать мисс Пеннингтон. Если мне придется отложить выход в море, значит, так тому и быть! – Капитан покорно пожал плечами. – Ну а пока суд да дело, не пропустите ли вы со мной за компанию по стаканчику голландской можжевеловой водки? Соглашайтесь, а то в такую погоду немудрено и простудиться.

Поначалу я хотел отказаться. Я не охотник до крепких алкогольных напитков, да и голову хотелось сохранить ясной: кто знает, что нас еще ждет впереди? Однако Холмс ответил согласием, и я решил не противиться из опасения показаться невежливым.

– Ну что ж, давайте выпьем за то, чтобы все хорошо закончилось! – провозгласил капитан.

Повернувшись к нам спиной, он отпер шкафчик, достал пузатую бутылочку, три стакана, разлил можжевеловую и протянул нам с Холмсом.

– Понеслась! – отсалютовав нам стаканом, вскричал капитан, сверкнул голубыми глазами и залпом выпил свою порцию.

Я последовал его примеру. Водка опалила гортань, подобно жидкому огню. Лучшего средства от холода и сырости в ту непогожую ночь и впрямь придумать было сложно. Несколько мгновений спустя я почувствовал, как по телу, проникая в каждую клеточку, разливается тепло, а кровь быстрее бежит по жилам.

Тем временем Холмс, не выпуская стакана из рук, прошелся по каюте и, остановившись у карты, прикрепленной над письменным столом, принялся ее изучать. Великий сыщик выглядел рассеянным. Я нисколько не сомневался, что он по-прежнему продолжает ломать голову над таинственным исчезновением мистера Пеннингтона и его дочери. Я уже не раз видел друга в подобном состоянии. Порой загадки дела, которым он занимался, настолько его поглощали, что он забывал обо всем на свете.

– Вы так и не выпили, мистер Холмс, – напомнил ван Вейк.

– Прошу прощения, – спохватился сыщик. – Задумался. За успех наших поисков, капитан!

Мой друг уже собрался поднять к губам стакан, как вдруг его резко качнуло в сторону. Чтобы избежать падения, ему пришлось схватиться свободной рукой за стол. Быстро выпрямившись, Холмс откинул голову и в один глоток опорожнил стакан.

Не знаю, чем объяснить случившееся – тем ли, что корабль сильно качнуло, или же тем, что Холмс неудачно наступил на поврежденную ногу, – только в тот самый миг, когда он едва не повалился, на меня самого напал сильнейший приступ головокружения и дурноты. Пол и стены каюты вздымались и опадали, словно «Фрисланд» уже находился в открытом бурном море.

Последнее, что я запомнил: Холмс ставит пустой стакан и нетвердым голосом произносит с виноватой улыбкой:

– Боюсь, капитан, моряк из меня никудышный. Похоже, ноги не желают слушаться. Ничего, с вашей превосходной водкой дело быстро пойдет на лад.

В следующее мгновение каюта завертелась у меня перед глазами и я почувствовал, что лечу куда-то во тьму забытья.

II

Не знаю, сколько времени я был в беспамятстве. Пришел я в себя оттого, что Холмс настойчиво тряс меня за плечо. Первые несколько мгновений казалось, будто я лежу в своей кровати у нас дома, на Бейкер-стрит, и ничто не может вызволить меня из-под власти сна, но раз Холмс решил меня разбудить, значит, случилось что-то важное и ему понадобилась моя помощь.

Я попытался сесть, но у меня ничего не получилось. Только тогда я понял, что лежу лицом к стене на койке в каюте капитана ван Вейка, крепко связанный по рукам и ногам. Рот мой был заткнут хлопковым пыжом, удерживаемым обрывком ткани, концы которого завязали у меня на затылке. Из-за этого мне было тяжело дышать, я задыхался.

– Не шевелитесь. Ни звука! – прошептал Холмс и вытащил у меня изо рта кляп.

В следующее мгновение я почувствовал, что мой друг перерезает путы. Стоило мне освободиться, как я тут же сел. Холмс стоял передо мной и прижимал к губам палец. Его глубоко посаженные глаза блестели в свете горящей лампы.

Оставив меня сидеть на краю койки, чтобы я окончательно пришел в себя, Холмс с проворством кошки беззвучно прокрался к двери каюты, причем его хромота чудесным образом куда-то пропала. Встав перед дверью на колени, он сунул в замочную скважину тоненький металлический стержень и принялся осторожно им ковырять. При этом великий сыщик прижимал ухо к двери, внимательно вслушиваясь в происходящее снаружи.

Пока Холмс возился с замком, я ошарашенно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, чт́о произошло за то время, пока я лежал без чувств.

Увидав веревку, пыж и тряпицу, лежавшие в дальнем углу каюты, я пришел к выводу, что Холмса, точно так же как и меня, связали, а рот ему заткнули кляпом. При этом я терялся в догадках, каким образом моему другу удалось высвободиться.

И еще за пределами моего понимания оставалась причина, по которой капитану ван Вейку понадобилось заманивать нас на борт «Фрисланда» и опаивать каким-то дурманящим снадобьем. А ведь нас именно опоили какой-то дрянью – других объяснений внезапной потере сознания у меня не имелось.

Я решил было, что Холмсу тоже подмешали в водку снотворное, но тут же в этом усомнился: уж слишком уверенны и отточенны были его движения для человека, недавно пришедшего в себя после дурмана. Складывалось впечатление, будто снотворное не оказало на него никакого эффекта, что я списал на железное здоровье друга, его невероятную выдержку и фантастическую собранность, которую он и прежде демонстрировал в критических ситуациях.

Наконец раздался тихий щелчок – замок поддался. Я рассчитывал, что Холмс жестом призовет меня следовать за ним на палубу, но, вопреки моим ожиданиям, он запер дверь изнутри и, неслышно прокравшись к койке, на которой я сидел, снова прижал к губам палец. Уловив мой изумленный взгляд, великий сыщик прошептал одними губами:

– Надо ждать.

Ждать? Но чего? Появления ван Вейка, который высадит дверь, как только поймет, что она заперта изнутри? Запоры представлялись мне достаточно надежными, однако я понимал: чтобы их выломать, вполне хватит усилий двух здоровых мужчин.

И что тогда нас ждет?

Я не питал никаких иллюзий и прекрасно сознавал, что нам угрожает смертельная опасность. Капитан опоил нас, а потом связал по рукам и ногам явно не для того, чтобы через некоторое время выпустить на свободу. Оставалось удивляться, почему он не расправился с нами, когда мы были без сознания, а значит, совершенно беспомощны.

Все эти мысли снедали меня, не давая покоя, однако я не смел беспокоить Холмса своими тревогами. Он сел на стул возле письменного стола и, откинувшись назад, прикрыл глаза, будто бы напрягал слух, чтобы не пропустить ни малейшего шороха за стенами каюты.

Ветер немного поутих, и потому даже я был способен различить кое-какие звуки, доносившиеся до нас сквозь свист ветра и шум дождя. Время от времени вдалеке раздавались голоса, с нижней палубы долетал шум шагов. Один раз что-то лязгнуло, словно кто-то резко захлопнул железную дверь. Фоном всем этим звукам служили скрипы и стоны судна, беспокойно раскачивавшегося у причала.

Бездействие Холмса только усиливало напряжение, в котором я пребывал. Хоть мы и оказались на судне безоружными, нужно было попробовать как-то прорваться на берег. В темноте и поднявшейся неразберихе нам, возможно, удастся сбежать. Ну а если не удастся, мы хотя бы погибнем сражаясь, как настоящие мужчины. Всяко лучше, чем смирно сидеть в каюте и покорно, словно предназначенный на убой скот, дожидаться своей участи.

В первый раз за все свое долгое знакомство с Шерлоком Холмсом мне показалось, что друг пал духом, и меня охватили ужасное разочарование и обида. Я никак не мог поверить, что этот самый человек сошелся лицом к лицу в жестокой схватке со своим заклятым врагом Мориарти и одержал над ним верх в поединке у Рейхенбахского водопада.

С каждой минутой злость на друга становилась все сильнее. Я более не мог себя сдерживать. Я приготовился рвануться к двери, взяв инициативу на себя и заставив Холмса действовать. Что ж, быть посему: я пойду первым, а он двинется следом.

Как показали последующие события, мне повезло, что Холмс меня опередил. Прежде чем я успел встать с койки, он вскочил и на его напряженном лице проступило несказанное облегчение.

– Ну вот и сигнал! – громко воскликнул он.

– Какой сигнал? – изумился я, озадаченный не только тем, что мой друг столь неожиданно нарушил молчание, но и самой фразой, которую он произнес.

Мой слух не уловил ничего необычного. До нас доносились всё те же звуки, разве что проходящее мимо судно дало двойной гудок.

– Сигнал, что прибыл инспектор Петерсон! Скорее, Уотсон! Нельзя терять ни секунды.

Холмс действовал молниеносно. Сдернув с вешалок нашу одежду, он бросил мне мой непромокаемый плащ, а сам проворно надел длинное пальто. Двумя рывками мой друг отодвинул дверные засовы и скрылся. К тому моменту, когда я его нагнал, он уже, грохоча каблуками, несся вниз по стальной лестнице, которая вела на палубу.

Зрелище, представшее перед моим взором, когда я наконец спустился и замер рядом с Холмсом, привело меня в полнейшее смятение. Качающиеся фонари напоминали светлячков, что мечутся во тьме. Лучи их эпизодически выхватывали из темноты черную, блестящую от дождя палубу и группу дерущихся мужчин на корме. Слышались сдавленные ругательства, проклятия и крики. Казалось, я очутился в преисподней.

В самом центре дичайшей свалки мне удалось разглядеть мощную фигуру Баккера и силуэт приземистого, крепко сбитого капитана ван Вейка. Оба с отчаянием безумцев отбивались от наседавших на них людей.

Мгновение спустя ван Вейк вырвался из кольца окружавших его противников и, повернувшись, кинулся к тому месту, где в тени рулевой рубки стояли мы.

Сильно сомневаюсь, что капитан видел нас в полумраке. Похоже, его целью был трап, находившийся слева от нас. Трап охраняли двое констеблей, которых я опознал по шлемам и черным форменным плащам-накидкам. Увы, все их внимание было сосредоточено на корме, где происходила драка. Я понял: еще несколько секунд – и случится непоправимое. Ван Вейк добежит до трапа и, застав констеблей врасплох, прорвется на берег, где с легкостью затеряется в лабиринте припортовых улиц и переулков.

Не стану скрывать, что я, совсем недавно рвавшийся в бой и мысленно коривший Холмса за бездеятельность, вдруг понял, что не могу сдвинуться с места. Я видел, как на нас несется капитан с искаженным от ярости лицом, и вдруг меня охватил приступ дурноты – видимо, снова дало о себе знать снадобье, которым нас опоили.

А вот Холмс не растерялся. Пока я стоял с беспомощным видом, он сделал шаг вперед и отвел левую руку. Мой друг в тот момент больше всего напоминал сжатую пружину. Словно молния, мелькнул его кулак, в свете фонаря ярко сверкнули белые костяшки. Раздался глухой удар – кулак великого сыщика врезался в челюсть ван Вейка. Капитан рухнул на палубу, словно могучее дерево, срубленное одним мощным ударом топора.

Холмс повернулся ко мне. Его худое лицо исказилось от ярости и торжества.

– Думаю, Уотсон, что теперь я расплатился с капитаном ван Вейком по всем счетам.

Прежде чем я успел ответить, от группы дерущихся на корме отделилась грузная фигура в клетчатом пальто и быстрым шагом направилась в нашу сторону. По мере ее приближения я узнал идущего к нам человека. Это был инспектор Скотленд-Ярда Петерсон. За время нашей дружбы с Холмсом я успел свести знакомство с этим полицейским и был о нем весьма высокого мнения. Петерсон показал себя блестящим офицером, храбрым, толковым, всегда готовым к сотрудничеству и при этом великолепно знающим преступный мир Лондона.

– Превосходно, мистер Холмс, – воскликнул он, остановившись у бездыханного тела ван Вейка и окинув его довольным взглядом. – Отличный удар левой. Подобное я видел только на ринге в исполнении профессиональных боксеров[43]. Что ж, капитан благодаря вам повержен, и теперь перевес на нашей стороне. Команда у нас в руках. – Инспектор махнул рукой в сторону кормы.

Сопротивление было сломлено, и восстановилось некое подобие порядка. Теперь членов команды поодиночке конвоировали к трапу полицейские. Кто-то из служителей закона был одет в форму, а кто-то – в гражданское платье. Среди задержанных я узнал старшего помощника Баккера. Руки его были скованы за спиной. Из-за свежего синяка, расплывающегося под левым глазом, физиономия бородача показалась мне особенно отталкивающей.

По приказу инспектора Петерсона два констебля, охранявших сходни, подошли к распростертому ван Вейку, рывком подняли капитана на ноги и защелкнули у него на запястьях наручники. Когда его уводили, он бросил на нас взгляд, преисполненный такой лютой ненависти, что у меня кровь застыла в жилах. Подумать только, еще совсем недавно мы с Холмсом, одурманенные и связанные, лежали в каюте этого злодея и он мог сотворить с нами все, что ему заблагорассудится!

После того как команду «Фрисланда» препроводили на берег (матросов впоследствии освободили, поскольку они не имели никакого отношения к попытке похитить нас, предпринятой капитаном и старшим помощником), нам нечего было делать на судне. Инспектор Петерсон оставил на борту дежурных, а четверых пассажиров, которые, запершись в каютах, с ужасом вслушивались в шум драки, успокоил и отправил по домам.

Мы с Холмсом в сопровождении Петерсона отбыли в Скотленд-Ярд, где состоялась формальная процедура опознания ван Вейка и Баккера, после которой капитану и его помощнику были предъявлены обвинения.

III

– Ну а сейчас, любезный инспектор, вы наверняка хотите услышать более подробный рассказ о невероятных событиях прошлой ночи. Вам ведь явно недостаточно сделанного мной официального заявления? – осведомился Холмс.

На следующий вечер после схватки на «Фрисланде» мой друг пригласил Петерсона к нам в гости на Бейкер-стрит.

– Для начала я хотел бы остановиться на личности преступника, стоящего за попыткой похитить нас с Уотсоном.

– Мы и так уже знаем, кто это! – с жаром произнес полицейский. – Речь идет о ван Вейке, капитане парохода «Фрисланд», которому помогал его старший помощник Баккер.

– Ошибаетесь, инспектор. Вы назвали исполнителей. Преступный замысел выносил человек куда более могущественный и опасный. И вам с Уотсоном известно имя этого злого гения. Разве вы еще не догадались? Ну что ж, придется открыть карты. Я имею в виду профессора Мориарти.

– Мориарти? – хором воскликнули мы с инспектором.

– Позвольте, Холмс, – растерянно промолвил я, взглядом призывая на помощь Петерсона, потерявшего от изумления дар речи, – но ведь профессор Мориарти пал от вашей руки, сгинул в Рейхенбахском водопаде. Вы что, намекаете, будто он спасся неким чудесным образом?

– Нет, дружище. У него не было ни малейшего шанса на спасение. Никто, даже Мориарти, не смог бы выжить, низринувшись в ту бездну. Однако я вполне допускаю, что профессор, будучи гением зла, продолжает мне мстить с того света. Некогда он предупредил меня, что, если я его погублю, он уничтожит меня даже из могилы[44]. Наш разговор, между прочим, состоялся здесь, в этой самой гостиной. В ходе той беседы он сообщил мне, что стоит во главе преступного сообщества, масштабы которого я даже не представляю себе. В этом он ошибался. Благодаря моим изысканиям я тогда уже знал, что Мориарти контролирует международный преступный синдикат, ответственный, по самым скромным подсчетам, за сорок тяжких преступлений. Речь идет об убийствах, грабежах и махинациях.

Если не ошибаюсь, Уотсон, в беседе с вами я как-то сравнил Мориарти со злобным пауком. Полагаю, это удачное сравнение. Его организация представляла собой обширную сеть, покрывавшую немалую территорию. Когда, прибегнув к помощи инспектора Петерсона[45], мы начали громить эту шайку и арестовывать ее членов, нескольким преступникам удалось уйти. Среди них были ван Вейк и его подельник Баккер. Мориарти поручил им отомстить за него, если он сам не сумеет справиться со мной.

План был достаточно прост. Преступникам надлежало приступить к его осуществлению через несколько лет после поединка у Рейхенбахского водопада[46]. Мориарти решил, что с течением времени моя бдительность ослабнет и я решу, будто мне больше нечего опасаться. Однако профессор допустил два серьезных просчета.

Во-первых, в отличие от Мориарти, я не склонен недооценивать противника. Это был выдающийся ум. Да, я понимаю, что профессор обратил свой дар во зло, и это меня донельзя возмущает, но нисколько не мешает мне восхищаться мощью его интеллекта. Так что я был объективен и мог изучать Мориарти, как ученый исследует под микроскопом некий редкий и сложный организм. И вот я пришел к выводу, что мыслим мы схожим образом. Короче говоря, мне было под силу просчитать ход его мыслей и предсказать его действия и поступки.

Тогда я задался вопросом, что бы стал делать на месте профессора, если бы столкнулся с подобным мне противником и рисковал принять смерть от его рук. Ответ представлялся мне вполне очевидным: Мориарти должен был разработать план, способный и после его смерти погубить недруга.

Вторая ошибка профессора заключалась в том, что привести в действие свой замысел он поручил ван Вейку. Капитан – злодей, убийца и душегуб, и в этом отношении он являет собой вполне подходящую кандидатуру, но ему недостает воображения, которым в избытке обладают аферисты и мошенники. Когда вчера вечером он поведал нам об исчезновении мистера Пеннингтона, я практически сразу же заподозрил неладное.

– Неужели? – не в силах сдержаться, перебил я друга. – А мне его рассказ показался вполне правдоподобным. Что именно заставило вас усомниться?

– Поведение дочери пропавшего пассажира, мисс Пеннингтон. Опять же я попытался поставить себя на ее место. Судите сами: вы – юная леди, темной ночью в шторм вы садитесь на пароход вместе с отцом, который вдруг неожиданно пропадает. На ее месте я бы первым делом кинулся за помощью к пассажирам соседних кают. Вместо этого мисс Пеннингтон зачем-то побежала на палубу к старшему помощнику.

Я мог бы закрыть глаза на эту странность, если бы не прочел письмо, которое мне якобы отправила с капитаном мисс Пеннингтон. Нисколько не сомневаюсь, что оно действительно написано юной девушкой, однако ровный, аккуратный почерк совершенно не обнаруживает того волнения, в котором она должна пребывать в подобных обстоятельствах.

В письме она упомянула о неком деле, расследованием которого я занимался. Мол, она слышала о нем от отца. Я решил проверить обоснованность своих сомнений и поинтересовался у ван Вейка, знает ли он, о каком именно деле идет речь.

Вот тут-то капитан и выказал недостаток воображения и гибкости ума, подтвердив мои подозрения, что в конечном счете стоило негодяю свободы. Ему бы сказать, что он ничего не знает, и дело с концом. Но он так хотел заманить меня на судно, что допустил ошибку и упомянул о деле Блекмора.

Боюсь, из соображений конфиденциальности я не смогу вам поведать о сути этого дела, да она и не так важна. Достаточно сказать, что речь шла о попытке шантажа некоего весьма именитого лица. Шантажировал его некий Блекмор, действовавший по приказу Мориарти.

Я пошел на хитрость, и мне удалось добиться ареста Блекмора по совершенно другому обвинению – за сбыт краденого. Арестовал преступника инспектор Лестрейд из Скотленд-Ярда, вся слава досталась ему, а мне взамен позволили изъять интересующие меня бумаги из сейфа Блекмора.

Впоследствии ход судебного процесса над Блекмором бурно обсуждали газеты, но при этом так ни разу и не упомянули моей фамилии. Как, скажите, в таком случае ван Вейк узнал о том, что я имел отношение к тому делу? Ответ напрашивался сам собой: капитан являлся членом шайки Мориарти и потому знал подлинную подоплеку событий.

Так я пришел к выводу, что ни мистера, ни мисс Пеннингтон на самом деле не существует, а история о таинственном исчезновении пассажира всего лишь часть плана, придуманного Мориарти незадолго до гибели и призванного покончить со мной.

– И зная это, вы все равно согласились отправиться с ван Вейком на судно? – изумился инспектор Петерсон, потрясенный до глубины души. – Вы хотя бы понимали, что подвергаете смертельной опасности не только свою жизнь, но и жизнь доктора Уотсона?

– Понимал. И, смею вас заверить, решение отправиться на «Фрисланд» далось мне нелегко. – Повернувшись ко мне, Холмс продолжил: – Старина, за все годы нашей дружбы вы ни разу не отказали мне в помощи, сколь бы рискованным ни было дело. Если вы решили, что я вдруг в вас усомнился, примите мои самые искренние извинения и поверьте, что это не так. Я бы с радостью под тем или иным предлогом попросил вас остаться, но я знал, что вы непременно станете возражать и тем самым вызовете подозрения у ван Вейка. А мне представлялось крайне важным, чтобы капитан до самого конца пребывал в уверенности, будто я купился на его байку.

– Холмс, ну что вы! – воскликнул я, тронутый до глубины души. – Прошу вас, не извиняйтесь. Даже если бы я знал, чт́о нам угрожает, все равно отправился бы с вами.

– Спасибо, Уотсон. Именно этих слов я от вас и ждал. Я вам очень признателен. Как верно заметил Цицерон, adminiculum in amicissimo quoque dulcissimum est[47].

После недолгого молчания Холмс продолжил:

– Как вы помните, Уотсон, я попросил вас с капитаном обождать внизу, объяснив, что мне нужно оставить записку миссис Хадсон. Вместо этого я разбудил нашу почтенную хозяйку и передал ей записку, которую поручил доставить вам, инспектор Петерсон.

В записке я кратко описал положение, в коем оказался, и просил о немедленной помощи. В силу причин, о которых вы узнаете чуть позже, я не стал упоминать о профессоре Мориарти. В послании к вам, инспектор, я попросил прихватить с собой не меньше дюжины стражей порядка и известить о своем прибытии двумя гудками полицейского катера.

Я передал письмо миссис Хадсон, строго наказав дождаться момента, когда мы уедем, после чего немедленно взять экипаж и отвезти послание в Скотленд-Ярд, где вручить вам лично в руки.

Вместе с тем мне не улыбалось отправляться на «Фрисланд» безоружным, и потому я принял меры предосторожности. Я прекрасно понимал, что нет никакого толку брать с собой револьвер. Если я не ошибся и верно разгадал план ван Вейка, капитан не стал бы нас убивать в Лондоне, а дождался бы, когда «Фрисланд» выйдет в открытое море. Тогда бы голландец мог спокойно нас прикончить и выбросить трупы за борт.

Лишать нас жизни, пока судно стоит в порту, было небезопасно. Если бы мы оказали сопротивление, наши крики могли услышать пассажиры и не участвующие в заговоре члены команды. Кроме того, в порту от трупов избавиться куда сложнее. Даже если привязать к телу груз и бросить в воду, его может случайно подцепить якорем и вытащить на поверхность другое судно. В открытом море об этом можно не беспокоиться.

Ну а пока судно не вышло в море, капитану нужно было нас где-то держать, причем так, чтобы мы не поднимали шума. Решил он эту задачу просто: сперва опоил нас, а потом связал и запер у себя в каюте – там бы мы и лежали вплоть до отплытия.

Вполне естественно я ожидал, что, пока мы будем лежать без сознания, ван Вейк непременно обыщет нас и заберет револьвер, если я прихвачу с собой оружие. Это всё, конечно, были мои догадки.

Что случилось после того, как мы взошли на борт «Фрисланда», вы, любезный Уотсон, и сами прекрасно знаете. Поэтому прошу вас потерпеть, пока я кое-что разъясню инспектору Петерсону.

Желая укрепить капитана в уверенности, что меня убедил его рассказ о пропавшем пассажире, я согласился осмотреть каюту мистера Пеннингтона и там обнаружил, что ван Вейк допустил еще одну ошибку, когда готовил для нас ловушку. Насколько я понимаю, вы, Уотсон, не обратили внимания на оплошность преступника. В противном случае вы нашли бы способ предупредить меня об этом, например изогнув бровь.

