Роберт Масси

Николай и Александра

Robert K. MASSIE

Nicolas and Alexandra

Издательство выражает благодарность Capel&Land Ltd. за содействие в приобретении прав

© 1967 by Robert K. Massie

Introduction copyright © 2000 by Robert K. Massie

© Перевод на русский язык, оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2012

* * *

Сюзанне посвящается

Я имею твердую и полную уверенность, что судьба России, точно так же, как судьба моя и моей семьи, находятся в руках Бога, который поставил меня на мое место. Что бы ни случилось, я склоняюсь перед Его волей, полагая, что никогда я не имел другой мысли, как только служить стране, управление которой Он мне вверил.

Николай II

В конечном счете источником всех бед России стала детская.

Сэр Бернард Пэйрс

Императрица не захотела подчиниться судьбе. Она непрестанно говорила о невежестве врачей… Все свои помыслы обратила она в сторону религии, и ее религиозность получила истерический характер. Таким образом, почва для появления чудотворца была подготовлена…

Великий князь Александр Михайлович

Болезнь великого князя наследника господствует над всем концом царствования императора Николая II; она одна его объясняет. Незаметно для других эта болезнь оказалась одной из главных причин его падения, ибо, с одной стороны, она вызвала возвышение Распутина, а с другой – она же имела своими последствиями роковое одиночество царственной четы, замкнувшейся в своей жизни, и постоянную тягостную заботу, которую надо было скрывать ото всех.

Пьер Жильяр

Без Распутина не было бы Ленина.

А. Ф. Керенский

От автора

Мысль написать эту книгу возникла благодаря вмешательству провидения. Десять с лишним лет назад мы с женой узнали, что наш сын болен гемофилией[1], и тогда мы решили выяснить, как решались в других семьях проблемы, обусловленные этим роковым недугом. Так я узнал о судьбе цесаревича Алексея, единственного сына и наследника последнего русского императора Николая II.

То, что я выяснил, заинтересовало и в то же время огорчило меня. Мне стало ясно, что болезнь царственного ребенка роковым образом повлияла на судьбу его родителей – царя Николая II и императрицы Александры Феодоровны – и в конечном счете привела к краху императорской России. В наиболее серьезном политическом обзоре того периода, «Падение русской монархии», сэр Бернард Пэйрс категорически утверждает: «12 августа 1904 года… произошло событие, которое предопределило весь дальнейший ход российской истории. В этот день наконец родился наследник престола – долгожданный, вымоленный страстными молитвами». К несчастью родителей и страны, ребенок был неизлечимо болен. Пытаясь облегчить страдания сына, отчаявшаяся мать обратилась за помощью к Григорию Распутину, знаменитому сибирскому старцу. Приближение в дальнейшем Распутина к престолу, его влияние на императрицу, а через нее и на русское правительство привело к падению династии, во всяком случае, ускорило его.

Эти факты заинтриговали меня. Но обескуражило то, что даже лица, придававшие огромное значение болезни наследника, не объясняли происшедшее ни с общечеловеческой, ни с медицинской точки зрения. Пробел этот затрагивал гораздо больше проблем, чем та, которая поначалу волновала меня. Раз уж болезнь мальчика и помощь ему Распутина привели к гибели многовековой династии Романовых, а затем и к революции в России со всеми ее ужасными последствиями, то почему же никто не попытался поведать нам о тяжких страданиях ребенка и объяснить чудесные его исцеления? Кто не слыхал хотя бы краем уха о Распутине, этом необыкновенном человеке, и о его подлом убийстве? Но знает ли кто-нибудь определенно, каким образом облегчал он страдания цесаревича? А ведь и в историческом, и в общечеловеческом плане вопросы эти, по-моему, чрезвычайно важны, поскольку, лишь изучив их взаимосвязь, можно понять в этой истории и остальное.

Я ознакомился с дневниками, письмами и мемуарами тех лиц, которые были непосредственным образом вовлечены в эту драму. В переписке Николая II и Александры Феодоровны, в письмах царя своей матери, вдовствующей императрице Марии Феодоровне, мемуарах, принадлежащих перу родственников императорской четы, близких друзей императрицы, фрейлин, придворных сановников, министров и иностранных послов, имеется множество разрозненных сведений. Но они не систематизированы. В своей книге я попытался увязать отдельные факты в свете современной медицины и психиатрии и того опыта, какой приобретают все семьи, в которых есть больной гемофилией, истолковать историю семьи, борьба которой с этим недугом привела к последствиям, оказавшим огромное влияние на судьбы всего мира.

Если поначалу я главным образом изучал роль гемофилии, то очень скоро меня заинтересовали самые разные аспекты царствования Николая II, его роль как монарха, его место в истории и блестящая эпоха, главным действующим лицом которой он был. Из книг и устных свидетельств я понял, что более полстолетия спустя люди по-прежнему проявляют живейший интерес к личности Николая II. Некоторые, в основном русские эмигранты, видят в царе символ безвозвратного прошлого, преклоняются перед ним, даже творят из него кумира. Отдельные представители Русской Православной Церкви считают его и его семью, умершую мученической смертью, неканонизированными святыми[2].

В то же время есть и такие, кто по политическим или иным мотивам продолжают твердить, что это был «Николай Кровавый». Чаще всего последнего царя эти люди изображают недалеким, слабым и неумным – этакой невыразительной фигурой на шатком троне, приблизившей последние дни гнилого и непрочного режима. Таким предстает перед обывателем образ последнего российского самодержца.

Историки признают, что Николай был «добрым человеком». Его личное обаяние, приветливость, любовь к семье, глубокая набожность и горячее патриотическое чувство – исторический факт, опровергнуть который невозможно. Но эти ученые утверждают, будто бы личные качества государственного деятеля не в счет; главное, по их мнению, заключается в том, что Николай был плохим царем. Добродетели, которыми мы восхищаемся в частных лицах и которым нас учит религия, отступают на второй план, когда речь идет о сильных мира сего. Насколько велик царь или президент, должно, дескать, подтверждаться не личной его жизнью и даже не добрыми намерениями, а его делами.

Николай II, если мерить его такой меркой, великим царем не был. С точки зрения истории выдающиеся руководители русского народа – Иван Грозный, Петр Первый, Ленин и Сталин – были людьми, которые с помощью насилия и террора выдвинули отсталую нацию в число передовых. Пожалуй, и поныне русские испытывают благоговейный трепет перед беспощадным вождем, который кнутом подгоняет их вперед. Петра Первого, пытавшего своих врагов на дыбе, собственноручно рубившего стрельцам головы на Красной площади и предавшего мучительной смерти родного сына, называют Великим. А Николай II, самый кроткий из всех русских монархов, заслужил прозвище Кровавый. Такова жестокая ирония судьбы, тем более что император знал, как его называют.

Вряд ли справедливо сравнивать Николая II с его предками-исполинами. Впрочем, еще неизвестно, как бы справились они с несчастьями, сыпавшимися как из рога изобилия на Николая II. Справедливее было бы сравнивать этого царя с его современниками, восседавшими на европейских тронах, – английскими королями Эдуардом VII и Георгом V, германским кайзером Вильгельмом II и императором Австро-Венгрии Францем-Иосифом. Кто из них сумел бы поспорить с бурей, какая выпала на долю Николая II? Впрочем, история ответила нам на этот вопрос: война, которая отняла престол у русского царя, свергла как германского, так и австро-венгерского императора.

Сравнение с обоими английскими королями – Эдуардом VII и Георгом V, которые, соответственно, приходились Николаю дядей и двоюродным братом, лишь усугубляет иронию. Если бы Николаю II не внушали с детства, что конституция – это исчадие ада, он стал бы идеальным конституционным монархом. По своему умственному развитию он ничуть не уступал ни тогдашним, ни нынешним европейским правителям. Личными качествами и вкусами он удивительно напоминал короля Георга V, на которого был так же поразительно похож внешне. В Англии, где от монарха требуется одно – быть добрым, Николай II стал бы идеальным королем.

Но судьбе не было угодно даровать последнему царю из династии Романовых столь безоблачное существование или столь завидную роль. Он родился русским, а не англичанином и стал не конституционным монархом, а царем-самодержцем, который правил многомиллионным народом, населяющим обширную территорию. Оказавшись на троне, он столкнулся с двумя несчастьями: неизлечимой болезнью сына и неминуемым распадом великой державы. С рождением наследника оба эти несчастья тесно переплелись. Хотя система, в которой император занимал самое высокое положение, явно отжила свой век, это отнюдь не означало, что конец царской России был предопределен. Возможности приспособить самодержавие к современным условиям, несомненно, были. Но тут, словно для того, чтобы обречь империю на неизбежную гибель, судьба уготовила гемофилию и Распутина. От этого удара ни Николай, ни царская Россия оправиться не сумели.

Трагедия Николая II, по сути, состояла в том, что он родился не в свое время. Получив образование, необходимое для того, чтобы стать монархом XIX века, и обладая характером, какой подобает английскому королю, он жил и царствовал в России XX века. Мир, который был понятен ему, рушился. События чередовались слишком быстро, на смену одной идее приходила другая, еще более радикальная. Гигантской бурей, которая пронеслась над Россией, смело и царя, и всех, кого он любил. До самого конца он делал все, что мог. Для жены и детей этого было очень много. Для России – недостаточно.

Человек, который весьма смутно представляет себе масштабы надвигающейся бури и все-таки сохраняет присутствие духа, стремясь исполнить свой долг, – явление весьма характерное для нынешнего столетия. Возможно, именно по этой причине нам теперь проще понять испытания, выпавшие на долю Николая II. В прежние времена, когда в мире царил порядок, а хаос обычно возникал в результате чьей-то человеческой слабости или глупости, ответственность за войну или революцию можно было возложить на того или иного правителя. Но две мировые войны, кризис и десятилетия ядерного противостояния научили нас многому, в том числе и терпимости. Мы поняли, что существуют силы, которыми никто, будь то царь или президент, не в состоянии управлять. Мы также произвели переоценку многих ценностей. Перед лицом событий, о которых мы имеем весьма нечеткое представление, и в условиях размытых целей мы придаем больше значения намерениям и усилиям. Мы можем проиграть и, как правило, проигрываем, и все же обязаны стараться достичь поставленной цели. Такова мораль XX столетия.

Попав в тенета, из которых он не мог вырваться, Николай II расплатился за свои ошибки и погиб мученической смертью вместе с женой и пятью детьми. Однако судьба не обездолила их окончательно. Исконные ценности, которых придерживалась царская семья, сама вера, за которую она подвергалась насмешкам, исполнили ее мужеством и величием духа, которые искупили все остальное. Эти человеческие качества непреходящи, они навсегда сохранят свою ценность и значение и переживут расцвет и падение любой империи. Именно поэтому мы можем считать Николая II исключительной личностью. Ведь в конце концов он победил.

Часть первая

Глава первая

1894 год. Императорская Россия

Царь правил Россией, выбрав своей резиденцией Санкт-Петербург – город, построенный на болоте в устье Невы. Владения его были столь обширны, что, когда на западных границах империи наступала ночь, над тихоокеанским побережьем вставало солнце. А между двумя этими границами простирался целый континент, шестая часть всей суши. Под тяжелыми шапками снега долгую зиму стояли огромные хвойные леса. Освещаемые пологими лучами нежаркого солнца, летом шелестели шелковистой листвой белые березы. К далекому югу среди пойм и лугов Европейской России плавно несли свои воды полноводные реки. В Сибири еще более могучие реки устремлялись к Северному Ледовитому океану, пробиваясь сквозь тайгу, где не ступала нога человека, и безрадостную тундру.

Рассеянные по этим просторам, жили сто тридцать миллионов подданных российского царя. В это число входили не только славяне, но и прибалты, евреи, немцы, грузины, армяне, узбеки, татары… Одни обитали в провинциальных городах и городишках, над белыми стенами которых возвышались купола церквей, другие, еще более многочисленные, жили в своих бревенчатых избах в деревнях. Возле домов росли подсолнухи, по немощеным улицам бродили гуси и свиньи. Крестьяне все лето трудились, сея, а потом убирая высокие хлеба. В течение шести долгих месяцев зимы поля являли собой безжизненные снежные пустыни. В душных избах, пропахших потом и дымом, крестьяне, сидя у печей, обсуждали таинственные явления природы, чудные дела Господни.

Население деревень жило тихой размеренной жизнью. Люди, как правило, умирали в тех же селениях, где и появлялись на свет. Большая часть крестьянства была раскрепощена царем-освободителем Александром II. Но свобода не принесла им сытости. Когда лишенная влаги земля покрывалась сеткой трещин, зерно осыпалось в прах и наступал голод, крестьяне снимали с крыш солому, чтобы накормить скотину, а их дети отправлялись на заработки в города. В голодное время мужики, натянув на себя рваные зипуны, целыми днями молча стояли у запорошенной снегом дороги. Закутанные в меха барыни разъезжали на тройках по деревням, в которые пришел голод, и изящными движениями красивых пальчиков швыряли крестьянам пригоршни серебряных монет. Затем появлялись сборщики податей, отбирали у мужиков эти монеты и требовали еще. Если мужики возмущались, появлялись казаки с пиками в руках, шашками и нагайками на боку. Смутьянов пороли, текла кровь, вскипала ненависть. Крестьяне проклинали всех – помещиков, полицейских, губернатора и чиновников. Но только не царя. Царь, живущий в своем дворце за тридевять земель, ни в чем не виноват. Царь-батюшка не ведает о страданиях, которые выпали на их долю. «До Бога высоко, до царя далеко» – гласит русская пословица. Но если дойдешь до царя да расскажешь ему обо всем, то все твои невзгоды как рукой снимет – таков смысл доброй сотни русских сказок.

В конце прошлого столетия жизнь обитателей многочисленных русских городков и селений стала менее однообразной. Этому способствовало появление «чугунки». В те годы темпы строительства железных дорог в России были выше, чем в любой из стран Европы. Как и на американском Западе, железные дороги покрывали огромные расстояния, соединяя села с городами, промышленные предприятия с рынками сбыта.

Сев в уютное купе в Москве, путешественник мог, прихлебывая чай и разглядывая проплывающие мимо окна вагона снежные просторы, в тот же день добраться до Санкт-Петербурга. В 1891 году по решению царского правительства началось строительство Великого Сибирского пути – Транссибирской магистрали, самой длинной в России железной дороги. Взяв начало на одной из восточных окраин Москвы, нитка пути, протянувшаяся на четыре с лишним тысячи миль, должна была соединить сердце России с Тихим океаном.

Как и ныне, в ту пору Москва была центром страны, узлом, где сходились железные дороги, водные пути, средоточием торговли и промышленности. Из небольшого поселения, обнесенного частоколом, каким она была в XII веке, Москва превратилась в столицу, священный град России. Именно здесь, вступив в 1547 году на престол, Иван Грозный заявил, что будет короноваться не как великий князь Московский, а как царь всея Руси.

В Москве насчитывалось «сорок сороков церквей». Над зелеными крышами вздымались в небо их голубые с золотом маковки. Вдоль широких улиц выстроились украшенные колоннами княжеские дворцы, особняки богатых купцов и мануфактурных магнатов. В лабиринте улочек и переулков стояли двухэтажные деревянные дома и домишки, в которых находили пристанище мелкие служащие и мастеровые. Зимой улицы скрывались под толстым слоем снега, весной утопали в грязи, а летом были покрыты пылью. Выходя на улицу, женщины и дети оглядывались по сторонам, чтобы не угодить под колеса экипажа или копыта отряда казаков, с гиком мчащихся наметом, точно ковбои, попавшие в провинциальный городок где-нибудь на Диком Западе.

В самом центре столицы на берегу реки возвышались облицованные красным кирпичом массивные стены средневековой цитадели, Кремля, символа русского могущества. То была не просто крепость, а целый город, который одному романтическому французу представлялся как бы воплощением всей России: «Этот своеобразный конгломерат дворцов, башен, монастырей, часовен, казарм, арсеналов и бастионов; это слияние передовой цивилизации и средневековья; этот конфликт между самым низменным материализмом и высотами духа – разве все это не истинная история России, эпос русской нации, тайная драма русской души?»

Москва была Третьим Римом, центром православия. Миллионы русских шли в православные храмы с горем и радостью. В величественных соборах крестьянки в ситцевых платочках оказывались рядом с княгинями в дорогих шубах и драгоценных украшениях. Люди всех сословий, и стар и млад, часами стояли со свечами в руках, душой и разумом постигая величие происходящего. Освещенные тусклым светом лампад, с икон в золотых окладах на них смотрели лики святых. На иконостасе, на митрах и крестах, на сияющих ризах иерархов церкви сверкали бриллианты, изумруды и рубины. Священники с окладистыми бородами проходили среди рядов прихожан, размахивая кадилами, в которых курился ладан. Богослужение представляло собой не продолжительное песнопение, а чередование гимнов, которые выводили своими могучими басами дьяконы. Ошеломленные величественным зрелищем и благоуханием, очищенные чудными звуками молитв, по окончании службы прихожане прикладывались к кресту в руке священника, который наносил им на лоб благовонным елеем знак Креста. Верующие испытывали в церкви самые разные чувства – от печали до восторга. Церковь учила, что страдание – благо, что невзгоды, боль и печаль – неизбежные спутники жизни. «На все Божья воля», – твердили русские и с помощью церкви старались обрести кротость духа и силу, которые помогли бы им вынести бремя их земного существования.

Несмотря на все свое великолепие и славу, в 1894 году Москва не была столицей Российской империи. Двести лет тому назад Петр Первый насильно оторвал Россию от ее древних славянских корней и попытался привить ей западноевропейскую культуру. На низменных невских берегах он построил новый город, решив с его помощью «прорубить окно в Европу». В болотистые земли были свезены миллионы тонн красного гранита, забиты тысячи и тысячи свай. Двести тысяч рабочих умерли там от лихорадки и истощения. Но до самой смерти в 1725 году Петр правил страной, пребывая в этом странном, искусственном городе, расположенном в восточной оконечности Балтийского моря.

Град Петра был воздвигнут на девятнадцати островах, соединенных между собой арочными мостами и разрезанных извилистыми каналами. На северо-восток от него простиралось огромное Ладожское озеро, к западу – Финский залив, куда впадала полноводная Нева, берущая начало в Ладоге. «Рассекая город пополам, молча и быстро несет свои холодные воды Нева, похожая на полосу стали, видом своим напоминая о просторах лесов и болот, давших ей начало». Над северным берегом вознеслись мрачные бастионы Петропавловской крепости, в центре которой стоял собор с колокольней, упиравшейся в небо своим золоченым шпилем высотой в четыреста футов. По южному берегу, облицованному гранитом, на три мили тянулась набережная, вдоль которой выстроились здания Зимнего дворца, Адмиралтейства, посольств иностранных держав и особняки знати.

Получивший название Северной Венеции, Вавилона снегов, Санкт-Петербург был европейским, а не русским городом. По архитектуре, стилю, нравам и мышлению он принадлежал Западу. Особенно заметными были здесь итальянские мотивы. Выписанные в Россию Петром I и его наследниками итальянские архитекторы Растрелли, Росси, Кваренги спроектировали величественные дворцы в стиле барокко, выкрашенные в красный, желтый, салатный, синий с белым цвета, разместив их среди прекрасных садов вдоль широких, уходящих вдаль проспектов. Даже менее внушительные постройки окрашивались, отделывались лепниной и украшались, точно в южных городах. Громоздкие казенные строения выглядели не такими массивными благодаря красивой формы окнам, балконам, портикам. Величественный Казанский собор в Петербурге представлял собой точную копию римского собора Святого Петра.

Несмотря на свой средиземноморский стиль, Петербург был северным городом, и, благодаря его географическому положению, изменение освещения в зависимости от времени года создавало неожиданные эффекты. Зимою рассветало чуть ли не в полдень, а темнело уже через пару часов. Студеные ветры и метели, не встречая на пути преград, обрушивали свою ярость на стены и окна дворцов, заковывали поверхность Невы в прочный ледяной панцирь. Иногда унылое однообразие зимы скрашивал погожий денек. Голубело усеянное серебряными блестками небо, кристаллики снега на ветвях деревьев, крышах домов и золоченых куполах храмов сверкали на солнце так ярко, что было больно глазам. Зима уравнивала всех. И царь, и министр, и священник, и мастеровой – все закутывались до самых глаз, а придя домой, тотчас кидались к кипящему самовару.

Если зима в Петербурге – темное время года, то летом света хоть отбавляй. Двадцать два часа в сутки светло, как днем. Лишь к одиннадцати вечера яркие краски тускнеют, вместо них появляется полусвет, отливающий серебром и перламутром. Полусвет этот окутывает город, и он засыпает. Но полуночники, взглянув на восток, могут заметить на небе розовую полоску – предвестницу нового дня. Летом в Северной столице бывает жарко. В распахнутые окна врывается ветерок, дующий с реки, принося с собой солоноватый запах моря и смолы, ароматы специй, стук колес экипажей, возгласы уличных разносчиков, перезвон колоколов расположенной неподалеку церкви.

В 1894 году Петербург все еще следовал предначертаниям Петра I. Он был центром всего самого передового, самого умного и зачастую самого циничного, что было в жизни страны. Здесь выступали знаменитые оперные певцы и артисты балета; симфонические и камерные оркестры исполняли произведения Глинки, Римского-Корсакова, Бородина, Мусоргского и Чайковского; петербуржцы читали Пушкина, Гоголя, Достоевского, Тургенева и Толстого. Но светское общество говорило по-французски, а не по-русски, и лучшие туалеты и мебельные гарнитуры выписывались из Парижа. Русская знать отдыхала в Биаррице, в Италии, на Ривьере, предпочитая их огромным родовым поместьям, откуда управляющие присылали своим господам деньги для развлечений. Мужчины ходили на скачки, играли в карты в клубах. Дамы спали до полудня, вызывали парикмахеров, затем отправлялись на прогулку на Острова. Завязывались любовные интриги, в гостиных с наслаждением предавались сплетням.

Каждый вечер представители высшего света отправлялись в великолепный голубой с золотом Мариинский театр, чтобы посмотреть спектакль Императорского балета, или во Французский театр, где чересчур декольтированные дамы выставляли напоказ свои драгоценности. После спектакля дамы, сопровождаемые кавалерами, кутаясь в меха, садились в легкие санки и неслись в ресторан «Кюба» ужинать и танцевать. «Раньше трех утра никто не думал уходить, а офицеры обычно засиживались до пяти… когда небо покрывалось перламутровыми, розовыми и серебристыми красками».

Сезон веселья в Санкт-Петербурге начинался в Новый год и продолжался вплоть до Великого поста. Все эти долгие зимние месяцы столичная знать кружилась в вихре развлечений. Концерты, банкеты, балы, балеты, оперы, приемы, ночные пиры… Все устраивали приемы, все ходили на них. Офицеры в блестящих мундирах, в орденах и медалях, старые дамы в белых атласных платьях с фижмами толпились в гостиных с высокими потолками. Подходили слуги с подносами в руках, на них стояли бокалы с шампанским, блюда с осетриной, паштеты, фаршированные яйца, три вида икры.

Устраивались «белые» балы, на которых юные девушки в белоснежных платьях танцевали с молодыми офицерами кадриль под присмотром бдительных наставниц, усевшихся в золоченые кресла с высокими спинками. Для молодых женатых пар устраивались «розовые» балы, где молодежь кружилась в вальсе, слушала цыганскую музыку, блистая драгоценными украшениями и щеголяя синими, зелеными, алыми мундирами. «Казалось, будто у тебя на ногах крылья, а голова где-то среди звезд».

В разгар сезона утром дамы надевали драгоценности, шли в церковь, принимали за обедом гостей, пополудни отправлялись на прогулку, затем возвращались домой, чтобы успеть переодеться к балу. Самые великолепные балы устраивала в Зимнем дворце императорская чета. Во всей Европе не было дворца, более подходящего для всеобщего веселья. Там было множество залов – огромных и высоких, как собор. Гигантские колонны, облицованные яшмой, мрамором и малахитом, подпирали украшенные золоченой лепниной потолки, с которых свешивались огромные хрустальные позолоченные люстры. В стылые январские ночи все три здания Зимнего дворца были залиты светом. К подъезду подкатывали всё новые и новые экипажи. Отдав швейцарам шубы и шинели, прибывшие поднимались по белым мраморным лестницам, покрытым пушистыми коврами. Бесконечные ряды пальм стояли на главной лестнице и вдоль стен галерей.

Залы заполнялись «придворными чинами, иностранными дипломатами, офицерами гвардейских полков и восточными владыками. Их блестящие формы, шитые серебром и золотом, являлись великолепным фоном для придворных нарядов и драгоценностей дам, – вспоминал великий князь Александр Михайлович. – Кавалергарды и конногвардейцы в касках с императорским двуглавым орлом и казаки Собственного Его Величества конвоя в красных черкесках стояли вдоль лестницы и при входе в Николаевский зал. Залы украшались бесчисленными пальмами и тропическими растениями, доставленными из придворных оранжерей. Ослепительный свет больших люстр, отраженный многочисленными зеркалами, придавал всей картине какой-то волшебный характер…

Вдруг вся толпа замирала. Появлялся обер-церемониймейстер и три раза ударял об пол своим жезлом, чтобы возвестить начало высочайшего выхода.

Тяжелая дверь Гербового зала открывалась, и на пороге показывались государь и государыня в сопровождении членов императорской фамилии и свиты. Самодержец всегда открывал бал полонезом, после чего начинались общие танцы…»

Царский бал начинался ровно в половине девятого вечера. Шуршали сотни платьев – дамы приседали в почтительном реверансе. После объявления церемониймейстера в залу входил высокий, могучего телосложения, бородатый мужчина. Это был царь Александр III. Рядом с ним, в платье из серебряной парчи, усыпанном бриллиантами, со знаменитой алмазной диадемой в волосах, выступала темноглазая императрица Мария Феодоровна, урожденная принцесса Датская Дагмара. Оркестр исполнял полонез, потом танцевали кадриль, чакону, мазурку, вальс… К полуночи в соседних комнатах к ужину накрывались столы. Уничтожая салаты из омаров, куриные паштеты, взбитые сливки и торты, сквозь двойные высокие окна пирующие наблюдали, как над замерзшей рекой метет поземка. Саженного роста царь проходил вперевалку, точно огромный медведь, останавливаясь то у одного, то у другого стола. В половине второго царственная чета удалялась в свои покои, и гости неохотно разъезжались по домам.

Царь Александр III отличался огромной работоспособностью и невероятной физической силой. Он запросто сгибал кочергу или серебряную тарелку. «Однажды во время обеда австрийский посол начал докучливый балканский вопрос, – писал великий князь Александр Михайлович. – Царь делал вид, что не замечает его раздраженного тона. Посол… намекнул, что Австрия мобилизует два или три корпуса. Не изменяя своего полунасмешливого выражения, император Александр III взял вилку, согнул ее петлей и бросил по направлению к прибору австрийского дипломата. „Вот что я сделаю с вашими двумя или тремя мобилизованными корпусами“, – спокойно сказал царь».

Желая отдохнуть от государственных дел, император, встав спозаранку, мог целый день бродить по лесам и болотам с ружьем на плече. Он был по-медвежьи грубоват, прямолинеен и подозрителен. Обладал сильным интеллектом, умел любить и ненавидеть, был наделен могучей волей. Англичан и немцев царь недолюбливал и, по словам А. А. Мосолова, «стремился быть русским и проводить это во всем, что касалось его личной жизни… Во всем, что он делал, ясно виднелась мысль: чтобы быть русским, не надо быть чересчур лощеным». Сапоги и брюки он пронашивал чуть ли не до дыр. О царе-великане британская королева Виктория однажды сказала с холодком: «Этот монарх не похож на настоящего джентльмена».

Александр III был единственным хозяином не только в стране, но и в семье. Жене его требовалось немало усилий, чтобы улестить грубоватого великана; дети его, в особенности три сына, почти не пользовались самостоятельностью. Слова царя походили на команды[3]. Один из современников, встречавшийся с Александром III, признавался, что лицо государя поражало своей значительностью. Этот холодный, стальной взгляд, в котором было что-то и грозное, и тревожное, производил впечатление удара. Царский взгляд! Собрав небольшой домашний камерный оркестр, царь заглушал своим геликоном остальные инструменты.

При Александре III российская система самодержавия функционировала надлежащим образом. Царь воплощал правительство, обладая абсолютной властью и неся ответ лишь перед Богом. От царя власть передавалась по вертикали вниз, исполняемая целой армией министров, губернаторов, чиновников, акцизных и полицейских, назначаемых от высочайшего имени[4].

Парламента не существовало, и народ не участвовал в управлении страной. Даже члены императорской семьи – великие князья и княгини – повиновались царской воле. Великие князья занимали должности губернаторов или высокие должности в армии и на флоте, но служили они лишь для того, чтобы угодить царю. По мановению его руки они могли расстаться со службой.

Александр III был самодержцем до мозга костей и пользовался всеми привилегиями своего положения. Его непоколебимую веру в ниспосланное свыше самодержавие питала ненависть к убийцам его отца, царя-освободителя Александра II. Факт, что цареубийцами были не либералы, а революционеры-террористы, не интересовал императора, он считал, что это одна «шайка-лейка».

Все тринадцать лет своего правления Александр III подавлял малейшее сопротивление самодержавию. Сотни его политических противников были отправлены в отдаленные селения Сибири. Печать подвергалась суровой цензуре. Вскоре его динамичная политика стала способствовать распространению самодержавной идеологии, а террористы-убийцы и революционеры заметно поубавили свой пыл.

Если оставить в стороне его реакционные политические воззрения, то Александр III был дальновидным правителем. Он заключил союз с Францией, чтобы получить французские займы, нужные для строительства железных дорог. Предпринял реорганизацию русской армии и не поддавался ни на какие провокации, которые могли бы втянуть его в войну. Хотя царь и недолюбливал немцев, он благоволил немецким промышленникам, которые ввозили капиталы для развития угольной и железно-рудной промышленности. Стремление управлять огромной империей в одиночку требовало от царя отдачи всей его могучей энергии. Чтобы работать без помех, в качестве резиденции он выбрал Гатчину, расположенную в сорока четырех километрах от столицы. Императрица предпочитала Санкт-Петербург и каждую зиму привозила мужа в столицу. Однако Александр III не любил огромный, вычурный Зимний дворец, в котором, по его мнению, было холодно и гуляли сквозняки, и царская чета поселялась в Аничкове дворце на Невском проспекте.

К счастью для России, Александр III был женат на женщине, обладавшей достоинствами, вполне соответствовавшими ее положению. Урожденная принцесса Датская Дагмара, она приходилась младшей сестрой принцессе Александре, которая вышла замуж за принца Уэльского Эдуарда и стала английской королевой. В девичестве Дагмара была помолвлена со старшим братом Александра III, Николаем Александровичем, тогдашним наследником престола. Но перед свадьбой Николай умер, завещав брату не только титул цесаревича, но и свою темноволосую невесту. Перед бракосочетанием принцесса Дагмара взяла себе русское имя Мария Феодоровна.

Русские полюбили эту невысокую жизнерадостную женщину, ставшую их императрицей, а та, в свою очередь, наслаждалась жизнью двора, вечерами, балами. «Я танцевала до упаду», – писала она в возрасте сорока четырех лет. За столом императрица умела вести умную, искрящуюся юмором беседу. Глаза ее блистали, низковатый голос был исполнен душевного тепла и веселья. Она становилась душой любого общества благодаря не только своему положению, но и обаянию. Когда возникал повод посудачить, царица с удовольствием пускала сплетню по кругу. «Полчаса танцевали мазурку, – сообщала она как-то в письме сыну. – Одна бедняжка потеряла нижнюю юбку, которая валялась у нас под ногами, пока какой-то генерал не догадался спрятать ее за вазу с цветами. Злополучной даме удалось скрыться, прежде чем узнали, кто она». Подтрунивая над человеческими недостатками, императрица была терпима к слабостям людей. Она с насмешливой жалостью наблюдала за страданиями эрцгерцога Франца-Фердинанда, нанесшего царской чете визит вежливости в 1891 году: «Его совсем закормили обедами и ужинами. Дело кончится несварением желудка. Вчера вечером в театре он выглядел весьма бледно и рано ушел, сославшись на мигрень». Эрцгерцог стоял за союз трех монархий – Австрии, Германии и России, выступал против возможной войны с Россией, справедливо полагая, что война окончилась бы падением дома Романовых и Габсбургов.

К тридцати годам Мария Феодоровна успела исполнить свой материнский долг, родив императору шестерых детей.

18 мая 1868 года родился Николай, за ним Александр (умер во младенчестве), Георгий (1871), Ксения (1875), Михаил (1878) и Ольга (1882). Поскольку муж был вечно занят работой, царица, как наседка, обихаживала своих детей, наблюдала, как они готовят уроки, давала советы, выслушивала их тайны. Очень часто она выступала в качестве буфера, смягчая столкновения между своим подрастающим потомством и сильным, прямолинейным мужем, их отцом.

Особенно нуждался в материнской поддержке ее старший сын, Николай. Царь вызывал благоговейный трепет в душе сына. В октябре 1881 года в Борках императорский поезд упал под откос, несколько человек было искалечено. Во время крушения государь с семьей находился в столовом вагоне; вся крыша вагона упала на императора, и он лишь благодаря своей гигантской силе удержал крышу на спине. Дети и жена смогли выбраться, и никого не задавило. «Затем, – отмечает Витте, – со свойственным ему спокойствием государь вышел и сам из вагона, всех успокоил, раненым оказал помощь». Мысль о том, что однажды ему придется стать преемником этого исполина, вызывала в юном цесаревиче растерянность.

В начале 1894 года казалось, что страхи Николая Александровича преждевременны. Царю Александру III было всего сорок девять лет, он лишь приближался к вершине своего могущества. Первые годы царствования он посвятил восстановлению подлинного самодержавия. Теперь же, обеспечив безопасность империи и сохранность династии, император, обладавший к тому времени неограниченной властью, намеревался наложить могучую свою печать на весь образ русской жизни. Многие, с уверенностью глядя в будущее, сравнивали Александра III с Петром Великим.

Глава вторая

Цесаревич Николай Александрович

Судьбе было угодно, чтобы наследником престола, а затем и царем стал именно Николай Александрович. Он был старшим из четырех сыновей Александра III, но, по целому ряду печальных обстоятельств, не получил от братьев поддержки. Первый брат, Александр, умер младенцем. Второй, Георгий, был любимым товарищем детских игр. В детстве Николай восхищался искрометным юмором Георгия. Всякий раз, как брат говорил что-то смешное, он аккуратно записывал шутку на клочке бумаги и прятал его в шкатулку. Много лет спустя, когда Николай Александрович стал императором, домашние слышали, как он смеется у себя в кабинете, перечитывая собрание острот Георгия. К несчастью, в отрочестве у Георгия развился двусторонний туберкулез легких, и его отправили вместе с немногочисленной прислугой на солнечный Кавказ. Летом 1899 года он умер в Аббас-Тумане.

Несмотря на роскошь Гатчинского Большого дворца, Николай и его братья и сестры воспитывались со спартанской простотой. Александр III ежедневно поднимался в семь утра, умывался холодной водой, облачался в крестьянское платье и, сварив себе кофе, усаживался за письменный стол. Позднее, когда просыпалась царица, оба завтракали ржаным хлебом и яйцами вкрутую. Дети спали на простых походных кроватях, подложив под голову волосяную подушку. По утрам они принимали холодную ванну, на завтрак ели кашу. За обедом встречались с родителями. Еды было достаточно, но, поскольку детей кормили в последнюю очередь, после всех гостей, а вставать из-за стола полагалось вместе с отцом, они зачастую ходили голодными. Однажды Николай набросился на полый золотой крест, в который был помещен пчелиный воск с кусочком Животворящего Креста. «Ники был настолько голоден, что он открыл крест и съел все его содержимое вместе с реликвией, – вспоминала сестра его Ольга Александровна. – Потом ему стало стыдно, но он признался, что это было „невероятно вкусно“». Когда дети оставались одни, им перепадало больше, хотя, оказавшись без родительского надзора, они часто принимались безобразничать, обстреливая друг друга хлебными шариками.

Цесаревича Николая Александровича учили домашние учителя. Они преподавали ему языки, историю, географию; был среди них и украшенный бакенбардами учитель танцев, который требовал, чтобы всякий раз на рояль тапера ставили огромную вазу с цветами. Однако самым главным наставником был Константин Петрович Победоносцев. Крупный мыслитель, реакционный философ, он получил прозвище «верховного жреца социального застоя» и оказал решающее и вредное влияние на последнего царя. Сухой, лысоватый, с холодными глазами аскета, смотрящими сквозь стекла очков в стальной оправе, он впервые обратил на себя внимание еще будучи профессором Московского университета, когда написал фундаментальный труд «Курс гражданского права» и ряд работ по истории русского права. Он учил еще детей Александра II, и будущий царь Александр III с отрочества стал его верным и убежденным учеником. Когда Александр III взошел на трон, Победоносцев занимал должность обер-прокурора Святейшего Синода, являясь светским главой Русской Православной Церкви. Кроме того, ему было поручено воспитание наследника престола, цесаревича Николая Александровича.

Обладая блестящим умом, Победоносцев исповедовал идеи национализма и самодержавного фанатизма. Он придерживался мизантропических воззрений Гоббса на человечество в целом. Славян он называл людьми медлительными и ленивыми, которым нужна сильная рука. Россия же, по его словам, представляла собой ледяную пустыню, «по которой бродит лихой человек». Полагая, что для сохранения этой огромной, населенной многочисленными народностями империи необходимо национальное единство, он верил в два объединяющих Россию принципа: самодержавие и православие. Требуя беспощадной борьбы с малейшей оппозицией двум этим началам, он выступал против всяческих реформ, называя их «базаром прожектов… шумихой дешевых и низменных страстей». Конституция, по его словам, «это первая и самая ужасная язва… Газеты – царство лжи. Печать доведена до небывалой распущенности». Всеобщее избирательное право он рассматривал как роковую ошибку. Но больше всего Победоносцев ненавидел парламентаризм. «Одним из самых лживых политических принципов, – заявлял он, – является принцип верховной власти народа… которым, к сожалению, заморочены головы некоторых неумных русских… Парламент – это институт, который служит для удовлетворения личных амбиций, тщеславия и самолюбия его членов. Парламентаризм поистине одна из самых наглядных иллюстраций человеческих заблуждений… Судьба уберегла нашу Россию с ее многонациональным населением от подобных бед. Страшно подумать, что бы с нами произошло, если бы судьба послала нам роковой дар – антирусский парламент. Но этого никогда не случится».

По той же причине, будучи, по существу, министром по вопросам религии, Победоносцев преследовал всяческие религиозные течения, не желающие приобщиться к православию. Особенно он ненавидел упорствующих. Ярый антисемит, он заявлял, что еврейскую проблему в России можно решить, если треть еврейского населения эмигрирует, другая треть примет православие, а остальные исчезнут. Проникнутый идеями Победоносцева, Александр III написал на полях доклада о бедственном положении русского еврейства в 1890 году: «Не следует забывать, что евреи распяли Господа нашего и пролили Его драгоценную кровь».

Победоносцев относился с предубеждением не только к евреям, но и к католикам-полякам и мусульманам, разбросанным по огромному пространству империи. Не кто иной, как Победоносцев подписал в 1901 году документ об отлучении Л. Н. Толстого от церкви[5].

Россия, какой изображал ее цесаревичу Победоносцев, не имела ничего общего с мятущимся гигантом за окнами царского дворца. То была древняя, отсталая, уважающая силу страна, объединенная тремя принципами: самодержавие, православие, народность. «Царь – это помазанник Божий», – внушал наследнику наставник. Божий промысел не допускает вмешательства народа в управление государством. Следовательно, царь, который не правит единолично, не исполняет обязанностей, возложенных на него Всевышним. Возможно, рассуждения старого наставника звучали для юного Николая Александровича несколько схоластически, но железная их логика убеждала.

Наиболее убедительным подтверждением доводов Победоносцева для Николая Александровича было зверское убийство его деда, Александра II, самого либерального русского монарха XIX столетия. За отмену крепостного права Александра II назвали царем-освободителем, и все же основной целью русских революционеров-народовольцев было его убийство. К каким только ухищрениям не прибегали убийцы! Однажды они приобрели здание возле железной дороги, неподалеку от Москвы, и, сделав подкоп, заложили под железнодорожные пути мощную мину. Царь уцелел, поскольку поезд ушел из Москвы в другом направлении[6].

Было предпринято еще шесть покушений, и 1 (13) марта 1881 года по иронии судьбы через несколько часов после того, как царь одобрил решение о введении института присяжных, попытка удалась. Когда царская карета ехала по набережной Екатерининского канала, террорист метнул бомбу, которой разбило в щепы карету, ранило лошадей, кучера и лейб-казака. Сам царь остался невредим. Вопреки настоятельной просьбе кучера вернуться боковыми улицами во дворец, император стал помогать раненым. В эту минуту подбежал второй убийца и с криком «Бога славить рано!» бросил бомбу прямо под ноги императору[7]. Взметнулся сноп огня и осколков. Взрывом Александру II оторвало обе ноги, распороло живот, изуродовало лицо. Находясь все еще в сознании, царь прошептал: «Во дворец… там умереть».

Изувеченные останки государя внесли в Зимний дворец. «Большие пятна черной крови указывали нам путь по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору в кабинет государя, – вспоминал великий князь Александр Михайлович. – Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном состоянии… Ему оставалось несколько минут жизни. Вид его был ужасен: правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой – смотрел перед собой без всякого выражения. Ники, смертельно бледный, стоял в своем синем матросском костюмчике. Его мать, цесаревна, была тут же и держала в дрожащих руках коньки. У окна стоял отец, цесаревич Александр Александрович, опустив могучие плечи. Кулаки у него то сжимались, то разжимались. Агония императора продолжалась сорок пять минут. „Государь император скончался“, – объявил лейб-медик, отпустив окровавленную кисть Александра II. Новый царь, Александр III, угрюмо кивнул и сразу преобразился. Какой-то огонь святого мужества загорелся в его спокойных глазах, – вспоминал великий князь. – Александр Александрович дал рукой знак цесаревне, и они вышли вместе. Коляска двинулась, окруженная сотнею донских казаков, которые скакали в боевой готовности, и их пики ярко сияли красным отблеском в последних лучах багрового мартовского заката». В своем манифесте, обнародованном в связи с его восшествием на престол, Александр III заявил, что дает обет посвятить всю свою жизнь «попечениям о благоденствии, могуществе и славе России». И все тринадцать лет своего царствования император правил Россией, руководствуясь принципами, разработанными Победоносцевым.

В двадцать один год цесаревич был стройным юношей среднего роста, с квадратным открытым лицом, унаследованным от отца, выразительными, как у матери, глазами и неотразимым личным обаянием. Он был воплощенным благородством, добротой и дружелюбием. «Ники улыбнулся своей обычной мягкой, робкой, чуть-чуть грустной улыбкой», – вспоминал его двоюродный дядя и близкий друг, великий князь Александр Михайлович (Сандро). Готовый любить всех, Николай Александрович надеялся, что и окружающие любят его. И действительно, несмотря на лесть и подобострастие окружающих, так оно и было.

Цесаревич получил прекрасное среднее и высшее образование. У него была феноменальная память, он хорошо знал историю. «Он мог ввести в заблуждение любого оксфордского профессора, который принял бы его, по знанию языка, за настоящего англичанина. Точно так же знал Николай Александрович французский и немецкий языки», – писал Александр Михайлович. Цесаревич великолепно ездил верхом, отлично танцевал и метко стрелял. Его приучили вести дневник, и, по примеру многих тогдашних королей и дворян, он изо дня в день добросовестно заносил туда сведения о погоде, количестве убитой дичи, имена всех, с кем совершал прогулки и обедал. Дневник Николая II ничем не отличался от дневника его кузена, короля Георга V; он представлял собой реестр событий, описанных лаконичной прозой, и ведение его цесаревич рассматривал как одну из важных обязанностей. Как ни странно, но дневник Николая II, в котором отсутствует выразительность, свойственная его частным письмам, оказался золотым дном для клеветников, между тем как на дневники Георга V зачастую ссылаются как на доказательства откровенного характера этого доброго монарха.

В мае 1890 года, за несколько дней до своего двадцатидвухлетия, цесаревич писал в дневнике: «Сегодня окончательно и навсегда прекратил свои занятия, окончив их с Леером». После этого юноша предался более приятному занятию – развлечениям. Вставал он поздно утром, не успев прийти в себя после очередного кутежа. «Как всегда после бала, чувствовал себя ненормально, в ногах слабость, – записал он в дневнике. – Встал в 10½; я уверен, что у меня сделалась своего рода болезнь – спячка, т. к. никакими средствами добудиться меня не могут».

Встав с постели, он отправлялся на заседание Государственного совета, принимал шведского министра или путешественника, вернувшегося в Россию после двухлетнего пребывания в Эфиопии. Иногда ему везло: «Сегодня не было заседания Государ. совета, я этого не оплакивал».

От Николая Александровича требовалось, чтобы он большей частью ничем не занимался. Главная задача цесаревича по завершении им образования и достижения совершеннолетия состояла в том, чтобы ждать, по возможности не подавая виду, своего череда занять престол[8]. В 1890 году Александру III было всего сорок пять лет. Рассчитывая царствовать еще лет двадцать или тридцать, он не очень-то спешил поделиться с наследником опытом правления. Николай охотно принял на себя роль повесы, предоставленную ему с молчаливого согласия отца. Он появлялся на заседаниях Государственного совета, но то и дело посматривал на часы и при первой же возможности под благовидным предлогом исчезал.

Зимой он часто бывал на катке, где катался на коньках с сестрой Ксенией и тетей Эллой. «На катке было очень весело. Я наконец надел коньки и валял во всю мочь за мячиками», – писал он. Однажды он стер ноги и, упав на лед, разбил коленки, из-за чего ему пришлось ковылять в домашних туфлях, завидуя счастливцам, которые продолжали кататься на коньках. С наступлением сумерек, разрумянившись от движения и мороза, конькобежцы собирались у кого-нибудь в гостиной и пили горячий чай. Ужинать они могли где угодно: в ресторане вместе с друзьями или шли к знакомым в гости, где хозяин устраивал концерт балалаечников.

Зимой 1890 года Николай каждый вечер выезжал в свет. В январе он двадцать раз был в театре, опере или балете, иногда дважды в день. Именно тогда в Петербурге состоялась премьера балета «Спящая красавица» на музыку П. И. Чайковского. Цесаревич побывал на двух генеральных репетициях и на двух спектаклях. Он смотрел пьесы, исполнявшиеся на немецком, французском и английском языках, в том числе «Венецианский купец». Особенно ему нравились оперы «Евгений Онегин» и «Борис Годунов», а в феврале ему даже предложили сыграть небольшую роль в «Евгении Онегине». Николай был желанным гостем на званых вечерах, где гостей развлекал оркестр Императорского флота, хор с участием шестидесяти певцов или знаменитый конферансье, рассказывавший гостям забавные истории. Два-три раза в неделю цесаревич отправлялся на бал: «Пение, пляска продолжались до первого часа;…сели за ужин в 3½ утра».

С наступлением Великого поста увеселениям приходил конец. После бала и позднего ужина, завершившего зимний сезон 1890 года, Николай сделал следующую запись: «Я находился целый день в веселом настроении Масленицы, что отчасти не подходит ко времени говения».

С наступлением Великого поста Николай оставался дома, ужинал в обществе матери, играл с друзьями в карты. В его комнате во дворце установили телефон, связанный со сценой театра, чтобы цесаревич мог слушать оперу Чайковского «Пиковая дама». Часто наследник отправлялся с отцом на охоту. Уйдя из дому на рассвете, они целый день бродили по окрестным лесам и болотам, охотясь на зайцев.

Цесаревич был особенно счастлив, когда, сидя на белом коне перед Зимним дворцом и приложив к козырьку руку, наблюдал, как мимо проходят рысью эскадроны казаков в надвинутых на брови папахах, держа в руках пики с развевающимися на концах флюгерами. Всю жизнь Николай Александрович был влюблен в армию с ее нарядными мундирами, ее историей, и ни один из своих титулов не ценил более чина полковника, к которому представил его отец. «Став командиром эскадрона лейб-гусарского полка, он затем два года прослужил офицером в Гвардейской конно-артиллерийской бригаде. Ко всем своим обязанностям относился серьезно и добросовестно, – вспоминал впоследствии его двоюродный дядя Сандро. – Смерть отца застала его командиром батальона лейб-гвардии Преображенского полка в чине полковника…» Скромность цесаревича создала ему большую популярность в среде офицеров-однополчан.

Получив в девятнадцать лет под свое начало эскадрон, он отправился с ним на маневры в Красное Село. Сняв частный дом со спальней, кабинетом, столовой и балконом, выходившим в небольшой сад, цесаревич вел приятное, бездумное существование, ничем не отличавшееся от жизни любого молодого русского офицера из аристократической семьи. Он участвовал в жизни офицерского общества и заслужил дружбу своих товарищей.

«Теперь я вне себя от радости служить и с каждым днем больше и больше свыкаюсь с лагерной жизнью, – писал он матери из Красного Села 25 июня 1887 г. – Каждый день у нас два занятия: или утром стрельба, а вечером баталионные учения, или наоборот, утром баталионные учения, вечером стрельба… Завтракаем в 12 час., обедаем в 8 ч., между этими [занятиями] спим, и после чай. Обеды очень веселые; кормят нас замечательно. После еды господа офицеры… играют в биллиард, кегли, карты, домино».

Императрицу тревожила мысль, как бы ревностный служака не забыл, что он наследник престола. «Ни на минуту не забывай, что глаза всех прикованы теперь к тебе, все желают увидеть, каковы будут твои самостоятельные шаги, – писала она. – Постоянно будь вежлив и учтив с каждым, не выделяя никого в особенности, но, в то же время, не допускай излишней фамильярности или панибратства и никогда не слушай подхалимов».

25 июня 1887 года цесаревич благопослушно отвечал: «Всегда буду стараться следовать твоим советам, моя душка Мам́а. Нужно быть осторожным во всем на первых порах!» А в дневнике писал: «Было принято соответствующее количество влаги», «пробовал 6 сортов портвейна и слегка надрызгался», «лежали на лужайке и пили», «был отнесен офицерами домой».

Весной 1890 года, будучи молодым офицером, Николай впервые встретил семнадцатилетнюю танцовщицу из Императорского балета Матильду Кшесинскую. Невысокого роста, живая, гибкая, полногрудая, с гордо изогнутой шеей, темными локонами и живыми глазами, Кшесинская уже десять лет училась в балетном училище и считалась лучшей ученицей выпускного класса. Так случилось, что на выпускном спектакле и праздничном ужине присутствовала вся императорская семья.

В своих мемуарах Матильда Кшесинская вспоминает о появлении императора Александра III, который, возвышаясь над всеми, спросил: «Где Кшесинская?» Когда ему представили девочку, царь, взяв ее за руку, приветливо произнес: «Будьте украшением и славою нашего балета». Во время ужина рядом с Матильдой сидел сам император. Потом он передвинулся, и его место занял цесаревич. Когда Кшесинская взглянула на Николая, то, по ее словам, «в его душу, как и в мою, уже вкралось чувство влечения». Запись, сделанная Николаем Александровичем в дневнике, была более сдержанной: «Поехали на спектакль в театральное училище. Были небольшая пьеса и балет, – очень хорошо. Ужинали с воспитанниками».

С того момента Кшесинская старалась чаще попадаться Николаю. Узнав, что цесаревич с сестрой Ксенией часто выходит на балкон Аничкова дворца, чтобы поглядеть на петербуржцев, прогуливающихся по Невскому проспекту, Кшесинская каждый день стала проходить мимо. В мае, в день рождения наследника, она украсила свою комнату бело-сине-красными флажками. В то лето ее назначили в труппу, которая выступала в деревянном театре для офицеров, расквартированных в Красном Селе, где цесаревич нес службу со своими гвардейцами. Он ежедневно приходил посмотреть выступления Кшесинской. Однажды, увидев их беседующими, царь с улыбкой заметил: «Смотрите только, не флиртуйте слишком».

Поскольку цесаревич и балерина никогда не оставались наедине, дальше флирта в то лето у них не зашло. «Мне казалось, что хоть он и не влюблен, но все же чувствует ко мне влечение, и я невольно отдавалась мечтам», – писала она. «Положительно, Кшесинская 2-я меня занимает», – признавался в дневнике Николай. Несколько дней спустя он писал: «Разговаривал с маленькой Кшесинской через окно». Перед отъездом из лагерей он добавил: «После закуски в последний раз поехал в милый Красносельский театр. Простился с Кшесинской».

А потом был почти год разлуки. В октябре 1890 года вместе с братом Георгием Николай отправился в девятимесячное плавание по Средиземному морю, через Суэцкий канал в Индию и Японию. Родители надеялись, что, проведя несколько месяцев на борту судна, согревшись под лучами солнца и надышавшись соленым морским воздухом, Георгий подлечит больные легкие. Для Николая же, наследника российского престола, рассчитывали августейшие родители, это путешествие явится важным событием, во время которого он обучится дипломатическим тонкостям и успеет позабыть молодых дам, которые начали осложнять его жизнь.

Кшесинская была не единственной. Николай Александрович нашел, что балерина привлекательна. Она была всегда под рукой, хороша собой, изыскивала всяческие способы дать ему понять, как он ей нравится. Но чувство, которое Николай питал к высокой золотоволосой принцессе Алисе Гессен-Дармштадтской, оказалось гораздо глубже. Принцесса Алиса была младшей сестрой великой княгини Елизаветы Феодоровны, двадцатипятилетней супруги великого князя Сергея Александровича, дяди наследника. Елизавета Феодоровна, которую близкие звали Эллой, была жизнерадостной женщиной, своими праздниками на катке и домашними театральными постановками вносившей юный задор в жизнь императорской семьи. Наследник часто гостил у молоденькой тетушки. Когда к старшей сестре Элле приехала двенадцатилетняя Алиса, визиты наследника участились. Внешне серьезная и робкая, Алиса была страстной по натуре. Впервые обратив взор своих серо-голубых глаз на Николая (ему было тогда шестнадцать), она тотчас почувствовала к нему симпатию. К сожалению, жила она слишком далеко, в Гессен-Дармштадте, к тому же родители цесаревича считали, что захудалая немецкая принцесса – неподходящая партия для наследника российского престола.

С унынием в душе покинув Санкт-Петербург, Николай Александрович и Георгий Александрович отправились в Афины, где великих князей встретил их двоюродный брат, греческий принц Георгий. Там три кузена, сопровождаемые молодыми русскими аристократами, в том числе князьями Барятинским, Оболенским и Ухтомским, поднялись на борт русского фрегата «Память Азова».

К тому времени, как фрегат достиг берегов Египта, путешественники подружились, и настроение у Николая значительно улучшилось. На Ниле они перешли на яхту египетского хедива и совершили плавание вверх по реке. Изнемогая от жары, цесаревич разглядывал однообразные селения и кущи пальм, выстроившиеся вдоль берега. Останавливаясь в прибрежных городах, молодые русские аристократы заинтересовались искусством местных танцовщиц.

«Ничего особенного», – записал наследник после первого представления. Но на следующий вечер появилась такая запись: «Этот раз было лучше. Они разделись и выделывали всякие штуки». Путешественники поднялись на две пирамиды, ели, как арабы, руками, катались на верблюдах. Яхта поднялась до Ассуанских порогов. Цесаревич наблюдал, как в бурной пенящейся воде купаются египетские мальчишки.

В Индии князья Барятинский и Ухтомский убили по тигру; наследник, к его большому сожалению, остался без трофея. Стояла невыносимая жара, и цесаревич стал раздражителен. В письме из Дели он жаловался матери: «Несносно быть снова окруженным англичанами и всюду видеть красные мундиры». Мария Феодоровна поспешила ответить: «Хочется верить, что ты учтив со всеми англичанами, которые так стараются для тебя, устраивают приемы, приглашают на охоту и т. д. Прекрасно понимаю, что балы и прочие официальные мероприятия не очень-то увлекательны, особенно в такую жару, но ты должен понимать, твое положение обязывает. Надо позабыть о собственных неудобствах, быть вдвойне учтивым и любезным и, самое главное, никогда не подавать виду, что тебе скучно. Ты ведь сделаешь так, не правда ли, мой милый Ники? Во время балов ты должен больше танцевать и меньше курить в саду с офицерами, хотя это тебе больше по душе. Этого просто нельзя делать, дорогой, я знаю, все это ты превосходно понимаешь; единственное мое желание в том, чтобы никто не сказал о тебе ничего дурного, чтобы ты повсюду производил хорошее впечатление».

В Индии Георгий Александрович страдал от жары. Кашель усилился, бедного юношу постоянно била лихорадка. К огромному его разочарованию, родители приказали ему прервать путешествие. Когда фрегат «Память Азова» покинул Бомбей, Георгий Александрович поднялся на борт взявшего курс в противоположном направлении миноносца, чтобы вернуться к прежней спокойной жизни на Кавказе.

Продолжая путешествие, Николай Александрович делал остановки в Коломбо, Сингапуре, Батавии и Бангкоке, где нанес визит королю Сиама. Оттуда отправился в Сайгон и Гонконг, а когда в токийских парках зацвели вишни, прибыл в Японию, где посетил Нагасаки и Киото. Когда он гулял по улицам города Отсу, путешествие его – да и жизнь – едва не оборвались. С мечом в руках на него неожиданно кинулся японский полицейский. Клинок, нацеленный в голову, лишь скользнул по лбу, и из раны брызнула кровь. Злодей взмахнул мечом во второй раз, но греческий принц Георгий отбил удар тростью. Причины, побудившие японца напасть на цесаревича, так и не были окончательно установлены. Ничего не мог объяснить и сам Николай Александрович. На всю жизнь у него остался шрам, и временами он страдал от головных болей. По мнению одних, нападение было совершено религиозным фанатиком, взбешенным якобы непочтительным поведением Николая Александровича и его спутников при посещении японского храма. Другие приписали его ревности некоего самурая, жена которого приглянулась цесаревичу. Этим эпизодом путешествие и завершилось: царь телеграфировал сыну, требуя немедленного возвращения.

После того эпизода Николай невзлюбил Японию и чаще всего называл японцев макаками. Запись в его дневнике гласит: «Принял шведского посланника и японскую „макашку“ – „поверенного в делах“, который привез мне письмо, портрет и старинные доспехи, подаренные мне Ее величеством (японской императрицей)».

Возвращаясь домой, цесаревич остановился во Владивостоке, где прожил достаточно долго и участвовал в закладке Владивостокского вокзала в самой крайней точке Великого Сибирского пути. Владивосток представился ему заброшенным провинциальным городком с грязными, немощеными улицами, открытыми канализационными канавами, бревенчатыми домами, фанзами, населенными китайцами и корейцами. 31 мая 1892 года, несмотря на холодную, ветреную погоду, цесаревич присутствовал на молебне, состоявшемся под открытым небом. Наполнив тачку грунтом, Николай Александрович провез ее на расстояние нескольких десятков метров и опрокинул на насыпь будущей железной дороги. Вскоре после этого, взяв в руки кельму, уложил первый камень здания вокзала[9].

Вернувшись в Санкт-Петербург, цесаревич возобновил встречи с Кшесинской. Сначала влюбленные встречались на набережной Невы в карете. Затем наследник стал бывать в доме отца Матильды. Обычно он появлялся в обществе своих молодых двоюродных дядей – великих князей Сергея, Георгия и Александра Михайловичей. Кшесинская угощала гостей отцовским шампанским и слушала грузинские песни. По воскресеньям Матильда посещала скачки, усаживаясь напротив царской ложи, и всякий раз получала букет цветов, который по поручению цесаревича ей вручали его друзья-однополчане.

Привязанность Николая Александровича к Кшесинской крепла. Он подарил ей золотой браслет с крупным сапфиром и двумя большими бриллиантами. На следующее лето, когда Матильда вновь танцевала в Красносельском театре, Николай часто бывал на репетициях, сидел у балерины в артистической уборной, где чувствовал себя уютно, как дома, и подолгу беседовал с ней. После спектакля цесаревич сначала ехал к государю поужинать, а затем возвращался в театр за балериной. Вдвоем в экипаже они совершали прогулки под луной, катались по окрестностям Красного Села. Иногда после таких волнующих кровь прогулок ужинали вместе, и Николай оставался у возлюбленной до рассвета.

В конце лета 1892 года Матильда решила обзавестись собственным домом, где могла бы встречаться с цесаревичем. «Хотя наследник, с присущей ему деликатностью, никогда об этом открыто не заговаривал, я чувствовала, что наши желания совпадают… Отец лишь спросил, отдаю ли я отчет себе в том, что никогда не смогу выйти замуж за наследника и что в скором времени должна буду с ним расстаться. Я ответила, что отлично все сознаю, но что я всей душой люблю Ники, что не хочу задумываться о том, что меня ожидает, я хочу лишь воспользоваться счастьем, хотя бы и временным, которое выпало на мою долю», – писала впоследствии балерина. Вскоре Кшесинская сняла в Санкт-Петербурге небольшой двухэтажный дом, принадлежавший композитору Римскому-Корсакову.

На новоселье цесаревич подарил ей набор из восьми золотых чарок для водки с драгоценными камнями. Спустя годы Матильда вспоминала те счастливые дни, что прошли в этом доме. Наследник обычно приезжал вечером, к ужину. Иногда они устраивали небольшие вечеринки, приглашая трех молодых великих князей, одну-двух балерин и тенора, которого Николай очень любил. После ужина князья, по обыкновению, пели грузинские песни, а потом вся компания играла в баккара.

Тем временем Николай Александрович продолжал выполнять и государственные обязанности. «Меня назначили членом Финансового комитета, – писал он. – Чести много, радости мало… Принял шестерых членов этого учреждения; признаюсь, прежде я даже не подозревал о его существовании». В качестве главы Комитета по борьбе с голодом 1891–1892 годов цесаревич много трудился, изыскивая средства по подписке, и сам жертвовал значительные суммы на помощь голодающим. Отношения с отцом были несколько натянутыми.

«Очень хотелось в строй с гусарским взводом, но забыл спросить Пап́а», – отметил он в дневнике 6 января 1890 года. Сергей Юльевич Витте, грузный и толковый министр финансов, строивший Транссибирскую магистраль и позднее, уже при Николае II, во время Русско-японской войны и революции 1905 года, входивший в состав правительства, писал в своих мемуарах о беседе с Александром III. По словам Витте, он предложил царю назначить цесаревича председателем Комитета по сооружению Великого Сибирского пути. Император был удивлен подобного рода предложением. Произошел следующий диалог:

«– Как?.. Да вы знаете наследника цесаревича?

– Как же, Ваше Величество, я могу не знать наследника цесаревича?

– Да, но вы с ним когда-нибудь о чем-нибудь серьезном разговаривали?

– Нет, Ваше Величество, я не имел счастья говорить с наследником.

– Да ведь он, – говорит, – совсем мальчик, у него совсем детские суждения: как же он может быть председателем Комитета?

– …Но ведь если вы, Ваше Величество, не начнете приучать его к государственным делам, он никогда к этому и не приучится».

Витте отмечал, что «уже через несколько заседаний Комитета… наследник овладел положением председателя, будучи человеком очень быстрого ума и быстрых способностей».

В 1893 году цесаревича направили в Лондон в качестве представителя российской императорской фамилии на торжества по поводу бракосочетания его двоюродного брата Георга, герцога Йоркского, будущего короля Георга V, с принцессой Марией Текской. Поселили его в Мальборо-хаусе вместе со многими представителями королевских домов Европы, жившими в комнатах, которые выходили в общий коридор. Принц Уэльский, известный законодатель мужских мод, тотчас решил приодеть своего молодого гостя. «Дядя Берти… конечно, мне немедленно прислал портных, сапожника и шляпника», – написал матери Николай Александрович. В Лондоне он был впервые. «Я в восторге от Лондона и никогда не думал, что он мне так понравится», – сообщал он родительнице, рассказывая о своем посещении Вестминстерского аббатства, собора Святого Павла и Тауэра. Естественно, от посещения палат парламента цесаревич уклонился.

Николай Александрович был очарован принцессой Мэри. «Мэй прелестна, гораздо лучше, чем на фотографиях», – писал он 24 июня 1893 года родительнице. Что же до Георга, то он и Николай Александрович были так похожи друг на друга, что кузенов путали даже те, кто хорошо был с ними знаком. Георг был пониже ростом и чуть стройнее, Николай Александрович имел более худощавое лицо и выпуклые глаза. Но оба расчесывали волосы на прямой пробор и носили бородки а-ля Ван Дейк. Когда они вставали рядом, то походили на братьев-близнецов. Сходство это не раз приводило к недоразумениям. Во время праздника в саду цесаревича приняли за Георга, а у Георга спросили, приехал ли он лишь для того, чтобы присутствовать на бракосочетании, или же у него есть и другие дела. Накануне бракосочетания один из придворных, приняв Георга за его русского кузена, просил жениха не опаздывать на церемонию.

После бракосочетания Николай Александрович посетил Виндзорский замок и завтракал у королевы Виктории. «Она была очень любезна и разговорчива и дала мне the Order of the Garter [орден Подвязки]», – писал он императрице. Зная, что это будет приятно родительнице, на балу в Букингемском дворце он «много танцевал и даже веселился», хотя «там я не видел особенно много красивых дам».

Тем временем в Санкт-Петербурге маленькая Кшесинская становилась известностью. В девятнадцать лет она уже танцевала Фею Драже в «Щелкунчике» Чайковского и Принцессу Аврору в «Спящей красавице». На ее репетиции приходил сам Чайковский, аккомпанировавший балерине на рояле.

Однажды, после того как Матильда исполнила роль Принцессы Авроры, знаменитый композитор пришел к танцовщице в артистическую уборную поздравить ее лично. Позднее Матильду Кшесинскую, Анну Павлову и Тамару Карсавину назовут самыми великими балеринами дореволюционной России.

Конечно, были и такие, кто объяснял ранний успех Кшесинской ее отношениями с наследником. Это отнюдь не означало, что общество осуждало эту связь. Для русской аристократии балет являл собой высочайшее искусство, и зачастую знатные титулы и стройные ножки оказывались рядом. Не одна полногрудая танцовщица из Императорского кордебалета, накинув на плечи манто, выходила из Мариинского театра и, приподняв юбки, садилась в поджидавшую ее карету, обитую внутри бархатом, которая везла ее на ужин в какой-нибудь великолепный особняк.

Однако, несмотря на успехи Матильды на балетной сцене, привязанность к ней Николая Александровича стала ослабевать. Наследник никогда не скрывал своих симпатий к принцессе Алисе. Весной 1894 года он сообщил Кшесинской о своей помолвке с немецкой принцессой. После возвращения Николая из Кобурга они встретились с Матильдой в последний раз. Она приехала в карете, он – верхом из лагеря. Их расставание принесло балерине настоящее, беспредельное горе. Много месяцев она страдала из-за того, что «потеряла своего Ники». Знаменитый балетмейстер Мариус Петипа утешал ее, уверяя, что, «только испытав страдания любви, можно по-настоящему понять и исполнить» большую роль. «В моем горе и отчаянии я не осталась одинокой, – писала Кшесинская. – Великий князь Сергей Михайлович… остался при мне и поддержал меня». Великий князь приобрел для нее дачу с садом на берегу Финского залива. Позднее, в расцвете своей славы, Кшесинская сблизилась с другим кузеном царя, великим князем Андреем Владимировичем, хотя он был на семь лет моложе ее. Вместе они ездили в Биарриц и Венецию. В 1902 году у них родился сын, а значительно позднее, в 1921 году, они официально сочетались браком в Каннах.

Глава третья

Принцесса Алиса

«Моя мечта – когда-либо жениться на Алисе Г. Я давно ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1899 года, когда она провела шесть недель в Петербурге! Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты».

Когда Николай Александрович сделал в своем дневнике в 1892 году эту запись, он еще не свил с Матильдой Кшесинской любовного гнездышка. Он был расстроен отказом отца благословить его на брак с принцессой Алисой. Да и светское общество не разделяло его восторгов по поводу золотоволосой юной немки. Когда Аликс приехала в столицу в гости к своей сестре, великой княгине Елизавете Феодоровне, она произвела на придворных неблагоприятное впечатление. Безвкусно одетая, угловатая, она плохо танцевала, по-французски говорила с кошмарным акцентом, краснела, как школьница, была слишком робкой, слишком нервной, слишком заносчивой – это лишь некоторые из нелестных эпитетов, которыми наградили в Санкт-Петербурге гессенскую принцессу.

Светское общество открыто пускало шпильки в адрес принцессы Алисы, зная, что Александр III и государыня, враждебно настроенные к Германии, не намерены допустить ее брака с наследником престола. Всем было также известно, что, хотя принцесса Алиса его крестная дочь, Александр III подыскивает для цесаревича улов покрупней, к примеру принцессу Елену Французскую, высокую темноволосую дочь графа Парижского, претендента на французский престол. Хотя Франция и была республикой, она являлась союзницей России, и Александр III рассчитывал, что брачный союз между представителями династии Романовых и низложенного дома Бурбонов придется по душе французскому народу и укрепит его альянс с русской державой.

Но попытки родителей сблизить цесаревича с принцессой Еленой были ему не по душе. В дневнике он записал: «В разговоре с Мам́а утром она мне сделала некоторый намек насчет Елены, дочери гр. Парижского, что меня привело в странное положение. Это меня ставит на перепутье двух дорог: самому хочется идти в другую сторону, а, по-видимому, Мам́а желает, чтобы я следовал по этой! Что будет?»

Принцесса Елена тоже возражала против брака. Она вовсе не собиралась менять римско-католическую религию на православное вероисповедание, в которое должна была перейти будущая русская императрица. Обескураженный, царь направил сватов к принцессе Маргарите Прусской. Николай решительно заявил, что скорее пострижется в монахи, чем женится на некрасивой и костлявой Маргарите. Однако до этого дело не дошло. Маргарита сама не захотела поменять свое протестантство на православие.

Все это время Николай лелеял надежду, что когда-нибудь сочетается браком с Аликс. Перед тем как отправиться в путешествие на Дальний Восток, он записал в дневнике: «Боже! как мне хочется поехать в Ильинское [подмосковное имение великого князя Сергея Александровича], теперь там гостит Виктория с Аликс; иначе, если я не увижу теперь, то еще придется ждать целый год, а это тяжело!!!» Родители продолжали отговаривать сына, убеждая, что Аликс никогда не переменит религию, чтобы выйти за него замуж. Николай попросил разрешения лишь повидаться с ней и сделать ей предложение. Если Аликс отвергнет его, он никогда не женится.

Пока Александр III был здоров, он пропускал просьбы сына мимо ушей. Но зимой 1894 года император подхватил грипп, и у него развилась болезнь почек. Здоровье гиганта начало ухудшаться, царя стал тревожить вопрос, как будет управляться без него Россия. Что касается неопытности цесаревича в государственных делах, тут ничего нельзя было поделать, но, чтобы упрочить положение наследника, его следовало женить. Поскольку ни о ком, кроме принцессы Алисы, сын и слышать не хотел, Александр III и государыня дали наконец свое благословение на брак.

Для Николая Александровича это было большой победой. Впервые в жизни, преодолев все препятствия, отметя все возражения, он одолел могучего родителя и настоял на своем.

Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса, принцесса Гессен-Дармштадтская, родилась 6 июня 1872 года в средневековом городе Дармштадте, неподалеку от Рейна. Она была названа Алисой (Аликс) в честь своей матери, английской принцессы Алисы, третьей дочери из девяти детей королевы Виктории. Имя Аликс было наиболее благозвучным немецким вариантом имени Алиса. «Здесь мое имя уродуют, – жаловалась ее мать, – произнося его „Алиисе“».

«Принцесса Алиса родилась милой, веселой крошкой, всегда смеющейся, с ямочкой на одной щеке», – писала мать королеве Виктории. Когда Аликс крестили – причем крестными отцами ее были будущий царь Александр III и будущий король Англии Эдуард VII, – мать уже называла девочку Солнышком. «Солнышко была в розовом, и все ею ужасно восхищались», – сообщала принцесса Алиса в Виндзорский замок матери.

Если эмоциональные связи между Англией и Великим герцогством Гессен-Дармштадтским были прочны, то отношения между Гессеном и Пруссией, управляемой домом Гогенцоллернов, были прохладными и натянутыми. Всего за два года до рождения Аликс Великое герцогство Гессенское было насильно включено в состав недавно созданной Германской империи. Еще в 1866 году Гессен участвовал в войне против Пруссии, окончившейся для него неудачно, на стороне Австрии. Отец Алисы, великий герцог Гессенский и Рейнский Людвиг IV, ненавидел Пруссию и Гогенцоллернов, и всю свою жизнь Алиса разделяла это чувство отца.

Дармштадт представлял собой старинный немецкий город с узкими, мощенными булыжником улицами, домами с островерхими крышами и резьбой XV века, украшавшей их стены. Дворец великого герцога находился в центре города и был окружен парком, в котором росли липы и каштаны. В комнатах дворца было множество предметов, которые Алиса, дочь королевы Виктории, привезла из Англии. В гостиных висели портреты королевы Виктории, принца Альберта и всех здравствующих английских двоюродных братьев Алисы. Стены спален украшали виды Англии, рисунки с изображениями английских дворцов. Полновластной хозяйкой детской была английская гувернантка, миссис Орчард, отличавшаяся строгостью. Детские спальни были просторными, с высокими потолками, но обстановка в них была очень скромной. Пища предпочиталась простая: печеные яблоки и рисовый пудинг. Миссис Орчард следила за точным соблюдением распорядка дня. Много лет спустя Аликс завела те же порядки и в своей семье, где ели в определенное время, а утро и день разбивали на определенные отрезки времени. Миссис Орчард, привезенная в Россию вместе с заведенными ею порядками, наблюдала, как четко расписан каждый час, и одобрительно кивала.

Аликс не было и шести лет, когда она начала кататься по парку на легкой коляске, запряженной пони, которым она сама и управляла. Правда, рядом с пони шагал облаченный в ливрею слуга. Летом великий герцог Людвиг IV вывозил свою семью в охотничий домик под названием Вольфсгартен. Там Аликс любила играть по утрам во дворе, освещенном ярким солнцем, носиться вверх и вниз по крутым каменным ступеням, сидеть у фонтана, запуская в воду руку, чтобы поймать золотую рыбку. Ей нравилось надевать старые материны платья и разгуливать в кринолинах по залу, воображая себя знатной дамой или феей из какой-нибудь волшебной сказки.

Рождество праздновали с немецким размахом, но на английский манер. В бальном зале дворца устанавливали огромную елку, на ветвях ее развешивали яблоки и золоченые орехи, укрепляли маленькие свечки, освещавшие помещение. Рождественский ужин начинался традиционным гусем и заканчивался сливовым пудингом и мясными пирогами, специально доставленными из Англии.

Каждый год все семейство ездило в гости к королеве Виктории. Детям очень нравилось бывать в Виндзорском замке, расположенном неподалеку от Лондона, в сложенном из гранита замке Балморал, находящемся в Шотландии, и в Осборне – крытом черепицей дворце эпохи Возрождения, стоящем на берегу моря. Много лет спустя, уже живя в России, императрица Александра Федоровна вспоминала, как девочкой, гостя в Англии, ловила крабов, купалась и строила песочные замки.

В 1878 году, когда Аликс было шесть лет, во дворце Гессен-Дармштадта свирепствовал дифтерит. Все, кроме одного, дети великого герцога заболели. Королева Виктория прислала своего лейб-медика, чтобы помочь немецким докторам, но, вопреки всем их стараниям, Мэй, четырехлетняя сестричка Аликс, умерла. Измученная бдениями у кроваток своих детей, мать Аликс, принцесса Алиса, слегла. Не прошло и недели, как она скончалась.

Смерть матери в возрасте всего лишь тридцати пяти лет потрясла шестилетнюю Аликс. Тихая, замкнутая, она часами сидела в игровой комнате, а няня, наблюдая за ней, стояла в углу и заливалась слезами. Любимые игрушки девочки в целях профилактики были сожжены. Прежде Аликс была веселой, живой девочкой, упрямой, вспыльчивой, но доброй. После случившейся трагедии она замкнулась в себе. Научилась скрывать свои чувства, и на лице ее редко появлялась улыбка. Испытывая потребность в дружбе и ласке, Аликс, однако, пряталась в свою скорлупу. Ей не нравились незнакомые места и незнакомые люди. Открывалась она лишь в тесном семейном кругу, где ее любили и понимали. И тогда робкая, серьезная, холодная принцесса Аликс снова становилась веселым, с ямочками на щеках, любящим Солнышком – такой, какой она была в раннем детстве.

После смерти дочери королева Виктория стала относиться к великому герцогу Людвигу как к родному сыну и часто приглашала его в гости вместе с осиротевшими детьми. Аликс, самая младшая, была любимицей стареющей королевы. Наставницам и гувернанткам в Дармштадте предписано было посылать отчеты в Виндзор, взамен они получали советы и распоряжения от королевы.

При таком надзоре вкусы и манеры у Аликс стали вполне английскими и совершенно викторианскими. Будущая русская императрица превратилась в типичную английскую дворянку, чопорную пуританку.

Аликс получила блестящее образование (она имела степень доктора философии). К пятнадцати годам превосходно знала историю, географию, английскую и немецкую литературу. Но рояле играла виртуозно, но не любила играть при посторонних. Когда королева Виктория просила ее исполнить что-нибудь для гостей Виндзорского замка, Аликс повиновалась, но по ее пунцовому лицу было видно, чего это ей стоит. В отличие от Николая Александровича, который учил то, что задавали, наизусть, Аликс любила пускаться в абстрактные рассуждения. Одна из ее наставниц, англичанка Маргарет Джексон, которую принцесса Аликс звала Мэджи, увлекалась политикой. Свою страсть она передала и Аликс, убежденной в том, что политика – это сфера, которой должны заниматься не только мужчины. Ведь, в конце концов, бабушка Аликс была женщиной и в то же время одним из самых могущественных монархов Европы.

В Санкт-Петербург Аликс впервые приехала в двенадцатилетнем возрасте на бракосочетание своей старшей сестры Эллы, великой княжны Елизаветы Феодоровны, и великого князя Сергея Александровича, младшего брата Александра III, дяди наследника цесаревича. Девочка с любопытством наблюдала за тем, как на Николаевском вокзале в Санкт-Петербурге сестру встречала золоченая карета, запряженная белыми лошадьми. Во время церемонии бракосочетания, состоявшейся в дворцовой церкви в Зимнем дворце, Аликс стояла в стороне, с розами в волосах, одетая в белое муслиновое платье. Слушая длинную, непонятную для нее службу и вдыхая благоухание ладана, она искоса поглядывала на шестнадцатилетнего цесаревича.

«Наследник как-то раз подарил ей маленькую брошку, – писала впоследствии А. А. Вырубова. – Сперва она приняла ее, но после решила… что подарка принимать нельзя… На детском балу в Аничковом дворце она потихоньку сунула брошку ему в руку. Цесаревич был очень огорчен и подарил брошку своей сестре Ксении, которая, ничего не подозревая, радостно приняла подарок».

Во второй раз Николай и Аликс встретились через пять лет, когда принцесса приехала погостить к сестре Элле. Теперь ей было семнадцать, а цесаревичу двадцать один год – возраст, в котором девушки и молодые люди влюбляются.

Виделись они на приемах, званых ужинах и балах. Цесаревич приходил за Аликс пополудни и уводил ее кататься на коньках по замерзшему пруду или на санках с ледяных гор. Перед отъездом Алисы Николай упросил родителей устроить в ее честь в царскосельском Александровском дворце бал, после которого состоялся ужин, где подавали блины с икрой.

На следующее лето Аликс снова приехала в Россию, но не в Санкт-Петербург, а в Ильинское, подмосковное имение великого князя Сергея Александровича. Там великий князь и Элла жили простой деревенской жизнью в обществе приезжавших надолго гостей. Лето было в самом разгаре, отдыхающие гуляли по полям, ходили в лес по ягоды и грибы. Аликс впервые увидела русскую равнину, березовые рощи, крестьян в просторных рубахах навыпуск и домотканных портах. Ее поразило, как низко и почтительно они кланялись незнакомой барышне. Отправившись с сестрой на ярмарку, она накупила матрешек и печатных пряников, чтобы отвезти их с собой в Дармштадт.

Во время этого приезда Аликс и Николай не встретились, осенью же цесаревич отправился в продолжительное путешествие на Дальний Восток. Однако Аликс все больше проникалась чувством к наследнику. С самого начала их знакомства Николай был учтив и любезен. Ей нравилась его задумчивость, его внушающие симпатию голубые глаза. Принцесса заметила, что родители все еще относятся к нему как к ребенку, но видела и неназойливую настойчивость, с какой, несмотря на сопротивление его родителей, Николай добивался ее, Алисы, расположения. Такой преданности нельзя было не оценить.

Непреодолимым для Аликс препятствием к бракосочетанию с застенчивым влюбленным юношей была необходимость перемены религии. Воспитанная в протестантстве, принцесса Алиса была убеждена в истинности этого вероисповедания. Отличаясь преданностью своим принципам, она считала религию высшим идеалом и к перемене ее относилась как к измене самым святым чувствам. Но Аликс любила Николая и оттого терзалась сомнениями, не зная, на что решиться.

То, что однажды Николай займет российский престол, один из самых блестящих в тот период, ее ничуть не прельщало. Ни титулы, ни империи ее не интересовали. В 1892 году она отказала принцу Альберту-Виктору, старшему сыну принца Уэльского, который должен был унаследовать после отца титул наследника английского престола. Этот молодой веселый человек, которого звали в семье принцем Эдди, умер в 1892 году в возрасте двадцати восьми лет. Вследствие этого печального события наследником престола стал его младший брат Георг. Если бы Аликс приняла предложение принца Эдди и тот остался бы жив, то Англией правили бы они с Аликс, а не король Георг V и королева Мария. В таком случае английский трон мог бы перейти к сыну Аликс.

Как бы то ни было, Эдди ничуть не интересовал принцессу Аликс. Даже королева Виктория, благосклонно относившаяся к принцу Эдди, была восхищена той решительностью, с какой ее внучка отказала принцу Альберту-Виктору. «Пожалуй, нет никакой надежды на то, что Аликс выйдет замуж за Эдди, – сообщала она подруге. – Она написала, что ей не хочется причинить ему боль, но выйти за него не может, хотя и любит его, как кузена; она знает: он не будет с нею счастлив и не должен думать о ней… Ей действительно жаль… и… по ее словам, если ее принудят, она повинуется, но в таком случае будут несчастны они оба. Это свидетельствует о силе характера Аликс, поскольку и ее семья, и все мы желаем этого брака, однако она отказывается от самых блестящих предложений».

Как и подобает принцессе, Аликс посещала школы, больницы, принимала участие в благотворительной деятельности. Бывала на балах-маскарадах, наряжаясь, как средневековая принцесса, в салатного цвета бархатное платье с серебряным шитьем и украшая золотые волосы диадемой из изумрудов. Сев с подругой у дворцового окна, пела песни, аккомпанируя себе на лютне. Сопровождала королеву Викторию во время ее поездок на угольные шахты Уэльса, спускалась в забои, осматривая пыльные подземные лабиринты. Во время поездки в Италию посещала дворцы и галереи Флоренции, совершала поездки на гондоле по каналам Венеции.

Весной 1894 года состоялось бракосочетание старшего брата Аликс, Эрнста, унаследовавшего от отца титул великого герцога Гессен-Дармштадтского. В Кобург съехались представители самых блестящих домов Европы. В сопровождении сына, принца Уэльского Эдуарда, приехала семидесятипятилетняя королева Виктория. Из Берлина прибыл тридцатипятилетний внук Виктории, кайзер Вильгельм. Уговорив отца разрешить ему сделать предложение Аликс, отправился в Кобург и цесаревич Николай Александрович, который должен был представлять Россию.

Теплым апрельским вечером цесаревич сел в Петербурге на поезд вместе с тремя из четырех своих дядей, великими князьями Владимиром, Сергеем и Павлом Александровичами. Полтора суток спустя Николай Александрович, облачившись в полную парадную форму, прибыл в Кобург, где на перроне его встречала Аликс. Вечером они со всем семейством принцессы отправились ужинать и слушать оперетту. Не в силах больше ждать, Николай пошел к Алисе и сделал ей предложение. В дневнике и письме к родительнице он отметил все, что произошло.

«Боже! Что сегодня за день! – гласила запись в дневнике. – После кофе, около 10 часов, пришли с т. Эллой в комнаты Эрни и Аликс. Она замечательно похорошела, но выглядела чрезвычайно грустно. Нас оставили вдвоем, и тогда начался между нами тот разговор, которого я давно сильно желал и вместе очень боялся. Говорили до 12 часов, но безуспешно, она все противится перемене религии. Она, бедная, много плакала. Расстались более спокойно».

Домой, в Гатчину, Николай написал: «Я имел с Alix длинный и весьма нелегкий разговор, в котором я постарался объяснить ей, что иначе, как дать свое согласие, она не может сделать другого! Она все время плакала и только шепотом отвечала от времени до времени: „No, I cannot“[10]. Я все продолжал, повторяя и настаивая… Хотя разговор этот длился больше двух часов, но он окончился ничем».

Николай Александрович получил поддержку со стороны влиятельных родственников. Со всей Европы в Дармштадт съехалось столько родни, что ужинали в два приема: одна часть гостей села за стол в семь часов, другая в девять. Через несколько часов после разговора Николая с Аликс с эскадроном драгун прибыла королева Виктория. Британская королева благословила свою внучку на брак с русским цесаревичем и объяснила принцессе, что православие не слишком отличается от лютеранства. На следующий день прибыл и кайзер. Радуясь возможности брака между немецкой принцессой и наследником русского престола, он тоже постарался повлиять на Аликс. Но не кто иной, как великая княгиня Елизавета Федоровна окончательно рассеяла страхи Аликс и укрепила ее желание угодить цесаревичу. Элле не требовалось переходить в православную веру при бракосочетании с великим князем Сергеем Александровичем, поскольку тот не обладал правом престолонаследия. Однако она охотно приняла православие и объяснила сестре, что это вовсе не будет отступничеством.

Задолго до бракосочетания великого герцога Эрнста на первый план вышла помолвка между Николаем Александровичем и Аликс. Во время брачной церемонии Николай внимательно наблюдал за Аликс. «Мне в эту минуту, – писал он, – страшно захотелось посмотреть в душу Аликс».

В тот же день принцесса Аликс согласилась переменить религию. Николай с восторгом записал в своем дневнике: «Чудный незабвенный день в моей жизни – день моей помолвки с дорогой, ненаглядной Аликс. После десяти она пришла к тете Михен[11], и после беседы с ней мы пришли к согласию. Боже, какая гора свалилась с плеч… Я целый день ходил, как в дурмане, не вполне сознавая, что, собственно, со мной приключилось. Вильгельм сидел в соседней комнате и ожидал окончания нашего разговора с дядями и тетями. Сейчас же я пошел с Аликс к королеве Виктории… Все семейство долго на радости лизалось. После завтрака пошли в церковь т. Мари и отслужили благодарственный молебен… Мне даже не верится, что у меня невеста».

В письме родительнице Николай Александрович рассказывал: «Нас оставили одних, и… с первых же слов она согласилась!.. Я заплакал, как ребенок, она тоже, но выражение у нее сразу изменилось: она просветлела, и спокойствие явилось на лице ее… Для меня весь свет перевернулся, всё, природа, люди, места – всё кажется милым, добрым, отрадным… Она совсем стала другой: веселой, и смешной, и разговорчивой, и нежной».

Позднее присутствующие вспоминали, как состоялась эта знаменитая помолвка. «Помню, я сидела у себя в комнате, – писала английская принцесса Мария-Луиза. – Я спокойно готовилась к обеду, когда ко мне ворвалась Аликс и, обняв меня за шею, произнесла: „Я выхожу замуж за Ники!“»

Наутро цесаревич проснулся от цокота копыт по булыжной мостовой и хриплых команд. Под его окнами гвардейские драгуны королевы Виктории устроили учения в честь наследника. «В 10 часов, – записал он в дневнике, – пришла чудная Аликс, и мы вдвоем отправились к королеве пить кофе». Пока они жили в Кобурге, каждый день начинался с «питья кофе в обществе Бабушки». Виктория была в восторге от юной пары. Старой королеве нравилось окружать себя влюбленными. Аликс считалась ее любимицей, и Виктории было приятно сознавать, что и она сыграла свою роль в помолвке.

День выдался холодный и пасмурный, «но на душе зато, – писал цесаревич, – было светло и радостно». Дядя Берти предложил сфотографироваться всем семейством. Тридцать членов фамилии отправились в сад, и в результате возникла групповая фотография родственников Виктории вместе с престарелой королевой, крохотной и несгибаемой, которая сидела в центре ряда. Единственным сидевшим мужчиной был кайзер Вильгельм – со свирепо торчащими усами, в парадном мундире. Невысокого роста, с приветливым лицом, в котелке на голове, Николай стоял рядом с Аликс – хорошенькой, но серьезной.

«Отовсюду поступали поздравления. Пошел к Аликс отвечать на бесчисленное количество телеграмм, которые скорее прибавляются в числе, чем убавляются, – сетовал цесаревич. – Все русские господа поднесли моей невесте букет».

Забыв о своем нежелании благословить сына на брак, Александр III и императрица от души поздравили наследника и Аликс с помолвкой. В своем письме государыне Аликс назвала ее «тетей», а Мария Федоровна написала сыну: «Твоя милая Аликс для меня совсем как дочь… Передай Аликс, что ее… письмо глубоко растрогало меня. Но я не хочу, чтобы она звала меня „тетей“, я теперь для нее „мамочка“… Узнай у Аликс, какие драгоценные камни она предпочитает, сапфиры или изумруды? Мне хотелось бы знать наперед». Для начала императрица прислала Аликс изумрудный браслет и великолепное пасхальное яйцо, усыпанное драгоценными камнями.

В Дармштадт пришла дружная весна, в парке появились цветы, теплый воздух наполнился их ароматом. Николай Александрович не мог поверить тому, что произошло: «Она так переменилась в последние дни в своем обращении со мною, что этим приводит меня в восторг. Утром она написала две фразы по-русски без ошибки!» Когда вся семья отправлялась на прогулку в каретах, Николай и Аликс ехали последними в шарабанчике с одной лошадью, правя ею по очереди. Они гуляли, собирали цветы, отдыхали на берегу пруда. Вместе трапезничали. «Нелегко разговаривать в присутствии чужих людей, приходится многих тем не касаться», – огорчался Николай. По вечерам они присутствовали на придворных концертах. По просьбе цесаревича из России прибыли певчие лейб-гвардии Преображенского полка, которые своим пением украсили службу в церкви и услаждали дивными голосами присутствующих.

У Николая вошло в привычку в конце дня приходить к Аликс в ее комнату: «Мы долгое время оставались вместе, она была удивительно нежна со мною… Так необычно – знать, что можешь без помех приходить к ней… Даже на ночь жалко расставаться».

Прошли десять дней блаженства, наступила пора разлуки. Последний вечер влюбленные провели в комнате Аликс. По стволам деревьев, росших под окнами, текли струи теплого весеннего ливня. «Вечер провел с дорогой Аликс у нее: ужас, как грустно, что приходится расставаться на долгое время. Как хорошо было вместе – рай!»

В поезде, который вез его домой, в Россию, с любовью и грустью в душе Николай разглядывал свое обручальное кольцо: «Аликс подарила мне кольцо; в первый раз в жизни воздел его на перст, самому кажется смешно… В Гатчино прибыли в 4.20. На станции вошли в вагон дорогие Папа и Мама, Ксения, Миша, Ольга и Сандро…» Император Александр III, только что вернувшийся с охоты на уток, не успел даже переодеться. Цесаревича уже ждали телеграммы от Аликс и королевы Виктории, на которые следовало тотчас ответить. Потом Николай пошел в парк с родительницей и подробно описал события.

Ему казалось, что май никогда не кончится. Он проводил время в прогулках среди кустов сирени, потом бегом возвращался к себе, чтобы написать очередное письмо своей невесте. Наконец в июне Николай поднялся на борт императорской яхты «Полярная звезда», которая через Балтийское и Немецкое моря доставила его в Англию. После четырех суток плавания, приближаясь к берегам Англии, Николай писал в дневнике: «Итак, даст Бог, завтра увижу снова мою ненаглядную Аликс… Схожу с ума от этого ожидания. Встали на бочку в Гревзенде. На экипаже доехал до станции». «Полетел на экстренном поезде в Лондон… Приехал в Walton… и в 3¾ встретился с дорогой Аликс», – записал Николай. Особняк в Уолтон-на-Темзе принадлежал старшей сестре Аликс, принцессе Виктории Баттенбергской. Целых три дня, надолго запомнившихся молодым влюбленным, они отдыхали на берегу реки, плавно катившей свои воды. Гуляли по зеленым лужайкам, ели фрукты, собирали цветы в окрестных полях. Сидели на траве в саду под старым каштаном; Аликс вышивала, Николай читал вслух. «Все время были на воздухе благодаря летней погоде, и днем катались на шлюпках вверх и вниз по реке, вылезая на берег в траву, где заваривали и пили чай. Une v́eritable idylle[12]», – писал цесаревич матери. Много лет спустя Николай и Аликс в мельчайших деталях вспомнят те три удивительных дня, проведенных в английской провинции, и при упоминании Уолтона на глазах у Аликс появятся слезы радости.

Прошло трое суток, и молодой паре пришлось оставить особняк, где они купались в счастье. В Виндзорском замке их уже ждала Granny – королева Виктория. Император Александр III прислал собственного исповедника, протопресвитера И. Л. Янышева, которому не терпелось начать приобщение к православной религии принцессы Алисы. В Виндзоре Николай преподнес своей нареченной подарки: перстень с розовой жемчужиной, ожерелье из крупных розовых жемчужин, цепочку-браслет с крупным изумрудом и брошь, украшенную сапфирами и алмазами. Самым роскошным было жемчужное колье – подарок Александра III своей будущей невестке. Оно было изготовлено знаменитым придворным ювелиром Фаберже и оценивалось в 250 000 рублей золотом. То был самый крупный заказ, полученный Фаберже от императорской семьи. Разглядывая эти сокровища, королева Виктория качала головой: «Смотри, Аликс, не возгордись».

В то лето в Англии стояла неимоверная жара. Николай выезжал из Виндзорского замка утром, когда было еще прохладно. Ему нравилось прогуливаться рысцой на лошади по «аллее королевы Анны» – излюбленному маршруту для верховых поездок, – окаймленной с обеих сторон могучими деревьями, и скакать по полю галопом, «как угорелый». К десяти часам Николай всегда возвращался и вместе с Аликс и королевой пил кофе. Обед был в два часа, после него все расходились кто куда, пытаясь спрятаться от жары. До чая Николай и Аликс катались в шарабане по аллеям Виндзорского парка, вдоль которых росли вековые дубы, и восхищались цветущими рододендронами. Наследник писал императрице: «Жаловаться я не могу. Granny очень любезна и даже позволяет нам обоим кататься вместе». Когда становилось прохладнее, они вместе с гостями ужинали на балконе или террасе и слушали музыку, исполняемую во дворе замка. Однажды, когда из Лондона приехал скрипач, Аликс аккомпанировала ему на рояле.

Несмотря на занятия с отцом Янышевым, Аликс часто заглядывала в комнаты Николая. Цесаревич извинялся перед матерью за то, что не пишет чаще. «Каждую минуту, – оправдывался он, – мне хотелось подняться и заключить ее в объятия». Очевидно, во время одного из таких вторжений Аликс узнала, что жених ведет дневник. Она начала делать в нем записи и сама. Записи эти, чаще всего по-английски, поначалу были совсем коротенькими: «Много раз целую», «Благослови тебя Господь, ангел мой», «Навсегда, навсегда». Потом на смену им пришли стихи и молитвы: «Мне снилось, я любима, и, проснувшись, убедилась в этом наяву и благодарила на коленях Господа. Истинная любовь – дар Божий – с каждым днем все сильней, глубже, полнее и чище».

Видя себя предметом такого безграничного обожания, Николай решил рассказать невесте о некоторых эпизодах из прошлой своей жизни. Так зашла речь о Матильде Кшесинской. Хотя ей было всего двадцать два года, Аликс, как и подобает внучке королевы Виктории, оказалась на высоте. Она великодушно простила своего нареченного, но прочитала ему назидательную лекцию о том, что чистая любовь искупает грехи: «Что прошло, то прошло, и к нему нет возврата. В этом мире мы все окружены соблазнами, и когда мы молоды, мы не всегда находим в себе силы устоять перед ними. Но если мы покаемся, Господь простит нас… Прости, что я так много пишу, но я хочу, чтобы ты был уверен в моей любви к тебе и знал, что я люблю тебя еще больше после того, как ты поведал мне ту историю; твое доверие ко мне меня так тронуло… Хочу всегда быть достойной его… Да благословит тебя Господь, мой любимый Ники…»

Зная о любви Николая к армии и строевым занятиям, королева Виктория то и дело устраивала военные парады и учения в Виндзоре. «1000 мальчиков, будущих матросов, отлично проделали гимнастические упражнения под музыку и затем прошли церемониальным маршем. Они все из Greenwich School», – вспоминал цесаревич. Он произвел осмотр шести рот гвардейского Колдстримского полка, офицеры которого пригласили его к себе на обед. В обычных условиях Николай охотно принял бы это приглашение. «Granny меня слишком любит и, как и Аликс, не желает отпустить от своего обеда», – объяснил он свой отказ в письме к императрице. В Альдершоте, огромном военном лагере, «в темноте при свете факелов четыре сборных хора прошли почетными караулами от четырех племен Соединенного Королевства, которые потом соединились», – записал в дневнике Николай Александрович. На следующий день он, облачившись в гусарскую форму, принимал парад. «На месте парада всего было собрано около 10 000 чел. После Royal salute началось прохождение, сначала конная артиллерия, кавалерия, пешая артиллерия и пехота… Парад закончился общим наступлением к флангу и гимном», – гласила запись в дневнике. Особенно понравились Николаю килты (юбки) и волынки шотландских полков.

Во время пребывания русского цесаревича в Англии в английской королевской семье родился младенец. «Вчера в 10 час. вечера у Джорджи и Мэй родился сын, радость и ликование были всеобщие…» Ребенок, получивший титул принца Уэльского, станет королем Эдуардом VIII, а затем герцогом Виндзорским. Николай и Аликс стали крестными родителями маленького принца. «Вместо погружения архиепископ намочил пальцы и обвел ими голову ребенка, – записал цесаревич. – Какой славный, хорошенький ребенок…»

Впоследствии родитель новорожденного посетил обрученных в Вестминстерском замке. Даже в дневнике Николай старается не нарушать приличий. Описывая визит, он указывает: «К завтраку приехал Georgie. Он и Аликс сидели у меня со мной – прибавил „со мной“, потому что без него выходило довольно странно».

Прежде чем покинуть Англию, цесаревич и его нареченная вместе с королевой Викторией отправились в Осборн, летнюю королевскую резиденцию на острове Уайт. С дворцовых газонов они могли наблюдать вереницы яхт, летевших на всех парусах. Николай писал: «Отправились к берегу моря, где я ходил, аки ребенок, в воде голыми ногами».

В конце июля продолжавшаяся полтора месяца идиллия кончилась. Дневник Николая был испещрен записями, сделанными рукой Аликс: «Любовь поймана, я связала ее крылья. Она больше не улетит. В наших сердцах будет всегда петь любовь». Когда «Полярная звезда» прошла мимо Дувра, держа курс на север, Николай прочитал строки: «Спи сладко, и пусть мягкие волны тебя убаюкают – твой ангел-хранитель стоит на страже. Нежно целую».

На другой день у ютландского побережья Николай стоял у поручней, глядя на огненный закат. Двадцать судов германского императорского флота приспустили флаги, салютуя русскому цесаревичу. Пройдя заливом Скагеррак в Балтийское море, «Полярная звезда» медленно проплывала мимо побережья Дании, над которым возвышался замок Эльсинор. Но Николай в мыслях уносился в иные края.

«Я твоя, ты мой – будь в этом уверен! Ты пленен в моем сердце, ключик затерян, и ты навсегда останешься там», – писала Аликс.

Была там и другая запись, удивительно пророческая строка из Марии Корелли: «Что прошло, то прошло безвозвратно и не вернется вновь – будущее скрыто для нас, – и только настоящее мы можем считать принадлежащим нам».

Глава четвертая

Бракосочетание

По приезде цесаревича в Гатчину выяснилось, что семья обеспокоена состоянием здоровья императора. Государя мучили головные боли, бессонница, у него стали отекать ноги. Врачи рекомендовали ему отдых, лучше всего в Крыму. Но Александр III был не из тех, кто меняет свои планы лишь потому, что ему нездоровится. В сентябре вся семья села в поезд и поехала, но не в Крым, а в Польшу, где в Спале у царской семьи был охотничий дворец.

Но и там здоровье императора не улучшилось. Из Вены был выписан профессор Лейден. Внимательно осмотрев великана-царя, Лейден установил диагноз: нефрит. Он настоял на том, чтобы пациента тотчас отвезли лечиться в Крым. На сей раз Александр III подчинился требованиям врача. Цесаревич разрывался между «чувством долга остаться при дорогих родителях, чтобы сопровождать их в Крым, и страшным желанием поехать в Вольфсгартен к милой Аликс». Подавив в себе это желание, он вместе со всей семьей отправился в Крым, где в Ливадии у императорской семьи был летний дворец.

Там, в теплом краю, среди виноградников, царь начал поправляться. У него появился аппетит, он стал принимать солнечные ванны и даже спускался к морю. Но через несколько дней государя снова стала мучить бессонница, появилась слабость в ногах, и он слег. Была назначена строгая диета и, к крайнему огорчению царя, ему было запрещено есть мороженое. Шестнадцатилетняя Ольга, которая сидела у постели отца, однажды услышала шепот: «Деточка, милая, я знаю, в соседней комнате есть мороженое. Принеси мне, только чтобы никто не заметил». Дочь тайком принесла больному лакомство, и тот с неописуемым наслаждением съел его. Был вызван из Петербурга священник, отец Иоанн Кронштадтский, многие почитатели которого называли его чудотворцем. Доктора лечили царя, отец Иоанн молился, но с каждым днем государю становилось все хуже.

Почувствовав роковой исход, Николай попросил Аликс приехать в Ливадию. Принцесса тотчас примчалась. Ехала она в обыкновенном пассажирском поезде. Высоконареченной невесте следовало бы подать специальный поезд, но министр двора, в чьи обязанности входило решение подобных проблем, был так занят в связи с болезнью государя, что упустил это из виду. Подъезжая к Крыму в сопровождении сестры Эллы, которая встретила ее на границе, Аликс телеграфировала жениху, что желает как можно скорее принять православие. Николай Александрович был не в силах скрыть своих чувств: «Боже мой! Какая радость встретиться с ней на родине и иметь близко от себя – половина забот и скорби как будто спала с плеч!»

Встретив Аликс в Алуште вместе с великим князем Сергеем Александровичем, цесаревич повез ее в Ливадию в открытой коляске. Во время четырехчасового путешествия оба неоднократно останавливались в татарских аулах, жители которых встречали их хлебом-солью, виноградом и охапками цветов. Когда экипаж подкатил к дворцу, где для встречи цесаревича и его невесты выстроился почетный караул, оказалось, что коляска доверху нагружена цветами и виноградом.

Желая оказать внимание невесте своего сына, будущей императрице всероссийской, несмотря на все запреты врачей и семьи, Александр III встал с кровати, надел полную парадную форму и, сев в кресло, благословил будущих супругов, припавших к ногам бледного, обессилевшего гиганта.

Десять суток не отходили домашние от постели умирающего царя. Охваченные одновременно счастьем и отчаянием, Николай и Аликс неслышно двигались по дому. Гуляли среди виноградников, по берегу моря, не смея удаляться от дома, где жил император. Когда царь принимался за доклады, доставленные министрами, Аликс садилась у его постели. Для молодой невесты роль эта была нелегкой. Оказавшись среди убитых горем близких царя, она чувствовала себя посторонней. Единственным, с кем она с радостью встречалась, кому могла довериться, был Николай. Императрица Мария Федоровна была слишком занята больным супругом, чтобы уделять особое внимание своей будущей невестке.

Вполне естественно, в семье, где больной был одновременно мужем, отцом и правителем огромной империи, взоры всех были обращены к царю и его супруге. Врачи, министры и придворные относились к императрице не только с почтением, какого и заслуживает царица, но еще и с особой заботой, понимая, какие тяжкие испытания выпали на ее долю. Едва отойдя от постели больного царя, врачи направлялись к императрице, почти не замечая робкого молодого человека и юную женщину, стоящих возле дверей или у лестницы. В конце концов Аликс это возмутило. Ее любимый, которого она почитала, – наследник престола. Если этот великан, с которым она была почти незнакома, скончается, царем станет ее суженый. Однако на него смотрят как на пустое место.

Многие из испытываемых ею чувств Аликс выразила в знаменитой записи в его дневнике: «Дорогое дитя! Молись Богу, Он поможет тебе не падать духом, Он утешит тебя в твоем горе. Твое Солнышко молится за тебя и за любимого больного… Будь стойким и прикажи доктору Лейдену и другому Г. приходить к тебе ежедневно и сообщать, в каком состоянии они его находят, а также все подробности относительно того, что они находят нужным для него сделать. И если д-ру что-нибудь нужно, пусть приходит прямо к тебе. Не позволяй другим быть первыми и обходить тебя. Ты – любимый сын отца, и тебя должны спрашивать и тебе говорить обо всем. Выяви твою личную волю и не позволяй другим забывать, кто ты. Прости меня, дорогой!»

Страдания царственного больного продолжались все десять дней, которые прошли после приезда Аликс в Ливадию. «Окружающие встретили ее холодно, в особенности княжна А. А. Оболенская и графиня Воронцова. Ей было тяжело и одиноко; не нравились ей шумные обеды наверху… собравшейся семьи, в такой момент, когда… доживал свои последние дни и часы государь», – писала впоследствии А. А. Вырубова.

Днем 20 октября (1 ноября) 1894 года Александр III скончался. Мария Федоровна, подхваченная Аликс, упала в обморок. «Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Пап́а. Голова кругом идет, верить не хочется – кажется до того неправдоподобной ужасная действительность. Все утро мы провели наверху около него! Дыхание его было затруднено, требовалось все время давать ему вдыхать кислород. Около половины 3-го он причастился Св. Тайн; вскоре начались легкие судороги… и конец быстро настал! О. Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову. Это была смерть святого! Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная дорогая Мам́а!..»

Никто не осознал в большей мере значение кончины царя, чем двадцатишестилетний цесаревич, унаследовавший его трон.

«В эту минуту в первый и в последний раз в моей жизни я увидел слезы в его голубых глазах. Он взял меня под руку и повел вниз в свою комнату. Мы обнялись и плакали вместе. Он не мог собраться с мыслями. Он сознавал, что сделался императором, и это страшное бремя власти давило его», – вспоминал великий князь Александр Михайлович, двоюродный дядя молодого царя.

«Сандро, что я буду делать? – патетически воскликнул он. – Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами».

В конце дня, когда в гавани Ялты еще грохотали орудия кораблей, отдавая последний долг почившему в бозе монарху, перед дворцом был установлен алтарь. Придворные, чиновники, слуги и члены царской семьи встали полукругом, и священник в золотых ризах совершил чин присяги новому императору, Николаю II.

На следующее утро весь дворец был драпирован черным крепом. На Черном море бушевал шторм. Пришли бальзамировщики и занялись телом усопшего царя; в этот день православные священники, совершив таинство миропомазания, приобщили протестантскую немецкую принцессу к святому православию и нарекли ее Александрой Феодоровной. Поздно утром того же дня новый царь, его высоконареченная невеста и императрица-мать отправились в дворцовую церковь на богослужение.

«И в глубокой печали Господь дает нам тихую и светлую радость, – записал Николай Александрович. – В 10 часов в присутствии только семейства моя милая дорогая Аликс была миропомазана, и после обедни мы причастились вместе с нею, дорогой Мам́а и Эллой. Аликс поразительно хорошо и внятно прочла свои ответы и молитвы!»

Когда все вернулись во дворец, новый император издал первый свой манифест. В нем указывались новое вероисповедание, новый титул и новое имя прежней принцессы Гессенской, Аликс, внучки королевы Виктории. Манифест гласил: «Сегодня совершено Св. Миропомазание над нареченной невестой нашей. Прияв имя Александры, она стала дщерью Православной нашей Церкви, к великому утешению нашему и всей России».

Смерть могучего царя Александра III в возрасте сорока девяти лет явилась ударом для России. Для похорон ничего не было подготовлено, и пока шел обмен телеграммами между Крымом и Санкт-Петербургом, тело усопшего государя целую неделю находилось в Ливадии. Бракосочетание, которое, как вначале предполагалось, должно было состояться весной следующего года, по настоянию Николая Александровича было перенесено на более ранний срок. Взвалив на себя тяжкую ношу царского служения, он не желал лишиться поддержки единственного близкого человека, внушавшего ему доверие.

«Мам́а, некоторые другие и я находим, что всего лучше сделать свадьбу здесь спокойно, пока еще дорогой Пап́а под крышей дома, – записал он 22 октября в дневнике, – а все дяди против этого и говорят, что мне следует жениться в Питере, после похорон».

Четыре дяди Николая, братья покойного императора, были независимыми, волевыми людьми, имевшими большой вес в семействе Романовых. И они настояли на том, чтобы бракосочетание их молодого племянника, слишком важное в жизни страны событие, прошло не в узком кругу в Ливадии, а в столице. Между тем непрерывно шли богослужения. Члены царской семьи целовали усопшего императора в мертвые уста и дважды в день ходили в часовню молиться за упокой его души. «В 6½ началась тяжелая церемония переноса тела дорогого Пап́а в гробу в большую церковь, – записал 25 октября Николай Александрович. – Казаки несли гроб на носилках… Вернулись в пустой дом, разбитые нравственно. Тяжелое испытание послал нам всем Господь!»

В конце недели, задрапированный алым, сопровождаемый опечаленной царской семьей, гроб доставили из Ялты в Севастополь на пароходе «Память Меркурия» под сенью Андреевского флага. В порту ждал состав. Когда траурный поезд ехала по Украине, к железнодорожному полотну группами подходили крестьяне, чтобы проводить усопшего царя в последний путь. Останавливались в Борках и Харькове для панихид. Затем – в Курске, Орле и Туле, где в присутствии местного дворянства и чиновного люда тоже совершались панихиды. В Москве гроб установили на колесницу и повезли в Архангельский собор, оставив там его на ночь. Ноябрьское небо затянуло свинцовыми тучами, мокрый снег хлестал в лица солдат и тысяч москвичей, вышедших на улицы проститься с царем. Прежде чем траурный кортеж добрался до Кремля, было десять остановок для литий возле церквей. В Санкт-Петербурге у вокзала стояли красные с золотом кареты, которые повезли царскую семью по улицам, покрытым мокрым снегом. Целых четыре часа двигалось траурное шествие к собору Петра и Павла, служившему местом упокоения царей династии Романовых начиная с Петра I. Во всех частях столицы слышен был лишь приглушенный бой обтянутых крепом барабанов, грохот карет по мостовой да заунывный колокольный звон. Великая княжна Александра Федоровна, закрыв плотной вуалью лицо, ехала одна позади остальных членов царской семьи. Молчаливая толпа силилась разглядеть свою будущую императрицу. «Женщины в толпе, набожно осеняя себя крестным знамением, шептались, указывая на молодую царицу: „Она вошла к нам позади гроба, она приносит нам несчастие“».

Проводить в последний путь русского императора прибыли короли Греции, Дании и Сербии. Принц Уэльский Эдуард вместе с сыном, герцогом Йоркским Георгом, представляли королеву Викторию; принц Генрих Прусский представлял своего брата кайзера Вильгельма. В течение той недели мраморные дворцы Санкт-Петербурга собрали в своих стенах восемьдесят одного представителя владетельных домов Европы, каждого со своей свитой. Отдать последний долг государю прибыли министры, высшие чины армии и флота, губернаторы и четыреста шестьдесят делегатов из разных концов России.

«Принимал массу депутаций… Погулял немного в саду, голова кругом ходила», – записал Николай Александрович. Во время обеда, устроенного в честь заморских принцев, он «чуть не разревелся, садясь за стол, – до того было тяжело видеть подобную обстановку, когда на душе камень».

Семь дней лежало в открытом гробу тело усопшего в бозе государя. Тысячи подданных прошли мимо катафалка, рядом с которым стоял священник, читавший заупокойные молитвы. Представители всех царствующих домов дважды в день проезжали по мокрым улицам, чтобы присутствовать на панихиде. Будущий английский король Георг V писал своей жене Мэри: «Ежедневно после обеда устраивалась еще одна служба в церкви. После службы мы поднимались к открытому гробу, чтобы поцеловать икону, которую держал в руках император. Когда я склонился к нему, я был потрясен, увидев так близко от себя его дорогие черты. У него такое прекрасное, спокойное лицо; но, разумеется, он сильно изменился. Уже две недели прошло со дня его кончины».

Среди священников и их молитв, комнат и улиц, задрапированных крепом, печальных лиц, слез и рук, ломаемых в горе, Александра старалась скрыть свою радость. «Представь мои чувства, – писала она сестре. – Один день ты в глубочайшем трауре, оплакиваешь любимого человека, на другой день облачаешься в роскошные платья для бракосочетания. Более значительный контраст трудно вообразить, но именно это обстоятельство еще больше сблизило нас, если это возможно». «Так я въехала в Россию, – рассказывала своей фрейлине государыня. – Государь был слишком поглощен событиями, чтобы уделить мне много времени, и я холодела от робости, одиночества и непривычной обстановки. Свадьба наша была как бы продолжением этих панихид – только что меня одели в белое платье». Свадьба проходила в Зимнем дворце. Те, кто видели государыню в тот день, говорили, что «она была бесконечно грустна и бледна».

Бракосочетание состоялось 14 ноября, через неделю после похорон Александра III. День бракосочетания совпал с днем рождения вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и по этому поводу протоколом разрешалось некоторое послабление траура. Одетые в белое, Александра Федоровна и Мария Федоровна вместе ехали по Невскому проспекту к Зимнему дворцу. Перед знаменитым золотым зеркалом, которым пользовались все русские великие княжны в день своего бракосочетания, невесту одели дамы императорской фамилии. Ее облачили в старинное русское придворное платье из серебристой тафты со шлейфом из золотой парчи, отороченной горностаем. Взяв с красной бархатной подушечки усыпанную алмазами диадему, вдовствующая императрица собственноручно возложила ее на голову невестки. Обе женщины вместе прошли по галереям в дворцовую церковь, где их ждал жених – в сапогах и гусарском доломане. С зажженными свечами в руках Николай и Александра обратили свои лица к митрополиту. Обряд венчания был завершен около часу.

Александра сияла от счастья. «Она выглядела удивительно прекрасной», – отметила принцесса Уэльская. Герцог Йоркский Георг написал в Англию жене: «По-моему, Ники очень повезло: у него такая красивая и очаровательная жена. Должен признаться, никогда еще я не видел пары более любящей и более счастливой, чем они. Я сказал, что желаю им лишь одного – чтобы они были столь же счастливы, как мы с тобой. Правда ведь?»

По причине траура после бракосочетания не было ни приема, ни медового месяца. Молодая чета сразу же вернулась в Аничков дворец. «Когда они ехали после бракосочетания из Зимнего дворца, огромные толпы народа встретили их бурной овацией, – писал королеве Виктории Георг. – Приветствия были искренними, и это напомнило мне Англию… Ники был воплощенной добротой, он все тот же славный мальчик, каким он был всегда, и говорит со мной обо всем совершенно откровенно… Он все делает спокойно и естественно; на всех это производит огромное впечатление, он уже пользуется большой популярностью». В Аничкове дворце вдовствующая императрица Мария Федоровна уже ждала молодую чету с хлебом-солью. В тот вечер они остались дома, отвечали на поздравительные телеграммы. «Обедали в 8 час., – записал Николай Александрович. – Завалились спать рано, т. к. у нее [Александры Федоровны] сильно разболелась голова».

Супружеская их жизнь, начавшаяся в тот день, не была омрачена ничем до самого конца их жизни. То был викторианский брак – внешне торжественный и чинный, но основанный на страстной взаимной любви. Перед брачной ночью Александра записала в дневнике мужа: «Наконец-то мы соединены, связаны узами на всю жизнь, и когда эта жизнь кончится, мы снова встретимся в мире ином и останемся навечно вместе. Твоя, твоя». На следующее утро, переполненная новыми, неизведанными чувствами, она написала: «Никогда не думала, что на свете бывает такое счастье, такое чувство единения двух земных существ. Я люблю тебя, в этих трех словах вся моя жизнь».

В ту первую зиму молодые занимали шесть комнат Аничкова дворца, хозяйкой которого была вдовствующая императрица. Из-за спешки, связанной с бракосочетанием, Николай Александрович не успел позаботиться о собственном гнезде и въехал с молодой женой в комнаты, которые он в детстве занимал вместе с братом Георгием. Владея целым континентом, молодой царь вел государственные дела расположившись в небольшой гостиной, а двадцатидвухлетняя императрица находилась в соседней комнате, где занималась русским языком. Когда Николай выкраивал свободное время, он заходил к жене, чтобы поболтать и выкурить папиросу. Поскольку в их комнатах столовой не было, Николай и Александра трапезничали у «дорогой Мам́а».

Молодым досаждала не теснота занимаемых ими помещений, а долгие часы разлуки. «День был преисполнен суеты… и затем я принимал, – досадовал государь, – так что за все утро виделся с милой Аликс только час… Невообразимо счастлив с Аликс, жаль, что занятия отнимают столько времени, которое так хотелось бы проводить исключительно с ней!» Вечером Николай читал супруге по-французски, поскольку ей хотелось совершенствоваться в языке, на котором говорили при дворе. Начали они с чтения новелл Альфонса Доде и книги, описывающей ссылку Наполеона на остров Святой Елены.

Иногда вечером, закутав Александру в меха, царь усаживал ее рядом с собой в санки, и они неслись по заснеженным улицам и площадям города. Вернувшись домой, надевали домашние халаты и, устроившись перед затопленным камином, затевали поздний ужин.

В последний день 1894 года Николаю вспомнились памятные его события. В дневнике он записал: «Тяжело было стоять в церкви при мысли о той страшной перемене, которая случилась в этом году. Но, уповая на Бога, я без страха смотрю в наступающий год – потому что для меня худшее случилось, именно то, чего я так боялся всю жизнь! Вместе с таким непоправимым горем Господь наградил меня также и счастьем, о каком я не мог даже мечтать, – дав мне Аликс».

Существовали и проблемы, общие для всей семьи. Искренне жалея внезапно овдовевшую родительницу, Николай Александрович пытался утешить ее своим присутствием, ужинал в ее обществе и часто оставался у матери после ужина. Первые месяцы своего правления Николай II советовался с вдовствующей императрицей по государственным делам, и та щедро давала ему наставления, не подозревая, что такое ее отношение к сыну может прийтись не по нраву невестке. В глазах Марии Федоровны невестка по-прежнему была неуклюжей немецкой девушкой, совсем недавно прибывшей в Россию и не имеющей ни знаний, ни опыта ведения государственных дел. Когда траур окончился, вдовствующая императрица вернулась к яркой светской жизни, занялась нарядами, драгоценностями. Ее часто видели на Невском в открытом экипаже или санях, запряженных парой холеных вороных коней в сопровождении рослого чернобородого казака, стоящего на запятках. Согласно протоколу русского двора, вдовствующая императрица имела преимущество перед молодой царицей. Во время церемоний Мария Федоровна, облаченная в белое платье, украшенная алмазами, выступала впереди, опираясь о руку сына; между тем как молодая государыня, поддерживаемая кем-нибудь из великих князей, следовала сзади. Ведущая роль вдовствующей царицы настолько бросалась в глаза молодой императрице, что, узнав, насколько этим огорчена невестка, Мария Федоровна удивилась и обиделась.

Что касается Александры Федоровны, та чувствовала себя как любая другая молодая жена. Она была потрясена внезапным ударом, обрушившимся на Марию Федоровну, и первой ее реакцией было сочувствие. Однако вскоре совместное проживание под одной крышей и борьба за Николая Александровича начали сказываться в отношениях двух женщин. Во время трапезы Александра Федоровна чувствовала себя оскорбленной вдвойне. Пренебрегали не только ею: с возлюбленным ею Ники старая императрица обращалась словно со школьником. Между матерью императора и его женой возникло глухое соперничество, которое стало разрастаться.

Особенно раздосадовал молодую царицу один эпизод. Некоторые драгоценные украшения по традиции переходили от вдовствующей императрицы к новой государыне, да и придворный протокол обязывал Александру Федоровну надевать их для официальных церемоний. Однако у императрицы-матери была страсть к драгоценностям, и, когда Николай обратился к матери с просьбой передать их невестке, пожилая царица ощетинилась и отказалась это сделать. Уязвленная Александра заявила, что вообще не станет надевать никаких украшений. Чтобы избежать скандала, Мария Федоровна уступила.

Подобно многим молодым женщинам, недавно вышедшим замуж, Александре Федоровне было трудно сразу привыкнуть к новому укладу жизни. «Все еще не могу убедить себя, что я замужем, – писала она. – У меня такое впечатление, словно я тут в гостях». Она испытывала то отчаяние, то блаженство.

Своей подруге, графине Рантцау, императрица писала: «Я чувствую, что все, кто окружает моего мужа, неискренни и никто не исполняет своего долга ради долга и ради России; все служат ему из-за карьеры и личной выгоды, и я мучаюсь и плачу целыми днями, так как чувствую, что мой муж очень молод и неопытен, чем все пользуются». Государыня была целыми днями одна. Государь днем был занят с министрами, вечера же проводил со своей матерью (жившей тогда в том же Аничкове дворце). Но в Рождество того же года она писала одной из своих сестер: «Как довольна и счастлива я со своим любимым Ники». В мае она записала у него в дневнике: «Вот уже полгода мы женаты. Какой счастливой сделал ты меня, ты даже не представляешь».

Обстановка в семье разрядилась весной 1895 года, когда Николай и Александра уехали на лето в Петергоф, а вдовствующая императрица надолго отправилась к родным в Копенгаген. И, самое главное, Александра поняла, что у нее будет ребенок. К сестре приехала в гости великая княгиня Елизавета Федоровна. Обе молодые женщины занимались живописью, шили, катались в карете по парку. Николай и Александра удивлялись скорости, с какой рос в материнском чреве младенец. «Дите стало очень велико и прыгает и дерется внутри очень сильно», – писал вдовствующей императрице будущий отец. Ожидая ребенка, Александра затеяла ремонт и переделку их первого собственного жилища в Александровском дворце в Царском Селе, расположенном в двадцати четырех верстах к югу от Санкт-Петербурга. В письме от 16 сентября 1895 года император писал: «Оба были в грустном настроении, покидая Петергоф, а, главное, наш маленький дом у моря, где мы так спокойно провели первое лето вместе! Но когда мы вошли в комнаты Аликс, – продолжал Николай Александрович, – …печальное настроение прошло, и в нас поселилось великое удивление к тому, что мы увидели. Теперь чувство удивления сменилось наслаждением… Бывает, что, когда мы сидим в одной из комнат, мы просто молчим и смотрим на стены, камины и мебель… Два раза ходили мы наверх в будущую „детскую“, тоже комнаты вышли замечательно чистые, светлые и уютные».

И Николай, и Александра надеялись, что у них родится мальчик, который станет первым с восемнадцатого века наследником, родившимся у царствующего монарха. В середине ноября, когда подошло время родов, приехала, полная радужных надежд, императрица Мария Федоровна. «Разумеется, вы дадите мне знать, как только появятся первые симптомы? – писала она сыну. – Я примчусь к вам, дорогие мои дети, и я не стану вам помехой, а, как городовой, буду отгонять всех от вас».

Когда у Александры начались схватки, возле орудий Кронштадта и Петропавловской крепости заняли свои места артиллеристы. Триста залпов должны были означать появление наследника-мальчика, сто один – девочки. Наконец загрохотали орудия. Прозвучало девяносто девять залпов… сто… сто один… Но сто второго залпа не последовало. Первым ребенком, родившимся у царя Николая II и императрицы Александры Федоровны, была дочь, великая княжна Ольга Николаевна. При рождении она весила девять фунтов (4,1 кг).

Радость, которую принесло рождение первенца, заставила молодых родителей забыть о том, что это не мальчик, а девочка. Когда отцу всего двадцать семь, а матери двадцать два года, кажется, что впереди вечность, что дети еще появятся. Александра сама кормила, мыла дочь, баюкая, пела ей колыбельные песни. Пока Ольга спала, мать, сидя у колыбели, вязала одну за другой кофточки, чепчики и носочки. «Представь себе наше несказанное счастье, ведь у нас такая славная малышка, которую мы холим и лелеем», – писала Александра Федоровна.

Глава пятая

Коронация

Весной, когда на Неве, по которой всю зиму ездили на санях и ходили пешком, затрещал лед, мысли всех подданных империи были заняты предстоящей церемонией коронации. Шел 1896 год, двенадцатимесячный траур окончился; в мае новому императору предстояло короноваться в Москве.

Понимая, что сорокадевятилетней вдовствующей императрице церемония коронации напомнит о скоропостижной смерти Александра III, Николай Александрович попытался утешить мать: «Мне кажется, что мы должны смотреть на все эти тяжелые церемонии в Москве как на великое испытание, посланное Богом, когда на каждом шагу приходится повторять то, что пережили мы в чудные светлые дни 13 лет тому назад! Одна только мысль меня утешает, а именно, что больше в нашей жизни не придется совершать этот обряд, потом уже все будет ровно и спокойно», – отметил он в письме от 27 апреля 1896 года.

Коронация русского царя представляла собой событие, освященное историей и традициями. Церемония должна была пройти в Москве: такому торжественному, важному для всей страны событию не следовало происходить в Северной столице, этом искусственно созданном на западный манер городе.

Согласно обычаю, некоронованный царь мог въехать в древний город лишь за день до коронования. Прибыв в Москву, царская семья отправилась в Петровский дворец в предместье города, где Николай Александрович и Александра Федоровна постились и читали молитвы.

В это время москвичи красили и белили здания, украшали зеленью подъезды, вывешивали трехцветные бело-сине-красные флаги. С каждым часом в город прибывали новые тысячи гостей. Эскадроны казаков проносились мимо скрипучих телег, битком набитых крестьянками в пестрых платках – алых, желтых, синих и оранжевых. Из вагонов высаживались рослые сибиряки в полушубках, кавказцы в алых чекменях, турки в красных фесках, кавалерийские генералы в красных черкесках с золотыми позументами. У всех горожан было радостное настроение: коронация – это не только веселье, нарядные толпы и угощение, но еще и трехдневный праздник, амнистия для заключенных, отмена штрафов и пошлин.

25 мая, в день въезда Николая Александровича в Москву, сияло солнце, отражаясь в золотых куполах и окнах домов. Сдерживая толпу, вдоль семикилометрового пути по обеим сторонам дороги выстроились войска. На балконах и в окнах домов было полно народу. На одном из специально сооруженных помостов сидела Матильда Кшесинская. «Как трудно было мне видеть коронационную процессию, когда мимо трибуны, где я сидела, проходили в коронах и порфирах… Ники со своей женой», – писала она впоследствии.

В два часа появилось шествие. Открывали его эскадрон кавалергардов и эскадрон лейб-гвардии конного полка. Солнце сияло на их золоченых касках и кирасах. За ними на белом коне, кованом на серебряные подковы серебряными гвоздями, ехал царь в мундире полковника Преображенского полка – первого и старейшего полка русской гвардии. Вслед за царем и сопровождающими его ехали золоченые кареты двух императриц, а за ними – великих княгинь и иностранных принцесс.

Лицо у государя было осунувшееся, бледное от волнения. Поводья он держал в левой руке, правой прикасался к козырьку. В карете Екатерины II, украшенной сверху короной и запряженной восьмеркой белых лошадей, ехала вдовствующая императрица. Мария Федоровна улыбалась и кланялась москвичам. В такой же карете сидела и Александра Федоровна в платье из серебристой тафты, усыпанном жемчугом, в бриллиантовом ожерелье, сверкавшем в солнечных лучах. Улыбаясь и кланяясь налево и направо, обе царицы следом за царем через Никольские ворота въехали в Кремль.

26 мая, в день коронования, небо над Москвой было голубое, безоблачное. На разукрашенных конях выезжали герольды в средневековых плащах из золотой парчи и читали царский манифест о короновании. В Кремле на ступенях Красного крыльца камер-лакеи расстелили алый бархатный ковер, протянув его до Успенского собора, где должна была состояться церемония. Напротив были сооружены деревянные помосты. Вдоль помостов на расстоянии двух-трех шагов стояли в полной парадной форме солдаты гвардейской кавалерии с палашами и саблями наголо.

Николай Александрович и Александра Федоровна встали на заре. Пока цирюльник убирал императрице волосы, царь сидел рядом и, чтобы успокоить супругу, непринужденно беседовал с ней. С помощью фрейлин государыня пыталась застегнуть тяжелое коронационное платье. Николай Александрович возложил на голову жены корону в том положении, в каком она должна будет находиться при коронации. Подошел парикмахер, держа в руке усыпанную алмазами булавку, чтобы закрепить корону. Булавка вошла слишком глубоко в прическу, и молодая царица вскрикнула от боли. Смущенный цирюльник поспешно ретировался.

Во главе процессии, спускавшейся по Красному крыльцу, шли бородатые священники в золотых ризах, за ними следовала вдовствующая императрица, ее шлейф поддерживали несколько человек. Наконец наверху показались Николай Александрович и Александра Федоровна. На груди императора была орденская лента. Рядом с ним выступала государыня в платье из серебристой тафты с красной лентой через плечо. На шее у нее была нитка розовых жемчужин. Двигались они медленно, в сопровождении камер-пажей, несших шлейф. По обе стороны императорской четы шли другие сопровождающие, несшие парчовый балдахин, над которым развевались страусовые перья. Стоя у Красного крыльца, чета поклонилась народу и остановилась перед священниками, которые окропили их обоих святой водой, после чего священнослужители поочередно поцеловали руки царю, и тот с молодой царицей вошел в Успенский собор.

Пятиглавый собор внутри весь залит светом. Алтарь отгорожен усыпанным самоцветами иконостасом. Свет, проникавший сверху, и пламя сотен свечей отражались от граней алмазов и золотых окладов икон, блики их падали на лица молящихся. Певчие, одетые в серебристые и голубые одежды, наполняли собор звуками православных песнопений. У алтаря стояли все три митрополита – московский, петербургский и киевский, архиепископы, епископы и архимандриты. На их митрах сверкали алмазы, сапфиры, рубины и жемчуга.

Вся середина собора была занята огромным помостом, в глубине которого стояли три трона: средний – для царя, правый – для вдовствующей, левый – для молодой императрицы. Царь сел на Алмазный трон XVII века царя Алексея Михайловича, сплошь усыпанный бриллиантами и жемчугами. Свое название трон получил от 870 алмазов, которыми он был украшен: в каждом подлокотнике было 85 бриллиантов, 144 рубина и 129 жемчужин. Александра Федоровна восседала на знаменитом троне из слоновой кости, привезенном в Россию из Византии в 1472 году невестой Ивана III, великого князя Московского, Софьей Палеолог.

Церемония коронования продолжалась пять часов. После обедни наступило время торжественного облачения царя и царицы. Александра Федоровна опустилась на колени, а митрополит молился за царя. В то время, когда все присутствующие стояли, царь один, на коленях, молился за Россию и русский народ. После таинства священного миропомазания император произнес клятву править Россией и сохранять самодержавие, как император и самодержец всея Руси[13]. Затем царь в первый и последний раз в своей жизни вошел в Царские врата, через которые обычно могло проходить только духовенство, и направился к престолу. И тут случилась беда. «Как камергер императорского двора, – вспоминал Извольский, – я был назначен вместе с шестью другими камергерами поддерживать императорскую мантию, которую император надевал во время ритуала вручения ему скипетра и державы перед возложением на голову императорской короны… Когда император подходил к алтарю, чтобы совершить обряд помазания, бриллиантовая цепь, поддерживающая орден Андрея Первозванного, оторвалась от мантии и упала к его ногам. Один из камергеров поднял ее и передал министру двора графу Воронцову, который положил ее в карман. Это произошло так быстро, что никто, кроме тех, кто стоял близко, этого не заметил. Позднее они присягнули молчать об инциденте, чтобы народ не счел это дурным предзнаменованием».

По традиции, взяв корону из рук митрополита, царь должен был сам возложить ее на себя. Готовясь к коронации, Николай II намеревался использовать для этого шапку Мономаха, которой, согласно преданию, короновался Владимир Мономах, правитель Киевской Руси, живший в XII веке. Помимо того что она послужила бы свидетельством приверженности царя русской истории, шапка Мономаха имела то преимущество, что весила всего два фунта. Но существовало железное правило, запрещавшее это, и молодой император надел на себя огромную девятифунтовую корону. «Большая императорская корона была сделана знаменитым Позье, придворным ювелиром Екатерины II, в 1762 году; она представляла собой митру и была увенчана крестом из пяти громадных бриллиантов, объединенных вместе неграненым рубином. Пояс, окружавший голову, состоял из двадцати больших бриллиантов. Одиннадцать больших бриллиантов находились в чешуйчатом изгибе, которым поддерживался крест, а в обручах с каждой стороны находилось по тридцати восьми розовых жемчужин», – писал великий князь Александр Михайлович. Сняв корону со своей головы, царь согласно церемониалу коснулся ею головы императрицы. Потом возложил ее на собственную голову, а царице надел другую корону, поменьше. Церемония окончилась тем, что вдовствующая императрица и все члены царской семьи подошли к коронованному самодержцу всея Руси, чтобы присягнуть ему в своей верности.

Несмотря на продолжительность церемонии, писала молодая царица одной из своих сестер, она ничуть не устала: так сильны были охватившие ее чувства. Церемония эта явилась как бы таинством, обручившим ее с Россией. Девушки, родившейся в Дармштадте и получившей воспитание в Англии, больше не существовало. Александра Федоровна верила всей душой, что теперь она не только императрица, но и царица-матушка всего русского народа.

«При выходе из собора царя и царицу ожидал большой балдахин. Царские горностаевые мантии с двуглавыми орлами несли высшие гражданские сановники. Поднявшись на Красное крыльцо, императорская чета трижды поклонилась собравшимся. Могучее „ура“ вырвалось из тысяч глоток. В воздухе стоял колокольный звон московских „сорока сороков“, смешавшийся со звуками военных оркестров, игравших гимн».

В числе семи тысяч гостей на парадном обеде в Грановитой палате, кроме великих князей и принцев королевской крови, эмиров и послов, были простолюдины, облаченные в обыкновенную одежду; они занимали отдельную палату. Они пришли туда по праву, передаваемому по наследству: то были потомки тех, кто в разное время спас жизнь царя. Наиболее почитаемыми были потомки старого крестьянина Ивана Сусанина, который и под пытками не выдал полякам место, где скрывался молодой Михаил Романов, вскоре положивший начало династии Романовых. На столах – а их были сотни – гости могли видеть перевязанные шелковым шнурком пергаментные свитки, на которых старинными буквами было напечатано меню: борщ, похлебка, голубцы с мясом, вареная рыба, барашек, зажаренный целиком, рябчики в сметане, салат, спаржа, фрукты в вине и мороженое.

По старинной традиции царь и царица обедали одни на помосте под парчовым балдахином; за ними наблюдал цвет русского дворянства. Золотые блюда с яствами, которые подносили депутации от сословий, подавались государю и государыне высшими придворными сановниками. Во время продолжительной трапезы один за другим поднимались со своих мест послы иностранных держав, провозглашая тосты за здравие императорской четы. После обеда царь и царица приветствовали остальных гостей, проходя по просторным кремлевским палатам, драпированным синим шелком и уставленным золочеными стульями. Весь день царь не снимал с головы огромную корону, которая была надвинута почти на самые глаза. Шрам, оставленный на его лбу японским фанатиком, оказался прижатым краем короны, отчего у государя разболелась голова. Императрица шла рядом, шлейф ее нес десяток пажей.

Во время праздничного бала, устроенного по случаю коронации, Кремль сверкал огнями, гремел музыкой. Платья, в которых щеголяли русские дамы, по мнению заморских гостей, потрясали воображение. На дамах были тиары, ожерелья, браслеты, перстни и серьги, подчас с рубинами величиной с яйцо малиновки. Великая княгиня Ксения Александровна, сестра Николая II, и его свояченица великая княгиня Елизавета Федоровна были сплошь усыпаны изумрудами. Другие дамы щеголяли сапфирами и рубинами. Талию государыни украшал бриллиантовый пояс. У самого императора вся грудь была в алмазах. Такое обилие драгоценностей могло повергнуть в смятение любого.

В ту ночь во всех частях Москвы была устроена иллюминация. Императрице вручили букет роз, под которым на золотом блюде была спрятана кнопка. Стоило нажать на нее, как разом вспыхивали электрические лампочки, освещавшие кремлевские храмы и светские здания. На улицах и в домах москвичей горели миллионы свечей. Москва салютовала новому императору.

День, наступивший после коронования, должен был принадлежать жителям и гостям Москвы. Великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор, распорядился, чтобы для народа на окраине Москвы приготовили угощение; на этом празднике должны были присутствовать и царь с царицей. Целыми телегами привозились эмалевые кружки с императорским вензелем, которые должны были раздаваться в качестве сувениров; для бесплатного угощения доставили множество бочек пива.

Для народного гулянья было выбрано Ходынское поле, служившее полигоном для инженерных войск и изрытое неглубокими траншеями и рвами, закрытыми сверху щитами из досок. То было единственное в Москве место, способное вместить сотни тысяч горожан и приезжих, желающих увидеть молодого государя и царицу.

Накануне вечером на Ходынку пришли тысячи гуляк, так и не сомкнувших глаз. К рассвету собралось с полмиллиона человек, некоторые из них были уже пьяны. Появились телеги, нагруженные кружками и бочками с пивом. Их огородили непрочными деревянными перилами. Толпа с любопытством наблюдала за происходящим, потом стала продвигаться поближе – с самыми лучшими намерениями. Вдруг кто-то пустил слух, будто телег доставлено меньше, чем ожидалось, и что пива хватит только тем, кто доберется до бочек первыми. Толпа устремилась вперед. Эскадрон казаков, прибывший для поддержания порядка, был сметен прочь. Не выдержав тяжести, доски ломались, люди падали во рвы. Толпа сбивала с ног, затаптывала в грязь женщин и детей. Тысячи ног промчались по изувеченным, гибнущим от удушья людям.

К тому времени, когда подоспела полиция и дополнительные отряды казаков, Ходынка напоминала поле битвы. Сотни людей погибли, тысячи были ранены. Пополудни все городские больницы оказались заняты пострадавшими. Все знали, что произошло. Государь и государыня были потрясены известием о случившемся. Царь решил удалиться в монастырь и заявил, что не сможет отправиться на торжественный бал, который давал в тот вечер французский посол граф (позднее маркиз) де Монтебелло. И снова вмешались дяди, сплотившиеся вокруг великого князя Сергея Александровича. Французское правительство прислало для украшения бала бесценные гобелены и серебряную посуду из Парижа и Версаля, с юга Франции было доставлено сто тысяч роз. Дяди императора настояли на том, чтобы царь не придавал особого значения катастрофе и не отменял бала, чтобы не обидеть французов, своих единственных европейских союзников. К сожалению, молодой император уступил им.

«Предполагали, что, хотя бал будет, – вспоминал С. Ю. Витте, министр финансов, – …их величества не приедут… Но приехали государь и императрица; открылся бал… первый контрданс государь танцевал с графиней Монтебелло… Впрочем, государь вскоре с этого бала удалился». Праздник получился невеселый. «Императрица казалась удрученной, веки ее покраснели от слез», – докладывал королеве Виктории британский посол. Александр Извольский, впоследствии ставший русским министром иностранных дел, писал: «Могу засвидетельствовать, что Николай II был опечален происшедшим, и первым его движением было приказать прекратить празднества и удалиться в один из монастырей в окрестностях Москвы, чтобы дать ясное выражение своего горя… Но некоторые… указывали, что это произведет дурное впечатление на иностранных представителей, собравшихся в Москву».

На следующий день государь и государыня присутствовали на панихиде по погибшим в катастрофе, посетили несколько больниц, где лежали раненые. Император распорядился, чтобы погибшие были похоронены за его счет, в отдельных гробах, а не в братской могиле, как бывало в подобных случаях. Из личной казны царя семьям погибших или пострадавших было выплачено по тысяче золотых рублей. Но никакие его усилия не смогли изгладить из памяти это ужасное событие. Многие простолюдины видели в случившемся недоброе предзнаменование. Что же касается интеллигентствующих и злобствующих кругов русского общества, о тех и говорить нечего. Они постарались воспользоваться этим случаем, чтобы представить государя и его «немку» как людей ограниченных и черствых.

После коронации царю и императрице полагалось отправиться в путешествие, нанося государственные и частные визиты вежливости представителям царствующих домов. Летом 1896 года царь и царица поехали в Вену навестить престарелого императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа, посетили кайзера Вильгельма в Бреслау и провели десять спокойных дней в Копенгагене в гостях у родителей вдовствующей императрицы Марии Федоровны, датского короля Христиана IX и королевы Луизы. В сентябре, взяв с собой десятимесячную Ольгу, императорская чета отплыла в Англию, чтобы повидать королеву Викторию.

Королева находилась в это время в горах Шотландии, в огромном, украшенном башнями замке Балморал. Под проливным дождем императорская яхта «Штандарт» встала на якорь на рейде Лейта, и дядя Берти – принц Уэльский – поднялся на борт судна, чтобы предложить свои услуги в качестве проводника в путешествии по диким горам Абердина. Промокнув до нитки, поскольку ехали в открытых экипажах, под вечер путешественники добрались до королевской резиденции. Королева Виктория встретила их на ступенях замка в окружении семейства и свиты. Ее сопровождали шотландские гвардейцы.

Вне себя от радости после долгой разлуки, бабушка и внучка часами сидели рядом, играя с девочкой. В письме, датированном 13 сентября 1896 года, государь, которого оставили на попечение дяди Берти, сообщал императрице-матери: «Она [королева] опять удивительно добра к нам и любезна и страшно рада увидеть Аликс и дочку!.. [Дядюшки] считают своим долгом увозить меня со всеми господами на целый день на охоту, – жаловался он родительнице. – Погода стоит пакостная, каждый день льет, дует ветер и совсем холодно, и, кроме того, мне не везет, я до сих пор не убил ни одного оленя… Я так рад, что Georgie, по крайней мере, бывает на охотах, хоть с ним можно переговорить о прежнем».

Из Шотландии императорская чета направилась в Портсмут, а оттуда во Францию. В отличие от визита в Англию, представлявшего собой отдых в семейном кругу, посещение Франции стало событием огромного значения для обеих держав. Вопреки различиям в их политических системах, крупнейшая из европейских республик и абсолютная монархия для достижения своих дипломатических целей стали военными союзниками. Начиная с 1870 года, когда Франция, проигравшая Франко-прусскую войну, лишилась своих восточных провинций – Эльзаса и Лотарингии, французские государственные деятели и военачальники мечтали о реванше с помощью неисчислимого воинства русского царя. Со своей стороны, царю Александру III нужен был союз, который нейтрализовал бы гигантскую военную мощь Германской империи, образовавшейся у западных рубежей России. Франция была готова предоставить крупные займы, необходимые русскому императору для реорганизации армии и строительства железных дорог. В 1888 и 1889 годах России под невысокий процент был предоставлен первый из этих займов. В 1891 году в Кронштадт пришли с визитом французские корабли, и всероссийский самодержец, обнажив голову, слушал «Марсельезу». Прежде исполнение этого революционного гимна в российских владениях считалось уголовно наказуемым преступлением. В 1893 году русская эскадра посетила Тулон, а в 1894 году, когда скончался Александр III и трон занял его сын, Россия и Франция заключили договор о союзничестве. Раймон Пуанкаре, президент Франции, во время Первой мировой войны отмечал в своих «Мемуарах»: «Те из нас, кто возмужал к 1890 году, не могут не вспомнить без особого чувства то потрясающее впечатление, которое произвело на нас миролюбие Александра III».

Николай II был первым русским царем, который посетил Францию после заключения между нею и Россией дружественного союза, и французское правительство оказало ему всяческие почести. Поскольку стоял поздний сентябрь, парижским плотникам было приказано для вящего эффекта украсить знаменитые каштаны искусственными цветами. Через каждые двадцать метров по пути следования царя, чтобы охладить пыл революционеров или анархистов, которым вздумалось бы совершить на него покушение, стояли полицейские. Чтобы встретить русского императора, отплывшего из Англии, в Ла-Манш вышли французские корабли.

Едва на Больших бульварах Парижа появилась коляска Николая II, жители столицы взорвались громкой, долго не смолкающей овацией. Завидев русского царя и императрицу, огромные толпы восторженно размахивали платками и выкрикивали приветствия. Когда во второй карете появилась крохотная Ольга с кормилицей, послышались восторженные возгласы: «Vive le b́eb́e!», «Vive la Grande Duchesse!» и даже «Vive la nounou!»[14]. Николай Александрович был растроган. «Могу сравнить ее [встречу в Париже] только с въездом в Москву [для коронации]». Царственные гости посетили собор Парижской Богоматери, Сент-Шапель, Пантеон и Лувр. В Доме инвалидов они осмотрели могилу Наполеона, некогда вторгшегося со своими войсками в Россию. В присутствии государыни Александры Федоровны, стоявшей рядом в голубом атласном платье, Николай II уложил закладной камень моста Александра III через Сену. В Версальском дворце императрице, которой предстояло провести там вечер, предоставили покои Марии-Антуанетты.

Визит царской четы во Францию завершился внушительным парадом войск на берегу Марны. Верхом на золотисто-гнедой лошади русский царь, облачась в казачью форму, разглядывал дефилирующие мимо него французские войска численностью семьдесят тысяч человек. Это были альпийские стрелки, зуавы, спаги – всадники в развевающихся бурнусах, пехотинцы в алых шароварах. «Под конец парада, – по словам государя, – вся кавалерия произвела отличную атаку на трибуны». К вокзалу он ехал по дороге, вдоль которой выстроились батальоны французской пехоты. Из сотен глоток вырывалось дружное: «Vive l’Empereur!»[15]

В восторге от оказанного им во Франции приема государь и императрица нехотя отправились домой. «На границу мы приехали в 11 час. веч., – писал родительнице государь. – Мы в последний раз услышали наш гимн. После этого уже пошли немецкие каски, и противно стало смотреть в окно. Там, во Франции, на каждой станции слышалось „ура!“ и видны были добрые и веселые лица, а тут все было черно, темно и скучно!.. Хорошо еще, что пора было спать, днем было бы гораздо грустнее».

Николаю II никогда не забыть этого взрыва чувств, проявленных к нему французами – штатскими и военными, – во время первого его визита во Францию. Со временем эти теплые воспоминания, укоренившиеся в рассудке и сердце молодого государя, сослужат Франции добрую службу.

Глава шестая

Новый царь

Вернувшись домой, государь с головой погрузился в работу, «которой боялся всю жизнь». Перед ним лежала гора бумаг, которая росла с каждым днем. Он внимательно изучал документы, писал свои пометы на полях, подписывал рескрипты, приказы о представлении тех или иных лиц к очередному чину или ордену. Не успев набраться опыта, поначалу советовался с родительницей. «Я рассмотрел все дела, прошения и т. д., которые ты мне прислала», – добросовестно докладывал молодой царь. Через две недели императрица-мать ответила сыну: «Жаль, что приходится посылать тебе такую уйму бумаг, но так бывает всегда в начале лета, когда министры уходят в отпуск».

Однако молодой император не всегда следовал рекомендациям Марии Федоровны. Когда та обратилась к сыну с просьбой выдать одной княгине вспомоществование из казны в миллион рублей, Николай Александрович строго отчитал августейшую родительницу. В письме от 13 августа 1895 года он указал: «Я должен поговорить с тобой, милая Мама, о скучных вещах… Что касается прошения или желания княгини Лопух. Дем. о прощении им долга и еще о ссуде из банка 1 миллиона, то я по совести должен сказать, что обе просьбы ее удовлетворить невозможно. Я хотел бы видеть, осмелилась бы она заикнуться об этом Папа, – во всяком случае, я слышу тот ответ, который он бы дал ей. Самое большое облегчение, которое ей можно оказать… это простить долг, но после этого подарить ей миллион – это сумасшествие… Хороши были бы порядки в Государственном казначействе, если бы я, за спиной Витте (он теперь в отпуску), отдавал бы тому миллион, этой два и т. д.? Таким способом все то, что было накоплено и что составляет одну из самых блестящих страниц истории царствования дорогого Папа, а именно финансы, будут уничтожены в весьма немного лет».

Гораздо более сложную проблему для государя представляли его дяди – четыре брата покойного императора Александра III. Великий князь Владимир Александрович, самый старший из них – охотник, гурман и покровитель изящных искусств, – командовал Императорской гвардией и был президентом императорской Академии художеств. Алексей Александрович, обладавший большим личным обаянием и огромным животом, одновременно являвшийся главным начальником флота и морского ведомства, слыл бонвиваном международного масштаба, любившим тяжелые корабли и легкомысленных женщин. Сергей Александрович, московский генерал-губернатор, был человеком настолько ограниченным и деспотичным, что запретил своей жене читать «Анну Каренину» из опасения, что книга вызовет нездоровое любопытство или слишком сильные переживания. Лишь Павел Александрович, который был всего на восемь лет старше императора, не доставлял ему никаких хлопот.

«Николай II провел первые десять лет своего царствования, сидя за громадным письменным столом в своем кабинете и слушая с чувством, скорее всего приближающимся к ужасу, советы и указания своих дядей, – вспоминал впоследствии великий князь Александр Михайлович. – Он боялся оставаться наедине с ними. В присутствии посторонних его мнения принимались дядями за приказания, но стоило племяннику и дядям остаться с глазу на глаз, их старшинство давало себя чувствовать… Они всегда чего-то требовали. Николай Николаевич воображал себя великим полководцем, Алексей Александрович повелевал морями, Сергей Александрович хотел бы превратить московское генерал-губернаторство в собственную вотчину, Владимир Александрович стоял на страже искусств. Все они имели, каждый своих, любимцев среди генералов и адмиралов, которых надо было производить и повышать вне очереди, своих балерин, которые желали бы устроить „русский сезон“ в Париже, своих удивительных миссионеров, жаждущих спасти душу императора, своих чудодейственных медиков, просящих аудиенции, своих ясновидящих старцев, посланных свыше… и т. д.».

Не удивительно, что дяди оказывали на царя огромное влияние: в ту пору, когда их неопытный двадцатишестилетний племянник неожиданно стал императором, все это были энергичные, сравнительно молодые люди. Когда он ездил в Дармштадт, чтобы сделать предложение Аликс, трое из них сопровождали цесаревича. Именно они настояли на том, чтобы бракосочетание состоялось в торжественной обстановке в Санкт-Петербурге, а не в узком семейном кругу в Ливадии. После коронации и ходынской катастрофы они заставили царя отправиться на бал во французское посольство. Их влияние продолжалось долгие годы. И лишь пройдя горнило Русско-японской войны и революции 1905 года, император, которому исполнилось уже тридцать шесть лет, стал освобождаться от этого бремени.

Будучи российским императором, Николай II стал главой Дома Романовых, в распоряжении которого оказалось огромное состояние. «Личные доходы императора Николая II слагались из следующих трех источников: 1) ежегодные ассигнования из средств Государственного казначейства на содержание императорской семьи; эта сумма достигала одиннадцати миллионов рублей; 2) доходы от удельных земель; 3) проценты с капиталов, хранившихся за границей в английских и германских банках. В удельные имения входили сотни тысяч десятин земли, виноградников, охоты, промыслы, рудники, фруктовые сады и пр., приобретенные… прозорливой Екатериной II. В 1914 году стоимость романовских земель оценивалась в 50 миллионов долларов… „Мертвый капитал“ императорской семьи оценивался в сумме 160 миллионов рублей (80 млн долларов), соответствующей стоимости драгоценностей Романовых, приобретенных за триста лет их царствования… наряду со знаменитой Большой императорской короной, включавшей знаменитый бриллиант Орлова в 194½ карата весом, а также вделанный в скипетр „Горную Луну“ – нешлифованный бриллиант около 120 карат – и „Полярную Звезду“ – превосходный бледно-красный рубин 40 карат весом.

Несмотря на эти богатства, личная казна царя часто оказывалась пустой… Как это ни покажется маловероятным, самодержец всероссийский испытывал материальные затруднения… каждый год задолго до конца сметного периода… Государь говорил: „Мы должны жить очень скромно последние два месяца“. Надо было содержать семь дворцов: Зимний и Аничков в Петербурге, Александровский и Екатерининский в Царском Селе, Большой дворец в Петергофе. Содержание Гатчинского и Большого Кремлевского дворца в Москве требовало также больших расходов.

Трем тысячам дворцовых служащих нужно было платить ежемесячно жалованье, давая стол, обмундирование, а вышедшим в отставку – пенсии. Гофмаршал, церемониймейстеры, егеря, скороходы, гоф– и камер-фурьеры, кучера, конюхи, метрдотели, шоферы, повара, камер-лакеи, камеристки и пр. – все они ожидали два раза в год подарков от царской семьи: на Рождество и в день тезоименитства государя. Таким образом, ежегодно тратилось целое состояние на золотые часы с императорским вензелем из бриллиантов, золотые портсигары, брошки, кольца и другие драгоценные подарки.

Затем шли императорские театры: три в Петербурге и два в Москве… Императорский балет, в котором были заняты 153 балерины и 73 танцовщика, не являлся доходным, и все пять императорских театров приносили убытки, покрываемые из средств министерства двора и уделов. На искусство императорской семье надо было ежегодно расходовать 2 миллиона рублей. В 1905 г. к ним прибавилась еще и балетная труппа (Дягилева)… Такую же… поддержку требовала и императорская Академия художеств… Далее шла самая разнообразная благотворительность, ложившаяся на личные средства государя», – писал великий князь Александр Михайлович.

Даже учащиеся балетной школы, которые носили синие костюмчики с серебряными лирами на воротниках и учились выполнять прыжки и антраша, находились на попечении царя. Существовали царские поезда и яхты.

Ко всему, каждый член императорской фамилии получал от государя содержание. Каждому великому князю ежегодно выплачивалось 200 000 рублей, а каждая великая княжна получала в качестве приданого миллион рублей. Кроме того, из царской казны выплачивались суммы на благотворительные цели: на содержание бесчисленного числа больниц, детских приютов и интернатов для слепых. Ежегодно в императорскую канцелярию приходили потоки прошений о вспомоществовании, многие из них удовлетворялись[16].

Управляя страной и фамилией, Николай II опирался на отцовский и исторический опыт. Даже в мелочах государь стремился быть русским. Работая за письменным столом, надевал простую крестьянскую рубаху, просторные штаны и сапоги из мягкой кожи. Одно время он намеревался облачить всех придворных в кафтаны времен Ивана III и Ивана Грозного. От подобной мысли царь отказался лишь после того, как выяснилось, что украшение одежд самоцветами по боярской моде ему не по карману. Хотя Николай II превосходно знал английский, французский и немецкий, он предпочитал говорить по-русски. По-русски он разговаривал с детьми и писал матери; лишь с Александрой Федоровной, плохо освоившей русский язык, беседовал по-английски и по-английски же с ней переписывался. Хотя в светских кругах принято было общаться на французском языке, государь настаивал, чтобы министры докладывали ему по-русски, и был недоволен, когда в русскую речь те вставляли хотя бы фразу или какое-то выражение на иностранном языке. Даже в культурном отношении Николай II придерживался русских традиций. Любил читать Пушкина, Гоголя, романы Л. Н. Толстого. Обожал музыку Чайковского и несколько раз в неделю посещал концертные залы, оперные и балетные театры; его любимым балетом был «Конек-Горбунок» по сказке Ершова. Самым любимым его государем был Алексей Михайлович, последний из истинно московских царей, отец Петра I. В 1903 году по инициативе Николая II был устроен грандиозный костюмированный бал. Приглашенные явились в одеждах и платьях XVII века и танцевали старинные русские танцы, которые перед этим разучивали несколько недель. Когда один из его советников принялся восхвалять Петра I, государь, задумавшись, заметил: «Конечно, я признаю много заслуг за моим знаменитым предком, но сознаюсь, что был бы неискренен, если бы вторил вашим восторгам. Это предок, которого менее других люблю за его увлечение западною культурою и попирание всех чисто русских обычаев».

В работе Николай II привык полагаться лишь на самого себя. Не в пример большинству монархов и глав государств – даже в отличие от собственной супруги, – он не имел личного секретаря. Предпочитал все делать сам.

«Кабинет государя был довольно темный. Государь был очень аккуратен и педантичен. Каждая вещица на его столе имела свое место, и не дай Бог что-нибудь сдвинуть. „Чтобы в темноте можно было бы найти“, – говорил государь. На письменном столе стоял календарь: на нем он помечал лиц, которым был назначен прием», – вспоминала А. А. Вырубова. Когда к Николаю II поступали пакеты с официальными бумагами, он их вскрывал, прочитывал, подписывал и лично запечатывал. Будучи человеком сдержанным, император не любил распространяться о политике, особенно мимоходом, в частных беседах.

«В Ливадии… я часто имел честь сопровождать Его Величество в поездках верхом, – вспоминал А. А. Мосолов. – Вначале, еще мало зная государя, я пытался разговаривать на злобы дня… Царь отвечал крайне неохотно и сейчас же переводил беседы на другие, безобидные темы: о лошадях, теннисе и т. п. При этом, когда кем-либо затрагивался вопрос, на который Николай II не желал отвечать, он менял аллюр шага на рысь, при которой разговаривать было трудно».

Это стремление к уединению наряду с нежеланием обидеть кого бы то ни было явилось причиной постоянных трений между царем и министрами. Министры назначались и уходили в отставку по личному указанию императора. Теоретически министры служили царю, и он волен был предоставлять посты эти по своему усмотрению, мог прислушиваться к рекомендациям того или иного министра или пренебрегать ими. Мог, не объясняя причин, отрешать их от должности. Практически же министры являлись управляющими крупными правительственными департаментами, где следовало соблюдать преемственность и координацию. Кроме всего, министры были люди честолюбивые, гордые и обидчивые.

Николай II так и не освоил технику энергичного и эффективного управления своими подчиненными. Он не любил сцен, ему было трудно подвергнуть критике или снять с поста какое-то должностное лицо, лично заявив ему об этом. Если у кого-то из министров дела не ладились, император дружелюбно принимал его, вежливо делал замечания и пожимал руку. Иногда бывало так, что наутро, придя в свой кабинет, вполне удовлетворенный самим собой министр обнаруживал на столе рескрипт с предложением подать прошение об отставке. Вполне естественно, эти лица сетовали на то, что их ввели в заблуждение[17].

Основные особенности характера Николая II как царя закладывались в ранний период его правления. Императору, занявшему трон, не будучи достаточно к тому подготовленным, пришлось набираться административного опыта в процессе работы. Поскольку вначале на царя оказывали влияние императрица-мать, дяди и наставник (Победоносцев занимал должность обер-прокурора Святейшего Синода до 1905 года), противники Николая II утверждали, будто это безвольная личность. Было бы более справедливо сказать, что Николай II был человеком, получившим образование, ограниченное узкими, специфическими рамками, имевшим собственные устоявшиеся и, к сожалению, неизменные взгляды, чрезвычайно воспитанным, мягким внешне; но под этой мягкостью скрывались решимость и мужество. Даже С. Ю. Витте, впоследствии снятый императором с министерского поста и возненавидевший Николая II, писал о государе: «Он очаровывает как своею сердечною манерою, обхождением, так и своею удивительной воспитанностью».

К досаде российских либералов, которые надеялись, что со смертью Александра III самодержавие ослабнет, Николай II недвусмысленно заявил, что будет неуклонно следовать принципам своего родителя. Он подчеркнул это еще до коронации. Направив новому императору традиционное поздравление в связи с восхождением на трон, земство Твери, оплот либерализма, призвало царя прислушаться к голосу народа, выражению его желаний, к тому, чтобы закон был выше меняющихся взглядов отдельных инструментов верховной власти. В этих невинных формулировках Победоносцев усмотрел опасный вызов, брошенный принципу самодержавия, и с помощью министра молодой царь составил ответ, который собственноручно вручил тверской делегации. Порицая этих людей, увлекавшихся «бессмысленными мечтами об участии представителей земства в делах внутреннего управления», император добавил: «Я буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный родитель».

Своим выступлением государь рассеял надежды либералов и бросил вызов революционерам, которые вновь начали свою подрывную деятельность. Но среди членов императорского дома слова эти нашли самую горячую поддержку. Кайзер Вильгельм II ликовал: «Всюду требуется, чтобы монархическое начало проявило свою силу. Вот почему я так обрадован превосходной речью, которую ты недавно произнес перед депутатами в ответ на просьбы о реформах».

Что касается внешней политики, то, хотя император Александр III оставил в наследство сыну тринадцать лет мира, он не счел нужным хотя бы в общих чертах обрисовать цесаревичу международное положение России. Лишь после восхождения на престол молодой царь узнал об условиях франко-русского альянса[18]. Стремясь к сохранению мира и не желая ограничиваться военным союзом, Николай II призвал правителей государств к разоружению и всеобщему миру. Это привело к созданию в Гааге постоянного третейского суда. В августе 1898 года русским правительством была направлена правительствам всех государств мира нота, в которой указывалось на экономический, финансовый и моральный ущерб гонки вооружений и предлагалось созвать международную конференцию по разоружению. Кто-то выдвинул гипотезу, будто предложение царя объяснялось тем, что Австрия оснащалась современными полевыми орудиями, которым уступала русская артиллерия. Второй причиной явилось появление в том же году шеститомного труда Ивана Блиоха, крупного русского финансиста еврейского происхождения, где приводилось множество фактических, статистических данных и предполагаемого количества потерь в случае возникновения войны. Блиох получил аудиенцию у царя и убедил его обратиться к правительствам с призывом о разоружении.

Прозвучавший из Санкт-Петербурга призыв поразил глав европейских государств. Некоторые его приветствовали, заявляя, что Николай II станет известен в мировой истории как Николай Миролюбивый. Но многие, будучи себе на уме, отмахнулись от подобной идеи. К примеру, принц Уэльский заявил, что «это самое бессмысленное предложение, какое он когда-либо слышал». Реакция кайзера была мгновенной и отрицательной. В телеграмме царю он писал: «Представь себе монарха, который упраздняет полки, покрывшие себя славой, и отдает свои владения анархистам и демократам».

Несмотря на неоднозначную реакцию со стороны правителей Европы, в знак уважения к царю и Российской державе, в мае 1899 года в Гааге состоялась конференция по разоружению. В ней участвовали представители двадцати европейских государств, а также США, Мексики, Японии, Китая, Сиама и Персии. Выдвинутые русской делегацией предложения о замораживании уровня вооружений были отклонены, однако были разработаны правила ведения военных действий и создан постоянный третейский суд. В 1905 году, после эпизода на Доггер-банке, Николай II сам обратился в Гаагский суд с просьбой рассмотреть иск британского правительства к России, а в 1914 году, накануне Первой мировой войны, призвал германского кайзера посодействовать в разборе Гаагским трибуналом конфликта между Австрией и Сербией.

Европу удивил тот факт, что идея, имеющая мировое значение, родилась в «полудикой» России. Это объяснялось тем, что Запад был недостаточно осведомлен о творческом и культурном расцвете в этой стране. Ранний период царствования Николая II ознаменовался столь блестящими достижениями в области науки и культуры, что стал известен как «русский Ренессанс» или Серебряный век. Всплеск творческих сил, возникновение новых идей коснулись также философии, науки, музыки и изящных искусств.

Антон Чехов создавал пьесы и рассказы, благодаря которым ему суждено было стать классиком мировой литературы. В 1898 году Константин Станиславский открыл свой Художественный театр, где была поставлена вторая пьеса Чехова, «Чайка», созданная в 1896 году и сделавшая его знаменитым. Вслед за этой пьесой были поставлены «Дядя Ваня» (1899 г.) и «Вишневый сад» (1904 г.), означавшие возникновение нового, реалистического направления и ознаменовавшие начало новой эры в истории театра. В 1907 году Станиславский поставил «На дне» – мрачную реалистическую пьесу, созданную Максимом Горьким, до этого известным публике как автор пухлых романов. В период с 1900 года по 1905-й живший в Киеве Шолом Алейхем, который успел потерять целое состояние, торгуя зерном и участвуя в биржевых сделках, занимался исключительно литературным трудом. Написанные на идише десятки рассказов принесли ему известность «еврейского Марка Твена».

Начиная с 1894 года стали появляться в печати труды Владимира Соловьева, выдающегося религиозного философа и поэта. В 1904 году публика познакомилась с творчеством Александра Блока, знаменитого ученика Соловьева. И. П. Павлов, представитель плеяды русских ученых, совершивших ряд важных открытий в химии и медицине, в Санкт-Петербургском институте экспериментальной медицины проводил свои опыты в области физиологии, принесшие ему в 1904 году Нобелевскую премию.

Русская живопись претерпевала период изменения эстетических принципов. Илья Репин, профессор исторической живописи императорской Академии художеств, создавший ряд картин из прошлого России, находился в зените славы. Виктор Васнецов и Михаил Нестеров пошли еще дальше, пытаясь возродить средневековое религиозное искусство. В то же время целый ряд молодых живописцев живо откликнулся на состоявшиеся в Москве выставки работ Сезанна, Гогена и Пикассо. Серов, под влиянием французских импрессионистов, создавал оригинальные по замыслу портреты своих современников, в том числе царя (1900 г.). В 1896 году московский юрист Василий Кандинский, оставив службу, уехал из России и поселился в Мюнхене, где занялся живописью. В 1907 году в Петербург приехал Марк Шагал, чтобы учиться живописи у своего знаменитого современника Льва Бакста.

Мариус Петипа, великий хореограф, приближался к финалу своей пятидесятилетней творческой карьеры, которую он завершил, уйдя в отставку в 1903 году. К этому времени он успел поставить шестьдесят замечательных балетных спектаклей, в том числе «Лебединое озеро», «Щелкунчик» и «Спящая красавица» на музыку П. И. Чайковского. Именно Петипа вывел на сцену целое созвездие таких исполнителей, как Матильда Кшесинская, Тамара Карсавина, Анна Павлова и Вацлав Нижинский. И поныне мастерство знаменитых балетных трупп оценивают по стандартам, установленным Мариусом Петипа. В 1899 году Сергей Дягилев основал влиятельный журнал «Мир искусства», в передовых статьях которого начал критиковать консервативный стиль Петипа. Вместе со смелым новатором хореографом Михаилом Фокиным Дягилев создал в Париже «Русский балет» и штурмом завоевал сердца балетоманов всего мира.

В прославленных консерваториях Санкт-Петербурга и Москвы преподавали знаменитые профессора, передававшие свое искусство талантливым ученикам. Главным дирижером Санкт-Петербургского симфонического оркестра был Н. Римский-Корсаков. В период создания своей замечательной оперы «Золотой петушок» композитор преподавал молодому Игорю Стравинскому, сочинившему музыку для дягилевских балетных спектаклей «Жар-птица» (1910 г.), «Петрушка» (1911 г.) и «Весна священная» (1913 г.), которым суждено было оказать огромное влияние на музыкальное творчество всех композиторов XX века. В 1914 году окончил консерваторию Сергей Прокофьев, тоже ученик Римского-Корсакова. В числе скрипачей и пианистов, получивших музыкальное образование в императорской России, были Владимир Горовиц, Ефрем Цимбалист, Миша Эльман и Яша Хейфец. Сергей Кусевицкий был дирижером собственного симфонического оркестра, выступавшего в Москве. В 1899 году состоялся дебют несравненного Федора Шаляпина, который с тех пор не сходил с оперной сцены.

Во всех частях России люди валом валили в театры, чтобы послушать музыкальные произведения и оперу. В Киеве, Одессе, Варшаве и Тифлисе были собственные оперные театры, где театральный сезон продолжался от восьми до девяти месяцев. В одном лишь Санкт-Петербурге насчитывалось четыре оперных театра.

Между тем семья молодого царя быстро увеличивалась. С перерывом в два года каждая, родились еще три дочери. В 1897 году, когда государыня во второй раз оказалась в интересном положении и почувствовала недомогание, вдовствующая императрица писала: «Она должна до завтрака попробовать съесть в постели сырокопченой ветчины. Это очень хорошее средство от тошноты, знаю по себе. Кроме того, это полезно и питательно… Твой долг, мой милый Ники, ухаживать за женой, всячески о ней заботиться и следить, чтобы ноги у нее были в тепле…» В июне того же года на свет появилась великая княжна Татьяна Николаевна.

Год спустя, в октябре 1898 года, Александра Федоровна была снова в положении. «Теперь я в состоянии тебе сказать, моя дорогая Мама, что, с Божьею милостью, мы ожидаем в будущем мае нового счастья в семье! – писал государь. – Все это время, с тех пор, как я вернулся… моя милая Аликс себя чувствовала нехорошо, ее тошнило и пр.». Через месяц, в ноябре, он писал: «Противное чувство прошло – она очень мало ходит и, когда тепло, лежит на long chair на балконе. По вечерам она лежит в постели, и я ей читаю, мы уже окончили „Войну и мир“». Великая княжна Мария Николаевна родилась в мае 1899 года, а четвертый ребенок венценосных супругов, тоже девочка, родился в июне 1901 года. Окрестили ее Анастасией.

И как во всякой другой семье, в семье царя случались болезни и потери близких. Летом 1899 года в возрасте двадцати семи лет скончался от туберкулеза брат царя, великий князь Георгий Александрович, а осенью 1899 года, находясь в Крыму, заболел брюшным тифом царь. Государыня сама ухаживала за супругом. «Ники действительно был ангелом, – писала она сестре. – Я не захотела приглашать сиделку, и мы превосходно обошлись своими силами. Орчи [миссис Орчард] все время мыла ему по утрам лицо и руки и приносила мне еду. Ела я устроившись на кушетке… Когда ему стало лучше, я читала ему почти целый день». «Я все время мог стоять на своих ногах и теперь хожу между постелью и стулом совершенно свободно, – пойдя на поправку, сообщил Николай Александрович родительнице. – Она [Аликс] была моим ангелом-хранителем и смотрела за мною лучше, чем всякая сестра милосердия!»

Едва царь успел поправиться, скончалась королева Виктория. Еще прошлым летом, когда королева в возрасте восьмидесяти с лишним лет приглашала внучку приехать в Англию, Александра Федоровна писала подруге: «До чего хочется взглянуть на ее дорогое старенькое лицо… мы еще никогда не расставались так надолго, на целых четыре года. У меня предчувствие, что мы никогда больше с ней не увидимся. Если бы это не было так далеко, я бы уехала на несколько дней одна, оставив детей и мужа, ведь после смерти мамы 22 года назад она была мне вместо матери».

Узнав в январе 1901 года о кончине королевы Виктории, Александра Федоровна решила было тотчас отправиться в Виндзор, но, поскольку она ждала четвертого ребенка, ее убедили остаться дома. Во время панихиды, состоявшейся в англиканской церкви в Санкт-Петербурге, императрица не скрывала слез. Своей сестре она писала: «Как я тебе завидую, потому что ты можешь видеть, как любимую бабушку повезут к ее последнему пристанищу. Не могу поверить, что ее больше нет, что никогда больше не увижу ее… С тех пор, как я себя помню, она всегда была среди нас, более дорогого и доброго существа не было на свете… Англия без королевы мне кажется немыслимой».

Смерть королевы Виктории означала для государыни больше чем утрату любимой бабушки. То была потеря опоры, источника уверенности. После бракосочетания Александры Федоровны императрица и английская королева постоянно переписывались, правда, в марте 1917 года царица уничтожила эти письма. Королеву Викторию всегда тревожила крайняя застенчивость Александры. Она опасалась, что серьезная перемена в положении немецкой принцессы, внезапно ставшей русской императрицей, не позволит ее внучке с легкостью вписаться в местное общество.

По существу, проблема эта возникла сразу после появления Александры Федоровны в светском обществе зимой 1896 года. Стоя на балу рядом с супругом, молодая императрица чувствовала, что в глазах ее застыл страх, а язык словно прилип к гортани. В тот вечер, призналась позднее государыня, от смущения она готова была провалиться сквозь пол. И все-таки осталась во дворце до полуночи, после чего с радостью удалилась.

Первые приемы императрицей петербургских дам омрачались все той же застенчивостью. Ожидавшие представления дамы оказывались лицом к лицу с высокого роста особой, молча и безучастно смотревшей перед собой. Александра Федоровна редко улыбалась и приветствовала приглашенных словно автомат, неловким жестом протягивая для поцелуя руку. Сжатые губы, взгляд, изредка бросаемый на дам с целью выяснить, сколько их еще ждет своей очереди быть представленными, – все это свидетельствовало о том, что единственное желание молодой императрицы – как можно скорее освободиться.

Очень скоро нервозность и неуверенность как светских дам, так и царицы привели к весьма натянутым между ними отношениям. Ни детство, проведенное Александрой Федоровной в Дармштадте, ни строгое викторианское воспитание в Виндзорском замке не подготовили ее к жизни веселого и легкомысленного петербургского света. Ее шокировали продолжавшиеся до утра балы, любовные интрижки, злые сплетни. «Русские барышни не знают ни хозяйства, ни рукоделия, – сетовала, по словам А. Вырубовой, императрица, – и ничем, кроме офицеров, не интересуются». Возмущенная легкомысленностью аристократии, она принялась вычеркивать из списка приглашенных во дворец одно имя за другим, заметно сократив количество именитых гостей.

Многие представители светского общества Петербурга решили, что молодая царица ханжа и скучная особа. Рассказывают, что, заметив однажды среди танцующих на балу во дворце даму с чересчур откровенным декольте, императрица направила к ней одну из своих фрейлин. В ответ на слова последней: «Мадам, Ее Императорское Величество поручила мне сообщить вам, что в Гессен-Дармштадте такие платья не носят» – дама заявила: «Неужели? – И, опустив платье на груди еще ниже, добавила: – Прошу уведомить Ее Императорское Величество, что в России носят именно такие платья».

Набожность недавно обращенной в православие царицы смущала представителей светского общества. Родившись в православии, они находили странной страсть государыни к собиранию редких икон, изучению истории церкви, поездкам по святым местам, беседам о настоятелях монастырей и святых отшельниках. А. А. Вырубова вспоминала: «Императрице не нравилась пустая атмосфера петербургского света, и она все надеялась привить вкус к труду… Она основала „Общество рукоделия“, члены которого, дамы и барышни, обязаны были сработать не менее трех вещей в год для бедных». Но большинство петербургских дам заявляли, что у них нет времени на такие пустяки.

Члены императорской фамилии были недовольны тем, что, по их мнению, молодая царица пытается отдалить их от дворца и государя. Хотя императорская фамилия была многочисленна и, подобно большинству русских семей, разбросана повсюду, члены ее были тесно сплочены. Дяди, тети и двоюродные братья царя привыкли к частым визитам и приглашениям к обеду. Стремясь как можно чаще остаться наедине с молодым супругом, императрица не слишком охотно рассылала такие приглашения. Родственники государя вознегодовали. Великие княгини и княжны, которые сами были царскими сестрами или дочерьми, возмутились тем, что какая-то немецкая принцесса пытается лишить их привилегий.

Светская чернь радовалась, видя трения между вдовствующей императрицей и молодой государыней, не скрывала симпатий к Марии Федоровне и вспоминала веселые времена. Однако императрица-мать обычно жила за границей – в Копенгагене, у сестры Александры, ставшей королевой Англии, или же во Франции, на Ривьере, в собственной вилле.

Из-за робости, с детства отличавшей молодую государыню, ей все равно не удалось бы справиться с ролью, какую ей следовало играть. Помимо особенностей натуры Александры Федоровны, существовали и другие обстоятельства, осложнявшие ее положение. Между помолвкой принцессы Дагмары с будущим русским царем Александром и его коронованием протекло семнадцать лет. У Аликс это произошло спустя всего лишь месяц.

«Молодая императрица, – писал впоследствии Сандро, – с трудом говорила по-русски. Еще далекая от сложных взаимоотношений придворной жизни, императрица делала ошибки, незначительные сами по себе, но равносильные страшным преступлениям в глазах петербургского высшего света. Это запугало ее и создавало известную натянутость в ее обращении с окружающими».

Александре Федоровне трудно было найти себе подруг: дамы не могли запросто навестить ее или пригласить к себе на чашку чая, ведь она была императрицей. Сестра царицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, которая могла бы перекинуть своего рода мостик между государыней и высшим светом, переехала в Москву. Планы Александры Федоровны устраивать званые обеды нарушались частыми беременностями и длительными пред– и послеродовыми периодами. Роды у нее были трудными, поэтому задолго до них императрица отменяла все приглашения и соблюдала постельный режим. Детей она воспитывала сама и не любила удаляться от детской.

Отношения между двором и обществом приняли натянутый характер. Александра Федоровна объясняла себе это тем, что общество – вовсе не русский народ. Ни развратные аристократы, ни бастующие рабочие, ни революционные студенты или заносчивые министры, по ее мнению, не имели ничего общего с истинно русскими людьми: теми, кого она встречала летом в Ильинском, скромными простыми людьми, а их миллионы – тех, кто на коленях молился за царя. Вот кто поистине олицетворял Россию. Для них она была не просто императрица, а царица-матушка.

Глава седьмая

Два революционера

Представление императрицы о провинциальной жизни, хотя и значительно упрощенное, было в общем недалеко от истины. Еще в начале столетия отличительной особенностью русского сельского пейзажа были разбросанные там и сям помещичьи усадьбы, окруженные деревнями, где жили крестьяне, отцы которых были крепостными. Здесь сохранялся прежний уклад жизни. Общество любого провинциального города было похоже одно на другое: верхний его слой, сливки общества, составляли местная знать и дворянство, следующую ступень занимали бюрократы и интеллигенция – судьи, присяжные поверенные, врачи и учителя; после них шли священники, чиновники, лавочники, ремесленники, мастеровые, прислуга. Подчас монотонную жизнь таких городков нарушали какие-то волнения, появлялся душок либерализма, однако преобладали консервативные взгляды и настроения. По иронии судьбы именно таков был Симбирск, город на Средней Волге, где прошло детство двух человек, которым суждено будет сыграть важную роль в свержении Николая II и Александры Федоровны. Одним из них был Александр Федорович Керенский. Другим – Владимир Ильич Ульянов, он же Ленин, который был на одиннадцать лет старше Керенского.

В 80–90-х годах прошлого столетия Симбирск представлял собой заброшенный приволжский городок. Железной дороги не было, и, хотя в период летней навигации у городской пристани останавливались колесные пароходы, основной дорогой, связывавшей город с остальной страной, был санный путь по льду реки. «На самом верху холма разместились кафедральный собор, губернаторский дворец, гимназия, женский монастырь и публичная библиотека, – вспоминал А. Ф. Керенский. – По его склону до самого берега шли великолепные яблоневые и вишневые сады. Весной деревья покрывались благоухающими белыми цветами, по ночам сады оглушались соловьиными трелями. Туда же, к берегу Волги, спускался уступами парк с тремя аллеями, а через реку открывалась величественная панорама бескрайних луговых просторов. Каждый год, когда начинал таять снег, река выходила из берегов и затопляла левобережные низины, разливаясь словно бескрайнее море. А в разгар лета над лугами неслись песни крестьян, косивших траву и складывавших ее в высокие стога, а также веселый шум пикников горожан».

В этом живописном уголке два года спустя после рождения Николая II, в 1870 году, появился на свет Владимир Ульянов. Его отец, Илья Николаевич Ульянов, сын получившего свободу крепостного, окончив курс в Казанском университете, стал учителем математики. Он быстро поднимался по ступеням служебной лестницы и в 1863 году женился на Марии Александровне Бланк, отец которой, крещеный еврей, врач по профессии, был владельцем крупного поместья. Владимир, названный в честь князя Владимира, крестившего Русь, был третьим из шести детей Марии Александровны.

За год до рождения сына Владимира Илья Николаевич стал инспектором, а пять лет спустя – директором народных училищ Симбирской губернии. Он целиком отдавался работе, готовя учителей и открывая новые школы, и надолго уезжал из дому. За двенадцать лет количество народных училищ увеличилось с 20 до 434. В знак признания его заслуг Илья Николаевич получил чин действительного статского советника, согласно табели о рангах соответствующий чину генерал-майора. Узнав об убийстве Александра II, опечаленный Илья Николаевич Ульянов «застегнулся на все пуговицы вицмундира и отправился в Симбирский собор, чтобы присутствовать на панихиде по царю-освободителю».

Владимир, которого в семье звали Володей, был пухлым рыжеволосым подростком с большой головой, крепкой фигурой и короткими ногами. Летом вместе с братьями и сестрами он купался в Волге, собирал в березовой роще грибы; зимой ходил на каток, катался на салазках с гор. В отличие от старшего брата Александра, импульсивного, идеалистичного по натуре, Владимир был лаконичным и насмешливым. Играя в шахматы с братьями и сестрами, он придерживался жестких правил: ни при каких обстоятельствах не отступать; тронул фигуру – ходи. В гимназии он учился превосходно, и когда остальные Ульяновы, вернувшись домой, добросовестно докладывали родителям, какие отметки по каким предметам они получили, Володя, распахнув дверь, взвивался вверх по лестнице, громко восклицая: «Из всех предметов пять».

За какие-то шестнадцать месяцев с 1886 по 1887 год произошли события, нарушившие размеренную, уютную жизнь семьи. Отвечая в 1922 году на вопросы анкеты, Ленин писал: «Атеист с 16 лет». Когда он находился в этом возрасте, в январе 1887 года у него на глазах скончался от апоплексического удара отец. Весной того же года в Санкт-Петербурге вместе с четырьмя другими студентами университета был арестован его брат Александр. Их обвинили в покушении на царя Александра III. У них нашли примитивную бомбу, спрятанную внутри медицинского справочника. Александр не отрицал вины. Матери, мигом примчавшейся к сыну, Александр сказал: «Я хотел убить царя. Попытка не удалась, вот и все». В мае 1887 года Александр Ульянов был повешен. Прощаясь с сыном, Мария Александровна твердила: «Мужайся, мужайся».

О том, какое впечатление произвела казнь брата на Владимира, единого мнения не существует[19]. «Казнь такого брата, как Александр Ульянов, несомненно, должна была произвести убийственный эффект на психику всякого нормального человека», – писал Александр Керенский. Однако Владимир, разумеется, был отнюдь не нормальным человеком. Кроме того, есть основания полагать, что между братьями происходили стычки, особенно после смерти отца. «Несомненно, это очень одаренная личность, но мы с ним не ладим», – писал тогда о брате Александр. Особенно раздражала его во Владимире заносчивость, дерзость и постоянные насмешки над матерью. Однажды, когда сыновья играли в шахматы, Мария Александровна напомнила Володе, чтобы он выполнил поручение, которое она ему дала. Тот ответил грубо и не сдвинулся с места. Мать стала настаивать, Володя ответил новой грубостью. Александр спокойно сказал: «Или ты пойдешь и выполнишь мамину просьбу, или я с тобой больше не буду играть».

Александра казнили весной, когда у его младшего брата шли выпускные экзамены в Симбирской гимназии. Внешне хладнокровный, облачась в синий гимназический мундирчик, Володя сдал экзамены лучше всех в классе. После этого директор гимназии (сильно рискуя, поскольку над семьей Ульяновых собирались грозовые тучи), дал Владимиру Ульянову блестящую рекомендацию: «Очень способный, всегда аккуратный и прилежный, Ульянов был первым по всем предметам и окончил гимназию с золотой медалью, как наиболее достойный по своим успехам в учебе, и примерного поведения. Ни в стенах учебного заведения, ни вне его ни разу не подавал повода для неудовольствия со стороны гимназического начальства… Основой этого воспитания были религия и дисциплина… что и проявилось в поведении Ульянова. После тщательного изучения характера и личной жизни Ульянова я заметил в нем несколько повышенную склонность к замкнутости и скрытности, склонность избегать контактов со знакомыми и даже с лучшими учениками за стенами гимназии».

Документ этот подписал Федор Керенский, друг и почитатель покойного Ильи Николаевича Ульянова. Благодаря этой дружбе суд и поручил Федору Керенскому опекать младшего Ульянова.

Будучи вдовой потомственного дворянина, Мария Александровна продолжала получать пенсию, однако, чтобы избежать скандала, из Симбирска пришлось уехать. Владимир поступил в Казанский университет, но вскоре был исключен за участие в студенческой демонстрации. После этого, в попытке уберечь второго сына от гибельного пути, по которому пошел старший его брат, Мария Александровна приобрела имение площадью в 225 акров и назначила Владимира управляющим. Должность эта оказалась не по душе ему. «Мать хотела, чтобы я занялся сельским хозяйством, – вспоминал он впоследствии. – Я начал было хозяйничать, но очень скоро бросил это дело. Я не мог продолжать возиться с землей, потому что отношения с соседями-крестьянами начали портиться и перестали быть нормальными». Хутор был продан, и семья Ульяновых переехала к родителям Марии Александровны в Самару. Там, в доме деда, сидя возле огня, Владимир читал все подряд: Пушкина, Тургенева, Достоевского, Толстого. Принялся за изучение права и, освоив четырехгодичный курс обучения за один год, сдал экзамены экстерном. И снова в числе первых.

Несмотря на успехи в области изучения теории, непродолжительная его деятельность в качестве защитника оказалась неудачной. Взяв на себя в Самаре защиту десятка крестьян и мастеровых, обвиняемых в незначительных преступлениях, все дела он проиграл. Для укрепления здоровья ежедневно купался. Зимой, повиснув вниз головой на самодельных брусьях, занимался гимнастикой.

С тем же усердием, с каким изучал право, Владимир принялся штудировать труды Карла Маркса. Законченность марксистского учения и убедительная логика выводов произвели на него гораздо большее впечатление, чем импульсивность и эмоциональность его брата Александра. Тот вздумал убить одного человека, смерть которого ничего бы не изменила. Что же касается Маркса, тот решил изменить все. К ужасу матери, каждую семейную трапезу Владимир превращал в оживленное обсуждение «Капитала». Еще больше Мария Александровна расстроилась, когда сын заявил, что намерен, по примеру старшего брата, отправиться в Санкт-Петербург, поскольку, по Марксу, движущей силой революции будет фабричный пролетариат.

В 1893 году, всего за год до восхождения на престол молодого царя Николая II, в Санкт-Петербург в отцовском сюртуке и котелке приехал двадцатитрехлетний Владимир Ильич, который получил должность помощника присяжного поверенного. Он вступил в марксистский кружок, члены которого собирались по вечерам. За ужином во время Масленицы познакомился с молодой девушкой, тоже убежденной марксисткой. Надежда Константиновна Крупская – круглолицая, курносая, большеглазая учительница – была на год старше Владимира. После ужина оба гуляли по набережным Невы. Вместе посещали собрания кружка. На одном из них кто-то предложил создать литературные комитеты для образования масс. «Владимир Ильич рассмеялся, – писала впоследствии Крупская. – Смех его прозвучал как-то зло и сухо… „Что же, – заявил он, – если кто-то желает спасти отечество с помощью литературного комитета, это превосходно, мешать мы ему не будем“».

В 1895 году Владимир впервые выехал за границу. Ему хотелось попасть в Женеву, чтобы познакомиться там с Георгием Валентиновичем Плехановым, основателем русского марксизма, кумиром всей русской революционной молодежи. Однако Плеханов, проведший двадцать лет в изгнании, начал терять связь с марксистским движением в России, и Владимир Ильич, жаждавший побеседовать с Плехановым, нашел при встрече, что тот холоден и высокомерен. Из Женевы Ульянов поехал в Цюрих, Берлин и Париж, где любовался широкими, усаженными деревьями бульварами. Через несколько недель вернулся в Россию, привезя в сундуке с двойным дном пачки нелегальной литературы, и тотчас с головой окунулся в организацию забастовок и составление антиправительственных листовок и воззваний. Из осторожности он избегал нападок на молодого царя, находившегося на престоле меньше года. «Конечно, если начнешь с выступлений против царя и существующей социальной системы, то лишь восстановишь против себя рабочих», – объяснял он. В 1895 году Владимир Ульянов был арестован и с год просидел в петербургской тюрьме, после чего сослан на три года в Сибирь.

Жизнь политического ссыльного в Сибири в последние годы царского режима отнюдь не походила на кошмар. Напротив, допускалось множество послаблений. Наказание состояло лишь в ограничении передвижения ссыльного. При наличии средств он мог жить с теми же удобствами, как и в европейской России, мог завести семью, иметь прислугу, получать письма и книги, принимать гостей.

После освобождения из петербургской тюрьмы перед ссылкой Владимиру Ульянову разрешили задержаться на пять суток в Санкт-Петербурге и на четверо в Москве. Взяв с собой тысячу рублей и сундук с сотней книг, он в одиночку уехал за Урал. Три года, проведенные в Шушенском, недалеко от монгольской границы, были одним из самых счастливых периодов в жизни В. Ульянова. Рядом протекала река Шушь, изобиловавшая рыбой, в лесах водились медведи, белки, соболя. Владимир снял несколько комнат. Дважды в день купался; купив собаку и ружье, ходил на охоту на уток и бекасов. Он был самым состоятельным человеком в деревне и научил местного торговца вести бухгалтерский учет. К нему приходило огромное количество писем, он вел переписку с марксистами со всех концов России и Европы. Ежедневно в течение нескольких часов работал над пухлой книгой «Развитие капитализма в России».

Через год к Владимиру Ульянову приехала Надежда Крупская. Будучи арестованной за организацию стачки, она добилась ссылки в Шушенское, заявив полиции, что приходится Ульянову невестой. Тот обрадовался приезду Крупской и привезенным ею книгам, но не был в восторге от появления родительницы Надежды Константиновны, которую недолюбливал. Своей матери он писал: «Надежде Константиновне… поставили трагикомическое условие: если не вступит немедленно в брак, то назад в Уфу». Чтобы решить проблему, 10 июля 1898 года они поженились. Новобрачные тотчас принялись за перевод книги Сиднея и Беатрисы Уэбб «Теория и практика тред-юнионизма». В русском варианте книги насчитывалась тысяча страниц. Зимой оба катались на коньках по льду реки. Владимир Ильич был превосходным конькобежцем: засунув руки в карманы, он мчался что есть сил. Надежда Константиновна смело, но неуклюже ковыляла следом. Однажды примеру дочери решила последовать и ее мать, но тотчас упала на спину. Всем троим нравилась снежная сибирская зима, чистый прозрачный воздух, покой и тишина тайги, дремлющей под белой пеленой снегов. «Мы жили словно в заколдованном царстве», – вспоминала Н. К. Крупская.

Поскольку срок ссылки В. Ульянова закончился раньше, чем у Н. Крупской, оставив жену и тещу в Сибири, он поехал в Санкт-Петербург. Вскоре от имени «потомственного дворянина Владимира Ильича Ульянова» было подано прошение с просьбой разрешить ему вернуться в Сибирь перед поездкой за границу и проститься с женой. Просьба была удовлетворена. После этого началась жизнь революционера-одиночки, который переезжал из одного европейского города в другой. Он успел зарекомендовать себя как организатор подпольной работы и талантливый пропагандист. Издавая и редактируя газету «Искра», выходившую за рубежом и нелегально ввозившуюся в Россию, он в еще большей мере развил свои способности. Именно в этот период он начал подписываться псевдонимом «Ленин». Его брошюра «Что делать?» обратила на себя внимание; он составил программу российской социал-демократической партии, как стали называть себя живущие за рубежом русские марксисты. Ленин уже не боялся нападать и на самого царя; излюбленными его эпитетами были «Николай Кровавый» и «Николай Вешатель».

Когда срок ссылки Н. К. Крупской окончился, она приехала к мужу в Мюнхен. В 1902 году редакция «Искры» перебралась в Лондон, следом за ней отправились в город туманов Ленин и Крупская. Столь резкая смена обстановки была особенно болезненной для Н. К. Крупской, приехавшей из тихой сибирской деревни в огромный, шумный, грязный, кишащий машинами город. Семейство сняло двухкомнатную квартиру без мебели в доме № 30 на Холфорд-сквер, принадлежавшем миссис Ио. Под именем Якова Рихтера Ленин записался в библиотеку Британского музея. По утрам он работал, а под вечер вместе с женой, забравшись на верх двухэтажного автобуса, совершал поездки по городу. У них возникли трения с домохозяйкой, которая возмущалась тем, что Крупская не занавешивает окна портьерами и не носит обручальное кольцо. Дело кончилось тем, что один их русский знакомый объяснил хозяйке, что квартиранты ее обвенчаны, и предупредил, что если она не перестанет им докучать, то ее привлекут к судебной ответственности.

Благодаря своей неумолимости, целеустремленности и самоотверженности Ленин вскоре стал одним из лидеров партии. Оказавшись в ее главе, он начал проявлять агрессивную нетерпимость и свои воззрения не желал обсуждать даже с другими руководителями. Исключение из правила он делал лишь тогда, когда этого требовали обстоятельства. Из-за несговорчивости Ленина в крохотной партии эмигрантов наметился раскол.

С целью прекращения распрей социал-демократы в июле 1903 года созвали объединительный съезд, на который в Брюссель приехали сорок три делегата. Встреча состоялась в старом амбаре, где прежде хранилась мука. Помещение было украшено кумачом и кишело крысами и блохами. Бельгийская полиция, которая и прежде не давала спуску русским революционерам, обыскивала комнаты, где они жили, и осматривала багаж, вдруг потребовала, чтобы эмигранты выехали за пределы страны в течение двадцати четырех часов. Вся компания села на пароход и через Ла-Манш отправилась в Лондон, не переставая спорить.

Продолжая свои заседания в принадлежавшей социалистам церкви, делегаты вскоре осознали, что их исторический «объединительный съезд» ведет к опасному расколу между Плехановым и Лениным. Выступления Плеханова строились в лирическом ключе, они брали за живое; речи Ленина были проще, логичнее и доходчивее. Спор шел об организационной структуре партии. Ленин настаивал на том, чтобы партию составляла небольшая, спаянная железной дисциплиной элита профессиональных революционеров. Плеханов и его единомышленники были за то, чтобы партия была открыта для всех желающих. При голосовании Ленин, с незначительным перевесом, собрал большинство. Его сторонники стали называться большевиками, а противники – меньшевиками. Взглянув на Ленина, отчасти со страхом, отчасти с восхищением, Плеханов произнес: «Из такого теста получаются Робеспьеры».

Если Ленин был Робеспьером, то Александр Керенский был русским Дантоном. Сам пораженный сходством их судеб и образования, Керенский писал: «Не надо меня уверять, будто Ленин олицетворяет некую азиатскую „стихийную русскую силу“. Я родился под тем же небом, дышал тем же воздухом, слушал те же крестьянские песни и играл на том же гимназическом дворе. Видел те же бескрайние дали с высокого берега Волги. Я твердо уверен: то, что сделал Ленин, преднамеренно и жестоко изувечив Россию, мог сделать лишь человек, который утратил всякую связь с нашей Родиной и вытравил в себе всякое сыновнее чувство к ней».

Федор Керенский, отец Александра Федоровича, был мягким, интеллигентным человеком, которого поначалу прочили в священнослужители, но он избрал учительскую профессию. Едва начав службу, он женился на своей ученице, офицерской дочери, дед которой был крепостным. Являясь директором Симбирской гимназии, Ф. Керенский принадлежал к сливкам местного общества. «С тех пор, как я себя помню, жили мы в огромной, прекрасной квартире, предоставленной нам казной, – писал его сын, А. Ф. Керенский. – Длинный ряд кабинетов; у старших сестер гувернантки; вспоминаю праздники для детей, устраивавшиеся в других домах местного общества».

Став учащимся, Александр стоял в церкви на почетном месте, ведь он был директорским сыном. «Помню, в раннем детстве я был поистине верноподданным. Я искренне любил Россию… традиционную Россию с ее царями и православной церковью, с избранными слоями местного чиновничества». Дядя Керенского был настоятелем Симбирского собора. Александр мечтал стать когда-нибудь «звонарем, который, забравшись на высокую колокольню, под облака, ударами могучего колокола призывает верующих в Божий храм».

В 1889 году, когда Александру исполнилось восемь лет, его отец получил назначение в Туркестанский край, и семейство Керенских переехало в Ташкент. Однажды вечером Александр подслушал, как родители обсуждают нелегально распространявшуюся брошюру Льва Толстого, в которой писатель выступал против союза, заключенного между отсталой самодержавной Россией и Французской республикой, которой Толстой восхищался. «И все же моим монархическим взглядам и юношескому обожанию царя все услышанное не нанесло ни малейшего ущерба, – писал А. Ф. Керенский. – …В день смерти Александра III я долго заливался горючими слезами, читая официальный некролог… Я истово молился, выстаивая все заупокойные службы по случаю кончины царя, и усердно собирал в классе деньги с учеников на венок в память царя».

В 1899 году Керенский приехал в Санкт-Петербург с целью поступить в университет. Столица переживала период расцвета искусства и науки, в городе было полно студентов, принадлежавших ко всем слоям общества изо всех уголков империи. «Не думаю, чтобы в какой-то другой стране высшее образование стоило так дешево и было так доступно до Великой войны, как в России… Плата за обучение была ничтожной… Обед стоил от пяти до десяти копеек… Самые бедные студенты подчас перебивались с хлеба на квас, им приходилось бегать из дома в дом, давая уроки, и не каждый день обедать; однако все жили и учились».

Керенский, благопослушный сын правительственного чиновника, поначалу почти не интересовался политикой. Однако политика являла собой неотъемлемую часть студенческой жизни в Петербурге. Увлекся ею и Александр Керенский, начавший принимать участие в студенческих сходках. Одни студенты придерживались марксистских воззрений, другие разделяли взгляды народников. Керенскому по душе были вторые. «Симбирск, детские воспоминания… да и традиции русской литературы – все это неудержимо влекло меня к народничеству… Целиком заимствованная у иностранцев марксистская теория оказывала большое впечатление на юные умы своей строгой целостностью и логичностью. Однако она плохо вписывалась в социальную структуру российского общества. В народничестве было много неопределенного и непоследовательного, но оно являлось продуктом русской мысли, уходило корнями в русскую почву и вполне отвечало идеалам русских интеллигентов».

Полный юношеского восторга, однажды Керенский выступил с речью на студенческой сходке. На следующий день оратора вызвали в деканат и объявили о временном исключении из университета. Однако вскоре он возобновил занятия, рассчитывая приняться за диссертацию, посвященную одному из аспектов уголовного права. Однако, прежде чем А. Ф. Керенский закончил аспирантуру, это «чрезвычайно почтенное занятие» успело наскучить ему: «Пожалуй, оно даже претило мне. Стоит ли печься об интересах частных лиц, когда мечтаешь служить народу и бороться за свободу. Я решил стать адвокатом, защищающим политических узников».

В течение следующих шести лет Александр Керенский побывал во всех уголках России, защищая политических заключенных от произвола властей. Но в 1905 году перед отъездом из Петербурга у него произошла необыкновенная встреча: «Была Пасхальная ночь. Я возвращался с пасхальной утрени часа в четыре утра. Я не сумею описать очарование весеннего Санкт-Петербурга в предрассветные часы, особенно когда находишься на берегу Невы или идешь по набережной… Возвращаясь домой, охваченный светлым, радостным чувством, я шел к мосту у Зимнего дворца. Возле Адмиралтейства, напротив Зимнего, я остановился. На балконе, задумавшись, стоял молодой император. Внезапно меня охватило предчувствие, что однажды пути наши каким-то образом пересекутся».

Глава восьмая

Совет кайзера

В первые годы царствования Николая II на императора оказывали влияние не только его родительница, наставник К. П. Победоносцев и великие князья, но и кузен, германский кайзер Вильгельм II. С самого начала Вильгельм покровительственно поглядывал, похлопывал по плечу, льстил молодому кузену, учил жить и оказывал на него давление. Будучи на девять лет старше Николая II, кайзер занял немецкий трон в 1888 году, за шесть лет до того, как стал царем русский цесаревич. Опытнее и старше кузена, германский император всячески старался подчеркнуть оба своих преимущества. В течение десяти лет, с 1894 по 1904 год, Вильгельм II оказывал известное воздействие на внешнюю политику России. Лишь повзрослев и приобретя опыт, государь сумел избавиться от непрошеного советчика. Однако ущерб уже был нанесен. В результате вмешательства кайзера Россия потерпела военное поражение в Азии.

По натуре два императора резко отличались друг от друга. Николай II был воспитан, застенчив, он болезненно ощущал свою неопытность. Кайзер же был хвастливым и грубым солдафоном. Николай Александрович в бытность свою цесаревичем не торопился стать царем; Вильгельм же едва не сорвал корону с головы умирающего отца, Фридриха III. Став императором, Николай Александрович стремился чаще находиться в кругу семьи и избегал всяческой мишуры и суеты. А Вильгельму нравилось появляться повсюду в начищенных до блеска сапогах, белом плаще, с серебряной нагрудной бляхой и в остроконечной, зловещего вида каске.

Половину обрамленного белокурыми волосами худощавого лица кайзера занимали огромные нафиксатуаренные усы, которыми император чрезвычайно гордился. Накручивал и напомаживал их цирюльник, ежедневно приходивший во дворец. Эта роскошная растительность отчасти восполняла физический дефект, который Вильгельм II всячески пытался скрыть. По вине акушера левая рука у него была короче правой. Когда маленький Вилли появился на свет, врач чуть не выдернул ручку младенца из суставной сумки, отчего она стала плохо развиваться. Искалеченную руку кайзер прятал в специально пришитые на одежде карманы. Без посторонней помощи во время трапезы он и куска мяса не мог разрезать.

В условиях прусского двора, где вырос Вильгельм и царил милитаристский дух, физический недостаток должен был сказаться на его характере. Прусский принц обязан был ездить верхом и метко стрелять. Поэтому Вильгельм заставил себя научиться обоим этим искусствам. Кроме того, он стал отличным пловцом, гребцом, превосходно играл в теннис. Его правая, здоровая, рука стала поразительно сильной. Чтобы усилить болевые ощущения у того, кому кайзер жал руку, он надевал перстень камнем внутрь.

Девятнадцатилетним студентом Боннского университета Вильгельм влюбился в принцессу Елизавету Гессенскую, старшую сестру будущей русской императрицы Александры Федоровны. Юноша часто гостил в Дармштадте у родственников своей тетки по матери. Верный себе, даже в гостях он был себялюбив и груб. То ему хотелось покататься верхом, то затеять охоту, то заняться греблей или поиграть в теннис. Нередко случалось, что в самый разгар игры он швырял наземь ракетку или спрыгивал с лошади и требовал, чтобы все следовали его примеру и занимались тем, чего хочет он. Устав, он приказывал своим кузенам и кузинам усаживаться вокруг него и слушать, как он читает Библию. Когда начались эти визиты, Аликс было всего шесть лет, и на нее не обращали внимания. Зато Элле было уже четырнадцать, и Вильгельм настаивал, чтобы девочка, которая на вид была старше своих лет, играла с ним, сидела рядом и внимательно его слушала. Но Элла его терпеть не могла. В расстроенных чувствах оставив Бонн, четыре месяца спустя кронпринц обручился с другой немецкой принцессой, Августой Шлезвиг-Гольштейнской. После того как Элла вышла замуж за великого князя Сергея Александровича, Вильгельм не захотел с нею знаться. Позднее кайзер признался, что, учась в Боннском университете, большую часть времени он писал любовные стихи, посвященные прекрасной кузине.

Вздорный, тщеславный характер Вильгельма, его опрометчивость, резкие переходы от истерического восторга к крайнему отчаянию постоянно держали его министров во взвинченном состоянии. «Кайзер, – заявил Бисмарк, – похож на воздушный шар. Если не держать его в руках, неизвестно, куда он полетит». На полях официальных бумаг Вильгельм, словно взбесившись, писал: «Чушь!», «Враки!», «Мошенники!», «Рыба вонючая!», «Типичная для восточных лентяев ложь!», «Фальшив, как и подобает французу!», «Это вина англичан, а не наша!». С важными сановниками он обращался довольно фамильярно и почтенных адмиралов и генералов нередко шлепал по мягкому месту. На официальных и частных лиц, принимаемых кайзером, обрушивался такой град слов, что они не знали, как им быть. «К сожалению, – объяснял один германский дипломат, – у кайзера есть досадная привычка говорить тем быстрее и неосмотрительнее, чем больший интерес представляет для него тот или иной вопрос. Из-за этого он не раз попадал впросак… прежде чем компетентные лица или эксперты успевали высказать ему свое мнение». Наблюдать, как смеется кайзер, было жутко. «Если император смеется, а это он любит, – заметил один наблюдатель, – то смеется от души. Откинув назад голову, разинув рот до ушей и сотрясаясь всем корпусом, он топает ногой, изображая крайнее удовольствие от услышанной шутки».

Вильгельм был настолько уверен в своей непогрешимости, что подписывался на бумагах «Вильгельм Великий». Парламенты он терпеть не мог. Однажды на колониальной выставке ему показали хижину вождя какого-то африканского племени. Вокруг нее на колья были нанизаны черепа его врагов. «Хотел бы я видеть на их месте депутатов рейхстага», – брякнул германский император.

Дурные манеры Вильгельма оскорбляли не только посторонних людей, но и собственных родственников. Свою мать, Викторию, которая до замужества была английской принцессой, он публично обвинял в том, что она-де настроена проанглийски, а не прогермански. В письме к родительнице, английской королеве Виктории, принцесса так отзывалась о своем двадцативосьмилетнем сыне: «Ты спрашиваешь меня, каково вел себя Вилли, когда приезжал сюда? Он был со мной до невозможности груб, неприветлив и дерзок». Царь Александр III не раз отчитывал Вильгельма, считая его «дурно воспитанным, безответственным мальчишкой». Встречаясь с кайзером, Александр III всегда поворачивался к нему спиной и разговаривал через плечо. Императрица Мария Федоровна Вильгельма не переваривала. Она видела в нем выскочку, правившего империей, созданной за счет соседей, в том числе любимой ее Дании, и захватившей датские провинции Шлезвиг и Гольштейн. Отношение ее к кайзеру было таким же, как и ее сестры Александры, вышедшей замуж за английского короля Эдуарда VII. «Подумать только, мой мальчик Джорджи действительно стал немецким солдафоном, напялившим синий мундир и остроконечную каску», – писала королева Александра своему сыну, ставшему впоследствии королем Георгом V, когда тот получил почетный чин полковника одного из полков германского императора. Когда русский царь был вынужден присвоить кайзеру чин адмирала Российского императорского флота, то попытался деликатно объяснить это родительнице: «Милая Мама, к сожалению, придется теперь назначить Вильгельма нашим адмиралом. Д. Алексей напомнил мне об этом, и я думаю, что, как ни скучно, все же приходится дать ему наш морской мундир, тем более что в прошлом году он назначил меня капитаном I ранга у себя и, что всего хуже, мне нужно будет его встречать в Кронштадте. C’est à vomir![20]» После очередного визита кайзера царь писал: «Слава Богу, германский визит окончен… Она [жена Вильгельма] пыталась всех очаровать и выглядела безобразно в богатом и безвкусно подобранном платье. Шляпки, которые она надевала вечером, были просто невозможны». Государыня Александра Федоровна с трудом заставляла себя быть с кайзером вежливой. Когда он выдавал свои неуклюжие шутки, она отворачивалась, а когда брал на руки ее дочерей, содрогалась. Пожалуй, общая неприязнь к Вильгельму была той точкой, где мнения обеих императриц – вдовствующей и царствующей – совпадали.

Своей неуемной энергией Вильгельм одновременно отталкивал и притягивал Николая II. Кайзер писал: «Принимая во внимание… частый обмен письмами и сообщениями, чем постоянно и напрасно приводится в движение сложный механизм посольств, не хочешь ли ты возобновить старый обычай, соблюдавшийся нашими предками около ста лет, а именно иметь каждому из нас при своем штабе личного адъютанта? Дела более интимного и частного характера могли бы идти, как и в прежние времена, непосредственно через них, и сношения благодаря этому значительно упростились бы».

Началась знаменитая переписка «Вилли и Ники». Осыпая царя льстивыми комплиментами и советами и обращаясь к нему, как к «дражайшему Ники», кайзер писал по-английски и подписывался «любящий тебя Вилли». В восторге от ответа царя тверскому земству, в котором тот указывал на «бессмысленные мечтания об участии представителей земства в делах внутреннего управления», кайзер всячески подчеркивал необходимость сохранения самодержавия, «задачу, возложенную на нас Всевышним». Он также отмечал, что «подавляющее большинство русского народа все еще возлагает свои надежды на… царя и чтит его как помазанника Божьего», и предсказывал, что «народ будет… приветствовать тебя и на коленях молиться за тебя». При личных встречах Вильгельм, похлопывая Николая II по плечу, советовал: «Побольше речей и побольше парадов».

Используя личные связи, кайзер старался повредить антигерманскому союзу России с Францией. Николай II находился на престоле менее года, когда кайзер написал ему: «Неприятен не самый факт хороших отношений или дружбы между Россией и Францией, а та опасность, которая кроется для нашего монархического принципа – в форме, в которой эта дружба проявляется. Республика как бы возносится на пьедестал… Республиканцы – революционеры de nature (от природы). Французская Республика происходит от великой революции, проповедует ее идеи. Кровь Их Величеств все еще лежит на этой стране. Посмотри на нее, была ли она с тех пор когда-нибудь счастлива и спокойна? Не шла ли она от кровопролития к кровопролитию? А в периоды своего величия разве не шла она от войны к войне, пока не залила всей Европы и России кровью. Ники, даю тебе слово – Божье проклятье вовеки тяготеет над этим народом. На нас, христианских королях и императорах, лежит священный долг, возложенный на нас небом, именно – поддерживать принцип „Божьей милостью“».

Союз России с Францией устоял под этими нападками, но агитация кайзера по другому вопросу имела поразительный успех. Вильгельм ненавидел Восток и часто с пеной у рта кричал о «желтой опасности». В 1900 году, провожая солдат германской морской пехоты, отправлявшихся в Китай на подавление Боксерского восстания, кайзер напутствовал их словами, от которых стынет кровь в жилах: «Мои солдаты, вы должны знать, что вам предстоит встретиться с умелым, хорошо вооруженным, жестоким врагом! Встречайте же его и бейте! Никакой пощады. Никого не брать в плен. Убивайте всякого, кто попадется к вам в руки. Еще тысячу лет назад гунны под предводительством Аттилы прославились так, что их имена и поныне с ужасом вспоминают в легендах и сказаниях. Так пусть же в истории Китая слово „Германия“ будет греметь и через тысячу лет».

В письмах к царю Вильгельм придавал исконной своей неприязни героический ореол. Россия, заявлял кайзер, призвана выполнить свою «священную миссию» в Азии: «Несомненно, в будущем России предстоит великая задача принести культуру на азиатский континент и защитить Европу от набегов желтой расы. Тут ты в моем лице всегда найдешь сторонника, готового сделать все, чтобы помочь тебе. Ты верно понял призыв Провидения… к защите Креста и древней европейской культуры от распространения монголов и буддизма… Я бы никому в Европе не позволил мешать тебе или напасть на тебя сзади в то время, когда ты стал бы выполнять миссию, возложенную на тебя Всевышним».

Для убедительности кайзер прибегнул к аллегории. Он послал царю картину, изображающую германского императора в сверкающих доспехах, с распятием в поднятой правой руке. У ног кайзера сидел облаченный в византийскую мантию царь, который снизу вверх с робким восхищением смотрел на Вильгельма. На заднем плане на голубой поверхности моря видны были германские и русские броненосцы. В 1902 году, увидев учения эскадры настоящих русских броненосцев, Вильгельм с борта своей яхты велел просемафорить царю, находившемуся на «Штандарте»: «Адмирал Атлантического океана шлет привет адмиралу Тихого океана».

Вильгельм действительно ненавидел азиатов, но им двигал еще и расчет. Многие годы Бисмарк поощрял экспансию России в Азии с целью уменьшить русское влияние в Европе. «России нечего делать на Западе, – говорил лукавый канцлер. – Там она лишь заразится нигилизмом и другими болезнями. Ее миссия в том, чтобы проникать в Азию; там она олицетворяет цивилизацию». Отвлекая взоры России от Европы, Германия тем самым уменьшала опасность войны на Балканах между Россией и Австрией и получала возможность остаться один на один с союзницей России – Францией. Кроме того, где бы Россия ни попыталась проникнуть в Азию, она наверняка столкнулась бы в Индии с Великобританией, а в районе Тихого океана – с Японией. Вильгельм II горячо поддержал план Бисмарка. «Мы должны постараться сделать так, чтобы Россия застряла в Восточной Азии, – доверительно сказал он одному из своих министров. – Тогда она меньше внимания будет уделять Европе и Ближнему Востоку».

Но не только кайзер внушал Николаю II экспансионистские идеи: попытать счастья в Азии жаждали и многие русские. А соблазнов было много. Единственный русский порт на Тихом океане, Владивосток, три месяца в году был скован льдом. К югу, вдоль тихоокеанского побережья, простиралась насквозь прогнившая Китайская империя. В 1895 году, к досаде России, энергичная, быстро воспринимавшая западные идеи Япония, эта островная империя, прибрала к рукам китайские территории, на которые давно зарились русские. В их числе был важный незамерзающий порт и крепость Порт-Артур. Спустя шесть дней после захвата японцами Порт-Артура Россия заявила, что предпринимаемые Японией шаги представляют собой постоянную угрозу миру на Дальнем Востоке. Не желая обострять отношения с Россией, японцы оставили крепость. Три года спустя Россия принудила беспомощных китайцев отдать ей Порт-Артур в аренду сроком на девяносто девять лет.

Многим лицам в Санкт-Петербурге оккупация Порт-Артура вскружила голову. «Радостные вести, – писал матери Николай II. – Наконец-то у нас будет незамерзающий порт». Новая ветка Великого Сибирского пути прокладывалась прямо через Маньчжурию. Когда же она была завершена, там остались русские рабочие и железнодорожные служащие. Во время Боксерского восстания в 1900 году русские войска «временно» оккупировали Маньчжурию. На севере тихоокеанского побережья никем не захваченным оставался лишь Корейский полуостров. Хотя Япония считала его важным для своей безопасности, группа русских авантюристов решила прибрать полуостров к рукам. План их состоял в том, чтобы создать там Восточно-Азиатскую промышленную компанию, так называемые Лесные концессии на реке Ялу, и под видом рабочих ввезти в Корею русских солдат. Если возникнут какие-то осложнения, русское правительство снимет с себя всякую ответственность. Если номер пройдет, то Российская империя приобретет новые владения, а дельцы извлекут для себя большую экономическую выгоду. Русский министр финансов, С. Ю. Витте, решительно возражал против столь рискованного шага. Однако Николай II, подстрекаемый главой группы авантюристов, отставным ротмистром кавалергардского полка Безобразовым, одобрил этот план, после чего Витте подал в 1903 году в отставку. Сказал свое слово и Вильгельм, заявивший: «Всякому непредубежденному наблюдателю видно, что Корея должна и будет принадлежать России».

Проникновение России в Корею сделало неизбежной войну с Японией. Японцы согласились бы на компромиссное решение, если бы русские остались в Маньчжурии, предоставив японцам возможность хозяйничать в Корее. Но министры микадо не могли безучастно наблюдать, как русские устанавливают двуглавых царских орлов во всех портах и на всех мысах, обращенных к японским островам. В 1901 году в Санкт-Петербург для переговоров прибыл величайший из политических деятелей Японии, маркиз Ито.

«Ито был встречен в Петербурге весьма холодно. Он представлялся Его Величеству, был у министра иностранных дел, но никаких особых знаков внимания или радушия ему оказано не было, – вспоминал Витте. – На проект соглашения… Ито мы никакого определенного ответа не дали»[21]. Отчаявшись добиться положительных результатов, Ито уехал из России. В течение всего 1903 года японский посол Курино неоднократно просил внять его предупреждениям и тщетно искал аудиенции у царя. 3 февраля, поклонившись, Курино с угрюмым видом тоже покинул Россию.

В России никто не сомневался, что, если начнется война с Японией, русские выиграют ее без труда. Русской армии не придется сделать ни единого выстрела, заявляли генералы, просиживавшие штаны в светских гостиных. Мы, дескать, этих «макак» шапками закидаем. В. К. Плеве, министр внутренних дел, которому все чаще приходилось принимать меры для подавления революционных выступлений, проговорился: «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война». И добавил, что Россия создана штыками, а не усилиями дипломатов.