– Должен признаться, я ничего особенного не заметил. Да, в каюте имелись следы борьбы. Да, багаж мистера Пеннингтона обыскали. И что? Я не понимаю, о чем вы говорите.

– О раковине, которая в буквальном смысле слова была залита кровью. При этом, заметьте, больше следов крови не наблюдалось нигде. Между тем при столь обильном кровотечении пол непременно был бы испачкан кровью, как и занавеска, якобы сорванная во время борьбы.

После того как мы не обнаружили в каюте мифическую мисс Пеннингтон, ван Вейк пригласил нас к себе, заверив, что приказал команде снова обыскать судно. Чтобы скрасить ожидание, капитан предложил пропустить с ним по стаканчику водки. Бутылку со стаканами он хранил в шкафчике.

Когда ван Вейк их вынул, я сразу обратил внимание, что он изо всех сил старается не перепутать стаканы и отставил в сторону один из них, из которого затем выпил сам. Увиденное натолкнуло на меня на мысль, что в стаканах, предназначенных нам, уже содержится некое дурманящее средство, скорее всего снотворное, вкус и запах которого капитан заглушил алкоголем.

Вы, Уотсон, решили выпить тост, предложенный голландцем, и я не в силах был вас остановить, не вызвав при этом подозрений. Что же касается меня, то я, как вы помните, отошел со своим стаканом в дальний угол каюты, где едва не упал. Я сделал это специально: притворившись, что изо всех сил пытаюсь устоять на ногах, я опорожнил стакан в плевательницу, стоявшую у письменного стола.

– Но Холмс! – воскликнул я. – Я четко помню, как вы вскоре после этого выпили водку.

– В том-то и штука, дружище, что я этого не делал, – искренне рассмеялся Холмс. – Я только притворился, что пью. Это старый и простой трюк, имеющийся в репертуаре у каждого фокусника. Некий предмет, скажем монету, помещают в шкатулку, откуда он чудесным образом исчезает. Разгадка заключается в том, что предмет на самом деле остается в руках фокусника. Я действовал схожим образом: сжимал стакан в руке, прикрывая его пальцами, и потому капитан не заметил, что он пуст. Затем я изобразил, что пью водку, и, судя по тому, что ни вы, ни ван Вейк ничего не заподозрили, проделал это весьма правдоподобно.

После того как снадобье подействовало и вы, Уотсон, провалились в сон, я подождал несколько секунд и, скопировав ваши симптомы, распростерся на полу возле вас. Когда ван Вейк увидел, что мы оба потеряли сознание, он позвал старшего помощника Баккера. Вдвоем они обыскали и связали нас. Вот тут мне и пригодилось искусство баритсу[48].

– Баритсу? – переспросил Петерсон. – Впервые о таком слышу.

– Это разновидность японской борьбы, которую мне некогда довелось изучать. Она мне очень помогла, когда мы сошлись в схватке с профессором Мориарти. Одно из ее преимуществ заключается в том, что она развивает мышцы туловища и плеч. Когда ван Вейк со своим подельником меня связывали, я напряг мускулы, а стоило им уйти – расслабил. Таким образом, путы обхватывали меня не очень плотно, и мне удалось добраться до скальпеля, который я припрятал за манжетой.

Я принялся перерезать веревку, стягивавшую мои запястья. Поверьте на слово, сделать это было очень не просто, но через десять минут я освободил руки. После этого мне не составило никакого труда освободиться от остальных пут.

Дальнейшее вам известно. Я привел в чувство и освободил вас, мой любезный Уотсон, и затем нам оставалось только сидеть и ждать сигнала – двух гудков, знаменующих прибытие почтенного инспектора и его коллег.

– Вы кое о чем забыли, Холмс, – заметил я.

– Да неужели? И о чем же, скажите на милость?

– Об отмычке, которой вы отперли каюту капитана. Откуда она у вас взялась?

– Неужели я вам не рассказал? Какой же я невнимательный! – беспечно промолвил Холмс. – Все очень просто. Когда у нас дома я прятал скальпель, то заодно прихватил маленький набор отмычек, закрепив его у левой лодыжки. Ходить с ним, признаться, было не очень удобно, и потому пришлось соврать, будто я потянул ногу.

Впрочем, как вы убедились сами, игра стоила свеч: ради нашего спасения можно было и потерпеть. Отмычки оказались совершенно необходимы.

Ну а теперь, инспектор Петерсон, я объясню вам и Уотсону, которого напрямую касается то, что вы сейчас услышите, почему я не упомянул о профессоре Мориарти в письме, переданном вам через миссис Хадсон. Сделал я это намеренно.

Мой добрый друг, вы, в отличие от инспектора, наверняка ничего не слышали об убийстве Хендрика ван ден Вонделя в Роттердаме в январе тысяча восемьсот девяностого года. Его зарезали в портовом районе, предположительно при попытке ограбления. Грабителей было двое, случайный прохожий видел, как они убегают с места преступления. К сожалению, свидетель не смог описать преступников, и негодяи так и не предстали перед судом.

Впрочем, дело не только в этом. Ходили мрачные слухи о том, что мотивы убийц ван ден Вонделя были куда серьезнее банального грабежа. Эти подозрения подтвердились несколько позже, когда голландские власти строго конфиденциально обратились за помощью к моему брату Майкрофту, имеющему, как вы знаете, связи в нашем правительстве[49].

У голландских властей были веские основания полагать, что за убийством стояла международная преступная организация и совершили его два голландских агента этой организации, личности которых установить так и не удалось.

Как оказалось, ван ден Вондель был офицером голландской полиции и занимался расследованием деятельности этого преступного синдиката, который снабжал поддельными документами скрывающихся от правосудия преступников и переправлял их с континента к нам, в Англию.

В числе таких беглецов был и шведский фальшивомонетчик Ларссон, и русский нигилист Борис Орлов, которого полицейские власти Российской империи объявили в розыск после взрыва на почтамте Санкт-Петербурга. Инспектор Петерсон и его коллеги из Скотленд-Ярда впоследствии арестовали большинство этих мерзавцев.

Преступников переправляли в Англию через Роттердам. И по всей вероятности, кое-какие портовые чиновники охотно закрывали на это глаза, получая за свою сговорчивость неплохую мзду. Увы, голландская полиция не знала ни имен мздоимцев, ни тех, кто щедро оплачивал их услуги.

Однако в свете событий предыдущей ночи на борту «Фрисланда» я считаю, у нас имеются все основания полагать, что ван Вейк и Баккер принимали прямое участие в переправке преступников и что именно эти двое по приказу Мориарти убили несчастного ван ден Вонделя.

Советую вам, инспектор Петерсон, тщательно обыскать капитанскую каюту. У вас есть все шансы отыскать среди бумаг достаточно улик, чтобы доказать вину ван Вейка и Баккера и выяснить фамилии их покровителей из числа портовых чинов.

В силу того что это дело затрагивает интересы нескольких государств, я счел за лучшее не упоминать профессора Мориарти, пока не переговорю с Майкрофтом. Я встретился с братом сегодня днем.

Итак, спешу вам сообщить, что правительство ее величества приняло решение передать ван Вейка и Баккера голландским властям. Суд над преступниками состоится в Голландии, и, думаю, в ходе судебных заседаний вскроется много новых подробностей деятельности преступного синдиката.

Инспектор Петерсон и его подчиненные все еще продолжают охоту за еще одним членом шайки, Луиджи Берторелли, принадлежащим также к сицилийской мафии. Пока он не пойман, все обстоятельства данного дела следует хранить в секрете.

Ввиду всех этих причин, Уотсон, вы не сможете опубликовать отчет о наших приключениях на борту парохода «Фрисланд». Мне очень жаль, старина, но решение Майкрофта окончательное и обжалованию не подлежит.

Невзирая на запрет, я не мог допустить, чтобы история эта была предана забвению, поскольку она великолепно иллюстрирует не только дедуктивные способности моего друга, но и его мужество перед лицом смертельной опасности. Кроме того, в ходе описанных выше событий я единственный раз в жизни лично столкнулся, пусть и косвенным образом, с профессором Мориарти, человеком, которого великий сыщик называл Наполеоном преступного мира[50] и который, насколько мне известно, так и остался непревзойденным гением зла.

Впрочем, должен признаться, есть и еще одна причина, подвигнувшая меня составить этот не подлежащий публикации отчет о событиях на «Фрисланде», который будет спрятан в папку с моими личными бумагами[51]. Я хотел таким образом принести извинения моему другу Шерлоку Холмсу за то, что, пусть и ненадолго, позволил себе усомниться в его беззаветной отваге.

Дело о наследстве Смита-Мортимера

I

Среди дел, которыми Шерлоку Холмсу пришлось заниматься в столь насыщенный событиями 1894 год, было расследование, связанное с наследством Смита-Мортимера. Однако, подобно запискам о трагическом происшествии с Аддлтоном, рассказ об этом деле не увидит свет, пока живы участники описываемых событий. Особенно я боюсь навредить миссис Мортимер и ее маленькому сыну, которые, хотелось бы верить, после всех жутких испытаний, выпавших на их долю, все-таки обрели счастье и покой. По крайней мере, я на это искренне надеюсь.

Мы с Холмсом впервые увидели миссис Мортимер сентябрьским утром 1894 года, когда она пришла к нам на Бейкер-стрит в сопровождении своего адвоката, мистера Ральфа Беркиншоу.

Перед нами предстала изящная темноволосая молодая женщина удивительной, изысканной красоты. На ее точеном лице застыло выражение крайнего беспокойства. Помню, когда нас представили друг другу и я пожал ее тонкую кисть, затянутую в черную перчатку, мной сразу овладело горячее сочувствие к ней, желание сделать хоть что-то, чтобы защитить ее от тревог и бед.

Похоже, такие же чувства испытывал и ее адвокат, высокий, уверенный в себе мужчина лет тридцати пяти с крупными чертами лица. Одет Ральф Беркиншоу был с иголочки, а внешностью напоминал скандинава. Льняные волосы и усы его были аккуратно подстрижены. Я сразу заметил, сколько внимания он уделяет своей клиентке, как трогательно заботится о ней. Адвокат сам подвел ее стулу, а когда начался разговор, постоянно кидал на нее обеспокоенные взгляды, явно опасаясь, как бы сказанное не причинило ей чрезмерных страданий.

Мистер Беркиншоу начал с извинений по поводу того, что они с клиенткой пришли без предварительной договоренности.

– Однако я искренне надеюсь, что вы нас поймете, – продолжил он. – Дело очень срочное, и на письма с объяснениями времени нет. Муж моей клиентки, мистер Юджин Мортимер, пропал вчера при странных обстоятельствах, и с тех пор его никто не видел. Миссис Мортимер, которая, вполне естественно, переживает за мужа, хочет, чтобы вы взялись за это дело и узнали, что с ним случилось.

– Вы поставили в известность полицию? – спросил Холмс.

– Да, разумеется. Сегодня рано утром миссис Мортимер приехала ко мне в контору на Стрэнде. И как только она сказала, что ее муж прошлой ночью не вернулся домой, мы сразу же отправились в Скотленд-Ярд и сообщили о случившемся инспектору Лестрейду. Насколько я понял, его коллега Грегсон[52] займется поисками в Лондоне, тогда как сам инспектор Лестрейд сегодня же отправится в Эссекс, чтобы выяснить, добрался ли туда вчера днем Юджин Мортимер.

– Эссекс? Что он собирался там делать?

– У меня была назначена с ним встреча в поместье Вудсайд-Грейндж, неподалеку от деревушки Бокстед. Мы намеревались обсудить будущее поместья, принадлежавшего его покойному дядюшке. Мистер Мортимер собирался приехать на поезде, отбывающем с вокзала на Ливерпуль-стрит в два десять. Когда он так и не появился, я решил, что причиной тому болезнь. Однако сегодня утром миссис Мортимер поведала мне, что ее муж вчера днем вышел в положенное время из дома в Хэмпстеде и отправился на вокзал. Я все верно сказал, мадам?

– Да, все так и было, – тихим голосом ответила леди. – Юджин вышел заранее и не мог опоздать на поезд. Он сказал мне, что вернется на поезде, прибывающем в шесть двадцать пять, после того как обсудит все дела с мистером Беркиншоу. Когда часы пробили восемь, а мужа все не было, я решила, что его что-то задержало. В десять вечера я уже всерьез обеспокоилась, подумав, уж не заболел ли он, не стряслась ли с ним какая-нибудь другая напасть. Увы, я ничего не могла поделать. Отправлять телеграмму в Эссекс было слишком поздно, не говоря уже о том, чтобы ехать туда самой. Домашнего адреса мистера Беркиншоу я не знала, так что визит к нему пришлось отложить до утра. Я сразу же отправилась в контору, чтобы справиться о моем муже, узнать, где он и не случилось ли с ним чего дурного.

При воспоминании о долгой одинокой ночи, проведенной в тревогах о пропавшем супруге, мужество отказало бедняжке, и она, тихонько всхлипнув и прижав к губам платочек, отвернула от нас свое прекрасное лицо.

Мистер Беркиншоу немедленно вскочил и протянул к несчастной руку:

– Прошу вас, миссис Мортимер, возвращайтесь домой к сыну. Кэб ждет у дверей, извозчик доставит вас в Хэмпстед. К чему вам оставаться здесь? Вы лишь измучитесь вконец.

– Хорошо, только… Вы возьметесь за дело, мистер Холмс? – спросила красавица, устремив заплаканные глаза на моего друга.

– Безусловно, – кивнул великий сыщик.

Обещание придало ей немного сил. Я услышал, как несчастная тихонько прошептала:

– Слава Богу!

Она поднялась, и мистер Беркиншоу, осторожно поддерживая даму под локоть, вывел ее из гостиной.

Мы ожидали возвращения адвоката. С одной стороны, я всем сердцем сострадал бедной миссис Мортимер, оказавшейся в столь незавидном положении, а с другой – мне не терпелось поскорее услышать подробный рассказ об обстоятельствах, сопутствовавших исчезновению мистера Мортимера. Судя по тому как вел себя Холмс, он был весьма озабочен этими обстоятельствами. Как только за посетителями закрылась дверь, он тут же направился к книжному шкафу и вытащил «Бредшо»[53].

– Занятно… – вполголоса промолвил он, будто бы разговаривая сам с собой. – Поезд, отбывающий с вокзала на Ливерпуль-стрит в два десять, почтовый. Идет он медленно, со всеми остановками, и прибывает в Бокстед в три пятьдесят пять. Насколько я понимаю, именно на этой станции мистеру Мортимеру и надо было выходить.

Тут в гостиную вернулся мистер Беркиншоу, и Холмс отложил справочник в сторону.

– Удивительно, – проговорил адвокат, – какая же все-таки миссис Мортимер мужественная особа! А она ведь так молода. Несмотря на ужасную беду, приключившуюся с ней, вызвалась поехать сюда со мной. И знаете ли вы, смею спросить, сколько сил придало ей ваше согласие взяться за расследование?

Однако время не терпит, господа, – продолжил он более деловым тоном, вытащив из кармана часы и глянув на циферблат. – Мы с вами профессионалы и люди занятые. Так что я как можно более кратко поведаю вам об обстоятельствах, при которых пропал мистер Мортимер, и, главное, объясню, зачем он отправился в Эссекс.

Как я уже упомянул, все дело в поместье его покойного дядюшки, мистера Франклина Мортимера, человека очень богатого и не состоявшего в браке. Он приобрел Вудсайд-Грейндж, когда отошел от дел, и жил там вплоть до своей смерти в мае этого года. По завещанию Франклина Мортимера его внушительное состояние следовало разделить поровну между двумя племянниками – Юджином Мортимером, сыном его брата, и Джонатаном Смитом, сыном его сестры, вышедшей замуж за Бартоломью Смита, фермера из Шропшира. Спешу пояснить, что после кончины моего отца, последовавшей три года назад, интересы покойного мистера Мортимера представляю я.

Поскольку оба племянника уже владели собственными домами – Джонатан Смит обосновался на семейной ферме в Шропшире, а Юджин Мортимер успел приобрести особняк в Хэмпстеде, – с их обоюдного согласия поместье Вудсайд-Грейндж решено было продать, а вырученную сумму разделить, как и состояние мистера Франклина.

Согласно условиям завещания, перед продажей, которая должна состояться через два дня, был составлен список всего наличествующего в поместье имущества, причем для оценки его мы пригласили экспертов аукционных домов «Кристи» и «Мэнсонз»[54].

Необходимые для совершения сделки документы надлежит подписать обоим наследникам, причем в присутствии друг друга. Именно по этой причине я попросил их обоих прибыть вчера днем в Вудсайд-Грейндж, чтобы проверить опись имущества и его оценочную стоимость, после чего, если ни у одной из сторон не возникнет никаких возражений, поставить подпись под документами.

Поскольку вчера утром я был занят с другими клиентами, то не смог назначить встречу с Мортимером и Смитом на более раннее время.

При этом я решил приехать в поместье чуть загодя, чтобы закончить работу с документами и окончательно обговорить приготовления к предстоящей продаже с экономкой и садовником покойного Франклина Мортимера – мистером и миссис Дикин, которые по-прежнему проживают в поместье и присматривают за ним.

Как я уже упоминал, Юджин Мортимер должен был приехать на поезде, отбывающем из Лондона в два десять.

– И прибывающем, если верить железнодорожному справочнику, на станцию Бокстед в три пятьдесят пять, – добавил великий сыщик.

– Совершенно верно, мистер Холмс. Это ближайшая к поместью станция, от нее до Вудсайд-Грейнджа всего четверть часа ходьбы. Поскольку поезда в Бокстеде останавливаются редко, на этой станции нельзя нанять извозчика или взять напрокат экипаж. Юджин Мортимер прекрасно об этом знал и был готов к тому, что до поместья придется идти пешком. Я ждал, что он появится минут в десять пятого.

Поскольку Шропшир находится слишком далеко от столицы и, оставаясь там, совершать формальности, связанные с вступлением в наследство, весьма неудобно, Джонатан Смит приехал в Лондон и остановился в гостинице. Он уедет после того, как все дела будут улажены.

В силу причин, которые я вскоре вам изложу, мистер Смит предпочел поехать в Эссекс на другом поезде, который отбывает с вокзала на Ливерпуль-стрит в двадцать минут третьего. Это скорый поезд, который проходит Бокстед без остановки и следует до города Фордэма, расположенного тремя милями дальше.

Лично я ехал именно до Фордэма, а оттуда добирался до поместья на двуколке, которую взял напрокат. Я предложил мистеру Смиту встретить его с поезда в Фордэме и отвезти в Вудсайд-Грейндж, но он отказался, сказав, что хочет немного прогуляться среди полей, поскольку погода стоит отменная, солнечная и сухая.

Места там действительно красивые, а от Фордэма до поместья около получаса ходьбы неспешным шагом.

Впрочем, мистер Смит ответил согласием на мое предложение подбросить его в двуколке обратно в Фордэм, когда мы покончим со всеми делами. Мы договорились, что отправимся в Лондон вместе на поезде, отходящем в шесть двенадцать.

А теперь я вам объясню, почему племянники ехали врозь, а не вместе. Дело в том, что они давно уже находятся в ссоре из-за давнего соперничества в любви, когда оба добивались расположения юной леди, с которой вы уже успели познакомиться.

– Вы говорите о супруге Юджина Мортимера? – уточнил Холмс.

– Именно о ней, – ответил Беркиншоу, кивнув светловолосой головой. – В девичестве мисс Констанс Хант. Она была единственной дочерью близкого друга покойного Франклина Мортимера. После того как несколько лет назад отец мисс Хант скончался, мистер Франклин стал ее опекуном. Так она и познакомилась с его племянниками.

Как вы с доктором Уотсоном имели случай убедиться, эта леди – само очарование. Вполне естественно, что и Смит, и Мортимер влюбились в нее. Однако ее выбор пал на последнего, и она приняла его предложение руки и сердца.

Сами понимаете, Смит ужасно ревновал, ревновал настолько, что в тот вечер, когда объявили о помолвке, не смог сдержаться и отвесил счастливому сопернику такой удар кулаком, что тот свалился с ног. С тех пор эти двое больше не виделись и дядюшку навещали в разное время. Из-за их взаимной антипатии мне даже пришлось принимать их у себя в конторе по отдельности.

Я вполне допускаю, мистер Холмс, что в ходе расследования вам придется свести знакомство с Джонатаном Смитом. Я никоим образом не хочу вас против него настраивать, однако, думаю, пообщавшись с ним, вы согласитесь со мной, что этот молодой человек горяч, вспыльчив и в запале способен на преступление.

Теперь перейду к событиям вчерашнего дня. Как уже говорилось, я рассчитывал, что Юджин Мортимер доберется до усадьбы в начале пятого, а минут через пять появится и Джонатан Смит.

Признаюсь честно, мистер Холмс, не могу сказать, что я с нетерпением ждал этой встречи. Двоюродным братьям предстояло встретиться впервые за шесть лет, минувших с той ссоры, и вполне понятно, что я бы предпочел провести процедуру сверки описей имущества и подписания документов с каждым из них по отдельности. Увы, условия завещания требовали присутствия обоих наследников.

Как показали последующие события, время было потрачено впустую. Мистер Смит прибыл вовремя, но его кузен так и не появился. Мы ждали около часа, предположив, что Юджин прибудет следующим поездом, но этого не случилось. С согласия Джонатана Смита я решил перенести встречу, и мы вместе с ним отбыли в Фордэм, где сели на поезд до Лондона.

Об исчезновении мистера Мортимера я узнал только сегодня утром, когда ко мне в контору приехала его взволнованная жена и принялась расспрашивать о нем.

Сейчас я могу высказать определенные опасения, от которых вынужден был воздержаться в ее присутствии. Речь идет о поведении Смита.

Когда Джонатан приехал в поместье, он явно был возбужден и чем-то взволнован, но я объяснил это нежеланием видеть двоюродного брата. Кроме того, он был несколько взъерошен.

В тот момент я не придал всему этому особого внимания. Однако после, узнав от миссис Мортимер об исчезновении ее мужа, я начал перебирать в памяти все эти мелочи и, коль скоро вы, мистер Холмс, согласились взяться за расследование, считаю себя обязанным сообщить о них вам. Искренне надеюсь, что они никоим образом не повлияют на ваши выводы.

– Вы полагаете, что мистер Смит может иметь отношение к исчезновению своего двоюродного брата? – отрывисто спросил Холмс.

Прямота моего друга ошеломила Беркиншоу.

– Подобные заключения должен делать не я, а вы и официальные представители закона. Однако поскольку я согласился представлять в данном деле миссис Мортимер, мне не следует забывать о ее интересах и интересах ее маленького сына. После исчезновения мужа ей больше было не к кому обратиться. Я уже сообщил инспектору Лестрейду о странностях в поведении Смита, и потому мне показалось естественным поставить о них в известность и вас.

Я собираюсь сегодня же отправиться в Бокстед на тот случай, если инспектору Лестрейду понадобится моя помощь. Я уже отправил телеграммку экономке миссис Дикин, предупредив ее о своем приезде. Осмелюсь поинтересоваться, вы тоже предпочтете приступить к расследованию в Эссексе, а не в Лондоне?

– В свете того, что вы нам рассказали, это было бы вполне логичным, – кивнул Холмс.

– В таком случае почему бы нам не поехать вместе? – вежливо осведомился адвокат. Он встал и протянул Холмсу руку для пожатия. – Предлагаю отправиться поездом, отбывающим в два десять с вокзала на Ливерпуль-стрит, тем самым, на котором вчера должен был ехать мистер Юджин Мортимер. Смотрите не опоздайте!

– Не сомневайтесь, мы с доктором Уотсоном непременно на него успеем, – заверил Холмс, провожая мистера Беркиншоу до дверей.

Вернувшись ко мне, друг выставил ладонь в предупреждающем жесте.