Убаюканный сказками об огромном военном превосходстве России над Японией, Николай II решил, что последнее слово за ним, что если Россия не начнет войну, то ее и не будет. Послы и министры зарубежных стран, собравшиеся на праздничный прием в день Нового года, слышали, как царь с важным видом говорил о военной мощи России и о том, что никто не посмеет злоупотреблять его терпением и миролюбием. Тем не менее весь январь 1904 года из-за нерешительности русского императора кайзер находился в состоянии тревоги. В своих письмах он призывал царя не идти ни на какие соглашения с Японией, а сразу начинать войну. Кайзер пришел в ужас, когда Николай ответил, что надеется на мирное разрешение конфликта.

«Николай очень вредит себе своей мягкотелостью, – заявил германский император. – Такое поведение дискредитирует всех великих монархов».

Русскому царю не пришлось принимать решения, за него все решили японцы. Вернувшись однажды вечером из театра, Николай II получил телеграмму от генерал-адъютанта Е. И. Алексеева, наместника и главнокомандующего русской армией на Дальнем Востоке. Переписав ее, царь послал копию матери:

«„Около полуночи с 26 на 27 января японские миноносцы произвели внезапную минную атаку на эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артур. Причем броненосцы «Ретвизан», «Цесаревич» и крейсер «Паллада» получили пробоины. Степень их серьезности выясняется. Подробности представлю Е. И. В. дополнительно. Генерал-адъютант Алексеев“.

Только что получил эту телеграмму. Значит, война началась. Помоги нам Господь Бог!

Твой Ники»

На следующее утро огромные толпы патриотически настроенного люда запрудили улицы Петербурга. С национальными флагами в руках, студенты, подойдя к Зимнему дворцу, запели гимн. Подойдя к окну, царь и императрица поклонились народу. Глядя на толпу, Николай II испытывал смятение. Хотя он и бряцал оружием с целью запугать врагов, мысль о кровопролитии ему претила. Не в пример народу, на скорую победу царь не рассчитывал. Узнав из секретных донесений об объеме ущерба эскадре, император записал в дневнике: «Досадно и больно за флот и за то мнение, которое может о нем составиться в России!»

Масштабы катастрофы превзошли все опасения. За одно лишь поколение из отсталого феодального государства Япония превратилась в современную индустриальную и военную державу. Французские военные инструкторы и английские флотские специалисты помогли Японии создать руководимую инициативными командирами боеспособную армию. Через два года после возвращения Ито из Санкт-Петербурга японские генералы и адмиралы внесли коррективы в планы войны с Россией и, когда выяснилось, что дальнейшие переговоры ни к чему не приведут, первыми нанесли удар.

С самого начала борьба была неравной. Хотя в японской армии насчитывалось шестьсот тысяч, а в русской – три миллиона солдат, Япония направила на материк сразу сто пятьдесят тысяч. Им противостояло всего восемьдесят тысяч солдат русской регулярной армии, двадцать три тысячи гарнизонных солдат и тридцать тысяч стражников, охранявших железную дорогу. Базы снабжения у японцев находились в нескольких сотнях миль от линии фронта, и пополнять войска не представляло проблемы. Что же касается русских, то артиллерию, боеприпасы, продовольствие и живую силу им приходилось доставлять по имевшему одну колею Великому Сибирскому пути за четыре тысячи миль (около 6600 км). К тому же строительство железной дороги не было завершено. Южнее озера Байкал, где местность была гористой, она обрывалась. Летом этот участок преодолевался с помощью паромной переправы; зимой солдат и снаряды приходилось перевозить на санях, запряженных лошадьми.

Русский флот на Дальнем Востоке и японский императорский флот были приблизительно равны. Русские имели больше броненосцев и тяжелых крейсеров, японцы обладали численным преимуществом в легких крейсерах и миноносцах. Но благодаря внезапному нападению на русскую эскадру японцы захватили инициативу в свои руки и контролировали море. Русские корабли, уцелевшие после первого удара врага, не могли свободно маневрировать из-за минных полей, выставленных японцами, а на рейде подвергались новым атакам миноносцев противника. Когда знаменитый русский адмирал Макаров 13 апреля вышел из гавани Порт-Артура на своем флагманском корабле, броненосце «Петропавловск», судно подорвалось на мине и затонуло. Погибло семьсот моряков, в их числе и сам адмирал Макаров.

«Утром пришло тяжелое и невыразимо грустное известие, – записал Николай II. – Целый день не мог опомниться от этого ужасного несчастья… Во всем да будет воля Божья, но о милости Господней к нам грешным мы должны просить».

Владычествуя на море, Япония могла высаживать свои экспедиционные войска на любом участке побережья материка. Одна армия, высадившись в Корее, смяла пять сибирских полков, форсировала реку Ялу и двинулась на север, в Маньчжурию. Другая группа японских войск высадилась на побережье Желтого моря и осадила Порт-Артур, обстреливая его чудовищными 11-дюймовыми снарядами. Лето и осень 1904 года японская пехота штурмовала одну укрепленную высоту вокруг Порт-Артура за другой. В январе 1905 года Порт-Артур пал. Японцы потеряли 57 780 человек[22], русские – 28 200.

Русский император с унынием следил из Санкт-Петербурга за ходом войны. Первым его порывом было отправиться на фронт и встать во главе осажденных войск. И снова вмешались дяди и отговорили его. 22 сентября 1904 года государь писал матери из Петергофа: «Меня по временам сильно мучает совесть, что я сижу здесь, а не нахожусь там, чтобы делить страдания, лишения и трудности похода вместе с армией. Вчера я спросил д. Алексея, что он думает. Он мне ответил, что не находит мое присутствие там нужным в эту войну. А здесь оставаться в такое время, по-моему, гораздо тяжелее».

Император ездил по стране, посещал военные лагеря и проводил смотр войск. Целью поездок было напутствование русских войск и новобранцев, следовавших на Дальний Восток. При этом Его Величество и Ее Величество раздавали войскам образа, в том числе образ святого Серафима Саровского. Государыня отменила все увеселения и превратила огромные залы Зимнего дворца в мастерские, где сотни женщин, принадлежавших к самым разным классам общества, шили одежду и изготавливали перевязочные материалы. Александра Федоровна ежедневно бывала в этих помещениях и нередко сама садилась за работу.

Видя неизбежность поражения русской армии, по наущению кайзера царь отправил на Дальний Восток Балтийскую эскадру с целью добиться превосходства на море над противником в районе Тихоокеанского побережья. Вице-адмирал Рожественский, командующий эскадрой, не очень верил в успех предприятия, но, повинуясь приказу императора, распорядился, чтобы корабли готовились к походу. В октябре 1904 года Николай II, находясь на борту своей яхты «Штандарт», прощался с эскадрой. После того как окрашенные в шаровый цвет броненосцы и крейсера вышли из Либавы «в дальнее многотрудное плавание», император написал: «Благослови путь ее, Господи, дай ей прийти целою к месту назначения и там выполнить ее тяжелую задачу на благо и пользу России!»

Как назло, задолго до того, как его эскадра добралась до Японских островов, вице-адмирал Рожественский едва не развязал войну с Англией. На адмирала произвело огромное впечатление вероломное нападение японских миноносцев на русские корабли в Порт-Артуре. Он предположил, что японцы могут снова прибегнуть к этой подлой тактике и, пройдя под чужим флагом нейтральные воды, нанести еще один страшный удар русской эскадре. Человек осторожный, вице-адмирал сразу после выхода из порта приказал выставить дополнительные посты наблюдения. Проходя Немецким морем, находившиеся во взвинченном состоянии командиры русских кораблей внезапно увидели, что они окружены целой флотилией малотоннажных судов. Без лишних слов русские обрушили огонь орудий на английские траулеры, которые вели лов рыбы на Доггер-Банке. После первых же залпов русские осознали свою ошибку. Но адмирал так перепугался, что, вместо того чтобы, застопорив машины, заняться спасением уцелевших, он помчался прочь[23].

Потоплен был всего один траулер и убиты два матроса, но Великобритания почувствовала себя оскорбленной. Николай II, и без того возмущенный дипломатической поддержкой, оказываемой Англией японцам, отказался принести свои извинения британскому правительству. 13 октября 1904 года он писал матери из Царского Села: «Англичане кипятятся сильно, они даже имеют свои эскадры наготове. Вчера я послал телеграмму д. Берти с сожалением о смерти невинных людей, но не с извинением, потому что нельзя извиняться, когда не знаешь причин и обстоятельств того, что случилось. Я не думаю, что англичане будут дерзость иметь пойти дальше громких слов».

Русский посол в Лондоне, граф Бенкендорф, вернее оценил гнев британцев и сразу же порекомендовал обеим сторонам обратиться в Гаагский суд. Царь неохотно согласился, и впоследствии России пришлось выплатить компенсацию в шестьдесят пять тысяч фунтов стерлингов.

После этого неприглядного инцидента вице-адмирал Рожественский повел свою эскадру в Атлантику, держа курс на мыс Доброй Надежды. Обогнув мыс, русские корабли направились в сторону Индийского, а затем Тихого океана. Три месяца эскадра простояла на рейде у принадлежавшего Франции острова Мадагаскар. В это время русские дипломатические агенты обследовали все верфи мира с целью приобрести дополнительное количество броненосцев для усиления эскадры. Кайзер приказал экипажам германских коммерческих судов снабжать русскую эскадру топливом. На уединенных якорных стоянках Мадагаскара и залива Камран, что в Индокитае, немецкие моряки погрузили сотни тонн угля в бункера потрепанных штормом кораблей адмирала Рожественского.

В два часа пополудни 27 мая 1905 года двигавшаяся двумя кильватерными колоннами русская эскадра, впереди которой шли восемь броненосцев, вошла в Цусимский пролив, отделяющий Японию от Корейского полуострова. Командующий японской эскадрой адмирал Того выстроил свои корабли, двигавшиеся впереди русской эскадры, так, чтобы охватить головную ее часть, и с дистанции 38 кабельтовых (около 7 км) обрушил огонь на головной броненосец, затем на следующий… Под шквалом снарядов русские корабли взрывались, переворачивались или просто теряли ход. Через сорок пять минут бой был окончен. Того дал сигнал миноносцам атаковать подбитые корабли. Погибли все русские броненосцы, семь из двенадцати крейсеров и шесть из девяти эскадренных миноносцев[24].

Цусимское сражение, крупнейшая морская битва со времен Трафальгарской, оказало огромное влияние на тактику морского боя во всех флотах мира. Это коснулось и Британии, чьи жизненные интересы зависели от целостности королевского военно-морского флота, который, оказывается, мог проиграть войну в одном лишь генеральном сражении. Перепугался и кайзер, лелеявший мечту об океанском флоте. В результате за четыре года Первой мировой войны гигантские флоты Великобритании и Германии встретились лишь однажды, у побережья Ютландии. Цусимский бой убедил американского президента Теодора Рузвельта в том, что ни одна держава не должна распылять свой военный флот, как сделали это русские. Рузвельт тотчас начал проводить в жизнь планы сооружения канала на Панамском перешейке с целью соединения двух океанов, омывающих побережья страны.

«Телеграмма [о Цусимской трагедии] была принята в пути в императорском поезде, – вспоминал Мосолов. – Царь послал ее Фредериксу для передачи военному министру Сахарову и свите.

Генерал Сахаров долго совещался с царем. По окончании разговора он подтвердил нам, сколь обеспокоен государь известием:

– Царь обсуждал с нами событие, проявил полное сознание будущих трудностей. Он мне начертил мероприятия, вызванные новым положением».

Внешне император проявлял самообладание, но в своем дневнике в тот вечер записал: «Теперь окончательно подтвердились ужасные известия о гибели почти всей эскадры в двухдневном бою».

Сознавая, что России войну не выиграть, Николай II вызвал к себе С. Ю. Витте и отправил его в Портсмут в качестве главного уполномоченного для ведения мирных переговоров с Японией при посредничестве президента США Теодора Рузвельта. Хотя война заканчивалась так, как и предсказывал Витте, поручение это принял он весьма неохотно. Когда нужно вычистить сточную канаву, возмущался бывший министр, то посылают за Витте. А едва грязная работа закончена, то для более приятных поручений появляется уйма других кандидатов.

После того как Витте на борту германского парохода «Вильгельм Великий» пересек Атлантический океан в обществе множества европейских журналистов, он повел себя так, как подобает «представителю величайшей империи, у которой приключилась маленькая неприятность». Прибыв в Портсмут в штате Нью-Гемпшир, где должны были происходить переговоры, русский уполномоченный обнаружил, что американцы восхищены «смелыми япончиками». Витте решил изменить мнение американской публики. «Я свободно допускал к себе корреспондентов… Постепенно американское общественное мнение, а вслед за тем и пресса все более и более склоняли свою симпатию к главуполномоченному русского царя, – вспоминал Витте. – Такому повороту общественного мнения содействовали и японские уполномоченные… их скрытностью и уединенностью… Образ моего поведения постепенно все более и более располагал ко мне прессу и публику. Когда меня возили экстренными поездами, я всегда подходил, оставляя поезд, к машинисту и благодарил его, давая ему руку… К удивлению публики… статс-секретарь Его Величества… более прост, более доступен… Мое поведение… налагало на меня большую тяжесть… Я должен был быть непрерывно актером».

И старания его оказались не напрасными.

Оказавшись, благодаря действиям Витте, в положении грубиянов, японские уполномоченные не смогли бы добиться удовлетворения всех их претензий. Наконец, Николай II, зная, что финансовое положение Японии не позволяло ей продолжать войну, заявил своему министру иностранных дел: «Передайте Витте мой приказ закончить завтра переговоры при любых обстоятельствах. Я предпочитаю продолжать войну, чем ждать великодушных уступок со стороны Японии». Комура, приехавший на переговоры победителем, вынужден был пойти на компромисс.

После конференции Витте поехал к президенту Рузвельту на его дачу в Сагамор-Хиллс на острове Ойстер-Бэй. «Мы у президента завтракали… Завтрак более чем простой, на столе, не покрытом скатертью, для европейца очень трудно варимый. Вина никакого – одна ледяная вода». Витте «был удивлен, как мало они [Рузвельт и многие американские деятели] знают политическую констелляцию (обстановку. – Ред.) вообще и европейскую в особенности… Мне приходилось слышать самые наивные, если не сказать невежественные, политические суждения…» Рузвельту Витте тоже не очень пришелся по душе… «Не могу сказать, что он мне понравился, – заявил президент. – Я полагал, что его хвастливость и заносчивость не только глупы, но и шокирующе вульгарны по сравнению с благородной сдержанностью японцев. Кроме того, он произвел на меня впечатление человека эгоистичного и полностью лишенного идеалов».

В Россию С. Ю. Витте вернулся довольный тем, что им было достигнуто. «Меня всюду возносили и возвеличивали. Сам государь был нравственно приведен к необходимости дать мне совершенно исключительную награду, возведя меня в графское достоинство. И это при личном ко мне нерасположении его и в особенности императрицы и при самых коварных интригах со стороны массы царедворцев и многих высших бюрократов, столь же подлых, как и бездарных».

И действительно, Витте провел переговоры блестяще. «Никто из профессиональных дипломатов не мог бы сделать того, что было сделано им», – писал А. П. Извольский, вскоре ставший русским министром иностранных дел. Царь принял С. Ю. Витте на борту своей яхты в сентябре 1905 года. «В Бьерке к нам явился Витте, – сообщал Николай II своей родительнице. – Он был прост и весьма интересен. После длинного разговора с ним, когда я объявил ему о графском титуле, с ним почти случился „столчок“, и он затем три раза старался поцеловать руку!»

Цусима положила конец «священной миссии» России в Азии. Побитый и уничтоженный японскими «макашками», русский гигант снова направил свои взоры в сторону Европы. Наблюдавший из Берлина за ходом войны кайзер был вполне доволен ее исходом. Такого соседа, как русский царь, – без флота, с разбитой армией, разочарованным, озлобленным народом – опасаться было нечего. Вильгельм был уверен, что Николай II по-прежнему расположен к нему. Он утешал царя: дескать, поражения терпели даже Фридрих Великий и Наполеон. Вильгельм изображал из себя этакого верного союзника России, «защищавшего» ее границы в Европе от его собственного союзника, Австрии. И теперь, после провала авантюры на Дальнем Востоке, в которую сам же и втянул русского государя, кайзер стал вновь добиваться своей прежней цели – разрушить союз России и Франции, соблазняя Николая II создать альянс самодержцев – русского и германского.

Особенно ярким тому примером явилась его встреча с царем в Бьерке у побережья Финляндии в июле 1905 года. Непосредственным ее поводом послужила шумиха, поднятая прессой после инцидента на Доггер-Банке. Британская печать, требовавшая, чтобы корабли британского королевского флота не позволяли немецким пароходам снабжать углем суда русской эскадры, привела Вильгельма в состояние бешенства. На письмо германского императора Николай II ответил следующим образом: «Я вполне разделяю твое неудовольствие по поводу поведения Англии… Безусловно, пора положить этому конец. Единственное средство этого достигнуть, как ты говоришь, это – чтобы Германия, Россия и Франция пришли к соглашению уничтожить англо-японское высокомерие и нахальство. Составь и набросай, пожалуйста, проект такого договора и сообщи мне его. Как только он будет нами принят, Франция должна будет присоединиться к своей союзнице».

Вильгельм II чрезвычайно обрадовался и принялся составлять проект такого соглашения. На следующее лето кайзер направил царю частную телеграмму, в которой приглашал кузена встретиться с ним в море в качестве «простого туриста». Николай Александрович согласился и вышел на своей яхте из Петергофа, не взяв с собой никого из министров. Вечером того же дня обе яхты – «Гогенцоллерн» и «Штандарт» – бросили якоря в одной из финских шхер. Два императора встретились за ужином. На следующее утро Вильгельм полез в карман и как бы случайно извлек оттуда проект договора о союзе между Россией и Германией. Одно из условий заключалось в том, чтобы сообщить Франции о таком соглашении после его подписания и предложить ей, если она того пожелает, присоединиться к России и Германии. По словам кайзера, Николай II, прочитав проект, заявил: «Превосходно. Я согласен».

«Тогда, может, ты подпишешь документ? – небрежно произнес Вильгельм. – Это будет напоминать мне о нашей встрече».

Николай II поставил свое имя на документе, Вильгельм торжествовал. Со слезами радости на глазах он сказал царю, что их общие предки смотрят на них с небес и с восторгом одобряют их действия.

Вернувшись в свои столицы, оба императора были неприятно поражены. Германский канцлер, фон Бюлов, осудил договор, назвав его бесполезным для Германии, и грозился подать в отставку. Расстроенный кайзер написал канцлеру полное отчаяния письмо: «На следующее утро после твоего прошения об отставке ты не застанешь своего императора в живых. Подумай о моей бедной жене и детях». Ламсдорф, русский министр иностранных дел, пришел в ужас. Он не верил своим глазам и ушам. Союз с Францией является краеугольным камнем внешней политики России, объяснял он царю. Подобный факт нельзя так легко сбрасывать со счетов. Франция никогда не вступит в союз с Германией, а Россия, в свою очередь, не вправе заключить такой союз без предварительных консультаций с Францией.

Впоследствии Вильгельма уведомили, что составленный им проект соглашения в том виде, в каком он предложен, не может быть ратифицирован. Кайзер воззвал к царю, страстно убеждая его пересмотреть свое решение: «Твой союзник совершенно покинул тебя в течение всей войны, в то время как Германия помогала тебе как могла… Мы соединили руки и подписали договор пред лицом Бога, который слышал наши обеты. Что подписано, то подписано, и Бог тому свидетель». Однако Бьеркские соглашения так и не были официально одобрены, и вскоре переписка кузенов почти прекратилась. Да и влияние кайзера на русского императора резко пошло на убыль. Но глаза у царя открылись слишком поздно. К 1905 году он проиграл войну, и Россия на всех парах неслась к революции.

Глава девятая

1905 год

«Маленькая победоносная война», которой так страстно желал министр внутренних дел Плеве, завершилась, но сам он ее конца не дождался. В. К. фон Плеве был профессиональным полицейским. Самым блестящим эпизодом в его карьере был арест всех лиц, причастных к убийству Александра II. Назначенный в 1902 году после гибели его предшественника от рук террориста, Плеве, по словам одного из его сослуживцев, был хорош для выполнения мелких поручений, но недостаточно умен для государственной деятельности. Став министром, он запретил какие бы то ни было политические собрания. Студентам не разрешалось собираться на улицах Москвы и Санкт-Петербурга. Без предварительного письменного разрешения полиции нельзя было приглашать к себе на вечеринку больше чем самое малое число гостей. Предметом особой ненависти Плеве было пятимиллионное еврейское население России[25]. Подвергаемые репрессиям русские евреи в массе своей становились террористами. При Плеве полиция закрывала глаза на действия антисемитов. В его бытность министром внутренних дел произошел знаменитый дикий и жестокий кишиневский погром, во время которого разъяренной толпой было убито 45 евреев и разрушено 600 домов, где жили еврейские семьи; полиция вмешалась лишь на следующий день. Правительство осудило погром, губернатор был снят с должности, погромщики были арестованы и наказаны, но Плеве сохранил министерский пост. С. Ю. Витте заявил Плеве, «что при той политике, которую он ведет… он неизбежно погибнет от руки какого-нибудь фанатика». И действительно, 15 июля 1904 года под карету, в которой ехал Плеве, была брошена бомба и он был убит.

Несмотря на смерть министра, его детище – рабочее движение, созданное и тайно руководимое полицией, продолжало жить[26]. Руководителем петербургской организации рабочих стал священник Георгий Гапон, который рассчитывал укрепить в рабочих монархические чувства, чтобы обезопасить их от вируса революционных идей. Он надеялся направить возмущение рабочих экономическими трудностями против заводчиков, тем самым отведя удар от правительства. Что касается фабрикантов, то и их полицейские власти убедили в целесообразности создания контролируемой организации рабочих, чтобы оградить мастеровых от влияния социалистической пропаганды.

Но Гапон не был обыкновенным агентом охранки. Он искренне желал помочь трудящемуся люду и был популярен среди обитателей пролетарских районов Петербурга, где проповедовал. Цель созданного им «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» заключалась, по его словам, «в постепенном созидании среди фабрично-заводских рабочих разумного и благожелательного элемента с русским самосознанием, который, добиваясь… улучшения в духовном и материальном быту рабочих, не поступался бы… коренными русскими началами». Кое-кто заподозрил попа в связях с полицией, однако подавляющая масса рабочих поддерживала его, видя в организации Гапона средство для устройства собраний и маршей протеста.

Весть о падении Порт-Артура – еще одном унижении русского народа – всколыхнула всю страну, возмущенную бездарным военным руководством. Небольшая по размерам стачка на Путиловском заводе в Петербурге внезапно разрослась, в нее включились тысячи бастующих рабочих[27]. Гапону оставалось или возглавить движение, или же оказаться за бортом. Он решил отвергнуть роль полицейского агента и стать вождем рабочих. Целую неделю он ходил с одного собрания на другое, произнося страстные речи. Перечень требований, предъявляемых к правительству, с каждым днем увеличивался. Вообразив себя заступником рабочего люда, в конце недели Гапон заявил, что поведет людей к Зимнему дворцу и от имени русского народа передаст царю петицию. Он зримо представлял себе, как выйдет на балкон царь-батюшка и, увидев внизу человеческое море, вызволит свой народ от «эксплуатации капиталистов» и «произвола чиновничьего правительства, состоящего из казнокрадов и грабителей, не только… не заботящихся об интересах народа, но попирающих эти интересы». Помимо требования защитить народ, в петиции содержались требования об учредительном собрании, всеобщем избирательном праве, образовании, отделении церкви от государства, амнистии всем политическим заключенным, подоходном налоге, прожиточном минимуме и восьмичасовом рабочем дне.

Гапон не сообщил о своих намерениях ни одному ответственному правительственному чиновнику. Да если бы он это и сделал, то вряд ли кто-либо к нему прислушался бы. Князь Святополк-Мирский, недавно назначенный либеральный министр внутренних дел, был занят приготовлениями к традиционному обряду Водосвятия, во время которого государь с духовенством и свитой должны были присутствовать на освящении воды митрополитом. Когда в тот день (6 января) царь проезжал по улицам Петербурга, его приветствовали толпы народа. По традиции с Петропавловской крепости, находящейся напротив Зимнего дворца, начали салютовать орудия. Одно из них оказалось заряженным не холостым, а боевым снарядом, который взорвался у ног царя, ранив полицейского. Расследование показало, что налицо была простая случайность.

Лишь в субботу, 8 января, когда Гапон уведомил правительство, что на следующий день состоится шествие рабочих, и просил передать царю просьбу принять у него петицию, Святополк-Мирский встревожился. Состоялось экстренное совещание. Ни у кого и в мыслях не было обращаться с подобного рода просьбой к императору, который находился в Царском Селе и не ведал ни о шествии, ни о петиции. Предложение, чтобы петиция была принята кем-то из членов императорской фамилии, было также отклонено. В конце концов, уведомленный начальником полиции о том, что у того недостаточно людей, чтобы арестовать Гапона, имевшего столько сторонников, министр внутренних дел и его коллеги решили вызвать в город дополнительные войска в надежде удержать положение под контролем.

Лишь в субботу вечером Николай II узнал от Святополка-Мирского о том, что может произойти на следующий день. «Из окрестностей вызваны войска для подкрепления гарнизона, – записал в дневнике 9 января император. – Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 человек. Во главе союза какой-то священник-социалист Гапон. Мирский приезжал вечером с докладом о принятых мерах».

Воскресным утром 9 января 1905 года под свист метели поп Гапон двинулся во главе шествия. Из рабочих кварталов демонстранты направились к центру города. Взявшись за руки, шли спокойно, в радостном ожидании успеха. Одни несли кресты, образа и хоругви, другие – национальные флаги и портреты царя. Слышались песнопения, гимн «Боже, Царя храни». В два часа пополудни все колонны должны были подойти к Зимнему дворцу.

Столкновений с войсками не было. Но во всех частях города у мостов и на основных магистралях города выстроились шеренгами пехотинцы, подкрепленные казаками и гусарами. Недоумевая, что это значит, и боясь опоздать к встрече с царем, толпы продолжали двигаться вперед. Возникла паника. Солдаты открыли огонь. Мужчины, женщины, дети падали, сраженные залпами. Утоптанный снег окрасился кровью. По официальным данным, было убито 92 человека и сотни были ранены. Фактическое же число жертв было, очевидно, в несколько раз больше[28]. Гапон сбежал, другие руководители шествия были арестованы. Изгнанные из столицы, они разъезжали по империи, и в их устах количество жертв переросло в тысячи.

Кровавое воскресенье стало поворотным пунктом в истории России. Оно разрушило вековую веру в единение царя и народа. Когда пули пронзали иконы, хоругви и царские портреты, которые рабочие несли в руках, послышались возгласы: «Царь нам не поможет». А потом стали добавлять: «Выходит, у нас нет больше царя!» Неумелые действия правительства были восприняты за рубежом как жестокая расправа. Рамсей Макдональд, будущий британский премьер-министр, осудил царя, назвав «кровавым» и «обыкновенным убийцей»[29].

Спрятавшийся за границей Гапон опубликовал открытое письмо, в котором громил «Николая Романова, бывшего царя, а ныне душегуба России. Невинная кровь рабочих, их жен и детей навсегда легла между тобой и народом!.. да падет вся пролитая кровь на тебя, вешатель!». Гапон стал подлинным революционером: «Я призываю все социалистические партии прийти к немедленному согласию и начать вооруженное восстание против царизма!»

Но репутация Гапона оказалась подмоченной. Руководители партии эсеров[30] были убеждены, что он по-прежнему связан с полицией. Его приговорили к смертной казни, и в апреле 1906 года Гапона нашли повешенным на заброшенной даче в Озерках.

Узнав о трагедии, случившейся 9 января, государь, находившийся в Царском Селе, был потрясен до глубины души. «Тяжелый день! – записал он вечером того же дня. – В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!» Были спешно созваны министры, и Витте посоветовал царю немедленно заявить во всеуслышание, что он не имеет никакого отношения к расправе, что войска, дескать, начали стрелять без приказа. Не желая порочить армию, Николай II отказался делать это. Чтобы смягчить впечатление от Кровавого воскресенья, генерал-губернатор Трепов отобрал 34 рабочих и доставил их в Царское Село. Царь принял эту «делегацию» и выступил с речью, в которой призвал рабочих помочь армии на фронте и не слушать подстрекателей-революционеров. Когда рабочие вернулись в Петербург, то их на некоторых фабриках, по словам Витте, так встретили, «что они должны были оттуда удалиться».

Государыня была в отчаянии. Через пять дней после Кровавого воскресенья она написала сестре, принцессе Виктории Баттенбергской: «Ты понимаешь, какое трудное время мы переживаем. Поистине время тяжких испытаний. Моему бедному Ники приходится нести тяжкий крест, но ему не на кого опереться, никто не может ему по-настоящему помочь. У него было столько неприятностей и разочарований, и все-таки он по-прежнему полон отваги и веры в Провидение. Он так много и так упорно трудится, но ему недостает „настоящих“ людей… Плохие всегда под рукой, остальные же, из ложной скромности, держатся в тени. Мы пытаемся встречаться с новыми людьми, но это сложно. На коленях молю Господа умудрить меня, чтобы я смогла помочь супругу в его тяжком труде…

Не верь всем ужасам, о которых пишут в газетах. От их рассказов волосы встают дыбом, все это бесстыдная ложь. Да, увы, войскам пришлось стрелять. Толпе неоднократно было приказано разойтись и сказано, что Ники нет в столице (поскольку зимой мы живем в Царском Селе) и что войска будут вынуждены стрелять, но толпа не захотела повиноваться, и пролилась кровь. Всего убито 92 человека и 200–300 человек ранено. Это ужасно, но иначе толпа выросла бы до гигантских размеров, и погибли бы тысячи. Цифры погибших раздуваются, распространяясь по стране. В петиции содержались всего два требования самих рабочих, остальное же кошмарно: отделение церкви от государства и т. д. и т. п. Если бы была направлена небольшая депутация, изложившая бы требования рабочих, все было бы иначе. Узнав о содержании петиции, многие рабочие пришли в ужас и обратились с просьбой защитить их, чтобы они могли работать без помех.

Петербург – порочный город, в нем ничего русского. Русский народ искренне предан своему монарху, а революционеры, прикрываясь его именем, настраивают крестьян против помещиков и т. д., каким образом, не знаю. Как бы мне хотелось быть мудрее и оказаться по-настоящему полезной супругу. Я люблю свою новую родину. Она так молода, сильна, в ней столько доброго, только народ неуравновешен и похож на больших детей. Бедный Ники, как ему трудно приходится. Если бы у его родителя было больше надежных людей, которых он смог бы привлечь, мы смогли бы назначать их на нужные должности; теперь же у нас или очень старые, или слишком незрелые люди, у нас нет выбора. От дядей проку мало. Миша [великий князь Михаил Александрович, младший брат государя] еще совсем мальчик…»

Но Кровавое воскресенье было лишь началом страшного года. Через три недели, в феврале, в Москве был убит великий князь Сергей Александрович, дядя царя и муж Эллы. Великий князь, гордившийся тем, что его так ненавидят революционеры, попрощавшись с женой, выезжал из Никольских ворот Кремля, где в это время находилась жена, и в ту минуту в него бросили бомбу. Услышав грохот взрыва, Елизавета Федоровна воскликнула: «Это Серж!» – и кинулась к супругу. Но нашла лишь окровавленные куски, разбросанные на снегу. Набравшись мужества, великая княгиня подошла к умирающему кучеру и успокоила его, сказав, что генерал-губернатор остался жив. Впоследствии Елизавета Федоровна посетила убийцу, эсера Каляева, в тюрьме и просила его покаяться: «Если вы вступите на путь покаяния, я умолю Государя даровать вам жизнь и буду молиться Богу, чтобы Он вас простил так же, как я сама уже вас простила». Тот отказался, заявив, что его смерть будет способствовать свержению самодержавия.

После убийства мужа жизнь Эллы круто изменилась. Веселой, порывистой молодой женщины, которая руководила младшей сестрой, оставшейся без матери, и которая отвергла ухаживания Вильгельма II, каталась на коньках и танцевала с цесаревичем, как не бывало. Теперь на первый план вышла та святая доброта и мягкость характера, которые позволяли великой княгине мириться с нравом мужа. Несколько лет спустя Елизавета Федоровна основала в Москве Марфо-Мариинскую обитель и стала ее настоятельницей. Великая княгиня «проявила последнюю заботу о женском изяществе: она заказала рисунок одежды для своей общины московскому художнику Нестерову. Одежда эта состояла из длинного платья тонкой шерстяной материи светло-серого цвета, полотняного нагрудника, тесно окаймляющего лицо и шею, и, наконец, из длинного покрывала белой шерсти, падающего на грудь в широких складках».

Каждый месяц в разных концах России происходили теракты. 19 октября 1906 года император писал матери: «Тошно стало читать агентские телеграммы, только и были сведения о забастовках в учебных заведениях, аптеках и пр., об убийствах городовых, казаков и солдат, о разных беспорядках, волнениях и возмущениях. А господа министры, как мокрые курицы, собирались и рассуждали о том, как сделать объединение всех министерств, вместо того чтобы действовать решительно». Разгром русской эскадры под командованием Рожественского в Цусимском бою послужил сигналом к восстаниям на кораблях Балтийского и Черноморского флотов. Матросы броненосца «Потемкин», возмущенные тем, что их якобы накормили несвежим мясом, побросали своих офицеров за борт и, подняв красный флаг, курсировали вдоль побережья, подвергая артобстрелу приморские города. Когда запасы топлива иссякли, экипаж корабля сдался румынским властям в порту Констанца.

К середине 1905 года вся страна была парализована всеобщей забастовкой. От Варшавы до Урала бездействовали железные дороги и заводы; суда стояли у причалов без разгрузки. В Петербурге не хватало продовольствия, не издавались газеты, начались перебои со снабжением электроэнергией. Днем улицы заполнялись толпами, которые аплодировали ораторам, с крыш домов свешивались кумачовые флаги. По вечерам на улицах стало безлюдно и темно. В провинции крестьяне грабили поместья, калечили и воровали господский скот, жгли усадьбы, и пламя пожаров освещало ночное небо.

Откуда ни возьмись появились новоявленные организации рабочих – советы, куда избирали делегатов по одному из тысячи. Возникли они стихийно, но влияние их и количество стало быстро расти. Появился и лидер – Лев Бронштейн-Троцкий, страстный оратор, член меньшевистской фракции РСДРП. Советы стали угрожать фабрикантам разнести в пух и прах их заводы, если те не закроются. Тогда вводились войска. Перед всеми казенными зданиями прохаживались часовые; по улицам гарцевали казаки. Стоило вспыхнуть искре, и началась бы революция.

В одном из самых известных его писем императрице-матери государь так описывал тогдашние события: «Наступили грозные тихие дни, именно тихие, потому что на улицах был полный порядок, а каждый знал, что готовится что-то, – войска ждали сигнала, а те не начинали. Чувство было, как бывает летом перед сильной грозой! Нервы у всех были натянуты до невозможности… В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоянно, наши разговоры начинались утром и кончались вечером при темноте. Представлялось избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами постараться раздавить крамолу; затем была бы передышка и снова пришлось бы через несколько месяцев действовать силою; но это стоило бы потоков крови и в конце концов привело бы к теперешнему положению…

Другой путь – предоставление гражданских прав населению – свободы слова, печати, собраний и союзов и неприкосновенности личности; кроме того, обязательство проводить всякий законопроект через Государственную думу – это, в сущности, и есть конституция… Почти все, к кому я ни обращался с вопросом, отвечали так же, как Витте… Он прямо объявил, что если я хочу его назначить председателем Совета министров, то надо согласиться с его программой и не мешать ему действовать. Манифест был составлен им и [членом Государственного совета князем Алексеем] Оболенским. Мы обсуждали его два дня, и наконец, помолившись, я его подписал… Единственное утешение – это надежда, что такова воля Божья, что это тяжелое решение выведет дорогую Россию из того невыносимого хаотического состояния, в каком она находится почти год».

Сам С. Ю. Витте, разработавший первую русскую конституцию и создавший первый парламент, ни в конституции, ни в парламенты не верил. По словам Т. Т. фон Лауэ, Витте заявил: «Конституция у меня в голове, ну а в душе…» – и с этими словами плюнул на пол. Витте, самый талантливый администратор в России, был рослый, грузный, плечистый господин с большой, как тыква, головой. Начав свою карьеру скромным чиновником в Тифлисе, где родился в 1849 году, Витте стал крупнейшим государственным деятелем, к мнению которого прислушивались два императора.

Мать Витте была русской, отец – потомком голландских переселенцев. Уроженец Прибалтики, старший Витте был образованным человеком, который, «потеряв и свое состояние, и состояние жены на Нетахских заводах для разработки руды», предоставил сыну выбираться в люди, полагаясь лишь на собственные силы и способности. Ни тем, ни другим Витте не был обделен. Поступив «в Одесский университет, я занимался и днем, и ночью, и поэтому за все время пребывания моего в университете я действительно был в смысле знаний самым лучшим студентом. Я до такой степени много занимался и так знал предметы, что никогда к экзаменам не готовился… Я написал диссертацию „О бесконечно малых величинах“… Диссертация была очень оригинальная… не заключала никаких формул, а в ней были только одни философские рассуждения», писал он в своих мемуарах.

Витте надеялся стать профессором математики, но в силу обстоятельств ему пришлось служить на Одесской железной дороге. Он занимал должности контролера и ревизора движения, затем получил место начальника конторы движения. Во время турецкой кампании 1877 года он, по существу, управлял Юго-Западной железной дорогой. «Удалось исполнить это дело удачно, только, пожалуй, благодаря присущему мне… решительному и твердому характеру», – вспоминал он. В феврале 1892 года Витте стал министром путей сообщения.

«…Я не преувеличу, если скажу, что это великое предприятие [сооружение Великого Сибирского пути] было совершено благодаря моей энергии, конечно поддержанной сначала императором Александром III, а потом императором Николаем II», – писал он в мемуарах. В августе 1892 года С. Ю. Витте был назначен на ответственный пост министра финансов. В этом качестве Витте был также ответствен за торговлю и промышленность. И в результате утроил производительную мощь России. «И это ставилось мне в укор. Болваны!» – возмущался Витте. Даже в личной жизни С. Ю. Витте принимал все меры, чтобы не оказаться в дураках. Он был дважды женат, и обе жены были прежде замужем. Познакомившись со своей первой женой, Витте стал хлопотать о ее разводе и, женившись, увез ее в Петербург. Он удочерил единственную дочь жены от первого брака, но поставил при этом условие, что, если у них не будет собственных детей, девочка не станет его наследницей.

Витте государь унаследовал от отца вместе с престолом. И молодой император, и умудренный жизнью министр верили в будущее. «Я знаю, что он [Николай II] совсем неопытный, но и неглупый, и он на меня производил впечатление хорошего и весьма воспитанного молодого человека», – писал Витте и добавлял впоследствии: «Я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий император Николай II». Императрица С. Ю. Витте нравилась меньше, хотя он и вынужден был признать, что она красива. Став министром финансов, он, несмотря на оказываемое ему сопротивление, ввел в стране золотую валюту. Это привлекло в Россию целую армию зарубежных купцов и промышленников, соблазняемых освобождением их доходов от налогов, правительственными субсидиями и заказами. Государственная монополия на продажу спиртных напитков, введенная по его инициативе, позволила казне получать миллионные доходы. Цинизм и напористость Витте претили императору, хотя он и ценил ум министра. После заключения Портсмутского мира, который при тех обстоятельствах был равносилен победе России, в знак признания заслуг С. Ю. Витте царь возвел его в графское достоинство.

Опытный, проницательный политик, зарекомендовавший себя еще и миротворцем, Витте был самым подходящим деятелем, который смог бы справиться с распространением в стране революции. Даже вдовствующая императрица писала сыну: «Уверена, единственный человек, который сможет помочь тебе сейчас, – это Витте… Он, конечно, гениален». По просьбе царя Витте составил меморандум, в котором, проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что существуют только два выхода из положения: военная диктатура или вступление на путь конституции. Сам Витте рекомендовал последний вариант, который обошелся бы дешевле и быстрее успокоил бы брожение умов. Такое предложение было поддержано и великим князем Николаем Николаевичем, двоюродным дедом государя, командующим Петербургским военным округом. На предложение стать военным диктатором он, по словам С. Ю. Витте, отреагировал следующим образом: «Тогда великий князь вынимает из кармана револьвер и говорит: „Ты видишь этот револьвер, вот я сейчас пойду к государю и буду умолять его подписать манифест и программу графа Витте; или он подпишет, или я у него же пущу себе пулю в лоб из этого револьвера“. А граф Фредерикс добавил: „Я не вижу иного выхода, как принятие программы Витте“».

Манифестом 17 октября 1905 года из абсолютной автократии Россия превращалась в полуконституционную монархию. В документе провозглашались «свобода совести, слова, собраний и союзов». Предполагалось создание выборного органа, Государственной думы; устанавливалось, «чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы». До конституционной английской монархии было еще далеко: в руках монарха оставалось руководство обороной и внешней политикой государства, он один обладал полномочиями назначать и смещать министров. И все же с обнародованием манифеста России в считаные месяцы удалось пройти тот трудный участок пути, на преодоление которого Европе понадобилось не одно столетие.

Граф Витте оказался в неловком положении. Убедив монарха даровать России конституцию, он рассчитывал на ее эффективность. Он был назначен на пост председателя Совета министров и тотчас добился отставки Победоносцева. Занимавший должность обер-прокурора Святейшего синода в течение тридцати шести лет, тот сдал дела князю Оболенскому, у которого, по его словам, «на неделе семь пятниц».

Но вместо того, чтобы улучшаться, положение постепенно ухудшалось. Правые ненавидели Витте за посрамление принципа самодержавности, либералы ему не доверяли, а левые опасались, что революция, которой они ждали, ускользнет у них из рук. «Ничего не изменилось, борьба продолжается», – заявил Павел Милюков, известный историк и либерал. В недавно основанной газете «Известия» Лев Троцкий писал: «Пролетариат не хочет ни полицейского хулигана Трепова, ни либерального маклера Витте, ни волчьей пасти, ни лисьего хвоста. Он не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции».

Из-за того, что вследствие манифеста полиция лишилась многих своих прав, в различных частях России начались беспорядки. В Прибалтике крестьяне восстали против своих помещиков-немцев, тут и там создавая крохотные деревенские республики. На Украине и в Белоруссии группы правых экстремистов, называвших себя черной сотней, набросились на евреев, которые всегда были козлами отпущения. Начались еврейские погромы в Киеве и Одессе. В Закавказье объектами нападок стали армяне. В Польше и Финляндии высочайший манифест был воспринят как признак слабости царского строя. Создавалось впечатление, что империя разваливается. Возникали массовые демонстрации, участники которых требовали автономии и независимости. В Кронштадте и Севастополе вспыхнули восстания моряков. В декабре Московский совет рабочих и солдатских депутатов вывел на баррикады две тысячи рабочих и студентов. Провозгласив Временное правительство, они десять дней отбивались от правительственных войск. Восстание было подавлено переброшенным из Петербурга лейб-гвардии Семеновским полком, солдаты которого расчистили улицы Москвы пушками и штыками. В этот период в Россию вернулся Ленин. Вскоре полиция напала на его след, и ему пришлось то и дело менять место убежища. И все же он злорадствовал: «Идти вперед и стрелять, – восклицал он. – Зовите австрийские и германские войска против русских крестьян и рабочих. Мы за разрастание борьбы, мы за мировую революцию».

Между тем император с нетерпением ждал, когда же эксперимент с конституцией принесет плоды. Дела у Витте не ладились, и царя это огорчало. Из писем его к вдовствующей императрице видно, как росло его разочарование.

27 октября: «Странно, что такой умный человек [Витте] ошибся в своих расчетах на скорое успокоение».

10 ноября: «Все боятся действовать смело, мне приходится всегда заставлять их и самого Витте быть решительнее. Никто у нас не привык брать на себя, и все ждут приказаний, которые затем не любят исполнять».

1 декабря: «Витте готов приказать арестовать главных руководителей мятежа. Я ему давно говорил про это, но он все надеялся обойтись без крутых мер».

12 января 1906 года: «Витте, после московских событий, резко изменился: теперь он хочет всех вешать и расстреливать. Я никогда не видел такого хамелеона… Благодаря этому… почти никто ему не верит».

Чувствуя, как из-под ног у него уходит почва, Витте попытался завоевать доверие царя тем, что из им же составленного манифеста цинично выбросил наиболее важные пункты. Не дожидаясь выборов в Думу, Витте самолично составил ряд основных законов, согласно которым императору всероссийскому принадлежала верховная самодержавная власть. Чтобы сделать правительство независимым в финансовом отношении от ассигнований со стороны Думы, граф Витте, используя огромное личное влияние за рубежом, получил у французского правительства заем на сумму свыше двух миллиардов франков.

Хотя именно с его помощью был создан русский парламент, в делах его граф не участвовал. Перед началом заседаний Государственной думы царь пригласил Витте к себе и предложил подать прошение об отставке. Тот сделал вид, будто обрадован таким оборотом дела, и одному из своих коллег заявил: «Перед вами счастливейший из смертных. Государь не мог мне оказать большей милости, как увольнением меня от каторги, в которой я просто изнывал. Я уезжаю немедленно за границу лечиться, ни о чем больше не хочу слышать и представляю, что будет разыгрываться здесь. Ведь вся Россия – сплошной сумасшедший дом, и вся пресловутая передовая интеллигенция не лучше всех». Разумеется, то была чепуха. До конца жизни Витте хотелось вернуться на службу. Но надежды его не сбылись. «Нет, никогда, пока я жив, не поручу я этому человеку самого маленького дела. Довольно прошлогоднего опыта, о котором я вспоминаю как о кошмаре», – писал 19 октября 1906 года родительнице государь. Впоследствии Витте вернулся в Россию, и император пожаловал ему двести тысяч рублей. Но за девять лет, которые Витте еще прожил на свете, он лишь дважды встречался с царем, да и то эти встречи продолжались не более двадцати минут.

За месяцы войны с Японией и революции 1905 года государь и императрица лишь однажды испытали ничем не омраченную радость. 30 июля 1904 года царь записал в дневнике: «Незабвенный великий для нас день, в который так явно посетила нас милость Божья. В 1¼ дня у Аликс родился сын, которого при молитве нарекли Алексеем».

Долгожданный наследник родился внезапно. Был жаркий день. В полдень царь и царица, находившиеся в это время в Петергофе, сели обедать. Едва успев закончить первое, императрица почувствовала недомогание и ушла к себе в комнату. Спустя меньше часа на свет появился мальчик. Весил он восемь фунтов. В честь рождения наследника российского престола в Петергофе ударили пушки. Вторя им, загрохотали орудия Кронштадта, следом за ними – батареи Петропавловской крепости. На этот раз было произведено триста залпов. Во всех уголках России палили из пушек, звонили в колокола, развешивали флаги. Цесаревич Алексей Николаевич, названный так в честь царя Алексея Михайловича, любимого Николаем II государя российского, явился первым с XVII века наследником престола, родившимся у царствующего императора.

Его Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич Великий Князь Алексей Николаевич был пухлым, миловидным ребенком с соломенными кудрями и ясными голубыми глазками. Как только им это позволили, в детскую на цыпочках вошли девятилетняя Ольга, семилетняя Татьяна, пятилетняя Мария и трехлетняя Анастасия и принялись разглядывать своего маленького братца.

Крестили августейшего младенца в петергофском соборе Петра и Павла. Алексей Николаевич лежал на расшитой золотом подушке, которую держала в руках княгиня Мария Голицына, гофмейстерина императрицы, которая по традиции опускала царских детей в купель при крещении. Вследствие ее преклонного возраста княгиня появлялась на церемонии с особой оснасткой: через плечо у нее для надежности была надета широкая парчовая перевязь, прикрепленная к подушке. Чтобы не поскользнуться, Голицына была в туфлях на каучуковой подошве.

Цесаревича крестили в присутствии многочисленной родни, в том числе и 87-летнего прадеда, датского короля Христиана IX. Не было лишь самого государя и императрицы: по обычаю, родителям не разрешается присутствовать при таинстве Крещения. Крестил младенца престарелый отец Янышев, который многие годы был законоучителем царских детей. Он нарек младенца Алексеем по имени царя Алексея Михайловича, второго государя из Дома Романовых, правившего в XVII веке, и погрузил его в купель. Цесаревич сердито заплакал. По завершении таинства царь ринулся в храм. Все это время он стоял поблизости, боясь, как бы престарелая княгиня и пожилой священник не уронили мальчика в купель. В тот день царственная чета принимала целую вереницу посетителей. Лежавшая на кушетке государыня то и дело улыбалась стоявшему рядом с ней императору.

Шесть недель спустя, 8 сентября, совсем под иным впечатлением, Николай II записал: «Аликс и я были очень обеспокоены кровотечением у маленького Алексея, которое продолжалось с перерывами до вечера из пуповины! Пришлось выписать Коровина и хирурга Федорова; около 7 час. они наложили повязку. Маленький был удивительно спокоен и весел! Как тяжело переживать такие минуты беспокойства».

На следующий день царь отметил: «Утром опять на повязке была кровь; с 12 час. до вечера ничего не было. Маленький спокойно провел день, почти не плакал и успокаивал нас своим здоровым видом!»

На третий день кровотечение прекратилось. Однако зародившаяся в душе у царя и царицы тревога продолжала усиливаться. Шли месяцы, Алексей научился стоять в кроватке, потом ползать и пытался говорить. Когда ребенок спотыкался и падал, на ручках и ножках у него появлялись маленькие шишки и ссадины. За несколько часов они увеличивались в размерах, превращаясь в синеватые опухоли. Кровь под кожным покровом не свертывалась. Страшная догадка родителей подтвердилась. Ребенок был поражен гемофилией.

Этот чудовищный факт, не известный посторонним, давил тяжким грузом на сердце царя уже тогда, когда тот узнал о Кровавом воскресенье и разгроме эскадры в Цусимском бою, и когда подписывал манифест 17 октября. Груз этот давил на Николая до конца его жизни. Именно в этот период лица, часто встречавшиеся с государем, еще не подозревая причины, начали замечать в его характере все более усиливающийся фатализм, покорность судьбе. Императора всегда угнетало то обстоятельство, что он родился в день Иова Многострадального. Чем дальше, тем больше в государе проявлялись черты обреченности. В беседе со Столыпиным он заявил: «Поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более чем предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность: я обречен на страшные испытания; но я не получу моей награды здесь, на земле…»

По иронии судьбы рождение желанного сына, как выяснилось, нанесло смертельный удар царю. Уже в те минуты, когда гремели орудия и взвивались флаги, приветствуя рождение цесаревича, возникла завязка страшной драмы. Вдобавок к проигранным сражениям и потопленным кораблям, революционным заговорам, стачкам и забастовкам появилось еще одно обстоятельство – поначалу незаметная болезнь маленького мальчика, приведшая к крушению императорской России. Трагедия семьи, недуг, неизвестный посторонним, окруженный завесой тайны и подтачивавший царственную семью изнутри, изменит историю России и всего мира.

Часть вторая

Глава десятая

Царское Село

Обитатели дворца в Царском Селе тщательно скрывали недуг наследника. «Царское Село было особым миром, – писал Глеб Боткин, сын лейб-медика, – волшебной страной, куда могли проникнуть лишь избранные. Оно стало воплощенной легендой. Для преданных монархистов это был земной рай, обиталище полубогов. Для революционеров – гнездо „кровожадных тиранов“, замышляющих свои „жуткие заговоры против ни в чем не повинного народа“».

Царское Село представляло собой символ российского самодержавия. В двадцати с небольшим верстах к югу от столицы стараниями русских царей и императриц в течение нескольких веков создавался этот обособленный мирок – ненастоящий, сказочный, напоминающий искусно изготовленную механическую игрушку. Вдоль высокой металлической ограды, окружающей императорский парк, днем и ночью разъезжали бородатые лейб-казаки в красных черкесках, черных папахах, высоких сапогах, с шашками на боку. На фоне бархатной зелени лужаек парка площадью восемьсот акров выделялись памятники архитектуры, обелиски и триумфальные арки. Рукотворное озеро, по которому можно было плавать на небольших парусных судах, осушалось и снова наполнялось водой, словно ванна. В одном конце парка возвышалась выкрашенная в розовый цвет турецкая баня; неподалеку искусственный холм увенчивала сверкающая позолотой алая китайская беседка. Среди куп вековых деревьев, толстые ветви которых были стянуты стальными канатами и железными полосами, пролегали извилистые аллеи. По саду, усеянному экзотическими растениями, шла дорожка, по которой катались на пони. Тут и там темнели разросшиеся кусты сирени, посаженные царственными хозяйками. Со временем кусты превратились в густые заросли. После теплых весенних ливней воздух наполнялся их благовонным ароматом.

Своим возникновением Царское Село обязано Екатерине I, чувственной супруге Петра I, которой захотелось иметь загородный дворец, куда можно было бы удалиться от каменных громад города, воздвигаемого мужем на болотистых берегах Невы. Дочь Петра I, Елизавета, унаследовала размах родителя. Затратив на строительство Зимнего дворца десять миллионов рублей, она обратила свои взоры к Царскому Селу. Не желая впредь трястись в карете, императрица приказала прокопать канал. Елизавета Петровна так и не успела довести дело до конца, но выкопанные участки канала пригодились царскоселам, превратившим их в купальни.

Оба царскосельских дворца, расположенных на расстоянии полукилометра друг от друга, были построены во время царствования Елизаветы Петровны и Екатерины II. В 1752 году Елизавета Петровна повелела знаменитому архитектору Растрелли воздвигнуть в Царском Селе такой дворец, который затмил бы своим блеском Версальский. Растрелли построил величественное, в стиле барокко здание, выкрашенное в белый и голубой цвета, в котором насчитывалось свыше двухсот комнат, ныне известное нам как Екатерининский дворец. Дворец этот так понравился императрице, что она возвела архитектора в графское достоинство. Искренне восхищаясь сооружением и льстя императрице, французский посол заметил, что такому шедевру недостает лишь стеклянного футляра. В 1792 году императрица Екатерина II поручила другому итальянскому архитектору, Кваренги, построить для ее любимого внука, будущего императора Александра I, еще один дворец, поменьше. В отличие от вычурного Екатерининского дворца спроектированный Кваренги Александровский дворец был скромен. Именно сюда и привез весной 1895 года свою молодую жену Николай II. Здесь они прожили двадцать два года.

Когда речь идет о дворце, то понятие «скромный» становится относительным. В Александровском дворце насчитывалось свыше ста комнат. Из огромных окон царь и императрица видели террасы, павильоны, статуи, сады и нарядные кареты, запряженные великолепными лошадьми. Просторные залы со сверкающим паркетным полом чередовались с кабинетами и покоями, отделанными мрамором, красным деревом, сверкающими позолотой и хрусталем, задрапированными бархатом и шелком. Под свисающими с потолка огромными люстрами расстилались роскошные ковры, покрывавшие натертые до блеска полы. Окна, через которые заглядывали хмурые сумерки, в зимнее время закрывали голубовато-серебристые гардины. Прохладные залы обогревались огромными изразцовыми печами, и запах древесной смолы смешивался с ароматом благовоний. В любое время года Александра Федоровна украшала дворец цветами. С наступлением холодов цветы доставлялись в Царское Село поездом из Крыма. Каждой комнате свойствен был свой букет запахов. В высоких китайских вазах стояли лилии, источавшие тонкий аромат; в серебряных чашах – нежные фиалки и ландыши, в драгоценных лаковых горшочках – душистые гиацинты.

Чтобы беречь этот рай земной, содержать в порядке газоны и срезать цветы, чистить лошадей, полировать автомобили, натирать полы, стелить постели, протирать хрусталь, прислуживать на банкетах, купать и одевать царских детей, нужны были сотни рук. Помимо собственного Его Величества конвоя из казаков царскую семью охранял сводно-гвардейский полк. Его составляли пять тысяч солдат, тщательно отобранных из всех полков лейб-гвардии. Они обеспечивали охрану ворот и патрулирование в парке. В вестибюлях, коридорах, на лестницах, в кухнях и даже погребах дворца постоянно находились на посту три десятка часовых. Помимо них во дворце дежурили переодетые в штатское полицейские, которые наблюдали за прислугой, торговцами, рабочими и заносили в особую тетрадь имена всех, кто приходил во дворец и покидал его. В пасмурную погоду, выглянув из окна, царь видел рослого солдата в шинели, фуражке и сапогах, шагавшего взад и вперед. Неподалеку обычно скучал полицейский агент в калошах и с зонтиком в руках.

По сверкающему паркету залов, проходя через задрапированные шелком покои, двигались камер-лакеи в великолепных ливреях. В своих лакированных башмаках неслышно ступали конюхи в алых плащах, украшенных императорскими орлами, и шляпах с алыми, желтыми и черными страусовыми перьями. «Вверх по лестнице, покрытой ковровой дорожкой, взбежали камер-лакеи в своих белоснежных чулках, – вспоминал один посетитель, попавший в царский дворец. – Мы проходили через гостиные, вестибюли, банкетные залы, ступая то по ковру, то по натертому до блеска паркету, то снова по ковру… У каждой двери стояло по два ливрейных лакея в самых разнообразных костюмах, в зависимости от того, возле какой комнаты они находились. Одни были в обычных черных фраках, другие в польских костюмах, третьи в красных башмаках, белых чулках и гетрах. Около дверей одной из комнат стояли два живописных лакея… в алых чалмах, скрепленных блестящими пряжками».

Со времен Екатерины II в жизни дворца ничего не изменилось ни во внешней ее стороне, ни в ритме. Установленный еще в прошлом веке, придворный этикет оставался незыблемым, как гранитная глыба. После встреч с царем или императрицей, уходя, придворные пятились. Никто не смел перечить члену императорской семьи. К представителям царской фамилии нельзя было обращаться первым. Находясь в присутствии государя или государыни, друзья не здоровались, словно бы не замечая друг друга, если этого первой не делала августейшая особа.

Нередко казалось, что придворный протокол существует сам по себе, по инерции, безо всякого вмешательства людей. Однажды лейб-медик Е. Боткин был удивлен, получив Анненскую ленту. Согласно протоколу он испросил у царя аудиенции, чтобы выразить тому свою признательность. Встречаясь ежедневно с Боткиным во дворце, государь поразился просьбе. «Что-нибудь случилось, если вы желаете встретиться со мной официально?» – спросил он. «Нет, Ваше Величество, – ответил врач. – Я лишь хотел выразить вам свою благодарность за награду», – указал он на звезду, приколотую к груди. «Поздравляю, – улыбнулся царь. – А я и не знал, что наградил вас».

С личностью императора была связана жизнь всего царскосельского общества. Царское Село представляло собой нарядный провинциальный городок, обитателей которого интересовало лишь одно: жизнь двора и придворные сплетни. Все, что происходило в аристократических особняках, выстроившихся вдоль широкого, обсаженного деревьями бульвара, который вел от вокзала к императорскому парку, было связано с тем, что происходило в царской семье. Стоило царю или государыне кому-то кивнуть, улыбнуться или сказать слово – и разговоров хватало на целую неделю. А какие разгорались страсти, когда дело касалось должностей, наград, приглашений на чашку чая! Визиты во дворец ценились на вес золота. Что могло быть приятней, чем услышать баритон дворцового скорохода: «Вам телефонируют из покоев Ее Императорского Величества!»

Дирижером придворной жизни, церемониймейстером всех событий, происходивших при дворе, раздававшим ордена и ленты, арбитром всех споров был престарелый граф Владимир Борисович Фредерикс, потомок шведского дворянского рода. В 1897 году, в возрасте шестидесяти лет, Фредерикс стал министром императорского двора. Должность эту он занимал вплоть до событий 1917 года, когда она была упразднена. Николай Александрович и Александра Федоровна души не чаяли в «our old man»[31], как они называли Фредерикса. Тот, в свою очередь, относился к государю и императрице как к родным детям и в узком кругу называл их «mes enfants»[32].

«Граф Фредерикс, – писал Морис Палеолог, французский посол, – вполне олицетворяет жизнь двора. Из всех подданных царя на него сыплется больше всего почестей и титулов. Он – министр императорского двора и уделов, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного совета, канцлер императорских орденов, главноуправляющий кабинетом Его Величества. Все его долгое существование протекло во дворцах и придворных церемониях, в шествиях и в парадах, под шитьем и галунами… Он посвящен во все тайны императорской фамилии. Он раздает от имени императора все милости и все дары, все выговоры и все кары. Великие князья и великие княгини осыпают его знаками внимания, так как это он управляет их делами, он заглушает их скандалы, он платит их долги. Несмотря на всю трудность его обязанностей, нельзя указать ни одного его врага, столько у него вежливости и такта. К тому же он был одним из самых красивых людей своего поколения, одним из самых изящных кавалеров, и его успехи у женщин неисчислимы. Он сохранил свою стройную фигуру, свои очаровательные манеры… Он совершенный образец своего звания, высший блюститель обрядов и чинопочитания, приличий и традиций, учтивости и светскости».

Но возраст давал себя знать. Фредерикс выдыхался, силы оставляли его. Засыпал во время заседаний. Стал забывчив. Во время войны во дворец прибыл князь Барятинский, чтобы вручить государю орден Святого Георгия. «Фредерикс направился к царю объявить о приходе князя, – вспоминал Г. Боткин, – но, пока брел из комнаты в комнату, забыл, зачем идет, и ушел прочь. Государь ждал князя в одной комнате, князь государя – в соседней. Оба были удивлены и раздосадованы такой медлительностью». В другом случае Фредерикс подошел к государю и, приняв его за своего зятя, Воейкова, спросил: «А ты будешь сегодня на высочайшем завтраке?» Когда император недоуменно посмотрел на министра, тот объяснил, что принял его за кого-то другого.

Вторым любимцем Николая II среди придворных был князь В. М. Орлов, начальник военно-походной канцелярии Его Величества. Высокообразованный, с саркастическим складом ума, потомок одного из фаворитов Екатерины II, князь был всем известен как «толстяк Орлов». Он был настолько тучен, что, садясь, не видел собственных коленей. В прежние времена он был конногвардеец, но в пожилом возрасте не мог уже забраться на лошадь. Во время парадов, когда государь и его свита ехали верхом, Орлов шел рядом с ними пешком.

Естественно, эти придворные были ярыми монархистами «plus royaliste que le roi»[33]. Россия, какой ее хотелось бы видеть таким людям, как Орлов, была страной робких, глубоко набожных мужиков, всей душой преданных царю. Врагами же России были те, кто подрывал самодержавие, – политиканы и революционеры. Такие речи нашептывались императору, несмотря на военные поражения, восстания, взлеты и падения министров и членов Думы. По словам Г. Боткина, волшебный, сонный мир Царского Села, убаюканный песнями усатых сирен, которые напевали «Боже, Царя храни», добросовестно посещали церковь, время от времени со скромным видом спрашивая, когда наградят их очередным орденом, представят к следующему чину или увеличат жалованье, в конце концов оказался на краю бездны».

«Дворец был построен покоем, – писала Т. Боткина, дочь лейб-медика, разделившего судьбу царской семьи. – Фасадом своим, центром которого являлось полукруглое окно кабинета Его Величества, он выходил на газонную часть парка. Флигеля выходили на большой двор, с чугунными воротами на улицу. В левом флигеле и нижнем этаже центра находились парадные комнаты; в правом флигеле помещалась часть свиты и коронованные гости; в верхнем этаже центра была спальня Их Величеств и комнаты Их Высочеств… Жили они очень тесно. Алексей Николаевич имел две комнаты: спальную и классную. Великие княжны имели две спальные, в которых они жили по двое». Возник особый мир, где царская семья вела уединенную, мирную жизнь.

После бракосочетания Александра Федоровна велела заново отделать комнаты в их флигеле. Для портьер, ковров, обивки мебели, подушек использовались яркие ткани, выписанные из Англии. Любимым цветом императрицы был mauve – сиреневый. Из комнат на втором этаже, предназначенных для детей, была вынесена громоздкая мебель. Ее заменили простые кровати и комоды светлого дерева. Комнаты были задрапированы английским кретоном ярких, веселых тонов. Благодаря стараниям царицы правое крыло дворца стало походить на уютную английскую виллу.

Границу, отделявшую этот интимный мир от остальных дворцовых помещений, охраняли четыре кричаще одетых экзотических телохранителя. У дверей рабочего кабинета царя или будуара, где отдыхала императрица, стояли огромного роста негры в алых шароварах, шитых золотом куртках, туфлях с остроконечными, загнутыми вверх носками. Подруга Александры Федоровны, Анна Вырубова, вспоминала: «За ее стулом стоял арап Джимми в белой чалме и шитом платье. Арап этот был одним из абиссинцев, которые дежурили у покоев Их Величеств… Абиссинцы эти были остатком придворного штата двора времен Екатерины Великой». В действительности же это был американский негр по имени Джим Геркулес. Некогда нанятый Александром III, Джим продолжал свою службу, движимый лишь личной преданностью царской семье. В отпуск Джим ездил в Америку, откуда привозил детям гостинцы – банки повидла из гуайавы.

За тяжелыми дверями, охраняемыми этим фантастическим квартетом, жила своей размеренной жизнью императорская семья. Зимой Царское Село покрывала снежная пелена, солнце вставало лишь в девять часов. Император же к семи был уже на ногах. Одевшись при свете лампы, он завтракал вместе с дочерьми и отправлялся в кабинет работать. Александра Федоровна редко выходила из своего будуара раньше полудня. Утром, полулежа в кровати или на кушетке, она читала или сочиняла длинные сентиментальные письма подругам. В отличие от Николая Александровича, императрица писала свои послания на нескольких страницах, из всех знаков препинания используя лишь многоточия, тире и восклицательные знаки. У ног ее лежал небольшой мохнатый шотландский терьер Эйра. Многие находили, что у собаки подлый нрав: нередко, выскочив из-под стола, Эйра хватала посетителя за пятки. Царица же души в ней не чаяла и носила ее с собой повсюду, даже в столовую.

Не в пример многим царственным супругам, государь и императрица спали вместе; спальня была просторной, с большими окнами, выходившими в парк. Большая двуспальная кровать светлого дерева стояла в простенке между двумя окнами. На полу был мохнатый ковер сиреневого цвета, на нем – стулья и кушетки, обитые цветастой тканью. Справа от кровати – дверь в небольшую молельню государыни. В помещении этом, освещенном тусклым пламенем лампад, висела икона, на столике лежала Библия. Другая дверь вела в ванную комнату императрицы, где в нише хранились разные старинные предметы. Воспитанная в викторианском духе, Александра Федоровна требовала, чтобы ванна и туалет днем драпировались.

Самым знаменитым помещением во дворце – а одно время и во всей России – была Сиреневая гостиная. И портьеры, и ковер, и подушки – все было сиреневого цвета. Даже мебель была сиреневая с белым. «Комната эта была полна цветов, кустов цветущей сирени или розанов, и в вазочках стояли цветы», – вспоминала Вырубова. На столах и полках лежали книги, газеты, фарфоровые и эмалевые безделушки[34]. Предметы, собранные в этой комнате, напоминали императрице родных, настраивали на религиозный лад. Стены были увешаны иконами. Над кушеткой висела огромная, освещенная по вечерам электрической лампой картина «Сон Пресвятой Богородицы». На другой стене – портрет принцессы Алисы, матери государыни. На почетном месте на столике находилась большая фотография королевы Виктории. Единственным портретом в будуаре, изображавшим не святого и не родственника царицы, был портрет королевы Марии-Антуанетты.

В этой уютной комнате, среди дорогих ее сердцу предметов, Александра Федоровна отдыхала душой. Здесь по утрам она беседовала с дочерьми, помогала им выбрать себе платье и решить, чем сегодня заняться. Сюда спешил к супруге царь, чтобы выпить чашку чая, прочесть газеты, поговорить о детях и государственных делах. Разговаривали они по-английски, хотя с детьми Николай II говорил по-русски. Для Александры Федоровны муж был Ники. А. А. Вырубова вспоминала: «Высокая, с золотистыми густыми волосами, доходившими до колен, она, как девочка, постоянно краснела от застенчивости; глаза ее, огромные и глубокие, оживлялись при разговоре и смеялись. Дома ей дали прозвище Sunny (Солнышко) – имя, которым всегда называл ее государь». Иногда в комнатах царского флигеля слышался мелодичный звук, похожий на птичью трель. Этим сигналом Николай звал к себе жену. В первые годы их брака, заслышав этот зов, Александра Федоровна покрывалась румянцем и, бросив все дела, спешила к своему супругу. Когда подросли дети, таким же манером царь подзывал к себе и их; этот похожий на птичий свист звук нередко раздавался в Александровском парке.

Рядом с Сиреневой гостиной располагался гардероб, где в шкафах висели платья царицы, на полках лежали шляпы и украшения. У императрицы было шесть девушек-камеристок, в обязанности которых входило одевать и раздевать царицу. Правда, она их не слишком утруждала. Однако никто не видел Александру Федоровну раздетой или принимающей ванну. Мылась императрица без посторонней помощи, а когда требовалось привести в порядок волосы, появлялась она в кимоно. Расчесывала и укладывала золотисто-медные волосы матери чаще всего великая княжна Татьяна Николаевна. Когда туалет царицы был почти закончен, она посылала за камеристками, которые застегивали ей пуговицы и надевали украшения. «Сегодня только рубины, – говорила императрица, или же: – К этому платью жемчуг и сапфиры». Всем другим драгоценностям царица предпочитала жемчужные ожерелья и обычно надевала несколько ниток жемчуга, свисавших до пояса.

Днем Александра Федоровна носила свободного покроя платья, отделанные у ворота и талии кружевами. Распространенные в эпоху короля Эдуарда VII узкие юбки находила очень неудобными. «Неужели вам действительно нравится эта юбка?» – спросила императрица свою фрейлину Юлию (Лили) Ден, муж которой служил офицером на царской яхте «Штандарт». «Видите ли, Ваше Величество, c’est la mode[35]», – ответила дама. «Такая юбка ни на что не пригодна, – возразила государыня. – А ну, Лили, докажите мне, что она удобна. Бегите, Лили, бегите, посмотрю, как это у вас получится».

Платья для императрицы шила законодательница дамских мод в Петербурге, некая мадам Бриссак. Эта портниха сколотила целое состояние и приобрела в столице особняк. Все ее клиентки, в том числе сама царица, жаловались на цены, которые та заламывала. Мадам Бриссак доверительно сообщала государыне: «Прошу вас, не говорите этого никому, Ваше Величество, но я всегда делаю вам скидку». Впоследствии Александра Федоровна узнала, что, когда ее золовка, великая княгиня Ольга Александровна, пожаловалась на дороговизну, француженка шепнула ей на ухо: «Прошу вас, не говорите этого никому в Царском Селе, Ваше Императорское Высочество, но я всегда делаю вам скидку».

По вечерам императрица облачалась в белые или кремовые шелковые платья с серебряным шитьем и вышивкой гладью, украшала волосы бриллиантами и надевала жемчужное ожерелье. Шелкового белья она не любила, предпочитая белье и украшенные вышивкой ночные сорочки из тонкого полотна. Туфли выбирала на низком каблуке, с острым носком, обычно из золотистой или белой замши. Выходя из дому, всегда брала с собой зонт от солнца, даже если надевала шляпу с широкими полями.

Вспоминая день, когда ее представили императрице в Царском Селе, – это случилось в 1907 году, – Лили Ден так описывает врезавшуюся ей в память встречу: «Среди густой зелени показалась высокая, стройная женщина… Государыня была в белом, в шляпке, драпированной белой вуалеткой. Нежное белое лицо… рыжевато-золотистые волосы, синие глаза, гибкая фигура. Помню, что жемчуга в ожерелье были великолепны. Всякий раз, как императрица поворачивала голову, в бриллиантах ее серег вспыхивали огни… Я обратила внимание на то, что по-русски она говорит с заметным английским акцентом».

Зима для царских детей была порой нескончаемых уроков, которые начинались в девять утра. Учителя преподавали им арифметику, географию, историю, русский, французский и английский языки. Перед началом занятий их осматривал лейб-медик доктор Евгений Сергеевич Боткин, проверяя, не воспалено ли у них горло и нет ли сыпи. Помимо Боткина, за здоровьем детей следил приезжавший из Петербурга доктор Острогорский. Позднее появился молодой доктор Деревенко, специально приставленный к больному гемофилией цесаревичу. Но больше всех дети любили доктора Боткина. Это был высокий, видный господин в темно-синем сюртуке с золотой цепочкой от часов на животе. От него всегда пахло крепкими парижскими духами. Когда юные великие княжны были свободны, они любили ходить из комнаты в комнату, отыскивая доктора по запаху.

В одиннадцать утра царь и его дети оставляли занятия и отправлялись на часовую прогулку. Иногда, захватив ружье, царь стрелял в парке в ворон. У него было одиннадцать великолепных английских колли, которых он любил брать с собой на прогулку, и те прыгали и резвились вокруг хозяина. Зимой вместе с детьми и их учителями Николай Александрович сооружал ледяные горы из больших снежных комьев, облитых водой, с которых можно было спускаться на санках.

Обед представлял собой целое событие. Императрица за трапезой обычно не появлялась, и царь усаживался за стол с дочерьми и свитой. По русскому обычаю перед трапезой священник читал молитву и благословлял пищу. Обычно это делал отец Васильев, законоучитель царских детей. Священник был крестьянского происхождения и не имел высшего теологического образования. Не обладая обширными теоретическими познаниями, отец Васильев был искренне и глубоко религиозен. Слыша, как своим надтреснутым голосом громогласно произносит слова молитвы священник, императрица думала, что он является воплощением православного русского народа. Как духовник, отец Васильев умел утешить. В каком бы грехе ему ни каялись, он улыбался доброй улыбкой и говорил: «Не терзайся. Диавол не творит ничего подобного. Не курит, не пьет, не гуляет, а все же он диавол». Среди придворных, сидевших в шитых золотом мундирах, отец Васильев заметно выделялся. В длинной черной рясе с широкими рукавами, с черной бородой до пояса и большим серебряным наперсным крестом, он походил на большого ворона.

Иногда в столовой появлялся еще один любопытный персонаж. То был француз Кюба, дворцовый шеф-повар. В Царском Селе его тонкое искусство некому было оценить. Излюбленным лакомством царя был поросенок с хреном, орошаемый рюмкой портвейна. Икра однажды вызвала у государя сильную изжогу, и с тех пор он избегал этого изысканного лакомства. Как правило, он предпочитал простую крестьянскую пищу – щи, борщ, кашу, вареную рыбу и фрукты. Александра Федоровна аппетитом не отличалась и ела как цыпленок, и все же Кюба, величайший кулинар своего времени, надеялся, что среди царских гостей когда-нибудь окажется подлинный ценитель французской кухни. Иногда, приготовив особенно изысканное блюдо, повар в своем ослепительно белом фартуке и колпаке останавливался в дверях столовой в ожидании похвалы от хозяина и гостей.

Пополудни, когда дети еще занимались, императрица часто отправлялась покататься. Распоряжение «приготовить к двум часам карету Ее Величества» служило сигналом, после которого в конюшне начиналась бурная деятельность. Выкатывалась открытая английская коляска, сверкающая лаком, запрягались лошади, на запятках «кареты государя и императрицы стояли гайдуки в высоких шапках и синих кафтанах; за великими княжнами и наследником скакали конвойцы. Появлялся толстый кучер в медалях, которого несколько конюхов начинали подсаживать, запахивать на нем кафтан и подавать вожжи. Усевшись, кучер неизменно крестился, конвойный офицер вставал на подножку, и пара медленно ехала с нашего двора под арку, а оттуда в ворота Александровского парка», – вспоминает Т. Боткина.

После приказа подать коляску начинали суетиться не только конюхи, но и полицейские. «Если государыня заказывала экипаж к известному часу, камердинер передавал это по телефону на конюшню, о чем сейчас же докладывалось дворцовому коменданту, который отдавал приказание быть начеку всей полиции… Стоило государыне остановиться где или поговорить со знакомыми, чтобы этих несчастных сразу обступала… полиция, спрашивая фамилию и повод их разговора с государыней», – писала в мемуарах А. Вырубова.

Государь редко сопровождал супругу во время таких прогулок. Он предпочитал вылазки верхом в обществе графа Фредерикса или же генерала Александра Орлова, командовавшего Уланским Ее Императорского Величества полком. Направлялись они обычно в сторону Красного Села, мимо окрестных деревень. Нередко во время поездок император останавливался поговорить с крестьянами. Расспрашивал их о жизни, деревенских проблемах, видах на урожай. Рассчитывая встретить государя, приходили и крестьяне из других местностей, чтобы передать ему прошение или обратиться с какой-то проблемой. Почти всегда просьбы эти удовлетворялись[36].

Чай подавали ровно в пять часов. Процедура была всегда одинаковой. Из года в год на покрытые белыми скатертями столы ставились все те же стаканы в серебряных подстаканниках, те же тарелки с горячими булками, то же английское печенье. Ни пирожных, ни иных лакомств не было. Своей фрейлине и подруге Анне Александровне Вырубовой государыня жаловалась: «У всех бывает вкуснее чай, чем у нас, и более разнообразия». «При высочайшем дворе если что заводилось, то так и оставалось с Екатерины Великой до нашего времени, – писала Вырубова. – Залы с натертым паркетом и золотой мебелью душились теми же духами, лакеи и скороходы, одетые в шитые золотом кафтаны и головные уборы с перьями, переносили воображение в прежние века, как и арапы в белых чалмах и красных рейтузах. Садясь за чайный стол, государь брал кусочек калача с маслом и медленно выпивал стакан чая с молоком… Затем, закурив папиросу, читал агентские телеграммы и газеты, а императрица работала. Пока дети были маленькие, они в белых платьицах и цветных кушаках играли на ковре с игрушками, которые сохранялись в высокой корзине в кабинете государыни; позже они приходили с работами. Императрица не позволяла им сидеть сложа руки…»

После чая император возвращался к себе в кабинет. До восьми вечера он принимал посетителей. Те, у кого было какое-то дело, приезжали поездом из Петербурга, когда над Царским Селом опускались сумерки. В ожидании, пока царь освободится, гости могли посидеть в приемной, листая книги и журналы.

М. Палеолог так описывал встречу с царем: «Аудиенция носит совершенно частный характер, но тем не менее я должен быть в полной парадной форме, как это подобает, когда являешься к царю, самодержцу всея Руси. Меня сопровождает церемониймейстер Евреинов, также весь расшитый золотом. Мою свиту составляют только Евреинов, камер-фурьер в обыкновенной форме и скороход в живописном костюме времен императрицы Елизаветы, в шапочке, украшенной красными, черными и желтыми перьями. Меня ведут через парадные гостиные, через личную гостиную императрицы, дальше – по длинному коридору, на который выходят личные покои государя и императрицы. В нем я встречаюсь с лакеем в очень простой ливрее, несущим чайный поднос. Далее открывается маленькая внутренняя лестница, ведущая в комнаты августейших детей; по ней убегает в верхний этаж камеристка. В конце коридора находится последняя гостиная, комната дежурного флигель-адъютанта… Я ожидаю здесь около минуты. Арап в пестрой одежде, несущий дежурство у дверей кабинета Его Величества, почти тотчас открывает дверь.

Император встречает меня со свойственной ему приветливостью, радушно и немного застенчиво. Комната, где происходит прием, очень небольших размеров, в одно окно. Меблировка покойная и скромная, кресла темной кожи, диван, покрытый персидским ковром, письменный стол с ящичками, выровненными с тщательной аккуратностью, другой стол, заваленный картами, книжный шкаф, на котором портреты, бюсты, семейные памятки».

С 6 до 8 часов государь принимал министров. Он обычно встречал посетителей в неофициальной обстановке. Встав из-за письменного стола, жестом приглашал гостя занять кресло, спрашивал, не желает ли тот курить, и сам закуривал папиросу. Слушал очень внимательно и, хотя схватывал суть дела раньше, чем успевал изложить его посетитель, никогда того не перебивал.

Ровно в восемь официальный прием заканчивался, и император шел обедать с семьей. Чтобы показать, что аудиенция окончена, царь вставал и подходил к окну. Посетителей заранее предупреждали, чтобы у них не оставалось на этот счет сомнений, как бы ни был с ними любезен государь. «Боюсь, я утомил вас», – вежливо произносил царь, заканчивая беседу.

«Гости были редко. В 9 часов в открытом платье и бриллиантах, которые государыня всегда надевала к обеду, она поднималась наверх помолиться с наследником. Государь занимался до 11 часов».

Часто император приходил после ужина в гостиную и читал вслух, в то время как жена и дочери занимались рукоделием. «Одно из самых светлых воспоминаний, – признавалась впоследствии Вырубова, – это уютные вечера, когда государь бывал менее занят и приходил читать вслух Толстого, Тургенева, Чехова и т. д. Любимым его автором был Гоголь. Государь читал необычайно хорошо, внятно, не торопясь, и это очень любил». Иногда, желая угодить дамам, читал им какой-нибудь английский роман. Николай Александрович одинаково хорошо читал по-русски, по-английски и по-французски, неплохо знал немецкий и датский. Книгами царя снабжал его личный библиотекарь, в обязанности которого входило приобретать каждый месяц десятка два лучших книжных новинок, появившихся в мире. Книги Николай Александрович складывал в известном порядке и не любил, если этот порядок нарушался.

Иногда вместо чтения семейство разглядывало фотографии. Вырубова вспоминала: «Их Величество лично клеили свои альбомы, употребляя особый белый клей, выписанный из Англии. Государь любил, чтобы в альбоме не было бы ни одного пятнышка клея, и, помогая ему, надо было быть очень осторожным. Государыня и великие княжны имели свои фотографические аппараты. Фотограф Ган везде сопутствовал Их Величествам, проявляя и печатая их снимки. У императрицы были большие зеленые альбомы с собственной золотой монограммой в углу; лежали они все в кабинете».

Дни, проходившие в приятном однообразии, заканчивались вечерним чаепитием в одиннадцать часов. Иногда к чаю приходил в двенадцать часов ночи император. «После чая государь уходил писать свой дневник», – отмечала Вырубова. Затем забирался в белый кафельный бассейн, в котором можно было плавать. Добравшись до постели, обычно тотчас засыпал, если не мешала супруга, продолжавшая читать, хрустя при этом печеньем.

Глава одиннадцатая

«Отма» и Алексей

Детские находились над Сиреневой гостиной императрицы. «Тишину этой комнаты нарушали звуки рояля сверху, где великие княжны поочередно разучивали одну и ту же пьесу, или же когда пробегут по коридору, и задрожит хрустальная люстра», – писала Вырубова. Попасть наверх можно было на лифте или по лестнице.

Четыре великие княжны, обитавшие в этих просторных, хорошо проветриваемых комнатах, воспитывались в строгой простоте, как и подобает внучкам Александра III, отличавшегося спартанскими привычками. Спали они на жестких кроватях с волосяными матрасами, почти без подушек и каждое утро принимали холодные ванны по утрам и теплые по вечерам. Вырубова вспоминала: «У императрицы при детях была сперва няня англичанка и три русские няни, ее помощницы. С появлением наследника она рассталась с англичанкой и назначила его няней вторую няню». И англичанка, и русские няни были строги, хотя и не без слабостей. Так, русская няня, назначенная Ольге Николаевне, была не прочь приложиться к бутылке. Застав ее однажды в постели в обществе казака, ее тотчас уволили. Няня Марии Николаевны, мисс Игер, увлекалась политикой и все время обсуждала дело Дрейфуса. «Однажды, забыв о том, что Мария находится в ванне, она снова принялась разбирать это дело, – вспоминала младшая сестра государя, великая княгиня Ольга Александровна. – Мария, с которой ручьями текла вода, вылезла из ванны и принялась бегать нагишом по коридору дворца. К счастью, я подоспела вовремя и, подхватив девочку, отнесла ее мисс Игер, которая все еще продолжала разглагольствовать о деле Дрейфуса».

Прошло много лет с момента гибели четырех дочерей последнего русского царя, проживших такую короткую жизнь, и о личных их качествах нам теперь трудно судить. Лишь вокруг имени Анастасии Николаевны, самой младшей из великих княжон, ходит много толков. И не только из-за особенностей ее детского характера, сколько в связи с невероятными, зачастую фантастическими претензиями, предъявлявшимися многочисленными самозванками после екатеринбургского злодеяния. Однако можно определенно сказать, что все четыре девушки отличались друг от друга, и с возрастом разница эта становилась всё заметнее.

Старшая, Ольга Николаевна, походила на отца – застенчивая и робкая, с длинными русыми волосами, голубыми глазами и широким русским лицом. Она поражала своей добротой, целомудрием, глубиной чувств. У нее был быстрый, цепкий ум. В беседах с хорошо знакомыми ей людьми она проявляла искренность и остроумие. Была начитана, знала литературу и поэзию и часто прочитывала книги, лежавшие на столе императрицы, раньше ее самой. Однажды, когда мать обнаружила, что дочь читает книгу, которую она искала, Ольга Николаевна не растерялась: «Ты должна подождать, Мам́а, пока я не выясню, стоит ли тебе читать эту книгу».

По совету учителя французского языка, швейцарца Пьера Жильяра, Ольга Николаевна подчеркивала незнакомые слова. Читая «Отверженные» по-французски, девочка добросовестно подчеркнула слово «Merde!»[37], произнесенное генералом Камбронном, командовавшим наполеоновской гвардией в битве под Ватерлоо, в ответ на предложение сдаться. Учителю едва не досталось на орехи. Не встретив Жильяра, Ольга Николаевна спросила у отца, что это слово значит. На следующий день, во время прогулки в парке, царь заметил учителю: «Вы, однако, обучаете моих детей странному подбору слов». Жильяр покраснел и смутился. «Бросьте, не смущайтесь, – сказал царь, – я отлично понял все, что произошло, и я ответил дочери, что это один из славных терминов французской армии».

Если Ольга Николаевна походила на отца, то Татьяна Николаевна, которая была на полтора года младше, пошла в мать – худенькая и высокая. Она редко шалила и сдержанностью и манерами напоминала государыню. Она всегда останавливала сестер, напоминала волю матери, отчего девочки постоянно называли ее «гувернанткою». На людях и дома она неустанно окружала государыню заботой. С роскошными каштановыми волосами, сероглазая, стройнее и элегантнее всех своих сестер, она была организованная, волевая, с твердыми принципами. «Вы сразу понимали, что перед вами царская дочь», – отозвался однажды о ней один из офицеров императорского конвоя.

В обществе великая княжна Татьяна Николаевна затмевала свою старшую сестру. Лучше играла на рояле, хотя реже упражнялась и меньше старалась. Красивая, уверенная в себе, она чаще, чем Ольга Николаевна, выезжала в свет. Именно она принимала решения за сестер и брата. Если нужно было обратиться к родителям с какой-то просьбой, дети поручали это Татьяне Николаевне. Удивительное дело, но Ольга Николаевна не была в обиде на сестру за то, что она ею командует. Напротив, обе девушки были всем сердцем привязаны друг к другу.

Третья дочь, Мария Николаевна, была самой хорошенькой: румяные щеки, густые светло-каштановые волосы, большие синие глаза, которые в семье называли «Машины блюдца». В детстве она была пухлой и пышущей здоровьем. Став подростком, стала веселой и кокетливой. Марии Николаевне нравилось рисовать, но ленца и веселость натуры мешали ей развивать свои способности. Излюбленной темой Марии, которую домашние звали Машкой, были замужество и дети. По мнению многих, кто знал Марию Николаевну, не будь она царской дочерью, эта крепкая, добросердечная девушка стала бы прекрасной женой.

Анастасии Николаевне, самой младшей дочери императора, суждено было стать наиболее известной из всех детей царя. Невысокого роста, пухленькая, голубоглазая, она была большой шалуньей. Во время плаваний царской семьи на «Штандарте», по словам Т. Боткиной, «Анастасия Николаевна приходила и садилась в ногах дивана, на котором лежал отец, а вечером, когда при закате солнца должна была стрелять пушка, она всегда делала вид, что страшно боится, и забивалась в самый дальний уголок, затыкая уши и смотря оттуда большими делано испуганными глазами». Обладая идеальным слухом и способностями к языкам, она не только раньше остальных выработала правильное произношение, но и стала превосходным мимом. Девчурка очень комично и зачастую язвительно пародировала речь и повадки окружающих.

Девочка была не только проказницей, но и сорвиголовой. Она забиралась на высокие деревья и не слезала оттуда до тех пор, пока не появлялся отец. Плакала она очень редко. По словам ее тети и крестной матери, великой княгини Ольги Александровны, девочка однажды до того расшалилась, что пришлось шлепнуть ее. Анастасия покраснела, но, не издав ни звука, выбежала из комнаты. Подчас шутки Анастасии переходили все границы. Так, играя в снежки, она вложила камень в комок снега и запустила его в Татьяну Николаевну. Снаряд угодил в лицо и сбил девочку с ног. Перепугавшись, Анастасия потеряла самообладание и разрыдалась.

Живя уединенно в Царском Селе, лишенные круга друзей и знакомых, какие бывают у простых смертных, четыре великие княжны были ближе друг другу, чем сестры в других семьях. Самая старшая из царских дочерей, Ольга Николаевна, была всего на шесть лет старше самой младшей, Анастасии. Еще подростками «из инициалов каждого из имен они составили как бы коллективное имя „ОТМА“ и под этой общей подписью отправляли свои подарки и письма». Девочки обменивались платьями и украшениями. Когда баронесса Буксгевден, одна из фрейлин императрицы, наряжалась на бал, великие княжны нашли, что украшение, которое та надела, не подходит к ее платью. Выбежав из комнаты, Татьяна Николаевна тотчас вернулась, держа в руках собственные рубиновые брошки. Когда баронесса отказалась их взять, великая княжна удивилась. «Мы, сестры, всегда так делаем, когда украшения одной подходят к платью другой», – объяснила она.

«Великие княжны выросли простые, ласковые, образованные девушки, ни в чем не выказывая своего положения в обращении с другими», – писала впоследствии А. А. Вырубова. Вместе с прислугой они убирали свои постели и наводили порядок в комнатах. Нередко приходили к своим няням в гости и играли с их детишками. Если отдавали какие-то распоряжения, то это не звучало как приказ. Великие княжны говорили: «Мам́а просит вас прийти, если это вас не затруднит». Во дворце к ним обращались по имени и отчеству, как принято у русских: Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна… Когда к ним обращались официально, называя их полный титул, девушки смущались. Однажды во время заседания какого-то комитета, почетной председательницей которой была Татьяна Николаевна, баронесса Буксгевден начала: «С позволения Вашего Императорского Высочества…» Великая княжна изумленно вскинула на нее глаза и, когда баронесса села, толкнула ее под столом ногой. «Вы что со мной так разговариваете, с ума сошли?» – шепнула она.

Изолированные от общества сверстниц и мало знакомые с внешним миром, девочки проявляли живой интерес к остальным обитателям и служащим дворца и вникали во все их дела. Помнили имена лейб-казаков и членов экипажа царской яхты «Штандарт». Запросто с ними беседовали и знали, как зовут их жен и детей. Читали нижним чинам письма, показывали фотографии. Своей прислуге девочки дарили небольшие подарки. В детстве каждая из них получала «на булавки» всего восемнадцать рублей в месяц, так что, покупая кому-то подарок, они отрывали деньги от себя.

В лице молодой тетушки, великой княгини Ольги Александровны, дети имели задушевную подругу и благодетельницу. Каждую субботу та приезжала из Петербурга в Царское Село, чтобы повидаться с племянницами. Убежденная, что девочкам надо иногда развеяться, она уговаривала императрицу отпустить их с ней в город. И воскресным утром тетушка и четыре племянницы, полные радостных ожиданий, садились в поезд и ехали в столицу. Приехав в Петербург, первым делом отправлялись обедать к бабушке, вдовствующей императрице, в Аничков дворец. Оттуда вся компания ехала к Ольге Александровне, там их ждал чай, игры, танцы, общество молодежи. «Девочки веселились от души, – вспоминала великая княгиня спустя пятьдесят лет. – Особенно дорогая моя крестница Анастасия. Как сейчас помню ее смех, слышный во всех углах зала. Танцы, музыка, игры – она всецело отдавалась им». Но вот появлялась фрейлина Ее Императорского Величества. День закончен. Пора домой, в Царское Село.

Во дворце две старшие девочки спали в одной спальне, две младшие – в другой. Вырубова вспоминает: «О старших Их Высочествах выражались „Большие“, а о других: „маленькие“. Воспитанная при небольшом дворе, государыня знала цену деньгам и потому была бережлива. Платья и обувь переходили от старших великих княжон к младшим». Подрастая, сестры мало-помалу вносили изменения в созданную родителями обстановку. Кровати оставались всё те же, но стены украшались иконами, картинами и фотографиями. Появились изящные туалетные столики и кушетки с зелеными и белыми вышитыми подушками. Полкомнаты было заставлено платяными шкафами. За занавеской стояла массивная серебряная ванна. Подросши, девочки перестали принимать утром холодные ванны, а стали принимать теплые, ароматизированные. Все четыре девочки пользовались духами фирмы Коти. Ольга Николаевна предпочитала «Rose Th́e», Татьяна Николаевна – «Jasmin de Corse»; излюбленными духами Анастасии Николаевны были «Violette», а Мария Николаевна, перепробовав разные сорта, неизменно возвращалась к «Lilas».

Взрослея, обе старшие девочки стали играть все более заметную роль в обществе. Хотя дома родителей они по-прежнему называли Мам́а и Пап́а, на людях они к ним обращались «Ваше Императорское Величество». Каждая из великих княжон была шефом одного из гвардейских полков. Надев форму подшефного полка, с широкой юбкой и высокими сапогами, сев в дамское седло, вместе с императором они принимали военные парады. Сопровождаемые августейшим родителем, девушки начали посещать театры и концертные залы. Находясь под неусыпным оком гувернанток, они могли теперь играть в теннис, ездить верхом и танцевать с молодыми офицерами-аристократами. Когда Ольге Николаевне исполнилось двадцать лет, она получила право распоряжаться частью своего значительного состояния и стала заниматься благотворительностью. Однажды во время прогулки в коляске, увидев ребенка на костылях, великая княжна навела справки и узнала, что родители его слишком бедны, чтобы платить за лечение. Не раздумывая, Ольга Николаевна сразу стала откладывать выделяемые ей ежемесячные средства, чтобы оплатить счета докторов.

Государь и императрица рассчитывали, что в 1914 году, когда Ольге Николаевне исполнится девятнадцать, а Татьяне Николаевне семнадцать, обе старшие дочери станут появляться на официальных приемах. Но война нарушила планы. Великие княжны остались затворницами Царского Села. К 1917 году все четыре дочери Николая II превратились в цветущих молодых женщин, чьим достоинствам и душевным качествам, по воле судьбы, так и не удалось развиться полностью.

«Алексей Николаевич был центром этой тесно сплоченной семьи, на нем сосредоточивались все привязанности, все надежды, – писал Пьер Жильяр. – Сестры его обожали, и он был радостью своих родителей. Когда он был здоров, весь дворец казался как бы преображенным, это был луч солнца, освещавший и вещи, и окружающих».

Наследник цесаревич был красивым синеглазым мальчиком с золотистыми кудрявыми волосами, которые впоследствии потемнели и выпрямились. С самого младенчества это был жизнерадостный, полный энергии ребенок, и родители никогда не упускали возможности похвастаться им. Когда наследнику было лишь несколько месяцев, государь, встретив А. А. Мосолова, начальника канцелярии министерства двора, сказал:

– Вы, кажется, еще не видели цесаревича во всей его красе? Пойдемте, я вам его покажу.

«Мы вошли, – вспоминал Мосолов. – Наследник полоскался в ванночке. Мальчика вынули из ванночки и, без особых затруднений, обтерли. Тогда царь снял с ребенка простыню, поставил ножками на руку, другой держа его под мышками, и показал мне его во весь рост. Действительно, это был чудно сложенный ребенок.

На следующий день государь сказал императрице в моем присутствии: „А мы вчера с Мосоловым делали смотрины цесаревичу“».

Весной, отправляясь на прогулку в карете, государыня стала брать сына с собой. Она радовалась, наблюдая, как встречные при виде маленького цесаревича кланялись и улыбались. Наследнику не было и года, когда августейший родитель повез его на смотр лейб-гвардии Преображенского полка. Солдаты встретили царевича дружным «ура!», и маленький Алексей радостно засмеялся.

С первых же месяцев жизни наследника над ним черной тучей висела грозная болезнь. Первые ее признаки дали знать о себе, когда мальчику было всего полтора месяца. У младенца началось кровотечение из пупка. Когда ребенок научился ползать и ходить, симптомы недуга стали еще заметнее: при падениях на ножках и ручках возникали большие синяки. В возрасте трех с половиной лет мальчик упал и ударился лицом, после чего у него образовался синяк, почти целиком закрывший оба глаза. Встревоженная Мария Федоровна писала из Лондона: «Я слышала, что бедненький Алексей расшиб себе лоб, и лицо у него так распухло, что было страшно смотреть, а глаза у него превратились в щелочки. Бедный мальчик, как это ужасно! Представляю, как вы перепугались. Но обо что он ударился? Надеюсь, все прошло, и его хорошенькое личико не пострадало». 27 марта 1908 года император сообщил родительнице: «Слава Богу, шишки и синяки у него прошли без следа. Он весел и здоров, как и его сестры. Я с ними постоянно работаю в саду, мы очищаем дорожки от последних остатков снега».

У тех, кто страдает гемофилией, кровь плохо свертывается. Любая шишка или ссадина, при которой повреждается даже крохотный кровеносный сосуд, расположенный под кожей, может привести к тому, что кровь начнет поступать в окружающие мышцы и ткани тела. В отличие от нормальных людей, у которых кровь сворачивается быстро, у больных гемофилией кровотечение может продолжаться несколько часов, образуя гематому размером с грейпфрут. Впоследствии, когда кожа становится твердой и натянутой, наполнившись кровью, словно воздушный шар, под воздействием противодавления внутреннее кровотечение приостанавливается, и кровь в конце концов свертывается. После этого начинается процесс реабсорбции, то есть рассасывания. Из пурпурной с атласным отливом кожа становится пятнистой, желтовато-зеленой.

Небольшие порезы или царапины в любой части тела цесаревича не представляли опасности, их можно было туго забинтовать, давая возможность поврежденному участку кожи зажить. Но когда кровотечение происходило во внутренних полостях рта или носа, где его нельзя было остановить с помощью перевязочных средств, дело принимало иной оборот. Однажды, хотя он и не испытывал никакой боли, наследник едва не умер от кровотечения из носа.

Самые тяжкие страдания Алексею Николаевичу доставляли кровоизлияния в области суставов. Проникая в суставную сумку лодыжки, колена или локтя, кровь сдавливала нервы, что причиняло ребенку невыносимую боль. Иногда причина травмы была понятна, а иногда и нет. Но и в том, и в другом случае, проснувшись утром, мальчик жаловался: «Мама, я сегодня не могу ходить» или «Мама, у меня рука в локте не сгибается». Вначале, когда рука или нога еще сгибалась и объем суставной сумки был достаточно велик, боль оставалась терпимой. Но, по мере того как сумка заполнялась кровью, боль усиливалась. Морфий всегда был под рукой, но, поскольку применение его вызвало бы опасную устойчивую привычку, инъекций не делалось. Единственным спасением был обморок.

Проникнув в область суставной сумки, кровь начинала разрушать кость, хрящ и мышечную ткань. Как следствие, рука или нога деформировалась. Лучшим средством помочь беде были упражнения и массаж, но при этом возникала опасность повторного кровоизлияния. Вот почему при лечении неизменно использовался целый набор тяжелых, изготовленных из металла ортопедических устройств. В сочетании с горячими грязевыми ваннами они применялись для исправления деформаций. Само собой, больному приходилось неделями лежать в постели[38].

Будучи наследником-цесаревичем и вдобавок больным гемофилией, Алексей Николаевич рос, окруженный вниманием, какого редко удостаивается обычный ребенок. «В раннем детстве его постоянно окружали няни, – вспоминала в мемуарах А. Вырубова. – Родители и его няня, Мария Вишнякова, его очень баловали, исполняя малейшие капризы. И это понятно, так как видеть постоянные страдания маленького было очень тяжело: ударится ли он головкой или рукой о мебель, сейчас же появлялась огромная синяя опухоль, показывающая на внутреннее кровоизлияние, причинявшее ему тяжкие страдания».

По совету докторов, «пяти-шести лет он перешел в мужские руки». К нему были приставлены два моряка: боцман с яхты «Штандарт» Деревенько (почти однофамилец, но не родственник врача Деревенко) и его помощник Нагорный. Когда ребенок болел, они ухаживали за ним. «Деревенько был очень предан и обладал большим терпением, – отмечала Вырубова. – Слышу голосок Алексея Николаевича во время заболеваний: „Подними мне руку“, или „Подними мне ногу“, или „Согрей мне ручки“, и часто Деревенько успокаивал его».

Гемофилия – недуг, который не дает о себе знать ежеминутно. Неделями, а то и месяцами Алексей Николаевич казался обыкновенным, здоровым ребенком. По природе он был таким же шалуном, как и Анастасия. Едва научившись ходить, он любил пронестись по коридору и ворваться к сестрам в их классную комнату во время занятий. Когда его выдворяли, он яростно размахивал руками. Лет трех-четырех он подходил к гостям, сидевшим за обеденным столом, с каждым здоровался за руку и разговаривал. Однажды, забравшись под стол, мальчуган снял туфлю с ноги какой-то фрейлины и с гордостью показал трофей родителю. Тот строгим голосом приказал отнести ее назад, и мальчик снова исчез под столом. Вдруг фрейлина вскрикнула: прежде чем надеть туфлю на ногу, проказник положил туда большую спелую ягоду. После этого ему несколько недель нельзя было появляться за общим столом.

Учитель французского языка П. Жильяр писал: «Он страстно любил жизнь, когда это было возможно, и был поистине неугомонным и веселым мальчиком. Будучи очень простым во вкусах, он никогда не кичился тем, что он наследник; об этом он думал менее всего». Как и у любого из его сверстников, карманы мальчика были полны обрывков бечевки, гвоздей, камешков. Своих сестер, которые были старше его, Алексей слушался и донашивал их ночные халатики, из которых те выросли. Однако он сознавал значение своего титула наследника престола. Ведь именно его приветствовали возгласами: «Цесаревич!», к нему пытались прикоснуться.

Однажды, привезя Алексею Николаевичу подарок, три крестьянина опустились перед ним на колени.

П. Жильяр спросил цесаревича, неужели ему доставляет удовольствие видеть этих людей на коленях.

«Ах, нет! Но Деревенько говорит, что так полагается!»

Когда Алексею Николаевичу сообщили, что его хотят видеть офицеры подшефного полка, шестилетний ребенок, оставив возню с сестрами, сурово заявил: «Девицы, уйдите, у наследника будет прием».

Подчас привыкший видеть почтительное к себе отношение мальчик становился заносчив. Когда ему было шесть лет, Алексей, войдя в приемную, увидел сидевшего там министра иностранных дел А. Извольского, ожидавшего аудиенции царя. Подойдя к министру, малыш громко сказал: «Когда в комнату входит наследник российского престола, следует вставать». Но чаще всего он был великодушен. В ответ на какую-то услугу, оказанную ему одной из фрейлин императрицы, цесаревич, подражая родителю, протянул даме руку и произнес: «Знаете, а это весьма любезно с вашей стороны». Став постарше, он начал разбираться в сложностях взаимоотношений и тонкостях этикета. В девятилетнем возрасте он послал Глебу Боткину, сыну лейб-медика, свою любимую коллекцию поговорок, приложив к ним записку: «Нарисовать иллюстрации и сделать подписи. Алексей». Но, прежде чем передать их доктору Боткину для его сына, мальчик зачеркнул свою подпись. «Если бы я послал Глебу мою записку с подписью, – объяснил он врачу, – то это был бы приказ, и Глебу пришлось бы подчиниться. А это просьба, я не хочу, чтобы он ее исполнял, если ему не хочется».

«Когда он стал подрастать, родители объяснили Алексею Николаевичу его болезнь, прося быть осторожным, – вспоминала Вырубова. – Но наследник был очень живой, любил игры и забавы мальчиков, и часто бывало невозможно его удержать. „Подари мне велосипед“, – просил он мать. „Алексей, ты знаешь, что тебе нельзя!“ – „Я хочу учиться в теннис, как сестры!“ – „Ты знаешь, что ты не смеешь играть“». Иногда Алексей Николаевич плакал, повторяя: «Зачем я не такой, как все мальчики?» Случалось и так, что цесаревич пренебрегал запретами и поступал по-своему. Это характерное для больных гемофилией мальчиков поведение, известное в медицине как «реакция сорвиголовы», было обусловлено рядом причин: протестом против излишней опеки, бессознательной потребностью показать свое бесстрашие и, самое главное, естественным желанием почувствовать себя нормальным ребенком.

Когда наследнику было семь лет, на плацу, где выстроился сводный полк, мальчик появился на позаимствованном у кого-то велосипеде. Удивленный государь прервал смотр и приказал солдатам окружить и поймать счастливого спортсмена, ехавшего, виляя из стороны в сторону. Во время детского праздника, когда гостям показывали кинофильм, наследник вдруг забрался на стол и вместе с остальными детьми принялся прыгать с одного стола на другой. Когда Деревенько и другие стали его увещевать, мальчик заявил: «Взрослым тут делать нечего» и попытался их вытолкать за дверь.

Даря сыну дорогостоящие игрушки, родители надеялись заставить ребенка забыть запрещенные ему забавы. В своей книге «Святой черт» Р. Фюлеп-Миллер сообщал: «Задаривая ребенка дорогими игрушками, родители рассчитывали, что он забудет игры, в которые ему было запрещено играть. Каких только игрушек не было у него в комнате: железная дорога со станционными зданиями и будками стрелочников, поезда с дымящими локомотивами и чудесными сигнальными устройствами, шлагбаумами и вагонами с куклами вместо пассажиров, целые батальоны оловянных солдатиков, макеты городов с церквами и колокольнями, плавающие модели судов, полностью оборудованные игрушечные фабрики с игрушечными рабочими, шахты с горными выработками и поднимающимися и опускающимися клетями. Все игрушки были механическими. Стоило цесаревичу лишь нажать на кнопку, как рабочие начинали двигаться, броненосцы плавать в бассейне, колокола звонить, а солдаты маршировать».

Как и его августейший родитель, Алексей Николаевич был влюблен в армию, блеск мундиров и оружия. При рождении он получил титул атамана всех казаков, и у него были не только оловянные солдатики, игрушечные крепости и пушки, но и настоящая казачья форма, барашковая шапка и кинжал. Летом он носил форму матроса Российского императорского флота. В раннем детстве наследник не раз говорил, что больше всего ему хочется походить на одного из древних русских царей, которые верхом на белом коне вели свое войско на врага. Но потом, проводя все больше и больше времени на больничной койке, ребенок начал понимать, что стать таким царем ему не суждено.

У Алексея Николаевича был безукоризненный слух. Но, в отличие от сестер, игравших на рояле, он предпочитал балалайку и превосходно на ней играл. У него был спаниель Джой – с шелковистой шерсткой и длинными ушами, свисавшими до земли. Цирк Чинизелли подарил наследнику ослика Ваньку, ветерана цирка, знавшего много трюков. Когда мальчик появлялся в конюшне, ослик лез к нему в карман за сахаром и если находил лакомство, то засовывал туда мордочку и выворачивал карман наизнанку. Зимой Ваньку запрягали в санки, и он катал Алексея Николаевича по парку.

Однажды наследник получил редкостный подарок – ручного соболя. Один старый охотник, поймав зверька в тайге, приручил его, а потом они с женой решили привезти его царю. Истратив на дорогу все деньги до копейки, они приехали из Сибири. Получив телеграфом уведомление местных властей, что оба – люди благонамеренные, дворцовая администрация сообщила об их приезде императрице. Через час старику со старухой было велено явиться во дворец как можно скорее, а то дети сгорают от любопытства.

Старый охотник рассказал Мосолову об этой встрече: «Вошел царь. Я со старухой ему в ноги бросились. Соболек-то вылез и тоже, видно, понял, что пред государем. Притаился и смотрит. Пошли мы с царями в детскую, где приказали мне выпустить соболька. Дети стали с ним играть: при нас он не дичится. Царь приказал нам со старухою сесть на стулья и говорит:

– Ну, теперь расскажи всё: как задумал сюда ехать, как ехал и как, наконец, к царице попал?

Я рассказал, а царь все спрашивает о Сибири, об охоте там, о нашем житье-бытье. Затем царица сказала, что детям пора обедать. Тогда царь спрашивает, как обходиться с соболем. Когда я указал, он порешил, что в комнатах у детей его оставить нельзя. Надо будет отдать его в охотничью слободку, в Гатчине.

– Царь-батюшка, ведь его, кормилец мой, жаль отдавать на руки незнакомому охотнику. Позарится на шкурку, да еще зарежет, а скажет, что околел. Знаю я охотников. Мало у них любви к зверю. Лишь бы шкурку получить.

– Нет, брат, я бы выбрал хорошего. Но, пожалуй, лучше будет тебе его отдать. Вези его домой, ходи за ним, пока жив будет, а считай, что исполняешь мое повеление… Это уже мой соболь. Теперь иди, скажи Мосолову, чтобы министр дал приказание, как тебя наградить за подарки… С Богом, и доброго пути!..»

Мосолов продолжает: «[Государь] приказал дать старику часы с императорским гербом, а старухе брошку, несколько сот рублей за соболя и широко оплатить дорогу назад в Сибирь. Старики уехали счастливыми, увозя с собой соболя. Одни княжны очень жалели, но „Папа сказал, что так нужно“».

Однако животные не могли заменить ребенку его ровесников, с которыми он мог бы играть. «Императрица боялась за него и редко приглашала к нему его двоюродных братьев, резвых и грубых мальчиков, – отмечала в своих мемуарах А. А. Вырубова. – В играх принимали участие сыновья матроса Деревенько, два маленьких мальчика, и сын доктора Деревенко, Коля. Последние годы приезжали маленькие кадеты играть с наследником. Всем им объясняли осторожно обращаться с Алексеем Николаевичем».

Чаще всего Алексей Николаевич играл с сестрами или один. «К счастью, как я уже говорил, великие княжны любили играть с братом и вносили в его жизнь веселье и молодость, чего так недоставало цесаревичу», – вспоминал П. Жильяр. Иногда, уединившись, он ложился на спину и смотрел в голубое небо. Графиня Радзивилл писала: «Когда ему было десять лет, сестра цесаревича, Ольга Николаевна, спросила, что он тут делает. „Я люблю думать и мечтать“, – ответил ей брат. „О чем?“ – продолжала настаивать великая княжна. „О многом, – сказал Алексей Николаевич. – Я радуюсь солнечному теплу, красоте лета, пока могу. Быть может, скоро наступит день, когда все это мне запретят“».

За исключением близких цесаревича, Пьер Жильяр больше, чем кто-либо иной, понимал природу заболевания и его значение для наследника и его семьи. Узнал он об этом не сразу.

В Россию Жильяр приехал из Швейцарии в 1904 году, в возрасте двадцати пяти лет. В 1906 году начал обучать великих княжон французскому. В течение шести лет наставник почти ежедневно приходил во дворец для проведения занятий с Их Высочествами и, по существу, не был знаком с цесаревичем. Вначале он видел младенца на руках матери; изредка наблюдал, как тот носится по коридору дворца или катается зимой на санках. Но и только. О болезни наследника швейцарец даже не подозревал.

«Иногда его визиты прекращались, и довольно продолжительное время его не было видно. После каждого такого исчезновения наследника всех обитателей дворца охватывало глубокое уныние, – вспоминал Жильяр. – Оно сказывалось и на моих ученицах, которые напрасно пытались скрыть свою печаль. Когда я их спрашивал, в чем дело, они старались отмалчиваться или отвечали уклончиво, что Алексей Николаевич нездоров… Я знал, что он подвержен болезни, о которой никто не мог сказать мне ничего определенного».

В 1912 году по просьбе императрицы швейцарец начал заниматься французским и с наследником. Он нашел его «довольно крупным для своего возраста. У него было продолговатое, чистое, с тонкими чертами лицо, прелестные светло-каштановые волосы с медным оттенком и большие серо-голубые глаза, похожие на глаза государыни. Иногда он задавал вопросы не по возрасту, что свидетельствовало о его чувствительной и созерцательной натуре. Тем лицам, которым, подобно мне, не приходилось решать вопросы дисциплины, нетрудно было попасть под его обаяние. Выяснилось, что капризное маленькое существо, каким он мне вначале показался, обладает добрым, любящим сердцем. Он был чувствителен к чужим страданиям, потому что сам много страдал».

Главной задачей учителя было добиться дисциплинированности у своего подопечного. Любя сына и опасаясь за его здоровье, императрица не умела проявить твердости. Цесаревич слушался одного лишь государя, который не всегда находился во дворце. Из-за болезни мальчик вынужден был неделями пропускать уроки, что подтачивало его силы и заставляло утрачивать интерес к занятиям. В результате, даже когда Алексей Николаевич был здоров, он учился с ленцой. Жильяр вспоминал: «В такие периоды ребенка трудно было заставить подчиниться дисциплине, тем более что он никогда не был к ней приучен. В его глазах я был человеком, принуждающим его работать… Я чувствовал его неприязнь ко мне… Но со временем авторитет мой окреп, и чем больше мальчик доверял мне, тем больше сокровищ я открывал в его душе. Я понял, что, имея такие задатки, нельзя терять надежду».

Наставника тревожило, что Алексей Николаевич оторван от внешнего мира. Принцы крови и без того живут обособленно, не как обычные дети. Болезнь же цесаревича еще более способствовала этой изолированности. И Жильяр решил: тут необходимо что-то предпринять. Его рассказ о том, что затем произошло – как государь и императрица поддержали его план, как страдали родители и цесаревич, когда случилась беда, – это самое яркое и трогательное свидетельство очевидца, непосредственно наблюдавшего жизнь обитателя царского дворца:

«Вначале я был удивлен и разочарован. Видя так мало поддержки со стороны императрицы, доктор Деревенко пояснил мне, что императрица, опасаясь возобновления болезни у цесаревича и вследствие религиозного фанатизма, полагалась на волю обстоятельств и постоянно откладывала вмешательство, которое заставило бы ее сына страдать понапрасну, если уж ему не суждено было жить…»

Жильяр не разделял мнения доктора Деревенко.

«Я находил, что постоянное присутствие двух матросов – боцмана Деревенько и его помощника Нагорного – было вредно ребенку. Эта внешняя сила, которая ежеминутно выступала, чтобы отстранить от него всякую опасность, казалось мне, мешала укреплению внимания и нормальному развитию воли ребенка. То, что выигрывалось в смысле безопасности, ребенок проигрывал в смысле действительной дисциплины. На мой взгляд, лучше было бы дать ему больше самостоятельности и приучить находить в самом себе силы и энергию противодействовать своим собственным импульсам, тем более что несчастные случаи продолжали повторяться. Было невозможно все предусмотреть, и чем строже становилась опека, тем более тягостной и унизительной она представлялась ребенку, тем значительней была опасность того, что в нем разовьется способность уклоняться от этой опеки и он станет скрытным и лживым. Это был лучший способ превратить и без того болезненного ребенка в бесхарактерное существо, без уверенности в самом себе и даже лишенное нравственных принципов….Я говорил с доктором Деревенко, но он был настолько озабочен опасностью рокового кризиса и обременен ответственностью, которая лежала на нем как враче, что я не сумел убедить его в своей правоте. Последнее слово оставалось за родителями, которым предстояло принять серьезное для их ребенка решение. К моему великому удивлению, они согласились со мной и заявили о своей готовности пойти на риск и предпринять эксперимент, которого я и сам страшился. Несомненно, родители сознавали огромный вред, который наносила существующая система воспитания всему тому, что было самым драгоценным в их ребенке. Но именно та любовь, которой они безгранично любили своего сына… давала им силу пойти на риск, они готовы были допустить несчастный случай с роковыми для мальчика последствиями, но не желали, чтобы он стал безвольной тряпкой. Алексей Николаевич был в восторге от этого решения. Ведь, играя со своими товарищами, он постоянно страдал от докучного надзора. Он обещал оправдать проявленное к нему доверие. Вначале все шло хорошо, и я стал успокаиваться, как вдруг произошел несчастный случай. Взбираясь на стул в классной комнате, цесаревич поскользнулся и, падая, ушибся правым коленом о какой-то предмет. На следующий день он не мог уже ходить. И еще через день внутреннее кровоизлияние продолжалось. Опухоль, образовавшись под коленом, распространилась на всю нижнюю часть ноги; кожа, растянутая до предела, стала твердой под давлением крови… и боль с каждым часом усиливалась.

Я был подавлен, но ни государь, ни императрица не укорили меня ни единым словом. Напротив, единственным их стремлением было успокоить меня… Императрица находилась у постели своего сына с самого начала его болезни. Она окружала его всяческой заботой и любовью, находила тысячи возможностей облегчить его страдания. Государь, улучив свободную минутку, также навещал больного ребенка. Он старался утешить и развлечь ребенка, но ни ласки матери, ни слова утешения отца не могли заставить мальчика позабыть страдания, и вновь раздавались стоны и лились слезы. Время от времени открывалась дверь, и одна из великих княжон, подойдя на цыпочках к маленькому брату, целовала его, принося ему, как порыв ветра, свежесть и здоровье. Ребенок на мгновение открывал огромные, окруженные синяками глаза и почти тотчас закрывал их.

Однажды утром я нашел мать у изголовья сына. Ночь прошла очень тревожно. Доктор Деревенко был обеспокоен тем, что кровоизлияние не прекращалось, а температура продолжала повышаться. Опухоль все увеличивалась, и боли усиливались. Разметавшись на своей постели, цесаревич жалобно стонал. Он положил голову на руку матери, а его исхудалое, смертельно бледное лицо стало неузнаваемым. Иногда он переставал стонать и шептал одно лишь слово „мама“. И мать целовала его волосы, лоб, глаза, словно прикосновением своих губ могла облегчить страдания ребенка и возвратить его к жизни, покидавшей его. Какие же муки выпали на долю матери, наблюдавшей эти страдания, не в силах помочь сыну, и сознававшей, что это из-за нее он страдает, что это она передала ребенку ужасную болезнь, против которой беспомощна наука! Теперь я понял тайную драму ее жизни. И как легко мне было восстановить этапы этого долгого пути на Голгофу».

Глава двенадцатая

Муки матери

Гемофилия – недуг столь же древний, как человеческое общество. С древности до нашего времени дошли легенды об этой зловещей болезни, называвшейся проклятием поколений. В Древнем Египте женщинам, первенец которых истекал кровью от незначительного пореза, впредь запрещалось рожать. Талмуд запрещал обрезание в еврейской семье, где два подряд ребенка мужского пола умирали от кровотечения.

Вследствие того что в продолжение последних ста лет гемофилией страдали представители царствующих домов Великобритании, России и Испании, она получила название «королевской болезни». Ее также называют «болезнью Габсбургов», но это неверное определение, поскольку ни один из представителей этой династии не страдал подобным недугом. Гемофилия и поныне остается одной из самых таинственных и коварных хронических болезней генетического характера. И до сего времени ни причина, ни способ лечения ее нам неизвестны.

С точки зрения медицины это сцепленное с полом наследственное нарушение свертываемости крови, передающееся по женской линии в соответствии с законом Менделя. Таким образом, хотя именно женщины передают дефектный ген, сами они почти никогда не страдают от этой болезни. Недуг обычно поражает только мужчин. Но не обязательно всех мужских представителей какой-то одной семьи. И в генетических, и в клинических категориях это недуг капризный. Члены семьи, представители которой в прошлом страдали гемофилией, при рождении сына никогда не знают, будет ли он поражен болезнью. Если появляется девочка, никому не известно наверняка, является ли она переносчиком гемофилии, до тех пор, пока она не вырастет и у нее не появятся собственные дети. Тайна заключена в структуре хромосом[39].

Хотя современной науке так и не удалось добиться заметных успехов в определении причин или разработать методы лечения гемофилии, ученые собрали огромное количество статистических сведений о ней. Гемофилия, как оказалось, не знает ни географических, ни расовых границ, возникая на всех континентах, среди самых разных народов. На каждые десять тысяч мужчин в среднем приходится один больной гемофилией. В США имеется сто тысяч гемофиликов. Теоретически недуг этот должен был бы поражать лишь те семьи, где прежде были известны случаи заболевания. Однако у сорока процентов всех больных гемофилией в Соединенных Штатах в прошлой истории их семей не было зарегистрировано случаев заболевания. Нередко объясняют это тем, что дефектный ген может затаиться и дать знать о себе лишь спустя семь-восемь поколений. Но, вероятнее всего, гены подвергаются спонтанным изменениям или мутациям. Чем обусловлены эти мутации, не знает никто. По мнению некоторых исследователей, они вызываются новыми и быстро меняющимися внешними факторами. Таковыми могут быть лекарства и радиация. Во всяком случае, количество болезнетворных факторов явно увеличивается.

Самый известный случай спонтанной мутации мы наблюдаем на примере клана королевы Виктории. Крохотная волевая женщина, которая в течение шестидесяти четырех лет правила Англией и приходилась бабушкой большинству представителей царствующих домов Европы, была передатчиком гемофилии, о чем она узнала лишь после замужества. Самый младший из ее четырех сыновей, принц Леопольд, герцог Олбани, страдал гемофилией. Переносчиками гемофилии были две из пяти ее дочерей – принцесса Алиса и принцесса Беатриса. Когда дочери Алисы и Беатрисы – внучки королевы Виктории – вышли замуж за представителей царствующих фамилий России и Испании, их сыновья, наследники обоих этих престолов, оказались поражены роковым недугом.

Узнав, что ее собственный сын страдает гемофилией, королева была удивлена. Не поверив этому сообщению, Виктория заявила, что в ее семье подобной болезни никогда не бывало. Действительно, до той поры гемофилия не проявляла себя. Налицо была спонтанная мутация генетического материала самой королевы или же Х-хромосомы, переданной ей при зачатии отцом Виктории, герцогом Кентским. Как бы то ни было, вскоре после рождения в 1853 году принца Леопольда появились безошибочные симптомы заболевания в виде шишек и кровоточащих ссадин. Когда принцу исполнилось десять лет, во время бракосочетания одного из членов королевской семьи ему поручили присматривать за четырехгодовалым племянником Вильгельмом, будущим германским кайзером, таким же упрямцем, как и он сам. Когда Леопольд принялся отчитывать непослушного мальчишку, тот ударил юного дядю по ноге.

Леопольд не получил никаких внешних повреждений, но королева Виктория рассердилась. Принц Леопольд вырос высоким, умным, влюбчивым и своенравным юношей. В продолжение всего детства и отрочества из-за его своеволия у принца то и дело возникали внутренние кровоизлияния. Дело кончилось хронической хромотой. В 1868 году в «Британском медицинском журнале» появилось сообщение об одном из такого рода несчастных случаев: «Его Королевское Высочество… который прежде был полон сил и здоровья, последнюю неделю страдает от серьезного кровоизлияния. Вследствие большой потери крови он доведен до крайней степени истощения». В 1875 году, когда Леопольду было двадцать два года, в том же журнале указывалось: «Поскольку принц издавна склонен к сильным кровотечениям, он требует постоянного медицинского наблюдения и заботливого ухода… Он находится в руках лиц, которые следят за ним с самых пеленок, превосходно осведомлены относительно особенностей его организма и обладают надлежащими познаниями в области медицины».

Реакция матери была типичной для родителей больных гемофилией детей. Королева, чрезвычайно привязанная к сыну, волновалась за него, нянчилась с ним, чересчур его опекала, твердя, что нужно быть осторожным. Зачастую между ними происходили конфликты. Она наградила принца орденом Подвязки, когда ему исполнилось всего пятнадцать лет – в гораздо более раннем возрасте, чем его братьев, «поскольку он умен не по годам и поскольку я желаю поощрить его и утешить, чтобы компенсировать многочисленные его лишения и разочарования». Когда Леопольду было двадцать шесть лет, королева уведомила своего премьер-министра Бенджамина Дизраэли о том, что принц не сможет представлять ее на открытии Австралийской выставки, как просил премьер. Говоря о себе в третьем лице, королева писала: «Она не может отправить своего сына, у которого столь хрупкое здоровье и который раза четыре или пять одной ногой стоял в могиле [курсив королевы] и который каждые несколько месяцев оказывается прикованным к постели, в столь далекий путь. Иначе он окажется в чуждых ему климатических условиях, подвергаясь опасностям, каковых он, быть может, не сумеет избежать. Но даже в том случае, если он не пострадает, ужасная тревога за него, какую будет испытывать королева, лишит ее сил, необходимых для выполнения ею своих обязанностей как монарха и может подорвать ее здоровье».

Постоянно сталкиваясь со стараниями родительницы оградить сына от всяческих опасностей, Леопольд стремился найти себе какие-то иные занятия. Его старший брат, Берти, принц Уэльский, рекомендовал королеве назначить Леопольда командиром Балморалских волонтеров – военной части, расквартированной неподалеку от королевского замка в Шотландии. Опасаясь, что младший сын повредит больное колено, королева отклонила предложение, после чего Леопольд вообще перестал ездить в Балморал. После того как королева Виктория попыталась запретить сыну покидать Букингемский дворец, где он жил на втором этаже, Леопольд сбежал в Париж и пробыл там две недели. В возрасте двадцати девяти лет, к изумлению родительницы, принц нашел себе немецкую принцессу, Елену Вальдекскую, которая не побоялась недуга и готова была к браку с Леопольдом. Они жили счастливо два года, и молодая жена родила ему дочь. Когда Елена забеременела во второй раз, Леопольд упал, несильно ударившись при этом головой, и в возрасте тридцати одного года скончался от кровоизлияния в мозг. Погоревав о сыне и осиротевшей его семье, королева записала в своем дневнике: «Дорогой мой Леопольд… Мы ничего не могли с ним поделать… Он постоянно стремился к тому, чем не мог обладать… и стремление это в нем не ослабевало, а лишь усиливалось».

Принц Леопольд, первый в семействе английской королевы гемофилик, приходился дядей русской императрице Александре Федоровне. Выходит, все пять его сестер были потенциальными передатчиками болезни, однако лишь Алиса и Беатриса передали ген-мутант своему потомству. Из восьми детей принцессы Алисы две девочки – Аликс и Ирена – были передатчиками гемофилии. Фритти, один из сыновей Алисы, брат Аликс, страдал гемофилией. Когда ребенку было два года, у него трое суток шла кровь из порезанного ушка. Год спустя Фритти с братом Эрнстом вбежали утром в спальню матери, когда та еще спала. Высокие, от самого пола, окна были распахнуты настежь. Фритти споткнулся и с шестиметровой высоты упал на каменную террасу. Кости остались целы. Сначала все решили, что ребенок лишь испугался, отделался ушибами. Однако произошло кровоизлияние в мозг, и к ночи Фритти не стало.

Когда умер брат, Аликс было всего годик, а когда скончался Леопольд – двенадцать. Ни первая, ни вторая смерть не подействовали на нее заметно. Впервые она поняла, что такое гемофилия, когда заметила ее симптомы у двух своих племянников, двух из четырех сыновей старшей сестры Ирены и принца Генриха Прусского. Один из них, четырехлетний принц Генрих-младший, умер, по-видимому, от потери крови в 1904 году, незадолго до рождения цесаревича. Болезнь маленького принца во время его жизни тщательно скрывали, очевидно затем, чтобы утаить тот факт, что один из членов германской императорской семьи страдает этим недугом. Старший брат Аликс, принц Вальдемар, дожил до пятидесяти шести лет и скончался в 1945 году.

Проявление гемофилии у дяди, брата и племянников должно было навести императрицу на мысль, что она сама может оказаться носителем дефектного гена. Генетический закон был давно уже известен. Он был открыт доктором Джоном Конрадом Отто из Филадельфийского университета и подтвержден доктором Христианом Нассе, профессором Боннского университета. В 1865 году австрийский монах и ботаник Грегор Иоганн Мендель на основании двадцатипятилетнего опыта скрещивания гороха вывел свой закон наследственности. В 1876 году французский доктор Грандидье заявил, что «никому из членов семейств, среди которых обнаружены больные гемофилией, не рекомендуется вступать в брак». А в 1905 году, год спустя после рождения Алексея Николаевича, житель Нью-Йорка доктор М. Литтен, хорошо изучивший этот недуг, подчеркивал необходимость присмотра за страдающими гемофилией мальчиками во время их игр и требовал запретить телесные наказания по отношению к ним. «Страдающие этим недугом лица, которые располагают средствами, – указывал он, – должны заниматься учеными профессиями; если это студенты, им нельзя участвовать в дуэлях».

Тогда почему же так поразило императрицу открытие, что сын ее болен гемофилией?

По мнению британского генетика Дж. Б. С. Холдейна, одна из причин могла состоять в том, что, хотя закон наследственности был знаком ученым, подобные сведения не проникали в замкнутый мир королевских семейств. «Возможно, – писал Холдейн, – Николай Александрович знал, что у его невесты были страдающие гемофилией братья, хотя ни в дневниках, ни в письмах царя об этом не упоминается, однако, благодаря односторонности полученного им образования, он не придавал данному обстоятельству никакого значения. Возможно также, что его близкие или их доверенные лица консультировались с врачами. Мы не знаем и наверняка никогда не узнаем… рекомендовал ли лейб-медик не вступать в брак с этой невестой. Если какое-то медицинское светило, далекое от придворных кругов, и захотело бы предупредить Николая Александровича об опасностях, которыми чреват намечавшийся брак, вряд ли оно посмело бы уведомить будущего императора лично или же через печать. Монархов тщательно оберегают от неприятных реалий жизни… Гемофилия цесаревича явилась иллюстрацией той бездны, которая пролегает между троном и действительностью».

По словам Холдейна, нет оснований предполагать, что государь или императрица когда-либо изучали законы генетики с целью выяснить, насколько вероятно появление у них страдающего гемофилией сына. Почти наверняка оба положились на волю Божью. Таким же, по-видимому, было и отношение королевы Виктории, которая вряд ли понимала, каким образом действует закон наследственности при распространении болезни, которая по ее вине передалась стольким ее родственникам. Когда один из внуков королевы умер в детстве, она лишь записала: «Похоже, семью нашу преследует этот ужасный недуг – наихудший из всех мне известных».

Если до замужества Александру Федоровну окружали больные гемофилией родственники, то же самое можно сказать и о большинстве других европейских принцесс. Потомство королевы Виктории было настолько многочисленным – у нее было девять детей и тридцать четыре внука и внучки, – что дефектный ген распространился повсюду. Когда заходила речь о браке и рождении детей, представители королевской семьи относились к гемофилии так, словно это столь же неизбежное зло, как дифтерит, воспаление легких, оспа и скарлатина. Даже наследники престола не чурались женщин, в которых они видели своих будущих супруг, по той лишь причине, что в роду у них были больные гемофилией. К примеру, еще до того, как Николай Александрович добился благосклонности Аликс, ее взаимностью пытался заручиться английский принц Альберт-Виктор. Если бы тот не умер, именно он стал бы королем, а не его младший брат, будущий Георг V. А если бы Альберт-Виктор сочетался браком с Аликс, то гемофилия проникла бы и в эту ветвь английской королевской семьи. Кайзер Вильгельм II был со всех сторон окружен этим недугом. Сам он, как и шестеро его сыновей, убереглись от болезни, но жертвами ее пали его дяди и два племянника. Вильгельм II в свое время был влюблен в Эллу, старшую сестру Аликс. Выйди Элла замуж не за великого князя Сергея Александровича (брак их оказался бездетным), а за Вильгельма, то и у германского императора, возможно, появился бы больной гемофилией наследник.

В те времена в семьях, в том числе и в семьях монархов, было много детей, и пока они росли, случалось, что один или два из них умирали. Смерть ребенка всегда была бедой, но жизнь все равно продолжалась. Однако с Александрой Федоровной дело обстояло иначе. Малейшая угроза жизни младшего чада воспринималась государыней как трагедия – причем не только для нее лично, но также и для династии и всей великой державы. Почему же она так волновалась за сына?

Важно понять, что означало для императрицы рождение Алексея Николаевича. Самым большим ее желанием было дать самодержавной России наследника престола. За десять лет замужества она подарила супругу четырех дочерей – здоровых, очаровательных, любимых. Но мальчика все не было. При Петре I и Екатерине II престол мог наследоваться как по женской, так и по мужской линии. Однако сын Екатерины II, Павел I, ненавидевший родительницу, изменил законодательство о престолонаследии таким образом, чтобы трон переходил лишь к наследнику мужского пола. Следовательно, если бы у царствующей императрицы не появился сын, то престол унаследовал бы вначале младший брат императора, Михаил Александрович, а затем – семейство его дяди, великого князя Владимира Александровича. Всякий раз, как государыня оказывалась в интересном положении, она истово молила Господа даровать ей сына. Но Бог, казалось, не слышал ее молитв. Когда родилась четвертая дочь, Анастасия Николаевна, царь вышел из дворца в парк, чтобы скрыть свое разочарование. Поэтому рождение сына стало для матери не просто появлением еще одного ребенка. Нет, это был апофеоз семейного счастья. Результат долгих часов, проведенных в молитве. Символ Божьего благословения, ниспосланного ей самой, ее супругу и русскому народу.

Все, кто видел императрицу в первые месяцы после рождения наследника, были свидетелями выражения счастья на ее лице. «На руках государыни был наследник, – писала А. А. Вырубова. – Я была поражена его красотой… вся головка в золотых кудрях, огромные синие глаза, белое кружевное платьице». Пьер Жильяр, впервые увидев цесаревича, писал: «В ней [императрице] светилась нескрываемая радость матери, которая увидела наконец исполнившимся свое самое дорогое желание; она гордилась и радовалась красоте своего ребенка. В то время, действительно, царевич был одним из самых прелестных детей, какого можно было себе представить, с его прекрасными светлыми кудрями и большими серо-голубыми глазами, оттененными длинными загнутыми ресницами. Он имел свежий, розовый вид совершенно здорового ребенка, и когда он улыбался, на его полных щеках вырисовывались две маленькие ямочки».

Государыня так долго ожидала и так горячо молила Бога даровать ей сына, что известие о болезни наследника поразило ее, словно гром среди ясного неба. С той поры для императрицы началась беспросветная жизнь, уготованная всем матерям, чьи дети поражены этим недугом. Видеть, какие муки испытывает любимый ребенок, не в силах ничем помочь ему, – что может быть страшнее для женщины! Как всякий другой ребенок, Алексей Николаевич искал защиты у родительницы. Когда происходило кровоизлияние в сустав и адская боль заставляла его забыть обо всем на свете, ребенок находил в себе силы прошептать: «Мамочка, помоги, мамочка, помоги!» Каждый крик мальчика ножом вонзался в материнское сердце.

Еще более тяжким для государыни испытанием, чем кровотечения, была неопределенность, повисшая над ее головой, словно дамоклов меч. Если ребенок поражен какой-то иной хронической болезнью, он может страдать, а мать мучиться, но со временем оба как-то приспосабливаются к действительности. Когда же речь идет о гемофилии, положение безвыходно. Еще минуту назад ребенок беззаботно играл, а через мгновение он может упасть и получить травму, которая поставит его на край могилы. Это может быть травма головы, носа, полости рта, почек, суставов, мышц.

Естественной реакцией государыни, как и королевы Виктории, была излишняя опека ребенка. В испанской королевской семье больных гемофилией детей перед прогулкой в парке облачали в подбитые ватой костюмы, а к деревьям привязывали подушки. Александра Федоровна нашла иной выход: она приставила к сыну двух матросов, которые ни на минуту не спускали с него глаз. Однако, как указал ей Жильяр, такая опека подтачивала бы в ребенке уверенность в собственных силах, превратила бы его в лишенную самостоятельности и воли личность. И тогда государыня проявила мудрость и отвагу. Она удалила обоих матросов, предоставив сыну самому совершать промахи, принимать собственные решения и – если уж на то пошло – падать и получать ушибы. Однако, решив пойти на риск, императрица взвалила на себе еще одно бремя – бремя вины, если случится беда.

Нагрузка оказалась невыносимой для бедной матери. Она не знала ни минуты покоя. Лишь когда ребенок спал, можно было вздохнуть свободно. После длительного напряжения императрица чувствовала себя обессилевшей. Она испытывала ту же усталость, какую испытывают бойцы на фронте, только тех с передовой отводят на отдых в тыл. Но для матери больного гемофилией ребенка передышки не бывает. Битва идет постоянно, и поле битвы – повсюду.

Для женщины гемофилия означает одиночество. Вначале, при появлении на свет больного младенца, мать начинает отчаянно бороться. Ведь есть же какой-то специалист, который скажет, что допущена ошибка в определении недуга, что спасение рядом, рукой подать. Она обращается к одному врачу за другим. И один за другим они печально качают головой. Особое ощущение защищенности, какую испытываешь в присутствии доктора, исчезает. Мать сознает, что она одна.

Смирившись с этим, мать начинает думать, что так оно и лучше. Посторонние, занятые своими мелочными заботами, кажутся ей людьми холодными и бесчувственными. Поскольку окружающие не могут помочь и понять, бедная женщина замыкается в себе. Прибежищем ее становится семья. Здесь ей незачем скрывать свои тревоги, нет нужды отвечать на вопросы и притворяться. Подлинным миром для матери становится ее собственный внутренний мир. Так произошло и с государыней, уединившейся в Царском Селе. Пытаясь преодолеть тоску и разочарование, которые нередко охватывали ее, она решила найти поддержку и утешение в религии. Русская Православная Церковь взывает к чувствам христианина, огромное значение придается здесь целительной силе искренней веры и горячей молитвы. Поняв, что доктора не в силах помочь ее сыну, императрица решила вымолить у Бога чудо, надеяться на которое не позволяли ей доктора. «Господь справедлив», – заявляла она, вновь и вновь страстно моля Его сжалиться.

Долгие часы проводила государыня в молельне рядом со своим будуаром или же в дворцовой церкви, в полутемном помещении, убранном шитыми тканями. Но больше всего она любила молельню в пещерном храме Феодоровского государева собора, построенного рядом с Александровским парком, прихожанами которого были в основном дворцовые служащие и собственный конвой императора. Здесь, оставаясь в одиночестве, она опускалась на каменные плиты и при свете лампад молила Бога о здравии сына.

Когда Алексей был здоров, в душе у матери вспыхивала надежда. «Господь услышал меня», – восклицала она. Годы шли. Один приступ гемофилии следовал за другим, но Александра Федоровна отказывалась верить, что Бог оставил ее. Она просто решила, что недостойна чуда. Бедную женщину терзало чувство вины: ведь это она передала болезнь сыну. Очевидно, внушала себе императрица, поскольку она послужила орудием пыток, которым подвергается ее сын, ей не стать орудием спасения ребенка. Раз Бог отверг ее молитвы, нужно найти того, кто ближе к Богу, кто станет ее ходатаем перед Господом. Когда в Петербурге появился Григорий Распутин, сибирский крестьянин, которому молва приписывала славу чудотворца, государыня решила, что Всевышний дал ей ответ.

Для большинства оказавшихся в тисках страха и неведения молодых матерей, дети которых больны гемофилией, надежды на облегчение участи мало и на помощь не всегда следует рассчитывать. Самая большая поддержка, на какую может рассчитывать оказавшаяся в столь трагическом положении женщина, это любовь и сочувствие супруга. И тут государь оказался на высоте. Не было мужа, который относился бы к жене с большей предупредительностью и состраданием или уделял бы больше времени и внимания больному ребенку, чем Николай II. Независимо от того, какими качествами обладал последний царь как монарх, его поведение как супруга и отца будет служить примером для многих поколений.

Вторым источником сил, какие может черпать мать больного гемофилией ребенка, может стать сочувствие друзей. Тут у государыни дело обстояло не совсем благополучно. С людьми она сходилась трудно. Друзья ее детства остались в Германии, а когда она приехала в Россию двадцатидвухлетней девушкой, то оказалась в изоляции. И до рождения наследника императрица не жаловала высший свет с его чересчур веселыми балами и никчемной жизнью двора. Ну а после появления на свет сына она была поглощена собственными заботами; и жизнь, свойственная женщине, занимавшей ее положение, показалась бы ей еще более праздной и суетной. Императрицу не интересовало общество модных дам с их пустопорожней светской болтовней. Ей хотелось обрести простое верное сердце. Сердце друга, с которым, вопреки всем преградам, можно поделиться своими страхами, мечтами и чаяниями.

Как-то раз в письме к княгине Марии Барятинской, одной из немногих подруг, появившихся у Александры Федоровны после приезда в Россию, она призналась в том, что она надеется найти в своих друзьях: «Чтобы стать самой собою, мне нужен преданный друг. Я не создана для того, чтобы блистать в обществе. У меня нет таланта вести пустые разговоры или острить. В человеке мне нравится его внутренняя сущность. Именно это привлекает меня в людях. Ты же знаешь, я из тех, кто любит проповедовать. Я хочу помогать ближним бороться и нести свой крест».

Это стремление помочь ближним в борьбе за жизнь, помочь им нести свой крест объяснялось в известной мере собственными неудачами государыни. Никто так не разочаровывает и не подрывает веру в себя, как невозможность, несмотря на все старания, что-либо изменить. Матери детей, страдающих гемофилией, очень часто испытывают непреоборимое желание помогать тем, кому они в состоянии помочь. В отличие от гемофилии, в мире есть много недугов, с которыми можно бороться. Помогая другим, императрица пыталась сохранить собственную веру и душевное здоровье.

Одной из тех, кому Александра Федоровна оказывала поддержку, была грузинская княжна Соня Орбелиани. Приехавшая в 1898 году в Петербург в возрасте двадцати трех лет, невысокого роста, белокурая жизнерадостная девушка была отличной спортсменкой и превосходной музыкантшей. Императрица любила Соню за ее ум и веселый нрав, но после того, как в результате несчастного случая во время поездки императорской семьи в Дармштадт Соня упала и стала калекой, государыня стала принимать в ней особое участие. Оставив все дела, не обращая внимания на упреки дармштадтских родных и свиты, императрица ухаживала за больной фрейлиной. Соня получила травму позвоночника, болезнь оказалась неизлечимой. Но в продолжение целых девяти лет, которые еще прожила молодая женщина, царица делала все, чтобы скрасить жизнь калеки.

«Государыня оказывала ей огромную моральную поддержку, – писала ее фрейлина баронесса Буксгевден, на глазах которой все это происходило. – Именно она сумела внушить обреченной женщине, знавшей, что ее ждет, это удивительное чувство христианского смирения. Благодаря чему она не только терпеливо переносила страдания, но и продолжала оставаться такой же жизнерадостной и жизнелюбивой. Не заботясь о собственном здоровье, за девять лет государыня ни разу не поднялась к своим детям, не заглянув в Сонины комнаты, находившиеся рядом с половиной, которую занимали великие княжны. Когда болезнь Сони обострялась, государыня посещала ее несколько раз в день, а то и ночью. И родная мать не могла быть более заботливой и любящей. Для Сони заказывались специальные коляски и особые приспособления с тем, чтобы она могла жить такой же полнокровной жизнью, как и все… Соня сопровождала государыню повсюду».

Скончалась Соня Орбелиани в 1915 году в царскосельском лазарете, в котором императрица вместе с двумя старшими дочерьми проработала хирургической сестрой всю войну, ухаживая за ранеными, прибывавшими с фронта. На панихиду царица пришла в одежде сестры милосердия, не переодевшись в черное траурное платье. «Так я словно ближе к ней, чувствую себя в большей степени человеком и в меньшей – императрицей», – объяснила она. Государыня допоздна сидела у гроба, глядя на умиротворенное лицо Сони, и гладила ее золотистые волосы. Когда императрицу позвали домой, она сказала: «Оставьте меня. Хочу побыть с Соней еще немного».

Соня Орбелиани походила на тот идеал задушевного друга, каким он рисовался государыне. Но даже Соне не удалось исчерпать огромных сокровищ души царицы. Помимо ее близких, единственным человеком, которому она всецело открылась, была грузная, круглолицая молодая женщина, Анна Вырубова.

Анна Александровна Вырубова, урожденная Танеева, была на двенадцать лет моложе государыни. Отец ее, обер-гофмейстер Александр Танеев, был композитором и главноуправляющим канцелярией Его Величества. В доме у Танеевых бывали государственные министры, художники, музыканты и светские дамы. Сама Анна посещала привилегированные танцевальные классы, где ее партнером бывал князь Феликс Юсупов, принадлежавший к самой богатой в России дворянской семье.

В 1901 году Анна Танеева, которой тогда было 17 лет, заболела, и императрица навестила ее в больнице. То было одно из обычных для государыни посещений, но романтичная девушка была поражена заботливостью Александры Федоровны. С тех пор Анна стала пламенной приверженицей двадцатидевятилетней царицы. После того как девушка выздоровела, ее пригласили во дворец. Выяснилось, что она хорошо поет и играет на фортепиано. Вырубова позднее писала: «Государыня и я брали уроки пения у профессора консерватории И. А. Ирецкой. У императрицы было чудное контральто, у меня высокое сопрано, и мы постоянно вместе пели дуэты. Ирецкая говорила о голосе императрицы, что она могла бы им зарабатывать хлеб».

Неудачное замужество Анны Александровны лишь укрепило привязанность двух женщин. Хотя Анна Танеева выглядела чересчур полной и рыхлой, у нее были ясные голубые глаза, красивые губы и доверчивый, милый нрав. «Полная и розовая, вся в пушистых мехах, она как будто преувеличенно ласково смотрела на нас, детей, и не очень нам понравилась», – писала Татьяна Мельник-Боткина. В 1907 году за Анной начал ухаживать лейтенант Вырубов, участник Цусимского сражения. Анне он не нравился, но императрица уговорила ее принять предложение. Анна согласилась. Николай II и Александра Федоровна присутствовали на их свадьбе. Но спустя несколько месяцев брак расстроился. Вырубова вспоминала: «Брак с самого начала оказался неудачным… Мой бедный муж страдал наследственной болезнью. Нервная система мужа была сильно потрясена после Японской войны и гибели флота у Цусимы».

Александра Федоровна сочла себя повинной в семейной трагедии Вырубовой и б́ольшую часть свободного времени стала проводить в обществе новой подруги – этой романтической и одинокой натуры. Летом Анну пригласили отправиться вместе с царской семьей в двухнедельное плавание в финских шхерах на борту императорской яхты «Штандарт». Женщины сидели днем на палубе, а вечером, спустившись в салон, при свете лампы, рассказывали друг другу, что у них накопилось на душе. Александра Федоровна вспоминала о детстве, о том, какие у нее были радужные ожидания, как она почувствовала, что ее в России не любят, делилась тревогами за судьбу сына. Разговоры эти, по словам Вырубовой, сблизили обеих, завязалась преданная дружба, какая возникает только между женщинами. Узы ее стали настолько прочны, что они могли сидеть молча часами, без слов понимая друг друга. Тревоги унялись, раны были залечены, доверие восстановлено. Офицеры яхты говорили Вырубовой, что она «проломила стену, столько лет окружавшую государыню». Сама же она писала позже: «Государь сказал мне, прощаясь в конце плавания: „Теперь вы абонированы ездить с нами“. Но дороже всего были мне слова государыни: „Благодарю Бога, что Он послал мне друга“».

И с той поры А. Вырубова всю свою жизнь связала с государыней. Если по той или иной причине императрица не могла принять ее день или два, Вырубова начинала дуться. И тогда императрица принималась над нею подтрунивать, называя ее «наш большой ребенок», «наша маленькая дочурка». Чтобы очутиться ближе ко дворцу, Анна переехала в небольшой дом в каких-то двухстах метрах от царской резиденции. Это было летнее строение, без фундамента, и зимой из щелей страшно дуло. А. Вырубова вспоминала: «Когда Их Величества приезжали вечером к чаю, государыня привозила в кармане фрукты и конфекты, государь – шерри-бренди. Мы тогда сидели с ногами на стульях, чтобы не мерзли ноги. Их Величеств забавляла простая обстановка. Сидя у камина, пили с сушками чай, который приносил мне мой верный слуга… Помню, как государь, смеясь, сказал потом, что после чая у меня в домике он согрелся только у себя в ванной».

Если Вырубова не принимала августейших посетителей у себя в домике, то сама отправлялась во дворец. Придя туда после обеда, вместе с членами императорской семьи она решала крестословицы, принимала участие в играх и громкой читке. В разговоре она редко касалась политики или выдвигала какую-то оригинальную точку зрения, предпочитая разделять взгляды, выражаемые царем или императрицей. Если супруги расходились во мнениях, она, стремясь никого не обидеть, все-таки вставала на сторону государыни.

В отличие от большинства царских фавориток, ничего, кроме внимания и любви, Вырубова не искала. Она была лишена честолюбия. Никогда не появлялась на придворных церемониях, не требовала наград, званий или денег для себя или своих близких. Иногда государыня дарила ей платье или несколько сотен рублей, но, как правило, Анна возвращала подарки назад. Во время Первой мировой войны сто тысяч рублей, выплаченных ей железной дорогой в качестве компенсации за увечье, Вырубова истратила на устройство одного из лазаретов в Царском Селе.

В придворном обществе, где зависть, интриги, личные амбиции проявлялись так заметно, Анна Вырубова раздражала многих. Одни насмехались над ее непривлекательной внешностью и простодушием, другие полагали, что российская императрица достойна более подходящей наперсницы. Великие княгини, которых никогда не приглашали в царский дворец, возмущались тем, что смахивающая на простолюдинку Вырубова целые вечера проводит в кругу императорской семьи. Французский посол в России Морис Палеолог был просто шокирован обыденной внешностью фрейлины. Он писал: «Какая странная особа!.. У нее нет никакого официального звания… Физически она неповоротлива, с круглой головой, с мясистыми губами, с глазами светлыми и лишенными выражения, полная, с ярким цветом лица… Она одевается с совершенно провинциальной простотой».

Но те самые качества, за которые придворные презирали Вырубову, привлекали к ней императрицу. Если остальные думали лишь о себе самих, то Анна была бескорыстна, что выгодно отличало ее в глазах императрицы. Государыня и слышать не хотела тех, кто критиковал ее юную подопечную. Когда Вырубова видела в ком-то нерасположение к себе и сообщала об этом царице, та лишь удваивала внимание к своей подруге. Императрица отказалась дать Анне официальную должность, что позволило бы ей полнее включиться в придворную жизнь. Вырубова вспоминала: «Герцог Гессенский говорил государыне, чтобы мне дали официальное место при дворе: тогда-де разговоры умолкнут и мне будет легче. Но государыня отказала, говоря: „Неужели императрица всероссийская не имеет права иметь друга!“».

Позднее, во время войны, когда царица стала играть важную роль в политической жизни государства, дружба Александры Федоровны и Анны Вырубовой приобрела политическую окраску. Поскольку на Вырубову смотрели как на наперсницу императрицы, каждый ее жест, каждое слово привлекали к себе всеобщее внимание и становились предметом пересудов. Справедливо или нет, но взгляды, деятельность, вкусы и ошибки Вырубовой в глазах общества ассоциировались с личностью императрицы. Обстоятельство это имело особое значение в связи с безоглядной преданностью Вырубовой сибирскому чудотворцу Григорию Распутину, чье влияние на царя и императрицу, а следовательно, и на жизнь России превзошло со временем все границы. Анна встретила Распутина, когда тот только что появился в Петербурге. Он предсказал, что брак ее будет неудачным, и Вырубова решила, что перед нею человек, угодный Богу. В уверенности, что Распутин сможет облегчить тяжкое бремя, лежащее на плечах государыни, Анна Вырубова стала самой преданной его сторонницей. Именно Вырубова устраивала встречи царицы со старцем. Носила записки и ежедневно телефонировала Распутину. Была его верным глашатаем и внушала царице его взгляды. Сама же Анна никаких собственных мнений не выражала и никаких действий не предпринимала. Все, кто сталкивался с нею лично, – министры, послы, даже секретарь Распутина – в один голос заявляли, что она была передаточным каналом, идеальной граммофонной пластинкой, что сама она ничего не понимала в делах.

Тем не менее в бурные дни, кульминационным пунктом которых явилось падение монархии, простушку Вырубову обвинили в том, что она оказывала важное политическое влияние на государя и императрицу. Ходили слухи один чудовищнее другого, будто во дворце происходят отвратительные оргии. Ее обвинили в том, что она подговаривала Распутина воздействовать на царя с помощью гипноза или наркотических средств. Утверждали, что и государь, и старец были ее любовниками, причем предпочтение отдавалось последнему.

Как ни смешно, но и аристократы, и революционеры повторяли одни и те же байки с одинаковым удовольствием и одинаково повизгивая от возмущения. После отречения царя Анна Вырубова, над головой которой сгустились тучи, была арестована министром юстиции Временного правительства Александром Керенским. Позднее, когда ее решили судить за «политическую деятельность», Вырубова стала оправдываться и прибегла к единственному доступному ей способу защиты. Она потребовала проведения медицинской экспертизы. Такая экспертиза была проведена в мае 1917 года, и, к удивлению всего населения страны, Анна Вырубова, покрывшая себя недоброй славой наперсницы императрицы, оказалась девственницей.

Эмоциональные нагрузки, которые из года в год приходилось выдерживать государыне, стали все заметнее сказываться на ее здоровье. Еще девочкой она страдала от острых невралгических болей в спине и ногах. В течение первых шести лет замужества у нее было четверо тяжелых родов. Борьба с недугом сына истощила ее эмоционально и физически. Во время болезни ребенка государыня, не щадя себя, днем и ночью сидела у его изголовья. Но когда опасность оставалась позади, императрица, обессилев, оказывалась на несколько недель прикованной к постели и могла передвигаться лишь в кресле-коляске. В 1908 году, когда сыну было четыре года, у государыни появились симптомы заболевания, которое она охарактеризовала как «расширение сердца». У Александры Федоровны появилась одышка, она стала быстро уставать. «Она действительно стала больной женщиной, – вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, сестра императора. – Дышала она быстро и, по-видимому, с болезненным усилием. Я часто замечала, что у нее синеют губы. Постоянная тревога о здоровье цесаревича окончательно подорвала ее здоровье». Доктор Боткин, который ежедневно приходил к императрице в девять утра и пять часов пополудни, чтобы прослушать ее сердце, спустя много лет, уже в сибирской ссылке, объяснил одному офицеру, что государыня унаследовала фамильную болезнь кровеносных сосудов, которая зачастую приводила к «прогрессирующей истерии». Выражаясь современным медицинским языком, у императрицы наблюдались симптомы психосоматического свойства, обусловленные тревогой за здоровье сына.

Государыня и сама жаловалась на собственное здоровье. В 1911 году она писала прежней своей наставнице мисс Джексон: «Почти все время болею… Дети растут быстро… Я отправляю их вместе с их отцом на смотры воинских частей. Однажды они присутствовали на завтраке среди военных… поскольку я не могла поехать с ними; они должны привыкнуть заменять меня, так как я редко где бываю теперь. А если куда и выезжаю, то после этого долго болею – у меня слабость сердечной мышцы».

Сестре своей, принцессе Виктории Баттенбергской, императрица сообщала: «Не думай, что слабое мое здоровье волнует лично меня. Меня тревожит то, что из-за меня беспокоятся мои близкие и что я не могу выполнять свои обязанности. Но раз уж Господь послал мне мой крест, нужно нести его… Я столько испытала, что готова отказаться от какого бы то ни было развлечения – они так мало значат для меня, семейная же моя жизнь настолько идеальна, что она окупает все, чего я лишена. Маленький [Алексей] становится хорошим товарищем и всюду сопровождает отца. Они каждый день занимаются греблей. Все пятеро завтракают вместе со мной, даже если я недомогаю».

То, что супруга не могла участвовать в жизни общества, огорчало государя. «Аликс остается пока на яхте, чтобы не уставать ходить постоянно по трапам, – сообщал император в письме к матери от 8 июня 1910 года. – Боткин убедил ее в необходимости полечиться раннею весною в Nauheim [курорт в Германии]… А ей необходимо поправиться и для себя, и для детей, и для меня. Нравственно я совсем измучен, беспокоясь о ее здоровье!»

Мария Федоровна сочувственно относилась к невестке. «Грустно и больно видеть ее [императрицу] постоянно недомогающей и не в состоянии ни в чем принимать участие. У тебя и без того хватает забот, чтобы, ко всему, видеть, как страдает человек, которого ты любишь больше всех на свете… Самое лучшее для вас – это отправиться в путешествие… Ей это будет чрезвычайно полезно».

Послушавшись совета доктора Боткина и родительницы, государь отвез жену на воды в Наухайм. Он и сам получал удовольствие от таких поездок. Надев темный костюм и котелок, он гулял, никем не узнанный, по улицам немецкого городка. Тем временем императрица принимала теплые ванны, пила минеральную воду и делала покупки в местных магазинах, сопровождаемая горничной, толкавшей коляску, в которой сидела больная. Спустя несколько недель, Александра Федоровна вернулась домой, в Россию. Она отдохнула, но не вылечилась. Ни для матери ребенка, больного гемофилией, ни для него самого лекарство еще не изобретено.

Русские – народ добрый, они любят детей и понимают, что такое страдание. Почему же они не распахнули свои сердца измученной матери и ее пораженному тяжким недугом ребенку?

Как ни удивительно, но народ России не знал о трагедии. Большинству москвичей, киевлян или, скажем, петербуржцев было неведомо, что у цесаревича гемофилия; те же, кто об этом догадывался, не представляли себе, что это за болезнь. Даже в 1916 году Джордж Г. Мари, американский посол, сообщал: «Ходят всякие слухи насчет него [наследника], но из наиболее надежных источников стало известно, что у него какое-то нарушение кровообращения. Похоже, кровеносные сосуды находятся слишком близко от кожного покрова». Даже лица, близко знавшие царскую семью, такие как Пьер Жильяр, многие годы не догадывались об истинном характере недомогания. Когда цесаревич отсутствовал на какой-то важной церемонии, сообщалось, что он простудился или растянул лодыжку. Никто этим объяснениям не верил, и оттого ребенок сделался предметом самых нелепых домыслов. Говорили, будто из-за контузии в результате брошенной анархистами бомбы он стал умственно отсталым и страдал эпилепсией. Как бы то ни было, таинственность, окружавшая болезнь цесаревича, лишь ухудшала дело, так что о сочувствии и сострадании не могло быть и речи. Именно так вели себя государь и императрица после Ходынки, словно не произошло ничего особенного. Беда состояла в том, что все предполагали, что за фасадом приличий происходит нечто ужасное.

«Их Величества скрывали болезнь Алексея Николаевича от всех, кроме самых близких родственников и друзей», – вспоминала А. Вырубова. Так уж повелось, что о здоровье членов императорской семьи никогда не упоминалось. Что же касается цесаревича, то имя его окружалось особой таинственностью. Родители ребенка настоятельно просили врачей и горничных не разглашать этот страшный секрет. Алексей Николаевич, рассуждали родители, – наследник престола крупнейшей в мире державы и самой абсолютной монархии. Что же станет с ребенком, династией и государством, если русский народ узнает, что их будущий царь – калека, который в любую минуту может умереть? Не ведая ответа и страшась узнать его, государь и императрица предпочли молчать.

Если бы народу стало известно о недуге цесаревича, на долю и царя, и монархии выпали бы новые испытания. Однако стена таинственности представляла собой еще большую опасность. Царская семья становилась мишенью для самых гнусных измышлений. Имя императрицы начали склонять, на царя и престол пало пятно. Поскольку широкие массы народа не догадывались о страданиях цесаревича, они не могли понять и той власти, какую обрел над государыней Распутин. Об императрице у русских было ложное представление. Не ведая о мучениях матери, ее замкнутость несправедливо объясняли нелюбовью к России и ее народу. Годы тревог оставили след на челе государыни; когда она с кем-то разговаривала, с лица ее не сходило выражение озабоченности и печали. Чем больше императрица молилась, тем строже становилась жизнь двора, тем реже царица появлялась на людях.

Вырубова писала: «Она страдала и была больна, а о ней говорили, что она холодная, гордая и неприветливая: таковой она оставалась в глазах придворного и петербургского света даже тогда, когда все узнали о ее горе». И прежде не очень-то жалуемая, императрица становилась все менее популярной. А с началом войны и пробуждением шовинистических чувств все, что ставилось ей в укор, – немецкое происхождение, холодность, преданность Распутину – слилось в сознании обывателей в одно неистребимое чувство ненависти.

Крах императорской России явился гигантской драмой, в которой сыграли свою роль тысячи отдельных судеб. Однако, даже принимая во внимание слепую силу исторических процессов и способствовавшие этому краху действия министров, крестьян и революционеров, мы должны понять характеры и причины поступков главных персонажей. Что касается Александры Федоровны, то никто не удосужился взглянуть на нее попристальнее. А ведь с момента рождения сына главной заботой в жизни императрицы была борьба с гемофилией.

Глава тринадцатая

Путешествия императорской семьи

Каждый год, когда по российским просторам шагала весна, императорская семья, покинув замерзшие пруды и заснеженные парки Царского Села, отправлялась в цветущий Крым. С приближением минуты отъезда настроение у государя неизменно повышалось. «Мне просто жаль вас, что вы остаетесь в этом болоте», – заметил он, обращаясь к великим князьям и министрам, пришедшим проводить его в марте 1912 года.

Существовала определенная система таких переездов. В марте царская семья отправлялась в Крым; в мае переезжала в Петергоф; в июне совершала плавание в финских шхерах на борту императорской яхты; в августе ехала в Польшу, в охотничий замок среди лесов, а в сентябре возвращалась на зиму в Царское Село.

Царский поезд, в котором путешествовал император со своей семьей, представлял собой состав из прицепленных к сверкающему черным лаком локомотиву роскошных синих вагонов с золотыми двуглавыми орлами по бокам.

Вырубова так описывает его в своих воспоминаниях: «Дивный царский поезд, в котором теперь катаются Троцкий и Ленин, скорее был похож на уютный дом, чем на поезд. Помещение государя, обшитое светлым ситцем, с кушеткой, креслами, письменным столом, книгами и фотографиями на полках, отделялось от кабинета государя ванной. В кабинете государя, обитом зеленой кожей, помещался большой письменный стол. Их Величества вешали иконы над диванами, где спали, что создавало чувство уютности. Вагон Алексея Николаевича был также обставлен всевозможными удобствами; фрейлины и я помещались в том же вагоне… В последнем вагоне помещалась столовая, перед нею маленькая гостиная, где подавали закуску и стояло пианино». Царская спальня была размером с три обычных купе; гостиная императрицы была обита бледно-лиловой и серой тканью.

Конструкция ванны была такова, что вода из нее не выливалась даже при наклоне. Мебель в вагоне, где находились купе четырех великих княжон и цесаревича, была выкрашена белой краской. В отделанной панелями из красного дерева гостиной с мягкими коврами и креслами, обитыми сафьяном, собирались фрейлины, адъютанты и другие члены свиты, каждый из которых имел собственное купе. Столовый вагон был оборудован кухней, где стояли три плиты, холодильник и буфет, набитый бутылками с вином. За столом могли разместиться двадцать человек. Даже в дороге соблюдался старинный русский обычай: члены императорской свиты могли закусить, подойдя к столу с яствами. На нем стояли тарелки с икрой, лососиной, сардинами, копченым языком, салями, солеными грибами, редисом, селедкой, огурцами и иными деликатесами. Во время обеда император всегда сидел посередине длинного стола, по бокам его – великие княжны, напротив – граф Фредерикс и другие придворные. За редкими исключениями императрица трапезничала одна или с наследником.

Хотя путешествие доставляло всем большое удовольствие, к радости примешивалась и тревога. Путешественников постоянно терзало опасение, что поезд могут взорвать террористы. Чтобы уменьшить вероятность диверсии, всякий раз отправлялись два одинаковых поезда, двигавшихся на расстоянии нескольких километров друг от друга, поэтому потенциальные убийцы не знали, в котором из них едут царь и его семья. Неизбежными спутниками продолжительных поездок были неудобства и скука. Хотя поезд мог двигаться быстрее, скорость его обычно составляла 25–30 верст в час. Поэтому переезд из Петербурга в Крым занимал две ночи и день. И все это время состав шел, стуча колесами и раскачиваясь по рельсам, проложенным по бескрайним просторам России. Летом крыши вагонов раскалялись, и в салон-вагонах становилось жарко, как в печи. Всякий раз, как поезд оказывался в лесу или возле реки, машинист останавливал состав на полчаса, чтобы дать пассажирам возможность поразмяться и отдохнуть в тени деревьев или насладиться речной прохладой.

Однажды поезд остановился на высокой насыпи. Мосолов пишет: «Дети садились на большие серебряные подносы и, пользуясь ими наподобие салазок, спускались по откосу… Девочки держали пари, кто из них первой прибудет вниз… Генерал-адъютант Струков объявил детям, что он первый очутится внизу. Дети не верили. Когда состязавшимся скомандовали спуститься, Струков в парадной форме, с Александро-Невской лентой, держа свою почетную саблю с бриллиантами (за взятие Адрианополя) в руках, прыгнул с высоты более трех саженей с насыпи, рискуя сломать себе ноги, и, конечно, опередил детей. Императрица очень журила его за эту выходку, но французы [члены депутации] были в восторге».

В отличие от царского поезда, служившего средством передвижения, яхты предназначались для отдыха. В июне царь отправлялся на две недели в неспешное, с остановками плавание вдоль скалистых финских берегов. Днем яхта шла шхерами от острова к острову, а вечером останавливалась на якорную стоянку в какой-нибудь заброшенной бухте, на берегу которой возвышалась одинокая рыбацкая хижина. Проснувшись поутру, пассажиры видели вокруг синее море, сверкающее мириадами солнечных бликов, желтый песок и красный гранит островов, поросших вечнозелеными соснами.

Самой любимой яхтой императора был красавец «Штандарт». Водоизмещением 4500 тонн, с корпусом, выкрашенным чернью, судно было изготовлено по особому заказу на верфи в Дании. Стояла ли яхта на якоре где-нибудь в балтийской бухте или же была пришвартована в Ялте у скал крымского побережья – повсюду она притягивала взоры знатоков своими изящными очертаниями. Размером с небольшой крейсер, оснащенный паровой машиной и работавшей на угле котельной установкой, «Штандарт» тем не менее был спроектирован как парусное судно. Украшенный золотым вензелем огромный бушприт устремлялся вперед, как бы продолжая нос клипера; посреди возвышались три стройные, покрытые лаком мачты и две белые дымовые трубы. Над надраенными палубами были натянуты белые парусиновые тенты, защищавшие от солнца плетеные столы и стулья. Под верхней палубой располагались гостиные, салоны, кают-компании, обшитые красным деревом, с паркетным полом, хрустальными люстрами, бархатными портьерами. Помещения, предназначенные для императорской семьи, были отделаны ситцем. Помимо судовой церкви и просторных кают для царской свиты, на яхте имелись помещения для офицеров, механиков, котельных машинистов, палубной команды, буфетчиков, лакеев, горничных и целого взвода моряков Гвардейского экипажа. Кроме того, на нижних палубах нашлось достаточно места, чтобы разместить духовой оркестр и балалаечников.

«Жизнь на яхте была простая и беззаботная», – вспоминала те дни А. А. Вырубова. Члены царской семьи свободно общались с членами экипажа и знали многих моряков по именам. Зачастую судовых офицеров приглашали на обед к царю. «Старшие великие княжны были в белых юбках, бледно-голубых вышитых блузках, а младшие в красных с серыми горошинками юбках и белых блузках», – вспоминала Т. Боткина. Когда царские дочери гуляли по палубе, завязывались беседы между ними и молодыми морскими офицерами, пытавшимися ухаживать за девушками. Даже зимой, когда яхта вставала на ремонт, узы судовой дружбы не ослабевали. «Если ставилась какая-то опера, в особенности „Аида“, матросов со „Штандарта“ нередко приглашали в качестве статистов, – вспоминала великая княгиня Ольга Александровна. – До чего же забавное зрелище представляли собой эти рослые, крепкие юноши, неуклюже передвигавшиеся по сцене в шлемах, с голыми волосатыми ногами, обутыми в сандалии. Несмотря на отчаянные жесты постановщика, они, широко улыбаясь, глядели на нас [сидевших в царской ложе]».

Когда дети были маленькие, к каждому ребенку прикрепляли матроса-няньку, в обязанности которого входило следить, чтобы подопечный не упал за борт. После того как дети подросли и, уйдя на берег, купались в море, «няньки» продолжали наблюдать за ними. По окончании навигации каждый из опекунов получал от царя золотые часы.

Но и на борту яхты император не оставался свободен от государственных дел. Хотя он запрещал министрам и полицейским агентам появляться на борту «Штандарта», каждый день из столицы прибывали посыльные суда, доставляя государю доклады и документы. Как бы напоминая о нахождении на «Штандарте» августейшего пассажира, яхту постоянно сопровождал эскорт миноносцев. Они или стояли поблизости на якоре, или же прочесывали горизонт.

Вырубова вспоминала: «Летом мы снова ушли в шхеры… на любимой яхте Их Величеств „Штандарт“. Государь ежедневно гулял на берегу, два раза в неделю приезжал фельдъегерь с бумагами, и тогда он занимался целый день». Когда «Штандарт» бросал якорь неподалеку от поместья какого-нибудь русского или финского вельможи, тот, случалось, замечал у порога своего дома императора, который вежливо просил у владельца разрешения воспользоваться его теннисным кортом. Подчас государь отсылал свитских и гулял с одними лишь детьми, собирая грибы и отыскивая на берегу шхер разноцветные камешки.

Из-за частых недомоганий императрица редко сходила на берег. Большей частью она сидела на палубе, вязала, занималась рукоделием, писала письма, любовалась морем и чайками. Оставшись в салоне, она исполняла на пианино произведения Баха, Бетховена и Чайковского. Подросши, девочки по очереди оставались с матерью. В 1907 году, когда Анна Вырубова была впервые приглашена на яхту, обе женщины проводили дни, греясь на солнце, вязали и беседовали.

К чаю возвращался на судно царь с великими княжнами. Они рассказывали о своих приключениях, приносили с собой лесные цветы, мох, ягоды, кусочки кварца. Чай пили на верхней палубе, слушая исполняемые духовым оркестром марши или же наигрыши балалаечников. Иногда девочки исполняли театральные скетчи. Анна Вырубова описывает случай, когда неподалеку от «Штандарта» бросила якорь «Полярная звезда», на борту которой находилась вдовствующая императрица, навестившая семью сына: «Помню, как вечером, проходя мимо двери Алексея Николаевича, я увидела императрицу-мать, сидящую на его кроватке: она бережно чистила ему яблоко, и они весело болтали».

Больше всего Александра Федоровна любила закат. Когда последние лучи заходящего солнца скользили по стволам деревьев, скалам, поверхности воды, она, поднявшись на палубу, наблюдала за спуском флага и слушала сильные голоса выстроившихся на верхней палубе моряков, произносивших слова вечерней молитвы. Позднее, когда государь играл в биллиард и курил на палубе со своими адъютантами, императрица читала и шила при свете лампы. Спать ложились рано. Укачавшись на волнах, вся семья засыпала, и когда в одиннадцать вечера буфетчики приносили чай в гостиную, там уже никого не было.

В 1907 году плавание на «Штандарте» едва не закончилось трагедией. Судно выходило узким проливом в открытое море. Пассажиры сидели на верхней палубе и пили чай. Внезапно раздался удар. Опрокинулись чашки, упали стулья, попадали на палубу музыканты. В пробоину устремилась вода, судно накренилось и начало оседать. Взвыли сирены, стали спускать на воду шлюпки. Куда-то запропастился трехлетний Алексей Николаевич. Родители места себе не находили, пока ребенок не отыскался. Свидетельница происшествия А. Вырубова вспоминала: «Моментально у правого борта стали миноносцы, конвоирующие яхту, и детей с их няньками перевели на финский корабль. Государыня и я бросились в каюты и с поспешностью стали связывать все вещи в простыни; мы съехали с яхты последними, перейдя на транспортное судно „Азия“… Детей уложили в большую каюту, императрица с наследником поместилась рядом, а государь и свита – в каютах наверху. Всюду была неимоверная грязь… Государь принес императрице и мне таз с водой, чтобы помыть руки. На следующий день пришла яхта „Александрия“, где мы жили две недели очень тесно, пока пришла „Полярная звезда“».

В августе 1909 года «Штандарт» малым ходом проследовал мимо острова Уайт. То был последний визит императорской семьи в Англию. Царь прибыл незадолго до королевской регаты, к самому началу гонок. В честь высокого гостя король Эдуард VII устроил парад своего военно-морского флота. Построившись в три линии, самая могучая в мире армада броненосцев и линейных кораблей встала на якорь. Когда британская королевская яхта «Виктория и Альберт» приближалась к каждой из стальных громад, приветственно приспускались флаги, грохотали орудия, залпы, оркестры исполняли гимны «Боже, Царя храни!» и «Боже, храни короля!», летевшие над морем от одного корабля к другому. На палубе яхты, прижимая ладонь к козырьку, стояли статный король и его русский гость в форме английского адмирала.

После военно-морского парада начались яхтенные гонки – главное событие летнего сезона. Появились сотни парусников, на солнце сверкал целый лес их лакированных мачт. «Обеды и балы устраивались как на берегу, так и на судах, – вспоминал наблюдатель. – Между яхтами и кораблями эскадры сновали сверкающие бронзой труб паровые катера, изящные вельботы и быстрые гички, увлекаемые вперед взмахами длинных белоснежных весел. Днем, словно крылья гигантских бабочек, над синей гладью залива Солент раскрывались паруса яхт; ночью на ониксовом фоне воды горели якорные огни и вспыхивали фонарики, похожие на светлячки. В ночное небо взлетали и рассыпались брызги фейерверка».

То был единственный раз, когда принц Эдуард, ставший позднее герцогом Виндзорским, встретился со своими родственниками из России. Принц Эдуард, которому тогда было пятнадцать лет, и его младший брат принц Альберт, будущий король Георг VI, были кадетами военно-морского училища в Осборне, что неподалеку от Кауса, расположенного на острове Уайт. Предполагалось, что оба принца покажут русским гостям свое училище, но в самую последнюю минуту Альберт простудился, простуда быстро перешла в коклюш. Доктор Боткин высказал опасение, что если Алексей Николаевич заразится от английского принца, то приступы кашля могут вызвать у наследника кровотечение. Принца Альберта изолировали.

«Тогда я первый и последний раз увидел царя Николая II, – вспоминал об этом событии герцог Виндзорский. – В связи с вероятностью покушения… императорское правительство не захотело рисковать жизнью царя-батюшки и настояло на встрече его не в столице, а в Каусе, на острове Уайт, который можно было изолировать почти полностью. Дядя Ники прибыл на регату вместе с императрицей и своим многочисленным потомством на борту яхты „Штандарт“. Помню, как я был удивлен тем огромным количеством агентов, которые наблюдали за каждым шагом царя при посещении им училища в Осборне».

Императрица Александра Федоровна была рада вновь оказаться в стране, с которой были связаны самые светлые ее детские воспоминания. В восторге от радушия и гостеприимства, оказанного ее семье королем Эдуардом, она писала: «Дорогой дядя был чрезвычайно добр и внимателен». Не прошло и года, как английский король умер. Трон занял его сын, Георг V, а юный принц Эдуард стал принцем Уэльским.

Не было ни одного императора, короля или президента в Европе, который бы не ступил на сверкающую чистотой палубу «Штандарта». Кайзер, чья белая с золотом яхта «Гогенцоллерн», водоизмещением в 4000 тонн, была несколько меньше «Штандарта», откровенно завидовал русскому царю. «Он заявил, что был бы счастлив получить ее в подарок», – писал императрице-матери государь. В ответном письме Мария Федоровна не скрывала своего возмущения: «Шутка его… была весьма сомнительного свойства. Надеюсь, он не посмеет заказать здесь [в Дании] такую же. Подобный жест был бы пределом всего, хотя и в его стиле, характерным для его „тактичности“».

Русский царь и немецкий кайзер встретились в последний раз в июне 1912 года, когда «Штандарт» и «Гогенцоллерн», придя в Ревель, встали на якорь борт о борт. В письме от 30 июня государь докладывал родительнице: «Император Вильгельм оставался три дня, и все прошло вполне удачно. Он был чрезвычайно весел и приветлив и много шутил с Анастасией… Он дал хорошие подарки детям и Алексею много игр в миниатюре… Он пригласил в последнее утро к себе на яхту всех офицеров на закуску с шампанским. Этот прием продолжался полтора часа, после чего он… рассказал, что наши офицеры выпили 60 бутылок его шампанского».

Всем остальным местностям своей империи Николай II и Александра Федоровна предпочитали Крым. Для прибывающего с севера поездом путешественника, утомленного многочасовым движением по однообразным просторам украинских степей, Крым являет собой фантастическое зрелище. Южный берег полуострова, омываемый Черным морем, – это крутые скалы, отражающиеся в синей и изумрудной воде. Верхние склоны Яйлы поросли соснами. В долинах и вдоль побережья теснятся кипарисовые рощи, фруктовые сады, виноградники, аулы, пастбища.

Испокон века Крым славился цветами и изобилием винограда. В царствование Николая II ни один зимний бал в Петербурге не обходился без свежих цветов, доставленных поездом из Крыма. Ни одна трапеза у великих князей, в какой бы части страны они ни жили, не обходилась без белого и красного вина из крымского поместья хозяина. Крымский климат благодатен круглый год, но весной цветущие деревья, кусты, виноградники, множество цветов превращают долины полуострова в огромный благоухающий сад. Сирень, глицинии, море фиалок, белая акация. Лесной земляникой были покрыты все склоны гор. Вдоль дороги – виноград всех сортов и оттенков: ешь не хочу. Но больше всего было роз. «Розаны всех сортов, – вспоминала А. Вырубова. – Ими покрыты все стены строений, все склоны гор; в парке – лужайки, беседки». Благодаря изобилию цветов с их нежным ароматом, яркому солнцу, дующему с моря теплому ветру, ореолу свободы и здоровья, с которыми был связан в их сознании Крым, больше всех других своих поместий государь и императрица любили Ливадию.

До 1917 года Крым сохранял первозданную дикую красу. Вдоль черноморского побережья от Ялты до Севастополя тянулись нарядные виллы, принадлежавшие членам императорской фамилии и знати. Половина территории полуострова была отмечена столбами, над которыми реяли золотые двуглавые орлы, обозначая владения царской семьи. Не желая, чтобы тишину и природную дикость этого земного рая нарушали шум и копоть, Александр III и Николай II отклоняли проекты железных дорог в Крыму. Исключение составляла лишь ветка, соединявшая Симферополь с Севастополем. Из этого порта в экипаже – по суше или же морем на судне – добирались до Ялты, небольшой гавани на границе императорских владений. Морское путешествие продолжалось четыре часа, на поездку в карете уходил целый день.

Коренным населением Крыма были исповедовавшие ислам татары – остатки полчищ, вторгшихся в Россию в XIII веке. До XVIII века, когда Крым был завоеван князем Григорием Потемкиным, полководцем Екатерины II, крымскими татарами правил хан. Они жили в живописных белых домиках, разбросанных по склонам гор. Аулы их можно было заметить издалека по стройным минаретам мечетей. Мужчины – мускулистые и смуглые – носили круглые черные шапочки, вышитые куртки и узкие белые штаны. «Когда вы видели кавалькаду всадников, – с восхищением писала Вырубова, – то казалось, что перед вами племя кентавров». Татарские женщины были очаровательными существами, которые красили волосы хной и прятали лица под чадрой. Всем существом татары были преданы царю, видя в нем преемника ханов. Когда царская карета проезжала через татарское селение, ей приходилось останавливаться, с тем чтобы впереди нее, исполняя свой верноподданический долг, смог проехать местный старейшина.

Предметом особенной гордости императрицы был ливадийский дворец. Воздвигнутый на месте старого деревянного сооружения в 1911 году, он был сложен из белого аккерманского камня на вершине скалы, возвышающейся над морем. Его украшенные колоннами балконы и дворики были выполнены в средиземноморском стиле, который пробуждал в государыне радостные воспоминания о дворцах и крытых аркадах, которые она видела во Флоренции еще до бракосочетания. Сады с треугольными цветочными клумбами были украшены фрагментами древнегреческих мраморных скульптур, найденных при раскопках. А. Вырубова так описывает дворец: «Глазам нашим представился новый дворец – белое здание в итальянском стиле, – окруженный цветущими кустами на фоне синего моря… Танцевали внизу, в большой гостиной. Столовая выходила на мавританский дворик, где вокруг колодца были посажены розаны. Спальня Их Величеств выходила на большой балкон с видом на море; налево… был кабинет императрицы… со светлой мебелью и массой цветов». Оттуда в мае она видела снежные вершины гор. «Направо от спальни находился кабинет государя. Наверху помещались… семейная столовая, комнаты великих княжон и наследника и их нянь и большая белая зала. [После прибытия] Их Величества прошли в дворцовую церковь, где был отслужен молебен, и вслед за духовенством, которое кропило здание, последовали в свои помещения». После устройства комнат и размещения вещей императрица принялась развешивать образа, акварели, расставлять фотографии.

Для Александры Федоровны и наследника приезд в Ливадию означал прилив новых сил и избавление от недугов. Мать и сын по утрам оставались вместе: государыня полулежала в кресле на балконе, мальчик возился с игрушками. После обеда она шла в сад или каталась в коляске, запряженной пони, по дорожкам вокруг дворца. Алексей Николаевич купался с отцом в теплом море. Однажды – это случилось в 1906 году – император с четырьмя дочерьми купался в волнах прибоя. Неожиданно прихлынувший вал захлестнул их. Царь и три старшие дочери всплыли на гребне волны, а пятилетняя Анастасия исчезла. «Мы с маленьким Алексеем (ему было два года) сидели на берегу и видели все это, – вспоминала сестра Николая II Ольга Александровна. – Мальчик, разумеется, не осознавал опасности и при виде прибоя хлопал в ладоши. Ники снова нырнул в воду и, схватив Анастасию за длинные волосы, поплыл с ней к берегу. Я похолодела от ужаса».

Несмотря на этот случай, Николай Александрович по-прежнему любил купаться в море. Он считал морские купания настолько полезными для здоровья, что распорядился построить крытый бассейн, наполнявшийся теплой морской водой. Таким образом, семья могла купаться ежедневно, не опасаясь ветреной погоды и низких температур. Видя сына здоровым, государь был преисполнен радости. В 1909 году, прервав на середине письмо императрице-матери, Николай Александрович радостно отметил: «В эту минуту вошел Алексей после своей ванны и потребовал, чтобы я написал тебе, что он крепко целует бабушку. Он хорошо загорел, так же как его сестры и я сам».

В Ливадии государь и императрица чувствовали себя гораздо проще, чем где-либо. Александра Федоровна ездила в Ялту за покупками, чего не делала ни в Петербурге, ни в Царском Селе. «Осенью Ее Величество отправилась с Вырубовой в Ялту за покупками. Вскоре начался сильный дождь, так что, когда Ее Величество вошла в магазин, с ее зонтика натекли большие лужи на пол, и приказчик строго сказал ей, указав на подставку для палок и зонтиков: „Мадам, для этого есть вещь в углу“. Императрица покорно поставила зонтик, но велико же было смущение приказчика, когда Вырубова сказала: „Александра Федоровна“ и он догадался, с кем разговаривал», – писала Т. Мельник-Боткина.

Почти все дни царь проводил в Ливадии на свежем воздухе. Каждое утро играл в теннис. Вместе с дочерьми ездил верхом на соседние виллы, на ферму, откуда поставлялись продукты к столу, в горы к водопаду. Как и в Финляндии, дети вместе с отцом собирали в лесу ягоды и грибы. Иногда осенью царь разводил костер, собрав сухие ветки и листья, наливал в оловянную миску вино и готовил грибы. В 1909 году, когда военное министерство вводило в армии обмундирование и амуницию нового образца, император повелел доставить в Ливадию форму его размера. Надев комплект обмундирования, «государь вышел из дворца совершенно один, прошел двадцать верст и, вернувшись по другой дороге, сделал всего более сорока верст, неся ранец с полною укладкою на спине и ружье на плече, взяв с собой хлеба и воды… Признав новое снаряжение подходящим, впоследствии его утвердили». «Были случаи, когда часовые, не узнав государя, не хотели впустить его обратно в Ливадию», – вспоминала Вырубова.

Командир 16-го пехотного императора Александра III стрелкового полка, в форме которого совершил поход царь, попросил его заполнить солдатскую записную книжку. В соответствующих графах император указал: «Романов»; «Уезда Царскосельского»; «Город Царское Село»; «На службе с 16 июня 1884 г.»; «Стрелок с 24 октября 1909 г.»; «На правах (срок окончания службы): до гробовой доски».

Пасху царская семья обычно встречала в Ливадии. Хотя этот праздник, отмечаемый в императорской России, и был утомителен для государыни, он приносил ей много радости. Императрица не щадила сил, которые собирала по крохе. Христово Воскресение было главным событием года, важнее даже Рождества. Повсюду на лицах людей видели радость и умиление. По всей России в Святую ночь храмы были наполнены верующими. Со свечами в руках, они слушали пасхальную службу. Незадолго до полуночи начинался Крестный ход, который возглавлял священник, епископ или митрополит. За ним, подобно огненной реке, следовали прихожане. Вернувшись к дверям храма, они воссоздавали сцену, когда ученики Христа обнаружили, что камень, закрывавший погребальную камеру, отвален. Заглянув внутрь и убедившись, что храм пуст, священник обращал лицо к пастве и восторженно восклицал: «Христос воскресе!» И прихожане с сияющими от радости глазами громогласно ответствовали: «Воистину воскресе!» В разных уголках России – и перед собором Василия Блаженного на Красной площади, и на ступенях Казанского собора в Петербурге, и в маленьких церквушках в самых отдаленных селениях – русские люди, и князья и простолюдины, смеялись и плакали от счастья.

Анна Вырубова вспоминала: «В светлое Христово Воскресение в продолжение двух часов Их Величества христосовались, государь – с нижними чинами охраны, полиции, конвоя, команды яхты „Штандарт“ и т. д., императрица – с детьми местных школ». Когда заканчивалась служба, начинался всеобщий праздник. Люди угощали и угощались, ходили друг к другу в гости, обменивались подарками. Пировать, как правило, начинали после возвращения из храма. Великий пост, во время которого запрещено было, помимо прочего, есть масло, сыр и яйца, оканчивался. Традиционным угощением была пасха, изготовлявшаяся из творога, сметаны и изюма, и кулич – круглый праздничный кекс, залитый сверху белой глазурью, по которой выведены были буквы «ХВ» – «Христос воскресе». Всякий, кто заходил в дом, был желанным гостем, столы были накрыты днем и ночью. Ливадийский дворец превращался в огромный банкетный зал. Наутро приезжали из Ялты похристосоваться школьники, получавшие из рук императрицы и великих княжон куличики. Свитским и лейб-гвардейцам августейшие хозяева дарили свои знаменитые пасхальные яйца. Некоторые из них были незамысловаты: изящно раскрашенная скорлупа, откуда сквозь крохотные отверстия извлекли содержимое. Но были и такие, что представляли собой шедевры ювелирного искусства, – творения бессмертного Фаберже.

Петр Карлович Фаберже был русским французского происхождения. В начале нынешнего столетия, когда он находился в зените своей славы, в мастерских Фаберже было занято пятьсот ювелиров, златокузнецов и подмастерьев. Филиалы его контор находились в Москве, Лондоне и Париже; торговля серебряными и золотыми изделиями, в особенности сервизами из многих предметов, была поставлена у него на широкую ногу. Однако прославился он необычайно высокой художественностью своих ювелирных изделий. Гениальность Фаберже как художника заключается в том, что он не стал злоупотреблять драгоценными камнями. Главным в его работе был замысел. Например, создавая портсигар, мастера Фаберже брали за основу прозрачную синюю, красную или розовую эмаль, обозначая контуры рисунка мелкими алмазами. В результате возникал шедевр сдержанности, изящества и красоты.

Официально Фаберже считался придворным ювелиром, но клиентура его была международной. Постоянным его заказчиком являлся Эдуард VII, который всегда требовал: «Мы не желаем дубликатов», на что Фаберже с завидным спокойствием отвечал: «Ваше Величество, вы останетесь довольны». В один день в 1898 году фирма Фаберже приняла у себя короля и королеву Норвегии, королей Дании и Греции, а также английскую королеву Александру, супругу Эдуарда VII. Ни одно бракосочетание или день рождения членов великокняжеской семьи, ни один полковой юбилей или светское событие не обходилось без брошек, колье, подвесок, портсигаров, запонок, письменных приборов и часов от Фаберже. Чтобы угодить своим августейшим клиентам, Фаберже проявлял чудеса мастерства и изобретательности. Из рук его ювелиров нескончаемым потоком выходили цветы из драгоценных камней, целый зверинец различных животных, фигурки русских крестьян и казаков верхом. Он изготавливал миниатюрные зонтики, садовые лейки, украшенные бриллиантами, создал конную статую Петра I из золота высотой меньше дюйма, золотой секретер в стиле Людовика XVI высотой всего пять дюймов и трехдюймовой высоты золотые с эмалью паланкины, отделанные внутри перламутром.

Вершиной ювелирного искусства Фаберже явились пятьдесят шесть знаменитых пасхальных яиц, созданных им для Александра III и Николая II. Начало этому обычаю положил в 1884 году император Александр III, подаривший изготовленное Фаберже яйцо своей супруге Марии Федоровне. Продолжая традицию покойного родителя, Николай II ежегодно заказывал придворному ювелиру два пасхальных яйца, одно для супруги, а второе для императрицы-матери. Выбор материала и художественное оформление определялись самим мастером, который обставлял создание очередного шедевра чрезвычайной секретностью. С самого начала Фаберже решил использовать яйцо лишь как футляр, внутри которого заключен сюрприз. Открыв яйцо, вы могли увидеть корзинку полевых цветов с лепестками из халцедона и золотыми листьями. Были и другие варианты: у одного из яиц верхняя часть каждый час открывалась, оттуда выскакивал украшенный самоцветами и эмалью петушок, который кукарекал и хлопал крыльями.

Создавать новые шедевры с каждым годом становилось все труднее. Превзойти им же самим созданное в 1900 году пасхальное яйцо знаменитому ювелиру так и не удалось. Поскольку, еще будучи цесаревичем, Николай Александрович был назначен председателем Комитета по строительству Великого Сибирского пути, из голубой, зеленой и желтой эмали Фаберже изготовил яйцо, на котором серебряной инкрустацией была изображена карта Сибири и обозначена трасса железной дороги. Стоило прикоснуться к золотому двуглавому орлу, увенчивавшему это произведение, как крышка открывалась, и взорам зрителя представал сюрприз. То была миниатюрная – длиной в фут и шириной в пять восьмых дюйма – модель транссибирского экспресса, состоявшего из пяти вагонов и локомотива. «Ведущие колеса, двойные шасси, поддерживавшие вагоны и другие подвижные детали, были изготовлены скрупулезно точно. Стоило несколько раз повернуть золотой ключик, вставив его… в локомотив из золота и платины с рубином вместо фонаря, как он начинал двигаться, увлекая за собой состав, – писал очевидец. – К багажному вагону был прицеплен пульман, где половина мест предназначалась для дам, второй вагон – детский… еще один вагон для курящих… и вагон-церковь с православным крестом и золотыми крохотными колоколами на крыше».

Фаберже пережил революцию, но искусство его погибло. Мастерские были разграблены[40], чудо-мастера разбежались кто куда; сам знаменитый ювелир под видом дипломата покинул Россию в 1918 году и последние два года жил в Швейцарии. Первоклассный художник, поставщик двора Его Величества, он был создателем произведений искусства, которые напоминают нам теперь о канувшей в вечность эпохе – эпохе не только изобилия, но также высочайшего мастерства, добросовестности и красоты.

Помимо дворцов и вилл русской знати, южный берег Крыма был усеян лечебницами и санаториями для туберкулезных больных. Государыня была частым гостем в этих лечебных учреждениях. В тех случаях, когда она не могла посетить их сама, императрица посылала туда своих дочерей. «Они должны понять, сколько печали среди всей этой красоты», – объясняла она одной из фрейлин. А. Вырубова вспоминала: «Государыня приняла горячее участие в судьбе туберкулезных, приезжавших лечиться в Крым. Осмотрев старые санатории, государыня решила сейчас же построить на свои личные средства в их имениях санатории со всеми усовершенствованиями… Императрица организовала четыре больших базара в пользу туберкулезных, которые принесли много денег… Она сама работала, рисовала и вышивала для базара… Она не уставала продавать вещи, которые буквально вырывали из ее рук. Маленький Алексей Николаевич стоял возле нее на прилавке, протягивая ручки с вещами восторженной толпе».

Государю и императрице хотелось вести в Ливадии тихий, уединенный образ жизни, но обитатели соседних вилл постоянно устраивали пикники, прогулки на яхтах и балы. Когда великие княжны Ольга и Татьяна подросли, их стали приглашать на эти прогулки и балы. Иногда родители отпускали великих княжон, дав им надежных провожатых. В Ливадийском дворце жизнь императора становилась более активной, чем в Царском Селе. Тут почти всегда было полно гостей: в их числе были министры, приехавшие из Петербурга, местные жители, соседи, офицеры со «Штандарта» или из какого-нибудь полка, расквартированного в Крыму. Здешние порядки отличались от тех, что были заведены в Царском: посетителей неизменно приглашали к обеду. Любимым гостем детей был эмир Бухарский, властитель входившего в состав Российской империи самостоятельного государства, граничившего с Афганистаном. Эмир был высоким, смуглым господином, с окладистой бородой, закрывавшей грудь халата с усыпанными алмазами эполетами русского генерала. Хотя эмир получил образование в Петербургском университете и превосходно говорил по-русски, при официальных беседах с императором он пользовался услугами переводчика. Когда эмир приезжал в сопровождении двух министров с длинными, крашенными хной бородами, он привозил с собой удивительные подарки. Однажды, вспоминала сестра царя, она получила в подарок огромное золотое ожерелье с похожими на языки пламени рубинами.

«В эту осень [1911 года] Ольге Николаевне исполнилось шестнадцать лет, – писала А. Вырубова. – Она получила от родителей разные бриллиантовые вещи и колье. Поскольку государыня не хотела, чтобы министерство двора тратило сразу много денег… великие княжны два раза в год получали по одному бриллианту и по одной жемчужине. Таким образом, у великой княжны Ольги Николаевны образовались два колье по 32 камня, собранных для нее с малого детства. Вечером был бал… Великая княжна, в первый раз в длинном платье из мягкой розовой материи, с белокурыми волосами, красиво причесанная, веселая и свежая… была центром всеобщего внимания.

Танцевали внизу в большой столовой. В огромные стеклянные двери, открытые настежь, смотрела южная благоухающая ночь».

Свет люстры заливал нарядные платья, переливался в драгоценностях дам и орденах на блестящих мундирах офицеров. После бала был ужин за маленькими круглыми столами. Над Ливадийским дворцом взошла луна, и по глади Черного моря пролегла серебристая дорожка.

Глава четырнадцатая

«Твой сын будет жить»

Девятнадцатого августа (по старому стилю) 1912 года императрица Александра Федоровна отправила из Петергофа письмо прежней своей наставнице мисс Джексон, которая, отойдя от дел, жила в Англии:

«Милая Мэджи,

Любовно благодарю Вас за Ваше последнее письмо – простите за то, что я такой ужасно недобросовестный корреспондент. Неделю у меня гостила Виктория, мы с ней восхитительно провели время. Приезжала на три дня и Элла, я с ней снова увижусь в Москве. Эрни с семьей приезжал к нам в Крым, Вальдемар приезжал на 3 дня, гостил на „Штандарте“ в Финляндии, а Ирена приедет к нам в конце сентября в Спалу, в Польшу… На следующей неделе мы отправляемся в Бородино и Москву; празднества будут ужасно утомительными, не знаю, как выдержу. После поездки в Москву весной я долгое время чувствовала себя вконец измотанной – теперь в целом чувствую себя лучше… Здесь у нас стояла одуряющая жара, почти ни капли дождя не выпало.

Если Вам известны какие-то интересные исторические книги для девочек, сообщите мне, поскольку я им читаю, да они и сами начали читать по-английски. Они много читают по-французски, а две младшие сыграли несколько сцен из „Мещанина во дворянстве“, причем весьма недурно… Четыре языка – это очень много, но они им нужны; нынешним летом к нам приезжали немцы и шведы, и я заставила всех четверых дочерей завтракать и обедать со всеми, для них это хорошая практика.

Я начала рисовать цветы, поскольку мне, к сожалению, пришлось оставить занятия вокалом и музыкой, они для меня слишком утомительны.

Должна заканчивать. До свидания, да благословит и хранит Вас Господь.

Нежный поцелуй от Вашей любящей старой P.Q. № 111.

Аликс»

Несмотря на наплыв гостей, лето 1912 года оказалось для императорской семьи спокойным. Девочки взрослели: Ольге Николаевне исполнилось семнадцать, Татьяне Николаевне пятнадцать, Марии тринадцать и Анастасии одиннадцать. Алексей Николаевич, которому минуло восемь лет, являлся источником радости и утешения для родителей. Он был жизнерадостен, шаловлив и подвижен; за этот год здоровье его так укрепилось, что государыня начала надеяться, что Бог услышал ее молитвы и сын поправится.

Через полтора месяца после приведенного выше письма, когда семья переехала в Спалу, от этих надежд не осталось и следа. Осенью того года Николай Александрович и Александра Федоровна стали свидетелями кошмарных событий, происшедших в дебрях Беловежской пущи, которые оставили в их душах неизгладимый след.

Празднества в Бородине, о которых упоминала императрица в письме, были посвящены столетию великой битвы под Москвой, которую в конце концов дал Наполеону фельдмаршал Кутузов. В ознаменование годовщины великого сражения русские инженеры реконструировали поле битвы, воссоздав знаменитые редуты, позиции французских и русских батарей, отметили места проведения пехотных и кавалерийских атак. Император Николай II, верхом на белом коне, медленно объехал Бородинское поле, на котором были выстроены подразделения от полков, принимавших участие в знаменитом сражении. Кульминационным моментом церемонии была встреча императора со 122-летним бывшим фельдфебелем Войтинюком, участником битвы. Тронутый до глубины души, царь крепко пожал руку подошедшему неверной походкой ветерану и поздравил его.

«Там все мы прониклись общим чувством благоговения к нашим предкам», – отметил государь в письме к родительнице от 10 сентября 1912 года.

Торжества завершились в Москве, которая сто лет назад горела на глазах у Наполеона. Благодарственные молебны сменялись приемами, парадами и процессиями. Император побывал в музеях, посетил праздничные балы, дал смотр семидесяти пяти тысячам солдат и семидесяти двум тысячам учащихся.

Императрица, как и следовало ожидать, устала от всех церемоний, в которых ей пришлось участвовать. С небывалым облегчением вместе со всей семьей в середине сентября села она в царский поезд, который повез их на запад, в Польшу, где в Беловеже и Спале царская семья имела охотничьи дворцы. По дороге была лишь одна остановка, в Смоленске. Там состоялась встреча с местным дворянством. В этот день, сообщил 10 сентября матери государь, «Алексей незаметно выпил бокал шампанского и сделался после этого веселым и стал разговаривать с дамами, к нашему удивлению. Когда мы вернулись в поезд, он всё повторял свои разговоры в собрании, а также что у него бурлит в животе».

Охотничий дом в Беловежской пуще, что на востоке Польши, был окружен дремучими лесами площадью в 30 000 акров, где водились лоси и олени. Здесь было единственное место в Европе, где еще встречались зубры. Царскую семью ожидал приятный отдых. Император сообщал матери: «Погода здесь неважная: теплая, но с частыми дождями. По утрам я езжу с дочерьми верхом по отличным лесным дорогам». Алексей Николаевич, которому не разрешалось участвовать в верховых прогулках, катался на лодке по озеру. Однажды, неудачно прыгнув в лодку, он оступился и ударился об уключину внутренней частью бедра. Доктор Боткин осмотрел место ушиба и обнаружил небольшую припухлость чуть пониже паха. Ушиб оказался болезненным, и доктор уложил мальчика на несколько дней в постель. Неделю спустя боль утихла, опухоль спала, и лейб-медик решил, что опасность миновала.

Проведя две недели в Беловежской пуще, царская семья перебралась в Спалу, в прошлом место охоты польских королей. «После часа езды по песчаным дорогам, – вспоминает Вырубова, – мы приехали к месту назначения… Деревянный дворец в Спале был мрачный и скучный. Внизу в столовой постоянно горело электричество. Дворец был окружен густым лесом, через который протекала быстрая речка Пилица… Дорогу Их Величества называли дорогой к грибу, так как в конце пути стояла скамейка с навесом вроде гриба. Государь со свитой или один охотился на оленей. Уезжали они рано утром… возвращаясь только к обеду… После обеда, при свете факелов, государь со свитой выходил на площадку перед дворцом, где были разложены убитые олени».

Именно в тот самый период, когда Алексей Николаевич стал поправляться после травмы, полученной при ударе об уключину, императрица обратилась к П. Жильяру с просьбой начать с наследником занятия французским языком. Это была первая встреча швейцарца с цесаревичем. Тогда Жильяр еще не знал характера заболевания ребенка. Однако занятия пришлось прервать. «С самого начала мальчик мне показался больным, – вспоминал Жильяр. – Вскоре ему пришлось лечь в постель… Я был поражен бледностью его лица и тем, что его несли на руках, словно он не мог идти самостоятельно».

Как всякая мать, беспокоясь о здоровье сына, запертого в четырех стенах мрачного дома, не видя солнца, без воздуха, государыня решила взять его с собой покататься. «Я тоже была с ними, – вспоминала А. Вырубова. – Во время прогулки Алексей Николаевич все время жаловался на внутреннюю боль, каждый толчок его мучил, лицо вытягивалось и бледнело. Государыня, напуганная, велела повернуть домой. Когда мы подъехали к дворцу, его уже вынесли почти без чувств».

Осмотрев мальчика, доктор Боткин обнаружил сильное внутреннее кровоизлияние (гематому) в верхней части ляжки и в паху. В тот же день из Спалы посыпался град телеграмм. Из Петербурга один за другим стали приезжать врачи. Следом за профессором Федоровым и доктором Деревенко прибыли педиатр Острогорский и хирург Раухфус. С их появлением в Спале стало больше встревоженных лиц и озабоченных разговоров шепотом. Однако никто из светил науки не мог помочь страдающему ребенку. Остановить внутреннее кровотечение не удавалось, а болеутоляющие средства применять было нельзя. Из поврежденных кровеносных сосудов кровь продолжала поступать внутрь тканей, образуя огромную гематому, которая захватила бедро, пах и нижнюю часть живота. Нога была подвязана к груди, с тем чтобы увеличился объем внутреннего резервуара. Но кровоизлияние продолжалось. То было началом кошмара.

«Дни от 6-го до 10-го окт. были самые тяжелые, – писал император матери 20 октября 1912 года из Спалы. – Несчастный маленький страдал ужасно, боли схватывали его спазмами и повторялись почти каждые два часа. От высокой темп[ературы] он бредил и днем, и ночью, садился в постели, а от движения тотчас же начиналась боль. Спать он почти не мог, плакать тоже, только стонал и говорил: „Господи, помилуй“».

«День и ночь он [Алексей Николаевич] кричал от боли; окружающим было тяжело слышать его постоянные стоны, так что иногда, проходя его комнату, мы затыкали уши», – вспоминала впоследствии А. А. Вырубова. Одиннадцать суток государыня «не раздевалась, не ложилась и почти не отдыхала, часами просиживала у кровати своего маленького больного сына, который лежал на бочку с поднятой ножкой… Крошечное восковое лицо с заостренным носиком было похоже на [лицо] покойника, взгляд огромных глаз был бессмысленный и грустный». Страдая от невыносимой боли, ребенок говорил: «Мамочка, помоги. Помоги, пожалуйста». Государыня держала мальчика за руку, гладила ему лоб. Обливаясь слезами, она беззвучно молила Бога об избавлении сына от страданий. За эти одиннадцать дней в золотистых ее волосах появились седые пряди.

И все же мать оказалась более стойкой, чем отец цесаревича. «Я с трудом оставался в комнате, – признавался император матери. – Но должен был сменять Аликс при нем, потому что она, понятно, уставала, проводя целые дни у его кровати. Она лучше меня выдерживала это испытание, пока Алексею было плохо, – сообщал государь. – Но зато теперь, когда, слава Богу, опасность миновала, она чувствует последствие пережитого, и на бедном сердце ее это сказалось».

Вырубова писала, что однажды, войдя в комнату больного сына и услышав его отчаянные стоны, «государь выбежал из комнаты и, запершись у себя в кабинете, расплакался».

Родители были уверены, что ребенок умирает. Мальчик думал так же и надеялся, что именно это и произойдет. «Когда я умру, мне больше не будет больно, мамочка?» – спросил ребенок. В следующую минуту, когда он почувствовал облегчение, «Алексей Николаевич сказал своим родителям: „Когда я умру, поставьте мне в парке маленький памятник“».

И тем не менее, как ни казалось это странным Жильяру, на первый взгляд все во дворце шло своим чередом. По-прежнему польские шляхтичи ездили с царем на охоту. Вечером к гостям мужа выходила императрица, ненадолго оставив больного сына, – бледная, но внешне спокойная. Оба супруга старались скрыть от посторонних не только страдания сына, но и собственные муки.

Видя, что происходит, Жильяр едва верил своим глазам. Однажды вечером после обеда его ученицы Мария и Анастасия Николаевны в присутствии родителей, свиты и нескольких гостей должны были сыграть две сцены из пьесы «Мещанин во дворянстве». В качестве суфлера швейцарец стоял на краю импровизированной сцены за ширмами, которые служили кулисами. Оттуда он мог наблюдать за зрителями и подсказывать актрисам.

«Я увидел императрицу, которая сидела в переднем ряду и с улыбкой беседовала с соседями, – писал учитель. – По окончании представления я вышел черным ходом и оказался в коридоре перед комнатой Алексея Николаевича, стоны которого отчетливо доносились до меня. Вдруг я заметил впереди себя императрицу, которая торопливо шла, придерживая обеими руками длинное платье… Я прижался к стене, и она прошла мимо, не заметив меня. Лицо у нее было грустное, расстроенное. Я отправился в залу. Все там были оживленные, веселые; ливрейные лакеи разносили подносы с прохладительными напитками… Спустя несколько минут вошла императрица; выражение лица ее снова изменилось, она улыбалась тем, кто суетился впереди нее. Но я заметил, что государь, занятый разговором, встал таким образом, чтобы можно было наблюдать за дверью, и когда мимо него прошла императрица, он поймал ее полный отчаяния взгляд, предназначенный ему одному… Я остался под глубоким впечатлением сцены, которая позволила мне осознать драматизм этой двойной жизни».

Несмотря на все предосторожности, завеса таинственности начала рваться. Петербург полнился слухами, один фантастичнее другого. Журналисты гадали, что же произошло с наследником. В пространной статье в лондонской «Дейли мэйл» сообщалось, будто в мальчика метнул бомбу анархист и ранил его. После того как доктор Федоров предупредил императора, что не прекращающееся кровоизлияние в область желудка может в любой момент привести к роковому исходу, граф Фредерикс получил указание опубликовать бюллетень о состоянии здоровья Алексея Николаевича. Но упоминания о характере болезни в нем не было.

Официальное сообщение о тяжелом заболевании наследника престола повергло народ в уныние. В огромных соборах и в скромных церквах молились подданные об исцелении болящего цесаревича. Перед чудотворной иконой в Казанском соборе день и ночь стояли верующие. В Спале храма не было, но в саду была натянута палатка с походным алтарем. «Все наши люди, казаки, солдаты и др. были такие трогательные: с первых же дней болезни Алексея они попросили священника Александра Васильева Крестовоздвиж. общины, законоучителя наших детей, отслужить молебен о его здравии на открытом воздухе. Они просили его служить каждый день, пока Алексею не стало лучше, – писал матери Николай Александрович. – Приходила масса поляков-крестьян, и все плакали в то время, что он говорил проповедь! Столько мы получили телеграмм, писем, образов с пожеланиями скорого выздоровления маленькому».

Не раз всем казалось, что наступает конец. Однажды во время завтрака государю передали записку, присланную Александрой Федоровной, сидевшей у постели больного сына. «Алексей так мучается, – писала императрица, – что должен с минуты на минуту умереть». Побледнев, но взяв себя в руки, Николай Александрович дал знак доктору Федорову, тот поспешно вышел из-за стола и направился к больному. Ребенок еще дышал, но испытывал ужасные страдания.

«Как-то вечером после обеда мы поднялись наверх в гостиную государыни, – писала А. Вырубова. – Неожиданно в дверях появилась принцесса Прусская, приехавшая помочь и утешить сестру. Бледная и взволнованная, она просила всех разойтись, так как состояние Алексея Николаевича было безнадежно». Священник отец Александр Васильев пришел со Святыми Дарами к наследнику. В Петербург был отправлен бюллетень, из которого явствовало, что в следующем будет сообщено о кончине наследника-цесаревича.

«Государыня повторяла, что ей не верится, что Господь их оставил» и приказала Вырубовой послать телеграмму Распутину в Покровское.

«Утром 22 октября царица в первый раз сошла в салон, – писал М. Палеолог. – Бледная, похудевшая Александра Федоровна, однако, улыбалась. На обращенные к ней тревожные вопросы она ответила спокойным тоном: „Врачи не констатируют еще никакого улучшения, но лично я уже не беспокоюсь. Я получила сегодня ночью телеграмму от отца Григория, которая меня совершенно успокоила“. Затем она прочитала телеграмму: „Бог воззрил на твои слезы. Не печалься. Твой сын будет жить. Пусть доктора его не мучат“. Сутки спустя кровотечение прекратилось. Ребенок вконец ослаб, но был жив».

Роль, которую сыграла телеграмма Распутина в выздоровлении цесаревича в Спале, остается самой большой загадкой в легенде о Распутине. Ни один из присутствовавших тогда докторов не оставил никакого свидетельства на этот счет. Анна Вырубова, служившая посредницей в сношениях Распутина с императрицей, лишь сообщает в своих мемуарах о телеграмме и выздоровлении Алексея Николаевича, но никак не комментирует эти факты. Пьер Жильяр, в ту пору второстепенный служащий царской семьи, о телеграмме даже не упоминает. Странное дело, но и сам император в письме к матери не сообщил ей о столь важной телеграмме от старца. Вот что он писал родительнице 20 октября 1912 года: «10-го окт. мы решили причастить его утром, и сейчас же ему сделалось лучше, темп. спала с 39,5 до 38,2, боли почти прошли, и он заснул первым спокойным сном».

На следующий день государь сообщил: «Сейчас все мы, многие из свиты, казаки и люди сподобились причаститься Св. Тайн Христовых в походной церкви. После этого батюшка принес Св. Дары к Алексею и приобщил его… Вчера снег шел весь день, но за ночь почти стаял, в церкви стоять холодно – всё же это пустяки, когда сердце ликует и душа радуется!»

То, что царь ни словом не обмолвился в письме о телеграмме, вовсе не означает, что он не знал о ней или о том значении, которое придала ей императрица. Скорее всего факт этот – свидетельство его неуверенности в том, что именно произошло, и его нежелания признать влияние Распутина, тем более в письме к императрице-матери. Мария Федоровна считала Распутина шарлатаном, и письмо от сына, в котором тот заявил бы, что старец спас Алексея от смерти, послав из Сибири телеграмму, огорчило бы вдовствующую императрицу. По этой причине Николай II и промолчал о послании.

Сведения в нашем распоряжении весьма скудны. А. Мосолов, который находился в Спале, предполагает, что своим выздоровлением цесаревич обязан действиям хирурга профессора Федорова. По словам Мосолова, в самый критический момент профессор заявил начальнику канцелярии: «Я с ними не согласен. По-моему, надо бы принять более энергичные средства. К сожалению, они весьма опасны. Однако, лечи я один, применил бы. Как вы думаете, сказать мне об этом императрице, или сделать помимо ее ведома?» «Я ответил, что не берусь давать советы, – продолжает Мосолов. – …В два часа дня врачи пришли ко мне и… сказали, что кровотечение у цесаревича остановилось. При уходе я задержал Федорова и спросил его, применил ли он то лечение, о котором говорил. Профессор махнул рукой и сказал, уже стоя в дверях: „И примени я его, при сегодняшних обстоятельствах в этом не сознался бы!“». Выходит, Федоров ничего не предпринимал. Это подтверждается и тем, что спустя некоторое время он заявил великой княгине Ольге Александровне, что с медицинской точки зрения исцеление совершенно невозможно объяснить.

И все-таки попробуем понять, что произошло. После продолжительного кровотечения у больного гемофилией оно может прекратиться само по себе. Еще в 1905 году доктор М. Литтен писал: «В каждом отдельном случае трудно предсказать, когда кровотечение прекратится; большая потеря крови, по-видимому, сама по себе уменьшает кровоизлияние. Анемия мозга приводит к обмороку, сопровождающемуся падением кровяного давления, после чего кровотечение становится не столь интенсивным. Но иногда оно бывает столь продолжительным, что больной истекает кровью».

В настоящее время задолго до летального исхода кровотечение останавливают посредством переливания плазмы. Но при отсутствии плазмы, по мнению гематологов, гемофилики могут оказаться в положении, которое описано выше.

Поскольку то, что случилось в Спале, настолько непонятно и столь существенно для последующих событий, следует изучить его всесторонне. Прежде всего надо иметь в виду, что телеграмма Распутина сама по себе могла оказать благотворное воздействие.

Начнем с того, что фраза в телеграмме старца – «Пусть доктора его не мучат» – представляла собой превосходную рекомендацию медицинского характера. В присутствии четырех врачей, которые суетились вокруг его постели, измеряя температуру, щупая ногу и пах, больной ребенок лишен был главного условия выздоровления – полного покоя. С трудом образовавшийся тромб можно легко было разрушить вследствие частых манипуляций того или другого врача. Когда же доктора, в конце концов, оставили мальчика в покое – то ли махнув на него рукой, то ли по совету Распутина, – это не могло не сказаться благотворно на здоровье ребенка.

Есть и еще одна возможность, правда сомнительная, но которую следует иметь в виду. Давно высказывалось предположение, что при кровотечениях важную роль играет эмоциональный фактор. Последнее время гипотеза эта получила новое подтверждение. Выступая на международном симпозиуме в 1957 году, доктор Пол Дж. Пойнсард, сотрудник клиники имени Джефферсона при Филадельфийском университете, заявил, что «под воздействием эмоционального стресса больной гемофилией в большей степени подвержен воздействию недуга». Доктор Пойнсард заключил, что «спокойствие пациента наряду с ощущением эмоциональной комфортности, по-видимому, обуславливает менее интенсивные и более редкие кровотечения по сравнению с субъектом, находящимся в стрессовом состоянии».

В тот момент, когда в Спалу пришла телеграмма старца, императрица, единственное лицо, с которым находившийся в полубессознательном состоянии ребенок поддерживал эмоциональный контакт, была возбуждена, чуть ли не в истерике. Очевидно, страх и отчаяние матери передавались Алексею. Именно этим, с точки зрения доктора Пойнсарда, было обусловлено состояние больного. Если это так, то внезапное улучшение морального состояния матери, вызванное распутинской телеграммой, могло благотворно повлиять и на ребенка. Это ощущение спокойной уверенности, конечно, само по себе вряд ли смогло бы остановить кровотечение, но наряду с меньшим объемом крови, теряемой при кровоизлиянии вследствие падения кровяного давления и постепенного образования тромбов, оно могло вызвать положительный эффект. Вполне возможно, как полагала и государыня, именно это обстоятельство и заставило смерть отступить.

Какова бы ни была причина исцеления, все – врачи, придворные, великие княжны, как те, кто верил в Распутина, так и те, кто его ненавидел, – признавали загадочную связь между обоими событиями. Лишь для одного человека тайна эта вовсе не была тайной. Александра Федоровна прекрасно понимала, что произошло. Лучшие врачи России оказались бессильны помочь ее сыну, собственные ее молитвы оставались безответными, но стоило ей обратиться к Распутину, как предстателю ее перед Господом, как свершилось чудо. Отныне императрица была убеждена: жизнь ее ребенка в руках старца. И последствия такой убежденности оказались роковыми.

После того как кризис миновал, жизнь царской семьи вошла в прежнюю колею. Император принимал министров, обсуждая с ними войну, которую Болгария и Австрия вели против Турции. Охотился, играл в теннис, гулял в лесу, катался по реке на лодке. Однажды он повез катать Вырубову. Она вспоминала: «Государь повез меня на лодке по Пилице, мы наткнулись на песчаный островок и чуть не перевернулись».

Выздоровление цесаревича шло медленно. Целыми неделями мать оставалась вместе с ребенком. Он полулежал в постели, откинувшись на подушки, родительница сидела в кресле, читала вслух или вязала.