– Нет, Уотсон, – промолвил он, – ни слова о деле! Я отказываюсь его обсуждать, пока мы не выясним, удалось ли вчера Юджину Мортимеру добраться до Бокстеда. Пока этот вопрос остается открытым, все сказанное нами о происшествии будет не больше чем досужими домыслами. Даже инспектор Лестрейд понимает, сколь важен ответ на этот вопрос. Именно за ним он и отправился в Эссекс. А теперь, мой добрый друг, не могли бы вы передать мне бумаги, лежащие рядом с вами на столе? Продолжу разбираться с происшествием на соляных копях – дело тоже весьма занятное, но там хотя бы улик в избытке.

Больше мы о пропавшем наследнике не говорили. Даже когда сели в поезд с мистером Беркиншоу, Холмс дал адвокату понять, что предпочтет беседовать на отвлеченные темы. Так мы и развлекали друг друга разговорами, пока не приехали на маленькую сельскую станцию Бокстед.

Как только мы сошли с поезда, Холмс немедленно приступил к поискам дежурного. Единственный человек, которого удалось отыскать, был румяный мужчина средних лет с сочным местным выговором, совмещавший обязанности начальника станции, носильщика, продавца билетов и контролера.

На вопрос Холмса, не сходил ли с нашего поезда вчера один джентльмен, мужчина сразу же ответил:

– А как же. Помню. Сам ему билетик того-этого… компостировал. Билетик у него был того, в оба конца. С обратным, до Лондона. Вы уж второй, кто меня о нем спрашивает, ага. Сегодня приходил ко мне один джентльмен, в твидовом костюмчике, худой такой, а лицо что морда у хорька. Сказал, что из Скотленд-Ярда.

– Инспектор Лестрейд, – промолвил Холмс. Мой друг, услышав столь нелестное описание полицейского, едва смог скрыть улыбку.

– Не знаю, они не представились. А мне-то чего? Что ему сказал, то и вам скажу. Джентльмен, что сошел с поезда, двинул по дороге в сторону усадьбы. Я-то знаю, я смотрел за ним, пока он не скрылся вон за тем поворотом, где лесок. А потом его уже было не видать, пропал, стало быть, он за деревьями. Все, больше я ничего не знаю.

– Так, значит, – сделал вывод Холмс, поблагодарив дежурного, – Юджин Мортимер сошел с поезда живым и невредимым. Что ж, хотя бы это мы теперь знаем наверняка.

– Но после он пропал где-то по дороге до поместья, – с самым мрачным видом добавил Беркиншоу.

– Кстати, где оно?

– По левую руку от нас, вон за той березовой рощей. Как раз за ней, если верить станционному смотрителю, Юджин и скрылся. Если присмотреться, за верхушками деревьев можно разглядеть печные трубы, – пояснил адвокат, указывая пальцем в сторону леска, который уже начал желтеть, знаменуя наступление осени.

– В таком случае давайте пойдем тем же маршрутом, – предложил Холмс.

Дорога, извивавшаяся змеей меж высокого кустарника, была узкой – едва шире обычной тропинки, которые сплошь и рядом встречаются в сельской местности. Обочин у нее не имелось, лишь трава росла по краям.

Примерно через пять минут ходьбы мы добрались до рощи, где дорога резко сворачивала налево, в сторону поместья. Именно здесь Юджин Мортимер и пропал из виду.

И именно здесь, миновав поворот, мы увидели инспектора Лестрейда. Он стоял посреди дороги рядом с толстым краснолицым полицейским офицером в форме и руководил действиями десятка констеблей, которые медленно, словно егеря, вспугивающие дичь во время охоты на фазанов, двигались цепью вдоль тропы, внимательно осматривая кустарник.

У дороги стояло несколько экипажей, в том числе двуколка и небольшой фургон.

Лестрейд двинулся нам навстречу, чтобы поздороваться. Он с приветливой улыбкой пожал руку Беркиншоу, а нас с Холмсом поприветствовал куда более холодно.

– Даже не знаю, мистер Холмс, стоило ли вам сюда приезжать. Боюсь, вы только время зря потратили, – изрек он. – Впрочем, коли уже вы здесь, позвольте представить вам инспектора Дженкса из полицейского управления Эссекса. Сегодня утром я отправил ему телеграмму с просьбой встретить меня на станции Бокстед. Как только мы выяснили у дежурного, что вчера Юджин Мортимер сошел-таки с лондонского поезда, Дженкс отправил сержанта в Фордэм с наказом привести сюда побольше людей на поиски пропавшего джентльмена. Подкрепление прибыло всего десять минут назад, поэтому пока нам похвастать нечем. Осмелюсь добавить, – продолжил Лестрейд с самодовольной улыбкой, – что меня попросили возглавить расследование. Вам с доктором Уотсоном здесь делать особо нечего. Почему бы вам с мистером Беркиншоу не проследовать в поместье, где сейчас находится Джонатан Смит?

– Смит здесь? – потрясенно переспросил адвокат.

Улыбка Лестрейда сделалась еще шире.

– Нам в Скотленд-Ярде не зря жалованье платят. Мы привыкли действовать быстро. После того как вы заглянули ко мне сегодня утром, я по дороге на Ливерпуль-стрит заглянул в гостиницу к мистеру Смиту, чтобы сообщить ему об исчезновении двоюродного брата. Он заявил, что ничего об этом не знает, и настоял на том, чтобы поехать со мной в Бокстед.

– То есть он не арестован? – быстро спросил мой друг.

– Нет, мистер Холмс. Он просто оказывает помощь следствию. Впрочем, поскольку представляется совершенно очевидным, что Юджин Мортимер пропал где-то здесь, причем в тот самый момент, когда неподалеку находился Смит…

Лестрейду не дали закончить. Один из констеблей, двигавшийся вдоль дороги чуть впереди справа от нас, поднял руку и с настойчивостью в голосе крикнул:

– Сюда, инспектор! Смотрите!

Лестрейд быстрым шагом двинулся к полицейскому. Мы с Холмсом, инспектор Дженкс и Беркиншоу следовали за ним по пятам.

Констебль стоял у прохода в живой изгороди, за которой лежал луг. Подойдя поближе, мы сразу догадались, чт́о привлекло внимание констебля. Примерно ярдах в трех от прохода лежала шляпа-котелок.

– Молодчина! – воскликнул Лестрейд, хлопнув констебля по плечу.

Инспектор уже был готов кинуться вперед и подобрать шляпу, но Холмс, выставив руку, остановил его.

– Секундочку! – произнес он. – Мне кажется, для начала вам следует осмотреть кое-что другое.

– Что еще? – недовольно поморщился Лестрейд и с неохотой обернулся.

– Посмотрите вот туда. – Холмс показал рукой. – Обратите внимание: трава справа от прохода примята, словно там кто-то стоял. А рядом лежит окурок сигары, если не ошибаюсь, голландской. Такие сигары с обрезанными концами называют черутами.

– Вы уверены? – ахнул Беркиншоу.

– Абсолютно. Эти сигары тонкие, и потому их сложно спутать с другими. А почему это вас так потрясло?

– Я заметил за мистером Смитом привычку курить именно такие сигары, – исполненным муки голосом ответил адвокат.

– Да неужели? – воскликнул Лестрейд. – В таком случае этот окурок может стать важнейшей уликой. Странно, что констебль его не заметил.

Наклонившись, он подобрал окурок и сунул в конверт, который аккуратно положил в карман. Констебль, сначала удостоенный похвалы, а потом пристыженный, в смущении потупился.

– А теперь настал черед котелка, – промолвил Лестрейд, открыв калитку.

– Не сомневаюсь, что он принадлежит пропавшему наследнику, – прошептал мне на ухо Холмс.

Я искоса посмотрел на друга, пытаясь понять, в каком настроении он пребывает. Угадать оказалось не так уж и просто. Да, Холмс был возбужден и преисполнен охотничьего азарта, как это часто случалось с ним на начальном этапе практически каждого расследования. Однако сейчас к азарту примешивалось едва заметное изумление, а в глазах застыла насмешка, причину чего уразуметь я не мог. Быть может, он посмеивался над Лестрейдом, который пожурил за оплошность констебля, а сам не заметил ни окурка, ни примятой травы?

Впрочем, чем бы ни объяснялось подобное настроение моего друга, его версия о владельце котелка блестяще подтвердилась. В тот момент, когда мы догнали остальных, инспектор Лестрейд повернул шляпу, чтобы осмотреть внутренний обод, и тут же издал торжествующий крик.

– Глядите, джентльмены, – торжествовал он, – здесь метка: «Ю. М.». Думаю, вы согласитесь, что это инициалы Юджина Мортимера. Теперь зададимся вопросом: а где же владелец шляпы?

Холмс, практически не проявивший интереса к находке Лестрейда, сцепил за спиной руки и, низко опустив голову, прошагал вперед еще несколько ярдов. Видимо, мой друг шел по следу в траве, который мог заметить лишь он.

У зарослей кустарника он вдруг замер и несколько мгновений стоял недвижим. Затем, вытащив из кармана лупу, он внимательно осмотрел через нее один куст, после чего развернулся и направился к нам, по-прежнему стоящим подле Лестрейда.

– Инспектор, – промолвил мой друг, – если вы не сочтете за труд пройти несколько шагов вон в том направлении, то обнаружите в зарослях труп мужчины. Не сомневаюсь, мистер Беркиншоу его опознает и подтвердит, что это тело Юджина Мортимера. Судя по шнуру на шее, он был удавлен.

Впрочем, прежде чем вы броситесь туда, хотел бы также обратить ваше внимание на два еле заметных параллельных следа в траве. Именно они и привели меня к телу. Эти следы заставляют предположить, что убийца, кем бы он ни был, тащил труп жертвы за руки, а ноги волочились по земле. Следы оставили каблуки покойного. Однако отпечатков ботинок убийцы вы не найдете. К сожалению, земля слишком сухая.

Кстати, на кусте ежевики рядом с телом вы обнаружите пуговицу от пальто с несколькими коричневыми нитками.

Услышав о пуговице, Лестрейд и Дженкс многозначительно переглянулись, после чего вместе с Беркиншоу поспешили к зарослям кустарника, ступая осторожно, чтобы не нарушить следы на траве, указанные великим сыщиком.

– Вы идете, Холмс? – спросил я, когда увидел, что мой друг не двигается с места.

– Нет, Уотсон. Я уже нагляделся. Впрочем, я вас не держу. Если хотите, можете осмотреть тело. Вы врач и сможете сказать Лестрейду, когда приблизительно наступила смерть.

Труп молодого мужчины, которому едва перевалило за тридцать, лежал в мелкой пересохшей канаве и был практически полностью скрыт густыми зарослями ежевики. Тело покоилось на боку, и потому я почти не разглядел черт лица покойного. На виду оставалась лишь щека, синевато-багровая от прилившей крови, да задняя часть шеи, с глубоко впившимся в кожу шнуром.

Судя по степени трупного окоченения[55], смерть наступила по меньшей мере двадцать часов назад. Я сообщил об этом инспектору Лестрейду, который, когда я подошел к нему, снимал с веточки ежевики повисшую на ней небольшую коричневую пуговицу.

– Вы опознали его? – спросил я Беркиншоу, хотя по мрачному выражению лиц инспекторов и адвоката уже догадался, что тело принадлежит пропавшему Юджину Мортимеру.

– К сожалению, да, – ответил юрист. – Ужас, доктор Уотсон, просто какой-то кошмар. Ума не приложу, как сказать об этом вдове. Она будет безутешна.

– А улики наводят на мысль, что убийство совершил двоюродный брат ее мужа. Это известие тоже не обрадует бедняжку, – добавил Лестрейд.

– Не тор́опитесь ли вы с выводами, инспектор? – резко вскинулся адвокат.

– Думаю, нет, мистер Беркиншоу. Судите сами. Во-первых, окурок. Вы сказали, что Смит курит такие сигары. Вам нужен мотив преступления? Пожалуйста! Ревность. Это очень сильное чувство. Мне представляется очевидным, что Смит давно уже ненавидел двоюродного брата, женившегося на девушке, от которой сам Смит был без ума. А тут еще эта пуговица с коричневыми нитками. Мистер Беркиншоу, вы вчера виделись со Смитом. Какая на нем была верхняя одежда?

– Легкое коричневое твидовое пальто, – уныло ответил адвокат.

– Не сомневаюсь, когда вы осмотрите пальто, то увидите, что одна из пуговиц отсутствует, – раздался знакомый голос.

За разговором мы не заметили, как к нам неслышно подошел Холмс, и теперь, обернувшись, обнаружили его прямо за собой.

– А была ли у Смита возможность убить двоюродного брата? – с улыбкой осведомился он у Лестрейда. – Вы об этом забыли упомянуть.

– Я как раз собирался к этому перейти, – ответил Лестрейд, – Я уже все прикинул. Поезд Смита прибыл в Фордэм без четверти четыре. До усадьбы полчаса ходьбы по полям. Однако, прибавив ходу, Смит вполне мог подкараулить Юджина Мортимера, когда тот шел со станции Бокстед. Несколько минут у него ушло на то, чтобы убить двоюродного брата и припрятать тело в канаве. Сделав дело, он поспешил в усадьбу. Вот почему он был взволнован и взъерошен, когда там появился.

В свете только что выявленных мной улик я предлагаю допросить Смита. Если пуговица действительно от его пальто, у меня не будет другого выхода, кроме как арестовать этого субъекта.

Инспектор Дженкс, я оставляю вас здесь. Организуйте отправку тела в морг. Также я хочу, чтобы вы отправили в поместье двуколку вместе с одним из ваших констеблей. Не исключено, что нам потребуется отконвоировать Смита в тюрьму. Остальным присутствующим, если у них есть такое желание, я предлагаю проследовать в поместье. Посмотрим, чт́о подозреваемый скажет в свою защиту.

II

Большое величественное поместье Вудсайд-Грейндж располагалось неподалеку, несколько в стороне от тропы. К усадьбе вела длинная подъездная дорога для экипажей.

Шагая по ней, мы миновали указатель на тропинку, ведущую в Фордэм. Она брала начало всего в пяти минутах ходьбы от прохода в живой изгороди, возле которого произошло убийство. Этот факт Лестрейд отметил не без удовольствия.

– Вот вам и еще одно доказательство того, что у Смита имелось время перехватить Мортимера по дороге в усадьбу и совершить преступление, – объявил он.

Холмс ничего не ответил инспектору. Мы как раз приблизились к усадьбе и с интересом ее разглядывали. Особенно ухоженными выглядели газоны и обсаженные кустарником аллеи перед главным входом.

После того как Беркиншоу подергал шнур звонка, нам открыла полная седая женщина в черном, впустившая нас в просторную переднюю залу. Адвокат представил нам эту почтенную особу, которая оказалась, как легко догадаться, миссис Дикин, экономкой покойного Франклина Мортимера.

Когда у домоправительницы спросили, где сейчас находится мистер Смит, она быстро ответила:

– В гостиной, – и повернулась было, видимо намереваясь нас туда отвести, но ее остановил Лестрейд.

– Одну секундочку, миссис Дикин, – промолвил он. – Скажите, когда мистер Смит приехал, он был в пальто?

– Да, сэр.

– Где оно?

– Я его повесила вон туда, сэр.

– Мне бы хотелось его осмотреть.

– Разумеется, сэр.

Экономка удалилась в дальний угол залы к большой вешалке и вернулась со светло-коричневым твидовым пальто, которое протянула инспектору. Беркиншоу знаком показал, что она может быть свободна, и миссис Дикин удалилась, напоследок окинув нас обеспокоенным взглядом.

Лестрейд с жадностью кинулся осматривать пальто. Вскоре он издал торжествующее восклицание, показав на манжету правого рукава, где отсутствовала пуговица.

– Ну вот и все, джентльмены! – с довольным видом провозгласил он. – Думаю, доказательств вины Смита более чем достаточно. Остальные пуговицы на пальто в точности такие же, как та, что я нашел возле тела.

Перекинув пальто через согнутую в локте руку, он понесся впереди нас в гостиную.

Гостиная потрясала пышностью. Она была великолепно обставлена. Однако мое внимание привлекли не картины на стенах, не серебро и не фарфор, а высокий мужчина, беспокойно меривший залу шагами и дымящий сигарой. Как только мы вошли, он вынул черуту изо рта и раздавил в пепельнице.

Телосложения Джонатан Смит был самого крепкого, а рост его, на мой взгляд, превышал шесть футов. Покрытое густым загаром лицо свидетельствовало, что он много времени проводит на открытом воздухе. Его отличала несколько грубоватая мужская красота. Когда Смит повернулся к Лестрейду, его глаза горели от нетерпения. Я понял, что злить этого здоровяка опасно: запросто может не сдержаться и напасть.

– Ну что, инспектор, – резко произнес Смит, будто бы больше никого не замечая, – надеюсь, ваше расследование закончено и с меня сняты все подозрения в том, что я причастен к исчезновению Юджина? Не понимаю, как вообще такая нелепость могла прийти вам в голову!

– Расследование и в самом деле закончено, – с мрачным видом ответил Лестрейд. – Только что в поле недалеко от усадьбы мы обнаружили тело вашего кузена.

– Так, значит, Юджин мертв? – отшатнувшись, воскликнул Смит. – Что произошло? Несчастный случай?

– Нет, мистер Смит. Его удавили. И у меня есть серьезные основания полагать, что вы причастны к его смерти. Властью, данной мне, я предъявляю вам обвинение в убийстве мистера Юджина Мортимера и предупреждаю, что все сказанное вами может быть использовано против вас, – с торжественным видом произнес инспектор.

Не успел Лестрейд закончить, как Холмс кинул на меня выразительный взгляд и кивнул в сторону двери. Когда мы тихонько выскользнули из гостиной, мой друг быстрым шагом пересек переднюю залу и двинулся по коридору, который вел в заднюю часть здания.

– Дружище, вы куда? – спросил я.

– Хочу отыскать миссис Дикин и задать ей пару вопросов, – ответил он.

– Вопросов? Но зачем? Ведь расследование закончено. Лестрейд арестовал Смита, и, на мой взгляд, правильно сделал. Все улики указывают на то, что Мортимер убит двоюродным братом.

– Я с вами согласен, Уотсон. Смит в отчаянном положении. Однако я всегда неукоснительно следую одному принципу: относиться ко всем уликам со здоровой долей скепсиса, особенно когда улики косвенные, как в данном случае[56]. Подход к анализу улик крайне важен. Они словно кусочки цветного стекла в детском калейдоскопе: тряхни его, и картинка изменится до неузнаваемости. А вот, должно быть, и комната экономки. Там кто-то разговаривает.

Холмс остановился и постучал в дверь. Женский голос предложил нам войти. Переступив порог, мы оказались в маленькой, уютно обставленной комнатке. Миссис Дикин сидела за столом в компании высокого бородача, которого представила нам как своего мужа.

Холмс сразу же приступил к делу, попросив миссис Дикин в мельчайших подробностях рассказать о том, что вчера происходило в Вудсайд-Грейндже, начиная с приезда мистера Беркиншоу.

С ее слов мы узнали, что адвокат прикатил примерно в половине третьего во взятой напрокат двуколке. С собой он привез целый саквояж документов на поместье Франклина Мортимера. Поскольку Беркиншоу изъявил желание спокойно поработать с бумагами и попросил его не беспокоить, экономка проводила его в кабинет покойного хозяина. Мистера Юджина ждали в десять минут пятого. Вскоре вслед за ним должен был прибыть его двоюродный брат.

– Кто впустил в дом мистера Смита? – спросил Холмс.

– Мистер Беркиншоу. Он сказал, что сам откроет и мистеру Джонатану, и мистеру Юджину.

– А вы где были?

– В малой кладовой, сэр. Поскольку все имущество собираются продавать, мистер Беркиншоу попросил меня почистить столовое серебро и разложить его по коробкам.

– И где находится кладовая?

– В боковой части дома.

– Рядом с кухней?

– Нет, сэр, в самом конце коридора, – ответила миссис Дикин, изумленная столь обильным потоком вопросов.

– А вы тем временем, мистер Дикин, стригли газон перед домом? – спросил Холмс, поворачиваясь к мужу экономки.

– Да, сэр. – Бородач удивленно воззрился на моего друга. – Мистер Беркиншоу отправил меня привести в порядок сад. На торги съедется много народу, поэтому поместье должно выглядеть как можно лучше.

– Газоны, мистер Дикин, теперь просто загляденье. Я сразу обратил на них внимание, когда подходил к усадьбе. Я полагаю, вы видели, как приехал мистер Смит?

– Да, сэр.

– И его впустил в дом мистер Беркиншоу?

– Все так. Адвокат лично открыл ему парадную дверь.

– Между приездом мистера Беркиншоу и его отъездом с мистером Смитом кто-нибудь выходил из дому?

– Нет, сэр.

– Вы в этом уверены?

– Да, сэр. Я весь день проработал в саду перед домом и могу поклясться, что из усадьбы никто не выходил. Окно кабинета глядит на сад, и я видел, что мистер Беркиншоу сидит за столом и работает с бумагами.

– Вы точно его видели? – резко спросил Холмс.

– Ну да, сэр, а что? С газона кабинет хорошо просматривается. Я ясно видел черный сюртук мистера Беркиншоу, сидящего за столом, и его светловолосую голову, склоненную над бумагами. Он не вставал. А потом, когда приехал мистер Смит, они перешли в гостиную. Я видел, как они там сидели и ждали мистера Юджина. Но тот так и не появился, сэр. – Немного помявшись, садовник переглянулся с женой и наконец выпалил: – Скажите, сэр, а мистера Юджина уже нашли? Мы с женой сильно за него переживаем. Мы очень хорошо знаем обоих джентльменов, ведь они часто навещали нашего покойного хозяина.

– Боюсь, мистер Юджин Мортимер мертв, – с мрачным видом промолвил Холмс. – А мистер Смит арестован по обвинению в его убийстве.

Миссис Дикин вскрикнула от неожиданности, будто бы не желая верить услышанному, и, прикрыв лицо руками, горько заплакала.

Мистер Дикин сдержался. Выражение его лица было каменным, но в глазах стояли слезы.

– Я не верю, что мистер Джонатан убийца, – с непоколебимой уверенностью тихо промолвил он. – Да, мистер Холмс, он горяч и вспыльчив, но никогда бы не пошел на такое злодейство. Я знаю, они с мистером Юджином поссорились из-за девушки и мистер Джонатан ударил своего двоюродного брата. Но чтобы убить его?! Никогда, сэр! Мистер Джонатан все так же горячо и преданно любит мисс Констанс. Он никогда не причинит ей горя и не лишит ее сына отца. – С этими словами садовник, приобняв жену за плечи, подвел ее к креслу.

Холмс тихонько коснулся моей руки, и мы неслышно вышли, оставив супругов наедине с их горем.

– И куда мы теперь? – спросил я, едва поспевая за великим сыщиком, который быстрой походкой двинулся по коридору.

– В кабинет. Он где-то в передней части дома. Дикин сказал, что видел мистера Беркиншоу в окно.

Добравшись до передней залы, Холмс распахнул одну из дверей. Она вела в квадратную, залитую солнцем комнату, которая была меньше гостиной и не столь пышно обставлена. Возле высокого раздвижного окна, выходящего на газон и подъездную дорогу, стоял простой письменный стол красного дерева. Рядом мы увидели вращающееся кресло, какие можно встретить во многих конторах. Вдоль стен выстроились книжные полки, у камина стояли два обитых красных бархатом кресла. В комнате было достаточно просторно, чтобы использовать ее в качестве курительной, где так приятно провести время в мужской компании за бокалом бренди.

Некоторое время Холмс стоял на пороге, внимательно рассматривая комнату и ее обстановку. Затем он быстро подошел к столу и осмотрел его, уделив особое внимание лежащему на нем бювару с промокательной бумагой, верхний лист которого он изучил под лупой. Покончив с осмотром стола, сыщик оглядел вращающееся кресло. Особенно его заинтересовала спинка.

Потом мой друг направился к камину. Взяв в руки латунную кочергу, прислоненную к решетке, он и ее изучил под лупой, после чего занялся подголовными валиками кресел – поднял каждый и быстро, но тщательно оглядел.

Покончив с последним валиком, Холмс, похоже, остался доволен результатами, между тем как я был озадачен донельзя.