«Должен предупредить тебя, со слов докторов, что выздоровление Алексея будет медленное, он все еще ощущает боль в левом колене, которое до сих пор не может разогнуть, и лежит с подушками под этой ногой, – сообщал 20 октября государь Марии Федоровне. – Но это их не беспокоит, главное, чтобы внутреннее рассасывание продолжалось, а для этого нужен покой. Цвет лица у него теперь хороший, а раньше был совсем как воск, и руки и ноги также. Похудел он страшно, но зато и начали его питать доктора!»

Месяц спустя наследник поправился в достаточной мере, чтобы можно было возвращаться в Царское Село. По распоряжению императрицы дорога от дворца до вокзала была разровнена таким образом, чтобы на ней не осталось ни единого бугорка. Возвращаясь домой, царский поезд едва тащился, делая всего 25 верст в час.

Прежде чем Алексей Николаевич смог снова ходить, прошел почти год. Левая нога ребенка, прижатая к груди, не разгибалась несколько месяцев. Врачи укрепили на ней металлический треугольник, стороны которого можно было перемещать на различную величину. Треугольник постепенно раздвигался, и нога мало-помалу выпрямлялась. Но и год спустя, когда царская семья жила в Ливадии, чтобы вылечить хромоту, оставшуюся после Спалы, Алексею пришлось принимать горячие грязевые ванны. Все это время на официальных фотографиях цесаревич изображен сидящим или же стоящим на ступеньках, с тем чтобы травмированная нога казалась здоровой.

После Спалы цесаревич стал серьезнее, задумчивее, внимательнее к окружающим его людям. А задуматься восьмилетнему ребенку было над чем. Отец его, монарх, которому были подвластны многие десятки миллионов подданных, властелин величайшей на земле державы, не сумел избавить сына от страданий. Что же до Александры Федоровны, то для нее дни болезни ребенка были днями, проведенными в аду. И сила, которая исторгла ее из этого ада, была ниспослана с небес. Олицетворением же этой силы в ее глазах был Григорий Распутин.

Глава пятнадцатая

Распутин

В Григории Распутине было много отталкивающего. Когда этот сибирский чудотворец впервые появился в 1905 году в самых модных салонах Петербурга, ему было тридцать лет с небольшим[41]. Он носил крестьянскую рубаху, штаны, заправленные в смазные сапоги. Был неопрятен. Просыпался, ложился спать и снова вставал, не удосужившись помыться или переодеться. У него были грязные руки, ногти с трауром и всклокоченная борода, отмечал М. Палеолог. Длинные сальные волосы с пробором посредине свисали косицами на плечи. Не удивительно, что от него исходил острый неприятный запах[42].

Но для его поклонников все это не имело значения. Женщины, вначале находившие его отвратительным, обнаружили, что омерзение – новое и волнующее ощущение, что грубый, пахнущий козлом мужик привлекает их гораздо больше, чем раздушенные и напомаженные гвардейские офицеры и светские львы. Другие, не столь чувственные, заявляли, что вульгарная внешность этого крестьянина – верный признак его духовности. Если бы он не был «святым», убеждали они себя, разве бы он оказался среди них. Успокоив таким образом свою совесть, люди эти вторили тем, кто заявлял, будто Распутин поистине «Божий человек».

Глаза у Распутина были особенные. И друзья его, и враги в один голос отмечали их необычное воздействие. Анна Вырубова, боготворившая сибирского мужика, отмечала, что у него было бледное лицо, длинные волосы, нечесаная борода и совершенно удивительные глаза – большие, светлые, блестящие. Монах Илиодор, который Распутина возненавидел, вспоминал, что у сибирского мужика «стального цвета, глубоко посаженные глаза, глядящие из-под кустистых бровей, пронзительные, как булавки». М. Палеолог, считавший Распутина политическим явлением, тоже обратил внимание на его глаза: «У него темные, длинные и плохо расчесанные волосы; черная густая борода; высокий лоб; широкий, выдающийся вперед нос, мускулистый рот. Но все выражение лица сосредоточено в глазах льняно-голубого цвета, блестящих, глубоких, странно притягательных. Взгляд одновременно пронзительный и ласкающий, наивный и лукавый, пристальный и далекий. Когда речь его оживляется, зрачки его как будто заряжаются магнетизмом».

Пристальный взгляд Распутина трудно было выдержать. Мужчины и женщины, решившие из любопытства повидать его, чувствовали, как зачаровывают, притягивают к себе его мерцающие глаза, в которых светилась неукротимая, таинственная воля. Князь Юсупов, один из убийц Распутина, в своей книге «Конец Распутина» вспоминал: «Старец уложил меня на диван, стал передо мною и, пристально глядя мне в глаза, начал поглаживать меня по груди, шее и голове. Потом он вдруг опустился на колени и, как мне показалось, начал молиться, положив обе руки мне на лоб. Лица его не было видно, так низко он наклонил голову. В такой позе он простоял довольно долго, затем быстрым движением вскочил на ноги и стал делать пассы. Видно было, что ему были известны некоторые приемы, применяемые гипнотизерами.

Сила гипноза Распутина была огромная. Я чувствовал, как эта сила охватывает меня и разливается теплотой по всему моему телу. Вместе с тем, я весь был точно в оцепенении: тело мое онемело. Я попытался говорить, но язык мне не повиновался, и я медленно погружался в сон, как будто под влиянием сильного наркотического средства. Лишь одни глаза Распутина светились передо мною каким-то фосфорическим светом, увеличиваясь и сливаясь в один яркий круг. Этот круг то удалялся от меня, то приближался, и когда он приближался, мне казалось, что я начинаю различать и видеть глаза Распутина, но в эту самую минуту они снова исчезали в светящемся кругу, который постепенно отодвигался. До моего слуха доносился голос старца, но слов я различить не мог, а слышал лишь неясное его бормотанье.

В таком положении я лежал неподвижно, не имея возможности ни кричать, ни двигаться. Только мысль моя еще была свободна, и я сознавал, что постепенно подчиняюсь власти этого загадочного и страшного человека. Но вскоре я почувствовал, что во мне, помимо моей воли, сама собой пробуждается моя собственная внутренняя сила, которая противодействует гипнозу. Она нарастала во мне, закрывая все мое существо невидимой броней.

В сознании моем смутно всплывала мысль о том, что между мною и Распутиным происходит напряженная борьба и что в этой борьбе я могу оказать ему сопротивление, потому что моя душевная сила, сталкиваясь с силой Распутина, не дает ему возможности всецело овладеть мною. Я попытался сделать движение рукой – рука повиновалась. Но я все-таки продолжал лежать в том же положении, ожидая, когда Распутин сам скажет мне подняться и встать. Сеанс гипноза Распутин закончил словами: „Ну, милый, вот на первый раз и довольно будет“».

История, которую приводит Фюлеп-Миллер, немецкий биограф Распутина, указывает на двойственный характер старца: «Очень молодая девушка, наслышавшись о чудесах нового святого, прибыла в столицу из провинции и искала его, чтобы получить духовную поддержку… Его мягкий монашеский взгляд и простая прическа темно-русых волос, обрамлявших обыкновенное лицо, внушали доверие. Когда же он приблизился, она тут же почувствовала, что за добрыми и мягкими глазами прячется совсем другой человек, таинственный, хитрый и похотливый. Он сел напротив, склонился к ней, и тут его глаза из светло-голубых вдруг стали совершенно темными. Из провалов глазниц на нее был направлен острый взгляд, проникающий и сковывающий. Свинцовой тяжестью налились конечности. Он приблизил лицо, искаженное желанием. Она ощущала горячее дыхание на своих щеках и заметила, как его горящий взгляд из глазниц медленно ощупывал ее онемевшее тело. Потом он с чувственным выражением закрыл веки. Его голос превратился в странный шепот. Он шептал ей на ухо необычные похотливые речи. Тут она, околдованная соблазнителем, как бы издалека стала вспоминать, что пришла сюда говорить о Боге. По мере того как стала осознаваться первоначальная цель посещения, тяжесть в теле исчезла и оцепенение прошло. Он тут же заметил перемену в ее состоянии, полузакрытые веки приподнялись. Он встал, наклонился над нею, тихо потрепал девчоночью прическу и поцеловал в лоб бесстрастным и кротким отеческим поцелуем. Его только что искаженное желанием лицо совершенно успокоилось и стало добрым, как у странствующего монаха. В доброжелательном, благосклонном тоне разговаривал он с посетительницей, подняв ко лбу в благословении правую руку. Он стоял перед нею в позе Христа, изображаемого на старинных русских иконах. Его взгляд стал снова мягким, приветливым, почти покорным. И только в глубине маленьких глазок пряталось едва заметное „другое“, похотливое и бесстыжее».

Распутин испытывал силу своего взгляда не только на больных женщинах, но и на министрах царского правительства. По просьбе императрицы он посетил двух премьер-министров России, Петра Столыпина и его преемника Владимира Коковцова.

Столыпин, обладавший огромной физической силой и твердой волей, позднее описал нанесенный ему Распутиным визит своему другу Михаилу Родзянко, председателю Государственной думы.

«Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, – говорил Столыпин, – произносил какие-то загадочные и бессвязные изречения из Священного Писания, как-то необычно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение к этой гадине, сидящей против меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что он на меня производит какое-то довольно сильное, правда отталкивающее, но все же моральное впечатление. Преодолев себя, я прикрикнул на него…»

Похожее произошло и с премьером В. Н. Коковцовым, который писал: «Когда Р[аспутин] вошел ко мне в кабинет и сел в кресло, меня поразило отвратительное выражение его глаз. Глубоко сидящие в орбите, близко посаженные друг к другу, маленькие, серо-стального цвета, они были пристально направлены на меня, и Р[аспутин] долго не сводил их с меня, точно он думал произвести на меня какое-то гипнотическое воздействие. Подали чай. Распутин забрал пригоршню печенья, бросил его в стакан, уставился опять на меня своими рысьими глазами. Мне надоела эта попытка гипнотизировать меня, и я ему сказал просто: „Напрасно вы так упорно глядите на меня, ваши глаза не производят на меня никакого действия“».

После встречи с сибирским мужиком как у Столыпина, так и у Коковцова появилась уверенность, что они одолели его. На самом же деле они лишь предрешили собственную участь. Оба свидания были устроены императрицей, пожелавшей, чтобы Распутин составил о них свое мнение. И старец, расставшись с обоими политическими деятелями, заявил ей, что ни тот, ни другой не прислушиваются ни к его мнению, ни к воле Божьей. После таких отзывов, о которых их даже не поставили в известность, репутация двух этих премьер-министров, лучших политических деятелей, каких когда-либо рождала Россия, в глазах двора стала блекнуть.

Основой влияния Распутина были глаза; когда же они его подводили, в ход шел лукавый язык.

Такое явление, как «распутинщина», не могло возникнуть ни в какой другой стране, кроме России. Но даже и в России невоспитанные, нечесаные, неграмотные мужики не так-то часто встречались за чашкой чая с министрами. Однако ни Коковцов, ни Распутин не сочли их встречу настолько странной, насколько нелепой она нам кажется теперь.

Распутин появился в Петербурге под личиной старца – «Божьего человека», аскета, живущего в бедности и одиночестве, который становится наставником страждущих, мятущихся душ. Иногда старец бывал еще и странником – бедным богомольцем, готовым прийти на помощь тем, кто в нем нуждается. Люди такого рода представляли собой распространенное в тогдашней России явление. Испокон веку по русским просторам, от села к селу, от монастыря к монастырю бродили толпы нищих паломников, которые питались подаянием крестьян и монахов. Среди них были юродивые, летом и зимой ходившие босиком, в веригах. Одни проповедовали, о других шла слава как об исцелителях. Если церковным властям становилось известно, что они проповедуют еретические учения, таких проповедников сажали в тюрьмы, но из-за их бедности и готовности к самопожертвованию верующие подчас относились к старцам с большим благоговением, чем к местным священнослужителям.

Русские прислушивались к этим святым людям. Неграмотным крестьянам, которые дальше соседнего села нигде не бывали, те рассказывали о больших городах, заморских странах, чудесных исцелениях и Божьих чудесах. Даже люди образованные отзывались о таких странниках с уважением. В «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевский писал: «„Старец“ – это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрекаетесь и отдаете ему ее в полное послушание, с полным самоотрешением».

Перед своей кончиной граф Л. Н. Толстой побывал в Оптиной пустыни, ища наставления у почитаемого старца. Лохмотья, вериги, отрешенность от мира испокон веку давали этим людям свободу, какой были лишены остальные. Они чувствовали себя вправе укорять власть имущих, подчас даже царей.

Распутин был ненастоящим старцем. В большинстве своем старцы были угодниками, оставившими мирские соблазны и суеты. Распутин не был старым, имел жену и троих детей, а могущественные его покровители со временем купили ему самый великолепный дом в деревне. Мысли его были суетны, а поведение недостойно. Но он умел надевать личину святого. У него был пронзительный взгляд, ловко подвешенный язык. По словам Вырубовой, старец знал все Священное Писание, у него был низкий, сильный голос, делавший его проповеди убедительными. Вдоль и поперек старец исходил всю Россию, дважды совершил пешее паломничество в Иерусалим. Он изображал из себя этакого раскаявшегося грешника, которого Бог простил и которому повелел творить Божью волю. Людей трогало его смирение: ведь он не сменил прозвища Распутин, полученного в молодости за свои грехи от односельчан[43].

Григорий Ефимович Распутин родился в 1872 году[44] в семье Ефима Васильевича, земледельца, рыболова, в прошлом извозчика. Таким образом, когда он впервые встретился с царской семьей, ему было тридцать три года, и сорок четыре, когда его убили. Родился он в селе Покровском Тюменского уезда Тобольской губернии, расположенном на реке Туре, в четырехстах верстах восточнее Уральских гор. То был суровый, овеваемый всеми ветрами край, где зимой температура опускается до сорока градусов. Чтобы выжить, человеку приходилось быть очень сильным и трудолюбивым. Климат и отдаленность местности накладывали свой отпечаток и на склад ума. Вот почему ни в одной другой области Сибири не появилось столько мистиков, святых и столько самых диких сект, как здесь.

Рассказывают, что впервые Распутин отличился как ясновидец еще в отрочестве. Он лежал больной в темном углу в кухне, когда к отцу пришли соседи и стали обсуждать ужасное преступление – у одного из крестьян украли лошадь. Тут больной ребенок поднялся с постели и, подойдя к одному из них, назвал его вором. Возмущенный крестьянин стал отпираться, и подростка едва не выпороли. Но слова мальчика запали в душу мужикам. Двое из них стали следить за крестьянином, на которого указал Гриша, и той же ночью заметили, как он уводит краденого коня. Конокрада избили до полусмерти, а Григория стали считать провидцем.

Когда Григорий подрос, то из благочестивого отрока, по словам Илиодора, вышел блудодей, табакур, вор и хулиган, которого нередко колотили почтенные отцы семейств и которого неоднократно, по приказанию исправника, наказывали розгами. Затем он занялся извозом, доставлял товары и пассажиров в другие села. Такое занятие позволило ему увеличить количество одержанных им побед. Хороший рассказчик, человек самоуверенный, Григорий не пропускал ни одной встречной девушки. Способ, к которому он прибегал, был прост: схватив девушку, он принимался расстегивать ей кофточку. Естественно, нахал часто получал отпор, его лупили, царапали и кусали, но нередко его приставания приносили и успех. Он сообразил, что даже в недотроге, самой застенчивой девушке в условиях скуки и заброшенности, в каких жила сибирская деревня, существует романтическая тяга к приключениям. Ну а умения поощрять такую тягу наглому и напористому Гришке было не занимать.

Во время одной из таких поездок Распутин вез студента Духовной академии в Верхотурский монастырь. Тот убедил возчика вступить на путь религиозного обновления. И Григорий стал послушником монастыря, где православные монахи исправляли еретиков – последователей секты хлыстов. В монастыре он прожил четыре месяца.

За это время он успел познакомиться с учением секты, согласно которому человек может приблизиться к Богу лишь через грех прелюбодеяния. Члены секты собирались по субботам в избах, занавесив окна, или же на дальних лесных полянах. «Божьи люди» – мужчины и женщины – облачались в длинные белые рубахи и при свете восковых свечей начинали петь свои гимны. Встав в хоровод, собравшиеся принимались танцевать – сперва медленно, затем все быстрее и быстрее. Полураздетых, их стегал ивовыми прутьями местный «пророк». Но вот свечи потушены, «Божьи люди» валятся на пол и падают друг другу в объятия, невзирая на возраст и родство.

Недруги Распутина впоследствии часто обвиняли его в принадлежности к секте хлыстов. Если бы им удалось это доказать, то, возможно, была бы шокирована даже императрица. Но веских доказательств собрать не удалось. Самое большее, что удалось подтвердить – и старец охотно в этом признавался, – что, подобно хлыстам, Распутин видел в грехе первую ступень к очищению духа.

Вернувшись в Покровское, Григорий, которому едва исполнилось двадцать, женился на светловолосой крестьянской девушке на четыре года старше его. Всю свою жизнь, даже в зените недоброй славы старца, жена его, Прасковья, оставалась в Покровском. Она знала о блудодействе мужа, но никогда на него не жаловалась. «У него на всех хватит», – заявляла она с непонятной гордостью. Она родила ему четверых детей – двух мальчиков и двух девочек. Старший сын умер в младенчестве, второй был умственно отсталым; обе дочери – Матрена и Варвара – позднее приехали к отцу в Петербург и получили там образование.

Чтобы прокормить семью, Распутин занялся сельским хозяйством. Однажды во время пахоты Григорию, по его словам, было видение. Он заявил, что ему велено совершить паломничество. Ефим Васильевич посмеялся над сыном: «От лени Гришка заделался паломником». Но Распутин все-таки отправился в странствие и, совершив пешком путешествие в три с половиной тысячи верст, добрался до Афонского монастыря в Греции. Когда два года спустя он вернулся, его окружал ореол таинственности и праведности. Он начал подолгу молиться, благословлять других крестьян; стоя на коленях у постели больных, просить Бога об их исцелении. Перестал пьянствовать и блудить. Начали поговаривать, будто непутевый Гришка – человек Божий. Сельский священник, обеспокоенный популярностью новоявленного угодника, заподозрил в нем еретика и пригрозил дознанием. Чтобы избежать неприятностей, Распутин, которому наскучила жизнь в Покровском, оставил село и снова принялся странствовать.

Впервые попав в Петербург в 1903 году, он прожил в нем пять месяцев. Слава о добродетелях и благочестии старца дошла до холодного, высокомерного Петербурга раньше его самого. Его называли удивительным сибирским мужиком, который, нагрешив и покаявшись, был наделен свыше чудесными способностями. С молодым сибирским пророком пожелал познакомиться отец Иоанн Кронштадтский, последователи которого называли его святым – так велика была сила молитв священника. В собор в Кронштадте, настоятелем которого он был, приходили паломники со всех концов России. Он был духовником Александра III и приезжал в Ливадию перед кончиной императора. Знакомство с самым почитаемым в России священником и его благословение стали важным шагом в карьере Распутина.

В 1905 году старец снова вернулся в Санкт-Петербург. На сей раз его представили престарелому архимандриту Феофану, ректору Петербургской духовной академии, бывшему духовнику императрицы Александры Федоровны. Как и на отца Иоанна, на архимандрита Феофана произвела впечатление набожность Распутина, и он пообещал познакомить его еще с одним иерархом церкви – епископом Саратовским Гермогеном. Общаясь с этими церковниками, Распутин использовал все тот же подход. Он не кланялся, держался запанибрата, словно ровня. Сбив их с толку своим простодушием и искренностью, гость, ко всему, производил впечатление своим талантом проповедника. Святым Отцам Распутин показался находкой, которую можно было использовать, чтобы усилить влияние церкви на крестьянство. Они восприняли его как истинного старца.

Помимо благословения Святых Отцов, «Божий человек» получил поддержку их благочестивых духовных чад, дочерей черногорского короля Николая I, великих княгинь Милицы и Анастасии. Сестры были замужем за двоюродными дядями царя – великими князьями Николаем и Петром Николаевичами. Обе увлекались псевдовосточной разновидностью мистицизма, распространенного в ту пору в самых модных салонах столицы. Эти высшие круги общества, пресыщенные традиционными постулатами православной религии, по словам М. Палеолога, «стали предаваться самым бессмысленным фокусам теургии и оккультизма». В этой атмосфере упадничества, среди карт и золота на зеленом сукне, среди разгоряченных шампанским пар, танцующих все ночи напролет, чтобы затем умчаться куда-нибудь на тройке, там, где на скачках проигрывались целые состояния, возникали благоприятные условия для появления всякого рода медиумов и «ясновидящих». Великие князья и принцы усаживались вокруг столиков, и начинались спиритические сеансы, во время которых присутствующие пытались вступить в контакт с потусторонним миром. В полутемных комнатах слышалось постукивание по столу, раздавались странные голоса, столики как бы сами по себе приподнимались над полом. Во многих дворцах и особняках появлялись призраки. Звучали таинственные шаги, скрипели двери; когда умирал кто-то из членов семьи, невидимые пальцы исполняли на рояле определенную мелодию. Распутин, произведший такое впечатление на Святых Отцов, был с восторгом принят и этими мистиками.

Именно черногорская великая княгиня Милица впервые привезла Распутина в Царское Село. 1 ноября 1905 года государь записал у себя в дневнике: «Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.». 13 октября 1906 года он сделал такую запись: «В 6¼ к нам приехал Григорий, он привез икону… видел детей и поговорил с ними до 7½». А 9 декабря того же года отметил: «Обедали Милица и Стана [великая княгиня Анастасия]. Весь вечер они рассказывали нам о Григории».

В сущности, Распутин был не первым «святым», которого привела в царский дворец великая княгиня Милица. В 1900 году, когда Александре Федоровне страстно хотелось родить государю наследника, Милица рассказала императрице о лионском маге и «целителе душ» месье Филиппе Вашо. Вначале месье Филипп был помощником мясника, но потом сообразил, что зарабатывать себе на жизнь шарлатанством гораздо проще. Многие были уверены, что он может предсказать пол ребенка. Но на французские власти такие способности не произвели никакого впечатления, и его трижды привлекали к суду за медицинскую практику без врачебного диплома. В 1901 году, когда Николай II и Александра Федоровна приехали с официальным визитом во Францию, Милица устроила им встречу с месье Филиппом. Это был похожий на ребенка человечек с высоким лбом и пронзительным взглядом. Когда августейшая чета вернулась в Россию, вместе с багажом она захватила с собой и месье Филиппа.

На беду Вашо, четвертый ребенок, как и первые три, оказался девочкой, которую нарекли Анастасией. В 1903 году месье Филипп заявил, что у императрицы родится сын. В действительности же та даже не была беременна, и акции месье Филиппа сильно упали в цене. Отчаявшаяся Александра Федоровна, щедро вознаградив француза, отправила его домой, где он умер в безвестности. Но перед отъездом он заявил государыне: «Придет день, когда вы встретите другого, такого же, как я, друга, который будет с вами говорить о Боге».

Вначале появление Распутина при дворе не вызвало никаких толков. Рекомендации у него были превосходные. Он получил благословение иерархов церкви, известных своим благочестием. Императрица приняла старца по совету отца Иоанна Кронштадтского и архимандрита Феофана, называвших Распутина истинно верующим крестьянином. Сибирского мужика рекомендовали и представители самых высших слоев общества.

Однако никому из них и в голову не приходило, какое влияние приобретет Распутин в царском дворце. Приходил он обычно перед обедом, когда Алексей Николаевич играл на полу в своем голубом халатике, прежде чем лечь спать. Распутин начинал вспоминать о своих путешествиях и приключениях. А то принимался за сказки: о Коньке-Горбунке, о безногом богатыре да о безглазом богатыре, про сестрицу Аленушку и братца Иванушку, про неверную царицу, превратившуюся в белую птицу, про царевича Василия и прекрасную принцессу Елену. Нередко не только дети, но и сами императрица с государем заслушивались его рассказами.

В один из таких вечеров, осенью 1907 года, впервые увидела Распутина великая княгиня Ольга Александровна. «Не хочешь познакомиться с простым русским мужиком?» – спросил ее царь, и сестра последовала за братом на детскую половину. Все четыре великие княжны и наследник, надев белые ночные халаты, готовились ко сну. Посередине комнаты стоял Распутин.

«По-моему, дети его любили, – вспоминала великая княгиня. – Они чувствовали себя в его обществе непринужденно. Помню, как маленький Алексей, тогда ему было три года, прыгал по комнате, изображая зайчика. Распутин поймал его за руку и повел в спальню. За ними пошли и мы трое. Наступила тишина, словно в церкви. Света в спальне Алексея не было, лишь перед чудными иконами горели свечи. Ребенок стоял не шевелясь рядом с рослым крестьянином, склонившим голову. Я поняла, что он молится. Зрелище произвело на меня большое впечатление. Я также поняла, что мой маленький племянник молится вместе с ним. Не знаю, как это объяснить, но я тогда верила в искренность этого человека. Я видела, что Ники и Аликс хотят, чтобы Распутин понравился и мне…»

Поведение Распутина в присутствии царя и царицы вполне соответствовало роли, принятой им на себя. Он был почтителен, но никогда не заискивал. Громко смеялся и без стеснения высказывал критические замечания. В речь свою то и дело вставлял цитаты из Священного Писания и старинные русские пословицы. Обращаясь к государю и императрице, он говорил не «Ваше Величество» или «Ваше Императорское Величество», а «батюшка» или «матушка», как это принято у русских крестьян. Тем самым сибиряк подчеркивал контраст между ним, «Божьим человеком», представителем русского народа, и лощеными придворными и знатью, которых презирала императрица.

И государь, и императрица говорили с Распутиным обо всем. По мнению царя, Распутин был именно тем, кого он назвал, обращаясь к сестре, – «простым русским мужиком». Однажды, беседуя с одним из своих офицеров, государь определил Распутина как доброго, религиозного русского крестьянина. И продолжал: «Когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтоб тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать мне то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели…»

Для Александры Федоровны старец значил гораздо больше. Со временем она внушила себе мысль, что Распутин – святой, посланный Богом для спасения ее самой, ее супруга и всей России. Ведь все признаки налицо: это крестьянин, преданный царю и православной вере. Он представлял триединство Царь – Церковь – Народ. Кроме того, неоспоримым доказательством его божественной миссии было то, что старец мог помочь ее сыну.

Вот где была разгадка. «Именно недуг ребенка привел Распутина во дворец», – писал сэр Бернард Пэйрс. «Каков же был характер влияния Распутина во дворце?» – вопрошал он. И сам отвечал: «В основе всего был тот факт, что Распутин, несомненно, умел облегчить страдания мальчика. На этот счет нет никаких сомнений». С этим соглашаются и очевидцы. «Называйте это как хотите, – заявляла последняя няня цесаревича, Александра Теглева, – но он [Распутин] обещал государыне, что сын ее будет жить, пока жив он сам». По словам Мосолова, Распутин бесспорно обладал даром исцелять. П. Жильяр утверждает, что появление Распутина во дворце было тесно связано с болезнью наследника. У императрицы не было, по его мнению, иного выбора. Распутин был ее предстателем перед Богом. Ее собственные молитвы до Господа не доходили, а слова Распутина были услышаны. Керенский, появившийся во дворце, когда Распутина уже не было в живых, тем не менее утверждал, что не раз на глазах у царя и царицы при появлении Распутина возле постели ребенка, который, казалось, вот-вот умрет, наступало несомненное улучшение в состоянии здоровья.

Каким же образом воздействовал Распутин? Бытует мнение, которое так и не было однозначно подтверждено, что тот гипнотизировал мальчика взглядом своих удивительных глаз и, когда ребенок погружался в гипнотическое состояние, внушал, что кровотечение прекращается. С медицинской точки зрения объяснение это слишком примитивно. Ни один известный в этой области специалист не допускает такой возможности, чтобы сильное кровотечение можно было остановить посредством одного лишь гипноза. Однако есть серьезные основания полагать, что надлежащим образом примененный гипноз может сыграть определенную роль в прекращении кровоизлияния у больных гемофилией.

«Распутин завоевал империю, остановив кровотечение у наследника, – писал Дж. Б. С. Холдейн, британский генетик. – Возможно, то было шарлатанство, но возможно также, что с помощью гипноза или иного метода ему удавалось вызвать сокращение малых артерий. Последние оказывались под контролем автономной нервной системы, и хотя обычно управлять ими по желанию нельзя, можно добиться их сокращения в организме субъекта, погруженного в состояние гипноза»[45].

Хотя и возможно допустить, что Распутин останавливал кровотечение у царевича, прибегая к гипнозу, исторически это никак не подтверждается. С. П. Белецкий, управляющий департаментом полиции, который вел надзор за всеми действиями Распутина, заявил, что в 1913 году тот брал уроки гипноза у одного петербургского преподавателя. Выслав преподавателя из столицы, Белецкий положил этим занятиям конец. Однако исцелять Алексея Николаевича старец начал до 1913 года. Если же все это время он прибегал к гипнозу, то к чему ему было брать уроки?

Понять эту проблему нам помогут проводимые в последние годы исследования сложных взаимосвязей между работой мозга и тела, а также между эмоциями и здоровьем человека. Так, гематологи установили, что эмоциональный стресс может усиливать и даже вызывать кровотечение у больных гемофилией. Гнев, тревога, возмущение или смущение увеличивают скорость потока крови по капиллярным сосудам. Кроме того, имеются данные, указывающие на то, что сильные эмоции могут сказывать неблагоприятное воздействие на прочность и целостность стенок капилляров. Поскольку те становятся более хрупкими и разрушаются под воздействием стресса и к тому же вынуждены пропускать большее количество крови, опасность гемофилического кровотечения увеличивается.

Отсюда следует антитеза. Весьма вероятно, что уменьшение эмоциональной нагрузки оказывает благотворное воздействие на больного при кровотечении. По мере того как к пациенту возвращаются спокойствие и ощущение комфортности, объем протекающей по капиллярам крови будет уменьшаться, а прочность стенок сосудов увеличиваться. Если учтем приведенные выше факты, то вопрос, оказывал Распутин гипнотическое воздействие на наследника или же нет, становится чисто техническим. Если это и не было гипнозом, то тем не менее было мощным внушением – рассказ князя Юсупова дает представление о силе воздействия Распутина. Когда старец применял такого рода способности в отношении к цесаревичу, рассказывая ему при этом разные истории, происходило то же самое. Своим сильным голосом, звучавшим в полумраке, он завораживал ребенка, изнемогающего от боли. И потом, когда Распутин не оставляющим сомнений тоном убеждал мальчика, что скоро тот подымется на ноги, что они с ним поедут любоваться красотами Сибири, цесаревич начинал верить, что именно так и произойдет, и боль отступала. Чувство уверенности и комфортности, вызываемое в ребенке могучим потоком успокаивающих слов, приводило к разительной перемене в его эмоциональном настрое. Настрой этот, словно по волшебству, воздействовал на организм цесаревича. Интенсивность кровотечения ослабевала, исстрадавшийся ребенок засыпал, после чего кровотечение и вовсе прекращалось. Никому другому – ни измученным родителям, ни перепуганным докторам – добиться такого результата не удавалось. Лишь твердо уверовавший в свое могущество человек мог передать эту уверенность и ребенку.

Это лишь домысел, одно из возможных объяснений. Но домысел подкреплен современными научными данными. На то же указывает и свидетельство дочери старца, Матрены Распутиной: «Энергия и сила, излучаемые глазами отца, его необычно длинными и красивыми руками, всем его проникнутым мощью существом, его разумом, сосредоточенным на одном желании… передавались ребенку – существу чрезвычайно нервному и впечатлительному – и каким-то образом… наэлектризовывали его. Вся нервная система ребенка реагировала вначале на воздействие потока чувств, а затем силы внушения, стенки кровеносных сосудов сокращались, и кровотечение останавливалось».

Каким именно образом воздействовал Распутин на наследника, мы не узнаем никогда. Свидетельств врачей, где описывались эти эпизоды, было немного, и ни одно из них не сохранилось. Даже лица, знавшие тайны царской семьи, не были посвящены в то, что происходило у постели больного ребенка. Великая княгиня Ольга Александровна, тетка наследника, утверждала: «На этот счет нет никаких сомнений. Я сама наблюдала чудесные результаты, которых добивался Распутин, причем не однажды. Мне также известно, что самые знаменитые врачи вынуждены были признать это. Профессор Федоров, самый знаменитый хирург, лечивший Алексея, не раз говорил мне об этом, но все врачи недолюбливали Распутина».

Однако, хотя Ольга Александровна и наблюдала «чудесные результаты», каким образом они достигались, она не ведала. Она даже не видела, что именно происходит у постели больного ребенка. Единственный случай, когда великая княгиня была свидетельницей чуда, описан ею следующим образом: «Бедный мальчик страдал, глаза его были обведены темными кругами, все тело как-то съежилось, нога ужасно распухла. От докторов не было никакого проку… Перепуганные больше нас, они о чем-то шептались… Было уже поздно, и меня уговорили пойти к себе в покои. Тогда Аликс отправила телеграмму Распутину в Петербург. Он приехал во дворец в полночь или даже позднее. К тому времени я уже была у себя, а рано утром Аликс позвала меня в комнату Алексея. Я глазам своим не поверила. Мальчик был не только жив, но и здоров. Он сидел на постели, жара у него как не бывало, глаза были чистые и светлые, от опухоли на ноге не осталось и следа. Позднее я узнала от Аликс, что Распутин даже не прикоснулся к ребенку, он только стоял в ногах постели и молился».

Возможно, великая княгиня не знала определенно, насколько тяжелым было состояние больного и насколько быстро он выздоровел. Но, возможно, так было на самом деле. Одна из таинственных особенностей этой болезни заключается в том, что восстановительные способности у ее жертв, особенно у детей, исключительно велики. Ребенок, еще недавно почти калека, может поправиться очень быстро. Даже ночной сон может вернуть краску щекам и блеск взору. Опухоли спадают медленнее, а пораженные суставы могут принять нормальный вид лишь спустя несколько недель или даже месяцев. Однако для таких поверхностных наблюдателей, как великая княгиня Ольга Александровна, разница между тем, что она наблюдала накануне вечером и на следующий день утром, вполне могла показаться разительной.

Были и такие лица, которые скептически относились к Распутину как целителю. К примеру, Пьер Жильяр полагал, что старец был ловким мошенником, который имел сообщника во дворце. Подозрение его, разумеется, падало на Вырубову. По его мнению, когда Алексей Николаевич болел, Распутин дожидался минуты кризиса. А после того, как кризис проходил, по сигналу своего сообщника старец приезжал во дворец, и исцеление приписывалось ему[46]. Но, как признает и сам Жильяр, теория эта весьма шатка. Во-первых, для того, чтобы сыграть такую роль, Вырубовой следовало обладать достаточными познаниями в области медицины, каковых, судя по ее книге, она не имела[47]. К тому же это было бы рискованно. Приди Распутин слишком рано или слишком поздно, он бы раскрыл свои карты. Но самым слабым местом теории является тот факт, что она подразумевает б́ольшую преданность Вырубовой Распутину, чем императрице. В действительности дело обстояло совсем иначе.

Единственным лицом, которое могло судить, оказывал ли действенную помощь ребенку Распутин, была императрица Александра Федоровна. Она верила, что старец обладает способностью прекращать кровотечения у наследника, и полагала, что он добивается этого своими молитвами. Поэтому всякий раз, как Алексей начинал поправляться после кровоизлияния, она приписывала исцеление сына исключительно молитвам «Божьего человека».

Глава шестнадцатая

«Святой черт»

Успех Распутина в царском дворце служил залогом его популярности и в светских кругах. По мере того как повышалось его положение в обществе, улучшался и его гардероб. На смену рубахам из домотканого полотна пришли шелковые косоворотки голубого, ярко-красного, лилового и светло-желтого цвета. Порой их шила и вышивала сама императрица. Вместо грязной мужицкой одежды он стал носить шаровары из черного бархата и сапоги из мягкой кожи и не простым ремешком перепоясывался, а шелковым шнуром с кистями небесно-голубого или малинового цвета. На шее на цепочке висел прекрасной работы золотой крест – тоже подарок Александры Федоровны.

В своем новом качестве Распутин уверенно шагнул в светские гостиные и сразу оказался в центре внимания. Нарядная одежда не сочеталась с грубым морщинистым крестьянским лицом, нечесанной шевелюрой, свалявшейся бородой, широким, в оспинах носом и загорелой кожей. Подойдя к новому знакомому, старец хватал его за руки большими мозолистыми ладонями и впивался своим пронзительным взглядом. Не сводя с собеседника глаз, Распутин принимался, по своему обыкновению, подтрунивать над ним и подчас задавал неуместные вопросы. Когда Ольгу Александровну спросили, что менее всего привлекало ее в Распутине, великая княгиня отметила его назойливое и не знающее меры любопытство. Такое у нее осталось впечатление от первой встречи со старцем в Царском Селе.

«Поговорив несколько минут с Алики и Ники у нее у будуаре, – писала великая княгиня, – и подождав, когда прислуга накроет на стол для чая, Распутин стал засыпать меня самыми неуместными вопросами. Счастлива ли я? Люблю ли мужа? Почему у меня нет детей? Он не вправе был задавать мне такие вопросы, и я ничего не ответила. Думаю, Ники и Алики чувствовали себя неловко. Помню, какое облегчение я испытала в тот вечер, покидая дворец. „Слава Богу, что он не стал меня провожать до вокзала“, – сказала я, садясь в личный вагон поезда, отправлявшегося в Петербург».

Даже на людях Распутин был готов давать советы самого интимного свойства. Фрейлина императрицы Лили Ден познакомилась с Распутиным в тот момент, когда не могла решить, отправиться ли ей с мужем в увеселительную поездку или же остаться с маленьким сыном. «Наши взгляды встретились, – писала она. – …Его глаза цепко держали мои. Сверкающие, стальные глаза, которые, казалось, видят тебя насквозь. Подойдя, он взял меня за руку… „Тебя что-то тревожит… В жизни нет ничего такого, из-за чего стоит тревожиться. Все пройдет, сама понимаешь. Вот так-то“. Потом он посерьезнел. „Верить надо. Один Господь твоя подмога. Ты разрываешься между мужем и ребенком. Кто из них слабей? Ты думаешь, что твой ребенок беспомощнее. А зря. В своей слабости ребенок ничего не натворит. А мужчина может наделать делов“».

И в новых нарядах Распутин оставался мужиком. Он похвалялся тем, что его, простого крестьянина, принимают в самых изысканных салонах, и он выставлял напоказ свое происхождение перед титулованными поклонницами. Когда аристократы, сняв с себя меха и бархат, отдавали лакею верхнюю одежду, старец протягивал ему свой простой крестьянский кафтан. В светские разговоры сибиряк вставлял непристойные выражения. Срывались у него с языка они отнюдь не случайно. Напротив, вульгарные словечки Распутин произносил часто и со смаком, наслаждаясь произведенным им впечатлением. Любил описывать неприличные любовные сцены, какие наблюдал у лошадей в Покровском. Потом, неожиданно повернувшись к какой-нибудь красивой даме в декольте, говорил: «Эй, ты, красивая кобыла!» Этот мужик убедился, что в светских салонах его рассказы о Сибири слушают с таким же интересом, как и во дворце. Бывало, рассевшись где-нибудь в элегантной гостиной, он укоризненно качал головой: «Да, вот, милые вы мои. Больно вы тут изнежились… Поедемте-ка со мной летом в Покровское, на сибирские широкие просторы. Рыбу будем ловить, в поле работать. Вот когда вы научитесь понимать Бога-то!» За столом он себя вел некультурно. Поведение старца за обедом описал ювелир Арон Симанович, помощник и секретарь Распутина: «Он за столом руками распределял среди своих поклонниц куски пищи». Но, вместо того чтобы вызывать отвращение, вульгарные манеры «Божьего человека» только восхищали манерных, чопорных аристократов.

Вначале в светском обществе Распутин вел себя осмотрительно. Однако вскоре убедился, что многих окружающих его женщин привлекает в нем не только религиозность, но и чувственность натуры. Возбуждался Распутин легко. Охваченный похотью, он начинал жестикулировать, глаза загорались, в голосе появлялось что-то непристойное, скабрезное. За первыми легкими победами последовали другие, еще более легкие, а скандальная репутация лишь усиливала интерес к этому таинственному «святому». Много женщин «освятилось» через старца Григория: и знатные дамы, и жены офицеров, несших службу вдали от дома. И актрисы, и простолюдинки искали грубых, унизительных ласк сибирского мужика. Отдаться немытому крестьянину с нечесаной бородой и грязными руками было новым и острым ощущением. По словам Симановича, Распутину не было отбоя от женщин.

Распутин поощрял своих поклонниц, излагая собственную теорию спасения души. Дескать, спастись можно только через раскаяние. Выходит, чтобы покаяться, надо сперва согрешить. Так что Распутин олицетворял собой и грех, и раскаяние, и спасение. Фюлеп-Миллер писал: «Григорий Ефимович давал возможность женщинам удовлетворить сразу две потребности – спасения души и удовлетворения плотских желаний… Поскольку Григорий был для женщин воплощением Бога, совокупление с ним не могло быть греховным; так что впервые в жизни женщины обретали счастье, не испытывая угрызений совести».

Во многих случаях «честь» служить объектом похоти «отца» Григория являлась предметом гордости не только самих дам, но и их мужей. «Распутинка» Е. Джанумова, сама противившаяся объятиям «Божьего человека», удивленно спросила одну из его поклонниц: «Да неужели же вы согласились бы?» – «Конечно, я принадлежала ему и считаю это величайшей благодатью». – «Но ведь вы замужем, как же муж?» – «Он знает это и считает это великим счастьем. Если отец пожелает кого, мы считаем это величайшей благодатью, и мы, и мужья наши, если у кого есть мужья».

Каждый день на квартиру к Распутину приходило множество его поклонниц. Усевшись в столовой, они прихлебывали вино или чай, сплетничали и слушали разглагольствования старца. Те, кто не мог прийти, телефонировали, слезно прося простить их за отсутствие. Одна из его поклонниц, оперная певичка, часто звонила Распутину и пела в телефонную трубку его любимые песни. Поднеся трубку к уху, старец кружился по комнате в танце. Сев на стул, гладил руки и волосы своих соседок. Иногда, поставив на стол рюмку мадеры, сажал к себе на колени какую-нибудь молоденькую девушку. Едва на него находило вдохновение, он бесцеремонно вел избранницу в спальню, которую «распутинки» называли «святая святых». Уже занятый «делом», старец при необходимости успокаивал партнершу, шепча ей на ухо: «Ты думаешь, что я тебя оскверняю? Я тебя очищаю».

Опьянев от побед и не в силах уняться, Распутин попытался ухаживать даже за великой княгиней Ольгой Александровной, сестрой императора. Однажды после обеда она пошла с государем и императрицей в гости к Вырубовой.

«У нее сидел Распутин, – вспоминала великая княгиня. – Он, похоже, был рад моему приходу. Когда хозяйка вместе с Ники и Алики вышли на несколько минут из гостиной, Распутин встал, обнял меня и начал мне гладить руку. Ни слова не говоря, я отодвинулась от него. Потом поднялась и присоединилась к остальным…»

Через несколько дней в петербургском дворце великой княгини появилась, вся красная и растрепанная, А. А. Вырубова. Она стала умолять Ольгу Александровну принять Распутина: «Ну пожалуйста, он так хочет вас видеть». «Я отказалась наотрез, – пишет великая княгиня. – Насколько мне известно, Ники мирился с появлением Распутина во дворце лишь оттого, что старец действительно оказывал Алексею помощь».

Хотя «чудотворец» ничего не позволял себе по отношению к великим княжнам, появление его в детских бросало тень на девочек. После того как дети надевали ночные сорочки, Распутин иногда поднимался к ним наверх, как бы для того, чтобы помолиться вместе с ними.

Пьер Жильяр в мемуарах вспоминал: «Мадемуазель Тютчева, гувернантка великих княжон, первая сделала попытку при дворе снять маску с обманщика, но все ее старания разбились о слепую веру ее государыни… Она попросила, чтобы Распутин, по крайней мере, не поднимался бы в тот этаж, где проживали дети». Дело кончилось тем, что императрица разгневалась не на Распутина, а на Тютчеву, посмевшую усомниться в святости «Божьего человека». Понимая неуместность визитов сибирского крестьянина в спальни дочерей, Николай II запретил ему там появляться. Позднее Тютчева была уволена, по ее мнению, по настоянию Распутина, под влиянием которого, как она полагала, находилась императрица. Тютчева вернулась в Москву, где жили ее влиятельные родственники. В частности, она была знакома с великой княгиней Елизаветой Федоровной. История гувернантки вскоре стала известна всей Москве. Тютчева умоляла великую княгиню поговорить с младшей сестрой и открыть ей глаза на происходящее. Элла охотно согласилась. Сама искренне верующая, она считала Распутина похотливым богохульником и шарлатаном. Всякий раз, когда ей представлялась такая возможность, Елизавета Федоровна говорила государю о старце – иногда осторожно, иногда с горечью и досадой. Но все ее попытки оказались тщетными, приведя к взаимной отчужденности, а затем и разрыву между сестрами.

В 1911 году весь Петербург был возмущен похождениями любвеобильного крестьянина. Не все мужья смотрели сквозь пальцы на его разгул, не всем петербургским дамам было по нраву, когда им расстегивают пуговицы на блузках. Даже великие княгини Милица и Анастасия закрыли перед ним двери своих салонов. Супруг Анастасии Николаевны, «военная косточка», великий князь Николай Николаевич, поклялся не пускать «святого черта» на порог своего дома. Обе черногорские принцессы даже съездили в Царское Село, чтобы рассказать императрице, каково истинное лицо сибирского «чудотворца», но та встретила их холодно.

Первое официальное расследование «художеств» Распутина предприняли представители духовенства. Первым забил тревогу известный своим благочестием епископ Феофан, ректор Духовной академии, представивший в свое время Распутина императрице. После того как женщины, побывавшие в руках у старца, стали исповедоваться в своем грехе епископу, тот отправился к государыне, чьим духовником был ранее. Он попытался открыть ей глаза на гнусные деяния новоявленного «угодника». Александра Федоровна вызвала к себе сибиряка и допросила его. Тот изобразил удивление, оскорбленную невинность и смирение. В результате епископ Феофан, известный ученый-теолог, был сослан в Таврическую губернию. «Заткнул я ему глотку», – злорадствовал в кругу приятелей Распутин.

Затем к царю обратился митрополит Антоний, который указал ему на недостойное поведение старца. Государь ответил, что церковь не вправе вмешиваться в личные дела царской семьи. «Нет, государь, – возразил митрополит, – это дело не одной вашей семьи, а всей России. Цесаревич не только ваш сын, он наследник престола и будущий монарх». Кивнув, Николай II дал понять, что аудиенция окончена. Вскоре митрополит занемог и скончался.

Единственный ощутимый выпад нанес Распутину бывший его приятель, бунтарь по натуре иеромонах Илиодор. Он был моложе Распутина, но успел зарекомендовать себя как яркий проповедник, привлекавший к себе множество верующих. Заявив, что намерен построить большой монастырь («Пусть один принесет доску, другой – ржавый гвоздь!»), он привлек к делу тысячи добровольных строителей, и те на берегу Волги, неподалеку от Царицына, воздвигли обитель.

Илиодор был аскетом и фанатично верил в догмы православия и незыблемость самодержавного строя. Но наряду с экстремистскими монархическими взглядами он проповедовал еще и примитивный крестьянский коммунизм. Он учил, что страной должен править царь, но все подданные его должны быть равны, как братья, и не принадлежать ни к каким сословиям и классам. Вот отчего Илиодор навлек на себя неудовольствие правительственных чиновников, местных властей, знати и иерархов церкви, став одновременно популярным среди простонародья.

Илиодор увидел в Распутине союзника. Когда епископ Феофан впервые познакомил его с сибирским крестьянином, Илиодор отметил наивное и истовое благочестие старца. Но в 1909 году Илиодору открылась подлинная сущность Распутина. Он повез того с собой в обитель под Царицыном. Каково же было изумление молодого проповедника, когда тот убедился, что в ответ на почтительность и благоговение, с которым встретили сибирского «пророка» монахини, тот хватал самых молодых и красивых из них и страстно целовал в губы. Из Царицына Илиодор и Григорий отправились в Покровское, на родину Распутина. В поезде Илиодор огорчился еще более: спутник его принялся рассказывать о своей прошлой непотребной жизни, стал издеваться над целомудрием Илиодора и похваляться своей близостью к царской семье. По словам Распутина, царь вставал перед ним на колени и говорил: «Григорий, ты Христос». «Старец» хвастался тем, что будто бы целовал императрицу в спальне ее дочерей.

Приехав в Покровское, Распутин показал ему пачку писем: «Это всё письма ко мне царицы, девочек ихних, великих княжон и князей… А вот письмо наследника, мотри, какие ховелюги.

– Брат Григорий, дай мне на память несколько писем, – взмолился я.

– Хорошо, выбирай, только письмо наследника не тронь, оно у меня самого одно только.

Я выбрал письма государыни и великих княжон», – писал в книге Илиодор.

Три года спустя отрывки из этих писем стали появляться в печати. На них-то в основном и строилось чудовищное обвинение, будто царица была любовницей Распутина. Больше всего повредило ее репутации в глазах публики следующее письмо: «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко, легко мне тогда бывает. Тогда я желаю мне одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятьях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня. Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она – хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорей приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Во веки любящая тебя М[ама]».

Даже на мгновение допуская, что письмо это адресовано Распутину, ничто не дает нам права, не в пример врагам, утверждать, будто они были любовниками. Ни один достойный доверия свидетель тех событий, ни один серьезный историк, описывавший их впоследствии, не поддержал этого обвинения. Сэр Бернард Пэйрс комментирует письмо следующим образом: «Похоже на то, что Александра Федоровна неосмотрительно использовала некоторые фразы, которые циничный читатель мог истолковать как свидетельство личной симпатии». Пэйрс осторожничает. Дело в том, что государыня использовала такого рода цветистый, эмоциональный стиль в письмах ко всем своим близким друзьям. По сути, любое из вышеприведенных выражений могло относиться к Анне Вырубовой или любой другой из ее подруг. Возможно также, что письма были сфабрикованы. Их видел один лишь Илиодор, события же, которые затем последовали, заставляют усомниться в его объективности.

Несмотря на все то, что с удивлением и отвращением увидел и узнал в 1909 году у Распутина Илиодор, они еще два года дружили. Монах продолжал увещевать старца образумиться. Но когда на того нападали, Илиодор стойко защищал приятеля. Однако в 1911 году «Божий человек» попытался соблазнить, а потом и изнасиловать монахиню.

В довершение всего обер-прокурор Синода получил приказание рукоположить Распутина в священники. Произошел всеобщий взрыв гнева и возмущения. Илиодор вместе с несколькими священниками и епископом Саратовским Гермогеном заманили старца в кабинет епископа и допросили. Своим зычным голосом Гермоген спросил у Распутина, правда ли то, что о нем рассказывают. Оглядевшись вокруг, старец пробормотал: «Правда, правда, всё правда». Епископ Гермоген, человек большой физической силы, бил Распутина по голове кулаками и нагрудным крестом, крича во гневе: «Ты, гад, губишь, разбиваешь наши священные сосуды!» Затем старца затащили в церковь и перед мощами заставили поклясться впредь не блудить и не переступать порога царских дворцов. Распутин побожился, что не будет больше грешить. На следующий день старец пришел к Илиодору, стал умолять спасти его. Смягчившись, иеромонах подвел Распутина к Гермогену. Но епископ отвернулся от униженного сибиряка, заявив: «Близко к себе его, скота, не подпущу».

Пришедший в себя после выволочки Распутин несколько дней спустя снова появился в Александровском дворце. Он стал жаловаться государю, будто на жизнь его было совершено покушение. В результате Илиодор был заточен в исправительный монастырь во Флорищеве. Гермоген сослан в Литву в Жировицкий монастырь. Но вскоре Илиодора стали видеть то в одном, то в другом месте. Он со все возрастающим озлоблением обличал Распутина. Крестьянский «святой», которому он протянул руку дружбы, которого хотел использовать как орудие для очищения церкви и приобщения русского народа к исконным ценностям, оставшись все тем же немытым, похотливым, развратным мужиком, разрушил светлую мечту иеромонаха. Репутация Илиодора, этого пламенного проповедника и пророка, была погублена. А подлец, который был тому виной, в царских покоях по-прежнему чувствовал себя как дома и, наушничая императрице, перемещал епископов и благочестивых слуг Божьих, словно это пешки на шахматной доске. Тогда-то и появились первые письма, якобы взятые Илиодором со стола у старца.

Заключенный в монастырь Илиодор ожидал суда несколько месяцев. Из кельи одно за другим слал он в Святейший Синод обличающие письма.

«Не меня нужно увещевать, а вас, поклонявшихся дьяволу. С каждым днем огонь ревности о Правде Божией все более разгорается в душе моей, и все существо мое наполняется жаждой мести против вас, ибо вы забыли Бога и Христа Его… О обманщики, о змеи! О потомки христоубийц! Я разорву ваши мантии… Предатели и богоотступники. Вы все карьеристы. Бедных вы презираете, ездите в каретах, вы горды, надменны… Вы не слуги народа, вас кормящего. Современных пророков вы готовы посадить на кол… С вами, поклонниками „святого черта“, Гришки Распутина, я не хочу быть в духовном общении… Животные, упитанные кровью народною!»

Дело кончилось тем, что Илиодор был лишен духовного сана. «Сорвите с меня рясу и отлучите меня от своей церкви!» – восклицал он и отрекся от православия. Не зная, как быть дальше, бывший иеромонах решил стать пастухом и взял взаймы денег, чтобы приобрести стадо из полусотни овец. Этого Илиодору показалось мало, и он решил начать революцию. 6 октября 1913 года с помощью сотни головорезов он намеревался убить шестьдесят генерал-губернаторов и сорок епископов. Но планы его стали известны полиции, и бывшему иеромонаху пришлось скрываться. «В октябре 1913 года, – писал Илиодор в своей книге «Святой черт», – среди моих гостей образовалась компания из обиженных Распутиным девушек и женщин для оскопления „блаженного старца“». Одна из них, двадцативосьмилетняя Хиония Гусева, бывшая проститутка, решила отомстить Распутину за поруганную честь одной монахини и за отвергнутые ласки самой Хионии. Илиодор, подумав, согласился и, повесив ей на грудь кинжал на цепочке, сказал: «Этим ножом убей Гришку».

Впоследствии, надев на себя женское платье, Илиодор перебрался в Финляндию и начал писать книгу о себе и Распутине. Когда книга была закончена, бывший иеромонах предложил ее императрице за шестьдесят тысяч рублей. Та на шантаж не поддалась, тогда мстительный расстрига отнес рукопись одному американскому издателю. Позже Илиодор признался, что он «малость переборщил».

Пользуясь большим влиянием у государя и императрицы, старец тем не менее был редким гостем в Александровском дворце. Жил он в Петербурге, а когда приезжал в Царское Село, то останавливался у Вырубовой. Идея эта принадлежала не самому «отцу» Григорию, а августейшей чете, не желавшей, чтобы об их встречах знала публика. Дворцовая охрана была бдительна. Стоило кому-то постороннему подняться по черной лестнице, как на другой день об этом знала вся столица. В последние годы своей жизни в Царском Селе Жильяр никогда не встречал во дворце старца. Баронесса Буксгевден, жившая в десятке метров от комнат великих княжон, не видела его ни разу.

Хотя и сама императрица встречалась с Распутиным редко, да и то при благоприятных для него обстоятельствах, она отказывалась верить «срамным вещам», которые писали о сибирском «святом». «На святых всегда клевещут, – говорила она доктору Боткину. – Его ненавидят, потому что мы его любим». Царская семья презирала полицейских, следивших за каждым ее шагом. Государь и императрица были уверены, что полицейские рапорты были сфабрикованы. Александра Федоровна не допускала и мысли, что Распутин способен на подобные мерзости. «Распутина обвиняют в том, что он целует женщин, – писала она царю. – Почитай апостолов; они всегда при встречах целовались».

Мнение императрицы разделяла и преданная старцу Вырубова. По ее словам, она часто бывала на квартире Распутина, принося ему записки от императрицы. В них, как правило, речь шла о здоровье цесаревича. Но фрейлина не замечала там ничего предосудительного. Она утверждала, что никакого гарема у старца не было, что, по ее мнению, тот не сумел бы внушить к себе расположение ни одной образованной и воспитанной дамы.

Правда, ни в силу своего темперамента, ни в силу жизненного опыта Вырубова не могла знать, что такое физическое влечение. Однако доклады фрейлины о вполне пристойном поведении Распутина были продиктованы отнюдь не ее недалекой натурой или слепотой. В присутствии Анны Александровны старец вел себя пристойно: ведь о своем приезде та оповещала заранее. А поклонницы сибирского «святого», понимавшие важную роль, какую играла Вырубова в жизни их кумира, следовали его примеру.

Василий Шульгин, ярый монархист, член Государственной думы и один из тех лиц, которые, стремясь спасти монархию, вырвали у Николая II отречение, впоследствии оценил роль Распутина следующим образом: «Царской семье он обернул свое лицо „старца“, глядя в которое царице кажется, что дух Божий почивает на святом человеке… А России он повернул свою развратную рожу, пьяную и похотливую, рожу лешего-сатира из тобольской тайги… И из этого – всё… Ропот идет по всей стране, негодующей на то, что Распутин в покоях императрицы… А в покоях императрицы – недоумение и горькая обида… Чего это люди беснуются?.. Что этот святой человек молится о несчастном наследнике?.. О тяжелобольном ребенке, которому каждое неосторожное движение грозит смертью, – это их возмущает. За что?.. Почему?.. Так этот посланец смерти стал между троном и Россией… Он убивает, потому что он двуликий… Из-за двуличия его обе стороны не могут понять друг друга… Царь и Россия с каждым днем нарастающей обиды в сердце ведут друг друга за руку в пропасть…»

Определение Пьера Жильяра было более лаконичным: «Роковое влияние его [Распутина] – вот что явилось главной причиной гибели тех, кто рассчитывал найти в нем избавителя».

Глава семнадцатая

«…Нам нужна великая Россия»

Единственным лицом, не принадлежавшим к императорской фамилии, способным спасти императорскую Россию, был плотный, с холеной бородкой помещик, занимавший пост председателя Совета министров с 1906 по 1911 год. Подлинный представитель поместного дворянства, Столыпин имел мало общего с великосветской знатью или равнодушным чиновным людом, старательно карабкающимся по ступенькам служебной лестницы, чтобы пополнить ряды петербургской бюрократии. Он внес в императорское правительство чистую, мощную струю молодости и свежего воздуха провинции. Честный, откровенный, пламенный патриот, до краев наполненный энергией, Столыпин решительно принялся за устранение главных причин российских бед. Всецело преданный монархии, он ненавидел революционеров и безжалостно подавлял отголоски революции 1905 года. В то же время он был реалистом и понимал, что монархию можно сохранить лишь в том случае, если правительство и сама структура общества приспособятся к требованиям времени. Вот почему он взялся за переделку системы крестьянского землевладения и начал превращение абсолютной монархии в систему правления, прислушивающуюся к народному волеизъявлению.

Ни одним тогдашним политическим деятелем России не восхищались больше, чем Столыпиным. Крупная, похожая на медвежью, фигура Столыпина тотчас бросалась в глаза, когда он появлялся в Государственной думе. В сюртуке, с цепочкой часов, прикрепленной к жилетной пуговице, он выступал так красноречиво и искренне, воплощая собой «богатыря мысли и дела», что его уважали даже противники. «Не запугаете! – гремел Петр Аркадьевич, обращаясь к левым депутатам Думы. – Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Его коллеги по министерству были единодушны во мнении о нем. А. Извольский, министр иностранных дел, вспоминал: «Громадная работа, выполненная Столыпиным; высокие душевные качества… и бесконечная преданность долгу… приводили меня в изумление». Министр финансов Владимир Коковцов отмечал, что Столыпин «отличался прямодушием, искренностью и самоотверженной преданностью государю и России». Британский посланник сэр Джон Бьюкенен назвал его «идеальным человеком для ведения дел… Он всегда выполнял свои обещания». Самое главное, он был по душе императору. В октябре 1906 года, спустя всего три месяца после занятия Столыпиным должности, в письме к Марии Федоровне царь писал: «Нет слов, чтобы выразить свое восхищение этим человеком».

Петр Аркадьевич Столыпин родился в 1862 году, когда мать его находилась на курорте в Баден-Бадене. Образование получил в Санкт-Петербургском университете. Отец его был придворным чиновником, мать светской дамой. Сам Петр Аркадьевич предпочитал провинцию, где большей частью и протекала его деятельность. Начало революционной смуты 1905 года он встретил в должности губернатора в Саратове, где принял решительные меры по прекращению беспорядков среди крестьян. Столыпин справился со своей задачей блестяще и малой кровью. Зачастую вместо того, чтобы отдать приказ правительственным войскам подвергнуть обстрелу мятежное село, он отправлялся туда сам и уговаривал руководителя бунтовщиков сложить оружие.

Прославившемуся успешной деятельностью в Саратовской губернии Столыпину в 1906 году был предложен пост министра внутренних дел. Совет министров во главе с графом С. Ю. Витте подал в это время в отставку, и новый состав правительства было поручено сформировать престарелому Ивану Логгиновичу Горемыкину. В своей деятельности Горемыкин руководствовался незыблемым принципом: министры – это слуги царя, и их предназначение – выполнять, а не разрабатывать законы. Сэр Артур Николсон, предшественник Бьюкенена на посту британского посла, нанес визит Горемыкину. Он ожидал, что увидит перед собой издерганного жизнью и заботами государственного деятеля. Но перед ним был пожилой господин с сонным лицом и бакенбардами завсегдатая площади Пиккадилли, который, по его словам, сидел откинувшись на спинку дивана, в окружении книжных шкафов с французскими романами. Продержавшись в своей должности всего три месяца, премьер вышел в отставку, порекомендовав императору назначить на вакантный пост П. А. Столыпина.

Вечером 7 июля 1906 года Столыпин был приглашен в Царское Село государем, который предложил ему пост премьер-министра. Коковцов впоследствии писал: «Столыпин передал нам, что он пытался было ссылаться на свою недостаточную опытность, на свое полное незнание Петербурга и его закулисных влияний, но государь не дал ему развить своих доводов и сказал только: „Нет, Петр Аркадьевич, вот образ, перед которым я часто молюсь. Осените себя крестным знамением, и помолимся, чтобы Господь помог нам обоим в нашу трудную, быть может, историческую минуту“. Государь тут же перекрестил Столыпина, обнял его, поцеловал и спросил только, на какой день всего лучше назначить роспуск Думы».

Заняв новый пост, Столыпин развил кипучую деятельность. Его цель заключалась в том, чтобы воплотить в жизнь вековую мечту крестьян – владеть собственной землей. Но до тех пор, пока не прекратятся нападения террористов на местных чиновников и полицейских, задача оставалась невыполнимой. С целью восстановить закон и порядок были введены военно-полевые суды. Расправа с убийцами была короткой: через трое суток после ареста они уже болтались под перекладиной. К концу лета 600 террористов надели «столыпинский галстук», как окрестили в народе петлю палача. Однако число казненных было гораздо меньше числа их жертв: от бомб и пуль революционеров за это же время пали 1600 губернаторов, генералов, солдат и жандармов.

Мишенью для террористов, ясное дело, стал и сам Столыпин. Спустя всего месяц со дня его вступления в должность, субботним днем на даче премьера на Аптекарском острове произошел взрыв. В минуту взрыва Столыпин сидел за письменным столом. Фасад дачи был наполовину разрушен, тридцать два человека из числа посетителей и прислуги были ранены и двадцать семь убиты[48]. Маленький сын его был легко ранен на верхнем балконе, а дочери Наталье оторвало пятку. Самого премьер-министра лишь обрызгало чернилами. «С дня, отделенного от покушения всего полутора сутками, наша деятельность по Совету министров возобновилась, как будто ничего не случилось, – вспоминал Коковцов. – Все мы были просто поражены спокойствием и самообладанием Столыпина».

Репрессивные меры правительства, ответом на которые явилось покушение на Аптекарском острове, были лишь суровой прелюдией реформ. И пока один за другим поднимались на эшафот террористы, председатель Совета министров решал главные проблемы землеустройства страны. В 1906 году три четверти населения России добывали себе пропитание трудом на земле. С момента освобождения русских крестьян императором Александром II большинство их трудились общинами, которым и принадлежала земля. Такая система была чрезвычайно неэффективной. Создавалась чересполосица, в результате которой крестьянину порой доставалось до пятидесяти крохотных участков, так что больше времени у него уходило на ходьбу от одной полоски до другой, чем на пахоту или косьбу. Введя принцип частной собственности на землю, Столыпин решил поломать эту нелепую систему. Согласно новому законодательству, любой крестьянин был вправе выйти из общины, потребовав от нее выделения ему земельного надела, на котором он становился хозяином. Кроме того, надел должен был быть цельным, а не состоять из участков, разбросанных по разным местам, и передаваться по наследству.

Император с готовностью поддержал программу Столыпина. Чтобы увеличить земельный фонд, он предложил продать правительству четыре миллиона акров (1,6 млн га) принадлежащей короне земли и передать ее во владение крестьянам на льготных условиях. Хотя царю требовалось на это согласие остальных членов императорской фамилии и несмотря на то, что великий князь Владимир Александрович, а также императрица-мать выступили против такого решения, государю все же удалось настоять на своем. Земля эта была продана правительству в надежде на то, что примеру царя последует и знать. Однако этого не произошло.

Столыпинские реформы имели не только политическое, но и экономическое значение. В одночасье возник целый класс, состоявший из миллионов мелких землевладельцев, будущность которых была тесно связана со стабильностью обстановки и уверенностью в завтрашнем дне, обеспечить которые могло лишь императорское правительство. Как это обычно бывает, самые опасные смутьяны и бунтовщики первыми потребовали выделения им земли и стали сторонниками правопорядка и мира. К 1914 году владельцами собственных земельных наделов стали девять миллионов крестьянских семей.

Успех или провал любой политической реформы в России определялся, как правило, урожаем или недородом. Пять лет подряд, с 1906 по 1911 год, природа улыбалась Петру Аркадьевичу. Лето в России стояло теплое, а зима мягкая. Регулярно выпадали умеренные осадки. Такой урожайности русская история не знала. С увеличением производства продовольствия росли и доходы правительства; государственный бюджет был сбалансированным, более того, он стал положительным. С помощью крупных французских займов быстрыми темпами расширялась сеть железных дорог. Угольные шахты и рудники, где добывалась железная руда, показывали рекордную производительность. Открыли свои филиалы в России такие американские фирмы, как «Интернэшнл харвестер» по продаже сельскохозяйственных машин и компания «Зингер» по производству и сбыту швейных машин. Правительство выдвинуло ряд законопроектов, одобренных Думой, с целью увеличить жалованье учителям начальных школ и ввести бесплатное начальное обучение. Была отменена цензура печати, разрабатывались вопросы свободы вероисповедания. «Напрасно полагают, – заявил Столыпин сэру Бернарду Пэйрсу, – что всякое предложение о реформах должно исходить от оппозиции».

Как ни странно, наиболее ожесточенное сопротивление программе Столыпина оказывалось как крайними правыми, так и крайними левыми. Реформы с целью изменения старого, устоявшегося уклада жизни были не по душе реакционерам. Революционерам же было ненавистно всякое улучшение условий, вызывавших недовольство масс. Для Ленина и все уменьшающегося числа его сторонников-эмигрантов эпоха Столыпина была эпохой крушения их надежд. Убежденный, что «революционной обстановки» в России больше не существует, Ленин уныло бродил по библиотекам Цюриха, Женевы, Берна, Парижа, Мюнхена, Вены и Кракова. Он с тоской следил за успехами земельной реформы Столыпина. «Если так будет продолжаться, – писал он, – это вынудит нас отказаться от всякой аграрной программы». Некоторым правоверным марксистам казалось, что почва у них окончательно выбита из-под ног. В 1909 году, отчаявшись, дочь Карла Маркса Лаура и ее муж Поль Лафарг покончили жизнь самоубийством. Ленин отнесся к этому известию с мрачным удовлетворением. «Если не можешь больше работать для дела партии, – заявил он, – надо суметь взглянуть правде в глаза и умереть, как это сделали Лафарги».

Созыв в мае 1906 года 1-й Государственной думы был фактом настолько необычным и непривычным для России, что ни император, ни члены делающего лишь первые шаги представительного органа не знали, как себя вести. Все приходилось начинать с самого начала и на ходу: конституцию, парламент, политические партии. До октября 1905 года в России не было иных политических партий, кроме социал-демократов (эсдеков) и социалистов-революционеров (эсеров), находившихся в подполье. Но, как ни удивительно, тотчас возникли две влиятельные либеральные партии – партия конституционных демократов, или кадетов, руководимая историком Павлом Милюковым, и октябристов, так названная в силу ее приверженности принципам, изложенным в манифесте, опубликованном в октябре 1905 года. Ее возглавил Александр Гучков.

И все-таки пропасть, разделявшая монарха и парламент, была еще слишком велика. «Члены Государственной думы были приняты государем в Тронном зале Зимнего дворца. Опасаясь беспорядков, снаружи дворца были поставлены кордоны полиции и войска. Депутаты выглядели разношерстной публикой: часть была во фраках и сюртуках, большинство же в рабочих блузах, косоворотках, а за ними – толпа крестьян в разнообразных костюмах», – писал В. Н. Коковцов. Вся эта толпа стояла по одну сторону, разглядывая алый с золотом трон, свиту в шитых золотом мундирах, императрицу и фрейлин в придворных платьях. По другую сторону зала стояли придворные и министры, в их числе граф Фредерикс. По его словам, у депутатов был вид шайки разбойников, ждущих сигнала наброситься на министров и перерезать им глотки. «Какие жестокие лица! – проговорил он. – Ноги моей больше не будет в подобном обществе». Фредерикс был не единственным, кому было не по себе. Коковцов продолжал: «Императрица-мать не могла успокоиться от этого ужасного приема: „Лица их дышали какою-то непонятною мне ненавистью“». Коковцов и сам был потрясен. «Особенно выдвигалась фигура человека высокого роста, – вспоминал он, – в рабочей блузе, в высоких смазных сапогах, с насмешливым и наглым видом рассматривавшего трон и всех, кто окружал его». Новый министр внутренних дел П. А. Столыпин, стоявший рядом, заметил Коковцову: «Мы с вами, видимо, поглощены одним и тем же впечатлением, меня не оставляет все время мысль о том, нет ли у этого человека бомбы».

Дума вскоре проявила те настроения, какими были проникнуты ее члены. Едва 524 ее депутата заняли свои места в зале Таврического дворца, как тотчас обнародовали чрезвычайно агрессивный ответ на тронную речь. Царь ужаснулся, узнав, что он содержит такие требования, как обеспечение всеобщего избирательного права, проведение радикальной земельной реформы, освобождение всех политзаключенных, отставка царских министров и назначение вместо них рекомендованных Думой. Повинуясь указанию государя, престарелый Горемыкин, у которого тряслись руки, едва слышным голосом заявил, что отвергает все требования Государственной думы. Когда Горемыкин сел, наступило минутное молчание. Затем, вспоминает Коковцов, «на трибуну выскочил В. Д. Набоков и произнес короткую реплику, закончившуюся под гром аплодисментов известною фразою: „Власть исполнительная да подчинится власти законодательной“». За ним выступали другие ораторы. Их нападки на правительство становилось все язвительнее. Когда же на трибуну поднимались министры, их, по словам Коковцова, «встречали возгласами: „в отставку“ при начале и „все-таки в отставку“ в конце».

Возмущенный подобными выходками, император готов был разогнать этот сброд, но он сознавал, что Горемыкину не справиться с беспорядками, которые последуют[49]. Тогда-то, в июле 1906 года, престарелый премьер и ушел в отставку. На его место был назначен Столыпин. Два дня спустя новый премьер-министр приказал запереть двери Таврического дворца и расклеить на них царский манифест о роспуске Государственной думы. В тот же день часть депутатов отправилась в Финляндию. Собравшись в лесу, депутаты заявили, что заседания Государственной думы продолжаются. Участники встречи приняли «Выборгское воззвание», в котором призывали крестьян не платить государству податей и налогов и не поставлять рекрутов в армию до тех пор, пока не будет вновь созвана Дума. Но «Выборгское воззвание» ничего не достигло. Ошеломленные революцией, русские не хотели новых столкновений ради сохранения парламента.

Возмущенный своеволием членов Думы, государь хотел было положить конец эксперименту с представительным органом, но Столыпин заявил, что, подписав манифест 17 октября, царь обещал народу гарантии, которые не вправе отнять у него. Скрепя сердце царь отказался от разгона парламента и согласился на выборы во 2-ю Думу.

Когда 2-я Государственная дума собралась на первое свое заседание, рухнул потолок. То было достойное начало деятельности Думы, которая оказалась хуже прежней. Левые партии, в том числе эсдеки и эсеры, бойкотировавшие 1-ю Думу, получили двести мест, что составляло больше трети состава 2-й Думы. Решив парализовать деятельность правительства, левые превратили Государственную думу в сумасшедший дом, где раздавались выкрики, оскорбления, вспыхивали ссоры. Экстремисты другого толка – крайние правые – хотели во что бы то ни стало скомпрометировать Думу и закрыть ее раз и навсегда. Левых депутатов обвиняли в заговоре, дебаты превращались в бесцельные споры, выступления депутатов в адрес правительства становились все агрессивнее. И Столыпин ответил знаменитой речью, в которой, в частности, заявил: «Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли. Все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: руки вверх. На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: не запугаете».

Царь стал искать повод распустить и эту Думу. В двух письмах к императрице-матери он дал волю своему раздражению: «И из Англии едет какая-то шутовская делегация с адресом Муромцеву [председателю 1-й Государственной думы] и всем им. Дядя Bertie [английский король Эдуард VII] и английское правительство дало нам знать, что они очень сожалеют, что ничего не могут сделать, чтобы помешать им приехать. Знаменитая свобода! Как они были бы недовольны, если бы от нас поехала депутация к ирландцам и пожелала тем успеха в борьбе против правительства!»

В другом письме он отмечал: «Все было бы хорошо, если бы то, что говорится в Думе, оставалось в ее стенах. Дело в том, что каждое слово, сказанное там, появляется на другой день во всех газетах, которые народ с жадностью читает. Во многих местах уже настроение делается менее спокойным, опять заговорили о земле и ждут, что скажет Дума по этому вопросу. Отовсюду мне посылают телеграммы и адресы с просьбой распустить ее. На это еще рано, нужно дать ей договориться до глупости и тогда – хлопнуть».

Три месяца спустя такой повод появился. На думскую трибуну поднялся восточный человек по фамилии Зурабов. «Зурабов придал своей речи небывалый даже для 2-й Думы тон и построил ее на сплошных оскорблениях армии, уснащая свою речь чуть не площадной бранью и возводя на правительство обвинения в развращении армии, в приготовлении ее к истреблению мирного населения, и призвал к вооруженному восстанию», – описывал этот эпизод В. Н. Коковцов. Этого государь не мог вынести. Был опубликован манифест, обвиняющий членов Думы в заговоре против императора, в Санкт-Петербург были введены войска, и Думу распустили. Тридцать депутатов-эсдеков сослали в Сибирь, а большинство других левых депутатов Думы взяли под надзор полиции.

После роспуска 2-й Думы по инициативе Столыпина выборный закон был изменен. Большее значение получили сословные и национальные элементы. Теперь право на участие в выборах принадлежало главным образом мелкопоместному дворянству. В результате 3-я Государственная дума получилась довольно консервативным органом; среди депутатов оказалось даже сорок пять православных священников. С этим тщательно подобранным составом парламента Столыпин чаще всего находил общий язык. Премьер не разделял органической неприязни к законодательным органам, свойственной императору и большинству министров. На заседаниях Думы Столыпин решительно и твердо отстаивал свои убеждения. И тем не менее, когда депутаты проявляли враждебность, премьер-министр без угрызений совести прибегал к статье 87 основных законов, предоставлявшей государю право издавать «чрезвычайные декреты» во время перерывов между заседаниями Государственной думы. Самый знаменитый столыпинский закон относительно изменений в характере владения землей крестьянами был проведен по статье 87.

Несмотря на преобладание в ней консерваторов, 3-я Государственная дума представляла собой независимый орган. Однако члены ее действовали осмотрительно. Они уже не подвергали нападкам правительство. Депутаты от партий, придерживающихся противоположных взглядов, объединяли свои усилия с целью утвердить значение Государственной думы. По примеру британского парламента Дума рвалась к власти, захватывая финансовые рычаги. На закрытых заседаниях члены Государственной думы были вправе требовать от министров отчета о расходах. Такие заседания, проводимые с одобрения Столыпина, были полезны для обеих сторон. Со временем взаимная враждебность уступила место взаимоуважению. Даже в столь щекотливой области, как военные расходы, которые, согласно высочайшему манифесту от 17 октября, безоговорочно определялись государем, стали объектом изучения бюджетной комиссии Думы. Составленная из патриотов, не менее самого императора озабоченных поднятием престижа русского оружия, бюджетная комиссия зачастую рекомендовала ассигнование сумм, превосходивших предлагаемые.

Сэр Бернард Пэйрс, лично знакомый со многими членами Государственной думы, с чувством ностальгии писал о том времени: «Да будет позволено англичанину, воспитанному в традициях Гладстона и чувствовавшему себя в Думе как дома и имевшего друзей среди представителей всех партий, вспомнить минувшее! Прежде всего, тогда царило чувство уверенности, и на этой почве все прочнее пускали корни смелость и инициатива, растущее взаимопонимание и добрая воля. В атмосфере Думы было что-то свежее, как в школе. Подчас тебя охватывало чувство изумления при виде того, насколько просто устранялись разногласия, казавшиеся неразрешимыми. Ты видел, с каким наслаждением депутаты включались в общую работу на благо всей страны… Самое малое семьдесят членов Государственной думы, составлявших ядро наиболее важных комиссий, вникали в работу друг друга и правительства. Политическая их компетентность увеличивалась с каждым днем. Посторонний наблюдатель убеждался все более, что партийная принадлежность тут мало значила, и в благоприятных условиях совместного труда ради России люди сближались».

Со временем и государь стал испытывать доверие к членам 3-й Государственной думы. «Эту Думу не упрекнешь в стремлении захватить власть, и нет нужды с нею ссориться», – заявил он Столыпину в 1909 году. В 1912 году состоялись выборы в 4-ю Государственную думу. Состав ее был почти таким же, как и у 3-й Думы. «Дума слишком спешила, – заявил царь Пэйрсу в 1912 году. – Теперь она медлительней, но лучше. И надежнее».

Несмотря на плодотворную деятельность премьера, определенные силы постоянно стремились вбить клин между ним и государем. Реакционеры, в их числе такие влиятельные лица из числа придворных, как князь Владимир Орлов, неустанно твердили императору, что само существование Государственной думы – это позор для монархии. Столыпин, нашептывали они царю, – предатель и тайный пособник революционеров, который смотрит сквозь пальцы на усилия депутатов Думы лишить государя его прерогатив как помазанника Божия. Витте тоже плел нити заговора против Столыпина. Хотя не по вине Столыпина граф Витте впал в немилость у царя и стал объектом его презрительного отношения, бывший председатель Совета министров винил во всем нынешнего премьера. Именно Витте был автором манифеста от 17 октября 1905 года, в результате которого возникла Государственная дума, но теперь, кипя злобой, он примкнул к реакционным элементам и начал подрывную работу против Столыпина.

К несчастью, Столыпин навлек на себя и гнев императрицы. В начале 1911 года, встревоженный тем, что такой мерзкий тип, как Распутин, пользуется влиянием при царском дворе, он получил докладную записку командира корпуса жандармов, составленную на основании данных департамента полиции. В ней сообщалось о кутежах и любовных похождениях «Божьего человека». Петр Аркадьевич явился с докладной к царю, чтобы предостеречь его от общества старца. Николай II прочитал записку, но не сказал ничего. Тогда премьер-министр своею властью приказал Распутину оставить столицу. Императрица энергично запротестовала, однако государь не стал отменять распоряжение своего премьера. Распутин отправился в продолжительное паломничество в Иерусалим и по пути корявым почерком писал царице предлинные, цветистые и замысловатые послания.

Изгнание Столыпиным Распутина – еще одно свидетельство трагической изоляции царской семьи и непонимания ее проблем окружающими. Столыпин отнюдь не был бессердечным человеком. Если бы он хоть однажды видел страдания цесаревича и наблюдал облегчение, какое приносит больному своим присутствием Распутин, он не принудил бы того к отъезду. Премьер-министр действовал лишь как здравомыслящий государственный деятель, стремившийся оградить обитателей царского дворца от опасного влияния. Государыня же решила, что Столыпин преднамеренно лишает ее сына помощи человека, поддерживающего жизнь в ребенке, и возненавидела премьер-министра.

От непосильных трудов Столыпин начал сдавать. Изменить за какие-то пять лет порядки, существовавшие столетиями, оказалось не под силу даже такому богатырю, как он. Здоровье Столыпина ухудшилось, он часто болел гриппом, стал раздражителен. Политику, предпочитавшему действовать смело и решительно, трудно было найти общий язык с императором, который был склонен к фатализму и мистике. Например, однажды Николай II вернул премьеру какой-то документ неподписанным, приложив к нему письмо: «Несмотря на вполне убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, – внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, вы тоже верите, что „сердце царево в руках Божиих“. Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, великую перед Богом ответственность и во всякое время готов отдать Ему в том ответ».

В марте 1911 года Государственный совет отклонил законопроект премьера, одобренный Государственной думой, и Столыпин вышел из себя. Он решил, что Государственный совет поступил таким образом из-за того, что царь действовал у него за спиной. Заявив, что, видимо, он не пользуется доверием государя, премьер-министр попросил освободить его от занимаемой им должности – факт неслыханный. Когда два года назад Столыпин вскользь упомянул о возможности его ухода в отставку, Николай II написал: «О доверии или недоверии речи быть не может. Такова моя воля. Помните, что мы живем в России, а не за границей… и поэтому я не допускаю мысли о чьей-либо отставке».

За это время император не изменил своих взглядов, и когда Столыпин начал настаивать, между ними вспыхнул жаркий спор. На попятную пошел царь: «Я не могу согласиться на ваше увольнение, и я надеюсь, что вы не станете на этом настаивать, отдавая себе отчет, каким образом могу я лишиться не только вас, но допустить подобный исход под влиянием частичного несогласия Совета. Во что же превратится правительство, зависящее от меня, если из-за конфликта с Советом, а завтра с Думою будут сменяться министры. Подумайте о каком-либо ином исходе и предложите мне его», – закончил государь.

Когда возник конфликт, императрица-мать послала за Коковцовым. Она встала на сторону Столыпина. «К сожалению, мой сын слишком добр, мягок и не умеет поставить людей на место, – сказала она. – Я понимаю, что у Столыпина опускаются руки, и он не имеет никакой уверенности в том, как ему вести дела». Затем Мария Федоровна стала откровенно обсуждать проблемы, стоявшие перед государем: «Я совершенно уверена, что государь не может расстаться со Столыпиным… Если Столыпин будет настаивать на своем, то я ни минуты не сомневаюсь, что государь… кончит тем, что уступит, и я понимаю, почему он все еще не дал никакого ответа. Он слишком самолюбив и переживает создавшийся кризис вдвоем с императрицею, не показывая и вида окружающим, что он волнуется и ищет исхода… Чем дальше, тем больше у государя будет расти недовольство Столыпиным, и я почти уверена, что теперь бедный Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, и мы скоро увидим его не у дел, а это очень жаль и для государя, и для всей России. Бедный мой сын, как мало у него удачи в людях».

Мария Федоровна не ошиблась в своем прогнозе. Царь добился того, что Столыпин сохранил свой пост, позволив ему приостановить на три дня заседания Государственной думы и тем временем ввести закон в действие. Однако отношения между ними охладились. Понимая, как приободрились его противники после этого эпизода, Столыпин ждал отставки со дня на день. Он жаловался друзьям, что его третируют при дворе.

В конце августа 1911 года Столыпин и Коковцов отправились в Киев на торжества по случаю открытия памятника Александру II. Столыпина игнорировали при дворе, ему даже не нашлось места на царском пароходе, для него не было приготовлено и экипажей от двора. Столыпин и Коковцов разъезжали по городу без всякой охраны. «У меня сложилось впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние люди», – заявил премьер Коковцову.

По случайному, но роковому стечению обстоятельств в тот день в толпе зевак стоял Распутин[50]. Когда карета Столыпина проехала мимо, Распутин заволновался, начал что-то бормотать. Неожиданно он трагическим голосом закричал: «Смерть за ним! Смерть едет за ним!» Весь вечер Распутин твердил о смерти Столыпина.

На следующий день на глазах у царя Столыпин был смертельно ранен. Императорская семья сидела в ложе, выходящей на сцену. В театре состоялся парадный спектакль, ставили оперу Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Столыпин с другими официальными лицами сидел в первом ряду партера. Во втором антракте Столыпин стоял, опершись спиной о балюстраду оркестра. Тут с задних рядов к нему стал пробираться молодой человек во фраке. Премьер-министр вопросительно взглянул на него. Незнакомец достал браунинг и дважды выстрелил Столыпину в грудь.

Из своей ложи царь наблюдал происходящее. В письме матери он сообщил: «Ольга и Татьяна были со мною тогда, и мы только что вышли из ложи во время второго антракта, так как в театре было очень жарко. В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета; я подумал, что сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу.

Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые тащили кого-то, несколько дам кричало, а прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой.

Тут только я заметил, что он побледнел и что у него на кителе и на правой руке кровь. Он тихо сел в кресло и начал расстегивать китель. Фредерикс и проф. Рейн помогали ему.

Ольга и Татьяна увидели все, что произошло. Пока Столыпину помогали выйти из театра, в коридоре рядом с нашей комнатой происходил шум, там хотели покончить с убийцей, по-моему – к сожалению, полиция отбила его от публики и увела его в отдельное помещение для первого допроса. Все-таки он сильно помят и с двумя выбитыми зубами. Потом театр опять наполнился, был гимн, и я уехал с дочками в 11 час. Ты можешь себе представить, с какими чувствами! На Татьяну известие произвело сильное впечатление, она много плакала… Бедный Столыпин сильно страдал в эту ночь».

Заговор с целью убийства Столыпина оказался гнусным и запутанным делом. Покушавшийся, помощник присяжного поверенного Мордка Богров, был революционером и одновременно агентом охранной полиции. Получив от полиции разрешение продолжать работу в подполье, регулярно отправляя доносы охранке, Богров, по-видимому, оставался верным революции. Общепринятая и наиболее вероятная версия состоит в том, что свое положение полицейского агента он использовал для достижения революционных целей. Еще до приезда царя и премьер-министра в Киев Богров передал полиции подробную информацию о готовящемся покушении на Столыпина. Полиция пошла по указанному своим информатором следу, но слишком поздно убедилась, что он оказался ложным. Тем временем, получив от полиции пригласительный билет, Мордка вошел в оперный театр якобы с целью охранять Столыпина от террористов, которые могли проникнуть сквозь полицейские кордоны. Оказавшись в театре, Богров достал пистолет и выстрелил.

Такова была официальная версия, которая была принята и всеми членами императорской семьи. «У меня нет слов, как я огорчена и возмущена убийством Столыпина, – писала Мария Федоровна. – Ужасное и скандальное дело. Разве можно сказать что-то хорошее о полиции, выбор которой пал на такую свинью, как этот революционер, чтобы использовать его в качестве полицейского осведомителя и телохранителя Столыпина. Это переходит все границы и показывает глупость полицейского начальства». Тем не менее остается открытым следующий вопрос: почему, если в театре находился царь, террорист выстрелил не в него, а в Столыпина? Хотя Богрова повесили и четырех полицейских чиновников сняли с должности за допущенную ими преступную небрежность, существовало подозрение, что убийство Столыпина произошло по указке влиятельных реакционеров, имевших связи с полицией.

Государь был искренне потрясен смертью своего премьер-министра. После покушения на него Столыпин прожил еще пять дней, и, хотя личная охрана советовала царю в целях безопасности немедленно уехать в Ливадию, все это время император оставался поблизости. «Вернулся в Киев 3 сент[ября] вечером, заехал в лечебницу, где лежал Столыпин, видел его жену, которая меня не пустила», – сообщил он императрице-матери. Согласно программе, царь совершил небольшую поездку по Днепру. «6 сент[ября] в 9 час. утра вернулся в Киев. Тут на пристани узнал от Коковцова о кончине Столыпина. Поехал прямо туда, при мне была отслужена панихида. Бедная вдова стояла как истукан и не могла плакать».

Вечером того же дня, когда произошло покушение, Коковцов взял бразды правления в свои руки и предотвратил новое несчастье. Поскольку террорист был евреем, население Киева готовило расправу над его единоверцами. «Всю ночь евреи укладывались и выносили пожитки, а с раннего утра потянулись возы на вокзал. Площадь перед вокзалом осталась запруженною толпой людей, ждавших подачи новых поездов», – вспоминал Коковцов. Перепуганные люди услышали цокот копыт. Появилась бесконечная кавалькада казаков с пиками, выделявшимися на фоне предрассветного неба. По своей инициативе Коковцов вызвал в Киев с маневров три полка кавалерии, чтобы предотвратить погромы. Когда помощник командующего войсками барон Зальца спросил, по чьему распоряжению это делается, Коковцов заявил: «По моему распоряжению, как заступившего место главы правительства». Позднее к министру финансов, исполнявшему обязанности премьера, подошел один из представителей земства со следующими словами: «Ваше Высокопревосходительство, представлявшийся прекрасный случай ответить на выстрел Богрова хорошим еврейским погромом теперь пропал». Коковцов возмутился, но выходка депутата навела его на мысль, что принятые им меры недостаточны «и нужно предупредить возможность эксцессов… Я решил послать… всем губернаторам черты оседлости… телеграмму, требуя решительных мер к предупреждению погромов… до употребления оружия включительно… Государь горячо поблагодарил… за мысль вызова с маневров 3-х казачьих полков для предотвращения погромов».

Император тотчас подтвердил новую должность Коковцова, назначив его преемником Столыпина. Месяц спустя новый премьер-министр посетил царя в Ливадии с целью обсуждения дальнейшей политики правительства. «Мне был оказан самый теплый прием. Придворные наперебой старались проявить ко мне особенную любезность, – писал Коковцов. – …На следующий день, после завтрака, императрица, которой было трудно стоять долгое время, сев в кресло, подозвала меня… Часть разговора врезалась мне в память, поскольку в нем отразилась своеобразная, мистическая натура этой женщины, которой суждено было сыграть необычную роль в истории России».

Императрица заявила: «Я вижу, что вы всё делаете сравнения между собою и Столыпиным. Мне кажется, что вы очень чтите его память и придаете слишком много значения его деятельности и его личности. Верьте мне, не надо так жалеть тех, кого не стало… Я уверена, что каждый исполняет свою роль и свое назначение, и если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль и должен был стушеваться, так как ему нечего было больше исполнять. Жизнь всегда получает новые формы, и вы не должны стараться слепо продолжать то, что делал ваш предшественник. Оставайтесь самим собой, не ищите поддержки в политических партиях; они у нас так незначительны. Опирайтесь на доверие государя – Бог вам поможет. Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить вам место, и что это – для блага России».

В 1911 году, когда Столыпин распорядился провести расследование по делу Распутина, возмущение публики «художествами» лжестарца еще не выплеснулось наружу. Год спустя, когда Столыпина сменил В. Н. Коковцов, они стали достоянием гласности. В выступлениях левых депутатов Думы стали звучать обвинения в адрес «темных сил», стоящих у трона. Вскоре самым модным среди политиканов вопросом стал распутинский вопрос.

«Как это ни странно, – вспоминал в мемуарах Коковцов, – вопрос о Распутине невольно сделался центральным вопросом ближайшего будущего и не сходил со сцены почти во все время моего председательства в Совете министров».

Октябрьским манифестом была отменена цензура, и в печати Распутина начали открыто называть подозрительным авантюристом, по указке которого назначались и смещались иерархи церкви и к мнению которого прислушивалась императрица. В газетах начали печатать обвинения и признания жертв распутинской похоти и вопли несчастных их матерей. Лидер октябристов А. Гучков раздобыл копии находившихся у иеромонаха Илиодора писем, якобы написанных императрицей Распутину, и, размножив их, пустил гулять по столице. «Они [письма] были вполне безобидного свойства, – отмечал Коковцов. – Они содержали в себе главным образом упоминание о том, что великие княжны были в церкви и все искали его… Мы оба [Коковцов и Макаров, министр внутренних дел] высказали предположение, что письма апокрифичны и распространяются с явным намерением подорвать престиж верховной власти и что мы бессильны предпринять какие бы то ни было меры, так как распространялись они не в печатном виде, и сама публика наша оказывает им любезный прием, будучи столь падкой на всякую сенсацию».

Нападки на Распутина усиливались. Газета «Голос Москвы» писала: «…Негодующие слова невольно вырываются из груди православных людей по адресу хитрого заговорщика против святыни церкви государственной, растлителя чувств и телес человеческих – Григория Распутина, дерзко прикрывающегося этой святыней – церковью». Автор статьи в «Голосе Москвы» обличал «страшное попустительство высшего церковного управления по отношению к названному Григорию Распутину». Любое упоминание имени Распутина в прессе было запрещено под угрозой штрафа. Но «старец» был слишком выгодной темой, и владельцы газет продолжали печатать распутинские истории, охотно уплачивая штрафы. Гораздо хуже обстояло с непечатными историями, переходившими из уст в уста. Дескать, и императрица, и Анна Вырубова являются любовницами сибирского мужика. Тот якобы заставлял царя снимать с него сапоги, мыть ему ноги, потом выгонял из комнаты и валился с его женой на кровать. Будто бы изнасиловал всех великих княжон, превратив их спальни в гарем, где девочки, обезумевшие от любви к «старцу», наперебой старались добиться его внимания. На заборах и стенах домов появлялись рисунки, изображавшие Гришку в самых непристойных позах, сочинялись сотни скабрезных частушек.

Государь был глубоко уязвлен тем, что имя и честь его супруги обливается грязью. «Я просто задыхаюсь в этой атмосфере сплетен, выдумок и злобы, – признался он Коковцову. – Сейчас у меня на руках куча неприятных дел, которые я хочу покончить до выезда отсюда». Ни царь, ни императрица не представляли себе, что такое свобода печати, и не понимали, почему министры не могут запретить появление лживых, клеветнических измышлений. Между тем и министры, и императрица-мать сознавали, что беде можно помочь не запретами, а удалением Распутина от престола. Мария Федоровна вновь пригласила к себе Коковцова. Часа полтора оба говорили о Распутине. Она горько плакала и обещала поговорить с сыном, хотя и не надеялась на успех. «Несчастная моя невестка не понимает, что она губит и династию, и себя, – проговорила вдовствующая императрица. – Она искренне верит в святость какого-то проходимца, и все мы бессильны отвратить несчастье».

Назрело обсуждение роли Распутина и на заседаниях Государственной думы. Председатель Думы, грузный Михаил Родзянко, в прошлом кавалергард, был выходцем из аристократической семьи, и его политические взгляды немногим отличались от взглядов какого-нибудь английского сквайра. Сама мысль о дебатах по поводу отношений между Распутиным и царской семьей казалась ему оскорбительной. В поисках совета он тоже посетил вдовствующую императрицу и услышал те же сетования. «Государь так чист сердцем, что не верит в зло», – сказала она.

Тем не менее Родзянко стал настаивать на аудиенции у государя. Он придавал предстоящей встрече такое значение, что перед этим отслужил молебен в Казанском соборе. Придя во дворец, после доклада по текущим делам он перешел к главному. Он заявил, что намерен говорить о старце.

В своих мемуарах Родзянко приводит диалог с царем: «…Я имею в виду… старца Распутина и недопустимое его присутствие при дворе Вашего Величества. Всеподданнейше прошу вас, государь, угодно ли вам выслушать меня до конца или вы слушать меня не хотите, в таком случае говорить не буду». Опустив голову, император произнес: «Говорите…» И Родзянко продолжал: «Ваше Величество, присутствие при дворе, в интимной его обстановке, человека, столь опороченного, развратного и грязного, представляет собой небывалое явление в истории русского царствования…» Говорил Родзянко долго, он перечислил обвинения в адрес Распутина, в том числе предъявленные Феофаном и Илиодором, которые осудили лжесвятого и пострадали за это. Главные из них он привел. Далее Родзянко продолжал:

«– Читали ли вы доклад Столыпина? – спросил меня государь.

– Нет, я знал о нем, но не читал.

– Я ему отказал, – сказал государь.

– Жаль, – ответил я, – всего этого не было бы».

Император, на которого произвели впечатление честность и добросовестность Родзянко, поручил тому лично произвести расследование личности и деятельности Распутина. Родзянко тотчас затребовал свидетельства, собранные Святейшим Синодом и переданные Столыпину, который на их основании и составил первый доклад.

На следующий день в Думу приехал товарищ обер-прокурора Даманский и заявил, что имеет поручение получить обратно все дело о Распутине. «Я выразил удивление такому требованию, – вспоминает Родзянко, – и сказал, что раз состоялось высочайшее повеление по данному делу, то оно может быть отменено только таким же путем – высочайшим повелением или словесно переданным через генерал-адъютанта или статс-секретаря, или письменным повелением. Тогда Даманский, несколько волнуясь, путаясь и понизив голос, стал мне объяснять, что… это требует одно очень высокопоставленное лицо.

– Кто же это, Саблер? – спросил я.

– Нет, повыше, – махнув рукой, ответил Даманский.

– Да кто же? – сказал я, делая удивленное лицо.

Помявшись немного, Даманский отвечал:

– Императрица Александра Федоровна.

– В таком случае передайте Ее Величеству, что она такая же подданная своего августейшего супруга, как и я, и что мы оба обязаны в точности исполнять его повеления. А поэтому я ее желания исполнить не могу».

Оставив бумаги у себя, Родзянко составил-таки доклад, но, когда он испросил у царя новую аудиенцию, чтобы представить доклад, ему было отказано. Тем не менее председатель Думы отправил доклад царю. Император читал его в Ливадии, где в то время находился Сазонов, министр иностранных дел. Впоследствии Сазонов беседовал с великим герцогом Гессенским Эрнстом, братом государыни, который гостил в Крыму. Покачав головой, великий герцог произнес: «Император святой и ангельской души человек, но он не умеет справиться с женой».

Через два года после назначения его на пост премьер-министра Коковцов был смещен. И снова в том повинен был Распутин. Назначая Коковцова министром финансов, царь заявил: «Помните, Владимир Николаевич, что двери этого кабинета всегда открыты для вас по первому вашему желанию». Когда Коковцов передал царю текст выступления перед Думой о бюджете на 1907 год, изучив его, император вернул текст, на котором было начертано: «Дай Бог, чтобы новая Государственная дума спокойно вникла во все это прекрасное изложение и оценила, какое улучшение достигнуто нами в такой короткий срок после всех ниспосланных нам испытаний». Императрица поначалу тоже была расположена к Коковцову. После назначения его на пост министра финансов она сказала: «Я хотела вас видеть только для того, чтобы сказать вам, что государь и я, мы просим вас всегда быть с нами совершенно откровенным и говорить нам правду, не опасаясь, что она иногда нам будет неприятна. Поверьте, что даже если это минутно неприятно, то потом мы же будем благодарны вам за это».

Однако расположения Александры Федоровны и ее желания услышать правду как не бывало после того, как газеты стали нападать на Распутина. Коковцов понял, что произошло, и даже посочувствовал императрице.

«Я… видел очевидные знаки внимания со стороны самой императрицы, когда, несомненно с ее ведома, я был назначен председателем Совета министров, а затем началась в самой острой форме кампания в Думе и в печати против Распутина…» Вместо того, чтобы приказать именем государя, Коковцов развивает теорию о том, что «…нельзя получить в руки способов укрощения печати. Но все резко изменилось разом после посещения меня Распутиным и доклада моего о нем государю. С этого дня следует считать мое удаление неизбежным, [хотя] государь оставался еще целых два года внешне прежним, милостивым ко мне, – вспоминал Коковцов. – Императрица была глубоко оскорблена тем шумом, который подняла Дума и печать кругом Распутина и его кажущейся близости ко двору… На ее верование в то, что каждому дано право искать помощи от Бога там, где он может ее найти, на ее искание утешения в величайшем горе – неизлечимой болезни их наследника, их единственного сына и продолжателя династии, на их надежду найти исцеление в чуде, доступном только Богу, совершено, по ее понятию, самое грубое нападение, и святость их домашнего очага сделалась предметом пересуд печати и думской трибуны… Виноват более всех, конечно, председатель Совета министров… Такой председатель не может более оставаться на месте; он более не царский слуга, а слуга всех, кому только угодно выдумывать небылицы на царскую власть и вмешиваться в домашнюю жизнь царской семьи».

В отличие от императрицы, царь сохранил доброе отношение к премьеру. Тем не менее 29 января (11 февраля) 1914 года фельдъегерь вручил Коковцову небольшой конверт. В нем находился следующий рескрипт:

«Царское Село. 29-го января 1914 года

Владимир Николаевич!

Не чувство неприязни, а давно и глубоко осознанная мною необходимость заставляет меня высказать Вам, что мне нужно с Вами расстаться.

Делаю это в письменной форме потому, что, не волнуясь, как при разговоре, легче подыскать правильные выражения.

Опыт последних лет вполне убедил меня, что соединение в одном лице должности председателя Совета министров с должностью министра финансов или министра внутренних дел неправильно и неудобно в такой стране, как Россия.

Кроме того, быстрый ход внутренней жизни и поразительный подъем экономических сил страны требуют самых решительных и серьезных мер, с чем может справиться только свежий человек.

За последние два года я, к сожалению, не во всем одобрял деятельность финансового ведомства и сознаю, что дальше так продолжаться не может.

Высоко ценю Вашу преданность мне и крупные заслуги Ваши в деле замечательного усовершенствования государственного кредита России, за что благодарю Вас от всего сердца. Поверьте, что мне грустно расстаться с Вами, моим докладчиком в течение 10-ти лет, и что я не забуду своим попечением ни Вас, ни Вашей семьи. Ожидаю Вас в пятницу с последним докладом, как всегда в 11 часов и по-старому, как друга.

Искренне уважающий Вас

Николай».

То обстоятельство, что преемником его станет «свежий человек», полный сил для этой работы, в особенности узнав, что им будет Горемыкин, Коковцова не очень-то утешило. Разумеется, престарелый Горемыкин был иного, чем царь, мнения о собственном предназначении: «Совершенно недоумеваю, зачем я понадобился; ведь я напоминаю старую енотовую шубу, давно уложенную в сундук и засыпанную камфарой… Впрочем, эту шубу так же неожиданно уложат в сундук, как вынули из него».

После отставки Коковцова пригласила императрица-мать. «Я знаю, вы порядочный человек и не имеете зла на сына, – сказала она. – Вы также должны понять, что я боюсь за будущее. Моя невестка не любит меня; она полагает, что я завидую ее власти. Она не понимает, что у меня одна забота – видеть своего сына счастливым. Но я вижу, что мы приближаемся к катастрофе и что государь не слушает никого, кроме льстецов, и не знает и даже не подозревает, что творится вокруг него. Почему вы не решитесь откровенно сказать государю все, что вы думаете и что вам известно, ведь вы теперь вольны это сделать и предупредить его, если еще не поздно, об опасности?»

Расстроенный не менее императрицы-матери, Коковцов ответил, что ничего не мог поделать. Его или не хотели слушать, или не верили ему. Молодая императрица считала его своим врагом. Эта неприязнь возникла в ней еще в феврале 1912 года.

Именно тогда, в середине 1912 года, встретившись за чашкой чая, Коковцов и Распутин невзлюбили друг друга.

Впервые появившись в Петербурге, Григорий Распутин вовсе не собирался становиться опорой российского престола. Подобно всем удачливым авантюристам, жил он одним днем, умело используя те возможности, какие ему представлялись. В результате он проник в высшие круги русского общества, а оттуда, благодаря болезни наследника, добрался и до подножья трона. Но даже и тогда он не интересовался политикой до тех пор, пока его собственное поведение не обрело политическую окраску. И когда министры, члены Государственной думы, представители церковной иерархии и печать обрушивались на него, Распутин хватался за единственное доступное ему оружие: он обращался за помощью к императрице. Старец стал политической силой в целях самозащиты.

Императрица оказалась верной покровительницей. Как только министры или иерархи церкви принимались осуждать сибирского «святого», царица добивалась их смещения. Когда Дума начинала поднимать «распутинский вопрос», а печать возмущаться мерзостями хлыста, императрица требовала разгона первой и преследования второй. Она защищала Распутина столь энергично, что людям стало трудно отделить в своем сознании царицу от мужика. Поскольку императрица ненавидела своих недругов, они платили ей той же монетой.

По мнению С. П. Белецкого, директора департамента полиции, Распутин окончательно установил свое владычество к 1913 году. По мнению Арона Симановича, секретаря Распутина, работавшего с ним в Петербурге, чтобы приобрести то влияние, которое старец использовал последующие пять лет, с 1911 по 1916 год, ему понадобилось пять лет – с 1906 по 1911 год. По оценке обоих этих лиц, поворотным пунктом в карьере Распутина был, пожалуй, 1912 год, когда наследник едва не умер в Спале.

Глава восемнадцатая

Династия Романовых

В 1913 году все были уверены, что начинается золотой век европейской аристократии. А между тем и знать, и простолюдины, составлявшие б́ольшую часть человечества, стояли на краю пропасти. Пройдет пять лет, и погибнут три европейские монархии, три императора умрут или отправятся в изгнание, падут древние династии Габсбургов, Гогенцоллернов и Романовых. Погибнет двадцать миллионов человек – аристократов и простолюдинов.

Но и в 1913 году можно было заметить признаки надвигающейся катастрофы. Знать еще продолжала разъезжать по модным курортам, кататься на яхтах, щеголять в цилиндрах и фраках, носить длинные юбки, держа в руках яркие зонтики, но дряхлеющие монархи, придававшие особенный блеск тогдашнему обществу, готовы были вот-вот уйти в мир иной. Престарелому императору Францу-Иосифу, восседавшему на австро-венгерском троне вот уже шестьдесят четыре года, было восемьдесят три года. В могиле покоилась не только британская королева Виктория, но и сын ее Эдуард VII. После смерти короля Эдуарда VII наиболее влиятельным из всех европейских монархов стал его племянник Вильгельм II. Наслаждаясь главенствующей ролью, кайзер свысока посматривал на своих юных двоюродных братьев, занявших британский и российский престолы. Вильгельм II, менявший мундир пять раз в день, был уверен, что, когда он командует на маневрах войсками, та сторона, которая находится под его началом, непременно одолеет неприятеля.

За нарядным фасадом с декорациями в виде монархов и знати существовал огромный мир, в котором жили и трудились многие миллионы простых людей. Предчувствие беды ощущалось ими в гораздо большей степени. Управляемые королями и императорами, государства превратились в промышленных гигантов. Появились машины и механизмы, позволявшие правителям чувствовать себя намного сильнее, чем прежде. К 1913 году было научно доказано, что распря между представителями разных династий приведет к гибели не тысяч, а миллионов их подданных. Такие катаклизмы таили в себе опасность революции. «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции штукой, – писал в 1913 году Горькому Ленин. – Но мало вероятно, чтобы Франц-Иосиф и Николаша доставили нам сие удовольствие». Но и без войны напряженные отношения, возникшие в мире вследствие индустриализации, грозили бедами и смутами. Забастовки и террористические акты следовали один за другим. Кумачовые знамена синдикализма и социализма реяли рядом с золотыми стягами милитаризма и шовинизма. Наступило такое время, когда, по словам Черчилля, «переполнились чаши гнева».

Ни в одной стране не существовало столь разительного контраста между кричащей роскошью аристократии и беспросветным существованием народных масс, как в России[51]. Между богачами и крестьянством лежала пропасть невежества. Стена взаимного презрения и ненависти отделяла знать от интеллигенции. Каждая сторона была уверена: чтобы сохранить Россию, противник должен быть ликвидирован.

В такой вот атмосфере уныния и взаимной подозрительности и начались национальные празднества по случаю 300-летия дома Романовых, первый представитель которого был призван на царство в 1613 году. Возродив в памяти народа образы великих государей прошлого, император и его советники рассчитывали устранить классовые разногласия и объединить нацию вокруг престола.

И, удивительное дело, это удалось. Огромные толпы народа – в том числе рабочие и студенты – заполнили улицы, приветствуя императора и его свиту. Крестьяне выходили к тракту, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на государя. Никому и в голову не приходило, что это закат самодержавия, что после трех веков царствования династии Романовых ни один из ее представителей не пройдет больше этим путем.

К празднованию 300-летия дома Романовых государь и императрица начали готовиться с того, что вместе с детьми в феврале 1913 года перебрались из Александровского дворца в Зимний. Они не любили это огромное мрачное здание, где постоянно гуляли сквозняки, а сад, находящийся во внутреннем дворе, был для детей слишком тесен. К тому же «все в Зимнем дворце напоминало ей [императрице] прошлое, когда, молодая и здоровая, она с государем весело отправлялась в театр и по возвращении они ужинали вместе у камина в его кабинете. „Теперь я руина“, – говорила она грустно», – писала А. А. Вырубова.

Официальные торжества начались с благодарственного молебна в Казанском соборе. Утром того дня, когда должна была состояться служба, весь Невский, по которому должны были проехать кареты с членами императорской фамилии, был запружен толпами народа. Прорывая шпалеры войск, выстроившихся вдоль проспекта, люди с радостными возгласами бросались к карете, в которой ехали государь и императрица.

Увенчанный золотым куполом собор был набит до отказа. Большинство присутствующих стояли, но впереди были зарезервированы места для членов царской семьи, послов иностранных держав, министров и депутатов Государственной думы. Незадолго до прибытия царя по поводу мест, предназначенных для депутатов Думы, произошло столкновение. Председатель Думы Михаил Родзянко с большим трудом добился их выделения.

«В день открытия романовских торжеств, которые начались с литургии и молебна в Казанском соборе, прибежал старший пристав и доложил, что какой-то человек в крестьянском платье и с крестом на груди встал спереди Г. Думы и не хочет уходить, – вспоминал Родзянко. – Я направился в собор… и там, действительно, застал описанное лицо. Это был Распутин. Одет он был в великолепную темно-малинового цвета шелковую рубашку-косоворотку, в высоких лаковых сапогах, в черных суконных шароварах и такой же черной поддевке. Поверх платья у него был наперсный крест на золотой художественной цепочке». Родзянко велел ему убираться, но «Распутин начал бегать по мне глазами: сначала по лицу, потом в области сердца, а потом взглянул мне в глаза… Я встретил непонятную мне силу огромного действия. Я почувствовал закипающую во мне чисто животную злобу, кровь отхлынула мне к сердцу, и я сознавал, что мало-помалу прихожу в состояние подлинного бешенства. Я, в свою очередь, начал прямо смотреть в глаза Распутину и, говоря без каламбуров, чувствовал, что мои глаза вылезают из орбит… „Ты известный обманщик, – [заявил Родзянко], – уходи вон“. Тот опустился на колени и начал бить земные поклоны». Возмущенный Родзянко толкнул его в бок и велел перестать ломаться, не то «он велит приставам вывести его из храма.

С глубоким вздохом и со словами: “О Господи, прости его грех”, – Распутин тяжело поднялся и направился к выходу».

После торжественного молебна праздничные церемонии продолжались несколько дней. Со всех концов империи прибывали одетые в национальные костюмы делегации, которых представляли царю. В честь государя, императрицы и всех великих князей и княгинь, принадлежавших к фамилии Романовых, петербургская знать дала бал, на который были приглашены тысячи гостей. Августейшая чета присутствовала на праздничном оперном спектакле. Шла «Жизнь за Царя» Глинки.

«В партере было полно офицеров, – писала Анна Вырубова. – Они были в парадных мундирах, а в ложах – дамы, увешанные драгоценностями. Когда появились Их Величества, все поднялись и устроили им бурную овацию».

После событий в Спале прошло всего четыре месяца, и нагрузка для государыни оказалась непомерно большой. Во время приемов в Зимнем дворце ей пришлось выстаивать часами среди толпы, наполнявшей парадные залы. «Государыня была поразительно красива в голубом бархатном платье с высоким кокошником и фатой, усыпанной жемчугами и бриллиантами», – вспоминала А. А. Вырубова. Так наряжались русские царицы до того, как Петр I заставил знать одеваться на западный манер. На великих княжнах были сверкающие белые платья с алой Екатерининской лентой через плечо и бриллиантовой звездой. Но здоровье императрицы было подорвано. Во время одного бала, вспоминала баронесса Буксгевден, «она почувствовала такое недомогание, что едва стояла на ногах… Ей удалось привлечь внимание государя, который беседовал в противоположном конце зала. Когда император подошел к государыне, то едва успел подхватить ее, прежде чем она упала в обморок».

Однажды императрица появилась в Мариинском театре, бледная и молчаливая, в белом бархатном платье, на ней была голубая Андреевская лента. Находившаяся в соседней ложе Мюриэль Бьюкенен внимательно наблюдала за ней: «Ее красивое, трагичное лицо было бесстрастно… в глазах застыло загадочное серьезное выражение; казалось, поглощенная какой-то тайной мыслью, она витала где-то вдали от переполненного театра… Видно, не в силах более вынести чувства печали, она что-то прошептала на ухо государю, встала и ушла… По залу пронесся неодобрительный ропот».

На Пасху император подарил супруге изготовленное фирмой Фаберже яйцо с миниатюрными портретами всех царей и императриц Дома Романовых, в рамках с двуглавыми орлами. Внутри был сюрприз – глобус из вороненой стали, на котором золотом были инкрустированы две карты Российской империи, одна в границах 1613-го, другая – 1913 года. В мае 1913 года императорское семейство отправилось по стране тем же маршрутом, каким следовал от родовой вотчины до престола юный Михаил Романов, первый царь династии. В районе Верхней Волги, там, где великая русская река поворачивает к северо-западу от Москвы, царская семья села на пароход и отправилась в Кострому, на родину Романовых, где в марте 1613 года шестнадцатилетнего Михаила уведомили об избрании его царем. А. А. Вырубова писала: «Прибытие на Волгу сопровождалось необычным подъемом духа всего населения. Народ входил в воду по пояс, желая приблизиться к царскому пароходу». Великая княгиня Ольга Александровна вспоминала: «Повсюду, где бы мы ни появлялись, мы наблюдали проявление преданности, доходившей до экстаза. Когда наш пароход шел вниз по Волге, мы видели толпы крестьян, стоявших по пояс в воде, чтобы взглянуть на Ники. В некоторых городах я видела, как ремесленники и мастеровые падали на колени, чтобы поцеловать его тень. Раздавались оглушительные крики „ура!“».

Но самые главные события состоялись в Москве. В тот июньский погожий день небо было голубым и безоблачным. Находясь в десятке метров впереди своих лейб-казаков, император ехал верхом. На Красной площади он спешился и, следуя за вереницей иерархов церкви, читавших молитвы, вошел в Кремль. Императрице и наследнику, которые ехали за государем в открытом автомобиле, последние несколько сотен метров пришлось тоже идти пешком. «Цесаревича нес на руках лейб-казак, – вспоминал Коковцов. – Когда процессия остановилась, я услышал сочувственные возгласы при виде бедного беспомощного ребенка, наследника престола Романовых».

Когда торжества остались позади, государь и императрица пришли к различным выводам. По мнению Александры Федоровны, реакция простых людей явилась неоспоримым свидетельством связи царя с народом. «Вы сами можете убедиться, какие трусы эти государственные министры, – заявила она одной из своих фрейлин. – Они постоянно твердят государю о революционной опасности. А на самом же деле – сами видите – стоит нам только появиться, и сердца подданных тотчас принадлежат нам». В императоре же празднества пробудили желание отправиться в глубь России. Ему захотелось вновь совершить путешествие по Волге, побывать на Кавказе, возможно, и в Сибири. Великая княгиня Ольга Александровна впоследствии писала: «Видя эти восторженные толпы, кто бы мог подумать, что меньше чем через четыре года само имя Ники смешают с грязью?» Даже Коковцов, полагавший, что министров и членов Государственной думы незаслуженно обошли вниманием, признавал, что торжества прошли с успехом. «Предполагалось, что путешествие царя будет семейным торжеством, – писал он. – В ближайшем кругу государя понятие правительства, его значения, как-то стушевалось, и все резче и рельефнее выступал личный характер управления государем, и незаметно все более и более сквозил взгляд, что правительство составляет какое-то „средостение“ между этими двумя факторами (царем и народом), как бы мешающее их взаимному сближению… [Возникла] идея величия личности государя и вера в безграничную преданность ему, как помазаннику Божию, всего народа… В ближайшее окружение государя… внедрялось сознание, что государь может сделать все один, потому что народ с ним… Министры, не проникнутые идеей… абсолютизма, а тем более Государственная дума… – все это создано для обыденных дел, и чем дальше держать этот аппарат от государя, тем менее вероятности возникнуть… возражениям, напоминающим о том, чего нельзя более делать так, как было, и требующим приспособляться к новым условиям, уменьшающим былой престиж… „царя московского“, управляющего Россией, как своей вотчиной».

Начало династии Романовых положил брак, заключенный в 1547 году. Невестой была Анастасия Романова, представительница известной московской семьи бояр. Женихом – семнадцатилетний великий князь Московский Иван IV, только что провозгласивший себя царем всея Руси. Невесту царь Иван IV выбирал своеобразно. Велев выстроить две тысячи девушек, он принялся их разглядывать. Больше всех пришлась ему по душе юная Анастасия, дочь вдовы Захарьиной. Покойный муж ее, Роман Юрьевич, был окольничьим, а свекор – боярином Иоанна III. Царь горячо полюбил молодую жену. Когда десять лет спустя она скончалась, он заподозрил, что ее отравили. Горе[52] превратилось в гнев, возможно, в безумие. Царствование этого государя ознаменовалось такими жестокостями и кровопролитиями, что он получил прозвище Ивана Грозного. У него была привычка ходить с посохом с острым наконечником, которым он поражал неугодных ему царедворцев. Когда восстал Новгород, грозный царь велел окружить город и пять недель сидел на троне под открытым небом, наблюдая, как мучили и убивали шестьдесят тысяч новгородцев.

Разрываясь между добрыми и злыми делами, царь нередко заводил разговор о своем намерении отречься от престола. И он было действительно удалился в монастырь, где предавался мерзким развлечениям, жестоким казням, терзаемый угрызениями нечистой совести. Снова заняв престол, в порыве гнева он убил старшего и любимого сына. Удрученный смертью царевича, Иван Грозный искал покаяния в чтении Библии и в бесконечных молитвах. Он рыдал о том, что жизнь его была загублена, когда умерла его возлюбленная супруга Настасья Романовна. В послании предавшему его князю Курбскому царь писал: «А с женою моей зачем вы меня разлучили? Не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв»[53]. К концу жизни Ивана Грозного стали преследовать призраки его жертв. У него клочьями выпадали волосы, каждую ночь он выл по-волчьи. Перед смертью попросил шахматную доску, расставил на ней фигуры. По воле царя митрополит читал молитвы пострижения над умирающим, который был назван в монашестве Ионою.

Преемником царя стал его кроткий сын Федор Иоаннович, которого, в свою очередь, сменил регент Борис Годунов, правивший страной пять лет. С кончиной Годунова к российскому престолу ринулись полчища претендентов и самозванцев. Начался период, известный в русской истории как Смутное время. Был момент, когда на российский престол претендовал даже сын польского короля. Польское войско вступило в Москву, заняло Кремль и сожгло остальную часть города. Осаждаемые русскими в течение полутора лет, поляки питались трупами своих земляков. В ноябре 1612 года Кремль пал. В России, где царя не было три года, собрался избирательный, или Земский собор, для избрания нового царя.

Выбор пал на шестнадцатилетнего Михаила Романова, находившегося в отдаленном родстве с Иваном Грозным: он был внучатым племянником сурового царя. Но юный Михаил Федорович оказался единственным кандидатом на престол, который устраивал все соперничающие партии. В холодный, ветреный день 13 марта 1613 года в Кострому съехалось посольство от бояр, духовенства, малопоместного дворянства, купцов, ремесленников и крестьян, представлявших все сословия и все города России, чтобы известить Михаила о том, что он избран царем. Марфа, его родительница, не выказала ни малейшей радости. Она заявила, «что ни ему, ни кому другому не лестно занять престол после того, как стольким царям изменяли, оскорбляли их или убивали те же самые, кто теперь избрал им преемника»[54].

Выборные признали ее правоту и заявили, что теперь все они наказаны и что к согласию пришли представители всех городов. Поколебавшись, Михаил согласился, и 11 июля 1613 года в Кремле состоялась коронация первого царя из Дома Романовых.

Самым знаменитым представителем династии был внук Михаила Федоровича, царь Петр I. Став царем в 1689 году, Петр Алексеевич правил тридцать шесть лет. С отрочества Петр проявлял интерес к Европе. Подростком он избегал Кремля и играл на окраине города с тремя товарищами – шотландцем, немцем и шведом. В 1697 году Петр Алексеевич оставил пределы России и под вымышленным именем в течение полутора лет путешествовал по странам Западной Европы. Сохранить свое инкогнито царю оказалось сложно: был он саженного роста, его сопровождала свита из двухсот пятидесяти человек, в том числе карликов и шутов. Говорил он по-русски, манерами отличался ужасными. Восхищенный искусной работой анатомов, которую Петр наблюдал в анатомическом театре Лейдена, он заметил брезгливые взгляды на лицах придворных. Царь тотчас приказал им подойти к анатомическому столу и рвать зубами мышцы у трупов.

Вернувшись в Россию, Петр круто повернул страну лицом к Западу. Собственноручно брил длинные бороды, обрезал кафтаны боярам. Чтобы привить придворным правила личной гигиены, заявил, что дамы и кавалеры, не снимающие перед сном обуви, будут обезглавлены. Вооружившись приобретенными за рубежом щипцами, рвал зубы зазевавшимся подданным, попавшимся под руку. После того как Санкт-Петербург стал, по его мнению, пригодным для проживания, дав боярам сутки на сборы, он приказал им перебраться в северную столицу.

Не было ни одной области в жизни страны, которой не коснулась бы рука царя-новатора. Помимо новой столицы, он создал новую армию и флот, основал Академию наук. Упростил азбуку и редактировал первую русскую газету. Наводнил Россию новыми книгами, новыми идеями, словами и титулами, заимствованными, главным образом, из немецкого языка. Древней русской культуре и религии он нанес такой ущерб, что Православная Церковь считала его антихристом. Несмотря на все свои передовые взгляды, Петр сохранил все замашки самодержца былых времен. Подозревая, что его сын и наследник, царевич Алексей Петрович, замышляет против него заговор, Петр отдал собственное чадо в руки палачей.

Второй заметной фигурой в русской истории была государственная деятельница, которая не только не принадлежала к Дому Романовых, но даже не была русской. Екатерина II была немецкой принцессой Ангальт-Цербстской из захудалого княжеского рода. Четырнадцатилетней девочкой она вышла замуж за внука Петра Алексеевича, Петра III. Вместе они прожили восемнадцать лет: сначала как брат с сестрой, а после того, как муж оскорбил ее публично, продолжая открыто жить с любовницей, – как враги. В 1762 году возник заговор против императора, и Петра III вынудили отречься от престола. Вскоре во время стычки за обедом он был убит. Граф Алексей Орлов, один из заговорщиков, которому была поручена охрана узника, заявил: «Мы и сами не помним, как все произошло». Поскольку так и не было однозначно установлено, что отцом Павла I являлся Петр III, есть основания предполагать, что последний представитель Дома Романовых погиб в той стычке.

Правление Екатерины II явилось классическим образцом русского самодержавия. Любимыми писателями императрицы были Дидро, Локк, Блакстон, Вольтер и Монтескье. Она регулярно переписывалась с Вольтером и Фридрихом Великим. В надежде видеть у себя в гостях Вольтера, императрица построила Эрмитаж, чтобы поселить там великого философа. Однако тот так и не приехал в Санкт-Петербург. Екатерина писала историю России, занималась живописью, ваянием. В брак она более не вступала. Жила одна, вставала в пять утра, зажигала огонь и начинала свой рабочий день, который продолжался пятнадцать часов. Любовников у Екатерины II были десятки. Такие из них, как князь Григорий Орлов и князь Григорий Потемкин, принимали участие в управлении державой. Говоря о своей переписке с Потемкиным, Екатерина отмечала, что письма их походили на дружескую переписку двух мужчин, правда, один из корреспондентов был очень привлекательной женщиной.

Екатерина II скончалась в 1796 году, когда начал одерживать в Италии свои первые победы молодой генерал Наполеон Бонапарт. Шестнадцать лет спустя Наполеон вторгся в Россию и даже занял Москву. Однако поход этот окончился гибелью его армии в снежных русских полях. Два года спустя, в 1814 году, внук Екатерины II, царь Александр I, во главе русского войска победителем вошел в Париж. Преемником Александра I стал его брат Николай I. Николай II, потомок и наследник Михаила Федоровича Романова, приходился правнуком Николаю I.

Из праздного любопытства Морис Палеолог занялся арифметикой и подсчитал, что в жилах Николая II текла 1/128, а сына его, цесаревича Алексея Николаевича, – 1/256 часть русской крови. Это объясняется тем, что русские цари женились на германских и датских принцессах. Приведенные выше цифры показывают, в какой мере оказалась к началу XX века разбавленной кровь первых Романовых.

Николай II являлся главой Дома Романовых. Императорская фамилия состояла из двоюродных братьев, дядей, тетей, племянниц и племянников государя. Хотя они и кичились высоким происхождением и ревностно блюли свои права, обязанности свои выполняли не всегда. По образованию, языку и привычкам они принадлежали к космополитической европейской аристократии. По-французски великие князья и княгини говорили лучше, чем по-русски. Переезжая из гостиниц Биаррица в виллы на Ривьере, путешествовали в собственных пульмановских вагонах. Их чаще видели в качестве гостей в английских поместьях или римских особняках, чем в родовых имениях на берегах Волги, Днепра или Дона. Богатые, холеные, обаятельные и изнеженные, в большинстве своем Романовы считали Ники с его наивным фатализмом и Аликс с ее искренним религиозным рвением людьми старомодными и отсталыми.

К сожалению, общественное мнение мерило всех Романовых на один аршин. Недостатки, свойственные Николаю II, которые ослабляли идею самодержавия, усугублялись безразличным к ней отношением со стороны его родственников, еще больше подрывавших престиж династии. Сестра императора, великая княгиня Ольга Александровна признавала вину фамилии. Незадолго до своей смерти в 1960 году она с горечью заявила: «Несомненно, во многом распаду империи способствовало последнее поколение Романовых… Все эти роковые годы Романовы, которым следовало быть наиболее верными сторонниками престола, не отвечали нормам морали и не следовали семейным традициям… Слишком многие из Романовых были эгоистами, которых снедала ненасытная жажда наслаждений и почестей. Наиболее ярким тому доказательством явилась неразборчивость, какую проявляли представители последнего поколения нашей семьи в брачных делах. Следовавшие один за другим семейные скандалы не могли не шокировать русское общество… Но разве хоть кого-то из них заботило, какое они производят впечатление? Ничего подобного».

Чаще всего проблемы приносили разводы. По закону членам императорской фамилии было запрещено вступать в брак без согласия монарха. Им также запрещалось вступать в морганатический брак и в брак с разведенными. В тех случаях, когда одним из супругов совершено прелюбодеяние, Православная Церковь развод разрешает. В глазах православных сам факт прелюбодеяния расторгает христианский брак. Однако то, что разрешено, не всегда поощряется. В императорской семье, члены которой должны были служить подданным образцом поведения, развод рассматривался как пятно на репутации и позор для близких.

Однако едва Николай II занял престол, как родственники его начали нарушать строгие правила. Сначала женился на простолюдинке и осел в Англии великий князь Михаил Михайлович. Затем, разведясь со своим мужем, принцем Юрием Лейхтенбергским, черногорская великая княгиня Анастасия вышла замуж за великого князя Николая Николаевича, рослого военного, ставшего главнокомандующим русской армией в начальный период Первой мировой войны. Вслед за тем, вопреки запрещению государя, женился на жене полковника Пистолькорса овдовевший Павел Александрович, самый младший из дядей императора.

«Еще весною я имел с ним [д. Павлом] крутой разговор, кончившийся тем, что я его предупредил о всех последствиях, которые его ожидают, если он женится, – писал 20 октября 1902 года государь своей матери. – К всеобщему огорчению, ничего не помогло… Как все это больно и тяжело и как совестно перед всем светом за наше семейство! Какое теперь ручательство, что Кирилл не сделает того же завтра, и Борис или Сергей М. поступят так же послезавтра? И целая колония русской имп. фамилии будет жить в Париже со своими полузаконными и незаконными женами! Бог знает, что такое за время, когда один только эгоизм царствует над всеми другими чувствами: совести, долга и порядочности!!»

Три года спустя, оправдывая мрачное пророчество императора Николая II, его двоюродный брат Кирилл Владимирович женился на разведенной. Хуже того, жена его, принцесса Виктория Мелита, прежде была замужем за великим герцогом Дармштадтским Эрнстом, братом императрицы Александры Федоровны. Именно во время бракосочетания Вики и Эрни цесаревич Николай Александрович сделал предложение своей будущей супруге, принцессе Алисе. Император уволил великого князя Кирилла с флота и запретил проживание в России. Такое решение государя возмутило отца великого князя, Владимира Александровича, пригрозившего оставить все свои официальные посты. В конце концов Николай II дал разрешение на брак великого князя Кирилла Владимировича. «Меня брало сомнение, хорошо ли наказывать человека публично несколько раз подряд и в теперешнее время, когда вообще к семейству относятся недоброжелательно, – писал он императрице-матери. – После долгих размышлений, от которых наконец заболела голова, я решил воспользоваться именинами твоего маленького внука и телеграфировал дяде Владимиру, что я возвращаю Кириллу утраченное им звание».

Но самый тяжелый и самый болезненный для государя удар по престижу династии Романовых был нанесен его родным братом, Михаилом Александровичем. Как это часто бывает с младшими сыновьями и братьями царствующих монархов, великий князь, которому мало внимания уделялось обществом, предался любовным интригам. По словам С. Ю. Витте, Михаил Александрович был чуть ли не единственным, кто держал себя совершенно свободно со своим отцом, императором Александром III. Как рассказывал его камердинер, Миша однажды гулял с отцом по Гатчинскому парку, и родитель, очевидно рассердившись на непослушного мальчика, проходя мимо клумбы, выхватил у садовника шланг и окатил сына с ног до головы. Когда оба вернулись во дворец, Мишу тотчас переодели. После завтрака император, по обыкновению, занимался в своих комнатах, находившихся под комнатами Михаила Александровича. Сделав перерыв в своих занятиях, царь встал из-за письменного стола и высунулся в окно. Заметив это, юный великий князь набрал целый кувшин воды и вылил его на голову августейшего родителя, отомстив ему за собственный душ.

Великий князь Михаил Александрович, который был на десять лет моложе монарха, вырос красивым, влюбчивым юношей, который, по словам Витте, и по уму, и по образованию уступал брату, но «по характеру пошел в отца». Хотя после смерти брата Георгия в 1898 году до рождения в 1904 году цесаревича Алексея Михаил Александрович был наследником престола, никто серьезно не думал о том, что «голубчик Миша» может стать царем[55]. Даже в обществе министров сестра его, Ольга Александровна, называла брата семейным прозвищем Floppy.

Михаил Александрович увлекался автомобилями и красивыми девушками. У него был целый гараж сверкающих лаком «моторов», на которых он любил раскатывать. К сожалению, у него была дурная привычка дремать за рулем. Однажды, когда вместе с сестрой Ольгой они возвращались в Гатчину, великий князь «клюнул носом». Автомобиль перевернулся. Брат и сестра вылетели из машины, но остались целы и невредимы.

Ближе всех Михаилу Александровичу была сестра его, великая княгиня Ольга, тоже младшая в семье. Вот почему его часто видели в обществе ее привлекательных подруг и фрейлин. В 1901 году, когда Михаилу исполнилось двадцать три года, он влюбился в самую хорошенькую из них, Александру Коссиковскую, которую сестра звала Диной. Как и подобает рыцарю, он поехал следом за сестрой и ее свитой в Италию. В Сорренто они с Диной решили сбежать. Но об их намерениях узнала императрица-мать. Вызвав к себе сына, Мария Федоровна хорошенько отчитала его, а Дину тотчас отослали прочь.

В 1906 году, пять лет спустя, Михаил влюбился снова. На этот раз в письме к старшему брату он попытался испросить у него разрешение на брак. Но дело заключалось в том, что невеста не только представляла собой неподходящую партию, но еще и была дважды разведена. Расстроившись, Николай Александрович написал матери: «Три дня назад Миша написал мне, что он просит моего разрешения жениться… Разумеется, я никогда не дам согласия моего на этот брак… Несравненно легче согласиться, нежели отказать. Не дай Бог, чтобы из-за этого грустного дела в нашей семье вышли недоразумения».

На сей раз Михаил не сдался. Дамой, о которой шла речь, была Наталья Шереметьевская, дочь московского присяжного поверенного. Шестнадцатилетней девочкой она вышла замуж за родственника купца Мамонтова, три года спустя развелась и вышла замуж за поручика Синих кирасир Вульферта. Командиром лейб-эскадрона этого же полка был великий князь. Михаил Александрович влюбился в Наталью. Она ответила взаимностью. Завязался роман.

Это была очаровательная, полная обаяния женщина. Встретив ее во время войны в одном из петербургских салонов, Морис Палеолог тотчас кинулся домой и со свойственным ему галльским красноречием записал: «Входит стройная дама лет тридцати… Она прелестна. Ее туалет свидетельствует о простом, индивидуальном и утонченном вкусе. Из-под расстегнутой шиншилловой шубки видно платье из серебристо-серого шелка, отделанное кружевами. Шапочка светлого меха очень идет к ее пепельным волосам. Выражение аристократического лица гордое; черты прелестны; глаза бархатистые. На шее, при свете зажженной люстры, сверкает ожерелье из чудного жемчуга… Малейшее ее движение отдает медленной, волнистой, н́ежащей грацией…»

Вначале Михаил Александрович с уважением отнесся к вето, наложенному государем на его брак. Однако, покинув пределы империи, чета стала вести совместную жизнь. В 1910 году Наталья Шереметьевская родила великому князю сына, которого назвали Георгием. В 1912 году влюбленные поселились в немецком курортном городе Берхтесгадене. В октябре того же года они нелегально перешли границу и обвенчались в небольшой православной церкви в Вене. Лишь вернувшись в Берхтесгаден как законные муж и жена, они оповестили царя о своем браке.

Телеграмму с этим известием государь получил в Спале. Царь только что оправился после тяжелой болезни сына, и новость эта его ошеломила. «Он нарушил свое слово», – писал император матери 7 ноября 1912 года. «Как мог он так поступить в разгар болезни ребенка и в такую трудную для нас минуту?» – обратился он к А. А. Вырубовой.

Вначале император намеревался утаить это известие от посторонних. «Я собирался написать тебе по поводу нового горя, случившегося в нашей семье, и вот ты уже узнала об этой отвратительной новости», – писал он матери. Государь лишил брата регентства. Михаилу было запрещено возвращаться в Россию.

Мотивы, побудившие Михаила принять столь опрометчивое решение, впоследствии прояснились. Читая медицинские бюллетени и отчеты репортеров, попадавшие в западные страны, Михаил вдруг понял, что племянник может умереть в любую минуту. Если бы это произошло, то великому князю пришлось бы вернуться в Россию и он никогда бы не смог жениться на Наталье Шереметьевской. И, прежде чем это произошло, он – а может, она – решил действовать. «Что меня особенно возмущает, – писал 7 ноября 1912 года матери Николай Александрович, – это его ссылка на болезнь бедного Алексея, которая его заставила поторопиться с этим безрассудным шагом».

Несмотря на все свое негодование, царь не мог не учесть свершившегося факта. Наталья стала его невесткой. Он неохотно пожаловал ей титул графини Брасовой и разрешил ее малолетнему сыну именоваться графом Брасовым. С началом войны царь позволил чете вернуться в Россию. Великий князь Михаил Александрович отправился на фронт, где командовал Дикой дивизией. Что же касается решительной и прекрасной Натальи Шереметьевской, то ни государь, ни императрица ни разу не приняли ее и не обменялись с ней даже словом.

По словам тех, кто это помнит, зимний сезон в Петербурге после празднования трехсотлетия Дома Романовых был особенно великолепным. Высокие окна дворцов, выходящих на набережные Невы, были залиты светом. Улицы и магазины наполнены оживленными толпами народа. Украшенный тяжелыми гранитными колоннами дом фирмы Фаберже, впечатлявший своим византийским изобилием, ломился от покупателей. В модных парикмахерских на голубых с золотом стульях сидели дамы, рассказывавшие друг другу о влиятельных знакомых и обменивавшиеся последними сплетнями. Самой пикантной была новость об увольнении Вацлава Нижинского из труппы Императорского балета. Это произошло после его выступления в спектакле «Жизель», где великолепный танцовщик появился в непристойно коротком костюме. Когда он вышел на сцену, в императорской ложе произошло замешательство. Императрица-мать поднялась с кресла, окинула сцену уничтожающим взглядом и покинула театр. Увольнение танцовщика последовало незамедлительно.

Жители столицы были полны радужных надежд. Страна процветала, тяжелые воспоминания о войне с Японией ушли в прошлое. Недавно прошедшие празднества трехсотлетия вселили в подданных горячие патриотические чувства. Ходили слухи, что вновь начнутся придворные балы, ведь царские дочери подросли. Великая княжна Ольга Николаевна – золотоволосая, голубоглазая – уже побывала на первых своих балах. Наступал черед и Татьяны Николаевны – стройной, темноволосой, кареглазой. Придворные балы в ту зиму так и не состоялись, но важным событием в жизни столичного общества был бал, который устроила в Аничкове дворце в честь своих внучек вдовствующая императрица. Бал посетила и государыня, но в полночь ушла. Царь же оставался до половины пятого утра, чтобы проводить дочерей домой. Возвращаясь поездом в Царское Село, государь пил чай и слушал, как обмениваются впечатлениями дочери.

Но там, где не видны были сверкающие огни балов, воодушевление, охватившее всех во время празднеств, быстро прошло. На смену ему пришло недовольство среди рабочих и крестьян, которое продолжало расти. В апреле 1912 года произошел инцидент на Ленских золотых приисках. Бастующие рабочие направились к конторе Англо-русской компании по добыче золота. Пьяный полицейский офицер приказал солдатам стрелять. Было убито двести человек, вся Россия кипела от гнева и возмущения. В Думе и печати ленские события были названы «вторым Кровавым воскресеньем». Правительство создало комиссию по расследованию событий. Не желая полагаться на данные правительственной комиссии, Дума решила провести самостоятельное расследование. Думскую комиссию возглавил Александр Керенский.

После окончания курса Петербургского университета в 1905 году А. Ф. Керенский стал известной фигурой. Он прославился своими выступлениями в защиту политических заключенных в разных уголках России. Хотя его аргументы и достигнутые им успехи были зачастую не по душе правительству, по его словам, на него не оказывалось никакого давления. «Никто не мог удалить нас из зала суда, никто не мог нас даже пальцем тронуть», – вспоминал он. То же справедливое отношение было проявлено властями и при расследовании ленских событий. «Правительственная комиссия во главе с сенатором Манухиным разместилась в одном из домов поселка, а через улицу в другом доме находилась штаб-квартира нашей. Обе комиссии проводили опросы и перекрестные допросы свидетелей. Обе фиксировали показания служащих и готовили отчеты… Администрация прииска была раздосадована нашим вмешательством, однако ни сенатор, ни представители местных властей не чинили нам препятствий. Напротив, мы встретили полное понимание со стороны генерал-губернатора Восточной Сибири Князева». В своем докладе Керенский решительно осуждал действия полиции, и министр внутренних дел вскоре вынужден был подать в отставку.

С Ленских приисков для участия в выборах в 4-ю Государственную думу Керенский направился в Поволжье. Известный избирателям своей критикой в адрес правительства, он был избран и два предвоенных года разъезжал по стране, произнося речи, устраивая встречи с избирателями и проводя «напряженную организаторскую и революционную работу… «Вся Россия, – писал он, – была покрыта сетью рабочих и либеральных организаций – кооперативов, профсоюзов, рабочих кружков». Агитаторам не надо было даже скрываться. «В те дни такой человек, как я, откровенно враждебно настроенный по отношению к правительству, мог ездить из одного города в другой и беспрепятственно выступать на собраниях. На этих собраниях я резко критиковал правительство… Руководителям царской Чека даже не приходило в голову посягнуть на мою парламентскую неприкосновенность».

Старания Керенского и ему подобных деятелей дали свои результаты. В 1913 году, когда праздновалось трехсотлетие Дома Романовых, в стачках участвовало 700 000 русских рабочих. К январю 1914 года число их достигло миллиона. Столкновение между нефтяниками и полицией произошло на Бакинских нефтяных промыслах. Как это часто бывало, на подмогу полицейским прибыли казаки. К июлю 1914 года количество бастующих увеличилось до полутора миллионов. В Петербурге бастующие били витрины магазинов, сооружали баррикады на улицах. Граф Пурталес, германский посол, неоднократно заверял кайзера в том, что Россия, охваченная подобного рода беспорядками, не готова к войне.

Близился конец старого мира. После трехсот лет царствования династии Романовых над императорской Россией сгущались грозовые тучи.

Глава девятнадцатая

Долгое лето 1914 года

К весне 1914 года девятилетний цесаревич в достаточной мере оправился от недуга, поразившего его полтора года назад в Спале. Нога у него выпрямилась, и, к радости родителей, мальчик почти не хромал. Желая отпраздновать выздоровление сына, однажды майским утром Николай Александрович решил отложить все свои дела и отправиться с ним в горы. В прогулке в окрестностях Ливадии должны были участвовать одни лишь мужчины. Алексей был в восторге.

После завтрака были приготовлены два автомобиля. В первом находились цесаревич с отцом, Пьер Жильяр и офицер с яхты «Штандарт», во втором – матрос Деревенько и лейб-казак. Вздымая клубы пыли, оба автомобиля стали карабкаться по склону поросшей соснами горы, поднимавшейся над Ливадийским дворцом. Пунктом назначения была огромная ржавого цвета скала, называвшаяся Красным утесом. Оттуда открывался великолепный вид на равнины, белоснежные дворцы и бирюзовое море, расстилавшееся внизу. После второго завтрака небольшой караван, спустившись по северному склону, оказался там, где оставались участки еще не растаявшего снега. Алексей попросил отца задержаться на этом месте. Государь согласился. П. Жильяр вспоминал: «Он [наследник] бегал около нас, играя и резвясь, катаясь в снегу и поднимаясь, чтобы вновь упасть в снег. Император с нескрываемым удовольствием следил за прыжками Алексея Николаевича». Хотя время от времени он напоминал сыну, чтобы тот был осторожнее, было видно, что царь убежден: муки, какие мальчик испытал в Спале, остались позади.

«День клонился к концу, – продолжал Жильяр, – и мы сожалели о предстоящем нам возвращении домой. Император был весел в продолжение всей поездки, и чувствовалось, что этот свободный день, посвященный сыну, доставил большую радость и ему самому. Он на несколько часов отвлекся от государственных забот».

Несмотря на застенчивость и оторванность от внешнего мира, восемнадцатилетняя великая княжна Ольга Николаевна все чаще слышала разговоры о замужестве. К примеру, намечалась ее помолвка с принцем Уэльским Эдуардом. Но из этого ничего не вышло, и принц оставался холостым до 1936 года, когда он отказался от трона, женившись на разведенной американке Уоллис Уорфилд Симпсон. Более серьезными оказались намерения румынского кронпринца Кароля. Русский министр иностранных дел Сазонов выступал за заключение этого брака. В нем он видел возможность привлечь Румынию на сторону России и помешать ее сближению с Германией и Австро-Венгрией. Родители тоже благосклонно отнеслись к сватовству Кароля, но сама Ольга Николаевна и слышать не хотела о браке с наследником румынского престола.

Тринадцатого июня российская императорская семья приехала с непродолжительным официальным визитом в румынский порт Констанца. Гостей, прибывших из Ялты на яхте «Штандарт», встречали на пристани кронпринц со своими родными. День был наполнен событиями. Утром был отслужен молебен в кафедральном соборе, состоялся военно-морской парад и завтрак, а вечером – смотр войск, чай, парадный обед, парад при свете факелов и фейерверк. Весь день румыны разглядывали великую княжну Ольгу Николаевну, понимая, что эта русская девушка однажды может стать их королевой.

В этом смысле визит был напрасной тратой времени. Еще до прибытия в Констанцу Ольга Николаевна спросила у Жильяра: «Скажите мне правду, вы знаете, зачем мы едем в Румынию?» – вспоминал учитель. «Я в замешательстве ответил: „Я думаю, что это визит вежливости, который император хочет сделать королю Румынии“». Покачав головой, она сказала, что Жильяр, очевидно, знает ответ, и сердито проговорила: «Если я не захочу, этого не будет. Папа обещал не принуждать меня… Я не хочу покидать Россию… Я русская и хочу оставаться русскою».

Родители великой княжны с уважением отнеслись к чувствам дочери. Однажды, сидя на террасе Ливадийского дворца, императрица объяснила Сазонову свое отношение к тем событиям. В мемуарах Сазонов писал: «Я с ужасом думаю, – сказала мне императрица, – что приближается время, когда нам придется расстаться с нашими дочерьми. Я бы ничего, разумеется, так не желала, как чтобы они и после замужества оставались в России, но у меня четыре дочери, и это, очевидно, невозможно. Вы понимаете, как трудны браки в царствующих домах. Я знаю это по собственному опыту, хотя я и не была никогда в положении моих дочерей и, как дочь великого герцога Гессенского, мало подвергалась риску политического брака. Тем не менее и мне грозила опасность выйти замуж без любви или даже просто без привязанности, и я живо помню, что я пережила, когда в Дармштадт приехал… – тут императрица назвала члена одного из германских владетельных домов, – и от меня не скрыли, что он имел намерение на мне жениться. Я его совершенно не знала и никогда не забуду, что я выстрадала при первой с ним встрече. Бабушка моя, королева Виктория, сжалилась надо мной, и меня решили оставить в покое. Господь иначе устроил мою судьбу и послал мне семейное счастье, о котором я и не мечтала. Тем более я считаю себя обязанной предоставить моим дочерям право выйти замуж только за людей, которые внушают им к себе расположение. Дело государя решать, считает ли он тот или иной брак подходящим для своих дочерей или нет, но дальше этого власть родителей не должна идти».

Однако румынский принц не отказался от мысли жениться на великой княжне. Два года спустя он обратился к русскому императору с просьбой выдать за него Марию Николаевну, которой тогда было шестнадцать лет. Царь с улыбкой ответил, что дочь еще школьница. В 1947 году, отрекшись от румынского престола, Кароль вступил в третий, и последний, брак. Он сочетался браком с Магдой Лупеску, которая в продолжение двадцати двух лет была его любовницей.

В начале лета 1914 года в Европе стояла великолепная солнечная погода. Забыв об угрозе войны, миллионы мужчин и женщин уезжали в отпуск. Короли и императоры по-прежнему наносили друг другу визиты, устраивали званые обеды, смотры войск и военно-морские парады, качали, усадив на колено, детей августейших хозяев и гостей. Однако между ними уже намечался разлад. Союзники объединялись: британский король Георг V посетил Париж, кайзер встретился с австрийским эрцгерцогом Францем-Фердинандом; президент Французской республики Раймон Пуанкаре приехал в Петербург для встречи с русским императором. Глав государств сопровождали генералы и дипломаты. Усевшись за стол со своими коллегами, они разрабатывали и утверждали планы совместных действий. Военные смотры приобретали особое значение. Вглядываясь в лица солдат, дипломаты и полководцы пытались определить их мощь и боеготовность.

Весьма показательным было событие, которое произошло в конце июля. Под вымпелом лихого адмирала сэра Дэвида Битти курс на Балтику взяла первая боевая эскадра кораблей Британского королевского флота. Британия, встревоженная темпами строительства мощного кайзеровского «флота открытого моря», вынуждена была отказаться от политики «блестящей изоляции», продолжавшейся целое столетие. Одним из элементов новой британской дипломатии было сближение с царской Россией, которую в английской печати и парламенте называли до этого страной казаков и кнута. В яркий безоблачный день четыре выкрашенные шаровой краской громады – «Лайон», «Куин Мэри», «Принсес Ройял» и «Нью Зиленд» – прошли малым ходом мимо яхты «Штандарт» и бросили якоря на рейде Кронштадта. В честь поднявшейся на борт флагманского корабля «Лайон» императорской семьи адмирал дал завтрак. «Никогда еще я не видел более счастливых лиц, чем лица юных великих княжон, которых водила по кораблю группа специально отряженных для этого молодых мичманов, – писал впоследствии британский посол сэр Джордж Бьюкенен. – Когда я вспоминаю девочек такими, какими видел их в тот день, трагическая их гибель представляется мне жутким кошмаром».

На следующий день, пока тысячи русских разглядывали плавно покачивающиеся на волне британские корабли, Битти со своими офицерами отправился на прием в Царское Село. Самый молодой после Нельсона британский адмирал Битти производил неизгладимое впечатление. Привыкшие видеть адмиралов с бородой до пояса, моложавого, с бритым лицом Битти русские принимали за его собственного флаг-офицера. Но манеры выдавали в нем человека, привыкшего повелевать, а квадратная челюсть и лихо заломленная фуражка – бывалого морского волка. Голос его был способен заглушить и рев бури. Битти явился реальным напоминанием о громадной мощи Британии как морской державы, о которой не имело представления большинство русских.

После ухода эскадры под вымпелом адмирала Битти императорская семья на борту яхты «Штандарт» по обыкновению отправилась в двухнедельное плавание вдоль побережья Финляндии. Четыре дня спустя, 28 июня, произошло ужасное событие, известное европейской истории как «Сараево».

Плоские крыши белых домов Сараева – столицы Боснии – накалены жарким утренним солнцем. Улицы города запружены толпами народа. Люди приехали за много миль, чтобы взглянуть на пожилого эрцгерцога из Дома Габсбургов, которому предстояло однажды стать их императором. Высокий грузный эрцгерцог не был особенно популярен в огромной Австро-Венгерской империи, которой в течение шестидесяти шести лет правил его престарелый дядя, Франц-Иосиф. Однако, в отличие от своего дяди и венского правительства, Франц-Фердинанд был достаточно дальновиден и понимал, что если не учесть панславизм, находивший все больше сторонников в разных частях империи, она рухнет.

В 1914 году Австро-Венгрия представляла собой конгломерат рас, провинций и национальностей, разбросанных по Центральной Европе и части Балкан. Три пятых сорокамиллионного населения империи составляли славяне – поляки, чехи, словаки, сербы, боснийцы и черногорцы, – однако правили ею австрийцы и мадьяры. Не удивительно, что большинство славянских народов жаждали вырваться из-под власти Австро-Венгрии.

Небольшое независимое королевство Сербия, словно магнит, притягивало к себе взоры провинций, населенных свободолюбивыми славянами. Целью славянских националистов, живших в Сербии, было расчленение трещавшей по швам австро-венгерской монархии и объединение мятежных славянских провинций в Великое королевство южных славян. Сербия была недостаточно сильна в военном отношении, чтобы освободить эти провинции, однако столица Сербии, Белград, стала центром подрывной шовинистической пропаганды. Там же находилась штаб-квартира тайной террористической организации «Черная рука», целью которой было разрушение австро-венгерской монархии с помощью взрывов и терактов. Венское правительство чрезвычайно опасалось деструктивного влияния Сербии.

Начальник генерального штаба австро-венгерской армии фельдмаршал Конрад фон Гетцендорф назвал Сербию «опасной гадючкой». Много лет фон Гетцендорф с нетерпением ждал приказа, чтобы устранить сербскую угрозу. Но в 1914 году императору Францу-Иосифу было восемьдесят четыре года. Трон он занял в 1848 году, годы его правления были ознаменованы трагедиями. Брат его, Максимилиан, ставший императором Мексики, был расстрелян в горах мексиканцами. Его единственный сын кронпринц Рудольф застрелился вместе со своей возлюбленной в Майерлинге. Супруга, императрица Елизавета, пала от ножа убийцы. Племянник и наследник австрийского престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд, нарушив волю императора, вступил в морганатический брак с графиней Софьей Хотек. Прежде чем назначить эрцгерцога своим преемником, Франц-Иосиф поставил условием лишить права наследования престола детей от брака Франца-Фердинанда с Софьей. Во время торжественных церемоний супруга наследника престола должна была следовать за третьестепенными дамами королевской крови и сидеть в самом дальнем конце императорского стола. Унижения, которым она подвергалась, были невыносимыми; эрцгерцог устраивал скандалы, но Франц-Иосиф был непреклонен. Старик надеялся покинуть сей мир, не теряя императорского достоинства и сохранив державу в целостности.

Занятый собственной супругой, Франц-Фердинанд избегал двора, но тем не менее понимал, что император не вечен. Трезвый политик, эрцгерцог отдавал себе отчет в том, что пассивность до добра не доведет. Он намеревался умиротворить славян, допустив их к участию в правительстве. Двойственная монархия со временем должна была превратиться в тройственную, с тем чтобы, помимо австрийцев и венгров, в управлении ею участвовали и славяне. На эрцгерцога ополчились все. Австрийские и венгерские министры не желали делиться властью; славянские националисты опасались, что в случае успеха планов эрцгерцога не осуществится их мечта о создании юго-славянского королевства. Но Франц-Фердинанд не отступал от своей идеи. Приехав наблюдать маневры австро-венгерской армии в горах Боснии, эрцгерцог решил прибыть с официальным визитом в столицу провинции, Сараево. Чтобы подчеркнуть свое расположение к местным жителям, он привез с собой супругу, мать его трех лишенных наследства детей. Кроме того, потребовал убрать войска, обычно выстраивавшиеся вдоль улиц во время такого рода визитов. Было оставлено лишь полторы сотни полицейских, так что приблизиться к наследнику престола мог любой.

В тот день Франц-Фердинанд облачился в зеленый фельдмаршальский мундир, надел треуголку с развевающимися перьями. Когда кортеж из шести машин въехал в город, эрцгерцог вместе с женой сидели на заднем сиденье второго автомобиля. Повсюду он видел улыбающихся людей, приветственно размахивающих руками. Дома были украшены флагами и пестрыми коврами, в витринах лавок и окнах домов выставлены его портреты. Франц-Фердинанд был чрезвычайно тронут приемом.

Когда кортеж стал приближаться к ратуше, шофер эрцгерцога заметил, как из толпы бросили какой-то предмет. Он нажал на акселератор, машина рванула вперед, и, вместо того чтобы упасть на колени Софии, бомба взорвалась под колесами следующего автомобиля. Были ранены два офицера. Бросивший бомбу молодой серб кинулся через мост, но был схвачен полицией.

Придя в здание ратуши, бледный и взволнованный, Франц-Фердинанд сердито воскликнул:

– К вам приезжают гости, а вы их бомбами встречаете!

Собралось экстренное совещание. Один из свитских офицеров предложил местным властям организовать охрану эрцгергоца, на что губернатор ядовито ответил: «Неужели вы полагаете, что Сараево кишит убийцами?» Решено было уезжать из города по другой дороге. Но водитель головной машины забылся и последовал ранее разработанным маршрутом. Шофер автомобиля эрцгерцога не сразу заметил ошибку. Он тоже повернул было следом за остальными, но кто-то из офицеров воскликнул: «Не туда, болван!» Водитель притормозил и стал переключать передачу в каких-то полутора метрах от толпы зевак. В этот момент вперед шагнул стройный юноша и, прицелясь, дважды выстрелил.

Софи упала мужу на грудь. Франц-Фердинанд сидел все так же прямо, и сначала никто не заметил, что он ранен. Губернатор, сидевший впереди, услышал его слова: «Софи! Софи! Не умирай! Ради детей!» Франц-Фердинанд поник, из горла, заливая мундир, хлынула кровь. Первой от пули в живот скончалась морганатическая супруга эрцгерцога, которой не суждено было стать императрицей. Через четверть часа в комнате, где кельнеры охлаждали шампанское, рядом с банкетным залом, умер и эрцгерцог. Последнее, что он сказал, было: «Пустяки».

Убийца, Гаврила Принцип, был уроженец Боснии, серб по национальности. На суде он заявил, что хотел убить врага южных славян и отомстить за сербский народ. По его словам, «эрцгерцог был человеком энергичным и, став императором, осуществил бы идеи и реформы, которые помешали бы нашему делу». Спустя несколько лет, после смерти Принципа от туберкулеза в австрийской тюрьме, выплыла наружу истина. Выяснилось, что план покушения был разработан в Белграде террористической организацией «Черная рука», которой руководил сам начальник сербской армейской разведки[56].

Выстрел Гаврилы Принципа был на руку австро-венгерскому правительству. Как же! Наследник престола пал в населенной славянами провинции от руки сербского террориста. Вот и повод для того, чтобы раздавить «сербскую гадючку». Фельдмаршал Конрад фон Гетцендорф заявил, что «сараевское убийство – это объявление Сербией войны Австро-Венгрии». Граф Берхтольд, до того выступавший против превентивной войны с Сербией, изменил свои взгляды и потребовал, чтобы «монархия твердой рукой в клочья разорвала нити паутины, которую плели над ее головой враги».

Самая откровенная оценка происшедшего была сделана в личном письме Франца-Иосифа Вильгельму II: «Кровавое злодеяние представляло собой не террористический акт убийцы-одиночки, а тщательно организованный заговор, нити которого тянутся в Белград. Хотя, может статься, нам не удастся доказать вину сербского правительства, несомненно, что проводимая им политика объединения всех южных славян под знаменем Сербии поощряет такого рода преступления и что дальнейшее сохранение подобной ситуации представляет собой постоянную угрозу моему дому и моим владениям. Сербия, представляющая собой центр панславянской политики, будет уничтожена, как политический фактор на Балканах», – заключил престарелый император.

Несмотря на возмущение жителей Вены, большинство европейцев не считали убийство эрцгерцога поводом для расправы над сербами. Война, революции, заговоры, убийства были обычными элементами балканской политики. «Нет оснований для беспокойства», – заявляла парижская «Фигаро». «Ужасное потрясение для милого старого императора», – записал у себя в дневнике британский король Георг V. Вильгельм II получил сообщение об убийстве спустя три часа после покушения. Он находился на борту парусной яхты «Метеор», на которой вышел из Киля, чтобы участвовать в гонках. К борту яхты подошла моторная лодка. Перегнувшись через борт, кайзер услышал сообщение. «Подлое преступление… потрясло меня до глубины души», – телеграфировал он канцлеру Бетманну-Хольвегу. Но и Вильгельм не находил, что убийство Франца-Фердинанда – повод для войны. Ужаснуло его то, что убит принц крови, наследник престола.

За три дня до сараевского убийства, когда царская семья поднималась в Петергофе на яхту «Штандарт», чтобы отправиться на ней в плавание, Алексей Николаевич прыгнул на трап, ведущий на верхнюю палубу, и подвернул лодыжку. К вечеру боль стала невыносимой.

На следующее утро «Штандарт» бросил якорь в одной из финских шхер. Пьер Жильяр, войдя в каюту к своему ученику, застал в ней доктора Боткина и государыню. Ребенок жестоко страдал. Кровоизлияние в суставную сумку продолжалось, лодыжка распухла, кожа затвердела. Мальчик рыдал, вскрикивая каждые несколько минут от спазмов. Лицо императрицы было бело как мел. Сходив к себе в каюту за книгами, Жильяр вернулся к цесаревичу и принялся читать, чтобы развлечь ребенка. Несмотря на болезнь наследника, плавание продолжалось.

Тогда-то государю и императрице и стало известно о событиях в Сараево. Поскольку ни царь, ни его министры не допускали и мысли, что убийство эрцгерцога приведет к войне, Николай II не стал возвращаться в столицу. На следующий день после смерти Франца-Фердинанда все, кто находился на борту «Штандарта», узнали о событиях, которые для каждого русского являлись еще более сенсационными. Об известии говорили шепотом. Никто не осмеливался признаться в этом, но чуть ли не каждый член экипажа надеялся, что старцу конец. Александра Федоровна, и без того озабоченная болезнью сына, не на шутку расстроилась. Она беспрестанно молилась и ежедневно отправляла телеграммы в Покровское.

Случилось следующее. Вслед за Распутиным, вернувшимся 27 июня к себе в деревню, без его ведома в Покровское приехала Хиония Гусева, сторонница Илиодора. Встретив старца одного на деревенской улице, она заговорила с ним и, когда тот обернулся, ударила его кинжалом в живот. «Я убила антихриста», – истерически закричала она и попыталась заколоться, но безуспешно. Рана, нанесенная старцу, оказалась опасной и глубокой. Распутина отвезли в больницу в Тюмень. Там его оперировал врач, присланный из Петербурга друзьями Распутина. Две недели жизнь его висела на волоске. Затем, благодаря своей невероятно крепкой натуре, он пошел на поправку. На больничной койке Распутин пролежал до конца лета и поэтому не смог повлиять на важные события, которые в дальнейшем происходили. Гусеву судили, объявили душевнобольной и поместили в лечебницу.

Оба покушения – одно в Сараево, а другое в Покровском – по чистой случайности состоялись почти одновременно. И все-таки напрашивается вопрос: что бы произошло, если бы исход их был противоположным? Если бы принц из Дома Габсбургов – благонамеренный политический деятель, наследник престола и надежда разваливающейся на составные части империи – остался жив, а могучий сибирский мужик, оказавший столь губительное влияние на царя и императрицу, умер? Тогда бы, возможно, весь ход событий, происшедших в течение того долгого лета, а пожалуй, и всего двадцатого столетия, оказался бы совсем иным.

Девятнадцатого июля «Штандарт» вернулся в Петергоф. Алексея Николаевича, у которого все еще болела лодыжка, отнесли на берег на руках. Государь и императрица начали готовиться к визиту Раймона Пуанкаре, который прибывал на следующий день.

В 1870 году, когда прусские войска вторглись в Лотарингию, изгнав Раймона Пуанкаре из родного гнезда, ему было десять лет. Пуанкаре стал адвокатом, потом министром иностранных дел, премьером и, наконец, президентом Франции. Невысокий, темноволосый, крепко сбитый, французский президент производил впечатление на всех, кто встречался с ним. По словам русского министра иностранных дел Сазонова, «мы оценили по достоинству его миролюбие, союзническую верность и редкую твердость воли, качество, не теряющее в государственном человеке своей цены». Германский посол во Франции был такого же мнения. «Господин Пуанкаре отличается от многих своих земляков тем, что избегает свойственной французам хвастливой болтовни, – писал он. – Он сдержан, лаконичен, взвешивает каждое слово. Он производит впечатление юриста, который знает, чего хочет, и устремляется к своей цели, руководимый могучей волей». Николай II, однажды встречавшийся с Пуанкаре, сказал о нем просто: «Мне он очень нравится. Это спокойный и мудрый человек невысокого роста».

За несколько недель до прибытия президента в Петербург приехал новый французский посол, Морис Палеолог. Дипломат старой школы, он превосходно владел пером, благодаря чему был впоследствии избран во Французскую академию. Едва приехав в Россию, Палеолог начал вести дневник, куда записывал сведения о людях, событиях, разговоры и собственные впечатления. Дневник создает удивительно яркую картину императорской России в период Первой мировой войны.

Первую запись Палеолог сделал 20 июля 1914 года, в день появления Пуанкаре в русской столице. В ожидании прибытия президента на борту броненосца «Франция» император пригласил посла позавтракать с ним на яхте «Штандарт». «Николай II в адмиральской форме, – писал М. Палеолог. – Завтрак немедленно подан. До прибытия „Франции“ в нашем распоряжении по крайней мере час и три четверти. Но император любит засиживаться за завтраком. Между блюдами делает долгие промежутки, во время которых он беседует, куря папиросы…» Во время разговора Палеолог упомянул о возможности войны. «Император на минуту задумывается. „Я не могу поверить, чтобы император Вильгельм желал войны… Если бы вы его знали, как я. Если бы вы знали, сколько шарлатанства в его позах!“ Едва подан кофе, как дают сигнал о прибытии французской эскадры. Император заставляет меня подняться с ним на мостик. Зрелище величественное. В дрожащем серебристом свете на бирюзовых и изумрудных волнах „Франция“ медленно подвигается вперед, оставляя длинную струю за кормой, затем величественно останавливается. Грозный броненосец, который привозит главу французского правительства, красноречиво оправдывает свое название: это действительно Франция идет к России. Я чувствую, как бьется мое сердце. В продолжение нескольких минут рейд оглашается громким шумом: выстрелы из пушек эскадры и сухопутных батарей, „ура“ судовых команд, „Марсельеза“ в ответ на русский гимн, восклицания тысяч зрителей, приплывших из Петербурга на яхтах и лодках и т. д.».

В тот вечер царь встретил своего гостя на торжественном обеде. «Я надолго сохраню в глазах ослепительную лучистость драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах, – писал Палеолог. – Это фантастический поток алмазов, жемчуга, рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов, бериллов, поток света и огня. В этой волшебной рамке черная одежда Пуанкаре производит неважное впечатление. Но широкая голубая лента ордена Св. Андрея, которая пересекает его грудь, увеличивает в глазах русских его престиж… В течение обеда я наблюдал за Александрой Федоровной, против которой я сидел… Ее голова, сияющая бриллиантами, ее фигура в декольтированном платье из белой парчи выглядит еще довольно красиво. Несмотря на свои сорок два года, она еще приятна лицом и очертаниями».

Два дня спустя Палеолог присутствует на смотре шестидесяти тысяч солдат, стоящих лагерем в Красном Селе. «Сверкающее солнце освещает обширную равнину, – писал французский посол. – Цвет петербургского общества теснится на нескольких трибунах. Светлые туалеты женщин, их белые шляпы, белые зонтики блистают, как купы азалий. Но вот вскоре показывается и императорский кортеж. В коляске, запряженной цугом, императрица и справа от нее президент Республики, напротив нее – две ее старшие дочери. Император скачет верхом справа от коляски в сопровождении блестящей толпы великих князей и адъютантов… Войска, без оружия, выстраиваются шеренгой, сколько хватает глаз… Солнце опускается к горизонту на пурпурном и золотом небе, – продолжает Палеолог. – По знаку императора, пушечный залп дает сигнал к вечерней молитве. Музыка исполняет религиозный гимн. Все обнажают головы. Унтер-офицер читает громким голосом “Отче наш”, тысячи и тысячи людей молятся за императора и за святую Русь. Безмолвие и сосредоточенность этой толпы, громадность пространства, поэзия минуты… сообщают обряду волнующую величественность».

На следующий вечер Пуанкаре устраивает прощальный обед на борту «Франции» в честь императора и государыни. «Вид стола… имеет род наводящей ужас величественности, чему способствуют четыре гигантские 305-миллиметровые пушки, которые вытягивают свои громадные стволы над гостями, – вспоминал посол. – Небо уже прояснилось, легкий ветерок ласкает волны, на горизонте встает луна… Я остаюсь один на один с императрицей, которая предлагает мне сесть в кресло с левой стороны от себя. Бедная государыня кажется измученной и усталой… Но вдруг она подносит руки к ушам. Затем застенчиво, со страдающим и умоляющим видом она указывает мне на музыкантов эскадры, которые совсем близко от нас начинают яростное allegro, подкрепляемое медными инструментами и барабаном.

„Не могли бы вы…“ – шепчет она. Я делаю рукой знак капельмейстеру… Молодая великая княжна Ольга… наблюдает за нами с беспокойством в течение нескольких минут. Она быстро встает, скользит к своей матери с легкой грацией и говорит ей два-три слов совсем тихо. Затем, обращаясь ко мне, она продолжает: „Императрица немного устала, но она просит вас, господин посол, остаться и продолжать с ней разговаривать“».

Перед отплытием «Франции» император пригласил Палеолога на царскую яхту.

«Ночь великолепная, – писал посол. – Млечный Путь развертывается, сверкающий и чистый, в бесконечном эфире. Ни единого дуновения ветра. „Франция“ и сопровождающий ее отряд судов быстро удаляются к западу, оставляя за собой длинные, пенистые ленты, которые сверкают при луне, как серебряные ручьи… Адмирал Нилов приходит выслушать приказания императора, который говорит мне: „Эта ночь великолепна. Если бы мы прокатились по морю…“ Император рассказывает мне про беседу… с Пуанкаре. Он мне сказал: „Несмотря на всю видимость, император Вильгельм слишком осторожен, чтобы кинуть свою страну в безумную авантюру… А император Франц-Иосиф хочет умереть спокойно“».

В 12.45 ночи 25 мая Палеолог попрощался с императором и, добравшись до Петербурга, в половине третьего лег в постель. В семь утра его разбудили и уведомили о том, что накануне, когда посол отправился в увеселительную прогулку на яхте, Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум.

И текст, и срок окончания ультиматума были определены заранее. С одобрения императора Франца-Иосифа правительство Австро-Венгрии давно решило объявить Сербии войну. Начальник штаба Конрад фон Гетцендорф намеревался тотчас объявить мобилизацию и начать военные действия. Однако канцлер граф Бертольд решил действовать хитрее. Он убедил членов правительства предъявить Сербии такие условия, что та вынуждена будет отвергнуть их.

В ультиматуме утверждалось, будто покушение на эрцгерцога Франца-Фердинанда было разработано в Белграде, будто сербские чиновники снабдили убийцу бомбой и пистолетом и будто бы сербские пограничники тайно переправили их через границу. Австро-Венгрия потребовала, чтобы австрийским офицерам разрешили въезд на территорию Сербии для проведения расследования. В довершение ультиматум требовал запрещения всякой националистической пропаганды против австро-венгерской монархии, роспуска всех сербских националистических организаций и увольнения из сербской армии всех офицеров, настроенных против Австро-Венгрии. На ответ давалось всего сорок восемь часов.

Ультиматум был составлен и одобрен Францем-Иосифом 19 июля. Но вручение его Сербии было задержано на четыре дня, чтобы президент Франции и русский император не сумели проконсультироваться и принять совместное решение. Ультиматум был вручен лишь в полночь на 23 июля, когда Пуанкаре находился уже в море.

Ознакомившись с документом, каждый европейский дипломат понял его значение. Ответственный австрийский чиновник граф Хойос заявил без обиняков: «Требования австро-венгерского правительства таковы, что ни одно государство, обладающее хотя бы крупицей национальной гордости или достоинства, не сможет их принять».

Сэр Эдвард Грей, британский министр иностранных дел, заявил в Лондоне австрийскому послу, что не помнит другого такого случая, чтобы правительство одного государства направляло столь грозное послание правительству другого государства. Русский министр иностранных дел Сазонов сказал коротко: «C’est une guerre euroṕeenne!»[57]

Получив этот ультиматум, сербское правительство обратилось за помощью к России, исконной заступнице славян. Из Царского Села Николай II телеграфировал сербскому королевичу-регенту: «Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же, вопреки нашим самым искренним желаниям, мы в этом не успеем, Ваше Высочество может быть уверенным в том, что ни в каком случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии».

24 июля в Красном Селе был созван военный совет, а 25 июля император вызвал в Царское Село министров.

Люди, собравшиеся в кабинете царя в тот летний день, восприняли австрийский ультиматум как прямой выпад в адрес России. Роль защитницы славянских народов, которую исполняла Россия, и гарантия независимости, данная Николаем II сербскому правительству, представляли собой важные элементы дипломатии в Европе. Поэтому угроза Сербии рассматривалась не иначе как вызов российскому могуществу и влиянию на Балканах. Во время совещаний, проходивших в окрестностях Санкт-Петербурга в течение двух этих судьбоносных дней, как Сазонов, так и великий князь Николай Николаевич, генеральный инспектор русской армии, заявили, что Россия не может бросить Сербию на произвол судьбы, не утратив при этом репутации великой державы.

Дилемма, возникшая в июле 1914 года, уходила корнями в недавнее прошлое, когда семь лет назад произошел дипломатический кризис, возникший вследствие захвата Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией. Весь мир оказался тогда свидетелем унижения России. Причиной тому была тайная дипломатия и личные качества тогдашнего министра иностранных дел России А. Извольского. Назначенный на эту должность в конце неудачной Русско-японской войны, Извольский сразу предпринял шаги, направленные на ликвидацию последствий дальневосточной авантюры. Заняв свой пост в 1906 году, когда Столыпин стал премьер-министром, он задался целью обеспечить России свободный проход через Дарданеллы. Сам Извольский был за то, чтобы попросту отобрать проливы вместе с Константинополем у обветшалой Турецкой империи, но Столыпин запретил подобные действия, во всяком случае до тех пор, пока Россия не окрепнет. «Тогда, – заявил Столыпин, – Россия скажет свое веское слово, как делала это прежде».

От своей мечты Извольский не отказался. Это был дипломат старой школы. Полный, щеголеватый, он носил белый жилет с жемчужной булавкой, белые гетры, лорнет и душился одеколоном «Фиалка». Для достижения одной цели он был способен нанести ущерб другой. Для Извольского это было дело обыденным. Поэтому не удивительно, что в 1907 году он тайно встретился со своим австрийским коллегой бароном фон Эренталем. На встрече было достигнуто частное соглашение, выгодное обеим державам. За то, что Австро-Венгрия поддержит требование России к Турции разрешить беспрепятственный проход русского флота через проливы, Извольский не станет возражать против аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. Сделка являлась нарушением общеевропейских договоров, подписанных всеми великими державами. Понимая это, оба государственных деятеля – во всяком случае, так утверждал впоследствии Извольский – согласились, что оба акта следует осуществить одновременно, поставив Европу перед свершившимся фактом. Что касается Извольского, то сделка означала не только нарушение договоров, но и предательство славянского народа.

На беду русского министра, прежде чем тот успел предать народ Боснии, его самого предал Эренталь. Через три недели после подписания тайной сделки и задолго до того, как Извольский успел предъявить требования к Турции, император Франц-Иосиф объявил об аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. Попав впросак, Извольский кинулся в Лондон и Париж в поисках поддержки запоздалых претензий России к Турции. Попытка не удалась. Царь, узнав о тайной сделке, был вне себя. В письме от 25 сентября 1908 года он писал Марии Федоровне из Петергофа: «Ты верно пишешь, милая Мама, что „нахалам“ все позволено и все им удается. Фердинанд поступил глупо и невпопад… Но главный виновник, конечно, Эренталь. Он просто подлец. Он подвел Извольского». Сербия объявила мобилизацию и обратилась за помощью к России. К австрийской границе стали подтягиваться русские войска.

На выручку Австро-Венгрии пришла Германия. Причем в самой бесцеремонной форме. По словам кайзера, он в «сияющих доспехах» встал рядом с союзником. Германское правительство спросило у Извольского, готов ли он пойти на попятную. «Мы ждем определенного ответа: да или нет. Всякий нечеткий, замысловатый или двусмысленный ответ будет рассматриваться как отказ». У Извольского не было выбора, поскольку Россия не была готова к войне. «Конечно, если на нас не нападут, – писал матери Николай II, – то мы драться не будем». 5 марта 1909 года в послании родительнице он описал обстановку более обстоятельно. «Германия дала нам знать, – объяснял император, – что мы можем помочь делу и предотвратить войну, если мы дадим согласие на знаменитую аннекцию, а если мы откажемся, то последствия могут быть серьезные и непредвиденные. Раз вопрос был поставлен ребром – пришлось отложить самолюбие в сторону и согласиться…» Позднее он добавил: «Правда….прием германского правительства – их обращение к нам – был груб, и мы этого не забудем!»

Унижение, которому подверглась Россия во время Боснийского кризиса, было неслыханное. Сэр Артур Николсон, тогдашний британский посол в России, писал: «В течение всей новейшей истории России… она еще не знала такого позора. Хотя у России есть собственные внешние и внутренние проблемы и она потерпела поражение в войне, никогда до сих пор не приходилось, без всяких на то оснований, подчиняться диктату иностранной державы».

Не в силах позабыть своего срама, русские государственные деятели, генералы и сам царь твердо решили впредь не отступать перед опасностью. В 1909 году командующему Киевским военным округом было приказано держать войска в 48-часовой готовности, чтобы отразить вторжение неприятеля со стороны западной границы. Оставив пост министра иностранных дел, в качестве посла Извольский отправился во Францию, где трудился день и ночь над укреплением союза двух государств. В 1914 году, когда вспыхнул конфликт, Александр Извольский хвастливо заявлял в Париже: «Это моя война! Моя война!»

Николай II понял, что австрийский ультиматум – это новый вызов России, которого он опасался. На сей раз на попятную идти было нельзя. Правда, в душе царь надеялся, что произойдет это не раньше, чем Россия будет готова к войне.

В 1911 году он подчеркнул это обстоятельство в беседе с новым послом в Болгарии Неклюдовым. «После паузы царь отступил назад, – вспоминал Неклюдов, – и, пристально взглянув на меня, произнес: „Послушайте, Неклюдов. Ни на минуту не забывайте, что мы не можем начинать войну. Я не желаю войны и сделаю все, что в моих силах, чтобы мой народ жил в мире. Но в данный момент следует избегать всего, что может привести к войне. О войне в ближайшие пять-шесть лет – по существу, до 1917 года – не может быть и речи. Хотя, если будут затронуты жизненные интересы и честь России, мы можем принять вызов в 1915 году, но ни минутой раньше и ни при каких обстоятельствах“».

Сознавая, что Россия не готова к войне, император надеялся, что этот новый кризис удастся преодолеть. Он дал указания Сазонову сделать все возможное, чтобы выиграть время. Первой заботой Сазонова, по его словам, было добиться отсрочки австрийского ультиматума в пользу сербов. Вена, решившая во что бы то ни стало сокрушить Сербию, отказалась это сделать. Тогда Сазонов попытался убедить союзницу Австро-Венгрии, Германию, выступить в качестве посредника для урегулирования балканского кризиса. Та отказалась.

«Нежелание Германии удержать Австро-Вентрию на том опасном пути, на который она становилась, объяснялось нам в Берлине тем соображением, что берлинский кабинет не считал себя вправе вступать в распрю между своею союзницей и Сербиею», – писал Сазонов. Остальные же державы, в том числе и Россия, не должны вмешиваться, заявляли немцы. Сазонов обратился к сэру Эдварду Грею. Тот согласился и предложил созвать в Лондоне совещание на уровне послов, но германское правительство отказалось от участия в нем. Наконец в ответ на призыв сербского правительства о помощи Сазонов порекомендовал сербскому премьеру Пашичу принять все австрийские условия, которые не посягали бы на независимость Сербии.

Сербы, не менее своих русских покровителей желавшие избежать военного столкновения, согласились на условия ультиматума, причем с такой покорностью, что в Вене опешили. Граф Берхтольд пришел в отчаяние, не зная, что делать с документом, и двое суток – 26 и 27 июля – скрывал его. Когда германский посол в Вене попросил показать ему ответ сербов, ему заявили, что из-за большого объема канцелярской работы ему придется подождать.

Однако 28 июля Берхтольд и его коллеги приняли решение. Отвергнув ответ сербского правительства, Австро-Венгрия объявила войну Сербии. В 5 часов утра 29 июля австро-венгерская артиллерия начала обстрел Белграда, находящегося на противоположном берегу Дуная. Обстрел продолжался весь день, несмотря на поднятые на крышах зданий белые флаги. Император Николай II отдал приказ о мобилизации всех военных округов, прилегающих к австро-венгерской границе.

Насколько велики будут масштабы войны, зависело от реакции со стороны Германии. Несмотря на настойчивые требования генерального штаба начать всеобщую мобилизацию, русский император разрешил предпринять лишь частичную мобилизацию против Австрии. На всем протяжении границы с Германией, проходившей в Польше и Восточной Пруссии, царили мир и спокойствие. По словам Палеолога, царь был уверен, что кайзер не желает войны.

Как и следовало ожидать, германский император неоднократно менял свои решения. Сначала он был уверен, что сверкающие доспехами тевтоны могут попросту припугнуть трусливых славян. В октябре 1913 года, предвидя подобного рода ситуацию, в беседе с австрийским канцлером Вильгельм заявил: «Если Его Императорское Величество кайзер Франц-Иосиф предъявит какое-то требование, сербское правительство должно ему подчиниться. В противном случае Белград следует подвергнуть бомбардировке и оккупации, чтобы желание австрийского императора было удовлетворено. Будьте при этом уверены, что я стою у вас за спиной и готов в любую минуту обнажить свой меч».

Произнося эти слова, Вильгельм сжимал ладонью рукоять церемониального меча. На Берхтольда это произвело впечатление. После убийства эрцгерцога кайзер стал еще более воинственным. «Сейчас или никогда, – начертал он на полях телеграммы, полученной из Вены. – Пора свести счеты с сербами, и чем раньше, тем лучше». «Мы сможем рассчитывать на полнейшую поддержку со стороны Германии, – телеграфировал в Вену австрийский посол в Берлине граф Сегени после беседы с кайзером. – Его Императорское Величество кайзер заявил, что Австрия вправе сама решить, что предпринять для выявления ее отношений с Сербией. Каким бы ни было решение Австрии, она может быть уверена, что Германия встанет на сторону своего друга и союзника». Дав такого рода гарантию, Вильгельм с легкой душой отправился в Киль, чтобы на борту яхты «Гогенцоллерн» совершить плавание по норвежским фьордам.

Верный своей хвастливой натуре, кайзер просчитался. Он не угадал реакцию трех своих основных противников. Сазонов докладывал: «В решимости России воевать из-за сохранения своего положения на Балканах… в Берлине не были твердо убеждены. К тому же ее не считали способной вести войну. О боевой готовности Франции были тоже невысокого мнения, а возможность увидеть Англию в лагере своих врагов не приходила решительно никому в голову, несмотря на предостережения германского посла в Лондоне, князя Лихновского, над которым в Берлинском министерстве иностранных дел подшучивали, называя его снисходительно „добрым Лихновским“».

В Берлине часто задумывались, насколько разумно было предоставлять Австро-Венгрии карт-бланш, отдавая в ее руки судьбу Германии. В конце мая 1914 года германский посол в Вене в письме домой выражал сомнение в том, что «действительно целесообразно связывать себя столь тесными узами с государством, которое трещит по всем швам». Однако взгляды, преобладавшие в Берлине, были выражены в резюме, составленном германским министерством иностранных дел и направленном в посольство в Лондоне. В нем излагались принципы германской внешней политики: «Австрия намерена рассчитаться с Сербией… Мы до сих пор не принуждали Австрию к принятию ее решения. Однако нам не следует и удерживать ее от тех или иных шагов. В противном случае Австрия будет вправе упрекнуть нас за то, что мы лишили ее последней возможности реабилитировать себя в политическом отношении. Это лишь ускорит процесс ее распада и разложения изнутри. Ее позиции на Балканах будут утеряны навсегда… Сохранение Австрии, сохранение могучей Австрийской империи для нас необходимо… Охотно допускаю, что вечно сохранять ее невозможно. Однако тем временем мы сможем испробовать и другие варианты».

Большое влияние на формирование подобных взглядов кайзера оказал престарелый германский посол в Петербурге граф Пурталес. Пурталес, дуайен дипломатического корпуса в Санкт-Петербурге, занимал эту должность в течение семи лет. Он был влюблен в Россию. Однако ему было известно, что в июле 1914 года в России бастовало полтора миллиона рабочих; он собственными глазами видел баррикады на улицах русской столицы. Ссылаясь на эти обстоятельства, он неоднократно внушал кайзеру мысль, что Россия не будет воевать. Сазонов писал: «Боюсь, он [Пурталес] способствовал тому, чтобы его правительство пустилось в эту ужасную авантюру, утверждая, будто Россия не выдержит удара». 28 июля он завтракал в британском посольстве вместе со своим английским коллегой, сэром Джорджем Бьюкененом. Куря сигару, Пурталес выразил свое отрицательное мнение относительно России как потенциального противника и признался, что именно так он и докладывал кайзеру. Возмущенный Бьюкенен схватил гостя за плечо и воскликнул: «Граф Пурталес, Россия настроена решительно». И тем не менее еще 31 июля в доверительной беседе кайзер говорил о бацилле пассивности, поразившей, по словам его посла, русский двор и армию.

Вильгельм по-прежнему верил в успех политики нахрапа. Вернувшись 28 июля из плавания, он ознакомился с раболепным ответом сербов на ультиматум Австро-Венгрии. Казалось, предположения кайзера блестяще оправдываются. «Капитуляция самого позорного свойства, – ликовал он. – С капитуляцией Сербии отпадает всякое основание к войне». И когда вечером того же дня Австро-Венгрия объявила Сербии войну, кайзер удивился и расстроился. И все-таки война была пока лишь балканским кризисом. Если не вмешается в события Россия, Германии нечего влезать в чужие дела. Именно с таким настроением Вильгельм лично телеграфировал русскому императору: «С глубоким сожалением я узнал о впечатлении, произведенном в твоей стране выступлением Австрии против Сербии. Недобросовестная агитация, которая велась в Сербии в продолжение многих лет, завершилась гнусным преступлением, жертвой которого пал эрцгерцог Франц-Фердинанд. Состояние умов, приведшее сербов к убийству их собственного короля и его жены, все еще господствует в стране. Без сомнения, ты согласишься со мной, что наши общие интересы, твои и мои, как и интересы других правителей, заставляют нас настаивать на том, чтобы все лица, морально ответственные за это жестокое убийство, понесли бы заслуженное наказание. В этом случае политика не играет никакой роли. С другой стороны, я вполне понимаю, как трудно тебе и твоему правительству противостоять силе общественного мнения. Поэтому, принимая во внимание сердечную и крепкую дружбу, связывающую нас крепкими узами в продолжение многих лет, я употребляю все свое влияние для того, чтобы заставить австрийцев действовать открыто, чтобы была возможность прийти к удовлетворяющему обе стороны соглашению с тобой. Я искренне надеюсь, что ты придешь мне на помощь в моих усилиях сгладить затруднения, которые еще могут возникнуть. Твой искренний и преданный друг и кузен Вилли».

Телеграмма кайзера разминулась с посланием, направленным ему русским царем 28 июля 1914 года: «Рад твоему возвращению. В этот особенно серьезный момент я прибегаю к твоей помощи. Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое мною, безмерно. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на меня давлению, я буду вынужден принять крайние меры, которые поведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю тебя, во имя нашей старой дружбы, сделать все возможное в целях недопущения твоих союзников зайти слишком далеко. Ники».

«Давление», о котором шла речь, исходило от русского генерального штаба, который настаивал на объявлении всеобщей мобилизации. Сазонов, услышав о бомбардировке австрийцами Белграда, перестал протестовать и уступил требованиям генералов. 29 июля Вильгельм ответил на телеграмму русского императора: «…Я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в самую ужасную войну, какую ей когда-либо приходилось видеть. Полагаю, что непосредственное соглашение твоего правительства с Веной возможно и желательно, и, как я уже телеграфировал тебе, мое правительство прилагает все усилия к тому, чтобы достигнуть этого соглашения. Конечно, военные приготовления со стороны России, которые могли бы рассматриваться Австрией как угроза, ускорили бы катастрофу, избежать которой мы оба желаем, и повредили бы моей позиции посредника, которую я охотно взял на себя, когда ты обратился к моей дружбе и помощи. Вилли».

В ответ Николай II предложил прибегнуть к помощи третейского суда в Гааге: «Благодарю за примирительную и дружескую телеграмму. Официальное заявление, сделанное сегодня твоим послом моему министру, носило совершенно иной характер. Прошу тебя разъяснить это разногласие. Было бы правильно весь австро-сербский вопрос передать Гаагской конференции, чтобы избежать кровопролития. Доверяюсь твоей мудрости и дружбе. Николай».

Утром 30 июля царь послал кайзеру телеграмму, объясняя причины частичной мобилизации: «…Военные приготовления, вошедшие теперь в силу, были решены пять дней тому назад, как мера защиты ввиду приготовлений Австрии. От всего сердца надеюсь, что эти наши приготовления ни с какой стороны не помешают твоему посредничеству, которое я высоко ценю. Необходимо сильное давление с твоей стороны на Австрию для того, чтобы она пришла к соглашению с нами. Ники».

Телеграмма русского императора, в которой сообщалось о мобилизации в России, направленной против Австрии, взбесила кайзера. «И такие меры приняты с целью защиты от Австрии, которая и не думает на него нападать!!! Я более не намерен быть посредником для царя, который просил меня вести переговоры и в то же время втайне от меня провел мобилизацию». Прочитав в телеграмме фразу насчет «сильного давления на Австрию», Вильгельм нацарапал на ней: «Ну уж нет, и не подумаю!!!»

30 июля Сазонов позвонил в Петергофский дворец из кабинета начальника генерального штаба и попросил императора принять его с чрезвычайным докладом еще до обеда. Немного помолчав, Николай II ответил, что примет его в три часа.

В своих «Воспоминаниях» Сазонов так описывает их встречу в Петергофе: «Я сказал государю, что нам войны не избежать. Государю не оставалось ничего иного, как повелеть приступить ко всеобщей мобилизации.

Государь молчал. Затем он сказал мне голосом, в котором звучало глубокое волнение: „Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением?“»

Сазонов ответил, что было сделано все, чтобы избежать войны. По его словам, война навязана «злою волею врагов, решивших упрочить свою власть порабощением наших естественных союзников на Балканах и уничтожением нашего исторически сложившегося влияния, что было бы равносильно обречению России на жалкое существование, зависимое от произвола центральных империй». Сазонов сидел против царя, «внимательно следя за выражением его бледного лица, на котором мог читать ужасную внутреннюю борьбу, которая происходила в нем в эти минуты…

Наконец государь, как бы с трудом выговаривая слова, сказал: „Вы правы. Нам ничего другого не остается делать, как ожидать нападения. Передайте… мое приказание о мобилизации“».

Прежде чем в Берлине стало известно о всеобщей мобилизации, начатой в России, отосланы были еще две телеграммы, одна из Царского Села, другая из Потсдама. Николай II направил кайзеру следующий текст:

«По техническим условиям невозможно приостановить нами военные приготовления, которые явились неизбежным последствием мобилизации Австрии… Пока будут длиться переговоры с Австрией… мои войска не предпримут никаких вызывающих действий. Даю тебе в этом мое слово. Ники».

Вильгельм ответил: «…Я дошел до возможных пределов, и ответственность за бедствие, угрожающее всему цивилизованному миру, падет не на меня. В настоящий момент все еще в твоей власти предотвратить ее… Моя дружба к тебе и твоему государству, завещанная мне дедом на смертном одре, всегда была для меня священна, и я не раз честно поддерживал Россию в моменты серьезных затруднений, в особенности во время последней войны. Европейский мир все еще может быть сохранен тобой, если только Россия остановит военные приготовления… Вилли».

Весть о всеобщей мобилизации огромной русской армии напугала Берлин. В полночь 31 июля граф Пурталес появился в кабинете Сазонова и вручил ему германский ультиматум с требованием в течение двенадцати часов прекратить мобилизацию. К полудню следующего дня Россия не дала ответа, и кайзер приказал начать общую мобилизацию.

Николай II спешно телеграфировал Вильгельму: «…Понимаю, что ты должен мобилизовать свои войска, но желаю иметь с твоей стороны такие же гарантии, какие я дал тебе, т. е. что эти военные приготовления не означают войны и что мы будем продолжать переговоры ради благополучия и всеобщего мира, дорогого для всех нас. Наша долго испытанная дружба должна с Божьей помощью предотвратить кровопролитие.

С нетерпением и надеждой жду твоего ответа. Ники».

Однако, прежде чем эта телеграмма пришла в Берлин, германское правительство прислало графу Пурталесу шифрованные инструкции. Ему было предписано вручить в 17 часов ноту с объявлением войны России. Пурталес с посеревшим лицом пришел к Сазонову лишь в 19.10. Престарелый граф трижды спрашивал у Сазонова, сможет ли русское правительство дать гарантию, что мобилизация будет отменена. И трижды Сазонов ответил ему отрицательно. И тогда Пурталес заявил: «В таком случае мне поручено моим правительством передать вам следующую ноту». Позже Сазонов писал: «Дрожащая рука Пурталеса вручила мне ноту, содержащую объявление нам войны… Посол потерял всякое самообладание и, прислонившись к окну, заплакал, подняв руки и повторяя: „Кто мог бы предвидеть, что мне придется покинуть Петроград при таких условиях!“ Я почувствовал к нему искреннюю жалость, и мы обнялись перед тем, как он вышел нетвердыми шагами из моего кабинета».

Император и его семья, находившиеся в это время в Петергофе, только что вернулись с вечерней службы. Прежде чем пойти обедать, царь отправился к себе в кабинет, чтобы прочитать полученные депеши. Императрица и великие княжны сели за обеденный стол, ожидая, когда к ним присоединится и государь. Николай II находился у себя в кабинете, когда граф Фредерикс принес ему сообщение от Сазонова о том, что Германия объявила России войну. Не подавая виду, что потрясен известием, царь распорядился вызвать во дворец к девяти часам вечера министров.

Императрица и великие княжны начали беспокоиться. Не успела Александра Федоровна послать Татьяну Николаевну узнать, почему задерживается отец, как в дверях появился император. Силясь скрыть волнение, он сообщил о том, что произошло. Государыня заплакала. Перепуганные девочки последовали ее примеру. Николай Александрович успокоил их как мог и удалился, не став обедать. В девять вечера во дворец прибыли Сазонов, Горемыкин и другие министры вместе с французским и британским послами, Палеологом и сэром Бьюкененом.

Четыре месяца спустя во время очередной беседы с Палеологом император рассказал послу, как кончился для него тот день. Поздно вечером, когда война была уже объявлена, царь получил еще одну депешу от кайзера. Она гласила: «…Немедленный, утвердительный, ясный и точный ответ от твоего правительства на германский ультиматум – единственный путь избежать неисчислимых бедствий. До получения этого ответа я не могу обсуждать вопроса, поставленного твоей телеграммой. Во всяком случае, я должен просить тебя немедленно отдать приказ твоим войскам ни в каком случае не переходить нашей границы. Вилли».

Почти наверняка депеша эта должна была прибыть до объявления войны, но из-за бюрократической волокиты застряла в пути. Однако составлялась она в ту минуту, когда Германия объявила войну, что неоднозначно свидетельствовало о воинственных намерениях кайзера. Для русского царя эта последняя в жизни телеграмма, полученная им от германского императора, помогла ему лучше понять сущность натуры его немецкого кузена.

«Ни одного мгновения он не был искренен, – заявил Палеологу император. – В конце концов он сам запутался в своей лжи и коварстве… Была половина второго ночи на второе августа… Я отправился в комнату императрицы, уже бывшей в постели, чтобы выпить чашку чая перед тем, как ложиться самому. Я оставался около нее до двух часов ночи. Затем, чувствуя себя очень усталым, я захотел принять ванну. Только я собрался войти в воду, как мой камердинер постучался в дверь, говоря, что должен передать мне телеграмму. „Очень спешная от Его Величества Императора Вильгельма“. Я читаю и перечитываю телеграмму; я повторяю ее себе вслух – и ничего не могу в ней понять. Как – Вильгельм думает, что еще от меня зависит избежать войны?.. Он заклинает меня не позволять моим войскам переходить границу… Уж не сошел ли я с ума? Разве министр двора, мой старый Фредерикс, не принес мне меньше шести часов тому назад объявление войны, которое германский посол только что передал Сазонову? Я вернулся в комнату императрицы и прочел ей телеграмму Вильгельма… Она сказала мне: „Ты, конечно, не будешь на нее отвечать?“ – „Конечно нет!“ Эта невероятная, безумная телеграмма имела целью, конечно, меня поколебать, сбить с толку, увлечь на какой-нибудь смешной и бесчестный шаг. Случилось как раз напротив. Выходя из комнаты императрицы, я почувствовал, что между мною и Вильгельмом все кончено, и навсегда. Я крепко спал… Когда я проснулся в обычное время, я почувствовал огромное облегчение. Ответственность моя перед Богом и перед моим народом была по-прежнему велика. Но я знал, что мне нужно делать».

Часть третья

Глава двадцатая

За Русь святую!

На следующий день, 2 августа, Николай II объявил в Зимнем дворце о начале военных действий[58]. День выдался солнечный. В Петербурге, по словам А. А. Вырубовой, собрались «тысячные толпы народа с национальными флагами, с портретами государя. Пение гимна и „Спаси, Господи, люди Твоя“…» Толпы народа собрались и на набережной Невы, куда должен был причалить пароход из Петергофа с императором на борту. На реке – множество яхт, катеров, парусных, рыбачьих и гребных лодок с пассажирами.

Прибыв морем в столицу, «Их Величества… шли пешком от катера до дворца, окруженные народом, их приветствующим, – продолжает Вырубова. – Мы еле пробрались до дворца; по лестницам, в залах, везде толпы офицерства и разные лица, имеющие проезд ко двору». Царь был облачен в полевую армейскую форму, на императрице было белое платье, поля шляпки приподняты. Четыре великие княжны шли следом, но цесаревич, который из-за травмы, полученной на «Штандарте», все еще не мог ходить, остался в Петергофе и горько плакал от обиды.

«В Николаевском зале после молебна государь обратился ко всем присутствующим с речью», – писала фрейлина. Молебен был отслужен в присутствии пяти тысяч человек. На алтаре, воздвигнутом в центре отделанного белым мрамором зала, стояла чудотворная икона Владимирской Божией Матери. Согласно легенде, икона эта, написанная с натуры евангелистом Лукой на доске от стола, на котором Христос трапезовал с Богородицей, привезенная в 1375 году в Москву, обратила вспять полчища Тамерлана. Прежде чем отправиться в действующую армию в 1812 году, молился перед этим образом убеленный сединами фельдмаршал М. И. Кутузов, назначенный императором Александром I на пост главнокомандующего. И вот теперь, накануне новой войны, которую в то время многие называли Второй Отечественной, император Николай II искал у иконы заступничества. Подняв правую руку, царь произнес ту же клятву, которую дал в 1812 году Александр I: «Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей».

«Ответом было оглушительное „ура“, стоны восторга и любви; военные окружили толпой государя… Их Величества медленно подвигались обратно, и толпа, невзирая на придворный этикет, кинулась к ним; дамы и военные целовали их руки, плечи, платье государыни… Когда они вошли в Малахитовую гостиную, великие князья побежали звать государя показаться на балконе. Все море народа на Дворцовой площади, увидев его, как один человек, опустилось перед ним на колени. Склонились тысячи знамен, пели гимн, молитвы… все плакали… Среди чувства безграничной любви и преданности престолу началась война», – свидетельствовала Вырубова. Взволнованный встречей, император поклонился своим подданным. Раздались звуки народного гимна. Его мелодия звучит в финале увертюры П. И. Чайковского «1812 год»[59]:

Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй во славу,

Во славу нам!

Царствуй, на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя храни,

Царя храни!

Взявшись за руки, стоявшие на балконе мужчина в защитной гимнастерке и женщина в белом платье плакали вместе с народом. Французский посол Морис Палеолог так описывает эту сцену: «В эту минуту для этих тысяч людей, которые здесь повергнуты, царь действительно есть самодержец, отмеченный Богом, военный, политический и религиозный глава своего народа, неограниченный владыка душ и тел».

Похожее происходило и в других местах. Возбужденные толпы, запрудившие улицы, смеялись, плакали, пели, кричали «ура», целовались. В мгновение ока волна патриотического подъема захлестнула всю Россию. В Москве, Киеве, Одессе, Харькове, Казани, Туле, Ростове, Тифлисе, Томске и Иркутске вместо красных революционных флагов рабочие брали в руки иконы и портреты царя. Студенты университетов толпами устремлялись на призывные пункты. Встретив на улице армейских офицеров, прохожие с радостными криками качали их.

В Петербурге ежедневно возникали демонстрации в поддержку царя и союзников России. Из окон французского посольства Морис Палеолог видел огромные толпы народа с флагами и иконами, восклицавшие: «Vive la France!»[60] 5 августа, когда германская армия перешла границу нейтральной Бельгии, британскому послу в России, сэру Джорджу Бьюкенену, из Лондона пришла телеграмма, уведомлявшая его о том, что Великобритания объявила войну Германии. В тот же день рядом с французским триколором и русским национальным флагом был поднят британский флаг. С характерной для него галльской любовью к деталям Палеолог отметил: «Эти флаги трех наций красноречиво гармонизируют друг с другом. Составленные из тех же цветов – синего, белого и красного – они выражают, поразительным и живописным образом, солидарность трех народов, вступивших в коалицию».

У здания германского посольства, облицованного красным гранитом и увенчанного парой бронзовых коней, как и предсказывал граф Пурталес, внезапно появилась агрессивно настроенная толпа. Но, вопреки пророчеству германского посла, гнев ее был направлен не против собственного, а против немецкого правительства. Чернь била в здании стекла, резала ножами гобелены, картины, выбрасывала из окон не только мебель, фарфор и посуду, но и бесценную коллекцию мраморных скульптур и бронзы эпохи Возрождения, принадлежавшую графу Пурталесу. Накинув петли на бронзовых коней, увенчавших здание, сотни погромщиков принялись тянуть за веревки и сбросили конные статуи на мостовую.

В ранний период войны к патриотическим чувствам примешивался затаенный страх перед немцами. В казармах, на фабриках, в селах слышались призывы «За веру, Царя и Отечество!», «За Русь святую!». «Война с Японией, – писал А. Ф. Керенский, – была династической и колониальной, но в 1914 году народ сразу осознал, что конфликт с Германией означает необходимость защищать Родину… что в этой войне будет решаться судьба России».

Вернувшийся в Петроград перед самым объявлением войны, Родзянко был поражен переменой настроения у жителей столицы. «Я узнавал, что это те же самые рабочие, которые несколько дней тому назад [за немецкие трешки] ломали телеграфные столбы, переворачивали трамваи и строили баррикады, – вспоминал он. – На мой вопрос, чем объясняется перемена настроения, я получил ответ: „Сегодня дело касается всей России. Мы придем к царю, как к нашему знамени, и мы пойдем за ним во имя победы над немцами“». И знать, и крестьян охватили одни и те же чувства. «Это не политическая война, которых уже столько было, – заявила великая княгиня Мария Павловна, вдова великого князя Владимира Александровича, дяди императора. – Это дуэль славянства и германизма; надо, чтобы одно из двух пало…» Один старик-крестьянин из Новгорода заявил Коковцову: «Видишь ли, барин, если, не дай Бог, мы не истребим немцев, они придут даже сюда; они будут править всей русской землей. И потом они запрягут нас, тебя и меня, да, тебя тоже, в плуг…»

Государственная дума, заседавшая всего один день, 8 августа, единогласно приняла предложенный правительством военный бюджет. «Была объявлена война, и тотчас от революционного движения не осталось и следа, – писал Керенский. – Даже большевики – депутаты Государственной думы были вынуждены признать – хотя и неохотно, – что долг пролетариата участвовать в защите Родины».

В том, что Германия будет разбита, мало кто из русских сомневался: вступление Англии в войну предопределяло ее исход. Вопрос был в том лишь, сколько времени продлится война. «Шесть месяцев», – заявляли пессимисты, утверждавшие, что немцы умеют воевать. «Немцы и воевать-то не умеют, – возражали оптимисты. – Это же колбасники. Мы германцев шапками закидаем».

По древней традиции русские цари, чтобы просить Божия благословения, отправлялись в Москву, в седой Кремль. Когда Николай II со своим семейством прибыл 17 августа в Москву, там его встретили с еще большим, чем в Петербурге, воодушевлением. Огромная толпа москвичей наполняла площади и улицы; люди взбирались на крыши лавок, гроздьями висели на деревьях скверов, толпились на балконах и у окон домов, чтобы увидеть царя и его свиту, направлявшихся к Иверским воротам Кремля. В тот вечер снова случилась беда. «Алексей Николаевич опять очень жалуется сегодня вечером на боли в ноге, – записал в дневнике Пьер Жильяр. – Сможет ли он завтра ходить, или придется его нести, когда Их Величества отправятся в собор? Государь и государыня в отчаянии. Ребенок не мог уже участвовать на выходе в Зимнем дворце. Это почти всегда так, когда ему надо показаться народу: можно быть почти уверенным, что в последнюю минуту явится какое-нибудь осложнение. И правда, кажется, что его преследует злой рок!»

День спустя Жильяр отметил: «Когда сегодня Алексей Николаевич убедился, что не может ходить, он пришел в большое отчаяние. Их Величества тем не менее решили, что он все же будет присутствовать при церемонии. Его будет нести один из казаков государя. Но это жестокое разочарование для родителей: они боятся, что в народе распространится слух, будто Цесаревич калека».

В одиннадцать часов царь, императрица, четыре великие княжны, цесаревич, которого держал на руках рослый казак, великая княгиня Елизавета Федоровна, одетая в светло-серое монашеское одеяние, появились в Георгиевском зале Кремля. Стоя в центре зала, император звучным и твердым голосом произнес, обращаясь к знати и населению Москвы: «Отсюда, из сердца русской земли, я шлю доблестным войскам моим и мужественным иноземным союзникам, заодно с нами поднявшимся за попранные начала мира и правды, горячий привет. С нами Бог».

Придя в Успенский собор, где восемнадцать лет назад они короновались, государь и императрица молились перед величественным, усыпанным самоцветами иконостасом. При свете сотен свечей, окутанные клубами ладана, оба проходят по собору. По окончании службы члены императорской семьи по очереди прикладываются к святым мощам. Торжественная обстановка, роскошное убранство храма и искренняя набожность присутствующих как нельзя ярче подчеркивали незыблемость основного принципа самодержавия: «Поскольку сам Господь Бог даровал нам нашу верховную власть, перед Его алтарем мы несем ответственность за судьбы России».

На следующее утро, когда Москва еще не успела остыть от горячих верноподданических чувств, Пьер Жильяр со своим юным учеником возвращались с прогулки на Воробьевы горы. При въезде в один из переулков близ Якиманки шофер вынужден был остановиться – так велика была толпа. Ее составляли простонародье и окрестные крестьяне, пришедшие в город по делам или в надежде увидеть царя. «Вдруг раздались крики: „Наследник!.. Наследник!..“ Толпа бросилась вперед, нас окружили, – вспоминал наставник. – Мы очутились как в кольце… Женщины и дети, мало-помалу осмелев, влезают на подножки автомобиля, протягивают руки и, когда им удается коснуться ребенка, кричат с торжеством: „Я его тронула, я тронула наследника!“

Испуганный бурным проявлением этих народных чувств, Алексей Николаевич откинулся в глубину автомобиля… Я начинал бояться какого-нибудь несчастного случая в невероятной сутолоке и давке, происходившей вокруг нас. Наконец появились два толстых, запыхавшихся городовых… Толпа заколебалась и медленно отступила».

Когда августейшая семья вернулась 22 августа в Царское Село, государь был полон самых радужных надежд. Жители двух крупнейших городов империи продемонстрировали искренние верноподданнические и патриотические чувства. Не желая, чтобы на знамени священного крестового похода, начатого Россией, оставалось даже пятно, Николай II повелел запретить продажу спиртных напитков во всех частях империи на все время ведения военных действий. Решение, принятое в момент, когда многократно увеличивались военные расходы, было скорее благородным, чем практичным. Ведь продажа водки, которая являлась монополией государства, составляла самую значительную статью дохода казны. К тому же сухой закон не мог положить конец пьянству: у богачей в погребах оставались достаточные запасы вина, бедняки гнали дома самогон. В порыве патриотизма по возвращении из Москвы император неожиданно повелел переименовать свою столицу. «Указом, подписанным 31 августа, – писал Палеолог, – установлено, что город Санкт-Петербург будет отныне называться Петроградом. Как политическая манифестация, мера эта настолько же демонстративна, насколько своевременна. Но с точки зрения исторической это бессмыслица». В первые дни войны сходные чувства кружили головы жителям Парижа, Лондона и Берлина. Но после того как отгремели фанфары, отзвучали гимны и ушли на фронт войска, для всех воюющих наций начались суровые испытания. В течение нескольких лет британцам, французам и немцам придется выложить все свои физические и душевные силы. Что же касается России, этой на первый взгляд могущественной империи, то ее система правления, структура общества и экономики оказались слишком примитивны, слишком неповоротливы и непрочны, чтобы вынести страшное бремя четырех лет тяжелой войны.

Такую опасность предвидели два проницательных и умных русских. Хотя голоса их утонули в гуле патриотических речей, с самого начала Распутин и Витте выступали против войны. Не терявший связи с деревней, Распутин понимал, сколько крестьянской крови прольется в войне. Еще в 1908 году он выступал против столкновения с Австрией, решившей аннексировать Боснию. «Нечего из-за Балкан воевать», – заявил он. В 1914 году, все еще находясь в больнице после покушения на него Хионии Гусевой, он послал телеграмму Вырубовой. В ней, по словам фрейлины, он умолял государя «не затевать войну, что с войной будет конец России и им самим и что положат до последнего человека». По словам А. Вырубовой, передавшей телеграмму царю, тот в сердцах разорвал ее. Но Распутин продолжал упорствовать. На большом листе бумаги своими каракулями он написал зловещее пророческое послание: «Милый друг еще раз скажу грозна туча над Расеей беда горя много и просвету нету. Слез-то море и меры нет а крови… Что скажу? Слов нету неописуемый ужас. Знаю все от тебя войны хотят и верно не зная что ради гибели Божье тяжко наказание когда ум отымет тут начало конца. Ты царь отец народа не допусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят а Расея? Подумать так воистину не было от веку горшей страдалницы вся тонет в крови. Велика погибель без конца печаль. Григорий».

С началом войны Витте, находившийся за рубежом, поспешил домой, чтобы уговорить царя выйти из игры. В беседе с Палеологом он без обиняков заявил: «Война эта – безумие… Ради чего России воевать? Ради сохранения престижа на Балканах, ради священного долга помочь братьям по крови? Это романтическая старомодная химера. Никому, во всяком случае, ни одному мыслящему человеку нет никакого дела до этого буйного и тщеславного балканского народа, в котором нет ничего славянского. Это всего лишь турки, получившие христианские имена. Пусть сербы получат то, что заслужили. Это что касается причин войны. Теперь поговорим о выгодах, которые мы можем извлечь. На что же мы можем рассчитывать? На захват новых земель? Господи Боже! Разве у Его Величества империя не достаточно велика? Разве у нас в Сибири, в Туркестане, на Кавказе, в самой России нет огромных территорий, которые даже не вспаханы? Тогда какими погремушками нас манят? Восточная Пруссия? Разве среди подданных императора и без того не достаточно немцев? Галиция? Да она кишит евреями!.. Константинополь, крест на Святой Софии, Босфор и Дарданеллы? Мысль эта настолько нелепа, что о ней и говорить не приходится. Даже если бы мы одержали полную победу и Гогенцоллерны с Габсбургами вынуждены были просить мира и согласиться на наши условия, это означало бы не только конец германского владычества, но и провозглашение республик по всей Центральной Европе. Тогда неизбежен крах царизма. Если же допустить мысль о нашем поражении, то чем оно обернется, лучше промолчать… Отсюда вывод, что нам следует как можно скорее выпутываться из этой авантюры».

Смотря Витте вслед, Палеолог, у которого была одна забота – сделать все, от него зависящее, чтобы Россия продолжала войну, – думал о том, что это «загадочный, умеющий деморализовать собеседника индивид, большой умница, деспотическая личность, относящаяся к ближним с презрением и чувствующая свою силу, жертва собственного честолюбия, зависти и гордыни». Посол решил, что воззрения Витте «вредны и опасны» как для Франции, так и для России.

Нигде оптимизм императора не встречал более горячего отклика, чем среди русского офицерства. Офицеры полков, расквартированных вдали от границы, опасались, что война закончится раньше, чем они попадут на фронт. Гвардейские офицеры, которым посчастливилось попасть в действующую армию, выясняли, следует ли брать с собой парадные мундиры для церемониального марша по Унтер-ден-Линден. Им посоветовали ехать на фронт в полевой форме, парадную же вышлют с ближайшей оказией.

С рассвета до заката улицы российской столицы сотрясались от грохота сапог по мостовой: к Варшавскому вокзалу шагали пехотные полки, отправляющиеся на фронт. Ведущие на запад дороги были запружены пехотой, кавалерией, конной артиллерией, двигавшейся в сторону Прибалтийского края и Восточной Пруссии. Солдаты шли, а не маршировали. Их сопровождали обозы, санитарные автомобили, полевые кухни и лошади для ремонта. Колонны шли такой плотной стеной, что иногда сворачивали с дороги и, поднимая клубы пыли, двигались прямо по полям, словно во время татарского нашествия в XIII веке. Слышались крики, цокот копыт и стук колес.

Возвращаясь с аудиенции у царя, Палеолог встретил на дороге один из полков. Узнав посла, генерал отдал честь и воскликнул: «Мы разобьем этих грязных пруссаков! Долой Пруссию! Вильгельма – на остров Святой Елены!» При прохождении каждой роты генерал, привстав в стременах, восклицал: «Французскому посланнику ура!» И солдаты что есть силы восклицали: «Ура! Ура!» Наконец генерал ускакал, бросив через плечо: «Вильгельма – на Святую Елену! Вильгельма – на Святую Елену!»

Порой женщины и дети шли по нескольку верст, провожая солдат. «Одна женщина, совсем молоденькая… прижимала к груди младенца, – писал Палеолог. – Она шла, стараясь не отстать от солдата, шагавшего в конце колонны, – красивого, загорелого, мускулистого парня. Они не произносили ни слова, лишь неотрывно смотрели друг на друга. Молодая мать протянула ребенку солдату, и тот его поцеловал».

Такие же картины можно было наблюдать на всех железнодорожных станциях России. Находившийся в ту пору в Москве британский вице-консул Брюс Локкарт писал: «Снова я вижу эти трогательные сцены на вокзале: войска, серые от пыли и тесно размещенные в теплушках; огромная толпа народу на платформе, серьезные бородатые отцы, жены и матери, бодро улыбающиеся сквозь слезы и приносящие подарки, цветы и папиросы; дородные священники, благословляющие счастливых воинов. Толпа бросается вперед для последнего рукопожатия, последнего поцелуя. Вот раздается пронзительный свисток паровоза, затем после нескольких неудачных попыток перегруженный поезд, как бы нехотя отходящий, медленно уползает со станции и исчезает в сером полусвете московской ночи. Молчаливо и с опущенными головами толпа остается без движения, пока последний слабый отзвук песни людей, которым не суждено более вернуться, окончательно замирает вдали».

Почему-то именно рядовые первыми поняли, что за война им предстоит. В отличие от своих командиров, легкомысленно толковавших о параде по Унтер-ден-Линден и кричавших: «Вильгельма – на остров Святой Елены!», многие русские солдаты отправлялись на войну в мрачном предчувствии, что им не суждено больше увидеть ни близких, ни родной деревни. Генерал Альфред Нокс, британский военный атташе, встретил на фронте одного молодого солдата из Киева. Тот был в подавленном состоянии: дома у него остались жена и пятеро детей. Нокс попытался подбодрить новобранца, заверив того, что он еще вернется. Покачав головой, солдат возразил: «На войну ведет широкая дорога, а домой – узенькая тропинка».

В количественном отношении русская армия была колоссом. Перед войной в ней насчитывалось 1,4 миллиона солдат. После мобилизации число это увеличилось еще на 3,1 миллиона. За три года войны 15,5 миллиона человек ушли воевать за царя и Русь святую. В британской прессе эту солдатскую массу, готовую пролить свою кровь, называли «русским паровым катком».

За исключением людских ресурсов, Россия во всех отношениях не была готова к войне. Железных дорог не хватало, плотность железнодорожной сети в России составляла одну десятую германской[61]. Генерал Н. Н. Головин писал: «Средний переезд новобранцев в России равнялся 900–1000 верстам. Для Франции, Германии и Австро-Венгрии этот средний переезд не превышал 200–300 верст». Один генерал, командовавший сибирским корпусом, заявил Ноксу, что вез своих солдат на фронт двадцать три дня и ночи. С началом военных действий благодаря налаженной сети железных дорог германские генералы могли быстро перебрасывать с одного участка фронта на другой целые армии. Что же касается русских, то, по словам Нокса, верховное командование приказывало, но решал железнодорожный транспорт.

Русская промышленность была слаба. На каждую фабрику в России приходилось сто пятьдесят фабрик в Британии. Русские генералы, рассчитывая, что война будет скоротечной, не запаслись достаточным количеством вооружения и боеприпасов. Израсходовав снаряды, русские батареи умолкали, в то время как немецкие орудия били непрестанно. На некоторых участках фронта артиллеристам запрещалось расходовать больше трех снарядов в сутки[62].

Благодаря отдаленности и своеобразному географическому положению России западные союзники не могли оказать ей помощь. Германский флот без труда блокировал Балтийское море, а Турция, в ноябре 1914 года выступившая против стран Сердечного Согласия, закрыла проливы. Единственными свободными русскими портами были Архангельск, который зимой замерзал, да Владивосток. Вывоз уменьшился на 98 процентов, ввоз – на 95 процентов. Во время войны в русские порты прибывало 1250 судов в год, а в британские 2200 судов в неделю. После неудачной операции англичан и французов в Галлиполи Россия, по словам Головина, стала походить на запертый дом, проникнуть в который можно лишь через печную трубу.