– Увиденного мне вполне достаточно, – сказал мой друг. – Теперь я запру комнату, а ключи оставлю миссис Дикин, строго наказав ей ничего здесь до завтра не трогать.

– До завтра, Холмс? Вы что, снова сюда собрались? Но зачем? Вина Смита не вызывает сомнений. Кроме того, у мистера Беркиншоу алиби.

– Дружище, я не хочу портить вам удовольствие, а потому позвольте мне сейчас воздержаться от объяснений, – едва заметно усмехнулся Холмс. – Обещаю, в свое время вы всё узнаете. Тряхнем калейдоскоп и посмотрим, какая получится картинка. Лестрейду и всем остальным – пока ни слова!

Предупреждение великого сыщика оказалось излишним. Вернувшись в гостиную, мы обнаружили, что инспектор уже отбыл вместе со Смитом, которому предстояло ждать суда в тюрьме Фордэма. Из приехавших в усадьбу остался один только Беркиншоу.

Вскоре мы с Холмсом и адвокат отправились в Лондон. Всю обратную дорогу разговор крутился вокруг жуткого преступления, совершенного Смитом, и того, что теперь станется с бедной миссис Мортимер и ее маленьким сыном. Беркиншоу самым искренним образом переживал за них.

Больше в тот день Холмс не заговаривал о своих планах, поэтому я и дальше продолжал ломать голову над его фразой о калейдоскопе, гадая, что за новые улики ему удалось обнаружить.

III

Все утро Холмс отсутствовал. Я предположил, что он отбыл куда-то по делам, связанным с расследованием убийства Мортимера. Но это предположение так и осталось догадкой, ибо по возвращении мой друг отказался ответить на вопрос, где он был. Не стал он объяснять и зачем берет с собой в Эссекс небольшой саквояж.

Как и накануне, мы сели на почтовый поезд, отбывавший с вокзала на Ливерпуль-стрит в два десять, и вышли на станции Бокстед.

Когда мы спустились с платформы, Холмс вдруг произнес:

– Знаете что, Уотсон, вы ступайте вперед, а я задержусь. Мне нужно кое-что проверить. Не волнуйтесь, я вас скоро догоню.

Решив, что мой друг захотел снова переговорить со станционным смотрителем, я отправился в поместье один. Шел я той же самой дорогой, что вела мимо прохода в живой изгороди, возле которого Джонатан Смит поджидал своего двоюродного брата, намереваясь его удавить и спрятать труп в канаве.

Стоял прекрасный сентябрьский денек. Воздух был свеж и чист, солнце заливало янтарным светом поля и рощу, уже окрасившуюся в цвета осени. Увы, я не мог смотреть на эту чудную картину без грусти – все думал о несчастной Констанс Мортимер и ее сыне, оставшемся сиротой.

У парадного входа в усадьбу Вудсайд-Грейндж я увидел садовника Дикина, который вновь трудился над газоном перед домом. На дорожке стояли двуколка и четырехколесный экипаж, наводившие на мысль, что в поместье кто-то есть. Признаться, увиденное меня сильно удивило. Я не знал, что за дело заставило нас с Холмсом вернуться в Бокстед, но при этом пребывал в уверенности, что дело это, в чем бы оно ни заключалось, касается лишь нас двоих. Когда дверь распахнулась и на пороге предстал мой друг, я удивился еще больше.

– Холмс! – воскликнул я. – Вы же остались на станции! Как, во имя всего святого, вам удалось меня обогнать?

– Пусть пока это будет моим маленьким секретом, Уотсон. Сейчас у нас имеются дела поважнее. Сделайте одолжение, ступайте в гостиную. Там уже ждут инспектор Лестрейд и мистер Беркиншоу. Сегодня утром я отправил им обоим телеграммы, попросив прибыть в Фордэм на поезде, выходящем из Лондона в два двадцать. Совсем недавно они добрались до поместья. По моей просьбе с ними сюда также явился инспектор Дженкс. Я присоединюсь к вам, как только закончу все приготовления, – это не займет у меня больше нескольких минут. И прошу вас, друг мой, не задавайте мне вопросов.

С этими словами он буквально силой втащил меня в дом.

Как оказалось, оба инспектора и мистер Беркиншоу также ровным счетом ничего не знали о планах Холмса. Когда я вошел в гостиную, они вскочили и принялись расспрашивать меня о том, что задумал мой друг. Я попытался уверить, что мне известно не больше, чем им, как вдруг в комнату заглянул великий сыщик и предложил нам немного прогуляться по саду.

Изрядно озадаченные, мы вышли из дома и, спустившись с крыльца, оказались перед газоном, после чего медленно двинулись по траве к кустам рододендрона, причем Холмс все это время пел дифирамбы красотам сада.

– Слушайте, мистер Холмс, – раздраженно перебил его Лестрейд, – чего ради я тащился сюда из Лондона? Разглядывать кусты и гулять по травке? В телеграмме вы упомянули какие-то новые улики. Мы с инспектором Дженксом желаем знать, о чем идет речь.

– Какие еще улики? – вскинулся Беркиншоу, не дав Холмсу ответить. – В телеграмме, что я получил от вас, ничего такого не было!

Холмс благодушно улыбнулся.

– Что ж, господа, – промолвил он, – коль скоро вы считаете нашу прогулку пустой тратой времени, быть может, вернемся в дом? Все улики – там.

Повернувшись на каблуках, он быстрым шагом направился обратно к дому. Мы обменялись ошеломленными взглядами и поспешили за ним. Всего через несколько ярдов мой друг внезапно остановился и, выбросив вперед руку, театральным жестом указал на одно из окон Вудсайд-Грейнджа.

– Бог мой! – вскричал он. – Кто это? Быть не может!

Некоторое время мы, остолбеневшие, молча взирали на окно кабинета, не в силах произнести ни слова. Наконец тишину разорвали крики изумления. Зрелище было поразительным: за окном сидел одетый в черный сюртук Ральф Беркиншоу и, склонив светловолосую голову над столом, что-то писал.

Вид двойника произвел на адвоката удивительный эффект. Издав крик, в котором удивительным образом смешались ужас и ярость, Беркиншоу будто безумный кинулся к дому. Все произошло так быстро, что мы настигли его только у двери кабинета, которую он безуспешно пытался открыть, отчаянно дергая за ручку.

– Отойдите, мистер Беркиншоу, – ледяным тоном промолвил мой друг, извлекая из кармана ключ. – Игра окончена. Не составите ли вы нам компанию в кабинете? Или мне лучше попросить инспектора Дженкса надеть на вас наручники и отправить дожидаться нас в кэбе? Выбор за вами. Предпочитаете пойти с нами? – Холмс отпер замок и распахнул дверь. – Что ж, в таком случае сядьте вон на тот стул. И не дай вам Бог раскрыть рот, пока я не закончу.

Потрясенный до глубины души, адвокат подчинился, а Холмс встал у стола лицом к креслу, в котором, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, сидела кукла.

Туловище было изготовлено из валика, снятого с кресла и засунутого в черный сюртук. Между рейками спинки кресла закрепили латунную кочергу, некогда стоявшую у камина. Она поддерживала светлый парик, надетый на нее под таким углом, что со стороны он напоминал человеческую голову, склонившуюся над столом. Набитый бумагой правый рукав сюртука лежал на столе, прикрывая основание метронома, но не стержень маятника, деловито покачивавшийся из стороны в сторону. Со стороны его легко можно принять за перьевую ручку.

– Обман, джентльмены, просто обман зрения, но согласитесь, как все ловко продумано! – провозгласил Холмс. – Всякий, кто взглянул бы из сада на окно кабинета, без колебаний решил бы, что здесь за столом сидит Беркиншоу и работает с бумагами. Именно это и произошло с садовником Дикином, которого адвокат попросил привести в порядок газон перед домом. Тем самым преступник обеспечил себе алиби, поскольку Дикин под присягой был готов показать, что в момент убийства Юджина Мортимера Беркиншоу находился в доме и что-то писал, сидя за столом в кабинете.

Если вы внимательно осмотрите метроном, вам станет ясно, каким образом создается иллюзия движущейся перьевой ручки. Как видите, верхняя часть корпуса механизма снята, и, таким образом, стержень маятника ничто не заслоняет. Стержень я обклеил черной бумагой, а сверху прикрепил шарик из сургуча, чтобы он еще больше стал похож на ручку, после чего отрегулировал положение грузика, чтобы маятник раскачивался с нужной скоростью[57]. Если метроном завести до предела, он будет работать по меньшей мере час, так что в распоряжении Беркиншоу имелось более чем достаточно времени для убийства. Вы что-то хотите сказать, Лестрейд? Судя по выражению вашего лица, мое объяснение не до конца вас убедило.

– Откровенно говоря, мистер Холмс, мне не совсем понятно, что именно натолкнуло вас на разгадку этой хитрости.

– Ну разумеется, улики, – пожал плечами великий сыщик. – А что еще, по-вашему? Надо сказать, что я заподозрил мистера Беркиншоу еще до поездки в Эссекс, – но об этом чуть позже. В силу имевшихся у меня подозрений я решил внимательно осмотреть кабинет и обнаружил в нем несколько малозаметных, но при этом критически важных улик.

Во-первых, я отыскал на двух центральных рейках спинки кресла свежие царапины, как будто между ними что-то вставляли. Поскольку схожие царапины имелись на латунной кочерге, представлялось вполне естественным, что именно ее вставляли в спинку кресла. Спрашивается, зачем?

Это мне стало понятным, когда я осмотрел валики кресел у камина и обнаружил на одном из них несколько светлых волосков, прилипших к бархату. Самое занятное заключалось в том, что волосы остались на краю валика, а не на середине, куда люди обычно кладут голову. Так у меня начала вырисовываться картина происшедшего: поставленный вертикально валик, светлая шевелюра и кочерга, всунутая между реек спинки кресла.

Помимо всего этого я заметил одну странность, связанную с лежащими на столе листами промокательной бумаги. Если вы, джентльмены, не сочтете за труд осмотреть их, то заметите эту странность и сами.

– Но они чистые! Никаких следов! – возразил Лестрейд, склонившись над столом.

– Именно! – воскликнул Холмс. – А между тем Беркиншоу проработал за этим столом как минимум полтора часа, и все это время он писал. Неужели он умудрился не поставить ни одной кляксы?

Впрочем, Лестрейд, вы ошиблись, сказав, что на промокательной бумаге нет никаких следов. Взгляните на верхний лист. Если вы присмотритесь, то увидите на нем маленькие круглые вмятины.

Отпечатков четыре, и они образуют квадрат около пяти дюймов в поперечнике. Эти следы наводят на мысль, что на бумаге достаточно долго стоял некий довольно тяжелый предмет на четырех маленьких ножках.

Это явно не книга. Более того, ничто в этой комнате не напоминает такой предмет. Отсюда следует, что мистер Беркиншоу привез его с собой, практически наверняка в саквояже с бумагами.

Должен признаться, я догадался обо всем далеко не сразу. Главное, я не мог понять, как преступнику удалось сымитировать движение ручки. Сообразил только вчера, поздним вечером, после того как провел несколько часов в раздумьях. На меня снизошло нечто вроде озарения. Наверное, то же самое случилось с Ньютоном, увидевшим, как с дерева падает яблоко. Ну конечно же, злоумышленник воспользовался метрономом!

Стоило мне это уразуметь, как разрозненные улики соединились и перед моим мысленным взором предстала картина преступления. Мистер Беркиншоу смастерил подобие манекена – вроде того, что сейчас перед вами, и пустил в ход метроном, чтобы создать иллюзию движущейся ручки. Все это, естественно, было проделано, пока Дикин, стригший газон, стоял спиной к окну. Задача несложная, и мистер Беркиншоу справился с ней достаточно быстро. Лично у меня на все ушло меньше двух минут…

После этого преступник завел метроном и выскользнул из дома через черный ход. Миссис Дикин его не заметила, поскольку он велел ей чистить столовое серебро в кладовой.

От черного хода тропинка ведет к тому месту, где дорога резко сворачивает налево возле березовой рощи. По этой тропе можно попасть в усадьбу куда быстрее, чем по дороге. Доктор Уотсон вам это подтвердит. Сегодня я вышел со станции позже него, однако, воспользовавшись тропинкой, все равно первым добрался до Вудсайд-Грейнджа. Я все верно сказал, дружище?

– Все так и было. Я еще понять не мог, как вам удалось меня опередить. Если идти по дороге, то до усадьбы не меньше четверти часа ходьбы, – сообщил я.

– Если быть точным – тринадцать с половиной минут. Я сам вчера засекал время. Однако, если срезать путь и пойти тропой, ведущей к черному ходу, то можно достичь усадьбы всего за шесть минут. Таким образом, у нас есть все основания полагать, что именно этой тропой и воспользовался Беркиншоу в среду. Он спрятался у калитки незадолго до того, как без пяти четыре в Бокстед должен был приехать Юджин Мортимер, и стал ждать.

От станции до калитки – три минуты. Таким образом, без двух минут четыре убийца кинулся на свою жертву, удавил ее, после чего оттащил труп в поле, где спрятал среди кустов. Допустим, на все это у преступника ушло пять минут. Еще шесть минут он потратил на обратную дорогу до усадьбы. Таким образом, примерно в двенадцать минут пятого убийца уже вернулся в кабинет. За оставшееся время он разобрал манекен, спрятал парик с метрономом в саквояж, надел сюртук и отправился к двери встречать мистера Джонатана Смита, который в пятнадцать минут пятого пришел из Фордэма.

Ну и конечно, после убийства Беркиншоу не забыл оставить на траве котелок Юджина Мортимера, чтобы привлечь внимание к тому месту, где спрятал тело. Позаботился он и о других уликах, которые однозначно указывали на вину мистера Смита. На самом деле, на меня они произвели обратный эффект и лишь укрепили в моих подозрениях.

– Не понимаю почему, – пожал плечами Лестрейд. – Вы, мистер Холмс, обычно придаете уликам огромное значение. Все присутствовавшие видели лежавший на земле окурок и пуговицу с пальто мистера Смита, зацепившуюся за куст, что рос неподалеку от тела. Что вам тут не понравилось?

– Вы совершенно правы, инспектор, – изогнул брови Холмс. – Окурок сигары и пуговица от пальто! Смею заметить, вы упустили из виду, что окурок далеко не первой свежести. Табак был старым и обесцветившимся. Более того, конец окурка оказался смят, словно его вдавили в пепельницу. Если бы окурок растоптали ботинком или же просто бросили догорать в траву, он бы выглядел совсем иначе.

Теперь несколько слов о пуговице. Удосужься вы рассмотреть ее внимательно, обязательно заметили бы, что оставшиеся в ней ниточки перерезаны, а не разорваны, как случилось бы, если бы Смит продирался через кустарник.

Таким образом, я пришел к выводу, что эти улики подбросил Беркиншоу. Только он мог добыть окурок сигары, выкуренной Джонатаном Смитом, и срезать пуговицу с его пальто. Мистер Смит несколько раз заходил в контору к Беркиншоу обсудить дела, связанные с наследством покойного дядюшки. Нет никаких сомнений, что во время одной такой встречи Смит выкурил сигару и затушил окурок в пепельнице, стоявшей на столе адвоката. Я также убежден, что в какой-то момент Беркиншоу под благовидным предлогом вышел из кабинета и срезал пуговицу с пальто Смита, висевшего в передней.

Поначалу Беркиншоу слушал Холмса молча. Адвокат, понурившись, сидел в кресле, и его бледное лицо было все так же бело от ужаса, как и в тот первый миг, когда он увидел в окне кабинета своего двойника. Однако постепенно Беркиншоу взял себя в руки, а к тому моменту, когда мой друг практически закончил, уже полностью овладел собой.

Вскочив, адвокат направился к нам. На его лице сияла торжествующая улыбка.

– Э-э, нет, мистер Холмс, так не пойдет! Я решительно протестую, – громким голосом объявил он, – Я внимательно вас выслушал и хочу сказать, что все ваши обвинения лишь мешанина догадок и домыслов. «Нет никаких сомнений»! «Я убежден»! Это не доказательства, сэр. Я юрист, так что позвольте дать вам один совет. Чтобы убедить присяжных в моей вине, вам понадобятся доказательства посерьезнее.

– У вас и так все было на лице написано, – возразил Лестрейд, явно уязвленный наглостью преступника.

– Вам не понравилось выражение моего лица, инспектор? Этот аргумент вы тоже собираетесь пустить в ход в суде? Да мой адвокат в два счета объяснит вам, что я просто был потрясен, увидев в окне собственного двойника. Что же касается всех остальных доводов, то их можно так же легко опровергнуть. Столь же легко, как низринуть этот дурацкий манекен, который соорудил мистер Холмс.

Беркиншоу быстрым шагом подошел к вращающемуся креслу и нанес резкий удар. Парик полетел на пол, опрокинулся валик.

– Кончено с этим! Довольно! – вскричал адвокат. – Хватит с меня вашего вздора, мистер Холмс. Это не доказательства, а нелепица. Сплошные косвенные улики. Где ваши свидетели? Где они, я спрашиваю? Да и скажите уж заодно, зачем мне понадобилось убивать Юджина Мортимера?

Адвокат занес было руку, чтобы смахнуть метроном, продолжавший мерно отстукивать ритм на столе, но Холмс проворно схватил преступника за руку.

– О свидетелях не беспокойтесь, мистер Беркиншоу. Они у меня есть, – твердым голосом объявил великий сыщик. – Их двое. Оба добропорядочные, честные граждане. Сегодня утром я отправился в вашу контору на Стрэнде и провел небольшое расследование.

В соседнем здании располагается музыкальный магазин. Хозяин готов под присягой показать, что за день до убийства, во вторник утром, некий светловолосый джентльмен приобрел у него метроном. Описание внешности покупателя совпадает с вашей.

На этом я не остановился и продолжил свои изыскания. По соседству, на Кинг-стрит, я обнаружил магазинчик «Все для театра». Расспросив приказчика, я выяснил, что тем же утром во вторник господин все той же наружности купил светлый парик.

В тех двух магазинах я и сам приобрел метроном с париком. Не стоило совершать покупки так близко от своей конторы, мистер Беркиншоу. Тем самым вы допустили роковую ошибку. Вам следовало отправиться за реквизитом для своей эффектной постановки куда-нибудь подальше.

Откуда взялся шнур, которым вы задушили мистера Мортимера, я пока не выяснил. Быть может, полиции повезет больше. Впрочем, я не исключаю, что шнур вы не покупали, а он у вас уже был.

Вы спрашивали о мотиве преступления? Хочу посоветовать инспектору Лестрейду потребовать проверки счетов покойного Франклина Мортимера. Полагаю, что ревизия выявит растрату. Ага, я так и думал! – тихо добавил мой друг, когда Беркиншоу, издав вопль отчаяния, высвободил руку, которую сжимал Холмс, и бросился к двери.

– За ним, Дженкс! – крикнул Лестрейд, кинувшись вслед за преступником.

Когда мы с Холмсом нагнали их в зале, полицейские уже настигли Беркиншоу и Лестрейд как раз защелкивал на запястьях убийцы наручники.

Больше адвокат не пытался оказать сопротивления и даже не посмотрел на нас. Понурого Беркиншоу вывели из дома и усадили в стоявший у крыльца экипаж.

– Холмс, – обратился я к другу, когда за полицейскими закрылась дверь, – а почему вы заподозрили, что Беркиншоу мухлюет со счетами? Или вы просто палили наугад?

– Мой добрый друг, – ответил великий сыщик, – пальба наугад очень опасна. Я никогда не позволяю себе подобной ошибки. Необходимо всегда иметь перед глазами цель. Мистер Беркиншоу оказался у меня на мушке, когда явился к нам на Бейкер-стрит.

– Что заставило вас заподозрить неладное?

– Его внешний вид.

– Что с ним было не так?

– Буквально все: сюртук, сорочка, часы… Я сразу задумался, как он смог все это себе позволить: заказать костюм на Сэвил-Роу, а сорочку – на Джермин-стрит[58], приобрести превосходные золотые часы, которые обошлись ему не меньше чем в двадцать пять гиней. Одним словом, сразу было видно, что Беркиншоу живет на широкую ногу, что и заронило мне в душу первые семена сомнения в его искренности.

И вот сегодня утром, отправившись на Стрэнд, я, помимо прочего, заглянул к адвокату, работающему по соседству с конторой Беркиншоу. От кого услышишь больше всего сплетен о человеке? От его конкурента! Так вот, я узнал, что Беркиншоу холостяк, живет на фешенебельной Итон-сквер. Более того, на пару с другим счастливчиком владеет скаковой лошадью, которую держит в конюшне в Ньюмаркете. Одним словом, ведет жизнь джентльмена со средствами, и весьма солидными средствами.

Кроме того, знаки внимания, которые адвокат оказывал миссис Мортимер, выдавали, что он имеет на нее виды. Должен признаться, я настроен скептически и потому не могу с уверенностью утверждать, что именно двигало мистером Беркиншоу.

Вполне вероятно, что его привлекала одна лишь красота Констанс. Но я не могу исключить, что он действовал из корыстных побуждений. Муж мертв, Джонатан Смит оканчивает жизнь в петле, приговоренный к смерти за убийство, и Констанс становится единственной наследницей всего состояния покойного Франклина Мортимера.

Ко всему прочему, если бы Беркиншоу удалось на ней жениться, он бы не только получил доступ к богатству, но и сумел бы скрыть растрату доверенных ему средств.

– Бедная миссис Мортимер! Что же с ней теперь будет? – принялся я рассуждать вслух.

– Я знаю, чт́о у вас на уме, Уотсон, – снисходительно улыбнулся Холмс. – Вы неисправимый романтик и потому надеетесь, что вдова выйдет замуж за преданного ей Джонатана Смита и вся история обретет счастливый конец под звон свадебных колоколов. Боюсь, жизнь редко преподносит столь приятные сюрпризы. Ну а сейчас, друг мой, если мы поторопимся, то еще успеем на поезд до Лондона. Он отправляется в пять сорок пять. Лично я сочту окончание этого дела счастливым, если мы не опоздаем домой к ужину.

Холмс оказался прав вдвойне. Я действительно надеялся, что миссис Мортимер свяжет свою судьбу с Джонатаном Смитом, но, как и предсказывал мой друг, судьба распорядилась иначе. Констанс не вышла замуж за кузена своего покойного мужа. Примерно через год я наткнулся в «Таймс» на объявление о ее помолвке с неким Клементом Уиндтропом, о котором ровным счетом ничего не знал. Надеюсь, она и ее маленький сын обрели счастье, которого заслуживают после обрушившейся на них чудовищной трагедии. Чтобы не омрачать их жизнь, я воздержусь от публикации отчета о данном деле[59].

Афера барона Мопертюи

I

– Что вы знаете об алмазах, Уотсон? – спросил вдруг меня Холмс.

Дело происходило в конце марта 1887 года. Стоял холодный ветреный день. Вот уже несколько часов Холмс, погруженный в апатию, молча сидел в кресле у камина. Мой друг не первую неделю пребывал в состоянии крайнего нервного истощения, и потому я очень за него переживал, хотя и не показывал виду.

В последнее время великий сыщик часто и подолгу где-то пропадал, порой исчезая на несколько дней, из чего я заключил, что он занят каким-то важным и очень сложным расследованием, в подробности которого не хочет меня посвящать. Однако я оказался совершенно не готов к откровениям, последовавшим за вопросом, который мне задал друг.

– Практически ничего, – ответил я, отложив в сторону «Морнинг пост».

Следующий вопрос оказался для меня полнейшей неожиданностью:

– В таком случае, полагаю, имя барон Мопертюи вам ничего не говорит?

– В первый раз слышу. Это ваш клиент?

Холмс издал короткий горький смешок:

– Наоборот, дружище. Это самый ловкий из европейских аферистов, с какими мне когда-либо доводилось иметь дело. Быть может, вы помните, как в феврале, где-то шесть недель тому назад, ко мне собирался заглянуть посетитель, пожелавший остаться неизвестным? Поскольку речь должна была пойти о деле строго конфиденциальном, я попросил вас оставить меня наедине с визитером, которого я ожидал.

– Да, отправляясь в клуб, я видел, как он вылезает из кэба. Если не ошибаюсь, это был высокий джентльмен средних лет в золотом пенсне и пальто с каракулевым воротником? Мне показалось, что он похож на иностранца.

Холмс снова рассмеялся, на этот раз весело:

– Браво, Уотсон! Я смотрю, вы стали куда наблюдательнее. Джентльмен, которого вы видели, министр финансов Франции месье Анри Рожиссар. Он приезжал в Англию для ведения тайных переговоров с чиновниками нашего казначейства. Они обсуждали ситуацию, вызывающую серьезное беспокойство в финансовых и политических кругах Европы. Не получив необходимых доказательств, наше правительство ничем не смогло помочь месье Рожиссару. Все сообщенные им факты были приняты к сведению, и только. Ему посоветовали обратиться за консультацией ко мне.

История, которую он мне поведал, оказалась весьма занятной. Министр финансов рассказал мне о Нидерландско-Суматрской компании, учрежденной год назад неким бароном Мопертюи. Барон утверждает, что будто бы открыл способ изготовления синтетических алмазов, которые не отличишь от натуральных.

– Разве такое возможно, Холмс?

– Полностью исключить вероятность подобного открытия нельзя. Семь лет назад шотландский химик Джеймс Хэнней выступил с аналогичным заявлением. Он поместил смесь парафина, костной муки и лития в стальную трубу, после чего подверг ее сильному нагреву. В трех экспериментах ему удалось получить кристаллы, которые независимые эксперты признали алмазами[60].

Вполне допускаю, что успешные эксперименты Хэннея подтолкнули барона к созданию собственной лаборатории неподалеку от Гааги. Барон в целом повторил методику Хэннея, лишь с одной поправкой. Он добавил к смеси некий компонент, который якобы можно добыть только на Суматре и потому приходится специально оттуда экспортировать, тратя на это немалые деньги. Потому, собственно, его компания и называется Нидерландско-Суматрской.

Мопертюи уверяет, будто синтезирует у себя в лаборатории отнюдь не микроскопические алмазы – после огранки и шлифовки из них получатся брильянты массой примерно в полкарата. Более того, он заявляет, что, получив средства на расширение лаборатории и отработку технологии синтеза, сможет производить алмазы еще б́ольших размеров. Он как раз и учредил свою компанию для привлечения средств частных инвесторов. Минимальный взнос составляет пятьсот фунтов на наши деньги.

Каждый акционер компании получает синтетический неограненный алмаз вместе с обещанием еще одного камня, б́ольших размеров, после усовершенствования технологии синтеза.

– И что, это действительно алмазы?

– Ну конечно, Уотсон. В том-то вся и хитрость. Подлинность алмазов подтвердит любой эксперт. Насколько мне известно, благодаря этим камням барон привлек капиталы свыше шести сотен акционеров из трех разных стран: Германии, Италии и Франции, получив в общей сложности свыше трехсот тысяч фунтов стерлингов. Согласитесь, сумма весьма внушительная.

Как видите, Мопертюи решил сыграть сразу на двух человеческих слабостях – жадности и сознании собственной исключительности.

Акционерное общество – закрытое. Никакой рекламы. Если вы захотите стать акционером, вам понадобится рекомендация. Барон постоянно колесит по разным странам. Он останавливается в лучших отелях и проводит личное собеседование с каждым потенциальным инвестором. Причем это собеседование успешно проходят далеко не все.

Принятый в число акционеров получает в дар алмаз, а после его приглашают на экскурсию в лабораторию, где якобы синтезируют драгоценные камни. Насколько я понял из бесед с людьми, побывавшими на подобной экскурсии, лаборатория производит сильное впечатление. Своими восторженными впечатлениями акционеры делятся с друзьями, которые, как вы понимаете, также являются людьми состоятельными. В итоге барон никогда не испытывает недостатка в богачах, горящих желанием вложить деньги в его компанию. Из их числа он выбирает наиболее жадных и легковерных. Такие реже всего задают вопросы и подвергают сомнению его методы ведения дел.

Кроме того, оказавшиеся в числе первых инвесторов ежемесячно получают бюллетень об успехах компании в усовершенствовании синтеза алмазов. Через год в качестве доказательства им достается камень покрупнее. Таким образом, у них нет оснований жаловаться и подозревать барона в мошенничестве[61].

– Секундочку, Холмс! – перебил я. – Если барон – мошенник, значит, его компания на самом деле никаких искусственных алмазов не производит?

– Ну разумеется. Я думал, вы это уже поняли. В том-то и заключается суть обмана.

– В таком случае где он берет алмазы, которые раздает своим акционерам? Вы же сказали, что камни настоящие.

– Браво, Уотсон! Вопрос вполне логичный. А ответ простой. Они краденые. За последние несколько недель я не один раз ездил на континент, желая разобраться, откуда Мопертюи берет алмазы. Поверьте, это было очень нелегко. Барон мастерски заметает следы.

Однако после долгого и весьма утомительного расследования мне удалось выяснить, что три года назад по городам Европы прокатилась серия краж, жертвами которых стали ювелиры и торговцы драгоценными камнями. В результате было похищено внушительное количество необработанных алмазов.

Затем волна аналогичных краж, в которых принимал участие профессиональный взломщик сейфов, двинулась на восток, на Российскую империю.

Вам может показаться странным, но в то время газеты практически не уделили данным преступлениям внимания, а после того как кражи прекратились, о них достаточно быстро позабыли.

Выждав несколько лет, барон Мопертюи основал свою компанию. И кто бы в Кельне или, скажем, Милане вспомнил бы о кражах, случившихся три года назад в Варшаве или Петербурге? Акционеры барона знать ни о чем не знают.

Таким образом, коммерческое предприятие не стоило Мопертюи ни гроша. Деньги, полученные от продажи акций, он кладет на счет в швейцарском банке. Проценты по вкладу покрывают текущие расходы на гостиницы, лабораторию и прочее. Кроме того, ему нужно платить помощникам – двум так называемым специалистам, которые якобы занимаются производством алмазов, и профессиональному взломщику, кравшему драгоценные камни.

В итоге предприятие не просто самоокупается – его капитал растет с появлением каждого нового инвестора. Согласитесь, Уотсон, схема в высшей степени оригинальная. Можно сколько угодно порицать человека, нарушившего закон, но как не восхищаться остротой его ума, если он и в самом деле того заслуживает?

Мопертюи – настоящий финансовый гений, и если бы он уважал закон, то вполне мог бы стать новым Рокфеллером или Ротшильдом.

– Вы лично знакомы с бароном?

– Я столкнулся с ним лишь однажды, на приеме в Париже. Как и следовало ожидать, этот жулик крайне обаятелен, блестяще говорит по-английски и легко втирается в доверие. Утверждает, что принадлежит к одной из младших линий Габсбургов. Я сверился с «Готским альманахом»[62], но не нашел там фамилии Мопертюи и потому подозреваю, что происхождения он куда более скромного. Впрочем, на самом деле не так уж и важно, родовит он или нет. Важно то, что вскоре он приедет в Лондон. Именно поэтому меня и навестил месье Рожиссар.

Три месяца назад барон развернул бурную деятельность во Франции – сперва в Париже, а потом в Лионе. Именно там Мопертюи и его коммерческое предприятие привлекли внимание владельца машиностроительной фирмы, некого месье Шаламона. Его представили барону в качестве потенциального инвестора, однако Мопертюи отверг кандидатуру промышленника.

В ходе своих изысканий на континенте я съездил в Лион и поговорил с месье Шаламоном. Он считает, что его не сделали акционером, потому что он задавал барону слишком много технических вопросов о синтезе алмазов, которым, будучи по образованию инженером, вполне естественно, искренне заинтересовался.

Шаламон заподозрил неладное, ну а кроме того, он был уязвлен: получать отказы никому не нравится. Одним словом, наш фабрикант начал тайно наводить справки о Нидерландско-Суматрской компании. Ему повезло. У него нашлось несколько влиятельных друзей.

Если вы бросите в пруд камень, волны разойдутся по всей поверхности. Здесь случилось то же самое. Слухи о нечистом на руку бароне дошли до министра финансов Франции месье Рожиссара. Тот попытался что-то осторожно разузнать в негласном порядке. И то, что ему удалось выяснить, вызвало у министра серьезное беспокойство.

В одной только Франции Мопертюи удалось вовлечь в свою аферу свыше ста человек. Все это люди весьма уважаемые и состоятельные: дворяне, богатые коммерсанты, даже банкиры. Некоторые из них рекомендовали своих клиентов на роль инвесторов.

Месье Рожиссар оказался перед дилеммой, представлявшейся ему неразрешимой. Судите сами: с одной стороны, разговоры о нечистоплотности барона не более чем слухи и сплетни. Жалоб на него ни от кого не поступало. Акционеры Мопертюи всем довольны. Если месье Рожиссар даст добро на проведение официального расследования, оно может закончиться громким скандалом. Что, если барон чист перед законом? Мопертюи богат, знаменит, у него полно связей в высшем свете.

С другой стороны, если барон – мошенник, месье Рожиссар не может позволить ему и дальше водить за нос добропорядочных французов. Что делать? На тайное расследование уйдет много месяцев, а барон, как я уже упомянул, намерен перебраться в Англию.

Хорошенько все обдумав, месье Рожиссар решил отправиться в Лондон и поведать о своих подозрениях чиновникам нашего казначейства, чтобы предупредить их о приезде барона и просить помощи в организации следственной группы, которая выяснит, виновен барон или нет.

Данной проблемой поручили заняться моему брату Майкрофту, с которым вы некогда свели знакомство в ходе одного нашего расследования[63]. Именно он и порекомендовал месье Рожиссару обратиться ко мне.

Теперь мы подходим к самой сути, и сейчас, Уотсон, я объясню, зачем мне понадобилось все это вам рассказывать. Ожидается, что барон прибудет в Лондон через четыре дня. Мы думаем, что он станет действовать по старой схеме, а значит, проведет в Англии три-четыре месяца, прежде чем двинется дальше.

У нас есть все основания полагать, что следующим злачным пастбищем он изберет Соединенные Штаты Америки. Майкрофт уверен: собрав урожай с тамошних тучных нив, барон исчезнет – скроется в одной из южноамериканских стран, где всплывет под новой фамилией и выправит себе чистые документы.

Мопертюи очень умен и прекрасно понимает, что обманывать людей до бесконечности нельзя: рано или поздно правда выйдет наружу. Таким образом, нам представляется крайне важным схватить его и предать суду, прежде чем он заляжет на дно. У меня есть план, как разоблачить мошенника, но для его осуществления мне понадобится ваша помощь.

– Я к вашим услугам и с радостью сделаю все, что в моих силах, – с готовностью промолвил я.

– Я договорился с Майкрофтом о встрече в шесть часов в его клубе[64]. Мне бы хотелось, чтобы на ней присутствовали и вы. У Майкрофта будет рекомендательное письмо, присланное с дипломатической почтой месье Рожиссаром. Его написал некий маркиз де Сен-Шамон, один из главных инвесторов Мопертюи. В ходе поездки во Францию мне с огромным трудом удалось убедить маркиза, что он пал жертвой мошенника. Он был вне себя и сразу же выразил готовность помочь нам разоблачить обманщика. В своем письме маркиз рекомендует барону в качестве потенциального инвестора своего знакомого, богатого англичанина, сэра Уильяма Мэннерс-Хоупа. Вам, Уотсон, и отведена роль сэра Уильяма.

– Мне?! – вскричал я, потрясенный до глубины души.

– Да, мой добрый друг. На самом деле все очень просто. Я бы и сам сыграл сэра Уильяма, но мы виделись с бароном в Париже, он знает меня в лицо. Человек он очень проницательный, так что в данном случае грим мне не поможет.

По приезде в Лондон барон остановится в отеле «Космополитен»[65]. Он уже заказал себе там номер люкс. Вы напишете ему послание на почтовой бумаге с «вашим» родовым гербом и адресом «вашего» особняка. Попросите о встрече и приложите рекомендательное письмо маркиза де Сен-Шамона. Я договорился, чтобы для вас напечатали почтовую бумагу, а ответ барона перехватят, так что с этим сложностей не предвидится. В назначенное время вы явитесь в отель «Космополитен», и вас отведут в люкс к барону.

– А что, если он спросит о маркизе?

– О маркизе он действительно спросит, можете не сомневаться. Барон всегда подробно обо всем выспрашивает потенциальных инвесторов, но как бы между делом и весьма любезно. Однако вам нечего опасаться. Я хорошенько подготовлю вас к встрече, расскажу и о маркизе, и о генеалогическом древе сэра Уильяма, роль которого вам предстоит сыграть.

Я практически уверен, что барон согласится сделать вас инвестором. Гарантия тому – рекомендация маркиза. Как и все выскочки, Мопертюи питает слабость к аристократам. Вы выдадите ему вексель на пятьсот фунтов, а он вам – сертификат, удостоверяющий, что вы теперь являетесь акционером Нидерландско-Суматрской компании. Кроме того, вы получите от него алмаз, который якобы недавно синтезирован в его лаборатории под Гаагой.

Этот момент, друг мой, очень важен. В результате проведенного расследования мне стало известно, что барон предпочитает не оставлять ворованные алмазы в сейфе отеля, а вместо этого хранит их у себя в номере, в комнате, смежной с той, где он беседует с потенциальным инвестором. Мне нужно знать, где именно он их держит. Позвольте сейчас воздержаться от объяснений, зачем мне это необходимо. Скажу только, что эти сведения крайне важны для успешного воплощения моего плана.

– Холмс, вы требуете от меня слишком много! – возразил я. – Если барон выйдет в соседнюю комнату и закроет за собой дверь, как мне узнать, где он прячет ворованные камни?

– Не буду спорить, дело действительно сложное, но вполне осуществимое. Можно судить об этом по косвенным признакам, например, по тому, сколько времени барон будет отсутствовать. Быть может, вы услышите звук выдвигаемого ящика или же щелчок ключа в замочной скважине. Когда Мопертюи вернется, присмотритесь к нему повнимательней. Не исключено, вы заметите у него на брюках ворсинки от ковра. Это будет означать, что ему пришлось опуститься на колени. Вполне допускаю, что рукав у него окажется в пыли. Значит, он лазал в некое труднодоступное место, в котором не прибрала горничная.

– А если у меня ничего не получится? – спросил я.

– Не получится – и ладно. Ничего не поделаешь, – пожал плечами великий сыщик. – Значит, мне придется искать алмазы самому. Не исключено, что поиски займут много времени, и потому я хотел их избежать. Догадаться, где барон прячет камни, достаточно сложно. Это не сейф – Мопертюи путешествует без сейфа. Причем он считает загадочный тайник совершенно надежным местом. Он не скрывает своего богатства и потому легко может привлечь к себе внимание воров. Ну а сейчас, дружище, – закончил Холмс, – пора садиться в кэб и ехать на встречу с Майкрофтом. Он очень пунктуален и ждет того же от других.

Майкрофт Холмс ждал нас в комнате для гостей – единственном месте в клубе «Диоген», где разрешалось разговаривать. Полный и грузный, в отличие от младшего брата, он двигался неторопливо, даже сонно, что составляло резкий контраст с энергией, которую излучал мой друг. Лишь самый пристальный взгляд цепких, внимательных глаз способен был уловить фамильное сходство между этими двумя людьми.

Именно таким взглядом впился в меня Майкрофт, когда мы с Шерлоком переступили порог комнаты, хотя его рукопожатие было достаточно радушным.

– Значит, доктор Уотсон согласился на роль сэра Уильяма, – промолвил он, опускаясь в кресло. – Пожалуй, тут я соглашусь с тобой, дорогой Шерлок. Ты принял мудрое решение. Осмелюсь заметить, доктор, вы производите впечатление человека доверчивого, даже простодушного, что прекрасно согласуется с образом богача, готового доверить свои деньги мошеннику. Впрочем, к делу.

Вот рекомендательное письмо маркиза де Сен-Шамона. Оно поступило в Министерство иностранных дел сегодня утром. Это вексель на сумму пятьсот фунтов – не хватает только подписи сэра Уильяма. Счет на это имя уже открыт в кенсингтонском отделении банка Сильвестра[66].

Кроме того, мы ввели в курс дела инспектора Грегсона, рассказав только то, что ему положено знать. Думаю, не нужно объяснять, что он будет бессилен, если нам не удастся добыть доказательств, серьезных и неопровержимых доказательств, которые можно предъявить суду. Запомните: это крайне важно!

Барон Мопертюи – опаснейший международный преступник, и его непременно надо разоблачить. Если мы не сумеем вывести мошенника на чистую воду, рано или поздно разразится ужасный финансовый скандал, который будет иметь и серьезные политические последствия не только для нашей страны, но и для Европы. Я не знаю, как вы добудете доказательства, но понимаю, что сделать это весьма непросто.

– Я хорошенько все обдумал… – начал Холмс, но брат остановил его, выставив вперед руку:

– Мой дорогой мальчик, я предпочитаю пребывать в неведении относительно твоих планов. Прошу тебя хорошенько запомнить: у барона много влиятельных высокопоставленных друзей. Если ты собираешься нарушить закон, в случае неудачи мне будет сложно тебя защитить. Я говорю сейчас очень серьезно и хочу, чтобы ты это хорошо понял. Я не желаю, чтобы ты оказался за решеткой.

С этими словами он поднялся, пожал нам руки, после чего снова смерил меня тем внимательным оценивающим взглядом, каким обвел, когда я только переступил порог комнаты.

Майкрофт явно убежден, понял я со всей очевидностью, что у меня нет шансов справиться с заданием и выполнить ту роль, которую мне отвел в своем плане Холмс. Однако его сомнения только укрепили мою решимость выйти с честью из испытания и доказать Майкрофту, что он ошибается. Поэтому, как только мы вернулись домой на Бейкер-стрит, я энергично взялся за подготовку.

Первым делом я занялся письмом мнимого сэра Уильяма Мэннерс-Хоупа, которое следовало написать на заказанной Холмсом почтовой бумаге с «моим» фамильным гербом и адресом особняка на аристократической Гросвенор-сквер.

Справиться с этим не составило особого труда. Текст послания мне надиктовал Холмс, требовалось только написать его своей рукой. Я вложил листок в конверт вместе с рекомендательным письмом маркиза де Сен-Шамона, написал на нем адрес отеля «Космополитен» и имя барона, после чего Холмс отправил мальчика-слугу[67] на почту с плодом наших совместных трудов.

Следующая стоявшая передо мной задача была куда сложнее и отняла у меня гораздо больше времени. Чтобы я вжился в образ сэра Уильяма, водившего дружбу с маркизом, Холмс подготовил мне настоящий учебник с множеством глав, освещавших все аспекты отношений между этими двумя именитыми персонами.

Следующие несколько дней я прилежно зубрил это руководство, стараясь уложить в памяти пропасть разных сведений о достойных джентльменах, так что под конец мне стало казаться, будто я близко знаком с ними уже много лет. Помимо всего прочего я узнал, что маркиз часто бывает в Лондоне, имеет особняк в фешенебельном Мейфэре, а с сэром Уильямом познакомился в клубе «Карлтон»[68], в котором состоят оба джентльмена.

Каждый вечер Холмс устраивал мне настоящий экзамен, проверяя мои знания. В такие моменты придирчивой требовательностью мой друг напоминал не ведающего жалости законника, ведущего перекрестный допрос свидетелей в суде.

Тем временем барон приехал в Лондон, остановился в отеле «Космополитен», где ему и вручили мое письмо. Три дня спустя он отправил ответ, адресованный сэру Уильяму на Гросвенор-сквер, и письмо было успешно перехвачено инспектором Грегсоном, которому Скотленд-Ярд поручил возглавить официальное расследование.

В ответном послании барон назначал сэру Уильяму встречу в своем гостиничном номере через два дня в три часа пополудни.

Холмс ликовал.

– Клюнул, Уотсон! Проглотил наживку! – восклицал он, потирая от радости руки. – Быть может, меньше чем через неделю мы сможем захлопнуть ловушку. Ну а теперь, мой дорогой друг, давайте займемся делом. К пятнице вы должны быть полностью готовы.

Наша с Холмсом игра в вопросы и ответы продолжалась почти до той самой минуты, когда мне нужно было ехать на встречу с бароном. Последний вопрос великий сыщик задал, когда я, надев цилиндр и перчатки, взял в руки трость и потянулся к дверной ручке:

– Уотсон, как зовут любимого пса маркиза?

– Жюстен, – ответил я. – Ирландский сеттер. Маркизу его подарила жена.

– Превосходно. Что ж, мне остается лишь пожелать вам удачи, поскольку успех предприятия во многом зависит от вас.

II

Подъезжая к большому роскошному зданию отеля «Космополитен», я все еще думал о словах, сказанных мне на прощание Холмсом. Люкс барона располагался на третьем этаже, куда меня и проводил мальчик-рассыльный.

Стоило мне только постучать в дверь, как она тут же распахнулась и передо мной на пороге возник барон Мопертюи.

– Дорогой сэр Уильям! Как же я рад с вами познакомиться! – воскликнул он и, радушно тряся меня за руку, потянул за собой в номер.

Мошенник оказался высоким крепко сбитым, но чуть полноватым мужчиной с мясистым гладковыбритым лицом, который, несмотря на крупное телосложение, двигался на удивление легко и грациозно.

На мой взгляд, ему было чуть за сорок, и если бы меня попросили описать его одним словом, думаю, я остановил бы свой выбор на эпитете «лощеный». Лоснились его напомаженные седоватые волосы, которые он зачесал назад, открыв высокий благородный лоб. Лоск чувствовался в одежде, сидевшей на нем словно вторая кожа, – я сразу понял, что барон пользуется услугами превосходного, очень дорогого портного.

Кисти у Мопертюи были маленькими и пухлыми, совсем как у женщины. На мизинце левой руки я заметил массивный золотой перстень с печаткой, на которой была выгравирована баронская монограмма.

Холмс не зря предупреждал, что мошенник умеет к себе располагать. Я практически сразу ощутил на себе силу его обаяния, однако почувствовал также, что кроме шарма мой противник наделен острым проницательным умом. Этим умом лучились ярко-голубые глаза с острыми зрачками, пронизывающий взгляд которых был тверже кремня.

– Прошу вас, садитесь, – предложил барон, показав на кресло. – Не желаете бокал шампанского?

Я открыл было рот, намереваясь ответить, что шампанское пить пока рановато, но мой собеседник, догадавшись о том, что я собираюсь сказать, с улыбкой добавил:

– Всего лишь один маленький бокальчик, любезный сэр. Просто чтобы отметить нашу с вами встречу. Вы не представляете, какое удовольствие мне доставляет знакомство с другом маркиза де Сен-Шамона. Надеюсь, вы хорошо знаете дорогого Филиппа?

– Полагаю, что да, – ответил я, опустившись в кресло и взяв в руки бокал. – Когда я в последний раз получал от него весточку, он писал, что отменно себя чувствует.

– Так вы переписываетесь? – поднял бровь Мопертюи.

– Время от времени.

– А где вы с ним познакомились?

– В клубе «Карлтон». Это случилось несколько лет назад, – ответил я. – Маркиз приехал в Лондон по делам.

– Ну конечно! У него, кажется, дом в Найтсбридже?

– Вообще-то в Мейфэре.

– Неужели? Прошу прощения. Разумеется. Ведь его родная бабка была англичанка. Он унаследовал ее особняк.

– Не совсем так, барон. Дом маркизу достался не от родной, а от двоюродной бабки, которая была замужем за лордом Элфертоном.

Счастье мое, что Холмс тщательно подготовил меня к экзамену, который барон устроил мне под видом обмена любезностями и светской беседы о нашем общем знакомом.

Я без запинки ответил на все вопросы о маркизе и собственных предках, чем остался несказанно доволен. Наконец барон удовлетворенно кивнул и встал:

– Дорогой сэр Уильям, надеюсь вы простите мою столь дерзкую назойливость. Не сомневаюсь, маркиз де Сен-Шамон объяснил вам, что желающих поместить капитал в мою компанию очень много и я выбираю только самых достойных. В первую очередь я это делаю ради самих акционеров, в число которых входят представители самых именитых родов Европы. И вот я очень рад, что могу предложить вам присоединиться к их обществу. Поздравляю, сэр Уильям!