Но главная проблема касалась не только снабжения и географии. Дело в том, что во главе русской армии стояли два человека, которые друг друга не переваривали: генерал Сухомлинов, военный министр, и великий князь Николай Николаевич, дальний родственник императора, главнокомандующий действующей армией.

Сухомлинов был толстенький, абсолютно лысый человечек с физиономией упитанного кота. По словам М. Палеолога, он «имел угрюмый вид, все время подстерегающий взгляд под тяжелыми, собранными в складки веками;…мало людей, которые бы с первого взгляда внушали бы большее недоверие». Несмотря на отталкивающую внешность и то, что возраст его приближался к семидесяти, генерал был охоч до дорогостоящих удовольствий. Жена Сухомлинова была моложе своего супруга на тридцать пять лет. Она любила устраивать грандиозные приемы, одеваться предпочитала в Париже, а отдыхать на Ривьере. При этом ее мало интересовало, за счет чего муж оплачивает ее счета. Генералу же приходилось вертеться. Поскольку прогонные суммы зависели от расстояния, Сухомлинов часто отправлялся в инспекторские поездки во Владивосток, всякий раз покрывая в оба конца расстояние в девять с лишним тысяч верст. Но, прибыв в пункт назначения, военный министр, как заметили офицеры-дальневосточники, не очень-то любил выходить из своего вагона.

Сухомлинов был всеобщим посмешищем. Встретив его однажды, дочь британского посла так охарактеризовала его: «Это типичный салонный вояка, раздушенный, напомаженный, с золотыми браслетами на белых руках». Сазонов, коллега по министерству, писал о нем: «Несмотря на свой почтенный возраст, Сухомлинов отличался юношеской беспечностью и жаждою удовольствий. Он наслаждался жизнью и тяготился трудом… Заставить его работать было очень трудно, но добиться от него правды было почти невозможно». И тем не менее, помимо добывания средств на содержание жены, в обязанности Сухомлинова входила организация и снаряжение русской армии. В прошлом кавалерийский офицер, во время турецкой войны награжденный Георгиевским крестом, он признавал лишь одну тактику – сабельная атака для кавалерии и штыковая – для пехоты[63]. Современные же виды вооружения – пулеметы и скорострельная артиллерия, – по его мнению, были не к лицу храбрым воинам. В результате русская армия вступила в войну, имея вдвое меньше полевых орудий, чем германская. Если на русскую дивизию приходилось всего семь батарей, то на германскую – четырнадцать. На 60 тяжелых батарей русской армии приходилась 381 немецкая батарея. Генерал Н. Н. Головин, служивший под началом Сухомлинова, впоследствии писал: «Окончивший в семидесятых годах прошлого столетия Академию Генерального штаба, Сухомлинов позволял предполагать в себе сочетание высшего образования и боевого опыта… Невежественность генерала Сухомлинова сочеталась с поразительным легкомыслием. Эти два недостатка позволяли ему удивительно спокойно относиться к сложнейшим вопросам организации военной мощи. У непонимающих всю сложность современного военного дела людей создавалось ложное впечатление, что Сухомлинов быстро разбирается в деле и очень решителен».

К сожалению, такое же впечатление он производил и на государя. Как многие прохвосты, Сухомлинов умел быть невероятно обаятельным и угодить императору. Не в пример другим министрам, он составлял немногословные доклады, в которых не было никаких неприятных фактов. Зная любовь царя к армии, он постоянно твердил, что боевой дух армии высок, а снаряжение великолепно. Когда же ему приходилось докладывать государю лично, Сухомлинов перемежал слова доклада с разными забавными историями, которых он знал великое множество. При дворе за свою прыткость и угодливость он получил прозвище «генерал Отлетаев». Так что, выслушав очередной доклад военного министра и глядя на безукоризненный строй гвардейских полков, царю и в голову не могло прийти, что русская армия не готова к войне.

Сухомлинов был сановником, для которого высокий чин являлся способом получения средств для жизни на широкую ногу. Соперник его, верховный главнокомандующий русской армией, великий князь Николай Николаевич, был внуком императора Николая I. Обладавший значительным состоянием, принадлежавший к императорской фамилии, великий князь был всецело предан военной службе. Пятидесятисемилетний генералиссимус обладал внушительной внешностью. Саженного роста, худощавый, с пронзительным взглядом голубых глаз, с коротко подстриженной остроконечной бородкой, шашкой на боку, он походил на древнего витязя. По словам Палеолога, он был самым любимым генералом в армии, образцом не только старого служаки, но и славянина: «Вся его фигура выражает суровую энергию. Его решительные и произносимые с ударением слова, блеск его глаз, его нервные движения, его строгий, сжатый рот, его гигантский рост олицетворяют в нем величавую и увлекательную смелость».

Солдаты смотрели на великого князя с благоговением и страхом. «Солдаты русской армии, недавние крестьяне, – писал Нокс, – видели в нем богатыря, защитника святой Руси… Они понимали, что хотя генералиссимус очень строг и требователен, к рядовому бойцу он не более требователен, чем к самому себе».

Вполне естественно, что и верховный главнокомандующий, и военный министр презирали друг друга. Насколько серьезно относился к своим обязанностям великий князь, настолько легкомысленно исполнял их Сухомлинов. В 1908 году, когда в Думе зазвучали голоса против занятия высших постов в вооруженных силах членами императорской фамилии, Николай Николаевич отошел от активного участия в армейских делах. Перед Сухомлиновым, в 1909 году назначенным военным министром, открылось широкое поле деятельности. С началом военных действий он решил занять более престижный пост верховного главнокомандующего. Но, к огорчению военного министра, государь, которого отговорили от намерения лично возглавить армию, назначил на этот пост великого князя Николая Николаевича. С той поры завистливый военный министр и словами, и делами старался подорвать престиж великого князя. Однажды Сухомлинову направили несколько депеш с просьбой прислать снарядов. Но тот отказался отдать приказ об отправке на фронт боеприпасов. Когда командующий артиллерией со слезами на глазах стал сетовать, что из-за нехватки снарядов России придется просить у немцев мира, Сухомлинов послал его ко всем чертям.

Как в Берлине, так и в Париже военные планы разрабатывались с учетом размеров и неповоротливости русского колосса. Понимая, что из-за малой пропускной способности железных дорог русскому императору не удастся мобилизовать многомиллионную армию в сжатые сроки, германский Генштаб рассчитывал разделаться с Францией в те недели, которые понадобятся неуклюжему гиганту, чтобы расшевелиться. «Мы намерены в течение шести недель после начала военных действий разбить Францию окончательно или, во всяком случае, настолько, чтобы суметь направить свои основные силы на восток», – заявил своему издерганному австрийскому коллеге генерал фон Мольтке, начальник германского генерального штаба в мае 1914 года. Кайзер выразился грубее: «Завтрак в Париже, обед в Петербурге».

Предвидя неизбежное нападение, французские генералы и дипломаты предпринимали все усилия к тому, чтобы в случае войны русские начали военные действия как можно скорее. С целью ускорить мобилизацию русской армии, французы предоставляли России огромные займы, правда при условии, что средства пойдут на строительство железных дорог, ведущих к германской границе. И все-таки спустя пятнадцать дней после мобилизации число солдат на фронте составило лишь малую часть от общего числа мобилизованных. Однако французы настаивали на том, чтобы русские начали наступление теми силами, какими они располагали, а в распоряжении русского командования было около семисот тысяч человек. Дальнейшее промедление означало бы катастрофу для Франции.

Первые несколько недель война шла точно по плану, разработанному немцами. В жаркие августовские дни, все сметая на своем пути, в Бельгию и Северную Францию вторгся цвет кайзеровской армии – миллион солдат в серо-зеленых мундирах. А уже 2 сентября усталые передовые части германской армии остановились менее чем в пятидесяти километрах к северу от Парижа. Еще бросок, и они на Елисейских Полях. С первого дня войны французский посол постоянно поторапливал русских. Бомбардируемый градом депеш из Парижа, Палеолог носился из одного министерства в другое. Он просил, умолял, требовал действовать живее. 5 августа принятый императором французский посол заявил: «Французской армии придется выдержать ужасающий натиск двадцати пяти германских корпусов. Поэтому я умоляю Ваше Величество предписать вашим войскам перейти в немедленное наступление – иначе французская армия рискует быть раздавленной!» В ответ император протягивает к Палеологу обе руки и с волнением произносит: «Господин посол, позвольте мне в вашем лице обнять мою дорогую и славную Францию… Как только закончится мобилизация, я дам приказ идти вперед. Мои войска рвутся в бой. Наступление будет вестись со всею возможною силою. Вы ведь знаете, что великий князь Николай Николаевич обладает необычайной энергией».

В тот же день Палеолога принял и великий князь. «Главнокомандующий принимает меня в просторном кабинете, где все столы покрыты разложенными картами. Он идет ко мне навстречу быстрыми и решительными шагами… „Господь и Жанна д'Арк с нами! – воскликнул он. – Мы победим“. „Через сколько дней, Ваше Высочество, вы перейдете в наступление?“ – спросил я. „Может быть, я даже не буду ждать того, чтобы было окончательно окончено сосредоточение войск. Как только я почувствую себя достаточно сильным, я начну нападение. Это случится, вероятно, 14 августа“. После этого, с силой пожимая мне руки, он проводил меня до двери. „А теперь, – воскликнул он, – на милость Божию“», – вспоминал посол.

Великий князь сдержал слово. Протяженность фронта, которым он командовал, составляла свыше 900 километров. На севере, в Прибалтийском крае, проходила граница с Восточной Пруссией. Оттуда линия фронта шла на юг и запад вдоль западной границы Царства Польского, образуя при этом гигантский выступ. Затем поворачивала на восток, к границе с Украиной. В Галиции на южном участке этой линии сосредоточивалась миллионная австрийская армия. Западнее Варшавы, откуда до Берлина было ближе всего, русские не могли наступать из-за большой протяженности южного и северного флангов. Поэтому решено было нанести удар на севере, в Восточной Пруссии.

Для выполнения операции были предназначены две армии. Первой армии, численностью в двести тысяч человек, которой командовал генерал Ренненкампф, была поставлена задача идти на юго-запад вдоль побережья Балтийского моря. Второй армии, под командованием генерала Самсонова, в которой насчитывалось сто семьдесят тысяч человек, предстояло наступать в северном направлении со стороны польской границы. Армии Ренненкампфа следовало начать наступление первой, отвлекая на себя основные силы противника в Восточной Пруссии. Двое суток спустя, когда немецкие войска ввяжутся в бой, по ним должен был ударить Самсонов, двигавшийся в сторону Балтийского моря через тылы немецких частей, действовавших против армии Ренненкампфа. Каждая из русских армий превышала численность немецких войск. Если бы стратегический план великого князя удался, то немцы оказались бы зажатыми русскими армиями, словно двумя жерновами. Тогда, форсировав Вислу, русские войска вышли бы к Данцигу. А оттуда открывался бы путь на Берлин, до которого было менее 240 километров.

Из-за спешки наступление русских войск было плохо подготовлено. Великий князь Николай Николаевич выехал в Ставку лишь в полночь 13 августа. Пропуская воинские эшелоны, направлявшиеся на фронт, на место он добрался только утром 16 августа, пятьдесят семь часов спустя. Генерал Самсонов, астматик, в это время отдыхал с женой на Кавказе. В штаб армии он прибыл 16 августа, когда его войска начали движение в сторону границы. Генерал Ренненкампф, сам лихой рубака, еще 12 августа отправил своих казаков в рейд по неприятельской территории. Два дня спустя на лужайке в Петергофе уже стоял захваченный в одной из таких дерзких вылазок немецкий пулемет, который с интересом изучали государь и цесаревич. 17 августа первая русская армия перешла государственную границу и, смяв пограничный заслон, стала продвигаться вглубь рейха. В первых боях Ренненкампф применял тактику столетней давности: он посылал гвардейскую кавалерию под огонь германских пушек. В результате в первые же дни наступления погиб цвет гвардии.

Хотя германский Генеральный штаб предвидел русское вторжение в Восточную Пруссию, при известии о том, что русские кони топчут богатые нивы прусских юнкеров, берлинцев обуял ужас. Не обращая внимания на двигавшуюся с юга 2-ю армию Самсонова, немецкие войска контратаковали армию Ренненкампфа. Русская артиллерия, выпускавшая по 440 снарядов в сутки, действовала успешно и нанесла большой урон неприятелю. Охваченный паникой германский Генштаб послал на фронт двух новых генералов. 22 августа в поезд, направлявшийся в Восточную Пруссию, сели Пауль Гинденбург и Эрих Людендорф. Этому грозному дуэту суждено будет сыграть ключевую роль в продолжение всех четырех лет войны.

Пока Ренненкампф, отказавшийся от преследования немцев, отдыхал после победы, армия Самсонова с трудом преодолевала бездорожье к северу от польской границы. Людям приходилось форсировать множество речек, преодолевать болота. Население было малочисленным, дороги никуда не годились, железные дороги отсутствовали. Лишь изредка попадались фермы, солдатам приходилось питаться тем, что везли в обозах. Накануне сражения некоторые части пять дней подряд получали лишь неполный хлебный рацион.

И все-таки армия Самсонова продвигалась вперед. Солдаты, в основном бывшие крестьяне, с живым интересом разглядывали прусские городки. Достигнув Алленштейна, солдаты 23-го корпуса радостно воскликнули «ура!». Они решили, что вошли в предместье Берлина. Сам командующий был настроен не столь оптимистически. По цепочке, начинавшейся в Париже, через Палеолога, великого князя Николая Николаевича и командующего Северо-Западным фронтом Самсонов получал настойчивые указания ускорить наступление. «Продвигамся согласно плану, без остановки, проходя по песку по двадцать верст в сутки. Быстрее идти не могу», – отвечал он. Он умолчал, что солдаты без провианта, лошади без фуража, обозы отстали, артиллерия застряла в трясине.

Двадцать четвертого августа, день спустя после прибытия в Восточную Пруссию, Гинденбург и Людендорф начали рискованную игру. Оставив для прикрытия всего две бригады[64], противостоявшие армии Ренненкампфа, прохлаждавшейся уже пять суток, они погрузили в эшелоны остальных солдат, направив их навстречу Самсонову. К 25 августа переброска была закончена. Ренненкампф так и не возобновил наступления, и армия Самсонова оказалась лицом к лицу с многочисленным противником, превосходившим его, к тому же и по количеству орудий. Доложив генералу Жилинскому, командующему Северо-Западным фронтом, о тяжелой обстановке, в какой оказалась его армия, Самсонов получил грубый ответ: «Видеть противника там, где его нет, – это малодушие. Я не позволю генералу Самсонову праздновать труса. Настаиваю на том, чтобы он продолжал наступать».

Утомленные изнурительными переходами, войска Самсонова за четыре дня сделали все, что было в их силах. Однако, окруженные с трех сторон, подвергаемые шквальному артиллерийскому огню, они потерпели поражение. Самсонов отнесся к этому фаталистически. «Сегодня повезло неприятелю, завтра повезет нам», – заявил он и, отъехав в лесок, застрелился.

Это сражение под Сольдау немцы назвали «битвой под Танненбергом». То был реванш за поражение тевтонских рыцарей, понесенное ими от литовско-славянских войск в этих же местах в 1410 году. В сражении под Сольдау потери русских составили сто десять тысяч человек, в том числе девяносто тысяч пленными. Вина за поражение была возложена на генерала Жилинского, который был смещен, и на Ренненкампфа, который был уволен из действующей армии, а в октябре 1915 года и с военной службы. Великий князь Николай Николаевич, под командованием которого русские войска одерживали в Галиции одну победу за другой, довольно спокойно отнесся к поражению под Сольдау (Танненбергом). В ответ на соболезнование французского военного атташе он сказал: «Мы счастливы принести такие жертвы ради наших союзников». В Петрограде Сазонов сообщил Палеологу: «Армия Самсонова уничтожена. Это все, что я знаю». После некоторого молчания он добавил: «Мы должны были принести эту жертву Франции, которая показала себя верной союзницей». Поблагодарив русского министра иностранных дел за такую «душевную щедрость», Палеолог тотчас перевел разговор на единственную тему[65], которая его заботила: опасность вторжения немцев в Париж увеличивалась с каждым часом.

Несмотря на самоубийственную храбрость русских войск и неподготовленность наступления в Восточной Пруссии, главная его цель была достигнута: немцы сняли часть своих войск с Западного фронта. Незначительное проникновение русских армий в Восточную Пруссию наделало в Германии много шума. Вне себя от гнева и отчаяния, беженцы, многие из которых принадлежали к знатным родам, обрушились на правительство; кайзер был взбешен, сам фон Мольтке признал, что «все успехи германского наступления на Западе будут сведены на нет, если русские войдут в Берлин». 25 августа, решив нанести удар по армии Самсонова, фон Мольтке отказался от первоначального своего намерения не обращать внимания на русских до тех пор, пока не будет разбита Франция. Сняв с первого фланга Западного фронта два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию, он перебросил их на Восток. К битве под Сольдау (Танненбергом) части эти опоздали, вернуться же назад для участия в сражении на Марне уже не успели. «Возможно, именно это нас и спасло, – признавался генерал Дюпон, один из помощников генерала Жоффра. – Такая ошибка, совершенная начальником германского штаба в 1914 году, должно быть, заставила его знаменитого дядю перевернуться в гробу».

Как и предполагали французские генералы, спасение Франции заключалось в том, чтобы расшевелить русского великана. А чем это кончится для русских – победой или поражением, – не имело для французов значения; главное – помешать немцам продвигаться к Парижу. С этой точки зрения русские, которые гибли в лесах Восточной Пруссии, в той же мере способствовали союзническому делу, как и французы, умиравшие на берегах Марны.

Глава двадцать первая

Ставка

С началом войны первым порывом императора было принять на себя командование армией по примеру древних царей, которые сами вели войско на супостата. Но министры принялись отговаривать государя от такого решения, убеждая его не рисковать своей репутацией как монарха, тем более что, по словам Сазонова, «надо быть готовыми к тому, что мы будем отступать в течение первых недель».

Верховным главнокомандующим стал великий князь Николай Николаевич, выехавший со своим штабом из Петрограда 13 августа. Ставку он организовал в Барановичах, узловой железнодорожной станции посередине между германским и австрийским фронтами, на боковой ветке железной дороги Москва – Варшава. Великий князь и штабные офицеры жили и работали в вагонах, поставленных веером и укрытых от посторонних глаз листвой деревьев в березняке, где кое-где росли сосны. Ставку охраняло тройное кольцо часовых. Со временем над вагонами были устроены навесы, защищавшие их от жары и снега, вдоль составов были проложены мостки.

Главной фигурой в Ставке был великий князь, занимавший отдельный вагон. На полу вагона лежали медвежьи шкуры и восточные ковры. На стенах спального купе висели сотни две икон. Над дверными проемами во всех помещениях, куда заходил великий князь, были прикреплены листки белой бумаги, напоминавшие саженного роста генералиссимусу о необходимости нагибаться.

Британский военный атташе в Петрограде генерал сэр Джон Хенбери-Вильямс, приехавший в Ставку на поезде великого князя, оставался там вплоть до отречения государя. В дневнике, который вел генерал все эти два с половиной года, дается яркая картина жизни в генеральном штабе Российской императорской армии во время этой войны: «Все мы ходили молиться в маленькую деревянную церковь, построенную на территории Ставки. Гвардейцы и лейб-казаки… в полевых гимнастерках и длиннополых серых шинелях стояли не шевелясь, похожие на статуи в сосновом лесу. Неожиданно раздавались звуки горнов, и вдали показывался великий князь Николай Николаевич – суровое лицо, высоко поднятая голова. Обожаемый всей армией, в которую он и сам был влюблен, он был почти мистической личностью… Дойдя до шеренги, он поворачивался лицом к военным и, глядя им прямо в глаза, приветствовал всех, невзирая на чины, общим приветствием: „Здорово, молодцы!“ Те дружно отвечали… Потом все мы чинно входили в церковь».

Государь любил приезжать в Ставку, где царила суровая и мужественная атмосфера. Когда вереница синих вагонов с золотыми двуглавыми орлами на бортах останавливалась возле великокняжеского состава, император с радостью погружался в армейские будни. Ему по душе была деловая обстановка, установившаяся в Ставке, нравилось, как четко отдаются и исполняются приказания; он любил профессиональные разговоры в офицерской столовой, простую жизнь среди природы. Все это напоминало государю его молодость, когда юного офицера больше всего заботило, как бы не проспать и не опоздать к утреннему построению. К тому же он отдыхал здесь от государственных забот и министров. И хотя государь всей душой был предан жене и детям, такие поездки заставляли его забыть оторванный от внешнего мира, тесный, по существу, женский мирок Царского Села.

Во время визитов в Ставку император старался никоим образом не ущемлять права великого князя. Садясь рядом с главнокомандующим во время утренних совещаний, царь играл роль почетного гостя. Оба выслушивали доклады о ходе боевых действий, происходивших накануне, оба склонялись над простынями карт Польши, Восточной Пруссии и Галиции, изучая красные и синие линии, обозначающие позиции противоборствующих армий. Но когда следовало отдать приказ, царь умолкал, предоставляя действовать великому князю.

Во время одного из таких приездов, когда Его Величество чувствовал себя раскрепощенным, генерал Хенбери-Вильямс впервые встретил его. «В 2½ меня вызвали к императору, – писал он. – У двери царского вагона я встретил двух громадного роста лейб-казаков… На императоре была надета простая армейская гимнастерка, синие бриджи и высокие сапоги. Он стоял за конторкой. После того как я отдал ему честь, царь подошел ко мне и тепло пожал руку. Я был поражен его удивительным внешним сходством с нашим монархом и его манерой улыбаться. При этом лицо императора осветилось, словно он испытывал истинное удовольствие от встречи со мной. Он прежде всего осведомился о здоровье нашего короля, королевы и королевской семьи… Николая II я представлял себе грустным, озабоченным монархом, согбенным под бременем государственных и прочих забот. Увидел же перед собой светлое, умное, счастливое лицо, лицо человека, не лишенного чувства юмора и проводящего много времени на свежем воздухе».

Пища в Ставке была простой и обильной: разного рода закуски, ростбиф, йоркширский пудинг, водка и вина. По словам Хенбери-Вильямса, водка прошлась по его пищеводу «словно факельное шествие». За столом, в окружении офицеров, к которым он относился как к своим сослуживцам, император чувствовал себя непринужденно, не то что среди придворных, где его связывали всяческие условности. Однажды он сделал анализ различий между Россией и Соединенными Штатами.

«Сегодня за обедом Е. И. В. [Его Императорское Величество] завел разговор об империях и республиках, – вспоминал английский генерал. – Смолоду он убежден, что на него возложена ответственность, и народы, которыми он правит, столь многочисленны и настолько отличаются друг от друга расой и темпераментом, настолько не похожи на западных европейцев, что без императора им не обойтись. Первая же его поездка на Кавказ, произведшая на него неизгладимое впечатление, укрепила его в этом мнении.

Соединенные Штаты, указал царь, совсем другая страна, и параллели между двумя государствами неуместны. Что же касается России, то, благодаря характерному для нее множеству проблем и особенностей, воображению, горячему религиозному чувству, привычкам и обычаям, монархия для нее – насущная необходимость. Так, по его мнению, будет продолжаться еще долгое время. Разумеется, неизбежна некоторая децентрализация власти, но решающее слово должно оставаться за монархом. Из-за сложности распространения образования среди широких масс подданных полномочия Государственной думы должны расширяться постепенно».

Что же касается личной роли самодержца, то, признался Николай II, отдавая какое-то распоряжение, он не был уверен в том, что оно будет выполнено. Зачастую, видя, что какое-то его распоряжение выполнено недобросовестно, он замечал, обращаясь к британскому атташе: «Видите, что значит быть самодержцем».

Живя в Ставке, государь любил совершать продолжительные прогулки по проселочным дорогам, предварительно обследованным казачьими разъездами. В теплую погоду катался на гребной лодке по Днепру. Иногда приглашал на состязания по гребле других офицеров. Император любил выигрывать гонки, но выбирал себе лишь сильных соперников.

В ноябре 1914 года, покинув Ставку, Николай II отправился на Южный Кавказ, где русские войска сражались с турками.

«Мы едем по живописному краю… с красивыми, высокими горами по одну сторону и степями – по другую… На каждой станции платформы набиты народом, особенно детьми; их целые тысячи… Мы катим вдоль берега Каспийского моря; глаза отдыхают глядеть на голубую даль: она напоминала мне наше Черное море… Невдалеке горы, чудесно освещенные солнцем…» Проезжая по Кубани, государь восхищался местными жителями и богатыми фруктовыми садами. «Великолепен и богат этот край казаков. Пропасть фруктовых садов. Они начинают богатеть, а главное, непостижимо чудовищное множество крохотных детей-младенцев. Все будущие подданные. Все это преисполняет меня радости и веры в Божье милосердие; я должен с доверием и спокойствием ожидать того, что припасено для России», – писал он императрице.

Во время поездок, не имея возможности размяться, Николай Александрович занимался на спортивных снарядах, установленных в вагоне. Он писал, что трапеция оказалась очень практичной и удобной. По нескольку раз он подтягивался на ней перед трапезой. По его словам, такой снаряд – превосходное устройство, подходящее для железнодорожных путешествий; оно полирует кровь и встряхивает весь организм. Любопытное это было зрелище: императорский поезд мчался мимо запыленных селений и станций, запруженных любопытствующими верноподданными, а царь-батюшка, зацепившись ногами за перекладину, раскачивался на своей трапеции.

Осенью 1915 года император привез в Ставку одиннадцатилетнего наследника. Решение это было необычным – не только из-за юного возраста цесаревича, но и по причине его недуга. Однако решение государя не было скоропалительным, оно было давно обдуманным и мудрым.

Необходимо было поднять боевой дух армии, понесшей тяжелые потери и отступавшей в течение всего лета. Сам император неоднократно посещал войска, и визиты государя, символа святой Руси, повсюду вызывали огромный энтузиазм. Николай II надеялся, что появление рядом с ним наследника еще больше укрепит боевой дух солдат.

Главное, император думал о далеком будущем, когда престол займет его сын. До сих пор воспитание мальчика отличалось от того, какое необходимо наследнику престола. Цесаревич жил в уединенном мирке, населенном, главным образом, любящими его женщинами.

Привезя сына из душной атмосферы дворца в Ставку, где его окружали бородатые, пахнущие кожей портупей военные, Николай Александрович рассчитывал расширить кругозор будущего монарха.

Отпустить сына с отцом Александре Федоровне стоило большого труда. Ведь ребенок всю жизнь был у нее на глазах; если же он по какой-то причине отсутствовал, матери мерещилось невесть что. Во время поездок в Ставку Алексея Николаевича, как всегда, сопровождали доктора Федоров и Деревенко, учитель французского языка Жильяр и дядьки Деревенько и Нагорный. Однако риск был значителен, и государыня это хорошо понимала. Во время поездки ребенок мог споткнуться в коридоре и упасть. Трясясь в автомобиле по грунтовым дорогам, находясь в зоне действия германских аэропланов, совершая длительные переходы, выстаивая по нескольку часов на смотрах войск, он будет вынужден выносить такие перегрузки, какие не позволил бы испытать пациенту-гемофилику ни один врач. В письмах императрицы сквозит тревога за сына: «Позаботься о том, чтобы маленький [Алексей] не уставал, лазая по ступенькам. Он может совершать длительные прогулки… Маленький любит копаться в земле и работать, он такой сильный и забывает, что ему нужно быть осторожным… Позаботься о руке Бэби, не разрешай ему бегать по поезду, чтобы он не повредил себе руки… Прежде чем ты придешь к решению, поговори с мсье Жильяром, он такой толковый и все так хорошо знает о Бэби». Каждый вечер в девять часов Александра Федоровна шла в комнату сына и словно вместе с ним молилась. Опустившись на колени, она просила Господа вернуть ей сына живым и невредимым.

Однажды, когда Жильяр вернулся в Царское Село, оставив своего ученика в Ставке, государыня объяснила наставнику причину, по которой она отпустила сына с отцом.

«После обеда мы вышли на террасу, – вспоминал учитель. – Был чудный, тихий, теплый вечер. Ее Величество прилегла на кушетку, она и две ее дочери вязали шерстяные изделия для солдат. Другие две великие княжны шили. Главным предметом нашего разговора был, естественно, Алексей Николаевич, о котором они хотели знать мельчайшие подробности… Императрица с удивившей меня откровенностью сказала, что государь много страдал всю свою жизнь от природной застенчивости и от того, что его слишком долго держали вдали от дел, вследствие чего, после внезапной кончины Александра III, он чувствовал себя плохо подготовленным к обязанностям монарха. Вот почему он дал себе обещание, прежде всего, не повторять тех же ошибок в воспитании своего сына».

Скрепя сердце Александра Федоровна согласилась с супругом. Да и самому цесаревичу не терпелось вырваться из Александровского дворца. Вот уже много месяцев самое большое удовольствие он получал от поездок в автомобиле, удаляясь верст на двадцать от Царского Села. «Мы выезжали тотчас после завтрака, – вспоминал Жильяр, – часто останавливаясь у встречных деревень, чтобы смотреть, как работают крестьяне. Алексей Николаевич любил их расспрашивать; они отвечали ему со свойственными русскому мужику добродушием и простотой, совершенно не подозревая, с кем они разговаривали. Железные дороги в пригородах Петрограда также привлекли внимание Алексея Николаевича. Он очень живо интересовался движением на маленьких станциях, которые мы проезжали, работами по ремонту путей, мостов и т. д. Дворцовая полиция забеспокоилась насчет этих прогулок, которые происходили вне района ее охраны… Каждый день, выезжая из парка, мы неизбежно видели автомобиль, который несся вслед за нами. Одним из наибольших удовольствий Алексея Николаевича было заставить его потерять наш след».

Для живого, умного одиннадцатилетнего мальчика поездка в Ставку означала редкостное приключение. Однажды октябрьским утром 1915 года цесаревич, одетый в солдатскую форму, полный радостных ожиданий, поцеловал мать и поднялся в вагон царского поезда. Не успев добраться до Ставки, Алексей Николаевич впервые присутствовал на смотре войск, отправляющихся на фронт. «В Режице… государь сделал смотр войскам, отведенным с фронта… Алексей Николаевич шаг за шагом следовал за отцом, слушая со страстным интересом рассказы этих людей, которые столько раз видели близость смерти, – писал Жильяр. – Его обычно выразительное и подвижное лицо было полно напряжения от усилия, которое он делал, чтобы не пропустить ни одного слова из того, что они рассказывали. Присутствие наследника рядом с государем возбуждало интерес в солдатах, и когда он отошел, слышно было, как они шепотом обмениваются впечатлениями о его возрасте, росте, выражении лица и т. п. Но больше всего их поразило, что цесаревич был в простой солдатской форме, ничем не отличавшейся от той, которую носила команда солдатских детей».

После побед, одержанных германцами летом 1915 года, Ставку пришлось перевести из Барановичей в находившийся в верховьях Днепра Могилев. Из поездов штаб перебрался в особняк губернатора – возвышавшееся на холме над излучиной реки здание. Поскольку в особняке было тесно, Николай II оставил за собой всего две комнаты – спальню и кабинет. Вторую койку, для сына, он поставил к себе в спальню.

6 октября 1915 года государь писал из Могилева супруге: «Ужасно уютно спать друг возле друга; я молюсь с ним каждый вечер… он слишком быстро читает молитвы, и его трудно остановить. Я читал ему все твои письма вслух. Он слушает, лежа в постели, и целует твою подпись… Он спит крепко и любит спать с открытым окном… Шум на улице его не беспокоит… Вчера вечером, когда Алексей был уже в постели, разразилась гроза, где-то рядом с городом ударила молния, шел сильный дождь, после чего воздух стал чудесный и посвежело. Мы спали с открытым окном, что он очень одобрил. Слава Богу, он загорел и выглядит здоровым… Утром он просыпается рано, между 7 и 8, садится в постели и начинает тихонько беседовать со мной. Я отвечаю ему спросонок, он ложится и лежит спокойно, пока не приходят разбудить меня».

Оказавшихся на краткий период рядом в этой великой войне отца и сына соединяла нежная привязанность. Комната, в которой они жили, стала для них тихой гаванью, защищавшей их от разыгравшейся бури. «Он вносит столько света и оживления в мою здешнюю жизнь», – сообщал жене император.

Каждое утро вместе с Жильяром цесаревич готовил на веранде уроки. После занятий развлекался в саду с игрушечным ружьем. «Он всегда носит с собой свое маленькое ружье и часами ходит по определенной дорожке, – сообщал царь государыне. – Я отправился в садик, где Алексей маршировал, а Деревенько шел по другой дорожке и насвистывал… Левая ручка Алексея немножко болит – оттого, что вчера он работал в песке на берегу реки, но он не обращает на это внимания и очень весел. После завтрака он всегда с полчаса отдыхает, а мсье Жильяр читает ему, пока я пишу. За столом он сидит слева от меня… Алексей любит подразнить Георгия. Удивительно, как мало застенчив он стал! Он всегда следует со мною, когда я здороваюсь с господами».

Пополудни они отправлялись на прогулку в автомобиле в лес или на берег реки, где разводили костер. Император прогуливался неподалеку. В жаркие летние дни они купались в Днепре: «Он плещется возле берега, я купаюсь рядом». Однажды отыскали очень красивое место, на котором играл счастливый ребенок. «Песок был белый и мягкий, как на берегу моря. Бэби носился с криками. Федоров разрешил ему ходить босиком. Естественно, он был в восторге». Иногда у цесаревича появлялись товарищи: «Писал ли тебе [Алексей], как крестьянские дети играли с ним во всевозможные игры?»

Обедали в Могилеве в столовой губернаторского особняка или же, если погода была теплой, в большой зеленой палатке, натянутой в саду. Кроме штабных офицеров, за столом постоянно находился кто-нибудь из приехавших с фронта полковников и генералов… «Я приглашаю их к завтраку и обеду. Могилев напоминает огромную гостиницу, через которую проходят толпы народа». Наследник с наслаждением погружался в эту суматоху. «Он [Алексей] сидит слева от меня и ведет себя прилично, но иногда становится необычно веселым и шумным, в особенности когда я беседую с остальными в гостиной. В любом случае, им это доставляет удовольствие и вызывает улыбку».

Особенно цесаревич подружился с иностранцами – военными атташе Великобритании, Франции, Италии, Сербии, Бельгии и Японии. Они скоро привязались к живому, подвижному мальчику. «Я рассчитывал встретить слабенького и не слишком шустрого ребенка, – вспоминал Хенбери-Вильямс, который стал одним из самых больших приятелей Алексея Николаевича. – Между тем в те периоды, когда он был здоров, цесаревич был столь же весел и проказлив, как и любой другой из его сверстников… Он носил защитную форму, русские сапоги, очень гордился своим званием рядового, имел превосходные манеры, грамотно и бегло говорил на нескольких языках.

Со временем он к нам привык, стал относиться к нам, как к своим старинным знакомым… и нередко забавлял нас. Так повелось, что он постоянно проверял, все ли пуговицы на моем мундире застегнуты. Естественно, я оставлял пару пуговиц незастегнутыми. Он тотчас останавливался, сообщал мне, что я снова „неопрятен“, и, вздохнув при виде подобной неаккуратности, принимался наводить порядок».

Освоившись со всеми, Алексей принимался шалить. «Пока остальные гости занимались закуской, – продолжал британский генерал, – начинались всевозможные игры, подчас чересчур шумные, оканчивающиеся игрой в мяч, в качестве которого использовалось все, что попадет под руку. Бельгийский генерал, довольно дородный господин, ставший любимцем наследника, называвшего его „папашей де Рикель“, был очень удобной мишенью. Добрый воспитатель не знал, что делать с мальчиком, пока не вмешивался император. Но ребенок успевал спрятаться за портьеры. После этого, с лукавым блеском в глазах, он выбирался из укрытия и чинно направлялся к столу. И снова начинались шалости: он принимался катать хлебные шарики и обстреливать гостей, подвергая опасности царскую посуду. Если же рядом оказывался незнакомец, мальчик становился олицетворением учтивости и обаяния, унаследованных от отца, заводил непринужденную беседу и задавал дельные вопросы. Едва мы выходили из столовой в коридор, игры возобновлялись, становясь подчас настолько шумными, что императору или наставнику приходилось уводить шалуна прочь».

Нередко развлечения продолжались и после завтрака: «Некоторых из нас он уводил из палатки, где мы завтракали, в сад к круглому фонтану, украшенному головами дельфинов с двумя отверстиями вместо глаз. Мы забавлялись тем, что, заткнув отверстия пальцами, неожиданно отнимали их. Кончилось тем, что я окатил императора и его сына с головы до ног, а они отплатили мне той же монетой. Всем пришлось идти переодеваться, хохоча до слез». Предвидя, что супруга может не одобрить столь грубые забавы, царь оправдывался: «Пишу, вернувшись из сада с мокрыми рукавами и сапогами: Алексей обрызгал нас у фонтана. Это его любимое развлечение… То и дело слышен его веселый смех. Я присматриваю за ним, чтобы он не слишком разошелся».

В конце октября, желая показать цесаревичу, что война – не забава с игрушечными крепостями и оловянными солдатиками, император взял сына с собой в месячную поездку по прифронтовой полосе. Неподалеку от Ровно, где размещался генерал Брусилов со своим штабом, «мы увидели длинные серые ряды войск, – вспоминал Пьер Жильяр. – Государь с цесаревичем прошел пешком по всему фронту, затем части прошли одна за другой перед ним. Вслед за тем он вручил Георгиевские кресты. Когда окончилась эта церемония, уже наступила ночь. Узнав, что неподалеку находится передовой перевязочный пункт, государь решил проехать туда. Это было небольшое здание, слабо освещенное красным светом факелов. Государь, сопутствуемый Алексеем Николаевичем, подходил ко всем раненым и с большой добротой с ними беседовал. Его внезапное посещение так близко от линии фронта вызвало изумление, выражавшееся на всех лицах… Алексей Николаевич стоял немного позади своего отца, глубоко потрясенный стонами, которые он слышал, и страданиями, которые угадывал вокруг себя». Несколько дней спустя Николай II сделал смотры частям войск генерала Щербачева. «По окончании смотра, – свидетельствует Жильяр, – он через командиров полков приказал, чтобы все, кто находился в рядах с начала кампании, подняли руку… Только несколько рук поднялось над этой тысячной толпой; были целые роты, в которых никто не шевельнулся… Этот случай произвел очень глубокое впечатление на Алексея Николаевича».

Куда бы он с отцом ни ездил, всюду цесаревич пытался удовлетворить свое любопытство. В Ревеле они побывали на борту четырех британских субмарин, потопивших в Балтийском море несколько германских судов. Корпуса и боевые рубки подводных лодок, покрытые ледяным панцирем, сверкали на солнце, когда император обходил строй, благодаря за службу матросов и офицеров. Всем четверым он пожаловал знаки ордена Святого Георгия.

Царь писал государыне: «Мне так приятно было побывать на борту и поговорить с английскими офицерами и матросами. На палубе я их всех благодарил и некоторых наградил орденом за их последние подвиги («Принц Альберт» и «Ундина»). Наши ужасно хвалят их, и они стали большими друзьями – настоящими товарищами!»

Алексея Николаевича чрезвычайно заинтересовали подводные лодки. Государь рассказывал супруге: «Алексей лазил всюду и забирался во всякую дыру, в которую только можно было, – я даже подслушал, как он непринужденно беседовал с одним лейтенантом, спрашивая его о разных предметах!» К восторгу цесаревича, государь пригласил командиров субмарин отобедать в императорском поезде.

23 ноября, рассказывает Жильяр, «в Подолии государь делал смотр знаменитой Кавказской кавалерийской дивизии, полки которой вновь покрыли себя славой. Среди них были кубанские и терские казаки на высоких седлах, с длинными тонкими пиками, в мохнатых папахах, придававших им свирепый вид. Когда мы тронулись в обратный путь, эта масса кавалерии вдруг двинулась, развернулась по обе стороны дороги и понеслась галопом, взбираясь на возвышенности, спускаясь по круче оврагов, перескакивая через препятствия, и проводила нас до вокзала стремительной лавиной, в которой люди и лошади сталкивались, падали наземь. Воздух оглашался дикими криками кавказских горцев. Зрелище было одновременно страшное и величественное».

Отец и сын побывали не только в частях, но посетили также города, фабрики, верфи и больницы. В Одессе, писал император, «на улице толпились молодые солдаты, кадеты, ученики военных школ и народ – это так напомнило мне весеннее пребывание там. Но теперь около меня было наше сокровище. Он сидел с серьезным лицом, все время отдавая честь. Сквозь гомон толпы и крики „ура“ мне удалось уловить женские голоса, кричавшие: „Наследник, ангел, красавчик!“ Страшно трогательно! Он также слышал это и улыбался им». Однажды, вспоминал царь, котенок Алексея убежал и спрятался под штабелем досок. «Мы надели шинели и отправились на его поиски. Нагорный, светя фонарем, тотчас его нашел, но проказник никак не хотел вылезать. Он не хотел слушаться Алексея. Наконец мы схватили котенка за заднюю лапку и вытащили его через узкую щель». Вернувшись в Ставку после месячной поездки на поезде, император радостно докладывал супруге: «Алексей великолепно выдержал нагрузку. Лишь иногда у него возникало небольшое кровотечение из носа».

Видно, не в силах примириться с тем, что супруг и сын попали «в мужской монастырь», императрица время от времени приезжала в Ставку вместе с дочерьми, иногда приглашая с собой и А. А. Танееву (Вырубову). Жили они в поезде. По утрам, когда царь работал, государыня сидела на берегу реки или посещала семьи крестьян и железнодорожников. В полдень за дамами приезжали штабные автомобили, чтобы доставить их в губернаторский дом ко второму завтраку. К концу дня, пока августейшее семейство совершало совместные прогулки, автомобили возвращались к царскому поезду за прислугой, парадными платьями и драгоценностями, которые надлежало надевать к обеду государыне и ее дочерям. В доме, где жили одни мужчины, дамам с большим трудом удавалось найти уголок, где можно было переодеться.

Увидев Александру Федоровну во время обеда, Хенбери-Вильямс нашел, что она «гораздо общительнее, чем он ожидал. Она призналась, что очень робела, придя в комнату, где собрались главы союзных военных миссий и целое созвездие русских офицеров. Когда она услышала чей-то смех, лицо ее посветлело, и беседа полилась рекой. Удивительно, как мало нужно, чтобы развеселить ее. Она так гордится Россией и так страстно желает победы союзникам… Война для нее ужаснее, чем для многих других. Но, по словам императрицы, она видит в ней „выход из мрака к свету победы. Мы должны победить“».

Пока цесаревич находился в Ставке, заботы о его здоровье лежали на плечах государя. В своих письмах он подробно рассказывал жене обо всем, что происходило с сыном. В конце ноября 1915 года он писал: «Когда мы вечером прибыли сюда в поезде, то Бэби дурил, делал вид, что падает со стула, и ушиб себе левую руку (под мышкой), потом у него не болело, но зато распухло. И вот, первую ночь здесь он спал очень беспокойно, то и дело садился в постели, стонал, звал тебя и разговаривал со мной. Через несколько минут засыпал, – это повторялось каждый час до 4-х ч. Вчерашний день он провел в постели. Я всем объяснял, что он просто плохо спал, и я тоже, – да это и было так. Слава Богу, нынче все прошло, – только он очень бледен, и было маленькое кровотечение из носа. В остальном он совершенно такой, как всегда, и мы вместе гуляли в садике».

Год спустя, в июле 1916 года, Николай Александрович писал: «Нынче утром, когда мы еще лежали в постели, Алексей показал мне, что у него не сгибается в локте рука; затем измерил температуру и заявил, что собирается весь день пролежать в постели». В ноябре того же года царь сообщал жене: «Маленький растянул вену в верхней части правой ноги… Ночью он то и дело просыпался и стонал во сне». На следующий день была сделана такая запись: «Нога Бэби время от времени болит, и большую часть ночи он не спит. Когда я ложусь спать, он старается не стонать».

Хотя создалась ситуация, не имевшая прецедента в истории войн и монархий, – император, верховный главнокомандующий самой многочисленной из армий мира, ночами сидел у постели больного сына – он не желал разговоров о болезни сына. «Царь редко заводит разговор о состоянии здоровья цесаревича, – писал генерал Хенбери-Вильямс. – Полагаю, он понимает, что здоровье ребенка никогда не будет удовлетворительным и, несомненно, задумывается над тем, что произойдет, если сын унаследует его престол. Во всяком случае, он делает все, что в его силах, чтобы подготовить наследника к царскому служению, которое окажется для него очень тяжелой задачей. Император желает, чтобы сын смог путешествовать с целью увидеть свет и почерпнуть в этих путешествиях по зарубежным странам сведения, которые могут оказаться полезными для его страны, несмотря на огромные трудности, свойственные, по его словам, Европе».

В основном, все шло хорошо, недуг находился под контролем, и государь испытывал обманчивое чувство покоя и уверенности. Но болезнь эта коварна. Она только и ждет случая, чтобы нанести удар из-за угла. В декабре 1915 года у цесаревича началось сильное кровотечение. Со времени травмы, полученной в Спале, оно было самым серьезным. Именно таких кровоизлияний пуще всего страшилась Александра Федоровна.

Государь поехал с наследником в Галицию, чтобы произвести смотр полков гвардии. «Утром в день отъезда, 16 декабря, – вспоминал Пьер Жильяр, – у Алексея Николаевича, который накануне простудился, схватив сильный насморк, от чихания пошла носом кровь. Я уведомил об этом профессора Федорова, но тому не удалось окончательно остановить кровотечение… Ночью мальчику стало хуже. Поднялась температура, он слабел. В три часа утра встревоженный профессор Федоров решил разбудить государя и попросил его вернуться в Могилев, где он мог бы лечить его в более благоприятных условиях.

На следующее утро мы уже ехали назад, в Ставку, но состояние ребенка было столь опасным, что решено было отвезти его в Царское… Силы оставляли больного. Пришлось несколько раз останавливать поезд, чтобы сменить ватные пробки в нос. Алексея Николаевича в постели поддерживал его матрос Нагорный, так как его нельзя было оставлять в совершенно лежачем положении. Дважды делались обмороки, и я думал, что это конец».

Во время этого кризиса Анна Вырубова находилась вместе с императрицей. Позже она вспоминала: «В середине декабря 1915 года император вновь поехал в Ставку, взяв Алексея Николаевича с собой. В расстоянии нескольких часов пути от Царского Села у Алексея Николаевича началось кровоизлияние носом. Доктор Деревенко, который постоянно его сопровождал, старался остановить кровь, но ничто не помогало, и положение становилось настолько грозным, что Деревенко решился просить государя вернуть поезд обратно, так как Алексей Николаевич истекает кровью. Какие мучительные часы провела императрица, ожидая их возвращения, так как подобного кровоизлияния больше всего опасались. С огромными предосторожностями перенесли его из поезда. Я видела его, когда он лежал в детской: маленькое восковое личико, в ноздрях окровавленная вата. Профессор Федоров и доктор Деревенко возились около него, но кровь не унималась… Императрица стояла на коленях около кровати, ломая себе голову, что дальше предпринять. Дома я получила от нее записку с приказанием вызвать Григория Ефимовича.

Распутин приехал во дворец и с родителями прошел к Алексею Николаевичу. По их рассказам, он, подойдя к кровати, перекрестил наследника, сказав родителям, что серьезного ничего нет и им нечего беспокоиться, повернулся и ушел. Кровотечение прекратилось. Государь на следующий день уехал в Ставку. Доктора говорили, что они совершенно не понимают, как это произошло».

В своем рассказе Жильяр отдает должное стараниям врачей, но не оспаривает утверждения А. Вырубовой, будто императрица была убеждена, что не кто иной, как Распутин, спас ее сына. «Наконец мы приехали в Царское Село. Было одиннадцать часов. Терзаемая тревогой, государыня стояла на платформе вместе с четырьмя великими княжнами. Больного ребенка с величайшими предосторожностями отнесли во дворец. Врачам наконец-то удалось прижечь шрам, образовавшийся в том месте, где лопнул кровеносный сосуд. И снова императрица объяснила улучшение здоровья сына молитвами Распутина и была убеждена, что мальчик остался жив благодаря заступничеству старца».

Скрепя сердце оставивший сына снова в дамском обществе, Николай II вернулся на фронт. Из Галиции, где он делал смотр гвардейским частям, царь писал жене: «Они не проходили маршем из-за густой, вязкой грязи, а то потеряли бы сапоги у меня на глазах… Уже начинало смеркаться… Посередине огромной площади был отслужен благодарственный молебен. Сев в автомобиль, я попрощался с войсками и услышал в ответ грозный рев, раздавшийся над полем… В тот день я сделал смотр 84.000 одним лишь гвардейцам и пригласил на обед в свой поезд 105 боевых офицеров… Скажи Маленькому, что я ужасно соскучился по нему».

В Могилеве в доме губернатора обстановка изменилась. Разговоры стали сухими и официальными. «Передай ему, – писал Николай Александрович супруге, – что они [иностранцы] всегда закусывают в маленькой комнате и вспоминают его. Я тоже очень часто думаю о нем, особенно в саду по вечерам, и мне недостает чашки шоколада в его обществе».

Восстанавливая здоровье, цесаревич оставался в Царском Селе до конца зимы. В каждом письме императрица сообщала супругу, как идут дела. «Слава Богу, твое сердце может быть спокойно насчет Алексея. Бэби встал и будет завтракать у меня в комнате. Он выглядит очаровательно, похудел, глаза стали больше… Надеюсь, что ты найдешь его таким же кругленьким и розовым, как раньше… Бэби получил прелестную телеграмму от всех иностранцев в Ставке, на память о маленькой комнате, в которой они сидели и болтали во время закуски».

К февралю ребенок поправился в достаточной мере, чтобы выходить в парк и играть в снежки. «Он [Алексей] подкрался сзади к младшей сестре, которая его не заметила, и кинул в нее огромный снежный ком, – писал Жильяр. – Отец подозвал мальчика к себе и строго ему заметил: „Стыдно тебе, Алексей! Ты ведешь себя как немец. Нападать сзади на человека беззащитного – это гадко, подло. Предоставь это немцам!“»

В мае 1916 года, полгода спустя после этого случая, императрица неохотно отпустила сына с отцом в Ставку. Цесаревич получил повышение: из рядового стал ефрейтором. «Он очень гордится своими нашивками и стал проказливее, чем прежде, – писал Хенбери-Вильямс. – За завтраком он подвинул ко мне все чашки, тарелки с хлебом, тосты, меню и т. д., до которых в состоянии был дотянуться, а потом попросил отца сосчитать количество предметов, скопившихся у меня».

Двадцатого декабря 1916 года наследник отправился в Ставку в последний раз. Через несколько дней ему следовало возвращаться на зиму в Царское Село. До наступления весны революция свергнет его родителя. В тот вечер генерал Хенбери-Вильямс получил из Англии известие о том, что его старший сын, воевавший во Франции, умер от ран. В тесной, почти без мебели комнатушке генерал сидел один со своим горем. Вошел цесаревич: «Папа велел мне посидеть с вами. Он подумал, что вам, наверное, тяжело оставаться одному».

Глава двадцать вторая

«Бедняги, они готовы отдать жизнь за улыбку…»

Перед третьей битвой, развернувшейся в первые недели войны, померкли и победа французов на Марне, и разгром русских войск в битве под Сольдау. В то время, когда кавалеристы Ренненкампфа врывались в селения Восточной Пруссии, основное ядро австро-венгерской армии численностью в миллион штыков двинулось на север от Галиции. Задачей австрийского Генштаба было отрезать Польшу от России. Менее чем за три недели русские остановили и разбили наголову вторгшихся австрийцев. Были разгромлены четыре австро-венгерские армии, двести тысяч солдат взяты в плен. Пал Львов, столица Галиции, и русская кавалерия, перейдя Карпаты, вышла на Дунайскую равнину и устремилась к Будапешту и Вене. Охваченное ужасом, австрийское правительство взмолилось о помощи, дав при этом знать Берлину, что иначе может заключить сепаратный мир с Россией.

Германский Генеральный штаб приказал Гинденбургу направить союзникам подкрепление. Два германских корпуса, дислоцированных в Восточной Пруссии, 14 сентября повернули на юг; через два дня Гинденбург отправил туда же еще два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию. Но и этих сил, пожалуй, оказалось бы недостаточно, если бы русское наступление не прекратилось. Указание на этот счет, столь обескуражившее боевых генералов, имевших возможность вывести Австро-Венгрию из войны, поступило… из Парижа.

14 сентября 1914 года Палеолог получил депешу от своего правительства. «В ней мне давалась инструкция оказать давление на русское правительство с тем, чтобы оно активизировало наступление своих армий на Германию, – вспоминал посол. – Мы опасаемся, что довольно легкие победы в Галиции вскружили головы нашим союзникам, и они могут забыть о германском фронте ради того, чтобы продолжать продвижение своих войск к Вене». По распоряжению царя, шедшего навстречу пожеланиям французов, победоносные русские войска начали отход от Карпат. Две из четырех русских армий, находившихся в Галиции, были переброшены на север, чтобы начать безрезультатное наступление на Силезию. Снова Россия сделала великодушный жест, который ей дорого обошелся, чтобы выручить попавшего в затруднительное положение союзника. Решение это противоречило здравому смыслу. Недаром русская пословица гласит: «За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь». Возможность разбить наголову Австро-Венгрию в самом начале войны была упущена.

В первых же боях русские убедились, что по своим боевым качествам австрийцы значительно уступают германцам. Воевать с австрийцами стало для русских офицеров чуть ли не зазорным занятием. Нокс убедился в этом, расспросив два десятка выпускников артиллерийских юнкерских училищ. «Эти бедные мальчики так и рвались в бой и, по их признанию, опасались лишь одного: как бы до конца войны им не пришлось сражаться с австрийцами, так и не нанеся ни одного удара по пруссакам».

Русские убедились еще и в том, что одного натиска и храбрости мало. Вооруженные пиками, шашками и палашами, русские кавалеристы смело вступали в противоборство с прусскими уланами и австрийскими гусарами. Повинуясь приказам офицеров, пехотинцы отважно бросались в бой на врага, пуская в ход свои грозные четырехгранные штыки. Но когда противник имел преимущество в артиллерии и пулеметах, цепи русских солдат падали, словно скошенная пшеница. К концу 1914 года, спустя всего пять месяцев после начала войны, русские потеряли убитыми, ранеными и пленными миллион человек – четверть личного состава армии.

Особенно высоки были потери среди офицеров. В отличие от германских и австрийских офицеров, принимавших разумные меры предосторожности, россияне считали трусостью прятаться от врага. Идя в атаку под смертоносным огнем противника, русские офицеры приказывали солдатам передвигаться по-пластунски, а сами шли под пулями во весь рост. Из семидесяти офицеров прославленного лейб-гвардии Преображенского полка были убиты сорок восемь; в первой дивизии из трехсот семидесяти офицеров уцелело всего сорок. «Эти люди играют в войну», – грустно заметил Нокс.

Чтобы восполнить убыль, трем тысячам юнкеров досрочно присвоили офицерский чин и отправили на фронт. Полторы тысячи студентов университетов, прежде освобождавшихся от воинской повинности, были направлены на четырехмесячные курсы, где они получили чин прапорщика. Приходилось охлаждать горячие головы готовых лезть на рожон юных офицеров. «Запомните то, что я вам скажу, – заявил император 1 октября 1914 года, обращаясь к роте юнкеров, произведенных в офицеры. – Я нисколько не сомневаюсь в вашем мужестве и храбрости, но мне нужна ваша жизнь, так как напрасные потери в составе офицерского корпуса могут повлечь за собой серьезные последствия. Я уверен, что каждый из вас готов пожертвовать собой, когда нужно, но делайте это лишь в случае крайней необходимости. Иными словами, берегите себя».

Несмотря на большие потери, в начале войны русские по-рыцарски вели себя по отношению к противнику. Взятых в плен неприятельских офицеров не допрашивали, считая недостойным добиваться от них сведений о собственных товарищах. Со временем беспощадность немцев заставит великодушных русских изменить свои взгляды. Один раненый германский офицер, которого подобрали на поле боя, достав из кармана револьвер, застрелил несших его санитаров. Позднее государь писал: «На тех участках фронта, где неприятель применяет разрывные пули, мы пленных не берем».

Вера в Бога – вот что значительно усиливало мощь и стойкость русских воинов. Огромное впечатление произвело на Нокса бесхитростное и искреннее религиозное чувство, свойственное всем русским бойцам, независимо от чина. В блиндаже близ линии фронта он был однажды свидетелем такого эпизода. Русский генерал обсуждал с группой офицеров тактические вопросы. «И затем, – вспоминает Нокс, – генерал простодушно, без обиняков, добавил: „Не следует забывать о силе молитвы. С молитвой возможно все“. Этот неожиданный переход от технических деталей к простым и наивным истинам показался мне нелепым и неуместным, но собравшимися в тесной землянке офицерами с серьезными бородатыми лицами был воспринят вполне естественно. Эта неистребимая сила в Бога придает русскому воинству особую силу».

Нокс видел полк ветеранов, выстроившихся для смотра. «Генерал поблагодарил всех от имени императора и Родины за их доблестную службу. Это было трогательное зрелище – видеть, как взволновали солдат незатейливые слова похвалы. Время от времени он наклонялся, чтобы потрепать то одного, то другого под подбородком. „Бедняги, – произнес он, когда мы отъехали. – Они готовы отдать жизнь за улыбку“».

Какие чудеса может творить религиозное чувство, можно было наблюдать на всех фронтах. В канун Пасхи 1916 года в Прибалтийском крае немцы предприняли наступление. В пять часов утра германская артиллерия принялась бомбардировать русские траншеи, вырытые в болотистой почве. Одновременно немцы начали газовую атаку. Не имевшие ни противогазов, ни касок, русские выстояли. Каждый час немцы прекращали обстрел с целью установить, насколько он оказался эффективен, и всякий раз русские отвечали огнем стрелкового оружия. Через пять часов канонады в каждом из русских батальонов, вначале насчитывавших по пятьсот штыков, осталось от девяноста до ста бойцов. Когда в наступление пошла германская пехота, русские ударили в штыки. За весь день русские отошли лишь на два с небольшим километра. А ночью с русских позиций доносились сотни голосов, которые пели непобедимое: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав».

Несмотря на огромные потери, понесенные минувшей осенью, весной 1915 года русская армия вновь была готова сражаться. Численность ее, упавшая к декабрю 1914 года до двух миллионов человек, с прибытием на фронт пополнений превысила четыре миллиона. В марте русские возобновили наступление в Галиции, которое увенчалось блестящей победой. 19 марта пал Перемышль, самая неприступная крепость во всей Австро-Венгрии. Было захвачено сто двадцать тысяч пленных и девятьсот орудий. «Запыхавшись, ко мне в вагон прибежал Николаша [великий князь Николай Николаевич] и сообщил мне эту новость, – писал государь. – В храме на молебен собрались офицеры и мои великолепные лейб-казаки. Какие сияющие лица!» Обрадованный, император наградил генералиссимуса Георгиевским оружием, украшенным бриллиантами. В начале апреля Николай II лично посетил завоеванную провинцию. Ехать пришлось по пыльным дорогам. Прибыв в Перемышль, император «проехал… мимо фортов, укреплений, батарей и редутов и поражался огромному количеству орудий и всяких боевых припасов». Во Львове ночевал в губернаторском доме на кровати, предназначавшейся для кайзера Франца-Иосифа.

И снова части русской пехоты и кавалерии устремились к Карпатам. Поросшие лесом склоны гор отчаянно защищали отборные части венгров. Из-за нехватки артиллерии и боеприпасов русские не имели возможности производить артиллерийскую подготовку. Каждую возвышенность, каждый перевал, каждый выступ приходилось брать в штыковом бою. Наступая, по словам Людендорфа, «с полнейшим презрением к смерти», русские пехотинцы поднимались по склонам, оставляя за собой кровавый след. К середине апреля карпатские перевалы оказались в руках русских. 8-я армия генерала Брусилова вышла в долину Дуная. И снова Вена затрепетала от страха, снова пошли разговоры о сепаратном мире. 26 апреля Италия, уверенная, что близится крах империи Габсбургов, объявила войну Австро-Венгрии.

И именно в этот момент Гинденбург и Людендорф нанесли страшный удар, который они готовили в течение нескольких месяцев. Не сумев разбить в 1914 году Францию, германский Генеральный штаб решил в 1915 году вывести из войны Россию. В продолжение марта и апреля, пока русские громили австрийцев в Галиции и на Карпатах, германские генералы перебрасывали войска и артиллерию к южной части Польши. 2 мая немцы обрушили огонь полутора тысяч орудий на один-единственный участок русских позиций. За четыре часа было выпущено семьсот тысяч снарядов.

«На расстоянии восьми километров по обе стороны находившейся поблизости высоты видна была сплошная огненная стена, – писал сэр Бернард Пэйрс, наблюдавший за обстрелом. – Русская артиллерия по существу молчала. Примитивные окопы русских вместе с теми, кто в них укрывался, были, по сути дела, смешаны с землей. Из шестнадцати тысяч солдат, находившихся в составе дивизии, уцелело всего пятьсот».

Под этим смертоносным градом снарядов линия обороны русских была прорвана. Подкрепления доставлялись эшелонами прямо к месту боевых действий и выгружались под огнем противника. Брошенный в прорыв 3-й Кавказский корпус, насчитывавший сорок тысяч бойцов, спустя короткое время уменьшился до шести тысяч, но даже эта горстка в ночном штыковом бою взяла в плен семь тысяч германцев. 3-я армия, принявшая на себя основной удар неприятеля, по словам ее командующего, истекла кровью. 2 июня пала крепость Перемышль. 23 июня был сдан Львов. «Бедный Н[иколаша], рассказывая все это, плакал в моем кабинете и даже спросил меня, не думаю ли я заменить его более способным человеком… – писал император. – Он все принимался меня благодарить за то, что я остался здесь, потому что мое присутствие успокаивает его лично».

Отступая, русские солдаты теряли или бросали винтовки. Нехватка оружия стала столь ощутимой, что один офицер предложил вооружить отдельные батальоны насаженными на длинные черенки топорами. «Представьте себе, что во многих пехотных полках… треть людей, по крайней мере, не имела винтовок, – докладывал из Ставки генерал Беляев. – Эти несчастные терпеливо ждали под градом осколков гибели своих товарищей впереди себя, чтобы пойти и подобрать их оружие… Наша армия тонет в собственной крови». Находившиеся во второй линии окопов безоружные солдаты под градом фугасных и осколочных снарядов превращались в кровавое месиво. «Знаешь, барин, – сказал один пехотинец сэру Бернарду Пэйрсу, – мы своей грудью защищаем позиции, другого оружия у нас нет. Это не война, а бойня».

Казалось, никакая сила не способна остановить германские колонны, двигавшиеся по пыльным дорогам Польши. Впереди них тащились толпы беженцев, пробивавшихся на восток. Наблюдать их страдания было так тяжко, что один русский генерал, всегда по-доброму относившийся к британскому атташе Ноксу, вдруг набросился на того, требуя ответа, почему бездействуют англичане[66]. «Мы честно воюем, – заявил русский с мукой в глазах. – Все отдаем. Думаете, легко нам видеть эти бесконечные колонны беженцев, спасающихся от германского наступления? Мы знаем, что все эти дети, набившиеся в повозки, до конца зимы умрут». Потрясенный драматическим зрелищем, Нокс понурил голову и не сказал ни слова.

5 августа пала Варшава. По мнению великого князя Николая Николаевича, стратегия русской армии должна заключаться не в том, чтобы удержать в своих руках державу и даже Польшу, а в том, чтобы сохранить армию, как это делал в 1812 году Кутузов. Он отступал, оставляя селения, города, целые губернии с единственной целью – сохранить в целостности армию. Несмотря на отступление, боевой дух русского солдата был по-прежнему крепок. В тот день, когда пала Варшава, Нокс побывал у офицеров лейб-гвардии Преображенского полка. Они по-прежнему не унывали. «Будем отходить до Урала, – объясняли они британцу, – а когда доберемся туда, от преследующей нас армии останется один немец да один австриец. Австриец, как водится, сдастся в плен, а немца убьем».

Трагедия русской армии, случившаяся весной и летом 1915 года, оставила жестокий след на всех, кто уцелел. Была уничтожена половина армии. Кровавые потери (убитыми и ранеными) составили один миллион четыреста тысяч человек. Почти миллион солдат были взяты в плен. «Весну 1915 года я запомню на всю жизнь, – писал генерал Деникин. – Отступление из Галиции явилось огромной трагедией для русской армии… Германская артиллерия перепахивала целые линии траншей, вместе с их защитниками. Мы почти не давали отпора – ответить было нечем. Наши пехотные полки, хотя и выбились из сил, штыками отражали одну атаку за другой… Кровь лилась нескончаемым потоком, наши ряды все больше редели. Количество могил постоянно росло»[67].

Происходящее на фронте скрыть от тыла было невозможно. Оптимистические настроения, существовавшие в начале войны, когда русские гвардейцы собирались пройти маршем по Унтер-ден-Линден не позднее чем через полгода, уступили унынию и отчаянию. В занесенных снегами молчаливых городах России уже не устраивали балов: юноши, весело танцевавшие два года назад, лежали убитые в лесах Восточной Пруссии или на склонах Карпат. На Невском проспекте не видно было ни флагов, ни оркестров, ни ликующих толп народа. У витрин стояли и зябли кучки людей, читавших списки убитых и раненых. Госпитали были забиты ранеными – терпеливыми, тихими и как дети благодарными за заботу. «Ничего, сестрица», – говорили они в ответ на слова участия, как вспоминала Мериэл Бьюкенен, дочь британского посла, работавшая сестрой милосердия в одном из петроградских госпиталей. Лишь изредка сестрам милосердия доводилось слышать от солдат негромкое: «Больно мне, сестричка».

Тот дух национального единства, который до глубины души тронул императора в начале войны в Петербурге, а потом в Москве, исчез; вместо него вновь возникли подозрения, распри и ненависть. В Петрограде проявлялась ненависть ко всему германскому. Из репертуара концертных залов были изъяты произведения Баха, Брамса и Бетховена. Чернь била витрины, принадлежавшие немцам булочные, грозилась поджечь немецкие школы. В Рождество 1914 года Святейший Синод принял неумное решение запретить рождественские елки: это, дескать, германский обычай.

«Подыму скандал, – написала супругу императрица, узнав об этом. – Зачем же отнимать удовольствие у раненых и детей на том основании, что елка первоначально была перенята из Германии? Эта узость взглядов прямо чудовищна».

Но особенно ярко германофобские настроения проявлялись в Москве. На тех, кто разговаривал по-французски в трамвае, пассажиры, не знавшие иностранных языков, шипели: «Немцы!» О государыне, урожденной немецкой принцессе, ходили самые нелепые слухи. Брюс Локкарт писал: «К этому времени относится наиболее популярный московский… анекдот. Царевич сидит и плачет в коридоре Зимнего дворца. Генерал, покидающий дворец после аудиенции, останавливается и гладит мальчика по голове.

– Что случилось, мальчик?

Царевич отвечает, улыбаясь сквозь слезы:

– Когда бьют русских, плачет папа. Когда бьют немцев, плачет мама. Как же мне не плакать?»

После поражения слывших прежде непобедимыми русских армий москвичи высыпали на улицы, чтобы на ком-то выместить свой гнев. Британский вице-консул Рой Брюс Локкарт писал: «10 июня большой антигерманский бунт вспыхнул в Москве, и в течение четырех дней город был во власти толпы. Каждый магазин, каждая фабрика, каждый частный дом, принадлежавший немцу или лицу, имеющему германскую фамилию, были разграблены и опустошены. Загородный дом Кноппа, известного русско-германского миллионера, который больше всех содействовал созданию в России хлопчатобумажной промышленности, импортируя английские машины и привлекая английских директоров, был сожжен до основания. Толпа, обезумевшая от вина, которое она раздобыла при разгроме винных магазинов… не знала пощады… Полиция не могла или не хотела вмешиваться… Я остановился на Кузнецком Мосту и стал наблюдать, как хулиганы грабили самый большой московский магазин роялей. „Бехштейны“, „Блютнеры“, большие и маленькие рояли, пианино летели одно за другим из различных этажей на землю».

Морис Палеолог вспоминал: «Московские беспорядки носили особо серьезный характер, о котором не упоминали отчеты прессы. На знаменитой Красной площади, свидетельнице стольких исторических событий, толпа поносила царя и царицу, требуя заключения царицы в монастырь, передачи короны великому князю Николаю Николаевичу, провозгласив его Николаем III, и повешения Распутина. Шумные манифестации отправились к Марфо-Мариинскому монастырю, где игуменьей состоит Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова великого князя Сергея Александровича. Эту женщину, которая все свое время посвящает исправительным и благотворительным учреждениям, осыпали оскорблениями, так как население Москвы давно уверено, что она германская шпионка и даже скрывает в своем монастыре брата, великого герцога Гессенского». Великая княгиня, одетая в светло-серое монашеское одеяние, встретила пришельцев одна и предложила им осмотреть здания и убедиться, что брата ее там нет. В этот момент у ее ног упал булыжник. «Долой немку!» – завопила толпа, но подоспевшая рота солдат разогнала погромщиков.

Военные поражения, враждебные настроения среди жителей отразились и на некоторых членах правительства. Генерал Сухомлинов, которому на этот раз не удалось отшутиться на вопрос, почему у армии катастрофически мало орудий и боеприпасов, 20 июня был смещен, 27 июня государь заявил: «Я ожидаю… от всех верных сынов Родины, без различия взглядов и положений, сплоченной, дружной работы для нужд нашей доблестной армии». Он также указал, что будет созвана Дума «для того, чтобы услышать голос российской земли». Был создан особый Совет обороны. Меры были полезные, но запоздалые. Сменивший Сухомлинова новый военный министр генерал Поливанов – энергичный, резкий и решительный человек – откровенно заявил своим коллегам по министерству на заседании Совета министров 16 июля: «Я считаю своим долгом сообщить Совету министров, что держава в опасности. Где кончится наше отступление, знает один только Бог».

Видя, что его войска отступают, государь испытывал настоятельную потребность встать во главе армии. 16 июля, нервно расхаживая по дорожкам парка в Царском Селе вместе с сыном и Пьером Жильяром, он заявил наставнику цесаревича: «Вы не поверите, как тягостно мне пребывать в тылу. Мне кажется, что здесь все, даже воздух, которым дышим, ослабляет энергию, размягчает характеры… Там же – дерутся и умирают за Родину. На фронте одно чувство преобладает над всем: желание победить».

Пристальное внимание императора к любимой им армии имело еще одну, менее возвышенную причину – враждебное отношение государыни к великому князю Николаю Николаевичу. Александра Федоровна никогда не жаловала этого темпераментного, решительного воина, который был гораздо выше ростом ее супруга. Она не могла простить великому князю его мелодраматический жест, когда тот заявил, что застрелится на глазах у государя и Витте, если не будет подписан манифест, который привел к созданию Думы. Она знала, что благодаря его богатырскому сложению и внешности воеводы былых времен на фронте к великому князю относились как к самому значительному представителю императорской фамилии. Поговаривали, будто Николай Николаевич не пресекает слухов, что ему суждено стать Николаем III. Хуже того, великий князь люто ненавидел Распутина. Решив вернуть расположение одного из самых влиятельных своих прежних покровителей, который и познакомил его с царской семьей, старец однажды направил телеграмму великому князю, в которой сообщал, что намерен приехать в Ставку, чтобы освятить икону. Николай Николаевич ответил на это: «Приезжай, Гришка. Повешу».

Распутин сумел расправиться с могущественным противником, «подобрав к тому ключи». В присутствии императрицы старец то и дело намекал: главнокомандующий, дескать, ищет популярности среди армейцев, отодвигая в тень государя, чтобы самому однажды занять престол. Великому князю не будет удачи на поле боя, так как Господь не желает благословить его. Разве может Господь даровать ему победу, раз он отвернулся от Божьего человека? Если оставить в руках у великого князя такую большую власть, он постарается убить старца, но что станется тогда с наследником, царем и всей Россией?

Пока русские войска продвигались вперед, положение великого князя было прочным. Но после отступления доверие к нему стало падать. В течение всего лета императрица бомбардировала супруга письмами, полными упреков в адрес генералиссимуса, инспирированных «Божьим человеком».

11 июня 1915 года: «Пожалуйста, ангел, заставь Н[иколашу] смотреть твоими глазами… Пожалуйста, прислушайся к Его [Распутина] совету, когда Он высказывается так серьезно и не спит ночей из-за этого. Раз ошибешься, и мы должны будем за это поплатиться».

12 июня: «Как бы я хотела, чтобы Н[иколаша] был другим человеком и не противился Божьему человеку».

16 июня: «У меня нет абсолютно никакого доверия к Н. – я знаю, что он далеко не умен и, так как пошел против человека, посланного Богом, его дела не могут быть угодны Богу, и его мнение не может быть правильно… Над Россией не будет благословения, если ее повелитель допустит, чтобы человек, посланный Богом на помощь нам, подвергался преследованиям. Ты знаешь, как велика ненависть Н[иколаши] к Гр[игорию]».

17 июня: «Это вина Н[иколаши] и Витте, что вообще существует Дума, и тебе она причинила более хлопот, чем радости. Ах, мне не нравится, что Николаша участвует во всех этих больших заседаниях, в которых обсуждаются внутренние вопросы. Он так мало понимает нашу страну, но импонирует министрам своим громким голосом и жестикуляцией. Я временами прихожу в бешенство от его фальшивого положения… Никто не знает, кто теперь император… Похоже на то, словно Н. все решает, выбирает, сменяет. Это меня совершенно убивает».

25 июня: «Мне противно, что ты находишься в Ставке… что слушаешься советов Н., а это нехорошо и этого не должно быть – у него нет прав так действовать… вмешиваясь в то, что касается тебя. Все возмущены тем, что министры отправляются с докладами к нему, как будто бы он теперь государь. Ах, мой Ники, все делается не так, как следовало бы, и потому Н[иколаша] держит тебя поблизости, чтобы заставить тебя подчиняться всем его идеям и дурным советам».

Государь не разделял опасений императрицы относительно намерений великого князя. Он его уважал и целиком (и вполне оправданно) доверял ему. Во время посещения Ставки Палеологом посол однажды вздумал в присутствии главнокомандующего обсуждать решения императора. Великий князь осадил француза, заявив, что никогда не обсуждает решения Его Величества, если тот не соизволит обратиться к нему за советом. Когда среди некоторых чинов армии поползли слухи, распространяемые неприятельскими агентами, что незачем, дескать, русским воевать с Германией, «в приказе по армии он [Николай Николаевич] объявляет низким преступлением этот предательский прием врага и заканчивает так: „Всякий верноподданный знает, что в России все, от главнокомандующего до простого солдата, повинуются священной и августейшей воле помазанника Божия, нашего высокочтимого императора, который один обладает властью начинать и оканчивать войну“».

Николай II всячески пытался сгладить отношения между Александрой Федоровной и великим князем. Он возражал супруге: «Голубка моя, я не согласен с тобой, что Н. должен остаться здесь на время моей поездки в Галицию. Напротив, именно потому, что в военное время я отправляюсь в завоеванную провинцию, главнокомандующий должен сопровождать меня. Он едет со мной, а не я с ним».

По мере того как отступление русских войск продолжалось, государь все больше укреплялся в мысли принять на себя верховное командование. Видя нависшую над армией и державой опасность, император чувствовал себя обязанным объединить гражданскую и военную власть и возложить на себя всю ответственность за судьбы России. На заседании Совета министров, во время которого великий князь Николай Николаевич подвергся ожесточенным нападкам за его методы руководства военными действиями, премьер-министр Горемыкин предостерег коллег: «Я считаю своим долгом вновь напомнить членам Совета быть чрезвычайно осмотрительными, говоря с императором относительно Ставки и великого князя. Недовольство великим князем в Царском Селе приобрело такой характер, какой может привести к серьезным последствиям. Боюсь, ваши упреки могут послужить поводом к значительным осложнениям».

5 августа пала Варшава. А. А. Вырубова вспоминала: «Я помню вечер, когда императрица и я сидели на балконе в Царском Селе. Пришел государь с известием о падении Варшавы; на нем, как говорится, лица не было; он почти потерял свое всегдашнее самообладание. „Так не может продолжаться, – воскликнул он, ударив кулаком по столу, – я не могу все сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромляют армию; я вижу ошибки – и должен молчать!“»

Три недели спустя государь и императрица совершили автомобильную поездку в Петроград. Сначала отправились в Петропавловскую крепость и в соборе на коленях молились у царских гробниц. Оттуда поехали в Казанский собор и несколько часов молились, коленопреклоненные, у чудотворной иконы Казанской Божией Матери, прося помощи и наставления. Вечером того же дня члены Совета министров были вызваны в Александровский дворец. В тот вечер император обедал в обществе государыни и Анны Вырубовой. Фрейлина вспоминала: «Я обедала у Их Величеств до заседания, которое назначено было на вечер. За обедом государь волновался… Уходя, он сказал мне: „Ну, молитесь за меня!“ Помню, я сняла образок и дала ему в руки. Время шло. Императрица волновалась за государя… Накинув шаль, она позвала детей и меня на балкон, идущий вдоль дворца. Через кружевные шторы в ярко освещенной угловой гостиной были видны фигуры заседающих; один из министров, стоя, говорил».

Все без исключения (кроме премьера и министра юстиции А. А. Хвостова) министры были против решения государя, указывая на то, что, если глава государства все свое время будет проводить в Ставке, за восемьсот верст от столицы, это приведет к дезорганизации механизма государственного управления. Они утверждали, что в случае военных поражений и политических неурядиц вина будет возложена на императора. Последний аргумент, к которому они прибегли, заключался в том, что ни в коем случае не следует отправляться на фронт тогда, когда армия терпит поражения. По словам Вырубовой, выслушав «все длинные, скучные речи министров, Николай II сказал примерно так: „Господа! Моя воля непреклонна, я уезжаю в Ставку через два дня“».

Характерно письмо, адресованное императором великому князю. Красноречивыми словами похвалы в рескрипте, освобождающем генералиссимуса от его поста, государь сумел пощадить гордость великого князя. Царский рескрипт гласил: «Ваше Императорское Высочество! Вслед за открытием военных действий причины общегосударственного характера не дали мне возможности последовать душевному моему влечению и тогда же лично встать во главе армии, почему я возложил верховное командование всеми сухопутными силами на Ваше Императорское Высочество.

Возложенное на меня свыше бремя царского служения Родине повелевает мне ныне, когда враг углубился в пределы империи, принять на себя верховное командование действующими войсками и разделить боевую страду моей армии и вместе с нею отстоять от покушений врага русскую землю.

Пути Промысла Божия неисповедимы, но мой долг и желание мое укрепляют меня в этом решении из соображения пользы государственной.

Признавая, при сложившейся обстановке, необходимость мне Вашей помощи и советов по нашему Южному фронту, назначаю Вас, Ваше Императорское Высочество, наместником моим на Кавказе и главнокомандующим доблестной Кавказской армии, выражая Вашему Императорскому Высочеству за все Ваши боевые труды глубокую благодарность мою и Родины…»

Рескрипт был вручен великому князю самим военным министром Поливановым, приехавшим в Ставку. «Слава Богу, – просто произнес генералиссимус. – Государь освобождает меня от тяжелой обязанности». Приехав в Ставку, царь написал супруге: «Пришел Н[иколаша] с доброй, славной улыбкой и спросил, когда я прикажу ему уехать. На следующий день за завтраком и обедом он много говорил и был в хорошем настроении».

Отставка великого князя была встречена немцами со злорадством. «Великий князь, – писал впоследствии Людендорф, – был поистине великим воином и стратегом». И солдаты, и офицеры русской армии расстались с ним с грустью, однако из-за летних поражений ореол вокруг имени бывшего главнокомандующего поблек. В Сиреневой гостиной Александровского дворца низвержение генералиссимуса было воспринято как большая личная победа.

Уезжая в Ставку, Николай II захватил с собой полное восторга письмо государыни: «Мой родной, любимый. Я не могу найти слов, чтобы выразить все, что я хочу, – мое сердце слишком полно. Я только хотела бы крепко держать тебя в своих объятиях и шептать тебе слова бесконечной любви, призывая бесконечное благословение… Ты бился в этом великом бою за свою страну и престол один, храбро и с решимостью. Никогда раньше не видели в тебе такой твердости… Я знаю, как дорого тебе это обходится… Прости меня, умоляю, мой ангел, что я тебя не оставляла в покое и так много к тебе приставала, но я слишком хорошо знаю твой чудесный мягкий характер – и тебе пришлось на этот раз его преодолеть, чтобы выиграть бой одному против всех. Это будет славная страница в твоем царствовании и в русской истории – летопись этих недель и дней… Бог помазал тебя на царство, когда ты короновался. Он поставил тебя туда, где ты стоишь, и ты исполнил твой долг. Будь уверен, совсем уверен в этом. Он не оставляет Своего Помазанника. Молитвы нашего Друга днем и ночью возносятся к небу, и Бог услышит их… Это начало торжества твоего царствования. Он так и сказал, и я безусловно верю этому… Спи хорошо, мое солнышко, спаситель России! Вспомни прошлую ночь, как нежно мы прижимались друг к другу. Я буду тосковать по твоим ласкам… Целую тебя без конца и благословляю, пусть святые ангелы охраняют твой сон. Я близка к тебе, я с тобой навсегда, и никто нас не разлучит. Твоя жена Солнышко».

Решение царя встать во главе армии было встречено во Франции и Англии со вздохом облегчения. Поражения русских войск вызвали у правительств этих стран опасения, как бы Россия не вышла из войны. Возложив на себя военное руководство, император, по их мнению, как бы вновь присягал в верности союзникам.

В русской армии сложилось мнение, будто государь лишь формально будет главнокомандующим, фактически же военная стратегия станет определяться начальником Генерального штаба. Выбор царя пал на Михаила Алексеевича Алексеева. Выходец из низов, он достиг высокого положения лишь благодаря своим блестящим способностям и огромному трудолюбию. В прошлом профессор Академии Генерального штаба, Алексеев служил на Юго-Западном фронте, сражался против австрийцев и командовал Северным фронтом. Теперь же, назначенный на должность начальника Генштаба, он по существу выполнял обязанности главнокомандующего.

По внешним данным он значительно уступал великому князю. Невысокого роста, с простым скуластым лицом, в отличие от большинства русских генералов бороды не носил. У него был поврежден мускул глаза, и в своих письмах к супруге Николай II называл его «Алексеев, мой косоглазый друг». В Ставке генерал держался особняком, не соприкасаясь с царской свитой. Его слабая сторона заключалась в том, что он не умел перекладывать обязанности на подчиненных и все делал сам, даже проверял позиции частей, разостлав на столе огромные, как простыни, карты. Однако император был им весьма доволен. «Мне так много помогает Алексеев», – телеграфировал он сразу после того, как вступил в должность верховного главнокомандующего. А несколько дней спустя сообщал государыне: «Рассказать не могу, до чего я доволен Алексеевым. Добросовестен, умен, скромен, а какой труженик!»

В сентябре 1915 года, вскоре после смены верховного главнокомандующего, германское наступление замедлилось. Русские войска, сражавшиеся уже на родной земле, бились упорно за каждую реку, холм, болото. К ноябрю, когда почти по всему фронту установилась зима, удалось стабилизировать линию фронта, проходившую в среднем в трехстах верстах южнее той, что была в мае 1915 года. В руках немцев оказалась почти вся русская Польша и южные районы Прибалтийского края. В конце 1915 года линия фронта, по существу, совпадала с западной границей Советского Союза до начала Второй мировой войны.

Никаких других широкомасштабных наступательных операций немецкое командование на востоке в течение войны уже не предпринимало. В уверенности, что тяжелые потери, понесенные в 1915 году русской армией, подорвали ее мощь, германский Генеральный штаб направил свои основные силы на запад. В начале 1916 года большая часть орудий и миллион солдат были переброшены под Верден. К удивлению и досаде кайзеровских генералов, едва их войска передислоцировались на запад, русские снова начали наступление, продолжавшееся с мая по октябрь. К июлю с запада на восток были возвращены 18 германских дивизий, и осада Вердена прекращена. Однако потери русской армии во время кампании 1916 года снова оказались очень велики, от 100 000 до 200 000 человек.

После окончания войны Гинденбург воздал должное мужеству и самопожертвованию русских: «В летописи Великой войны страница, на которой записаны потери русских, вырвана. Цифры эти неизвестны никому. Пять, восемь миллионов? Мы тоже не имеем представления. Известно одно. Случалось, для того чтобы можно было вести огонь в случае повторной атаки неприятеля, нам приходилось убирать горы трупов вражеских солдат, образовавшиеся перед нашими траншеями». Спустя десять лет тщательный анализ произвел Н. Головин, в прошлом генерал Русской императорской армии. Изучив все данные, он пришел к выводу, что кровавые потери русских были таковы: 1 300 000 человек убито, 4 200 000 ранено, из них впоследствии 350 000 умерли от ран. 2 400 000 человек оказались в плену. Общие потери составили 7 900 000 человек, что составило более половины общего количества мобилизованных – 15 500 000 человек.

Тяжелые потери со стороны русских войск сыграли важную роль в последующих событиях. В результате ослабло влияние великого князя Николая Николаевича на ход военных действий, а император принял решение встать во главе армии. Оказавшись вдали от столицы, царь, по существу, утратил контроль над правительством. В условиях автократии такая ситуация неестественна, поэтому на смену отсутствующему должен был прийти другой самодержец. Сперва нерешительно, затем все более уверенно роль эту стала играть государыня. Рядом с ней, «днем и ночью вознося к небу молитвы», стоял ее Друг, Григорий Распутин. Совместными усилиями они приведут Российскую державу к гибели.

Глава двадцать третья

Роковая ошибка

Все свои душевные и физические силы императрица отдавала делу защиты России. Забыв о собственных недугах, она с головой ушла в госпитальную работу. Государыня Александра Федоровна была особенно счастлива, когда заботилась о ближних. В этом смысле война открывала перед нею самые широкие возможности. «То, чем я здесь занимаюсь, некоторым покажется ненужным, – говорила она своей фрейлине баронессе Буксгевден. – Но здесь требуются заботливые руки, на счету каждый человек». Работа сестры милосердия захватила ее с головой. Огромный Екатерининский дворец в Царском Селе был превращен в военный госпиталь. К концу 1914 года в одном лишь Петроградском округе открылось восемьдесят пять лазаретов, находившихся на попечении императрицы. Такого рода деятельностью, правда не в столь широких масштабах, занимались и другие русские дамы, под покровительством которых функционировали лазареты и санитарные поезда. Однако весьма немногие, подобно императрице, сами поступали на курсы сестер милосердия и ежедневно приходили работать в лазарет.

Распорядок дня изменился и в Александровском дворце. Государыня, из-за частых недомоганий прежде лежавшая в постели до полудня, поднималась в семь часов, чтобы успеть к заутрени. В девять, надев серое платье сестры милосердия, вместе со старшими великими княжнами, Ольгой и Татьяной Николаевными, и Анной Вырубовой она отправлялась на курсы в госпиталь. Ежедневно с фронта прибывали поезда со знаком Красного Креста, набитые ранеными и умирающими. Большинство из них получило первую помощь прямо в окопах или на передовых перевязочных пунктах. Бойцы прибывали грязные, в окровавленных повязках; они метались в бреду, стонали. Под руководством опытных сестер учащиеся курсов обмывали и перевязывали раны и изувеченные конечности. А. Вырубова вспоминала: «Государыня и великие княжны присутствовали при всех операциях. Стоя за хирургом, государыня, как каждая операционная сестра, подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, перевязывала гангренные раны, не гнушаясь ничем и стойко вынося запахи и ужасные картины военного госпиталя во время войны». И тем не менее, писала фрейлина, никогда государыня не была более счастлива, чем в тот день, когда, «выдержав экзамен, императрица и дети, наряду с другими сестрами, окончившими двухмесячный курс, получили красные кресты и аттестаты на звание сестер милосердия военного времени».

Проработав все утро в операционной, государыня наспех обедала и вторую половину дня проводила в осмотрах других лазаретов. В своих мемуарах Вырубова писала: «Вижу ее, как она утешает и ободряет их, кладет руку на голову и подчас молится с ними. Императрицу боготворили, ожидая ее прихода, стараясь дотронуться до ее серого санитарного платья; умирающие просили ее посидеть возле кровати, поддержать им руку или голову, и она, невзирая на усталость, успокаивала их целыми часами». Анна Вырубова наблюдала, как «раненые солдаты и офицеры часто просили государыню быть около них во время тяжелых перевязок и операций, говоря, что „не так страшно“, когда государыня рядом».

Для императрицы люди эти были воплощением истекающей кровью России. Она ощущала себя царицей-матушкой всех этих храбрых мужчин и юношей, которые, не щадя себя, сражались за Родину. «Какие ужасные раны!» – писала она государю 21 октября 1914 года. – «В первый раз побрила солдату ногу возле и кругом раны…» В тот же день в другом письме она сообщает: «3 большие операции – одному раненому пришлось отрезать 3 пальца, так как начиналось заражение крови… Меня преследуют ужасные запахи от этих зараженных ран. Княжна осмотрела бедного мальчика и одного офицера 2-го стрелкового п., ноги которого уже стали темного цвета; опасаются, что придется прибегнуть к ампутации.

Я вчера присутствовала при перевязке этого мальчика – ужасный вид, он прижался ко мне и держался спокойно, бедное дитя». 20 ноября она написала: «Сегодня мы присутствовали (Я, по обыкновению, помогаю подавать инструменты, Ольга продевала нитки в иголки) при нашей первой большой ампутации (рука была отнята у самого плеча)».

Императрица не щадила себя, обрабатывая даже жуткие раны в паху. «Мне пришлось перевязывать несчастных с ужасными ранами… они едва ли останутся мужчинами в будущем, так все пронизано пулями, быть может, придется все отрезать, так все почернело, но я надеюсь спасти, – страшно смотреть. Я всё промыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазелином, подвязала, – все это вышло вполне удачно… Я сделала три подобных перевязки, – у одного была вставлена туда трубочка. Сердце кровью за них обливается, – не стану описывать других подробностей, так это грустно, но, будучи женой и матерью, я особенно сочувствую им. Молодую сестру (девушку) я выслала из комнаты…»

Государю, находившемуся в царской Ставке, сталкиваться со смертью лицом к лицу не приходилось. Имея дело с абстрактными цифрами, он знал одно: с уменьшением личного состава полков, бригад и дивизий следовало восполнять потери. Императрица же ежедневно встречалась со смертью. «Один солдат умер во время операции… гемораргия, – отметила она 25 ноября 1914 года. – Все держались стойко, никто не растерялся. Девочки (Ольга и Татьяна) тоже выказали мужество, хотя они, а также Аня [Вырубова] никогда не видели смерти вблизи. Он умер в одну минуту… Как близка всегда смерть».

В ноябре государыня подружилась с молодым офицером и часто рассказывала о нем в своих письмах супругу: «Мальчик просил меня приехать пораньше… Нахожу, что ему становится все хуже… по вечерам он в полубредовом состоянии – до того слаб. Он постепенно угаснет – надеюсь, только не в нашем отсутствии».

В начале марта он умер. Императрица писала: «Мой бедный раненый друг скончался. Бог мирно и тихо взял его к себе. Я, как всегда, побыла с ним утром, а также посидела около часа у него днем. Он очень много говорил – лишь шепотом – всё о своей службе на Кавказе – такой интересный и светлый, с большими лучистыми глазами… Ольга и я отправились взглянуть на него. Он там лежит так спокойно, весь покрытый моими цветами, которые я ему ежедневно приносила, с его милой тихой улыбкой, – лоб у него еще совсем теплый… Я вернулась в слезах домой. <…> Ты, любимый мой, можешь понять, каково ежедневно бывать там, постоянно стараться доставлять ему удовольствие, и вдруг все кончено. Прости, что так много пишу тебе о нем, но мое хождение туда и все это мне было таким утешением в твое отсутствие. Я чувствовала, что Бог дает мне возможность внести небольшой просвет в его одинокую жизнь. Такова жизнь! Еще одна благородная душа ушла из этой жизни, чтобы присоединиться к сияющим звездам там наверху… Пусть не печалит тебя то, что я написала, – я как-то не могла больше выдержать».

Письма государыни к супругу не предназначались для посторонних глаз. После гибели императрицы в Екатеринбурге в черном кожаном портфеле было найдено 630 написанных ею писем. 230 из них относились к периоду от первого знакомства с Николаем Александровичем до начала мировой войны. Остальные написаны в период с 1914 по 1916 год. У Александры Федоровны и в мыслях не было, чтобы кто-то мог прочитать, а уж тем более опубликовать их. В результате мы располагаем важными историческими документами, позволяющими нам лучше понять события, поведение отдельных лиц и их решения накануне русской революции. Ныне же, кроме того, письма эти позволяют нам заглянуть в душу женщины, которую вряд ли кто-нибудь из ее современников понимал.

Государыня писала помногу. Начав письмо утром, днем она добавляла абзац-другой, несколько страниц – вечером, а то и на следующий день. Крупным своим почерком она писала супругу по-английски, используя тот же телеграфный стиль, каким пользовалась для переписки с друзьями: с орфографическими ошибками, множеством сокращений, пропуском и без того понятных слов, запятыми и тире вместо остальных знаков препинания. Размер и стиль писем не всегда были удачными и ставили в тупик историков и биографов. Читать их с начала до конца утомительно, а цитировать можно лишь отрывки. Мысль, развиваемая во многих предложениях, а то и обзацах вдруг выражается одной-единственной точной фразой. Если же фразы вырвать из контекста, то их автор представляется нам безнадежной истеричкой.

Характерной особенностью писем является пылкость любви их автора. Несмотря на двадцать лет замужества, государыня писала супругу словно молоденькая девушка. Застенчивая и даже холодная на людях, страстность своей натуры императрица выражала на страницах писем. Внешне сдержанная, Александра Федоровна таила в груди старомодное поэтическое чувство викторианской эпохи.

Письма, в которые государыня вкладывала лепестки лилий или фиалок, начинаются словами: «Здравствуй, мой милый», «Мой любимый», «Мое сокровище», «Мой родной, любимый ангел». И заканчиваются так: «Спи спокойно, мое сокровище… Мне так хочется заключить тебя в объятия и положить голову тебе на плечо… Я жажду твоих поцелуев, твоих объятий, в которые мой застенчивый Бэби заключает меня лишь во мраке и которыми живет его женушка…» Всякий раз, когда император уезжал на фронт, она страдала: «О, любимый! Как тяжело было расставаться с тобой и видеть твое бледное лицо с большими грустными глазами в окне вагона… Мое сердце рвалось к тебе. Ложась спать, я поцеловала твою подушку и так мечтала, чтобы ты был рядом со мной. Я представляю, как ты лежишь у себя в купе, и я наклоняюсь над тобой, благословляю тебя и осыпаю нежными поцелуями все твое лицо. Милый, до чего же ты дорог мне, хотелось бы облегчить твою ношу. Сколь велико возложенное на тебя бремя!»

Государыня постоянно помнила об этом бремени: «Я… пытаюсь забыть обо всем, глядя в твои прекрасные глаза… Столько печали и боли, забот и испытаний… Так устаешь, но приходится держаться, быть сильным и готовым ко всему… Мы не проявляем свои чувства, когда мы вместе. Каждый держится ради другого и страдает молча. Мы столько пережили за эти 20 лет – и без слов понимали друг друга».

Хотя язык ее писем был похож на язык юной влюбленной, Александра Федоровна не обманывалась на собственный счет: «32 года назад мое детское сердце, исполненное искренней любви, устремилось к тебе… Я понимаю, мне не следовало говорить этого, в устах старой замужней женщины это звучит смешно, но я не могу сдержать себя. С годами любовь усиливается, и время без твоего дорогого присутствия тянется невыносимо долго. О, если бы наши дети были так же счастливы в их брачной жизни!»

Письма супруги Николай Александрович читал ночью перед сном. Ответы его, хотя и более сдержанные, были тем не менее трогательными и нежными. «Мое любимое Солнышко, – писал он, – когда я читаю твои письма, глаза мои влажнеют… Я представляю, как ты лежишь на своей кушетке, а я слушаю тебя, сидя в своем кресле у лампы… Не знаю, как бы я вынес все это, если бы Господь не даровал мне тебя, мою жену и друга. Я говорю серьезно. Иногда мне трудно говорить о таких вещах, мне проще изложить свои мысли на бумаге из-за своей глупой робости… Прощай, мое любимое, милое Солнышко… Нежно целую тебя и детей. Навеки твой старый муженек Ники».

Сидя на балконе, императрица описывала смену времен года в Царском Селе: «Солнце опустилось за деревья, повсюду мягкий туман, по пруду плавают лебеди, на траву опускается роса», а позднее: «листья становятся ярко-желтыми и красными», затем: «розовое небо за кухней, деревья под толстым слоем снега точно в волшебной сказке». Ранней весной царь писал из Могилева: «Вчера вскрылся Днепр. Вся поверхность реки покрылась льдинками, которые двигались быстро, но бесшумно. Иногда слышался грохот двух сталкивающихся льдин. Это было великолепное зрелище». Несколько недель спустя он сообщал: «Зазеленели березы, каштаны покрылись дымкой, скоро на них распустятся почки. Вокруг такой запах! Видел двух собачонок, бегавших друг за другом, а Я стоял у окна и улыбался».

Зная, как муж скучает по детям, Александра Федоровна подробно описывала их жизнь: «У Бэби сейчас уроки, он два раза в день катается в санках, запряженных осликом; он говорит, что твоя крепость начинает уменьшаться. Мы пьем чай в его комнате, это ему нравится… Бэби страшно доволен твоим бассейном, заставил нас прийти и смотреть, какие штуки он выделывает в воде. Все дочери умоляют разрешить им тоже покупаться в нем как-нибудь. Ты им разрешишь?» После того как государь разрешил дочерям купаться в его бассейне, императрица сообщила супругу: «Девочки в диком восторге от того, что могут купаться в твоем бассейне». А позднее: «Бэби съел уйму блинов… Бэби научился хорошо играть на балалайке. Татьяна тоже. Я хочу, чтобы они учились вместе… Мария стоит у двери и – увы! – ковыряет в носу… Чтобы загореть, девочки ложатся на пол. И откуда взялась эта мода?»

Хотя работа в госпитале отвлекала государыню от забот о собственном здоровье, она по-прежнему страдала одышкой и, когда не находилась среди публики, передвигалась в кресле-коляске. У нее стали пухнуть ноги и болеть зубы. Весной 1916 года зубной врач приходил к ней каждый день, иногда раза три. Цесаревич страдал от частых кровоизлияний в область локтевого сустава и коленей. Когда ребенок не мог передвигаться, Александра Федоровна часами лежала на кушетке в его комнате и обедала вместе с сыном. К вечеру боли у него усиливались. «Он боится ночи», – писала государыня. Чтобы развлечь брата, его навещали великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна.

«Бэби весь день был очень весел и радостен… Ночью он проснулся от боли в левой руке и почти не спал с 2-х часов; девочки долго сидели с ним. По-видимому, он работал ломом и переутомился. Он такой сильный, что ему очень трудно всегда помнить о том, что ему нельзя делать сильных движений. Но так как боль появилась внезапно ночью с такой силой и рука не сгибается, то я думаю, что это скоро пройдет – боль продолжается обыкновенно три ночи. Я плакала в церкви, как дитя. Не могу слышать, когда милый ребенок страдает», – писала она 6 апреля 1916 года.

Тем же вечером императрица писала: «Я провела весь день в комнате Бэби, раскрашивала яйца, в то время как мсье Г. читал ему или держал фен. Он страдал почти все время, задремал на несколько минут, а потом опять начались сильные боли. Самое лучшее – чтение, оно отвлекает на время мысли, когда страдания не так велики. Вид его страданий делает меня глубоко несчастной. Мсье Г. так добр и ласков с ним и прекрасно умеет с ним обходиться».

Те, кто хорошо знал императрицу, ни на минуту не сомневались в ее патриотизме. Война между Германией и Россией воспринималась ею как личная трагедия: брат государыни, Великий герцог Гессенский, служил в германской армии, но сама она считала себя русской. Она рассказывала своей фрейлине, что прожила в России двадцать лет. «Это родина моего мужа и сына, – говорила она. – В России я была счастлива как супруга и мать. Я всем сердцем привязана к этой стране». И все же ее печалила и судьба Германии. «Что случилось с Германией моего детства? – проговорила она в беседе с Пьером Жильяром. – У меня остались такие счастливые, поэтические воспоминания о моих младенческих годах, проведенных в Дармштадте. Но во время более поздних поездок мне показалось, что Германия изменилась, стала незнакомой страной, какой я прежде не знала… Ни мыслями, ни чувствами я не могла ни с кем поделиться». Вину за происшедшее она возлагала на кайзера. «Пруссачество – это погибель Германии, – заявляла она. – Я ничего не знаю о моем брате. Где он? Я дрожу при мысли, как бы император Вильгельм из мести ко мне не послал его против России».

Находясь в столь сложном положении, императрица особенно беспокоилась о репутации обоих воюющих государств. Когда германские войска варварски сожгли старинный город Лувэн, славившийся своей библиотекой, она воскликнула: «Я краснею, что была немкой». 24 сентября 1914 года она писала государю: «Я хотела бы, чтобы наши войска вели себя примерно во всех отношениях, не грабили бы и не разбойничали, пусть эти гадости творят только прусские войска… Я хотела бы, чтобы имя наших русских войск вспоминалось впоследствии во всех странах со страхом и уважением, и с восхищением… Я пристаю к тебе с вещами, которые меня не касаются, но я делаю это из любви к твоим солдатам и к их репутации».

Царица тяжко страдала от того, что идет война, приносящая людям столько мук и лишений. Как и многие другие, она желала одного – чтобы страдания не были напрасными. «Это вдвойне дает чувствовать страдания войны и кровопролития. Но подобно тому как вслед за зимой шествует лето, так после страданий и битвы пусть мир и утешение найдут свое место в этом мире, и пусть вся ненависть прекратится и наша возлюбленная страна разовьет свою красу во всех смыслах слова. Это новое рождение – новое начало, очищение души и разума. Только надо их вести по прямому пути и по правильной дороге».

Будучи, как и царь, пламенной патриоткой, государыня была убеждена, что они оба олицетворяют великое национальное движение, охватившее всю Россию. Она трудилась в госпиталях в ожидании победы, которая непременно придет. Лишь весной 1915 года, когда надежда на скорую победу поблекла, императрица, судя по ее письмам, впервые проявила глубокий интерес к работе, выполняемой государем. Интерес этот объяснялся ее заботой о супруге. До мозга костей проникнутая идеей самодержавия, веря, что это единственно приемлемая форма правления в России, Александра Федоровна опасалась, что ее добросердечный супруг, которого она обожала за деликатность и обаяние, ведет себя не так, как подобает самодержцу. В апреле 1915 года она писала государю: «Извини меня, мой дорогой, но ты сам знаешь, что ты слишком мягок и добр – громкий голос и строгий взгляд могут иногда творить чудеса. Будь более решительным и уверенным в себе. Ты отлично знаешь, что правильно, и когда ты прав и не согласен с остальными, настой на своем мнении и заставь остальных его принять. Они [министры] должны лучше помнить, кто ты. Ты меня, наверное, считаешь назойливой, но женщина порою яснее видит и чувствует, чем мой слишком кроткий друг. Смирение – высочайший Божий дар, но монарх должен чаще проявлять свою волю. Будь уверен в себе и действуй – никогда не бойся – ты лишнего никогда не скажешь».

Императрица советовала: «Будь самодержцем, мой родной… Будь хозяином и властелином, ты самодержец». При этом она настойчиво рекомендовала супругу остерегаться тех, кто, по ее мнению, посягает на прерогативы государя. Неизменной мишенью ее критики был Великий князь Николай Николаевич; она продолжала нападать на него до тех пор, пока он не пал[68]. Нападкам государыни подвергалась и Дума. «Дорогой, я слышала, что этот ужасный Родзянко и другие… просят немедленно созвать Думу, – писала она в июле 1915 года. – Пожалуйста, не разрешай, это не их дело, они хотят обсуждать вопросы, которые их не касаются и которые внесут еще больший разлад, – их нужно удержать от такого шага». Вновь и вновь слышен в ее письмах прежний мотив: «Мы не конституционная страна и не смеем ею быть, народ недостаточно для этого образован. Не забывай, что Ты самодержавный император и должен им оставаться. Мы не готовы для конституционного правления». Государыня защищала не только прерогативы императора, но и права сына, будущего монарха: «Ради Бэби мы должны быть твердыми, иначе его Наследие будет ужасным, а он с его характером не будет подчиняться другим, но будет сам господином, как и должно быть в России, пока народ еще так необразован».

Следующий шаг, с точки зрения императрицы, был вполне логичным. Ведя великую битву за спасение России и самодержавия, Александра Федоровна нуждалась в мощном союзнике. Она была убеждена, что Распутин – Божий человек, доказательством чему были его чудные молитвы, с помощью которых он не раз останавливал кровотечение у наследника. И теперь, во время войны, он был воплощением России: неотесанный, малограмотный, но набожный и преданный царю. Отсюда нетрудно было заключить, что Господь повелел Распутину провести Россию через военные испытания. Если она могла доверить ему самое большое ее сокровище – жизнь сына, почему бы не положиться на советы старца при назначении министров, командовании войсками и управлении страной?

Осенью 1914 года влияние Распутина на обитателей Александровского дворца ослабло. Император не мог простить старцу, что тот был против войны, которую сам считал отечественной. Императрица с утра до вечера была занята в госпиталях. Однажды Распутин связался по телефону с Анной Вырубовой и спросил, нельзя ли ему встретиться с государыней. Фрейлина ответила, что Ее Величество занята, и посоветовала позвонить через несколько дней. Громко выразив недовольство, Распутин бросил трубку.

Но после одного из тех удивительных эпизодов, каких в жизни старца было множество, влияние его на императрицу полностью восстановилось. Вечером 15 января 1915 года произошло крушение поезда, на котором Вырубова ехала из Царского Села в Петроград. Когда раненую извлекли из-под обломков, она была в безнадежном состоянии. Жизнь ее висела на волоске. Ноги были раздавлены радиатором отопления, голова и лицо повреждены балкой; бедняжка получила тяжелые травмы черепа и позвоночника. Вырубова была доставлена в приемный покой лазарета, где главным врачом была княжна В. И. Гедройц. Узнав от графини Витте о тяжелом состоянии Вырубовой, Распутин воспользовался автомобилем графини и поехал в Царское Село. «Княжна шепнула, чтобы шли со мной прощаться, так как я не доживу до утра», – вспоминала Вырубова. «В это время в палате, где лежала А. А. Вырубова, – писал очевидец, – находились государь с государыней, отец А. А. Вырубовой и княжна Гедройц. Войдя в палату без разрешения и ни с кем не здороваясь, Распутин подошел к А. А. Вырубовой, которая повторяла лишь одну фразу: „Отец Григорий, помолись за меня!“ Взяв ее руку и упорно смотря на нее, он громко и повелительно сказал ей:

– Аннушка! Проснись, погляди на меня!

К общему изумлению всех присутствовавших, А. А. Вырубова открыла глаза и, увидев наклоненное над нею лицо Распутина, улыбнулась и сказала:

– Григорий, это ты? Слава Богу!

Тогда Распутин, обернувшись к присутствующим, сказал:

– Поправится![69]

И, шатаясь, вышел в соседнюю комнату, где и упал в обморок. Придя в себя, Распутин почувствовал большую слабость и заметил, что он был в сильном поту».

Как и предсказывал Распутин, Вырубова выздоровела, но передвигаться могла на костылях или в коляске. Преданность ее старцу укрепилась окончательно. Убежденная, что Распутин послан небом для спасения императорской семьи, она прилагала все силы, чтобы помочь старцу в его стараниях и сгладить разногласия, возникавшие между государыней и «Божьим человеком».