Приосанившись, он отвесил мне поклон, показавшийся до странности церемонным.

Я куда более неуклюже поднялся из кресла, улыбающийся от облегчения и вместе с тем удивленный. Меня потрясла дерзость барона. Этот наглый мошенник поздравляет жертву с тем, что она имела глупость расстаться со своими деньгами!

– Ну а теперь, сэр Уильям, – промолвил Мопертюи и, по-приятельски взяв меня под локоть, подвел к письменному столу у окна, – давайте перейдем к формальностям. Если вы готовы вложить в мою компанию деньги, я буду рад вручить вам акционерный сертификат.

Пока я подписывал вексель на пятьсот фунтов, барон вытащил из ящика стола кусок пергамента, вверху которого сверкал золотом расправивший крылья орел, а ниже алела затейливая надпись «Нидерландско-Суматрская компания», и поставил внизу размашистую подпись. После этого мы торжественно обменялись документами, словно главы двух государств, только что заключившие важный международный договор.

– Сэр Уильям, спешу вас заверить, что вы не пожалеете о своем решении, – с важностью провозгласил барон. – Обещаю, что через год моя лаборатория под Гаагой будет синтезировать алмазы в один, а то и два карата, и тогда стоимость вашего акционерного сертификата многократно возрастет. Что же касается самих алмазов, то вы, став нашим акционером, удостаиваетесь чести убедиться в высочайшем качестве продукции, которую мы производим и в которую вы столь мудро вложили часть ваших капиталов.

Оставив меня у стола, барон встал, пересек комнату и, переступив порог спальни, тихо прикрыл за собой дверь.

Я застыл на месте, молча считая секунды и пытаясь уловить хотя бы малейший звук, доносящийся из соседней комнаты. Увы, дверь и стены были слишком толстыми, поэтому я слышал лишь стук собственного сердца, барабанным боем отдававшийся у меня в ушах.

Я вспомнил о словах, сказанных мне на прощание Холмсом, о том, что успех его плана в значительной мере зависит от меня, и буквально физически почувствовал все бремя ответственности, легшей на мои плечи. Если я не справлюсь, то не только подведу друга, но еще и докажу Майкрофту, что он был прав, сомневаясь в моих способностях выполнить поставленную задачу.

Через полторы минуты дверь открылась и барон вышел из спальни.

Я внимательно следил за ним, пытаясь скрыть свою заинтересованность. Увы, ничто в его внешности не позволяло догадаться, где он прячет алмазы: на одежде ни пыли, ни ворсинок от ковра. Мопертюи выглядел в точности как и раньше.

В одной руке он держал замшевый мешочек, перевязанный шнурком, в другой – обтянутый синим бархатом футляр для ювелирных украшений, на крышке которого переливался золотом все тот же орел – эмблема Нидерландско-Суматрской компании.

Положив эти предметы на письменный стол, барон вытащил из нагрудного кармана носовой платок и расправил перед мешочком. Затем, развязав шнурок, высыпал содержимое мешочка на синий шелк. На ткань хлынул водопад драгоценных камней, образовавших маленькую горку, которая маслянисто поблескивала в лучах льющегося из окна солнечного света.

– Они превосходны, вы не находите? – тихо промолвил Мопертюи, благоговейно коснувшись камней бледным пухлым пальцем. – Какой цвет! Какая чистота! Конечно, засверкают они лишь после огранки. Только представьте, сэр Уильям, как эти камни будут выглядеть в колье на женской шейке, когда им придадут нужную форму и отполируют. Они заблистают, словно звезды. Выбирайте, любезный сэр. Любой из них станет вашим. – Барон провел рукой по горке алмазов, разравнивая ее так, чтобы я мог насладиться видом каждого из камней в отдельности.

Должен признаться, что вопреки собственной воле я был зачарован видом этих кристаллов, пока скрывающих свою искристую, лучезарную природу под невзрачной, словно подернутой маслом поверхностью. На мгновение эта их тайная магия, это обещание чуда заставили меня позабыть, что барон всего-навсего хитроумный аферист.

Я нерешительно показал на камень, который, на мой взгляд, должен был после огранки заиграть ярче других.

– Прекрасный выбор! – одобрительно воскликнул Мопертюи. – Да у вас изысканный вкус, сэр Уильям. Этот камень изумительно хорош.

Взяв лежащий на столе пинцет, барон с его помощью уложил алмаз в атласное нутро футляра и с церемонным поклоном подал коробочку мне.

– Для меня было большой честью познакомиться с вами, сэр Уильям, – заверил он, протягивая мне руку. – Добро пожаловать в ряды акционеров Нидерландско-Суматрской компании!

Мне стало ясно, что аудиенция подошла к концу и через несколько секунд меня деликатно выпроводят вон. Тогда прощай надежда добыть улики, которые так нужны Холмсу. Провал.

Когда я понял, что меня постигла неудача, восторженное возбуждение сменилось унынием и мне стоило немалых усилий удержать улыбку на лице.

Мы с бароном обменялись рукопожатиями, и, уже собравшись уходить, я кинул последний взгляд на россыпь алмазов, сознавая, что, как только за мной закроется дверь, Мопертюи снова спрячет их в загадочный тайник.

Только теперь мое внимание привлек замшевый мешочек, лежавший рядом с камнями. Все это время я его решительно не замечал, что и понятно, ведь он был невзрачным, совершенно неприметным, за одним исключением: возле шнурка темнело маленькое коричневое пятнышко.

В тот самый момент, когда я его заметил, барон с дружеской фамильярностью снова взял меня под локоть и повел к двери. Мне ничего не оставалось, как распрощаться с ним и покинуть номер.

III

Когда я вернулся на Бейкер-стрит, Холмс беспокойно расхаживал по гостиной. Я почувствовал, что нервы у моего друга напряжены до предела.

– Ну что, Уотсон? – выпалил он, стоило мне показаться на пороге. – Какие результаты?

– Практически никаких, – признался я. На душе было тяжко.

– Сколько он отсутствовал?

– Примерно полторы минуты.

– Значит, – промолвил Холмс, немного приободрившись, – добраться до тайника легко. Вы что-нибудь слышали?

– Ни звука.

– Заметили что-то необычное в его внешнем виде?

– Боюсь, что нет.

Холмс, вновь помрачнев, опустился в кресло у камина.

– Впрочем… – неуверенно начал я.

– Что «впрочем»?

– Это такая мелочь, что о ней, думаю, и упоминать не стоит.

– Позвольте мне самому судить об этом! Так о чем, собственно, речь?

– О пятне на мешочке, в котором барон хранит алмазы.

– Пятно? Какого рода?

– Не знаю, Холмс. Оно очень маленькое, словно мешочек в чем-то измазан.

– Какого оно цвета?

– Коричневого.

– Темно-коричневого? Светло-коричневого? Точнее, Уотсон!

– Темно-коричневого.

Великий сыщик нахмурился, проворно вскочил и, сцепив руки за спиной, снова принялся беспокойно метаться по гостиной. Некоторое время он ходил взад-вперед, еле слышно бормоча себе под нос:

– Темно-коричневое пятно. Не чернила. Может, краска? Вряд ли. Лак? Маловероятно. – Неожиданно он в раздражении вскрикнул и от досады хлопнул себя ладонью по лбу. – Ну конечно! Какой же я дурак! Ответ очевиден! Ботинки!

– Ботинки? – растерянно переспросил я.

– Да, Уотсон, ботинки! Или, вернее, крем для обуви. Что еще из имеющегося в мужском обиходе может оставить темно-коричневое пятнышко, которое вы описали? Барон, скорее всего, прячет краденые алмазы в ботинках, точнее, в каблуках. Это самое подходящее место для потайного отделения. Уловка далеко не новая. К ней прибегают контрабандисты, когда хотят переправить через границу какой-нибудь миниатюрный предмет. И воров можно не опасаться: кто позарится на ношеные ботинки, когда вокруг масса более ценных вещей? – Схватив меня за руку, Холмс проговорил: – Мой добрый друг, вы оказали мне поистине неоценимую услугу. Даже я сам не смог бы лучше справиться с этим делом.

Я был крайне польщен похвалой великого сыщика, поскольку знал, что он говорит совершенно искренне. Холмс никогда не льстил, даже людям богатым и знатным. Это было не в правилах моего друга. Заслужить его похвалу было очень непросто.

– Ну а теперь, Уотсон, давайте займемся алмазом. Насколько я понимаю, барон Мопертюи преподнес вам в дар один из своих драгоценных кристаллов. Вы позволите на него взглянуть?

– Разумеется, Холмс, – кивнул я и вытащил из кармана бархатную коробочку.

Сыщик проворно выхватил у меня из рук футляр, подошел к окну, поднял крышку и с минуту разглядывал камень через лупу, поворачивая его так и эдак.

– Он что, фальшивый? – спросил я, предположив, что Холмс ищет признаки подделки.

– Нет, что вы, подлинный. Барон раздает только настоящие алмазы, – ответил он и возвратил мне коробочку с камнем.

Я мог ошибаться, но мне показалось, что на худощавом лице моего друга промелькнула тень разочарования. Впрочем, она быстро исчезла – раньше, чем я успел о чем-либо спросить Холмса, который пожелал узнать, как проходила моя беседа с бароном. Выспросив все подробности, он еще раз поздравив меня с тем, что я не обманул его ожиданий.

В следующие восемь дней ровным счетом ничего не происходило. Расследование не двигалось с мертвой точки, и Холмс весь погрузился в мрачную задумчивость и меланхолию, завладевавшие им в периоды вынужденного бездействия. На этот раз мой друг столь сильно пал духом, что я начал беспокоиться. Я опасался, что он вновь прибегнет к тем возбуждающим средствам, от которых мне никак не удавалось его отучить[69].

Поэтому я с облегчением вздохнул, когда субботним утром за завтраком нам принесли письмо. Судя по тому, сколь поспешно Холмс распечатал конверт и пробежал глазами послание, я заключил, что мой друг его очень ждал.

– Ну наконец-то, Уотсон! – воскликнул он. – Мы снова в игре. Хватит бездельничать!

С этими словами он кинулся к себе в спальню, откуда появился меньше чем через десять минут уже полностью одетый и с небольшим саквояжем в руке.

– Вы уезжаете? – спросил я.

– Ненадолго, всего на четыре для, – ответил он. – В среду утром я уже вернусь. А вас я попрошу известить о моем отъезде любезную миссис Хадсон и ничем не занимать вечер среды.

– Почему, Холмс?

– Я рассчитываю к этому моменту собрать на шахматной доске все нужные мне фигуры, чтобы наконец поставить барону мат.

Озадачив меня этим сообщением, он захлопнул за собой дверь.

Я с нетерпением ждал возвращения Холмса. Мне страсть как хотелось узнать, что означало это сравнение с шахматами, а также каким образом мой друг намеревается разоблачить международного афериста.

Вопреки изначальному намерению, Холмсу не удалось вернуться домой в среду утром. Лишь около четырех часов я услышал знакомый звук шагов. Мой друг в спешке поднимался по лестнице.

– Вы опоздали, Холмс, – объявил я, когда он появился на пороге.

– Тысяча извинений, – весело ответил он. – Надеюсь, мое отсутствие вас не обеспокоило? Пароход прибыл в Дувр с опозданием: в проливе Па-де-Кале сильно штормило.

– Снова побывали во Франции?

– Да, но на сей раз проездом. Целью моей поездки был Будапешт.

– Будапешт? Что, во имя всего святого, вам там понадобилось?

– Я встречался с неким человеком, по имени Йожеф, чье присутствие в Лондоне крайне необходимо для успеха моего плана. Этот самый Йожеф – ювелир. Три года назад его обокрали. Предположительно это сделал один из подельников барона Мопертюи, похитивший пригоршню алмазов.

В ходе предыдущих поездок мне довелось побеседовать с шестнадцатью обворованными ювелирами и торговцами драгоценными камнями. Но только венгр был готов поклясться под присягой, что узнает свои камни – если не все, то хотя бы часть.

По крайне удачному стечению обстоятельств незадолго до ограбления один богатый клиент заказал мистеру Йожефу браслет – подарок к совершеннолетию дочери. Ювелир выбрал из имевшихся у него неограненных кристаллов двадцать один камень. Алмазы эти идеально подходили друг к другу по массе и цвету. Он отложил их в сторону и, чтобы они вдруг не перемешались с другими камнями, пометил каждый маленькой царапинкой, видимой лишь вооруженному глазу.

Увы, приступить к огранке он не успел. В его мастерскую забрался вор и похитил меченые алмазы, вместе с дюжиной других. Именно благодаря крошечным царапинам ювелир рассчитывает отличить свои камни.

Я очень надеялся, Уотсон, что барон уже раздал часть меченых камней своим акционерам, однако на алмазах, которые мне удалось осмотреть, не вызывая подозрений, да и на вашем камне тоже, я не обнаружил никаких отметин. Остается предположить, что меченые камни все еще у Мопертюи. Следовательно, у меня не остается иного выбора, кроме как добыть их. Так я заполучу улику, доказывающую вину барона. Одним словом, мне придется стать вором.

– Но, Холмс, неужели вы готовы пойти на такой риск? – воскликнул я.

– Успокойтесь, старина, ни о каком риске и речи нет. Помните письмо, что я получил за завтраком в субботу утром? Оно было от де Сен-Шамона. Маркиз ставил меня в известность, что, как я и просил, он прибыл в Лондон и отправил весточку Мопертюи, пригласив барона на ужин к себе в Мейфэр. Ужин состоится сегодня в полвосьмого вечера. Полагаю, барон выедет из отеля «Космополитен» самое позднее в четверть восьмого. Его номер будет пуст. Я спокойно туда проникну и заберу алмазы.

Я уже обо всем позаботился. Мной забронирован люкс на том же самом этаже, по соседству с номером барона. Как только мне удастся найти камни, я вернусь с ними к себе в люкс, где меня будет ждать мистер Йожеф. Он осмотрит алмазы, и, если найдет меченые – а я уверен, что так и случится, – вина барона будет доказана. Если же мы не найдем ни одного меченого кристалла, я верну камни в тайник и барон ни о чем не узнает. Ума не приложу, о каком риске вы говорите.

– Я говорил не об угрозе вашей жизни, а об опасности лишиться свободы, – ответил я. – Вы собираетесь преступить закон. Помните, ваш брат предупреждал, что в этом случае вряд ли сможет вас защитить? Вы понимаете, что ставите под угрозу всю свою дальнейшую карьеру и доброе имя? Прошу вас, хорошенько об этом подумайте!

– Я уже обо всем подумал, – с полной искренностью ответил он. – Вот уже два месяца я ломаю голову над тем, как заставить барона ответить перед законом за его преступления. Поверьте, Уотсон, я тронут вашей заботой обо мне, но, увы, другого выхода нет.

– А почему вы не поделитесь своими подозрениями с инспектором Грегсоном? Пусть добудет ордер и проведет официальный обыск.

– А вот на это, Уотсон, я как раз пойти не могу. Только представьте себе, чт́о начнется, если я ошибаюсь и никаких алмазов в каблуках у барона нет или же меченые камни спрятаны где-то еще, может быть даже на континенте. Расследование закончится полным конфузом, а барон будет знать, что его подозревают, и это самое опасное из того, что только можно себе представить. Я должен убедиться, что улика на месте. Только тогда можно обращаться к Грегсону. В затеянной нами игре ставки слишком высоки, и мы не вправе позволить себе ни единой ошибки.

Впрочем, позвольте вас немного успокоить. Я уже позаботился о том, чтобы заручиться поддержкой стражей порядка. Сегодня я успел заскочить в Скотленд-Ярд, где оставил инспектору Грегсону записку, в которой попросил его прибыть вечером в гостиницу «Космополитен» с ордером на обыск и его людьми. Я указал, что надеюсь к этому моменту добыть доказательства виновности барона и свидетеля, готового подтвердить мои слова, но не стал углубляться в детали.

Если я прав и камни там, где я полагаю, Грегсон предъявит барону ордер на обыск и арестует его. Если же я ошибаюсь, полиции всего-навсего придется уйти ни с чем. Я просто извинюсь перед инспектором за то, что зря его побеспокоил, после чего мне придется придумывать для Мопертюи новую ловушку. Итак, подведем итог. Сейчас я вижу лишь один-единственный выход из положения: проникнуть в люкс к барону и выкрасть алмазы.

– Тогда я с вами, – заявил я.

– Я не позволю вам совершить эту глупость, старина. Если желаете, отправимся в отель вместе, но с одним условием: вы дадите слово, что и шагу не сделаете из снятого мной номера.

– Вы ни за что не заставите меня пообещать такое. Спешу вас заверить в обратном: как только вы отправитесь в люкс к барону, я тут же пойду за вами следом.

– Ну что вы за упрямец! – раздраженно вскричал Холмс. – Как мне вас отговорить от этой затеи?

– Никак, старина. Я уже принял решение. Вы часто называли меня своим коллегой, что было огромной честью. И эта честь не позволяет мне бросить вас в час столь тяжкого испытания.

– В таком случае я не вижу смысла в дальнейших препирательствах, – улыбнулся Холмс и протянул мне руку: – Ваша взяла, Уотсон. Мы идем на преступление, значит, будем подельниками. Будем надеяться, что в итоге не окажемся вместе на скамье подсудимых. А теперь перейдем к деталям моего плана.

Я ухожу в шесть часов. Мне надо заехать в Челси – там находится пансион, где меня будет ждать будапештский ювелир и мистер Мэлас, с которым вы уже знакомы[70]. Последний понадобится нам в качестве переводчика: мистер Йожеф говорит только по-венгерски.

Оттуда мы отправимся в «Космополитен», где я забронировал двести шестой номер. Предлагаю вам присоединиться там ко мне в половине восьмого, после того как барон уедет. Но сперва давайте попросим миссис Хадсон подать нам ужин. Вечер обещает быть долгим и выматывающим.

Сразу после ужина Холмс отправился в Челси, а я, спустя примерно час, поехал в отель «Космополитен».

Все это время я обдумывал роль, которую мне предстоит сыграть по плану Холмса. Я нисколько не жалел о том, что вызвался сопровождать друга, однако не буду скрывать, что при мысли о предстоящем приключении меня охватывали волнение и трепет.

Поскольку я уже общался с бароном, то не испытывал на его счет никаких иллюзий. Я знал, что это крайне опасный, очень умный противник, который пустит в ход все: богатство, власть, связи, чтобы смести любого, кто осмелится встать у него на пути. Майкрофт был прав, когда говорил, что мы имеем дело с опасным международным преступником, чей арест поможет избежать всеевропейского скандала. При мысли об этом я места себе не находил от нетерпения. Сейчас сам себе я напоминал альпиниста, стоящего у подножия пика, который он собирается покорить: знание о таящихся впереди опасностях лишь еще больше укрепляет в нем решимость во что бы то ни стало одолеть вершину.

IV

Я прибыл в отель «Космополитен» чуть позже половины седьмого. Поднявшись на третий этаж, отыскал двести шестой номер и постучался. Дверь открыл Холмс.

– Заходите, старина, – воскликнул он и, взяв меня под руку, увлек в номер, где уже сидели в креслах двое мужчин. – Мистер Мэлас, разумеется, в представлении не нуждается. А этот джентльмен – мой гость из Будапешта, мистер Йожеф. С ним вы еще незнакомы. Мистер Йожеф, это доктор Уотсон, мой коллега, – с улыбкой продолжил он, сделав упор на последнем слове.

Я пожал присутствующим руки, в первую очередь – мистеру Мэласу, полноватому смуглому коротышке, который перевел венгру слова моего друга. Седовласый мистер Йожеф, казалось, сам до конца не понимал, каким образом вдруг перенесся из собственной мастерской в лондонскую гостиницу. Пока Холмс представлял нас друг другу, ювелир то и дело бросал на моего друга обеспокоенные взгляды, напоминая мне пса, который, оказавшись в незнакомой обстановке, посматривает на хозяина, желая успокоить себя видом знакомого лица.

Холмс пребывал в прекрасном, бодром расположении духа и потому явно торопился поскорее закончить со всеми формальностями, которых требовал от нас этикет. Стоило мне только отпустить руку Йожефа, как друг тут же принялся меня поторапливать:

– Ну а теперь, дорогой Уотсон, если вы все еще намереваетесь составить мне компанию, давайте осмотрим обувь барона. Знаете, есть такая старая салонная игра – «отними туфлю»?[71] Нам предстоит нечто похожее и столь же увлекательное.

Он вышел в коридор и, сделав несколько шагов, остановился у дверей знакомого мне люкса, располагавшегося рядом с нашим номером. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что в коридоре никого нет, Холмс быстро сунул в замочную скважину отмычку и отпер дверь.

Гостиная, в которой меня принимал барон, тонула во мраке. Единственным источником света служили уличные фонари, лучи которых просачивались в номер сквозь оконное стекло. В спальне с задернутыми занавесками Мопертюи оставил гореть газовый рожок.

Холмс быстрым шагом подошел к большому шкафу красного дерева у дальней стены и аккуратно открыл его. Среди обуви, стоявшей под вешалками с одеждой, мы заметили пару до блеска начищенных коричневых ботинок.

Издав торжествующий возглас, Холмс поднял их и осмотрел каблуки.

– Видите, Уотсон, – промолвил он, – они чуть выше обычного. Должно быть, барон сделал их на заказ. Вот, обратите внимание на эту линию у подошвы, где сапожник добавил слой толстой кожи и закрепил его крошечными гвоздиками. Думаю, это и есть крышечка тайника, в котором аферист прячет краденые алмазы.

Крепко взявшись за каблук правого ботинка одной рукой, Холмс принялся отворачивать его так, словно пытался извлечь пробку из бутылки. Край каблука медленно, неохотно поддался и, держась на одном гвозде, отъехал в сторону, обнажив полость, в которую барон затолкал маленький замшевый мешочек.

Вскрыв тем же манером каблук на левом ботинке, великий сыщик обнаружил второй мешочек.

– Воистину у нас сегодня богатая добыча, – сверкая глазами, воскликнул мой друг и спрятал оба мешочка себе в карман. – Собственно, дело практически сделано. Теперь нам осталось только прибегнуть к услугам любезного мистера Йожефа, и тогда у нас в руках будет неопровержимая улика.

Поставив ботинки в шкаф на прежнее место, он вышел в коридор и запер за собой дверь люкса Мопертюи.

Стоило нам вернуться к себе в номер, как Холмс, не теряя времени, по его собственному выражению, «прибегнул к услугам любезного мистера Йожефа», который за время нашего отсутствия уже успел основательно подготовиться к предстоящей работе. Пожилой мастер сидел за столом у окна, разложив перед собой пару пинцетов, ювелирную лупу и крошечные латунные весы. Взяв у Холмса оба мешочка, он высыпал их содержимое на заранее расстеленный квадратный кусок черного войлока.

Ювелир немедленно принялся за работу. Мы стояли рядом и напряженно следили за тем, как он берет пинцетом камень за камнем, внимательно разглядывает каждый под лупой, после чего откладывает в сторону. Некоторые алмазы привлекали особое внимание мистера Йожефа. Такие камни он изучал особенно скрупулезно и долго, затем взвешивал, сверялся с какими-то записями в маленьком, переплетенном в кожу блокноте, после чего клал на войлок так, чтобы они ни при каких обстоятельствах не смешались с другими осмотренными кристаллами.

По моим прикидкам, всего в обоих мешочках было около трехсот камней, и ювелиру пришлось обследовать каждый из них. Дело это было небыстрым и утомительным. Поскольку в номере царила полная тишина, казалось, что время течет ужасно медленно. Никто не смел нарушить молчание. Сначала мистеру Мэласу, а потом и мне наскучило наблюдать за работой ювелира, и мы устроились в креслах на другом конце комнаты.

У стола остался один лишь Холмс, завороженно следивший за методичными движениями мистера Йожефа. Я чувствовал, как нарастает напряжение друга. Несколько раз он извлекал из кармана часы и кидал тайком взгляд на циферблат. Я понял, о чем он беспокоится. Осмотр алмазов должен был закончиться до прибытия инспектора Грегсона и его подчиненных.

Наконец ювелир отложил в сторону последний камень и убрал лупу. Впервые за весь вечер улыбнувшись, он поднял взгляд на Холмса и с жаром принялся что-то втолковывать моему другу на венгерском.

Мы с мистером Мэласом проворно вскочили и подбежали к столу.

– Он говорит, что уверен: вот эти камни принадлежат ему, – перевел полиглот слова старого ювелира, показав на меньшую из двух кучек алмазов, общим числом около двадцати. – Они соответствуют по массе и цвету тем камням, что были у него похищены в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году. Кроме того, на каждом из них стоит его метка.

– И он готов показать это под присягой в суде? – поинтересовался Холмс.

Мистер Мэлас перевел вопрос великого сыщика, и старик решительно кивнул.

– Превосходно! – просиял мой друг. – А теперь, мистер Мэлас, будьте любезны проводите мистера Йожефа до пансиона и скажите, чтобы он ждал меня там. Я загляну к нему через несколько дней. Я рассчитываю, что к тому моменту барон и его подельники уже будут арестованы.

Услышав перевод, ювелир заулыбался, покивал, убрал инструменты в маленький чемоданчик, который принес с собой, и удалился вместе с мистером Мэласом.

Как только они ушли, Холмс собрал алмазы и ссыпал их обратно в замшевые мешочки, оставив на столе только один – тот, что лежал в кучке помеченных камней.

– Теперь мне надо вернуть алмазы на место, в каблуки ботинок барона, где их вскоре и обнаружит славный инспектор Грегсон, когда явится к Мопертюи с ордером на обыск. Я бы предпочел, Уотсон, чтобы вы на этот раз остались в номере. Я жду, что инспектор с коллегами из Скотленд-Ярда явится с минуты на минуту.

* * *

Вскоре Холмс вернулся, а меньше четверти часа спустя к нам в дверь постучал светловолосый инспектор Грегсон, явившийся в сопровождении двух офицеров полиции. Все трое были в штатском.

– Я получил вашу записку, мистер Холмс, – промолвил Грегсон. Поприветствовав меня кивком, он окинул взглядом номер. – И где же улика, что вы рассчитывали заполучить? И где свидетель, о котором вы упоминали?

– Свидетель уже уехал, но к нему можно обратиться в любое время. Что же касается улики, то она здесь, – ответил Холмс и подвел инспектора к столу, где на черном войлоке лежал один-единственный алмаз. – Если вы осмотрите этот камень под лупой, то увидите на нем маленькую царапину.

Холмс вкратце изложил полицейскому историю об ограблении мастерской мистера Йожефа и объяснил, каким образом на камне появилась царапина.

– Что ж, этой улики мне вполне достаточно, – ответил Грегсон. – Как вы и просили, я принес с собой ордер на обыск номера Мопертюи. Мне остается только предъявить его барону, когда тот возвратится.

– Долго вам ждать не придется, – заверил инспектора Холмс. – Я попросил маркиза де Сен-Шамона завершить ужин примерно к половине двенадцатого. Сейчас на часах без четверти полночь. Я дал на чай коридорному, попросив его постучать к нам в дверь, как только он увидит барона.

– Прекрасно, – кивнул Грегсон. – Ну а пока мы ждем, не могли бы вы, мистер Холмс, удовлетворить мое любопытство и ответить на один вопрос?

– Ну конечно, инспектор.

– Речь идет об алмазе, – продолжил полицейский, кинув взгляд на стол.

– Да-да. И что бы вам хотелось узнать? – Холмс задал вопрос небрежно, однако я увидел, как у него на скулах заиграли желваки, когда он понял, что за вопрос сейчас задаст инспектор. Признаться, у меня самого пересохло во рту.

Если полицейский напрямую спросит, откуда взялся алмаз, Холмс не станет врать. Я знал, что не в его привычках в подобных случаях опускаться до лжи.

– Откуда у вас алмаз? – спросил Грегсон и тут, к величайшему нашему с Холмсом облегчению, сам же и ответил: – Впрочем, я догадался. Барон же раздавал камни своим акционерам. Наверное, вам посчастливилось наткнуться на один из помеченных алмазов. Вам просто повезло, мистер Холмс. Честно говоря, я и сам могу припомнить несколько дел, когда мне улыбалась госпожа Удача и, если бы не она, мне бы ни за что не удалось отправить преступника за решетку. Я признаю, что мне помогла фортуна, и не нахожу в этом ничего постыдного. Вы помните убийство Бермондси?

– Помню, конечно, – пробормотал Холмс.

– Вот вам великолепный пример того, что балом часто правит его величество Случай, – продолжил Грегсон, ударившись в воспоминания. – Если бы уличный торговец не увидел, как Кларк вылезает из окна спальни, мне бы ни за что не удалось опровергнуть его алиби и отправить убийцу на виселицу.

Инспектора прервал тихий стук в дверь.

– Вот и условный сигнал, – вскинулся Холмс. – Барон Мопертюи уже в отеле. Предлагаю, инспектор, дать барону несколько минут, чтобы дойти до номера, а потом мы наведаемся к нему в гости и сообщим об имеющейся у нас улике.

Инспектор Грегсон решил с толком использовать оставшееся время и принялся отдавать приказания полицейским. Поттер, тот, что повыше, должен был остаться в коридоре, а Джонсону, плотному мужчине с пышными усами, предстояло зайти с нами в номер и перегородить дверной проход, если барон попытается сбежать.

Тем временем Холмс, наблюдавший за коридором сквозь щелку в приоткрытой двери нашего люкса, поднял руку и прошептал:

– Он здесь.

Грегсон молча кивнул коллегам, и мы впятером вышли в коридор. Процессию возглавлял инспектор.

Не стану говорить за своего друга, но, когда мы приблизились к люксу барона, у меня учащенно забилось сердце. Оно и понятно, ведь нам предстояло задержать самого известного и неуловимого мошенника Европы, в разоблачении которого я сыграл немаловажную роль.

Когда барон открыл на стук инспектора Грегсона, он был все еще в вечернем наряде, успев снять лишь пальто и шелковый цилиндр, которые теперь лежали, небрежно брошенные, на диване.

Было ясно, что Мопертюи никого не ждал. На лице барона промелькнула тень раздражения оттого, что его побеспокоили в столь поздний час. Однако аферист был очень умен и сразу же догадался о цели нашего визита. Я увидел, как взгляд Мопертюи скользнул по нашим лицам и как на миг расширились от удивления его глаза, когда он узнал меня. Дольше всего барон разглядывал Холмса. Именно к нему мошенник в итоге и обратился.

– Кажется, я вас знаю, – вежливо улыбнулся Мопертюи. – Мы познакомились на приеме в Париже. Если не ошибаюсь, вы мистер Корнелиус Спрай?

– Шерлок Холмс, – поправил его мой друг.

– Ах да, ну конечно! Я читал о ваших славных свершениях. Какая же мне оказана честь! – иронически промолвил барон. – В таком случае осмелюсь предположить, что джентльмен, стоящий рядом с вами, вовсе не сэр Уильям Мэннерс-Хоуп, а ваш коллега доктор Уотсон. Прошу вас, заходите, джентльмены, и спутников с собой прихватите. Они ведь вроде из полиции? Котелки выдают их профессию. Ни один уважающий себя джентльмен не станет одеваться столь скучно, блекло и невыразительно.

– Я инспектор Грегсон из Скотленд-Ярда, – произнес сурово страж порядка, который, судя по голосу, был явно уязвлен колкостью барона. – У меня есть основания полагать, что вы занимаетесь мошеннической деятельностью. Я располагаю ордером на обыск вашего номера.

– Ну, так займитесь делом, инспектор. Ищите что хотите и где хотите. – Барон широким жестом обвел номер. – Только должен предупредить: ничего интересного вы все равно не найдете.

– Даже если поищет в каблуках ваших ботинок? – уточнил Холмс.

– Ботинок? – ахнул Грегсон, потрясенный до глубины души.

Барон, который повернулся к нам спиной, собравшись удалиться в соседнюю комнату, вдруг резко остановился. Он по-прежнему улыбался, но вдруг начал крутить золотое кольцо на мизинце, что выдавало внутреннее напряжение.

– Да, инспектор. Я говорю о паре коричневых ботинок, которые стоят в спальне в шкафу. В их каблуках спрятаны алмазы, – продолжил Холмс. – Среди них вы найдете немало меченых камней, аналогичных тому, что я вам показал. Я могу доказать, что алмазы эти были похищены в мае тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года из мастерской мистера Йожефа в Будапеште.

Не успел инспектор Грегсон прийти в себя от изумления, как барон вдруг начал тихо смеяться.

– Поздравляю, мистер Холмс, – сказал Мопертюи. – Вы действительно достойный противник. Однако если вы рассчитываете увидеть меня за решеткой, буду вынужден вас разочаровать. Я слишком долго вращался в высшем свете Европы. Слишком часто обедал в лучших ресторанах. Тюремная баланда и жизнь в компании отбросов общества не по мне. Увольте.

Все это время барон продолжал вращать кольцо на левом мизинце. Я решил, что у Мопертюи сдают нервы.

Вдруг аферист одним резким движением поднес руку ко рту и прижал перстень к губам. Мы не то что с места не успели сдвинуться – никто даже звука не смог издать. Барон клацнул зубами, словно что-то раскусывая, и судорожно сглотнул – под кожей на шее туго натянутыми веревками проступили жилы. Через несколько секунд Мопертюи содрогнулся всем телом и рухнул на пол, словно сраженный молнией.

Мы с Холмсом кинулись к барону.

– Синильная кислота[72], – быстро проговорил я, после того как, склонившись над безжизненным телом, уловил знакомый запах горького миндаля, исходивший изо рта барона.

– А вот как он ее принял, – мрачно добавил Холмс.

Он поднял левую руку барона и показал на перстень. Крышечка золотой печатки отошла, открыв крошечный тайничок.

– Видимо, здесь барон хранил капсулу с ядом. Какой же я дурак, Уотсон! Я же видел, как он вертит кольцо на пальце, но так и не догадался, чт́о он собирается сделать.

– Мы ничего не могли сделать. Яд действует практически мгновенно. Он был обречен в тот момент, когда раскусил капсулу, – промолвил я, пытаясь ободрить друга, хотя и сомневался, что мои слова смогут его утешить.

– Все это верно, – кивнул Холмс, – но мне бы хотелось ответить любезностью на любезность. Барон был достойным противником.

Великий сыщик выпрямился и с высоты своего роста снова взглянул на труп Мопертюи. Меня потрясло, насколько изможденным и серым от усталости было лицо моего друга. Вплоть до этого момента я не понимал, как тяжело ему далось расследование и сколь сильно вымотало его.

После смерти барона Мопертюи дело было закрыто далеко не сразу. Сперва требовалось покончить с формальностями. В частности, было проведено дознание, в ходе которого нам с Холмсом пришлось давать показания. Однако благодаря вмешательству Майкрофта никто не стал доискиваться до того, каким образом моему другу удалось добыть улику, доказывавшую вину афериста. По той же самой причине я счел за лучшее воздержаться от публикации рассказа об этом нашем приключении[73].

На Холмса свалилось много хлопот. Несколько раз он был вынужден ездить на континент, чтобы помочь полиции тех стран, где действовала шайка барона, составить полный и всесторонний отчет о случившимся. В результате совместных усилий полицейских нескольких стран удалось арестовать и предать суду подельников Мопертюи – двух так называемых экспертов, якобы синтезировавших алмазы в лаборатории под Гаагой, и знаменитого взломщика Пьера Лурса, который занимался кражей камней. Насколько мне известно, все алмазы после продолжительных разбирательств были возвращены законным владельцам.

Тем временем на Холмса обрушился поток поздравительных телеграмм со всех концов Европы, но мой друг ничуть им не радовался, все глубже погружаясь в депрессию.

Теперь я вкратце познакомлю вас с последующими событиями. Если эти записки когда-нибудь увидят свет, читателям уже будет известно о том, что случилось в дальнейшем, поскольку я поведал об этом во вступлении к рассказу «Рейгетские сквайры».

Четырнадцатого апреля меня вызвали в Лион, где Холмс помогал французской полиции. Там мой друг окончательно подорвал свое железное здоровье и слег с нервным истощением в гостинице «Дюлонж».

После возвращения в Англию я решил, что Холмсу нужно восстановить силы и сменить обстановку, и увез его за город, в гости к моему армейскому другу, полковнику Хэйтеру, снимавшему дом неподалеку от городка Рейгет, в графстве Суррей. Там Холмсу пришлось заняться головоломным расследованием убийства Уильяма Кервана, служившего кучером у сквайра Каннингема[74].

В качестве постскриптума я бы хотел упомянуть об одной загадке, относящейся к делу Мопертюи, на которую так и не был найден ответ. Речь идет о номере счета в швейцарском банке, на который аферист клал деньги, полученные от продажи акций Нидерландско-Суматрской компании.

Несмотря на то что в ходе расследования среди бумаг барона был обнаружен полный список акционеров и их инвестиций на общую сумму почти в полмиллиона фунтов, полиции не удалось выяснить, куда именно Мопертюи поместил эти деньги.

Единственным ключом к разгадке является несколько раз встречающаяся в бумагах мошенника таинственная фраза «Midas, le Roi d’Or»[75]. Холмс убежден, что эта фраза кодовая и в ней зашифровано название банка и номер счета. Увы, вплоть до настоящего момента, несмотря на все усилия, ни мой друг, ни кто-либо другой так и не сумел разгадать этот шифр[76].

Насколько я понимаю, деньги по-прежнему лежат на счету, причем сумма в результате начисления процентов значительно возросла. Если этот рассказ когда-нибудь увидит свет и кому-то из читателей удастся разгадать смысл загадочной фразы, этот счастливчик станет обладателем огромного состояния, размер которого, несмотря на весь размах мошеннической деятельности, не смог бы вообразить и сам барон Мопертюи.

Приложение

Кто была вторая жена доктора Уотсона?

Люди, изучающие канонические произведения о Шерлоке Холмсе, знают о тайне, которая окружает личность второй жены Уотсона. Кто она была? Когда вступила в брак с доктором? На эти вопросы пока нет однозначного ответа.

Единственное упоминание о ней звучит из уст Шерлока Холмса, который в рассказе «Воин с бледным лицом», где в роли повествователя выступает сам великий сыщик, между делом замечает, что эта история произошла в январе 1903 года, когда «мой верный Уотсон… бросил меня ради очередной жены – единственный эгоистический поступок, который я могу припомнить за все годы нашего сотрудничества».

Сам доктор Уотсон никогда не упоминает о втором браке, и это представляется очень странным, учитывая то, что он достаточно охотно пишет о своей первой жене, в девичестве мисс Мэри Морстен. В повести «Знак четырех» он подробно рассказывает о том, как познакомился с ней, а в последующих произведениях («Приключения клерка», «Человек с рассеченной губой») с удовольствием пишет о счастливой семейной, но, увы, бездетной жизни.

Первая жена доктора Уотсона умерла где-то между 1891 и 1894 годами. В это время Холмс был за пределами Англии, тогда как все полагали, будто великий сыщик погиб в поединке с Мориарти у Рейхенбахского водопада. После возвращения Шерлока Холмса доктор Уотсон, к тому моменту уже овдовевший, продал свою практику в Кенсингтоне и переехал обратно на Бейкер-стрит. Вероятно, это произошло в 1894 году[77]. Предположительно уже после этого доктор Уотсон познакомился с той, на ком впоследствии женился.

Хотя назвать точную дату бракосочетания представляется невозможным, мы можем, опираясь на косвенные данные, предположить, когда именно оно произошло.

Как уже упоминалось выше, события рассказа «Воин с бледным лицом» разворачиваются в январе 1903 года, когда Уотсон был снова женат и, по словам Холмса, съехал из квартиры на Бейкер-стрит. Однако, поскольку доктор еще жил там в самом конце июня 1902 года, когда разворачиваются события рассказа «Три Гарридеба», мы можем с уверенностью утверждать, что он в тот момент еще не «бросил» старого друга ради жены. При этом в рассказе «Знатный клиент», начало событий которого датировано 3 сентября 1902 года, доктор Уотсон отмечает, что живет на улице Королевы Анны[78].

Уотсон не объясняет причины своего переезда, тем не менее принято считать, что смена адреса была связана с новой женитьбой. Таким образом, доктор вступил во второй брак в промежутке между концом июня и началом сентября 1902 года.

Эта датировка подтверждается рассказом «Человек на четвереньках». Доктор Уотсон получает записку от Холмса с просьбой срочно к нему зайти и отправляется на Бейкер-стрит, где, как он пишет, «некогда жил и я».

К сожалению, в канонических произведениях о Холмсе отсутствует даже намек на то, кем была вторая жена доктора Уотсона. И потому наши дальнейшие рассуждения во многом являются умозрительными. И все-таки мы можем выдвинуть правдоподобную гипотезу о личности этой леди, основываясь на отношении доктора Уотсона к прекрасному полу в целом и рассуждая о том, какая женщина, скорее всего, могла ему приглянуться.

В «Знаке четырех» он признает, что «на своем веку… встречал женщин трех континентов»[79], но его сердце покорила мисс Мэри Морстен, ставшая впоследствии первой супругой доктора. Поскольку Уотсон достаточно подробно описывает свою встречу с ней, у нас в руках имеются бесценные данные, на которых можно построить гипотезу.

Мэри Морстен не была красавицей в строгом смысле этого слова, но Уотсона потрясли ее глаза, светившиеся «одухотворенностью и добротой», а также изысканные, тонкие черты лица. Доктор всегда относился к слабому полу по-рыцарски, и потому его глубоко тронуло бедственное положение девушки, о котором свидетельствовало «сильное внутреннее волнение», несмотря на то что она держалась «спокойно и непринужденно».

Впечатлило Уотсона и мужество этого юного создания, которое, осиротев, стало зарабатывать себе на хлеб, сделавшись гувернанткой. Эта работа дала мисс Мэри жизненный опыт, что тоже понравилось доктору. Уотсон сразу же влюбился в Мэри Морстен.

Подводя итог, можно сказать, что доктора привлекли доброта и чуткость девушки, восхитившей его своим мужеством и вызвавшей в нем сочувствие тем, что она оказалась в весьма непростом положении.

Высказывалось предположение, будто второй супругой доктора Уотсона могла стать Вайолет де Мервиль, дочь генерала де Мервиля, героиня рассказа «Знатный клиент». Эта богатая и красивая девушка влюбилась в преступника и негодяя барона Грюнера и собиралась вопреки мольбам отца выйти за него замуж. Близкие Вайолет обратились за помощью к Холмсу, и благодаря вмешательству великого сыщика помолвка была расторгнута, а барон покинул страну.

Однако, на мой взгляд, Вайолет де Мервиль не та девушка, которая могла бы понравиться доктору Уотсону. В ее угрюмой и непреклонной преданности барону есть что-то фанатичное, от ее сдержанной невозмутимости веет ледяным холодом. Помимо всего прочего, мы не располагаем доказательствами того, что доктор Уотсон встречался с Вайолет де Мервиль, ведь Шерлок Холмс беседовал с высокомерной красавицей в отсутствие своего верного друга.

Куда скорее, чем Вайолет де Мервиль, завоевать сердце спутника Шерлока Холмса могла другая молодая особа, обладавшая многими привлекательными для него качествами. Она сразу возбудила в душе доктора симпатию и желание ей помочь, совсем как это было с Мэри Морстен. Эта девушка, как и первая избранница Уотсона, служила гувернанткой и обладала той же душевной чистотой и чуткостью.

Если моя гипотеза верна, становятся понятны странности в поведении доктора Уотсона, в частности то, почему он держит в секрете имя второй супруги и практически не упоминает о ней.

Девушка, о которой я веду речь, – Грейс Данбар. Доктор познакомился с ней во время расследования убийства жены американского миллионера-золотопромышленника Нейла Гибсона, описанного в рассказе «Загадка Торского моста».

Взятая под стражу по обвинению в убийстве миссис Гибсон, Грейс Данбар ожидает суда в тюрьме Винчестера. Именно здесь, в тюрьме, состоялась ее первая встреча с Уотсоном. Доктор подробно описывает эту героиню, как некогда Мэри Морстен, и нам сразу становится ясно, что ложно обвиненная гувернантка с первого взгляда приглянулась ему. Он пишет: «Я был заранее готов увидеть красивую женщину, но мне никогда не забыть впечатления, которое произвела на меня мисс Данбар». Впрочем, Уотсона заворожила не только ее красота. Как и в случае с Мэри Морстен, Уотсон пленился «благородной осанкой» и «умоляющим, беспомощным» выражением темных глаз.

Миниатюрная Мэри, изящная и утонченная, внешне сильно отличалась от Грейс, высокой грациозной брюнетки с горделивой осанкой. Однако, несмотря на все различия, читатель, я надеюсь, заметит и поразительное сходство, как в описании этих женщин, так и в том впечатлении, которое они произвели на доктора.

Грейс Данбар столь сильно очаровала Уотсона, что краткая поездка из Винчестера в поместье Тор-плейс показалось ему невыносимо долгой. Доктору не терпелось, чтобы Холмс поскорее проверил свою догадку и доказал невиновность девушки.

В конце рассказа «Загадка Торского моста» Шерлок Холмс говорит: теперь, когда истина установлена, нельзя исключать, что Грейс Данбар, возможно, выйдет замуж на Нейла Гибсона. Подобное допущение, заключающее в себе отрицание, представляется весьма занятным. Создается впечатление, что великий сыщик имел серьезные сомнения насчет совместного будущего Грейс Данбар и Гибсона. Думаю, многие читатели согласятся, что брак их представляется маловероятным.

Пожалуй, все сойдутся на том, что Нейл Гибсон – один из самых отталкивающих клиентов, когда-либо переступавших порог гостиной на Бейкер-стрит. Он наводит страх на слуг, а управляющий поместьем в беседе с Холмсом называет хозяина подлецом и конченым негодяем. Гибсон сам признается, что жестоко обращался со своей женой-бразильянкой, по натуре горячей и страстной, но неуравновешенной. Именно дурное обращение подтолкнуло ее совершить самоубийство и обставить его таким образом, чтобы бросить тень подозрения на Грейс Данбар, гувернантку, которой Гибсон начал оказывать настойчивые знаки внимания.

Грейс не только не отвечала Гибсону взаимностью, но и пригрозила уехать из поместья. Она осталась там только после того, как Гибсон обещал прекратить свои ухаживания. Имелись и другие причины, заставившие ее остаться: долг перед семьей, которую она содержала, и надежда, что свое влияние на Гибсона она сможет обратить к пользе многих людей.

Все это отнюдь не свидетельствует в пользу возможного брака между красавицей гувернанткой и ее нанимателем. Так что мне представляется крайне маловероятным, что после своего оправдания Грейс Данбар согласилась бы выйти замуж за Золотого Короля. У Грейс сильный характер, и она достаточно умна, чтобы уберечься от ошибки и не связать свою жизнь с деспотом, который не только довел до самоубийства собственную жену, но и косвенным образом чуть не погубил ту, кого упорно домогался.

В каком году происходили события, описанные в «Загадке Торского моста», остается только гадать. Уотсон упоминает лишь месяц – октябрь. Однако из рассказа мы знаем, что доктор в тот момент еще жил на Бейкер-стрит.

Любые попытки датировки этих событий являются чисто умозрительными. На мой взгляд, они разворачивались в октябре 1901 года. Полагаю, что после освобождения из тюрьмы Грейс Данбар уволилась со службы у мистера Гибсона. И поскольку до сих пор у нее не было возможности отблагодарить Шерлока Холмса и доктора Уотсона, доказавших ее невиновность, я допускаю, что она отправилась в Лондон, чтобы лично выразить признательность своим избавителям. Подобный поступок представляется мне вполне естественным, ведь Шерлок Холмс как-никак спас ее от виселицы.

Эта встреча с доктором повлекла за собой последующие, увенчавшиеся в итоге свадьбой, которую Уотсон и Грейс сыграли летом 1902 года.

Эта гипотеза объясняет, почему Уотсон не желал упоминать о своей второй жене. Во-первых, ему мешали принятые в то время условности. Доктору не хотелось, чтобы в обществе, а в особенности среди его пациентов, стало известно, что он женат на женщине, которую некогда обвиняли в совершении убийства.

Во-вторых, у него имелась и другая, более серьезная причина хранить молчание. Нейл Гибсон был человеком очень мстительным. Он даже угрожал Холмсу, когда тот поначалу отказался взяться за расследование. В присутствии доктора Уотсона Гибсон произнес следующее слова: «Вы сегодня сильно испортили себе жизнь, мистер Холмс, ибо я справлялся и не с такими. Безнаказанно мне еще никто не перечил».

Не кажется ли вам очевидным, что Золотой Король пожелал бы отомстить человеку, завоевавшему сердце девушки, на которой он сам собирался жениться?

Ничего удивительного, что доктор Уотсон хранил в тайне личность второй жены и не упомянул о ней ни в одном из рассказов.

Доктор философии в области литературы

Джон Ф. Уотсон

Колледж Всех Святых, Оксфорд

14 февраля 1932 года

Сноски

1

Джон Х. Уотсон упоминает об этой коробке в начале рассказа «Загадка Торского моста». – Здесь и далее, кроме помеченных особо, примечания д-ра Джона Ф. Уотсона.

2

О том, что последовало за этим визитом, можно узнать из рассказа «Одинокая велосипедистка».

3

После схватки Холмса с профессором Мориарти у Рейхенбахского водопада великий сыщик три года странствовал по миру и вернулся в Англию лишь весной 1894 года, когда он снова поселился вместе с доктором Джоном Х. Уотсоном на Бейкер-стрит, 221-b. Предположительно, незадолго перед тем скончалась первая жена доктора, в девичестве Мэри Морстен.

4

В конце рассказа «Пестрая лента» Шерлок Холмс произносит следующую фразу: «Вначале я пришел к совершенно неправильным выводам, дорогой Уотсон, и это доказывает, как опасно опираться на неточные данные».

5

Услуга (англ.).

6

По мнению Шерлока Холмса, Уотсон неудачно выбрал место для наблюдений за таинственным преследователем мисс Смит. Другой промах доктора заключался в том, что, желая выяснить личность обитателя Чарлингтон-холла, он попробовал навести о нем справки у лондонского агента по недвижимости, вместо того чтобы порасспросить завсегдатаев близлежащего кабачка. См. «Одинокая велосипедистка».

7

Доктор Уотсон служил вторым врачом в Беркширском полку и 27 июля 1880 года был ранен в битве при Майванде, в ходе которой британские войска потерпели поражение от превосходящих сил афганских повстанцев.

8

Револьвер этой системы калибров 442 и 450 выпускался с 1872 года британской оружейной компанией «Филип Уэбли и сыновья» (Бирмингем). Более поздняя модификация калибра 450 состояла на вооружении у лондонской полиции и иных сил правопорядка. Возможно, именно по этой причине умирающий констебль точно указал вид оружия.

9

В рассказе «Одинокая велосипедистка» доктор Уотсон лишь вскользь упоминает о «преследовании, которому подвергся Джон Винсент Харден, известный табачный фабрикант-миллионер», не называя при этом фамилии Мэллоу.

10

Насколько известно, доктор Уотсон являлся инициатором расследования двух дел – о происшествии с инженером-гидравликом Виктором Хэдерли (см. «Палец инженера») и, собственно, о безумии полковника Уорбертона. Однако среди бумаг, предположительно принадлежавших Джону Х. Уотсону и сданных на хранение в банк «Кокс и компания» на Чаринг-Кросс, мой покойный дядя обнаружил третий отчет о деле Общества нищих-любителей. Подлинность этих бумаг я гарантировать не могу. – Обри Б. Уотсон.

11

Вскоре после женитьбы на Мэри Морстен доктор Джон Х. Уотсон купил лицензию на право заниматься медицинской практикой в Паддингтоне. Однако в июне 1890 года, когда к Шерлоку Холмсу обратился Джабез Уилсон (см. «Союз рыжих»), доктор уже практиковал в Кенсингтоне.

12

Доктор Джон Х. Уотсон был ранен в плечо крупнокалиберной пулей (см. «Этюд в багровых тонах»). Также он упоминает о «ранении в ногу» (см. «Знак четырех»).

13

После того как доктора Джона Х. Уотсона комиссовали из армии по ранению, ему была назначена пенсия в размере одиннадцати шиллингов и шести пенсов в день. Именно в силу финансовых сложностей он согласился снимать квартиру в доме 221-b по Бейкер-стрит вместе с Шерлоком Холмсом.

14

Это слово (англ. house) означает «дом». – Перев.

15

Это слово (англ. ivy) означает «плющ». – Перев.

16

Нет практически никаких сомнений, что родственница эта – тетка миссис Уотсон, которую супруга доктора время от времени навещала. См. «Пять апельсиновых зернышек».

17

Эскот – имя, которым назвался принявший обличье лудильщика Шерлок Холмс, когда свел знакомство с горничной шантажиста Чарльза Огастеса Милвертона, чтобы проникнуть в его дом. См. «Конец Чарльза Огастеса Милвертона».

18

Двое коллег Джона Х. Уотсона в отсутствие доктора принимали его пациентов (предположительно в Паддингтоне). Однако в «Последнем деле Холмса», события которого относятся к 1891 году, упоминается «любезный сосед», оказывавший ему аналогичную услугу.

19

По свидетельству доктора Уотсона, когда Шерлок Холмс прибегал к маскараду, казалось, что соответственно образу, в который он вживался, менялись не только выражение его лица, манеры, но и сама душа. См. «Скандал в Богемии».

20

Шерлок Холмс владел «первоклассным, последнего изобретения воровским набором», состоявшим из «никелированной фомки, алмаза для резания стекла, отмычек и всех новейших приспособлений, требуемых прогрессом цивилизации». См. «Конец Чарльза Огастеса Милвертона».

21

В Олдершоте (графство Хэмпшир) находился самый крупный на Британских островах военный лагерь. Как раз в Олдершоте Шерлок Холмс расследовал обстоятельства смерти полковника Баркли. См. «Горбун».

22

Говоря о другом шантажисте, Холмс признается, что даже самый подлый и жестокий из убийц не вызывал у него такого омерзения. См. «Конец Чарльза Огастеса Милвертона».

23

Наверняка Холмс намекает на Ирэн Адлер, невольно выдавшую местонахождение тайника, в котором она прятала фотографию, компрометирующую короля Богемии, когда великий сыщик заставил ее поверить, что у нее в доме начался пожар. Холмс утверждал, что женщины, оказавшиеся в сложном положении, повинуясь инстинкту, кидаются спасать самое дорогое, что у них есть. См. «Скандал в Богемии».

24

По-видимому, Уорбертон знал шантажистку под именем Миртл (англ. Myrtle), что значит «мирт». – Перев.

25

В третьей сцене второго акта шекспировской пьесы «Генрих V» покойному сэру Джону Фальстафу приписываются слова о том, что «дьявол держит женщин при себе», поскольку те являются «воплощениями дьявола».

26

Скорее всего, описываемые здесь события произошли незадолго до расследования обстоятельств смерти Уиллоуби Смита в Йоксли-Олд-плейс, за которое Холмс взялся ближе к концу ноября 1894 года. См. «Пенсне в золотой оправе».

27

Гостиница «Бентли» находилась неподалеку от Стрэнда, центральной улицы Лондона. Именно тут останавливались регбисты из Кембриджа перед матчем с командой Оксфорда, и как раз отсюда загадочным образом исчез правый трехчетвертной Годфри Стонтон. См. «Пропавший регбист».

28

Циста представляет собой древнюю погребальную камеру прямоугольной формы, сложенную из каменных плит.

29

Схожее открытие на вересковой пустоши Бодмин-Мур (холмистой заболоченной местности) было сделано за 57 лет до описываемых событий, в 1837 году. В ходе раскопок кургана Риллатон неподалеку от деревни Минионс была найдена циста, заключавшая в себе знаменитую «чашу из Риллатона» – золотой сосуд с ребристой поверхностью, датируемый приблизительно 1500 годом до нашей эры, высотой всего 3,5 дюйма. Сейчас он хранится в Британском музее.

30

Систему периодизации доисторического времени в виде трех веков (каменного, бронзового и железного) формально обосновал датский археолог Кристиан Юргенсен Томсен. Она была взята на вооружение Британским музеем в 1866 году.

31

К весне 1894 года доктор Джон Х. Уотсон уже овдовел. Его супруга умерла в промежутке между 1891 и 1894 годом. Точная дата, а также причина ее смерти неизвестны.

32

Четырехколесный экипаж подзывали одним свистком, а двухколесный – двумя.

33

Полковник Моран, родившийся в Лондоне в 1840 году, сын сэра Огастеса Морана, кавалера ордена Бани и бывшего британского посла в Персии, получил образование в Итоне и Оксфорде, служил в Индии в Первом Бангалорском саперном полку. После некоего таинственного скандала он подал в отставку и перебрался в Лондон, где познакомился с профессором Мориарти, вовлекшим его в свою преступную организацию. Шерлок Холмс подозревал, что полковник Моран причастен к смерти мисс Стюарт из Лаудера в 1887 году. См. «Пустой дом».

34

Полковник Моран убил сэра Рональда Адэра пулей, выпущенной из пневматического ружья, которое изготовил слепой немецкий механик фон Хердер. После «воскрешения» Шерлока Холмса в 1894 году детективу удалось с помощью инспектора Лестрейда арестовать полковника Морана, обвиненного в убийстве Адэра. См. «Пустой дом».

35

Перечисляя дела, которыми Холмс занимался в 1894 году, доктор Джон Х. Уотсон вскользь упоминает о «трагедии, случившейся с Аддлтоном, и необычном содержимом древнебританского захоронения». См. «Пенсне в золотой оправе».

36

Некогда Шерлок Холмс приобрел у одного «еврейского торговца» неподалеку от Тоттенхэм-Корт-роуд скрипку работы Страдивари. Стоила она не меньше пятисот гиней, но Холмс заплатил за нее всего пятьдесят пять шиллингов. Возможно, он намекает на эту покупку.

37

См. «Исчезновение леди Френсис Карфэкс». Доктор Уотсон был в турецких банях, когда к Холмсу обратилась старая гувернантка мисс Добни, сообщив сыщику о пропаже своей бывшей воспитанницы, с которой состояла в переписке. Точная датировка событий, описываемых в этой истории и рассказе о мистере Абрахамсе, неизвестна, однако они, очевидно, произошли, когда доктор жил на Бейкер-стрит, т. е. либо в конце 1880-х годов, до его первого брака, либо после весны 1894 года, когда Шерлок Холмс вернулся в Англию и Уотсон вновь поселился вместе с ним в доме 221-b.

38

Сэрстон был единственным, с кем доктор Уотсон играл на бильярде. См. «Пляшущие человечки».

39

На рубеже XIX–XX веков инспектор уголовной полиции первого разряда получал 250–280 фунтов в год, второго разряда – 180–230, а зарплата младшего инспектора составляла 56 шиллингов в неделю, или 145 фунтов в год.

40

Доктор Уотсон ни в одном из канонических произведений не упоминает леди Фартингдейл. Однако в рассказе «Исчезновение леди Френсис Карфэкс» Шерлок Холмс говорит, что не может уехать из Лондона, «покуда старому Абрахамсу угрожает смертельная опасность».

41

Судьбоносная встреча Шерлока Холмса и профессора Мориарти произошла 4 мая 1891 года неподалеку от швейцарской деревушки Майринген, на скале у Рейхенбахского водопада. Доктора Уотсона обманом вынудили оставить друга. Вернувшись, он обнаружил, что Холмс пропал, оставив ему прощальную записку. Решив, что и сыщик, и преступник погибли, глубоко опечаленный доктор вернулся в Лондон. Вопреки его ожиданиям, Шерлок Холмс остался в живых и весной 1894 года, к великой радости друга, вернулся в Лондон. См. «Последнее дело Холмса» и «Пустой дом».

42

Свободный торговый причал расположен на северном берегу Темзы в полутора милях вниз по течению от Тауэра. Изначально он назывался Ост-Индским причалом, а свое современное название получил в 1858 году после тарифной реформы и отмены торговых ограничений.

43

Шерлок Холмс, занимавшийся боксом в университете, время от времени применял на практике искусство кулачного боя. В частности, мерзавца Вудли (см. «Одинокая велосипедистка») он сразил именно ударом левой. В рассказе «Желтое лицо» доктор Уотсон говорит: «В своем весе он [Холмс] был одним из лучших боксеров». А из повести «Знак четырех» мы узнаем, что сыщик выстоял три раунда против профессионального боксера Мак-Мёрдо и, по отзывам этого последнего, мог далеко пойти, выступая на ринге, если бы не зарыл в землю свой талант.

44

См. «Последнее дело Холмса».

45

В прощальной записке, написанной Холмсом перед схваткой с профессором Мориарти, великий сыщик просит Уотсона передать инспектору Петерсону, что бумаги, необходимые для разоблачения шайки профессора, лежат у него (Холмса) в столе, в ящике под литерой «М», в синем конверте с надписью «Мориарти». Шайка Мориарти предстала перед судом, за исключением двух преступников, которым удалось улизнуть. Одним из них был полковник Моран. Второй, предположительно, капитан ван Вейк. См. «Последнее дело Холмса» и «Пустой дом».

46

От поединка Холмса и профессора Мориарти в мае 1891 года до покушения на жизнь великого сыщика на борту парохода «Фрисланда» в ноябре 1895 года прошло больше трех лет.

47

Лучшая опора человека – верный друг (лат.). Холмс цитирует трактат Цицерона «О дружбе».

48

Баритсу (или бартитсу) – боевое искусство и система самозащиты, разработанная в Англии на основе джиу-джитсу. Именно с помощью этого боевого искусства Холмсу удалось высвободиться из захвата профессора Мориарти и сбросить его в водопад. См. «Пустой дом».

49

Майкрофт Холмс, старший брат Шерлока, по сути, являлся консультантом разных правительственных ведомств, но формально занимал пост ревизора, контролирующего правительственные расходы. См. «Чертежи Брюса-Партингтона».

50

См. «Последнее дело Холмса».

51

Доктор Уотсон вскользь упоминает об этом деле один-единственный раз – в рассказе «Подрядчик из Норвуда», когда перечисляет события, случившиеся после возвращения Холмса в Лондон в 1894 году. Он пишет о драматических событиях на борту голландского судна «Фрисланд», которые едва не стоили им с Холмсом жизни.

52

Шерлок Холмс считал Тобиаса Грегсона «самым толковым сыщиком во всем Скотленд-Ярде». Инспектор Грегсон расследовал ряд дел, которыми занимался Холмс. См. «Этюд в багровых тонах», «Случай с переводчиком», «Алое кольцо», «В Сиреневой Сторожке».

53

«Железнодорожный справочник Бредшо», содержавший расписание движения поездов на всех железных дорогах Великобритании, издавался ежемесячно с 1839 по 1961 год в Манчестере. Назван по фамилии первого издателя Дж. Бредшо.

54

Аукционные дома «Кристи» и «Мэнсонз», располагавшиеся неподалеку от площади Сент-Джеймс, занимались продажей с торгов предметов искусства. В рассказе «Знатный клиент» Холмс, говоря о китайском фарфоровом блюдце времен династии Мин, замечает: «Ничего более совершенного никогда не проходило через аукцион „Кристи“».

55

Трупное окоченение, пик которого наступает примерно через двенадцать часов после смерти, сохраняется на протяжении двенадцати часов, а потом за такое же время пропадает.

56

В рассказе «Тайна Боскомской долины» Холмс говорит, что косвенные улики «очень обманчивы», поскольку «они могут совершенно ясно указывать в одном направлении, но если вы способны разобраться в этих доказательствах, то можете обнаружить, что на самом деле они очень часто ведут нас не к истине, а в противоположную сторону».

57

Прибегнув к изложенной выше методике, я соорудил из метронома схожий механизм и смею заверить читателей, что он действительно работает, создавая необходимую иллюзию.

58

На Сэвил-роу располагались ателье дорогих портных, в частности знаменитая мастерская «Генри Пул и компания», исполнявшая заказы королевы Виктории и принца Уэльского. В доме № 57 по Джермин-стрит находилась не менее известная мастерская «Скиннер и компания», пользовавшаяся особым расположением принца Эдуарда.

59

Перечисляя дела, которые Холмс расследовал в 1894 году, доктор Уотсон вскользь упоминает «дело о наследстве Смита-Мортимера». См. «Пенсне в золотой оправе».

60

Джеймс Баллантайн Хэнней (1855–1931), шотландский химик из Глазго, в 1880-х годах провел серию экспериментов с 4 мг лития и смесью, состоящей из 10 % очищенной костной муки и 90 % парафина, помещенных в стальную трубу, которая на протяжении нескольких часов подвергалась нагреву до красного каления в печи. Из восьми экспериментов подобного рода успехом увенчались только три, в ходе которых были получены крошечные кристаллы, в то время признанные экспертами алмазами. Повторные исследования этих кристаллов, хранившихся в Британском музее, в 1943, 1962 и 1975 годах показали, что это натуральные, а не синтетические алмазы. Существует две версии, объясняющие произошедшее. По одной из них, Хэнней (или кто-то из его помощников) подбросил в смесь алмазы, по другой – алмазы присутствовали там изначально. Первый успешный эксперимент по синтезу алмаза был проведен только в 1953 году. – Обри Б. Уотсон.

61

В 1905 году француз Анри Лемуан объявил, что ему удалось успешно синтезировать алмазы, после чего он добился от сэра Джулиуса Вернера, британского банкира и члена правления компании «Алмазные шахты Де Бирс», финансирования дальнейших экспериментов. Однако синтетические алмазы Лемуана были так похожи на натуральные, что сэр Джулиус заподозрил неладное. В итоге Лемуан был арестован и приговорен к шести годам тюремного заключения за мошенничество. – Обри Б. Уотсон. [Одной из жертв этой аферы стал писатель Марсель Пруст, который сделал ее сюжетной основой для серии пародий «Дело Лемуана» (1908), имитирующих стиль его знаменитых современников (в частности, Бальзака и Флобера). – Ред.]

62

«Готский альманах» («Almanach de Gotha») – генеалогический справочник, выпускавшийся ежегодно с 1763 года до конца Второй мировой войны в немецком городе Гота. Помимо различных статистических данных включал родословные росписи правящих домов и наиболее значительных родов титулованного дворянства Европы.

63

Доктор Уотсон познакомился с Майкрофтом Холмсом, когда тот предложил своему младшему брату расследовать дело, с которым к нему обратился некий мистер Мэлас (см. «Случай с переводчиком»). Датировка этих событий вызвала много споров. Исследователи считают, что они происходили в период между 1882 и 1890 годами. Благодаря данному рассказу можно с уверенностью заключить, что они имели место до апреля 1887 года.

64

Майкрофт Холмс был одним из членов-основателей клуба «Диоген», располагавшегося на Пэлл-Мэлл.

65

В этом отеле похитили драгоценный камень у графиня Моркар. См. «Голубой карбункул».

66

В банке Сильвестра хранила деньги несчастная Френсис Карфэкс. См. «Исчезновение леди Френсис Карфэкс».

67

В конце 1880-х годов в услужении у миссис Хадсон состоял мальчуган по имени Билли. Доктор Уотсон признавал за ним, несмотря на юный возраст, ум и деликатность. См. «Долина страха», «Камень Мазарини», «Загадка Торского моста».

68

Клуб «Карлтон» располагался на Пэлл-Мэлл, неподалеку от «Диогена». В нем состоял, например, сэр Джеймс Дэймери, обратившийся за помощью к Шерлоку Холмсу в рассказе «Знатный клиент».

69

Доктор Уотсон несколько раз упоминает о пагубной зависимости Шерлока Холмса от инъекций кокаина. Эпизодически Холмс также принимал морфий. См. «Этюд в багровых тонах», «Знак четырех», «Скандал в Богемии».

70

Мистер Мэлас, по происхождению грек, был полиглотом и часто работал переводчиком в суде и гидом у богатых иностранцев, посещавших Лондон. Именно он через Майкрофта просил у Шерлока Холмса помощи в деле, рассказ о котором доктор Уотсон опубликовал под названием «Случай с переводчиком».

71

Игра «отними туфлю» («туфля по кругу») заключается в том, что участники ее, кроме одного, садятся в круг и понизу, под коленками, передают друг другу туфлю. Водящий бегает за кругом (за спинами других игроков), пытаясь определить, у кого из них туфля, и запятнать этого игрока, который должен водить вместо него. – Перев.

72

Синильная (цианистоводородная) кислота – быстродействующий яд. В «Этюде в багровых тонах» Енох Дреббер, скорее всего, был отравлен либо синильной кислотой, либо какой-нибудь из ее солей, например цианистым натрием или цианистым калием, поскольку старая больная собака, которой Шерлок Холмс дал пилюлю с ядом, обнаруженную в номере Джозефа Стэнджерсона, умерла почти мгновенно.

73

В рассказе «Рейгетские сквайры» доктор Уотсон упоминает «нашумевшую историю с Нидерландско-Суматрской компанией и грандиозным мошенничеством барона Мопертюи», однако отказывается поведать ее по той причине, что она «еще слишком свежа в памяти публики и слишком тесно связана с политикой и финансами».

74

Уильям Керван был убит своими хозяевами – сквайром Каннингемом и его сыном Алексом. См. «Рейгетские сквайры».

75

«Мидас, царь золота» (фр.). По преданию, фригийский царь Мидас опрометчиво попросил Диониса, посулившего ему любую награду, наделить его способностью превращать в золото все, к чему он прикоснется. Очень скоро, убедившись, что ему грозит голодная смерть, ибо пища, которой он касался, тоже становилась золотой, Мидас упросил Диониса избавить его от этого дара.

76

Шерлок Холмс, утверждавший, что достаточно хорошо знаком со всеми видами тайнописи, написал целую монографию, в которой анализирует сто шестьдесят разных шифров. В ходе четырех расследований великому сыщику пришлось столкнуться с закодированными посланиями, которые он успешно расшифровал. См. «Пляшущие человечки», «Алое кольцо», «Долина страха», «Глория Скотт». В рассказе «Обряд дома Месгрейвов» Холмс разгадал смысл ряда загадочных вопросов и ответов, в результате чего отыскал клад.

77

Некоторые исследователи полагают, что доктор Уотсон вернулся на Бейкер-стрит в 1894 году. Однако в рассказе «Квартирантка под вуалью», события которого датируются началом 1896 года, Уотсон пишет, что получил от Холмса записку с просьбой срочно зайти к нему. Этот факт говорит о том, что тогда доктор еще не вернулся на старую квартиру.

78

Улица Королевы Анны пересекает Харли-стрит, известную тем, что там находятся кабинеты многих известных медиков, среди которых был и личный врач Холмса доктор Мур Эгер. Улица Королевы Анны, расположенная в благополучном Вест-Энде, была престижней Бейкер-стрит. Поскольку по ходу рассказа Уотсон оказывает (пусть и поневоле) врачебную помощь барону Грюнеру и делает ему укол морфия, можно предположить, что в это время он продолжал заниматься врачебной практикой, но его пациентами стали люди более состоятельные. См. «Знатный клиент».

79

В «Знаке четырех» доктор Уотсон сравнивает изрытый в поисках сокровищ сад Пондишери-Лодж с золотым прииском под Балларэтом, где он некогда бывал и где «весь холм был перекопан и изрыт золотоискателями». Поскольку город Балларэт находится в Австралии (штат Виктория), можно заключить, что под «тремя континентами» доктор имеет в виду Европу, Азию и Австралию.

Content

Джун Томсон
Тайны Шерлока Холмса (сборник)

Предисловие

От публикатора

Дело о преследовании миллионера

Дело о безумном полковнике

Трагическое происшествие с Аддлтоном

Дело о шкатулке

Схватка на пароходе «Фрисланд»

Дело о наследстве Смита-Мортимера

Афера барона Мопертюи

Приложение Кто была вторая жена доктора Уотсона?

Сноски