Упомянутый эпизод укрепил в императрице былую уверенность, что Распутин – поистине чудотворец, – уверенность, которую она пыталась внушить и супругу. В июне 1915 года она писала: «Слушайся нашего Друга, верь ему, его сердцу дороги интересы России и твои. Бог недаром его нам послал, только мы должны обращать больше внимания на его слова – они не говорятся на ветер. Как важно для нас иметь не только его молитвы, но и советы! Меня преследует желание нашего Друга, и я знаю, что неисполнение его может стать роковым для нас и всей страны. Он знает, что говорит, когда говорит так серьезно». В сентябре 1916 года царица признавалась: «Я спрошу совета у нашего Друга. Так часто у него бывают здравые суждения, которые не приходят на ум другим, – Бог вдохновляет его… Он умеет видеть далеко, и на его суждения можно положиться».

Все эти роковые годы, с 1914 по 1916 год, Распутин жил в доме № 64 по Гороховой, недалеко от набережной Фонтанки. Это было пятиэтажное кирпичное здание, куда можно было попасть, пройдя мощеный двор, минуя каморку швейцара возле широкой лестницы. В архитектурном отношении дом ничем не отличался от тысяч других зданий, строившихся в ту пору в Париже, Лондоне, Берлине или Нью-Йорке, и, казалось, не очень-то подходил для царского фаворита. Соседями Распутина были простые люди: служащий, портниха, массажистка. На лестнице пахло кожей, овчиной, щами и брынзой.

Находившаяся на третьем этаже квартира Распутина была удивительно уютной, хотя и тесной. В ней было пять комнат. «Спальней была небольшая комната, несложно обставленная, – вспоминал князь Ф. Ф. Юсупов, частый гость Распутина. – У одной стены, в углу, помещалась узкая кровать; на ней лежал мешок из лисьего меха – подарок Анны Вырубовой; у кровати стоял огромный сундук. В противоположном углу висели образа с горящей перед ними лампадой. Кое-где на стенах висели царские портреты и лубочные картинки, изображавшие события из Священного Писания… В столовой кипел самовар. Множество тарелок с печением, пирогами, сластями и орехами, варенье и фрукты в стеклянных вазах заполняли стол, посередине которого стояла корзина с цветами.

Мебель была тяжелая, дубовая, стулья с высокими спинками и большой громоздкий буфет с посудой. На стенах висели картины, плохо написанные масляными красками; с потолка спускалась и освещала стол бронзовая люстра с большим белым стеклянным колпаком, у двери, выходившей в переднюю, помещался телефон. Вся обстановка распутинской квартиры… носила отпечаток чисто мещанского довольства и благополучия».

В те дни, когда он не возвращался с попойки чересчур поздно, Распутин вставал рано и шел к заутрене. Когда он шел к себе домой, чтобы напиться чаю с хлебом, по лестнице к нему уже поднимались первые посетители. Зная влияние Распутина при дворе, к нему приходили люди, принадлежавшие к самым разным слоям общества: банкиры, епископы, офицеры, светские дамы, актрисы, авантюристы и спекулянты, крестьянские девушки, старухи, приходившие издалека ради того лишь, чтобы получить благословение старца. Посетителей было столько, что им приходилось ждать своей очереди на лестнице. Вдоль тротуара выстраивались автомобили важных гостей, искавших встречи с Григорием Ефимовичем.

Если посетитель Распутину нравился и старец готов был помочь, своими каракулями он выводил: «Милой, дорогой, сделай это для меня. Григорий». Записки носили характер рекомендаций. Зачастую такой «рекомендации» было достаточно для того, чтобы получить должность, чин, задержать перевод в другой гарнизон или получить контракт. Некоторые из записок, подколотых к прошениям, попадали прямо на стол к императрице, которая передавала их государю. Поскольку генерал А. А. Мосолов был начальником дворцовой канцелярии, записки старца часто попадали к нему. «Все они были составлены в одной и той же манере, – вспоминал он, – крестик наверху страницы, под ним – строка или две, содержащие рекомендацию „старца“». Они открывали двери всех домов Петрограда. В одном случае он не смог помочь. «Вошла довольно подозрительного вида дама в глубоко декольтированном платье и протянула мне записку, – вспоминал генерал. – Я моментально узнал единственный в своем роде почерк Распутина: „Милой. Сделай для нее. Она хорошая. Григорий“. Дама объяснила, что желает быть принятой солисткой в оперу. Несмотря на то, что я терпеливо объяснял ей порядок поступления в Императорскую оперу, она долго еще не уходила».

Поскольку Распутин писал медленно и с ошибками, он обычно не указывал, о какой именно услуге просит ходатай, предоставляя эту возможность ему самому. Зачастую не указывал и адресата, полагая, что проситель сам сообразит, к кому ему следует обратиться. Впоследствии, для экономии времени, Распутин стал заранее заготавливать такого рода «рекомендательные письма».

В обмен за посредничество «Божий человек» брал все, что предлагали просители. Финансисты и богатые барыни оставляли на столе пачки ассигнаций, и старец, не удосужившись пересчитать деньги, засовывал их в ящики стола. Если следом приходил бедняк, бывало, что Распутин доставал целую пачку купюр и отдавал нуждающемуся. Самому ему деньги, по существу, были ни к чему: квартира у него была скромная, вино и продовольствие ему, как правило, приносили в качестве даров. Единственное, для чего он копил деньги, – это приданое для дочери Матрены, учившейся в Петрограде и занимавшей одну из комнат его квартиры.

С красивых женщин он брал плату иного рода. Многие хорошенькие просительницы, полагавшие, что им удастся отделаться любезностями да улыбками, пулей вылетали из его квартиры, рыдая или сотрясаясь от гнева. Спустившись вниз с помощью дежурного шпика, дамы шли в ближайший полицейский участок с жалобой, что Распутин пытался их изнасиловать. Полицейские чиновники добросовестно записывали имя и показания потерпевшей, но «отца Григория» не наказывали.

Помимо просителей, возле сибирского крестьянина вились и люди иного сорта. Каждый день в каморке у швейцара и на лестнице, ведущей к квартире Распутина, постоянно дежурили сыщики. Перед ними была поставлена двоякая задача: охрана «чудотворца» и наблюдение за его посетителями. Глядя вслед просителям, служащие наружного наблюдения вели записи:

«10 янв. Шаповаленкова [жена доктора] принесла ему в подарок ковер… 23 янв. Неизвестный священник привез Распутину рыбы… 28 янв. Колл. сов. Фон-Бок… привез Распутину ящик вина».

После выхода посетителя из квартиры Распутина его окружали шпики, стараясь выяснить, что там произошло. Если гость попадался разговорчивый, то в донесение вносились полученные от него сведения.

«3 ноября. К Распутину пришла неизвестная женщина, которая хлопочет о своем муже прапорщике, лежащем в лазарете, чтобы его оставить в Петрограде… Она сказала: „Впустила меня в квартиру какая-то девочка и провела в комнату, потом вышел ко мне Распутин (первый раз его вижу) и сказал: «Раздевайся, пойдем сюда». Я разделась, пошла с ним в комнату, первую от дверей налево. Он мало слушал мою просьбу и стал хватать руками за лицо, потом за груди и говорит: «Поцелуй меня». А потом написал какую-то записку… но записки не дал, сказав, что «Я на тебя сердит, приходи завтра».

«3 дек. Пришла в первый раз мадам Лейкарт… просить за мужа. Распутин предложил ей поцеловать его, но та отказалась и ушла, а потом пришла содержанка сенатора Мамонтова, которой Распутин предложил зайти к нему в час ночи».

«29 янв. Татаринова [жена полковника], выйдя от него, рассказывала… как Распутин обнимал и целовал какую-то молодую барышню, и говорила, что ей так было стыдно, что она из квартиры ушла и больше не пойдет».

Наблюдение велось денно и нощно. Полиция следила, куда уходят вечерние посетители Распутина: «Мария Гиль [жена капитана 145 полка] в ночь с 10 на 11 января ночевала у Распутина… Около 1 часу ночи Распутин привел неизвестную в дом; она провела с ним ночь… Распутин привел снова к себе домой проститутку и запер ее в комнате. Однако прислуга ее вскоре освободила. У Распутина спала артистка Варварова».

Иногда посетительницы не удовлетворяли похоть Распутина, и он бродил по лестнице, стуча в двери.

«9 мая. Распутин посылал жену швейцара к массажистке, но та отказалась его принять. Тогда он сам пошел в тот же дом к портнихе Кате… и говорит ей: „Почему ты не приходишь ко мне?“ Она ответила, что нет костюма. „Ты приходи ко мне через неделю, я тебе дам 50 рублей“».

«2 июня. Распутин… послал жену швейцара за массажисткой Утиной, живущей там же, но дома ее не оказалось. Тогда он отправился в квартиру № 31 к портнихе Кате. По-видимому, его не пустили в квартиру, так как он вскоре вернулся и на лестнице стал приставать к жене швейцара, прося его поцеловать. Та, вырвавшись, позвонила к нему в квартиру, и прислуга его увела Распутина домой».

Со временем Распутин подружился со шпиками. Когда открывалась дверь распутинской квартиры и появлялась крепкая фигура ее хозяина, полицейские агенты снимали котелки и кланялись. Нередко они оказывали подопечному важные услуги. Однажды ночью вверх по лестнице кинулись два вооруженных револьверами господина. Они заявили, будто их жены ночуют здесь и они, их мужья, намерены отомстить старцу за бесчестье. Пока часть детективов уговаривали пришельцев, остальные успели подняться в квартиру «чудотворца» и предупредить его об опасности. Прежде чем разъяренные супруги ворвались в квартиру с парадного входа, старец выпроводил своих посетительниц через черный.

Нередко Распутин выходил из дома поздней ночью, садился в «мотор» и ехал кутить до рассвета. Сунув в карманы карандаши и блокноты, шпики мчались следом.

«14 дек. Около двух часов ночи с 13 на 14 декабря Распутин… вышел вместе с женой… Ясининского, и [они] на моторе отправились в Новую Деревню, в ресторан «Вилла Роде», куда их за поздним временем не пустили. Тогда Распутин стал бить в двери и рвать звонки, а стоявшему на посту городовому дал 5 рублей, чтобы [тот] не мешал ему буянить. Отсюда [оба] поехали в цыганский хор Масальского, где Распутин пробыл до 12 часов дня и отсюда вернулся домой. На ночь ездил в Царское Село».

«15 апреля. Распутин… был у потомственного почетного гражданина… Пестрикова. За отсутствием последнего они с сыном его и еще неизвестным студентом кутили. Играл какой-то музыкант. Пели песни, и Распутин плясал с горничной Пестрикова».

Кончив развлекаться, Распутин, пошатываясь, отправлялся к себе домой, по-прежнему сопровождаемый измученными, но настойчивыми полицейскими агентами.

«14 окт. Распутин вернулся домой в час ночи совершенно пьяный, на лестнице кричал на швейцариху».

«6 ноября. Распутин вернулся… выпивши… Когда шел в квартиру, то спросил: „Кто у меня есть?“ Ему сказали, что две дамы. „Красивы ли они?“ Ему сказали: „Да, очень красивы“. – „Ну, хорошо, мне такие и нужны“».

«14 января. Распутин вернулся домой в 7 часов утра, совершенно пьяный… разбил большое окно в воротах дома… Заметна стала опухоль около носа, по-видимому, где-нибудь упал».

На столах у полицейского начальства скапливались целые горы такого рода сводок. Оттуда доклады направлялись в вышестоящие инстанции, попадая не только к лицам, в чьи обязанности входило ознакомление с подобными отчетами, но и к людям, готовым хорошо заплатить, лишь бы почитать о похождениях сибирского авантюриста. Записками зачитывались министры, придворные, великие князья, графини, послы иностранных государств, крупные промышленники, купцы и биржевые маклеры. О них говорил весь Петроград, одним они щекотали нервы, других возмущали до глубины души. Американский посол Мари писал, не скрывая негодования: «На квартире у Распутина происходит нечто отвратительное, даже знаменитые оргии императора Тиберия, которые он устраивал на острове Капри, ничто по сравнению с ними». Всякий, кто знакомился с этими записками, был убежден, что персонаж, о котором в них рассказывалось, был грубым, беспринципным сатиром. Лишь одно лицо, имевшее возможность читать эти донесения, таких выводов не делало. Императрица была убеждена, что высшие чины полиции ненавидят Распутина и всячески пытаются оклеветать его. Для нее эти знаменитые «записки с черной лестницы» были плодом воображения.

Упрямое нежелание глядеть правде в лицо было особенно ярко продемонстрировано царицей после знаменитого скандала в «Яре» в апреле 1915 года. Распутин приехал тогда в Москву якобы для того, чтобы поклониться праху патриархов, покоящихся в Успенском соборе в Кремле. Вечером он решил посетить знаменитый «Яр», где вскоре напился и начал скандалить. Свидетелем этого случая оказался Брюс Локкарт, английский генеральный консул.

«Я сидел как-то в „Яре“ – самом элегантном ночном ресторане Москвы, – вспоминал он. – В то время, когда мы следили за происходившим в главном зале представлением, в одном из отдельных кабинетов послышались громкий шум, визги женщин, мужская ругань, хлопанье дверью и звон битой посуды. Прислуга побежала наверх, директор обратился за помощью к дежурившему в ресторане представителю полиции… Но никто не осмеливался предпринять какие-либо меры для обуздания виновника разыгравшегося скандала – пьяного, сладострастного Распутина. Градоначальник, которому позвонил околоточный, связался с Джунковским, который распорядился, чтобы Распутина арестовали, и того отвели в ближайший участок, не обращая на его угрозы отомстить».

По сведениям пристава 2-го участка Сущевской части города Москвы подполковника Семенова, Распутин будто бы обнажил свои половые органы и в таком виде продолжал вести беседу с певичками. Он похвалялся: «В царской семье я показываюсь, может быть, еще в более интересном виде». По словам Палеолога, старец говорил, что со «старушкой» он делает все, что захочет. Генерал Джунковский, командующий отдельным корпусом жандармов, составил и лично вручил императору доклад о происшедшем. Те, кому было известно его содержание, были уверены, что карьера «чудотворца» кончилась. Рассерженный император вызвал к себе лжестарца и спросил, правда ли то, что о нем доносят. Распутин сообразил, что всего отрицать не следует, и заявил, будто его заманили в этот гнусный кабак и там напоили. Что же касается непристойных действий и заявлений в адрес императорской семьи, то все это враки. Не показывая рапорт государыне, царь все-таки приказал Распутину на время покинуть Петроград и уехать в Покровское.

Позднее, прочитав донесение, царица разгневалась. «Мой враг Джунковский показал эту мерзкую бумажку Дмитрию [великому князю Дмитрию Павловичу, впоследствии участнику убийства Распутина]. Если мы позволим преследовать нашего Друга, наша страна пострадает за это». Джунковский был обречен. С того дня Александра Федоровна принялась бомбардировать супруга с просьбами «отделаться от Джунковского», и в сентябре 1915 года он был отстранен от должности[70].

Что бы Распутин ни натворил, он принимал все меры к тому, чтобы в глазах императрицы сохранялся тот образ благочестивого крестьянина, какой у нее возник при первом появлении старца в Царском Селе. Это было для него самым главным для его карьеры и сохранения жизни, и ради этого он был готов на все. Иногда раздавался телефонный звонок от царицы, нарушавший планы старца на вечер. Но, хотя он и ворчал недовольно, даже пьяный, Распутин ухитрялся спешно привести себя в порядок и тотчас отправлялся к «Маме», как он называл императрицу, чтобы обсудить с нею важные дела.

Нежелание Александры Федоровны верить в нечестивость Распутина имело под собой более сложные причины, чем викторианское упрямство. Разумеется, она любила порассуждать на темы морали, но не была ханжой и невеждой, когда речь шла о проблемах пола и человеческих пороках. Большинство рассказов о недостойном поведении старца доходило до нее, но она им не верила, считая все это ложью и клеветой. И виновным в роковом ее заблуждении был Распутин – этот лукавый, но талантливый лицедей.

Григорий Распутин был одним из самых необычных и загадочных людей, каких только рождала земля. Это была незаурядная личность и даровитый актер. Обладая невероятной физической силой, он мог предаваться ночью и днем таким излишествам, какие убили бы любого нормального человека. Он оказывал магнетическое воздействие на всех, с кем сталкивался, – как на премьер-министров, принцев, епископов и великих князей, так и на светских дам и крестьянских девушек; когда же воздействие это прекращалось, они испытывали столь же сильное отвращение к нему.

И вот теперь вся огромная энергия этого удивительного человека была направлена на одну цель: убедить императрицу, что он все тот же чистый сердцем Божий человек, плоть от плоти крестьянской России. Благодаря его сверхчеловеческим усилиям Александра Федоровна иного образа старца не могла себе и представить. Успеху лицедейства Распутина способствовали чудеса, которые творил старец у постели больного цесаревича и Анны Вырубовой. Всякий раз, как ему грозила опасность, Распутин воздействовал на такие стороны характера императрицы, как страх за жизнь сына и ее религиозность. «Помни, ни ты, ни царь мне не нужны», – говаривал он. А перед отъездом в Покровское он, как писал Палеолог, «произнес с суровым видом грозные слова: „Я знаю, что злые люди меня подстерегают… Если вы меня покинете, то потеряете вашего сына и ваш престол через шесть месяцев“». Даже в том случае, если бы государыня усомнилась в репутации Распутина как угодника, после того, что произошло в Спале и кровотечения из носа в царском поезде, она не желала рисковать. Распутин должен был бы оставаться в ее глазах тем, за кого он себя выдавал, иначе мир, какой ее окружал, рухнул бы.

Ловкач укреплял свое положение и влияние, используя потребность императрицы в постоянной моральной поддержке. Его беседы и телеграммы представляли собой искусное сочетание прописных истин и пророчеств и нередко напоминали белиберду, которую читаешь в билетиках, выдаваемых на провинциальных ярмарках автоматами после того, как опустишь в них монетку: «Помните обетование встречи это Господь показал знамя победы… Не ужасайтесь хуже не будет чем было вчера и знамя обласкает нас… Что вас смущает не бойтесь покров Божией Матери над вами ездите во славу больницам враги пугают верьте». Хотя такого рода послания были малопонятны, читая их, измученная императрица испытывала облегчение.

Когда речь шла о политике, то советы Распутина сводились к тому, чтобы укрепить в государыне взгляды, которых она уже давно придерживалась. Правда, выражал он их так, словно его осенило свыше. В тех же случаях, когда Распутин выражал мнение русского крестьянства, советы его оказывались действительно толковыми. В течение всей войны Распутин выступал против продолжения кровопролития. «Я знаю деревни, большие деревни, где все в трауре», – говорил он Палеологу. В ответ на слова посла: «Я знаю нескольких… лиц, которые рассчитывают на тебя, чтобы убедить императора не продолжать более войну» – Распутин возразил: «Везде есть дураки! Мы должны сражаться до победы… И мы еще далеки от конца наших страданий: мы еще увидим потоки крови и много слез… Слишком много мертвых, раненых, вдов, сирот… А те, которые возвращаются с войны, в каком состоянии, Господи Боже, искалеченные, однорукие, слепые».

По мере продолжения войны Распутин, как и Ленин, все больше убеждался в том, что, кроме мира, русскому народу нужен хлеб. Он понимал, что нехватка хлеба объясняется плохим подвозом, и неоднократно напоминал императрице, что главной проблемой для России является железнодорожный транспорт. Однажды, в октябре 1915 года, он настоял на том, чтобы государыня объяснила супругу необходимость задержать на трое суток движение всех пассажирских поездов и доставить в города запасы продовольствия и топлива.

Когда речь шла о назначении министров – область, в которой влияние Распутина оказалось наиболее вредным, – старец действовал без всякого определенного плана. Назначая чиновников на самые важные посты в государстве, он останавливался на тех, которые симпатизировали или делали вид, что симпатизируют ему; на худой конец таких, которые ему не мешали. Честолюбивым Распутин не был и не испытывал потребности править Россией. Он желал лишь одного – продолжать вести разгульный образ жизни. Когда государственные мужи, пренебрегая его влиянием на царицу, пытались выступить против него, он делал все, чтобы их сместили. Способствуя выдвижению своих сторонников на все ключевые должности в правительстве, старец добивался не власти, а собственного спокойствия.

В конечном счете назначение на все высшие должности в правительстве и в церковной иерархии оказались в руках этого сибирского мужика. Подчас выбор «Божьего человека» мог бы вызвать смех, не будь это смех сквозь слезы. Однажды в ресторане «Вилла Роде» Распутин встретил А. Н. Хвостова. Когда запел цыганский хор, старец остался недоволен: по его мнению, басы были слабоваты. Тогда он обратился к Хвостову. Хлопнув его по широкой спине, он воскликнул: «Братец, иди-ка, помоги. Вон ты какой толстый, шуму много наделаешь». Изрядно подвыпивший, Хвостов поднялся на эстраду и принялся горланить. Распутин в восторге захлопал в ладоши и громко выразил свое одобрение. Вскоре после этого эпизода неожиданно для всех Хвостов стал министром внутренних дел. По этому поводу член Государственной думы В. М. Пуришкевич не без горечи заметил, что теперь, чтобы стать министром, надо не ведомством уметь управлять, а участвовать в цыганском хоре.

Пламенная поддержка Распутиным принципа самодержавия, в который верила государыня, в известной мере объяснялась стремлением старца обезопасить себя. Ведь он мог бы уцелеть лишь при такой системе правления, при которой его покровитель и покровительница обладали бы безграничной властью. Вот почему он выступал против тех депутатов Думы и иных лиц, которые требовали создания «ответственного министерства», поскольку такое правительство первым делом покончило бы с ним. Он и впрямь был убежден, что ни думские депутаты, ни их председатель, Родзянко, не представляют подлинную Россию. Разве они выходцы из крестьянской России? Он был сторонником монархии не только потому, что она его устраивала, но еще и потому, что это единственный вид правления, который признавали крестьяне. Испокон веков крестьянство смотрело на царя как на своего заступника. Аристократы же, придворные, землевладельцы – те, кто заседал в Думе, – издавна стояли между мужиками и государем императором. Выходит, не Распутин, а депутаты Думы, не брезгуя никакими средствами, пытались отобрать власть у царя. Если же наделить Думу еще большими полномочиями, тем самым ослабив роль самодержавия, это приведет к гибели России, которая стоит на трех незыблемых принципах – царь, церковь, народ. «Распутин отлично это понимал и выступал против Думы». «Ответственное министерство, – писала царю государыня, – как говорит наш Друг, будет концом всего».

Как же относился император к таким настойчивым письмам, в которых супруга требовала от него назначения того или иного министра и, самое главное, большей веры в «нашего Друга»? Иногда Николай II попросту пренебрегал ее рекомендациями, замыкаясь в панцирь молчания, избегая прямых ответов, и без лишних слов принимал собственные решения. Само многословие писем Александры Федоровны служит доказательством тому, что она часто была недовольна ответами государя. Если бы она действительно самолично управляла государством, а император являлся бы марионеткой в ее руках, то к чему нужны были столь настойчивые просьбы?

Однако, хотя царь не всегда шел навстречу пожеланиям своей супруги, он редко отвечал категорическим отказом. Особенно это касалось личности Распутина. К старцу государь относился терпимо и уважительно, с долей доброго скептицизма. Иногда, признавался он, полурелигиозная-полусветская беседа с Распутиным успокаивала его. Отправляясь на фронт в марте 1915 года, царь писал императрице: «Уезжаю с таким душевным спокойствием, что сам удивляюсь. Какова тому причина – беседа с нашим Другом или же опубликование в газетах известия о смерти Витте [скончавшегося от апоплексического удара в возрасте шестидесяти семи лет], – я не знаю». В то же время государя раздражало постоянное вмешательство Распутина в вопросы политики, и он просил жену не впутывать «нашего Друга».

И все-таки, когда императрица особенно настойчиво просила супруга прислушаться к советам «Божьего человека», государь нередко уступал. Он знал, как рассчитывает царица на воздействие и молитвы старца; он собственными глазами видел, какие чудеса творил тот у постели больного наследника и умирающей Анны Вырубовой. Чтобы утешить супругу и успокоить ее страхи, царь шел ей навстречу. После отъезда государя в Ставку это происходило все чаще и чаще. Позднее, передав в руки императрицы управление внутренними делами, Николай II стал предоставлять ей право выбирать и назначать министров по подсказке Распутина. В этом была роковая ошибка царя, неосмотрительно утверждавшего такого рода «назначения». За ошибку эту он поплатится престолом.

Глава двадцать четвертая

«Министерская чехарда»

Ранней осенью 1915 года исполнился двадцать один год с того дня, когда Александра Федоровна стала императрицей всероссийской. До сих государыня мало интересовалась политикой и не проявляла никакого честолюбия. Во внутренние дела державы она вмешивалась лишь тогда, когда следовало заступиться за Распутина. С министрами была едва знакома и первые десять лет своего замужества относилась к ним чуть ли не с благоговением. Лишь с большим трудом в 1905 году графу В. Б. Фредериксу удалось однажды убедить императрицу обсудить с государем какой-то политический вопрос. Когда министр двора вернулся и снова обратился к ней с той же просьбой, молодая женщина расплакалась. Однако с рождением сына и появлением во дворце Распутина всякий раз, как государыне казалось, что старцу угрожает опасность, она вмешивалась в дела управления страной. И тогда она становилась беспощадной: снятие Коковцова с поста премьер-министра было, по существу, делом ее рук. Но, не имея опыта ведения государственных дел, в присутствии министров императрица по-прежнему робела и молчала.

Когда же государь стал верховным главнокомандующим, все пошло по-другому: вакуум, образовавшийся в гражданской администрации, стал заполняться его супругой. Ни о каком регентстве не могло быть и речи. По существу, это было как бы распределение домашних обязанностей между супругами, что вполне соответствовало традициям русского самодержавия. «Когда император отправился на войну, вместо него, естественно, стала править его супруга», – по словам сэра Бернарда Пэйрса, это заявил великий князь Александр Михайлович, находивший такой выход вполне естественным.

Подобным же образом рассуждал и царь, что видно из его писем: «Подумай, женушка моя, не прийти ли тебе на помощь к муженьку, когда он отсутствует, – писал он после отъезда в Ставку. – Какая жалость, что ты не исполняешь такой обязанности, давно уже, или хотя бы на время войны». В письме от 23 сентября 1916 года император указывал: «Да, действительно, тебе надо бы быть моими глазами и ушами там, в столице, пока мне приходится сидеть здесь. На твоей обязанности лежит поддерживать согласие и единение среди министров – этим ты приносишь огромную пользу мне и стране! Я так счастлив, что ты наконец нашла себе подходящее дело! Теперь я, конечно, буду спокоен и не буду мучиться, по крайней мере, о внутренних делах».

На следующий день он писал супруге: «Ты действительно очень поможешь мне, если поговоришь с министрами и будешь за ними наблюдать». В тех случаях, когда императрица чувствовала себя неуверенной и извинялась за свою дерзость, царь ее успокаивал: «Тебе не в чем винить себя, напротив, я должен быть признателен тебе за то, что в этом серьезном деле благодаря тебе достигнут такой успех».

После того как Николай II сам попросил у супруги помощи, императрица стала стараться изо всех сил. Пытаясь достичь «согласия и единения среди министров», при управлении внутренними делами она проявила ту же решительность и целеустремленность, как и в борьбе за жизнь сына. Не имея опыта, государыня совершала множество грубейших ошибок. Людей она подбирала наугад и не всегда умела определить, правдивые ли факты доносят до ее сведения, при этом зачастую полагаясь на впечатления, вынесенные из одной краткой встречи с тем или иным лицом. Со временем уверенность ее в собственных силах окрепла, и в сентябре 1916 года императрица с гордостью сообщила мужу: «Я больше уже ни капли не стесняюсь и не боюсь министров и говорю по-русски с быстротой водопада!»

Распутин был не только советчиком императрицы, но и мерилом для оценки людей. «Хорошие» люди следовали советам «старца» и почитали его. «Дурные» же люди его ненавидели и сочиняли про него отвратительные небылицы. Старания «хороших» людей должны быть вознаграждены, поэтому их следует назначать на важные должности. От «дурных» людей не может быть никакого проку, поэтому тех из них, которые занимают ответственные должности, следует увольнять. Александру Федоровну не очень-то заботило, обладает тот или иной кандидат соответствующими знаниями или опытом. Главное, чтобы его назначение было одобрено «Божьим человеком». Симпатии данного лица к Распутину были гораздо важнее умения разбираться в вопросах снабжения боеприпасами, продовольствием или дипломатии.

Каждый новый кандидат в члены Совета министров оценивался следующим образом: «Он любит нашего Друга… Он почитает нашего Друга… Он называет нашего Друга отцом Григорием… А не враг ли он нашему Другу?» В отличие от Думы, само существование которой царица воспринимала как пощечину самодержавию, к Совету министров императрица относилась как к законному органу, члены которого назначаются государем, несут ответственность только перед ним и нужны для управления государством. Но Александра Федоровна не могла допустить, чтобы кто-то из министров перечил императору. Если какой-то министр был несогласен с государем, у императрицы тотчас возникало подозрение, что он сотрудничает с Думой, и мысль эта приводила ее в бешенство.

Для императрицы идеалом министра был престарелый Иван Логгинович Горемыкин. Уступивший в 1906 году свой пост Столыпину, он вновь был назначен председателем Совета министров перед началом мировой войны. Семидесятишестилетний болезненный старик, Горемыкин не питал никаких иллюзий относительно той роли, какую ему предстояло играть. Еще в 1896 году Победоносцев писал императору, что Горемыкину следует отдохнуть, иначе «он не переживет и зиму». Горемыкин неоднократно и тщетно обращался к царю с просьбой освободить его от должности. «Государь не видит, что уже свечи зажжены вокруг моего гроба и только меня и ожидают для отпевания», – заявлял он печально.

Однако царь слишком ценил старомодные верноподданические представления о самодержавии и роли царского министра, чтобы отправить его в отставку. «Я человек старой школы, для меня высочайшее повеление – закон, – заявлял престарелый политик. – В моей совести государь император – Помазанник Божий, носитель верховной власти. Он олицетворяет собой Россию. Ему сорок семь лет, и распоряжается [он] судьбами русского народа не со вчерашнего дня. Когда воля такого человека определилась и путь действий принят, верноподданные должны подчиниться, каковы бы ни были последствия. А там дальше – Божья воля. Так я думаю и в этом сознании умру». Неудивительно, что императрица была в восторге от Горемыкина, которого любовно называла Стариком. «Он все так четко видит и понимает, одно удовольствие с ним разговаривать», – заявляла она.

Насколько отличались воззрения Горемыкина и его взгляды на роль самодержавия от точки зрения других министров, стало особенно заметно во время правительственного кризиса, возникшего после решения императора возглавить армию. Из всех министров лишь Горемыкин [и министр юстиции А. А. Хвостов] поддержал решение государя. Тщетно убеждал министров: «Призываю вас, господа, перед лицом событий чрезвычайной важности, склониться перед волей Его Величества, оказать ему свою полную поддержку в этот час испытаний и отдать все свои силы, чтобы послужить государю». Когда ему в этом отказали, Горемыкин устало произнес: «Прошу уведомить государя, что я не подхожу для этой роли и что нужно заменить меня лицом, придерживающимся более современных взглядов. Буду благодарен вам за эту услугу».

Однако, поскольку царь отказался последовать совету большинства министров, те решили сами подать в отставку. «Наш долг, – заявил министр иностранных дел С. Д. Сазонов, – откровенно сказать царю, что при складывающейся обстановке мы не можем управлять страной, что мы бессильны управлять по совести, что мы вредны нашей Родине… Кабинет не может выполнять своих функций, если он не пользуется доверием государя». Было составлено коллективное письмо об отставке, подписанное восемью министрами из тринадцати, которое и было вручено государю. На Николая II оно не оказало никакого воздействия. Император вызвал министров в Ставку и заявил, что до тех пор, пока не сочтет нужным заменить их, он не разрешит им покинуть свои посты.

Спустя несколько дней в письме императрице государь рассуждал о пропасти, разделявшей его и министров: «Меня удивляет поведение некоторых министров. Я думаю, что они поняли мои намерения после того, что я им сказал на том памятном заседании. Что делать – тем хуже для них. Они побоялись распустить Думу – это сделано. Я приехал сюда и сместил Н. [великого князя Николая Николаевича] вопреки их рекомендациям; люди восприняли это решение как естественное и, так же как и мы, поняли его. Доказательством тому служит множество телеграмм, которые я отовсюду получаю, причем с самым трогательным содержанием. Все это указывает на одно: министры живут в городе и знают страшно мало о том, что происходит во всей стране. Здесь я могу более точно определить, каковы настоящие настроения среди разных слоев населения. <…> Петроград и Москва представляют собой единственное исключение на карте родины».

Императрица была занята не столько изучением мотивов поведения министров, сколько тем, чтобы снять с постов всех, кто подписал письмо. И в течение последующих шестнадцати месяцев продолжалась невеселая эта картина: отстранение от должностей, перетасовка, интриги. За этот период в России сменилось четыре премьера, пять министров внутренних дел, четыре министра земледелия и три военных министра. «После середины 1915 года, – писал М. Флоринский, – группа вполне достойных и знающих свое дело людей, находившихся на вершине бюрократической лестницы, распалась, уступив место плеяде быстро сменявших друг друга ставленников Распутина. Это было поразительное, необычное и жалкое зрелище, какого еще никогда не бывало в истории ни одной цивилизованной нации».

В начале октября без объявления причины были смещены два лица, подписавшие письмо. Ими были министр внутренних дел князь Щербатов и обер-прокурор Святейшего синода Самарин. В ноябре наступил черед министра земледелия Кривошеина, в январе 1916 года – государственного контролера Харитонова. В феврале был смещен и верный Горемыкин. «Министры не хотят работать со старым Горемыкиным, поэтому после моего возвращения должны произойти некоторые перемены», – писал Николай II. Вначале императрица противилась его намерению. «Если ты полагаешь, что он каким-то образом мешает тебе, то лучше его сместить, – писала она. – Но если ты его оставишь, он будет стараться и служить верой и правдой… На мой взгляд, лучше сменить бастующих министров, а не председателя, который еще великолепно будет служить, если ему в сотрудники дадут приличных, честных, благонамеренных людей. Он только и живет для службы тебе и твоей стране, знает, что дни его сочтены, и не боится смерти от старости или насильственной смерти от ножа или выстрела». Распутину тоже не хотелось терять Горемыкина. «Он не может себе представить, что Старик будет смещен, и все это время он волнуется и ломает себе голову. Говорит, он такой умница и, когда остальные затевают свару, он лишь сидит, опустив голову, потому что понимает: сегодня толпа вопит, а завтра радуется, и не стоит поддаваться ударам волн то с одной, то с другой стороны».

Однако руководимое немощным Горемыкиным правительство почти перестало функционировать. Министры избегали или игнорировали своего председателя. Когда премьер появлялся в Думе, его встречали шиканьем, мешали ему говорить. И государь, и императрица, и сам премьер понимали, что так продолжаться не может. «Я ломаю голову над тем, кого назначить преемником Старика», – писал Николай II. Александра Федоровна с грустью согласилась с супругом, и какое-то время оба думали над тем, чтобы назначить на этот пост А. А. Хвостова, консервативного министра юстиции. Он приходился дядей Хвостову-«певцу» и был одним из тех, кто отказался подписать злополучное письмо. Однако прежде всего с ним должен был встретиться Распутин.

«Наш Друг велел подождать со Стариком, пока он не встретится с четверг с Хвостовым и сообщит о своем впечатлении от встречи, – писала императрица. – Ему [Распутину] так жаль милого Старика, он такой праведник, но он в ужасе от того, что Дума будет шикать на него, и ты окажешься в ужасном положении». На следующий день императрица сообщала: «Завтра Григорий встретится со старым Хвостовым, а потом я увижусь с ним вечером. Он хочет выяснить, достойный ли это преемник Горемыкину». Однако Хвостов не оправдал ожиданий. Александра Федоровна с возмущением уведомила супруга, что Распутина приняли «в министерстве точно обыкновенного просителя».

Следующий кандидат, Борис Штюрмер, оказался более удачливым. Штюрмер, которому были свойственны архиконсервативные воззрения Горемыкина, не обладал смелостью и честностью своего предшественника. Шестидесятисемилетний Штюрмер был темной, подозрительной личностью – типичным продуктом профессиональной российской бюрократии. «Судя по фамилии, он немецкого происхождения, – писал Морис Палеолог. – Он приходится внучатым племянником барону Штюрмеру, который был комиссаром австрийского правительства по наблюдению за Наполеоном на острове Святой Елены»[71]. Б. В. Штюрмера, обер-камергера, бывшего губернатора Ярославской губернии, везде поминали недобрым словом. «Повсюду, где он занимал административную должность, он оставлял о себе недобрую память», – заявлял Сазонов. «Совершенное ничтожество», – стонал Родзянко. «Лживый и двуличный тип», – характеризовал его Хвостов.

Впервые встретив Штюрмера, французский посол три дня собирал о нем сведения. После этого он составил такой несимпатичный его портрет: «Ума небольшого, мелочен, души низкой, честности подозрительной, никакого государственного опыта и никакого делового размаха. В то же время с хитрецой и умеет льстить. Все удивляются этому назначению. Но оно становится понятным, если допустить, что он должен быть лишь чужим орудием; тогда его ничтожество и раболепность окажутся очень кстати. За него перед императором хлопотал Распутин».

В действительности же Штюрмера рекомендовал государю приятель и ставленник Распутина Питирим, назначенный с помощью старца на должность митрополита Петроградского. «Я породил Питирима, а Питирим породил Штюрмера», – цинично заявил «Божий человек». И тем не менее письма императрицы пестрят именем Штюрмера. «Милый, я знаю, но все время на ум приходит Штюрмер… Штюрмер подойдет на какое-то время. Он очень ценит Григория, а это так важно… Наш Друг говорит, что хотя бы временно нужно назначить Штюрмера, ведь он такой преданный».

К изумлению всей России и даже верного царю Горемыкина, который и не предполагал, что его просьбу подать в отставку удовлетворят так скоро, никому не известный Штюрмер в феврале 1916 года был назначен председателем Совета министров. Дума восприняла это назначение как неслыханное оскорбление, перечеркивающее всю ее деятельность и устремления. Никто не сомневался в том, что появление Штюрмера в Думе встретят гораздо враждебнее, чем появление Горемыкина. Распутин нашел остроумный выход из положения. Старец не питал особо теплых чувств к Думе, но понимал ее пользу. «Свои собаки дерутся, а вместе ходят и чужих не подпускают!» – так характеризовал сибирский крестьянин деятельность думских депутатов. «Ведь ты можешь появиться перед Думой и сказать ей несколько слов… Это может все изменить», – объяснила императрица супругу план старца. Государь согласился и 22 февраля 1916 года пришел на заседание Государственной думы. Маневр принес ошеломительный успех. Был отслужен благодарственный молебен. Царь приветствовал депутатов, обратившись к ним со словами: «Счастлив находиться посреди вас и посреди моего народа, избранниками которого вы здесь являетесь». Председателя Думы Родзянко он наградил орденом Святой Анны. Хотя рядом с государем находился Штюрмер, среди бури восторженных возгласов, как и предвидел лукавый старец, о его назначении все забыли.

После того как положение Штюрмера несколько упрочилось, императрица, поощряемая Распутиным, продолжала опустошать ряды министров. Следующей ее жертвой стал военный министр Поливанов[72]. Александра Федоровна всегда недолюбливала его. «Прости меня, – писала она царю, когда тот назначил генерала военным министром, – но мне не нравится твой выбор. Разве Поливанов не враг нашему Другу?» За короткое время после того, как он сменил лентяя Сухомлинова, энергичный и решительный Поливанов успел сделать многое, творя чудеса в подготовке и снаряжении войск. Главным образом благодаря его усилиям разбитая в 1915 году русская армия смогла справиться и начать в 1916 году мощное наступление. И все же недолго оставалось ему пребывать в этой должности. Не только потому, что он отказался иметь дело с Распутиным, но еще и потому, что он тесно сотрудничал с Думой, чтобы заручиться ее поддержкой разработанной им армейской программы. Последней каплей, переполнившей чашу, стал следующий факт. Узнав, что Штюрмер предоставил Распутину четыре мощных военных автомобиля, на которых он легко отрывался от преследовавшей его полиции, направляясь в злачные места, Поливанов конфисковал их у старца. Вскоре императрица написала супругу: «Избавься от Поливанова, любой честный человек лучше его… Не забывай о Поливанове… Милый, не медли, решись, это слишком серьезно». И 25 марта 1916 года Поливанов был смещен. «Какое облегчение! Теперь я буду спать спокойно», – заявила заступница старца, узнав об этой новости. Все были потрясены таким известием. Нокс писал: «Несомненно, Поливанов был самым талантливым военным организатором в России, и его смещение явилось катастрофой». Генерал Шуваев, преемник Поливанова, по словам Нокса, «был милым стариком, правдивым и честным. Он не обладал достаточными для своей должности знаниями, но его преданность императору была такова, что, если бы тот приказал ему выброситься из окна, он тотчас бы сделал это».

Следующим был смещен Сазонов, министр иностранных дел[73]. Зять Столыпина, весьма образованный деятель либерального толка, он был дружен с английским и французским послами. Пост этот он занимал с 1910 года и пользовался полным доверием царя и правительств союзных держав. Однако после того, как он поставил свою подпись под коллективным письмом, Александра Федоровна неустанно требовала его отставки. Она предполагала, и не без оснований, что, ведя дружбу с представителями Англии и Франции, Сазонов желал образования в России ответственного правительства. Она опасалась, что оба эти обстоятельства ослабят самодержавную Россию, которую она надеялась передать сыну. В продолжение всей зимы императрица вела наступление на «этого длинноносого Сазонова… Сазонов такой размазня». А в марте 1916 года она написала государю: «Хорошо бы, если бы ты подумал о подходящем преемнике Сазонова – не обязательно, чтобы это был дипломат. Как бы на нас не насела позднее Англия. [Друга] всегда страшит Англия такой, какой она будет по окончании войны, когда начнутся мирные переговоры. Мы должны быть тверды. Старик Горемыкин и Штюрмер всегда относились к нему с неодобрением, он так трусит перед Европой, и он сторонник парламентаризма – а это погибель для России».

Сазонов пал в июле 1916 года, чему способствовал вопрос автономии Польши. В самом начале войны русское правительство обещало создать фактически независимое объединенное польское государство, которое будет связано с Россией лишь через личность императора. Сообщение это поляки встретили с восторгом, и когда русские впервые вошли в Галицию, их встречали как освободителей. Неудачи русской армии и утрата большей части польской территории в 1915 году помешали правительству России выполнить свое обещание, одновременно обрадовав консервативные круги, опасавшиеся, что предоставление автономии одной части империи послужит сигналом и для других провинций, которые захотят автономии и для себя. Под внушением Распутина императрица заявляла, что таким образом будут ущемлены права наследника. Тем не менее Сазонов, при поддержке Великобритании и Франции, продолжал настаивать на предоставлении Польше независимости.

12 июля Сазонов был принят государем в Ставке. «Император полностью поддержал мои взгляды… Я победил по всей линии», – торжествуя, сообщил он Бьюкенену и Палеологу. В необычайно хорошем настроении министр иностранных дел отправился на отдых в Финляндию. За это время он рассчитывал подготовить для государя манифест о независимости Польши. Между тем Штюрмер и императрица спешно отправились в царскую Ставку, и пока Сазонов находился в Финляндии, был подписан рескрипт о его отставке. Потрясенные этим известием, Бьюкенен и Палеолог стали упрашивать императора воздержаться от смещения Сазонова. Но усилия их оказались тщетными. Собравшись с духом, Бьюкенен испросил у царя разрешения обратиться к Георгу V с рекомендацией наградить опального министра британским орденом в знак признания его заслуг перед союзниками. Николай II согласился и искренне обрадовался тому, что Сазонов, которого он любил и с которым обошелся слишком строго, будет награжден.

На смену Сазонову пришел не кто иной, как Штюрмер, возложивший на себя дополнительные обязанности. Известие это привело в ужас британского и французского послов, которым теперь приходилось ежедневно встречаться с новым министром иностранных дел. Каждый из них отреагировал по-своему. Чопорный Бьюкенен написал в Лондон, что не надеется установить конфиденциальные отношения с человеком, на которого нельзя положиться. Палеолог после встречи с Штюрмером записал у себя в дневнике: «От него исходит аромат фальши. Он прикрывает личиной добродушия и приторной вежливостью низость, интриганство и вероломство. Взгляд его, колкий и в то же время умильный, искательный и бегающий, отражает честолюбивое и лукавое лицемерие»[74].

Ключевым постом в смутное время являлась не должность министра иностранных дел и даже председателя Совета министров, а пост министра внутренних дел. Именно он ответствен за поддержание закона и порядка в стране. Ему подчинена полиция, тайная полиция, сеть тайных осведомителей и контрразведка – все те органы, которые становятся тем более необходимы, чем менее популярен режим. Неожиданно для всех в октябре 1916 года император назначил на этот важный пост товарища председателя Думы Александра Протопопова. Хуже кандидатуры невозможно было придумать. Но, самое любопытное, царь сделал этот жест, чтобы как-то ублажить Родзянко и Государственную думу.

Александру Протопопову, невысокому, лощеному господину с усами, белыми волосами и черными, как смородины, глазами, было шестьдесят четыре года[75]. Подобно Керенскому и Ленину, он был уроженцем Симбирска, но занимал в этом городе гораздо более привилегированное положение, чем оба его земляка. Принадлежал он к знатной семье, отец его был землевладельцем и хозяином крупной текстильной фабрики. Александр Протопопов окончил кавалерийское училище, изучал право, затем стал управляющим отцовской фабрикой. Известный у себя на родине деятель, он был избран в Государственную думу, где, хотя и не блистал особыми талантами, благодаря умению угождать всем стал весьма популярен. «Он был красив, элегантен, остроумен, в меру либерален и всегда любезен… Во внешности его сквозило какое-то лукавство, впрочем безобидного и добродушного свойства», – писал Керенский, тоже депутат 4-й Государственной думы.

Благодаря обаянию Протопопова и его принадлежности к крупной, умеренно либеральной партии октябристов, его неоднократно выбирали товарищем [заместителем] председателя Думы. Родзянко признавал талант своего помощника. В июне 1916 года он заявил царю, что Протопопова можно назначить на пост министра. «На пост министра торговли он рекомендовал своего товарища Протопопова, – писал супруге государь, добавляя при этом: – Помнится, наш Друг упоминал о нем по какому-то поводу». Но в тот момент в правительстве не произошло никаких перемен, и Протопопов остался вторым после Родзянко человеком в Думе. В этом качестве он и возглавил делегацию депутатов Государственной думы, летом 1916 года совершившую вояж с миссией доброй воли по Англии, Франции и другим странам. Возвращаясь в Россию, он встретился в Стокгольме с чиновником германского посольства. «Вчера я видел человека, который мне очень понравился, – писал царь супруге. – Протопопов, товарищ председателя Государственной думы. Он ездил за границу с другими членами Думы и рассказал мне много интересного».

Теперь для назначения Протопопова на министерский пост было готово все: он очаровал Николая II своей обходительностью, получил рекомендацию от Родзянко и, самое главное, был угоден Распутину, а следовательно, и государыне. Знакомство Протопопова со старцем продолжалось уже несколько лет. Здоровье у кандидата в министры внутренних дел было незавидным. Он страдал болезнью, которую, в зависимости от личного отношения, одни называли прогрессирующим параличом спинного мозга, другие – поздней стадией сифилиса. Когда выяснилось, что доктора не в силах ему помочь, Протопопов обратился к бурятскому лекарю Бадмаеву, лечившему травами и бывшему в то время весьма популярным в Петрограде. Бадмаев же дружил с Распутиным. Таким образом Протопопов, увлекавшийся мистикой и оккультными науками, попал в число знакомцев старца. Узнав, что императору понравился его любезный протеже, Распутин взял инициативу в свои руки и начал внушать государыне, что Протопопова следует назначить министром внутренних дел.

«Григорий настойчиво просит тебя назначить Протопопова, – писала она супругу в сентябре 1916 года. – Он знает нашего Друга по меньшей мере 4 года, а это говорит о многом». Два дня спустя императрица снова писала: «Пожалуйста, назначь Протопопова министром внутренних дел; так как он член Думы, то это произведет на них большое впечатление и закроет им рты». Государь пожурил супругу за то, что она готова исполнить любое пожелание старца: «Мне кажется, что этот Протопопов – хороший человек. Родзянко уже давно предлагал его на должность министра торговли… Я должен обдумать этот вопрос, так как он застигает меня совершенно врасплох. Мнения нашего Друга о людях бывают иногда очень странными, как ты сама это знаешь, – поэтому нужно быть осторожным». Но спустя несколько дней царь уступил. В телеграмме он указал: «Это должно быть сделано». А в письме присовокупил: «Дай Бог, чтобы Протопопов оказался тем человеком, в котором мы сейчас нуждаемся». Императрица обрадовалась: «Да благословит Господь твое назначение Протопопова. Наш Друг говорит, что ты очень мудро поступил, выбрав его».

Назначение Думу шокировало. Принятие Протопоповым министерского поста в кабинете Штюрмера депутаты сочли подлым предательством по отношению к ней… Когда один старый знакомый посоветовал Протопопову уйти в отставку, тот брякнул: «Как я могу уйти в отставку? Я всю жизнь мечтал стать вице-губернатором, а тут я министр!»

Больше всех был зол на Протопопова Родзянко. Дрожа от гнева, он набросился на своего прежнего заместителя и назвал его ренегатом. «Я надеюсь, – отвечал Протопопов, – что мне удастся что-нибудь изменить в положении вещей. Я уверяю вас, что государь готов на все хорошее, но ему мешают, – вспоминал их разговор Родзянко. – Хорошо, пусть так, но при Штюрмере и Распутине разве вы в силах что-нибудь изменить? Вы только скомпрометируете себя и Думу. У вас не хватит сил бороться, и вы не отважитесь прямо говорить государю».

Вскоре после этой встречи Протопопов намекнул Родзянко, что с его помощью председатель Думы может быть назначен на пост премьера и министра иностранных дел вместо Штюрмера. Понимая, что ни царю, ни императрице такая мысль и в голову не придет, Родзянко выдвинул свои условия: «Я один должен обладать правом назначать министров… Императрица должна оставаться… в Ливадии до конца войны». Протопопов посоветовал Родзянко самому сообщить свои условия государыне.

Заняв министерскую должность, Протопопов повел себя весьма странно. На заседания Думы являлся в мундире шефа отдельного корпуса жандармов, который полагался ему по чину. Над его письменным столом висел образ, к которому он обращался как к одушевленному лицу. «Он [образ] помогает мне во всем, я все делаю по Его совету», – уверял он Керенского. Всех поразило превращение думского либерала в архиреакционера. Он был полон решимости спасти царскую власть и православную Русь и заявлял, что не побоится выступить против революции, а если нужно, то спровоцирует ее, чтобы тотчас ее разгромить. «У меня на квартире он грозил… что всех сотрет в порошок, – вспоминал Родзянко. – Он как закатит глаза, так делается как глухарь – ничего не понимает, не видит, не слышит… Говорит, что чувствует себя достаточно сильным, чтобы спасти Россию, что он один спасет ее».

Помимо того что в руках Протопопова находилась полиция, он отвечал еще и за продовольственное снабжение. Идея принадлежала Распутину. Вполне логично старец полагал, что эти функции должны быть изъяты у беспомощного министерства земледелия и переданы Министерству внутренних дел, имеющему полицию, которая в состоянии претворить в жизнь распоряжения министра. Поддержав эту инициативу, государыня лично занялась решением проблемы. То был единственный случай, когда она не удосужилась заручиться предварительным одобрением императора. «Прости меня за то, что я сделала, – писала она. – Но это было совершенно необходимо. На этом настаивал наш Друг. Штюрмер посылает к тебе с курьером на подпись еще один документ, согласно которому все снабжение продовольствием сразу переходит в руки министра внутренних дел… Мне пришлось принять решение самой, так как Григорий заявляет, что все будет в руках у Протопопова… и это спасет Россию… Прости, но мне пришлось взять ответственность на себя». Император согласился, и таким образом, когда Россия вступила в роковую зиму 1916/17 года, руководство полицией и обеспечение продовольствием оказались в дрожащих, слабых руках Протопопова.

Хотя по молчаливому соглашению между супругами императрица могла вмешиваться лишь во внутренние дела государства, она начала переходить установленную для нее границу. В ноябре 1916 года она писала: «Милый ангел, очень хочется узнать, каковы твои планы относительно Румынии». В том же месяце она отмечала: «Наш Друг боится, что если у нас не будет большой армии для прохода через Румынию, то мы попадем в ловушку с тыла».

Перестав церемониться, Распутин уже не задавал наводящих вопросов об армии, чтобы посоветовать, где и когда осуществлять наступательные операции. Он заявлял царице, будто во сне на него находит вдохновение. «Пока не забыла, должна тебе передать то, что видел во сне наш Друг, – писала императрица в Ставку в ноябре 1915 года. – Он просит тебя отдать приказ вести наступление у Риги. Иначе, говорит он, немцы настолько укрепятся там за зиму, что понадобится много крови и сил, чтобы сдвинуть их с места… По его словам, сейчас это самое главное, он так просит тебя приказать нашим наступать. Он говорит, мы можем и должны это сделать, и мне следует сейчас же написать тебе».

В июне 1916 года императрица писала в царскую Ставку: «Наш Друг шлет свое благословение всей православной армии. Он просит не слишком напирать на севере, поскольку, говорит он, если мы будем продолжать наступление на юге, они сами отступят на севере, а если вздумают наступать, то потери немцев будут очень велики. Он говорит, что это… его совет».

Генерал Алексеев не очень-то обрадовался такому повышенному интересу императрицы к армейским делам. «Я сообщил Алексееву о твоем интересе к военным операциям и о тех деталях, которые тебя заботят, – написал император супруге 7 июня 1916 года. – Он улыбнулся и молча выслушал меня». Начальник штаба встревожился: уж нет ли утечки информации относительно его планов. После отречения царя от престола генерал сообщил: «Когда осматривались бумаги императрицы, оказалось, что у нее была карта, на которой подробно указано расположение наших войск по всему фронту. Открытие это произвело на меня очень неприятное впечатление. Бог знает, кто мог воспользоваться этой картой».

Хотя государь находил вполне естественным посвящать супругу в военные секреты, он не желал, чтобы они были известны и Распутину. «Он об этом никому не скажет, но мне по поводу твоего решения пришлось просить его благословения», – заверяла императрица. Особенно заметным вмешательство Распутина в армейские дела стало во время знаменитого русского наступления в 1916 году. Благодаря нечеловеческим усилиям Поливанова, сумевшего снабдить армию боеприпасами и подкреплениями в течение зимы 1915/16 года, в июне 1916 года русским удалось нанести мощный удар по австрийской армии в Галиции. Австрийская линия обороны была прорвана. Русскими войсками командовал генерал Брусилов. Кровавые потери австрийцев составили миллион, 400 000 человек были взяты в плен. Германцы сняли 18 дивизий, осаждавших Верден, австрийцам же не удалось воспользоваться крупной победой, одержанной ими над итальянцами под Капоретто. В августе 1916 года, предвидя победу союзников, на стороне стран Сердечного Согласия выступила Румыния.

Однако победы достались России дорогой ценой. Во время летнего наступления русские потери составили 1 200 000 человек[76]. Армия двигалась вперед, захлебываясь в собственной крови. Так казалось императрице и Распутину. Уже 25 июля 1916 года государыня писала в царскую Ставку: «Наш Друг находит, что, во избежание больших потерь, не следует так упорно наступать, – надо быть терпеливым, не форсируя события». 8 августа она продолжала в том же духе: «Наш Друг надеется, что мы не станем подниматься на Карпаты и пытаться их взять, так как, повторяет он, потери снова будут слишком велики». 21 сентября император ответил: «Я велел приказать Брусилову остановить наши безнадежные атаки».

Обрадованная государыня писала: «Наш Друг говорит по поводу новых приказов, данных тобою Брус. и т. д.: „Очень доволен распоряжением Папы, будет хорошо“».

Между тем генерал Алексеев обсуждал с царем дальнейший ход операций. В то время, когда императрица поздравляла себя с успехом, Николай II писал ей: «Алексеев попросил разрешения продолжать наступательные действия… и я ему разрешил». Удивившись такому повороту событий, Александра Федоровна уведомила супруга: «Милый, наш Друг совершенно вне себя от того, что Брусилов не послушался твоего приказа о приостановке наступления. Он говорит, что тебе было внушено свыше издать этот приказ, как и мысль о переходе через Карпаты до наступления зимы, и что Бог благословил бы это; теперь же, он говорит, снова будут бесполезные потери». 24 сентября царь ответил: «Только что получил твою телеграмму, в которой ты сообщаешь, что наш Друг сильно расстроен тем, что мой план не исполняется. Когда я отдавал это приказание, я не знал, что Гурко решил стянуть почти все имеющиеся в его распоряжении силы и подготовить атаку совместно с гвардией и соседними войсками. Эта комбинация удваивает наши силы в этом месте и подает надежду на возможность успеха. Вот почему я дал свое согласие». Он добавил, что с военной точки зрения решение вполне правильно и с ним он вполне согласен. Государь предупреждал супругу: «Эти подробности только для тебя одной – прошу тебя, дорогая! Передай ему только: папа приказал принять разумные меры!»

Однако императрица не на шутку встревожилась: «О, прошу тебя, повтори свой приказ Брусилову, прекрати эту бесполезную бойню. Зачем повторять безумство германцев под Верденом? Твой план так мудр, наш Друг его одобрил – Галич, Карпаты, Дона-Ватра, румыны. Ты должен на этом настоять… Наши генералы не щадят жизней – они равнодушны к потерям, а это грех». 27 сентября, два дня спустя, Николай II уступил жене: «Дорогая моя, получив мои указания, Брусилов тотчас отдал приказ прекратить наступление». После Первой мировой войны генерал В. Гурко, участвовавший в операции, писал: «Усталость наших войск давала себя знать… Однако нет никакого сомнения в том, что наступление было остановлено преждевременно и по приказу из Ставки». Рассерженный Брусилов прямолинейно заявил: «Наступление без потерь бывает лишь во время маневров; ни одна операция в настоящее время не осуществляется, не будучи заранее продуманной. Неприятель несет такие же потери, как и мы… Но, для того чтобы разгромить или отразить противника, приходится нести потери, и они могут оказаться значительными».

К октябрю 1916 года, когда Штюрмер и Протопопов прочно обосновались на своих постах, императрице удалось выполнить задачу, которую она поставила себе год назад. Министры, подписавшие коллективное письмо, были изгнаны, ключевые должности в правительстве занимали два человека, заискивавшие перед Распутиным. «Штюрмер и Протопопов до конца верят в чудесную, дарованную Богом мудрость нашего Друга», – радостно писала она супругу.

На деле же начался развал всей системы управления, а вместе с ней и всей России. Возник новый правительственный скандал: чиновник канцелярии Штюрмера, И. Ф. Манасевич-Мануйлов[77], был арестован за шантаж банкира. Произошли два эпизода, бросившие тень на армию, заставив усомниться в ее верности правительству. В Марселе взбунтовались солдаты русской бригады, направлявшейся из Архангельска в Грецию для участия в боевых действиях, и убили своего командира. Французские войска подавили мятеж, двадцать русских солдат были расстреляны. Еще более тревожный случай произошел в Петрограде. Два пехотных полка, вызванные для разгона толпы бастующих рабочих, открыли огонь по полиции. Мятеж был подавлен лишь после того, как четыре полка казаков, вооруженных пиками, загнали бунтовщиков в казармы. На этот раз были расстреляны полторы сотни мятежников.

Но еще большую опасность представлял разлад в экономике. Николай II, более чутко реагировавший на такого рода вопросы, чем императрица, уже несколько месяцев назад начал замечать грозные симптомы. «Штюрмер – прекрасный, честный человек, только, мне кажется, никак не может решиться делать то, что необходимо. Самым важным и неотложным является сейчас вопрос о топливе и металлах – железе и меди для снарядов, потому что, при недостатке металлов, фабрики не могут вырабатывать достаточного количества патронов и бомб. То же самое и с железными дорогами. Прямо проклятие эти дела, от постоянной заботы о них я уже не соображаю, где правда. Но необходимо действовать очень энергично», – указывал он в письме от 11 июня 1916 года. В августе царь посетовал, что нагрузка становится для него невыносимой. «Когда я перебираю в голове имена тех или других лиц и обдумываю, как пойдут дела, мне кажется, что голова у меня лопнет! Важнейшим для нас вопросом является сейчас продовольствие». В сентябре, когда Александра Федоровна принялась оказывать давления на супруга с тем, чтобы тот назначил министром Протопопова, государь возмутился: «И с кого начать? От всех этих перемен голова идет кругом. По-моему, они происходят слишком часто. Во всяком случае, это не очень хорошо для внутреннего состояния страны, потому что каждый новый человек вносит также перемены и в администрацию». 20 сентября император признался: «Наряду с военными делами меня больше всего волнует вечный вопрос о продовольствии… Цены все растут, и народ начинает голодать. Ясно, к чему может привести страну такое положение дел. Старый Шт[юрмер] не может преодолеть всех этих трудностей. Я не вижу иного выхода, как передать дело военному ведомству, но это также имеет свои неудобства! Самый проклятый вопрос, с которым я когда-либо сталкивался!»

В начале ноября 1916 года Николай II вместе с цесаревичем поехал в Киев, чтобы посетить госпитали и навестить императрицу-мать, которая там жила. «Я была потрясена, увидев Ники таким бледным, исхудавшим и измученным, – вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, находившаяся в Киеве вместе с родительницей. – Маму встревожила его необычная молчаливость». Пьеру Жильяру бросилось в глаза это же обстоятельство: «Никогда он мне не казался таким смущенным. Несмотря на свое самообладание, он был нервен, раздражителен, и два или три раза ему случалось резко оборвать Алексея Николаевича».

Поскольку государь нес двойное бремя, как монарх и как верховный главнокомандующий, здоровье и настроение его стали ухудшаться. Старые друзья, такие как князь Владимир Орлов, неприязненно относившиеся к Распутину, были в опале. Даже старый граф Фредерикс продолжал занимать свой пост министра двора только потому, что говорил с императором лишь о погоде да прочих пустяках. В Киеве царь рассчитывал отдохнуть от военных проблем и государственных забот, однако во время первой же встречи с сыном императрица Мария Федоровна потребовала отставки Штюрмера и удаления от престола Распутина.

Уставший от бремени забот Николай II во время пребывания в Киеве совершил великодушный, поистине царский поступок. В одной из палат госпиталя, где работала сестра государя, «находился молодой раненый дезертир, приговоренный военным судом к смертной казни, – вспоминала великая княгиня. – Его охраняли два часовых. Мы все жалели его – он был такой славный мальчик. Врач сообщил о нем Ники, который тотчас направился в угол палаты, где лежал бедняга. Положив руку на плечо юноши, Ники очень спокойно спросил, почему тот дезертировал. Запинаясь, мальчик рассказал, что, когда у него кончились боеприпасы, он перепугался и побежал. Затаив дыхание, мы ждали, что будет. Ники сказал юноше, что он свободен. Слезши с постели, бедный юноша упал на колени и, обняв Ники за ноги, зарыдал, как малое дитя. Помнится, мы все тоже плакали… Сцена эта врезалась мне в память. Больше я Ники не видела».

Во время пребывания императора в Киеве состоялось заседание Думы. Надвигалась гроза. Партийная принадлежность депутатов не имела никакого значения: против правительства выступали все начиная от крайних правых и кончая революционерами. Милюков, лидер либералов, открыто нападал на Штюрмера и Распутина и подвергал завуалированной критике императрицу. Штюрмера он без обиняков называл германским агентом. Произнося свою знаменитую речь, Милюков перечислял факты беспомощности или продажности правительства, после каждого выпада спрашивая у депутатов: «Что это – глупость или измена?»[78] Следом за Милюковым выступил В. Маклаков, лидер правого крыла кадетов, заявивший: «Старый режим чужд интересам России». Цитируя Пушкина, он громко воскликнул: «Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу».

К тому моменту, когда государь вернулся из Киева в Ставку, страсти депутатов накалились настолько, что подобными обстоятельствами нельзя было более пренебрегать. Помня слова императрицы-матери, Николай II решил сместить Штюрмера. Супруга его не была настроена столь категорично и посоветовала царю предоставить престарелому премьеру отпуск. «Я имела длительную беседу с Протопоповым и с нашим Другом, и оба находят, что для умиротворения Думы Шт[юрмеру] следовало бы заболеть и отправиться в трехнедельный отпуск. И действительно, он очень нездоров и очень подавлен этими подлыми нападками. И так как он играет роль красного флага в этом доме умалишенных, то лучше было бы ему на время исчезнуть».

Император тотчас согласился и 8 ноября написал: «Все эти дни я думал о старике Шт. Он, как ты верно заметила, является красным флагом не только для Думы, но и для всей страны, увы! Об этом я слышу со всех сторон, никто ему не верит, и все сердятся, что мы за него стоим. Гораздо хуже, чем с Горемык. в прошлом году. Я его упрекаю в излишней осторожности и неспособности взять на себя ответственность и заставить всех работать как следует. Он уже завтра сюда приезжает, и я дам ему теперь отпуск. Насчет будущего посмотрим, мы поговорим об этом, когда ты сюда приедешь».

Чтобы угодить Думе, Распутин посоветовал освободить Штюрмера лишь от должности министра иностранных дел, но не от обоих постов. Государыня писала супругу: «Наш Друг говорит, что Штюрмер мог бы еще оставаться некоторое время пред. С. мин.». Но император уже принял решение: «Я приму Шт. через час и буду настаивать на том, чтоб он взял отпуск. Увы! я думаю, что ему придется совсем уйти, – никто не имеет доверия к нему. Я помню, что даже Бьюкенен говорил мне в последнее наше свидание, что английские консулы в России в своих донесениях предсказывают серьезные волнения в случае, если он останется. И каждый день я слышу об этом все больше и больше», – писал он 9 ноября 1916 года.

Императрица была удивлена решением супруга: «Меня больно поразило, что ты его уволил и из Сов. мин. У меня стало очень тяжко на душе – такой преданный, честный, верный человек! Мне его жаль, потому что он любит нашего Друга и был совершенно прав в этом. Трепов мне лично не нравится, и я никогда не буду питать к нему таких чувств, как к старикам Горем. и Шт. То были люди доброго старого закала… Те двое любили меня и с каждым волновавшим их вопросом приходили ко мне, чтобы не беспокоить тебя, а этот Трепов – увы! – меня недолюбливает, и если он не будет доверять мне или нашему Другу, то, думается, возникнут большие затруднения. Я велела Шт. сказать ему, как он должен себя вести по отношению к Гр., а также что он постоянно должен его охранять».

Однако новый председатель Совета министров, А. Ф. Трепов, давно определил для себя линию поведения относительно сибирского авантюриста. В прошлом министр путей сообщения, строитель недавно проложенной Мурманской железной дороги, Трепов был одновременно убежденным монархистом и ярым противником Распутина. Он был полон решимости очистить правительство от ставленников старца. Первым делом он намеревался изгнать Протопопова. Согласившись занять пост премьера, он добился у императора согласия сместить Протопопова. «Мне жаль Прот. – хороший, честный человек, но он перескакивает с одной мысли на другую и не может решиться держаться определенного мнения. Я это с самого начала заметил. Говорят, что несколько лет тому назад он был не вполне нормален после известной болезни. Рискованно оставлять в руках такого человека Мин. внут. дел в такие времена! – написал государыне Николай. Предвидя реакцию со стороны супруги, царь добавил: – Только прошу тебя, не вмешивай нашего Друга. Ответственность несу я и поэтому и желаю быть свободным в своем выборе».

Узнав, что Штюрмер и Протопопов должны быть смещены, императрица отчаялась: «Прости меня, дорогой мой, верь мне, я тебя умоляю, не сменяй Протопопова теперь, он будет на месте, дай ему возможность взять в свои руки продов., и, уверяю тебя, все пойдет на лад… О, милый, ты можешь на меня положиться. Я, может быть, недостаточно умна, но я сильно чувствую, и это часто помогает больше, чем ум. Не меняй никого до нашего свидания, умоляю тебя, давай спокойно обсудим все».

На следующий день Александра Федоровна написала более решительное письмо: «Дорогой мой ангел, не сменяй Прот. Вчера я имела продолжительную беседу с ним – он совершенно здоров, конечно; он тих и спокоен и безусловно предан, что, увы, можно сказать лишь о немногих, и у него дело пойдет на лад. Все уже идет лучше. Не сменяй сейчас никого, иначе Дума вообразит, что это произошло благодаря ей, что ей удалось всех выставить. Душка, помни, что дело не в Протоп. или в x, y, z. Это вопрос о монархии и твоем престиже, которые не должны быть поколеблены во время сессии Думы. Не думай, что на этом одном кончится: они по одному удалят всех тех, кто тебе предан, а затем и нас самих. Помни – „царь правит, а не Дума“. Прости, что снова пишу об этом, но я борюсь за твое царствование и за будущее Бэби».

Два дня спустя императрица, как и обещала, приехала в царскую Ставку. Уединившись с государем, она стала уговаривать его не смещать Протопопова. И добилась своего. Тем не менее размолвка между супругами оставила свой след. В письме императрице, отправленном Николаем II ей вслед, чувствуется напряженность. По существу, это единственное свидетельство серьезных разногласий между супругами. «Да, эти дни, проведенные вместе, были тяжелы, – но только благодаря тебе я их перенес более или менее спокойно. Ты такая сильная и выносливая – восхищаюсь тобой более, чем могу выразить. Прости, если я был не в духе или несдержан, – иногда настроение должно прорваться! – писал Николай Александрович. – Но теперь я твердо верю, что самое тяжелое позади и что не будет уж так трудно, как раньше. А затем я намереваюсь стать резким и ядовитым… Спи спокойно и сладко».

Расставшись с мужем, Александра Федоровна не смогла скрыть удовлетворения от одержанной ею победы. В течение нескольких дней с ее уст лились потоком слова похвалы и радости: «Я глубоко убеждена, что близятся великие и прекрасные дни твоего царствования и существования России… Мы должны передать Бэби крепкое государство и ради него не смеем быть слабыми, иначе у него будет еще более трудное царствование, так как придется исправлять наши ошибки и крепче натягивать вожжи. Тебе приходится расплачиваться за ошибки твоих предшественников, и Бог знает, какие испытания выпадут на твою долю. Пусть наше наследство будет для Алексея легче. У него есть своя сильная воля и ум, не позволяй, чтобы все ускользало у тебя из рук, иначе ему придется все создавать сначала. Будь тверд, покажи твою властную руку, вот что надо русским… Они сами просят об этом – сколь многие недавно говорили мне: „Нам нужен кнут!“ Это странно, но такова славянская натура – величайшая твердость, жестокость даже и – горячая любовь. Как бы мне хотелось влить в твои жилы свою волю… Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом I – круши их всех – и не смейся, несносный мальчишка!»

К такого рода призывам государь относился спокойно. Он полушутливо отвечал: «Дорогая! Премного благодарен за взбучку, которую ты мне устроила. Письмо твое я прочитал с улыбкой, ты разговариваешь со мною будто с ребенком… Твой „бедный, слабовольный“ муженек Ники». Трепов остался в проигрыше. Не сумев свалить Протопопова, он решил уйти в отставку. Однако император, подогретый письмом супруги, не принял отставки и пожурил его: «Александр Федорович, приказываю Вам продолжать выполнять Ваши обязанности с коллегами, которых я счел для Вас подходящими». Отчаявшийся Трепов прибегнул к последнему средству. Своего зятя, А. А. Мосолова, он послал к Распутину, чтобы предложить тому крупную взятку. По словам Мосолова, старцу было обещано «житье в Петербурге с оплатой его расходов на квартиру и содержание домашнего хозяйства, с той охраной, которая ему нужна для его личной безопасности, и 200 тыс. рублей единовременно, если Протопопов будет уволен. За это я [Трепов] требую, чтобы он не вмешивался в назначение министров и высших чинов управления. Относительно духовенства, если он будет на этом настаивать, я обещаю в это не вмешиваться». Но уговорить Распутина, и без того обладавшего огромным влиянием и в деньгах не нуждавшегося, Мосолову не удалось.

К 1916 году петроградское общество прониклось неприязнью к старцу и безразличием к войне. «Атмосфера в Петербурге была более нездоровой, чем когда бы то ни было, – вспоминал Брюс Локкарт. – Шампанское лилось рекой. „Астория“ и „Европейская“ – две лучшие гостиницы в столице – были переполнены офицерами, место которым было на фронте. Продлевать себе отпуск и ошиваться в тылу уже не считалось бесчестным». В конце сентября театральный сезон начался с появления Карсавиной в балетах «Сильвия» и «Белая лилия». На Палеолога, сидевшего в великолепном, голубом с позолотой зале, неизгладимое впечатление произвела нереальность представшей его взору картины: «Роскошная зала с лазоревой драпировкой с золотыми гербами переполнена: сегодня открытие зимнего сезона… Начиная креслами партера и кончая последним рядом верхней галереи, я вижу лишь радостные и улыбающиеся лица… Неприятные мысли о текущем моменте, зловещие картины войны, мрачные перспективы будущего рассеялись, как бы по мановению волшебного жезла, при первых звуках оркестра. Приятное очарование застилает все глаза». Увеселения продолжались всю осень. В Народном доме императора Николая II выступал несравненный Федор Шаляпин, исполнявший свои знаменитые партии в «Борисе Годунове» и «Дон Кихоте». В Мариинском театре ставились великолепные балетные спектакли – такие как «Египетские ночи», «Исламей» и «Эрос». Уводила зрителей в волшебный мир сказки Матильда Кшесинская, прима-балерина Императорского балета, танцевавшая знаменитую партию в «Дочери фараона». Исполняя роль обезьяны, над головой балерины с ветки на ветку скакал двенадцатилетний ученик балетной школы, которого пыталась подстрелить из лука Матильда. 6 декабря, после спектакля, ученика – это был Джордж Баланчин – привели в императорскую ложу, где его представили государю и императрице. Царь ласково улыбнулся юному танцовщику и, потрепав по плечу, протянул мальчугану серебряную шкатулку, наполненную шоколадными конфетами[79].

Для большинства населения России царица была предметом ненависти и презрения. Шпиономания приобретала в стране самые дикие формы. Большинство русских было твердо убеждено в существовании прогерманской партии, имевшей покровителей в самых верхних эшелонах власти. Правда, государя к числу германофилов не относили. Люди знали, что император неоднократно заявлял: «Заключить мир теперь – это значит одновременно бесчестье и революция». Знали, что он считал предателями тех, кто пойдет на сделку с врагом, пока германский сапог топчет русскую землю. Однако не пользовавшуюся популярностью императрицу вместе с реакционером Штюрмером, носившим немецкое имя, и Протопопова, встречавшегося в Стокгольме с германским агентом, открыто обвиняли в измене. После отречения Николая II от престола был произведен обыск в Александровском дворце в Царском Селе с целью найти подпольные радиостанции, с помощью которых заговорищики, по общему мнению, поддерживали тайные контакты с неприятелем.

Все были уверены, что Распутин – платный немецкий агент. Однако начиная с 1916 года ни германская, ни русская разведка не смогла представить доказательств такого рода деятельности старца. Да и вряд ли он мог быть шпионом. Отказавшись от крупной взятки Трепова, он отказался бы и от немецких денег. Какой иностранец смог бы наделить его большей властью, чем та, которой он и без того обладал? Ко всему, Распутин не жаловал чужеземцев, особенно англичан и немцев. Скорее всего, сведения, которыми он обладал, выуживались из него германскими агентами. «Было бы необъяснимо, – заявлял А. Ф. Керенский, – если бы германский генеральный штаб не использовал его [Распутина]. Проникнуть же в число распутинских поклонников не составляло труда. Он выступал против войны и не отталкивал от себя тех, кто придерживался таких же взглядов. Среди его окружения было столько всевозможного народа, зачастую с подозрительным или позорным прошлым, что появление новых персонажей едва ли было бы кем-то замечено. Распутин не прочь был поговорить и похвастать, так что агенту ничего не оставалось, как слушать его да на ус наматывать».

Есть основания полагать, что именно так и было. Морис Палеолог писал 21 октября 1916 года: «Из всех тайных агентов Германии, я думаю, нет более активного, чем банкир Манус… Я сильно подозреваю, что он является главным распределителем немецких субсидий. Каждую среду у него обедает Распутин… Есть, конечно, несколько милых женщин для оживления пира… Пьют всю ночь напролет; Распутин очень скоро пьянеет; он тогда болтает без конца. Я не сомневаюсь, что подробный отчет об этих оргиях отправляется на следующий день в Берлин с комментариями и точными подробностями в подтвержение».

Причина, по которой обвиняли в измене императрицу, была пустяковой. Когда Александра Федоровна разослала германским офицерам, находившимся в русских госпиталях, молитвенники, этот невинный жест назвали доказательством ее сговора с неприятелем. Английский атташе Нокс встретил на фронте русского генерала от артиллерии, который, пожав плечами, брякнул: «Что мы можем поделать? У нас повсюду немцы. Императрица и та немка». Даже находясь в царской Ставке, адмирал Нилов (тот самый, который вместе с Распутиным и бывшим директором департамента полиции Белецким участвовал в попойках с Манусом), преданный царю, ругал императрицу почем зря. «Не могу поверить, что она предательница, – разорялся он, – но то, что она с ними заодно, – это очевидно».

Тот факт, что государыня защищала Распутина, вызывал у всех самые гнусные предположения. Повсюду – в светских салонах, на заседаниях городских дум, профсоюзных собраниях, в окопах – были уверены, что между ними существует интимная связь. Генерал Алексеев уведомил царя, что солдаты в своих письмах постоянно пишут о его жене и Распутине. Сплетни распространялись, и постепенно все стали относиться неуважительно к императрице. А. А. Вырубова вспоминала: «В лазарете, к сожалению, слишком привыкли к частому посещению государыни – некоторые офицеры стали держать себя в ее присутствии развязно. Ее Величество этого не замечала». Часто за глаза ее называли немкой подобно тому, как Марию-Антуанетту ненавидевшие ее французы называли австриячкой. «Для меня, для моих родных и для тех, кто часто встречался с императрицей, один намек на ее немецкие симпатии казался смешным и чудовищным, – писал великий князь Александр Михайлович. – Наши попытки найти источники этих нелепых обвинений приводили нас к Государственной думе. Когда же думских распространителей этих клевет пробовали пристыдить, они валили все на Распутина: „Если императрица такая убежденная патриотка, как может она терпеть присутствие этого пьяного мужика, которого можно открыто видеть в обществе немецких шпионов и германофилов?“ Этот аргумент был неотразим».

В конце 1916 года у всех возникло ощущение, что грядут какие-то перемены. Многие надеялись, что перемены произойдут без насилия, что монархию можно так видоизменить, чтобы стало возможно создание правительства, ответственного перед народом. По мнению других, чтобы сохранить самодержавие, его следует очистить от скверны. Керенскому стало известно о существовании группы офицеров, которая разработала план «разбомбить автомобиль царя». Знаменитый летчик-истребитель, капитан Костенко, решил спикировать прямо на вагон, в котором поедет император. Ходили слухи, будто генерал Алексеев и Гучков сговорились вынудить царя отправить императрицу в Крым. Но Алексеев заболел лихорадкой и сам вынужден был отправиться в Крым на лечение.

Признаки надвигающейся беды отчетливо видели другие члены императорской фамилии. Вернувшись в ноябре из Киева, царь принял своего двоюродного дядю, известного историка и президента императорского Исторического общества, великого князя Николая Михайловича. Завсегдатай петроградских клубов, слывший радикалом и сторонником парламентаризма, он направил императору несколько писем, в которых настаивал на предоставлении Думе больших полномочий. В Ставке великий князь имел продолжительную беседу с государем, после чего передал ему письмо. В уверенности, что в письме изложены уже известные ему факты, император переслал письмо супруге, не читая его. К своему ужасу, Александра Федоровна убедилась, что это открытое обвинение в ее адрес: «Ты веришь Александре Федоровне. Оно и понятно, – писал родственник. – Но то, что исходит из ее уст, есть результат ловких подтасовок, а не действительной правды. Если ты не властен отстранить от нее эти влияния, то, по крайней мере, огради себя от постоянных систематических вмешательств этих нашептываний через любимую твою супругу». Возмущенная, императрица написала мужу: «Я прочла письмо Николая с полным отвращением… Это, выходит, почти государственная измена».

Несмотря на осечки такого рода, представители императорской фамилии продолжали оказывать давление на государя. Обратиться к нему с просьбой предоставить стране конституцию было поручено дяде императора, великому князю Павлу Александровичу. 16 декабря за чашкой чая великий князь высказал такое пожелание. Николай II отказался удовлетворить его, заявив, что во время коронации поклялся передать самодержавную власть неприкосновенной своему сыну. Слушая супруга, Александра Федоровна смотрела на великого князя и качала головой. Затем Павел Александрович откровенно заговорил о вредоносном влиянии Распутина. Ни слова не говоря, император курил, государыня же стала с жаром защищать «чудотворца», заметив, что «на пророков всегда клевещут».

Самое тяжелое впечатление на императрицу произвела встреча с сестрой, великой княгиней Елизаветой Федоровной. Надев светло-серое одеяние своей обители, та приехала из Москвы, чтобы открыть младшей сестре глаза на старца. Едва Элла упомянула имя Распутина, лицо царицы словно окаменело. По словам государыни, ей жаль, что сестра поверила наветам на отца Григория, и если ей нечего больше сказать, то визит можно считать завершенным.

М. Палеолог так описывает это событие:

«На этих днях ее сестра, вдова великого князя Сергея, игуменья Марфо-Мариинской обители, нарочно приехала из Москвы, чтобы рассказать ей о растущем в московском обществе раздражении и обо всем, что затевается под сенью Кремля.

Она встретила со стороны императора и императрицы ледяной прием; она была так поражена этим, что спросила:

– Так я лучше бы сделала, если бы не приезжала?

– Да, – сухо ответила императрица.

– Мне лучше уехать?

– Да, с первым поездом, – резко заметил император.

Больше сестры не встретились».

И великие князья, и генералы, и депутаты Думы сходились в одном: Распутина следует убрать. 2 декабря на заседании Госдумы с обличительной речью выступил сорокашестилетний Владимир Митрофанович Пуришкевич. Автор сатирических стихотворений, популярных среди думских депутатов, он был блестящим оратором, появление которого на трибуне неизменно вызывало всеобщий интерес. Пламенный патриот, Пуришкевич с головой ушел в работу по снабжению армии. В его распоряжении был санитарный поезд, курсировавший между фронтом и Петроградом. Приглашенный царем на обед в Ставке, Пуришкевич произвел на императора благоприятное впечатление. «Полон энергии и великолепный организатор», – писал о нем государь.

Убежденный монархист, в течение двух часов Пуришкевич обличал «закулисные силы, позорящие и губящие династию»[80]. «Достаточно одной лишь рекомендации Распутина для назначения самых гнусных кандидатов на самые высокие посты», – восклицал он. Затем, встреченный овацией всех присутствующих в зале заседаний, Пуришкевич обратился к сидевшим перед ним министрам: «Если вы верноподданные, если слава России, ее могучее будущее, тесно и несравненно связанное с блеском царского имени, вам дороги, ступайте туда, в царскую Ставку, киньтесь в ноги царю и просите позволения открыть глаза на ужасную действительность. Имейте мужество сказать, что народный гнев растет и что темный мужик не должен далее править Россией!»

Лишь один человек – молодой и стройный – сидел неподвижно в ложе для гостей в то время, когда под сводами Таврического дворца гремели аплодисменты. Он был бледен и дрожал от волнения. Это был князь Феликс Юсупов.

Глава двадцать пятая

Князь и мужик

Двадцатидевятилетний князь Феликс Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, был наследником крупнейшего в России состояния. Семейство Юсуповых владело четырьмя дворцами в Петрограде и тремя в Москве. В разных частях Российской империи находились принадлежащие ему тридцать семь имений. В его распоряжении были угольные и железнорудные шахты, заводы и фабрики, создававшие богатства, превосходившее по размерам состояние царской семьи. «Одно из наших землевладений, – писал Юсупов, – тянулось на двести верст вдоль побережья Каспийского моря; нефти было столько, что земля, казалось, насквозь ею пропитана. Крестьяне смазывали ею колеса своих телег». Однажды отцу Юсупова вздумалось подарить жене на день рождения самую высокую в Крыму гору. Перед революцией состояние Юсупова оценивалось в 700–1000 млн золотых рублей (350–500 млн долларов). В какую сумму оценивались бы эти владения сегодня, трудно даже представить.

Богатства собирались князьями Юсуповыми в течение столетий. Князь Дмитрий Юсупов был потомком татарского хана Юсуфа, одного из приближенных Петра Великого. Князь Борис Юсупов был фаворитом императрицы Елизаветы Петровны. Самый знаменитый представитель семейства, князь Николай Юсупов, был другом Екатерины II, советником ее сына Павла I и двух ее внуков – императоров Александра I и Николая I. Подмосковное поместье князя Николая Юсупова Архангельское представляло собой шедевр садовой архитектуры. Там были огромные парки и сады с оранжереями, зверинец, стеклянный и фарфоровый заводы, собственный театр, в котором были заняты актеры, музыканты и танцоры, принадлежавшие князю. По мановению трости сидевшего в зрительном зале князя танцовщики и балерины появлялись на сцене в костюмах Адама и Евы. В картинной галерее Архангельского были собраны портреты трехсот его любовниц. Перед своей смертью в возрасте восьмидесяти одного года престарелый жуир завел себе восемнадцатилетнюю наложницу.

Родившийся в 1887 году Феликс Юсупов очутился в волшебном мире искусства и роскоши, созданном стараниями его жизнелюбивых предков. Гостиные и галереи Юсуповского дворца на набережной реки Мойки, в котором он появился на свет, были увешаны картинами, превосходившими своим количеством и художественной ценностью большинство музейных коллекций Европы. Тут же находилась мебель Марии-Антуанетты и люстра, некогда освещавшая будуар мадам де Помпадур. На столах лежали украшенные бриллиантами портсигары, изготовленные мастерами фирмы Фаберже. На обед приглашалось две тысячи гостей. Яства подавали наряженные в живописные костюмы арабы и татары. Один из юсуповских особняков в Москве был построен в 1551 году. Служа охотничьим дворцом Ивану Грозному, он соединялся с Кремлем подземным ходом протяженностью в несколько верст. Под сводчатыми залами, украшенными старинными гобеленами и мебелью, таились темницы. Когда их открыли – Феликс был тогда ребенком – обнаружили висящие на цепях скелеты.

Выросший среди роскоши и богатства, Феликс был худеньким, заброшенным ребенком, чье рождение так разочаровало его мать. Княгиня Зинаида Юсупова, одна из самых известных красавиц своего времени, до этого родила троих сыновей, из которых выжил лишь один. Ей страстно хотелось, чтобы следующий ребенок оказался девочкой. Когда вновь родился мальчик, молодая женщина, чтобы как-то утешить себя, отпустила ему длинные волосы и до пяти лет наряжала, словно девочку, в платьица. Удивительное дело, но это доставляло удовольствие маленькому Феликсу, который любил обращаться на улице к незнакомым людям: «Посмотрите, какая хорошенькая девочка!» Впоследствии князь вспоминал: «Мамин каприз наложил заметный отпечаток на мой характер».

В отрочестве Феликс был тоненьким, как тростинка, томные глаза, длинные ресницы. Его часто называли «самым красивым молодым человеком в Европе». По наущению старшего брата он нередко наряжался в платья матери, надевал ее драгоценности, парики и в таком виде разгуливал по улицам. В «Медведе», модном петербургском ресторане, на него заглядывались гвардейские офицеры, которые посылали «красавице» записки с приглашением поужинать вместе. Феликс с удовольствием принимал эти приглашения и удалялся с офицерами в отдельные кабинеты. Приехав в Париж, он и там устраивал комедии с переодеванием. Однажды, находясь в Театре Капуцинов, Феликс заметил сидевшего в противоположной ложе толстого усатого господина, с восхищением разглядывавшего его. Посыльный принес записку, которую Феликс тотчас вернул назад; почитателем его оказался английский король Эдуард VII.

Половую жизнь Феликс начал в двенадцать лет. Это произошло в обществе молодого человека, приехавшего из Аргентины, и его спутницы. Пятнадцатилетним юношей, во время путешествия по Италии в сопровождении гувернера, юный князь впервые посетил миланский бордель. После этого, по словам Юсупова, он «окунулся в жизнь, полную наслаждений, заботясь лишь об удовлетворении своих желаний… Мне нравились красота, роскошь, уют, окраска и запах цветов». Одно время он приохотился к опиуму и имел связь с «очаровательной парижанкой». Устав от развлечений, князь поступил в Оксфордский университет, продолжая содержать собственного повара, камердинера, экономку и грума, который должен был ухаживать за тремя верховыми лошадьми. Из Оксфорда молодой человек перебрался в Лондон, где обзавелся черными коврами, оранжевыми шелковыми портьерами, современной мебелью, приобрел рояль, собаку, попугая, а в качестве прислуги и повара нанял чету французов. Он попал в кружок веселой молодежи, к которому принадлежали балерина Анна Павлова, князь Сергей Оболенский и бывший король Португалии Мануэль. В любое время дня и ночи, когда бы к нему ни приходили друзья, Феликс Юсупов брал в руки гитару и исполнял для них цыганские романсы.

После того как его старший брат Николай был убит на дуэли одним разгневанным супругом, Феликс стал единственным наследником огромного состояния. В 1914 году князь вернулся в Россию для женитьбы. Невестой его была племянница императора, княжна Ирина Александровна, самая завидная партия в империи. Как и подобает русскому аристократу, Феликс облачился на свадьбу в черный фрак с шитыми золотом лацканами и воротом и белые брюки. На Ирине Александровне была кружевная вуаль Марии-Антуанетты. В качестве свадебного подарка государь преподнес невесте двадцать девять бриллиантов, от трех до пяти каратов каждый.

Во время войны князь не был призван в армию и вел разгульный образ жизни. Французский посол охарактеризовал его следующим образом: «Князь Феликс Юсупов, двадцати восьми лет, обладает живым умом и эстетическими наклонностями; но его дилетантизм слишком склонен к нездоровым мечтам, к литературным образам Порока и Смерти в стиле его любимого автора, Оскара Уайльда. Во всяком случае, его инстинкты, лицо, его манеры делают его похожим скорее на героя „Дориана Грея“, чем на Брута или Лорензаччио».

С Григорием Распутиным князь познакомился еще до свадьбы. Оба любили развлекаться в ночных ресторанах с весьма сомнительной репутацией. Однажды по просьбе Юсупова старец лечил его от недуга методом внушения и наложения рук. При встречах Феликс слышал, как сибирский мужик отзывается о своих августейших покровителях: «Вот „Сама“ – мудрая, хорошая правительница… А „Он“ что? Что понимает? Да и то сказать – какой же он царь-государь? Божий он человек».

По словам Юсупова, Распутин был за то, чтобы заставить царя отречься в пользу Алексея, а императрицу назначить регентом. В своих «Воспоминаниях» князь приводит слова старца: «Когда с этим делом покончим, на радостях и объявим Александру с малолетним сыном, а Самого-то на отдых в Ливадию отправим…»

Еще за год до того, как в голове Юсупова созрел план убийства Распутина, князь понял, что присутствие сибирского проходимца возле престола губит монархию, что старца необходимо убрать.

Со своей обличительной речью Пуришкевич выступил 2 декабря. На следующее утро домой к нему явился возбужденный князь Феликс Юсупов. Он заявил, что давно решил уничтожить Распутина, но ему нужны помощники. Пуришкевич охотно согласился содействовать выполнению задуманного. В заговор были посвящены еще несколько лиц: офицер Сухотин, военный врач Станислав Лазаверт и друг Юсупова молодой великий князь Дмитрий Павлович, сын Павла Александровича, самого младшего из дядей императора Николая II. Из-за разницы в возрасте Дмитрий называл приходившегося ему двоюродным братом государя «дядей Ники». Элегантный и обаятельный, Дмитрий Павлович пользовался особым расположением императрицы Александры Федоровны, которую любил развлекать шутками и забавными историями. Но характер его беспокоил государыню. «Дмитрий бездельничает и непрерывно пьянствует, – сетовала она в одном из писем супругу. – …Прикажи Дмитрию вернуться в полк, город и женщины – для него яд».

Весь декабрь заговорщики встречались, уточняя, как сподручней заманить и убить свою жертву, а затем убрать труп. Дату назначил великий князь Дмитрий Павлович, по горло занятый «делами». Незанятым у него оставался лишь вечер 29 декабря. Если же отменить одну из назначенных заранее встреч, это вызовет подозрения. Местом убийства было выбрано подвальное помещение во дворце Юсуповых – место отдаленное и тихое. Жена Феликса, Ирина Александровна, находилась на лечении в Крыму. Юсупов должен был сам привезти Распутина на автомобиле, которым управлял переодетый шофером доктор Лазаверт. Приведя старца в подвал, князь угостит его отравленным вином и пирожками; сообщники будут ждать наверху, а когда все будет кончено, уберут труп.

Слушая вой декабрьской метели, Распутин чувствовал, что над ним нависла угроза. Узнав о резком выступлении Пуришкевича в Думе, он понял, что наступил кризис. Энергичный депутат, удерживаемый клятвой молчать, тем не менее, кипя от нетерпения, то и дело намекал, что со старцем что-то должно произойти. Распутин, до которого доходили обрывки слухов, стал осторожен и угрюм и старался как можно реже появляться днем на улице. Его преследовала мысль о близкой смерти. Проезжая со своими поклонницами мимо Петропавловской крепости, старец пророчествовал: «Я вижу много замученных; не отдельных людей, а толпы; я вижу тучи трупов, среди них несколько великих князей и сотни графов. Нева будет красна от крови». Во время их последней встречи, свидетельствовала Вырубова, «государь сказал, как всегда: „Григорий, перекрести нас всех“. „Сегодня ты благослови меня“, – ответил Григорий Ефимович, что государь и сделал».

По словам Арона Симановича, секретаря и доверенного лица сибирского крестьянина, где-то в декабре 1916 года Распутин передал ему необычное, оказавшееся пророческим письмо, подтвердившее еще раз загадочность натуры этого удивительного человека. Письмо содержало предупреждение и было, в основном, адресовано Николаю II.

«Дух Григория Ефимовича Распутина-Новых из села Покровского.

Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что еще до первого января я уйду из жизни. Я хочу Русскому Народу, папе, русской маме, детям и русской земле наказать, что им предпринять. Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, русский царь, некого опасаться. Оставайся на твоем троне и царствуй. И ты, русский царь, не беспокойся о своих детях. Они еще сотни лет будут править Россией. Если же меня убьют бояре и дворяне, и они прольют мою кровь, то их руки останутся замаранными моей кровью, и двадцать пять лет они не смогут отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга, и в течение двадцати пяти лет не будет в стране дворянства.

Русской земли царь, когда ты услышишь звон колокола, сообщающий тебе о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники, то ни один из твоей семьи, т. е. детей и родных не проживет дольше двух лет. Их убьет русский народ. Я ухожу и чувствую в себе Божеское указание сказать русскому царю, как он должен жить после моего исчезновения. Ты должен подумать, все учесть и осторожно действовать. Ты должен заботиться о своем спасении и сказать твоим родным, что я им заплатил своей жизнью. Меня убьют. Я уже не в живых. Молись, молись. Будь сильным. Заботься о твоем избранном роде.

Григорий»[81]

Поскольку суть заговора состояла в том, чтобы заманить Распутина в подвал дворца на набережной Мойки, то молодой князь принялся обхаживать старца.

«Доверие Распутина ко мне – столь важное для осуществления нашего плана – росло с каждым днем, – писал Юсупов. – И когда я… предложил ему приехать ко мне в один из ближайших дней, чтобы вместе провести вечер, Распутин охотно согласился».

Причиной тому было не только расположение к обаятельному молодому человеку и желание посидеть вечерком за чашкой чая, но и стремление увидеть славившуюся красотой княгиню, с которой старец еще не был знаком. Юсупов вспоминал: «…Распутину давно хотелось познакомиться с моей женой, и, думая, что она в Петербурге, а родители мои в Крыму, он сказал, что с удовольствием приедет. Жены моей в Петербурге еще не было – она находилась в Крыму, с моими родителями, но мне казалось, что Распутин охотнее согласится ко мне приехать, если он этого знать не будет».

Наживка была аппетитной, и Распутин клюнул на нее. Узнав о предстоящем ужине, и Симанович, и Вырубова пытались отговорить Распутина от поездки в гости. Впоследствии Анна Александровна писала: «16 декабря государыня послала меня к Григорию Ефимовичу отвезти ему икону… Я слышала от него, что он собирается очень поздно ехать к Феликсу Юсупову знакомиться с его женой, Ириной Александровной. Хотя я знала, что Распутин часто видался с Феликсом Юсуповым, однако же мне показалось странным, что он едет к ним так поздно… Вечером я рассказывала государыне, что Распутин собирается к Юсуповым знакомиться с Ириной Александровной. „Должно быть, какая-то ошибка, – ответила государыня, – так как Ирина в Крыму, а родителей Юсуповых нет в городе“».

К вечеру подвальное помещение дворца было подготовлено для расправы. Юсупов так описывает эту комнату: «Она была полутемная, мрачная, с гранитным полом, со стенами, облицованными серым камнем, и с низким сводчатым потолком… резные, обтянутые потемневшей кожей стулья… небольшие столики, покрытые цветными тканями, шкаф с инкрустациями, внутри которого был сделан целый лабиринт из зеркал и бронзовых колонок. На этом шкафу стояло старинное Распятие из горного хрусталя и серебра итальянской работы XVI века… На полу лежал большой персидский ковер, в углу, где стоял шкаф… шкура огромного белого медведя… Посередине комнаты поставили стол, за которым должен был пить свой последний чай Григорий Распутин.

…На столе стоял самовар и много разных печений и сластей, до которых Распутин был большой охотник. На одном из шкафов приготовлен был поднос с винами и рюмками. Топился большой гранитный камин, дрова в нем трещали, разбрасывая искры на каменные плиты… Из шкафа с лабиринтом я вынул стоявшую там коробку с ядом, а со стола взял тарелку с порошками… Доктор Лазоверт[82], надев резиновые перчатки, взял палочки цианистого калия, растолок их и, подняв отделяющийся верхний слой шоколадных пирожков, всыпал в каждый из них порядочную дозу яда». Закончив свою работу, доктор бросил перчатки в огонь. Это была ошибка: камин задымил, и комната наполнилась удушливым дымом.

Распутин тоже приготовился к встрече. Приехав в полночь к нему домой, Юсупов увидел, что старец одет в белую шелковую рубашку, вышитую васильками; черные бархатные шаровары и высокие сапоги на нем были совсем новые. От него исходил сильный запах дешевого мыла. Уводя его к себе в подвал, Юсупов обещал, что, хотя княгиня Ирина устраивает наверху вечеринку с друзьями, она скоро спустится вниз. Сверху доносились звуки пластинки с записью «Янки дудль», которую бесконечно ставили на граммофон остальные заговорщики, чтобы создать впечатление, будто там в разгаре вечеринка.

Очутившись наедине со своей жертвой, Юсупов предложил Распутину отравленных пирожков, но тот в первый момент отказался. Однако вскоре взял один, потом второй… Юсупов, не отрываясь, смотрел, как он ест их один за другим, рассчитывая, что действие цианистого калия будет мгновенным. Однако сибирский крестьянин продолжал разговаривать как ни в чем не бывало. Потом попросил мадеры, она тоже была отравлена, выпил две рюмки. Яд не оказывал никакого действия. Голова у хозяина закружилась. Заявив, что у него сильная жажда, Распутин выпил чаю. Заметив гитару, попросил князя спеть. Тот пел песни одну за другой, «труп» с наслаждением слушал. Сгрудившись наверху, Пуришкевич, великий князь Дмитрий Павлович и остальные заговорщики слушали, затаив дыхание, дрожащий голос певца и неотчетливые голоса двух человек.

Более двух часов длился этот кошмар. Не выдержав, Юсупов кинулся наверх спросить, что ему делать. Доктор Лазаверт не мог ответить: у него сдали нервы, и он несколько раз падал в обморок. Великий князь предложил отказаться от задуманного и отпустить Распутина с миром. Но самый старший и решительный из злоумышленников, Пуришкевич, сохранивший присутствие духа, заявил, что Распутина нельзя отпускать. Взяв себя в руки, Юсупов решил пойти в подвал и расправиться с гостем. Пряча за спиной браунинг великого князя, он спустился вниз и увидел, что Распутин сидит тяжело дыша и требует еще вина. Неожиданно старец предложил поехать к цыганам. «Мыслями-то с Богом, а телом-то с людьми», – многозначительно подмигнув, сказал он. Взгляд Юсупова упал на хрустальное Распятие. Старец заявил, что шкаф с лабиринтом ему нравится больше. «Григорий Ефимович, – возразил Юсупов, – вы бы лучше на Распятие посмотрели да помолились бы перед Ним». Распутин удивленно, почти испуганно посмотрел на князя, потом на Распятие. Юсупов выстрелил. Распутин заревел диким, звериным голосом и повалился навзничь на медвежью шкуру.

При звуке выстрела сообщники Юсупова кинулись вниз, в подвал. Над умирающим Распутиным, держа револьвер в правой руке, заведенной за спину, стоял совершенно спокойный князь. Он вглядывался в лицо старца с чувством непередаваемой гадливости. Хотя крови не было видно, доктор Лазаверт, пощупав пульс, заявил, что Распутин мертв. Но диагноз оказался ошибочным. Минуту спустя, когда Юсупов остался наедине с «убитым», он заметил, что лицо старца конвульсивно вздрагивает, а левый глаз стал приоткрываться. «И оба глаза Распутина, какие-то зеленые, змеиные, с выражением дьявольской злобы впились в меня», – вспоминал Юсупов. Неожиданно Распутин вскочил на ноги; изо рта его шла пена. Пальцы его впились в плечо князя и старались схватить его за горло. Оставив в руках нападавшего оторванный погон, Юсупов в ужасе метнулся к лестнице. Рыча и хрипя, как раненый зверь, за ним по ступенькам поднимался Распутин.

Пуришкевич услышал снизу «дикий, нечеловеческий крик». Это кричал Юсупов: «Пуришкевич, стреляйте, стреляйте, он жив! Он убегает!» Пуришкевич бросился в подвал и едва не столкнулся с Юсуповым. «Глаза князя были навыкате; не видя меня… он кинулся к выходной двери… и пробежал на половину своих родителей».

Придя в себя, Пуришкевич выскочил во двор. «То, что я увидел внизу, могло бы показаться сном, если бы не было ужасною для нас действительностью: Григорий Распутин, которого я полчаса тому назад созерцал при последнем издыхании… быстро бежал по рыхлому снегу во дворе дворца вдоль железной решетки, выходившей на улицу… Я не мог поверить своим глазам, но громкий крик его в ночной тишине на берегу: „Феликс, Феликс, всё скажу царице!“ – убедил меня, что это он, что это Григорий Распутин, что он может уйти… что еще несколько мгновений, – и он очутится за вторыми железными воротами на улице…

Я бросился за ним вдогонку и выстрелил.

В ночной тиши чрезвычайно громкий звук моего револьвера пронесся в воздухе – промах!

Распутин наддал ходу; я выстрелил вторично на бегу – и… опять промахнулся.

Не могу передать того чувства бешенства, которое я испытал против самого себя в эту минуту.

Мгновения шли… Распутин подбегал уже к воротам, тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы заставить себя сосредоточиться, и выстрелом (в третий раз) попал ему в спину. Он остановился, тогда я, уже тщательнее прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он снопом упал ничком в снег и задергал головой. Я подбежал к нему и изо всех сил ударил его ногой в висок. Он лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и как будто бы желая ползти вперед на брюхе; но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами».

Увидев лежащего на снегу Распутина, выбежавший во двор Юсупов набросился на истекающего кровью крестьянина и принялся наносить ему удары каучуковой гирей. Тот затих. Его завернули в синюю портьеру, связали веревкой и повезли к реке, где и сбросили в прорубь.

По словам В. Н. Воейкова, «17 декабря, в 2 часа дня [полиция] обнаружила следы крови на панели и перилах 4-го пролета и на одном из устоев большого Петровского моста. Там же на льду лежал мужской ботик, оказавшийся принадлежавшим Распутину». После того как водолазы извлекли из воды его труп, выяснилось, что легкие наполнены водой. Выходит, отравленный, изрешеченный пулями старец еще дышал, когда его бросили в реку.

«Утром 17 декабря, – вспоминала А. Вырубова, – ко мне позвонила одна из дочерей Распутина… Она сообщала мне с некоторым беспокойством, что отец их не вернулся домой, уехав поздно вечером с Феликсом Юсуповым… Приехав во дворец, я рассказала об этом государыне. Выслушав меня, она выразила свое недоумение. Через час или два позвонили во дворец от министра внутренних дел Протопопова, который сообщал, что ночью полицейский, стоявший на посту около дома Юсуповых, услышал выстрел в доме, позвонил. К нему выбежал пьяный Пуришкевич и заявил ему, что Распутин убит…»

Возбужденный Пуришкевич снова забыл о необходимости держать случившееся в тайне. После того как в морозном воздухе четырежды прозвучали выстрелы, привлекшие внимание городового, Пуришкевич, положив ему руку на плечо, сказал: «Если ты любишь царя и Родину, поклянись, что никому не скажешь: Распутин убит». Сутки спустя новость, приукрашенная множеством деталей, стала известна всему Петрограду.

Не потерявшая самообладания императрица приказала Протопопову расследовать преступление и найти убийц. Войдя в Юсуповский дворец, группа сыщиков обнаружила на лестнице следы крови, которые вели во двор. Князь объяснил, что накануне во время попойки один из гостей, обезумев, застрелил собаку. С этими словами князь показал лежавший во дворе труп животного. Однако, заметил Протопопов, обращаясь к императрице, исчезновение Распутина почти наверняка связано с шумом, доносившимся из Юсуповского дворца, а хвастливые речи Пуришкевича и кровь, обнаруженная полицейскими, указывают на то, что сибирский крестьянин, очевидно, убит. Правом отдать приказ арестовать великого князя обладал лишь император, однако государыня распорядилась посадить Дмитрия Павловича и Феликса Юсупова под домашний арест. В конце дня, когда Юсупов позвонил и попросил императрицу принять его, та ответила отказом, повелев изложить все, что он намерен ей сообщить, в письменном виде. В письме, направленном государыне, Юсупов отрицал свою причастность к убийству.

Узнав о том, что сын его замешан в преступлении, отмечал Палеолог, «великий князь Павел Александрович спросил его:

– Ты убил Распутина?

– Нет.

– Ты готов поклясться перед святой иконой Богородицы и над портретом твоей матери?

– Да.

Тогда великий князь Павел протянул ему икону Богородицы и портрет покойной великой княгини Александры.

– Теперь поклянись, что не ты убил Распутина.

– Клянусь».

На следующий день после исчезновения Распутина Лили Ден, фрейлина Александры Федоровны, увидела императрицу лежащей на кушетке в ее Сиреневой гостиной, наполненной ароматом цветов и дров, пылающих в камине. Рядом с ней сидели четыре великие княжны и Анна Вырубова. Веки у Анны Александровны были красны от слез, но глаза государыни были сухие и ясные. Лишь необычная бледность щек и сумбурность письма, которое она писала супругу, свидетельствовали о ее волнении.

«Дорогой мой! – сообщала она Николаю Александровичу. – Мы сидим все вместе – ты можешь себе представить наши чувства, мысли – наш Друг исчез. Вчера Аня видела его, и он ей сказал, что Феликс просил его приехать к нему ночью, что за ним заедет автомобиль, чтоб он мог повидать Ирину. Автомобиль заехал за ним (военный автомобиль) с двумя штатскими, и он уехал. Сегодня ночью огромный скандал в Юсуповском доме – большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т. д. – все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит.

…Наш Друг эти дни был в хорошем настроении, но нервен. Феликс утверждает, будто он не являлся в дом и никогда не звал его. Я все еще полагаюсь на Божье милосердие, что его только увезли куда-то. Калинин[83] делает все, что только может. Я не могу и не хочу верить, что его убили. Да смилуется над нами Бог! Такая отчаянная тревога (я спокойна – не могу этому поверить). Приезжай немедленно… Феликс последнее время часто ездил к нему.

Благословляю и целую. Солнышко».

Распутина не нашли и на следующий день, и государыня телеграфировала в Ставку: «Всё еще ничего не нашли. Розыски продолжаются. Есть опасение, что эти два мальчика затевают еще нечто ужасное. Не теряю пока надежды. Надеюсь, что ты выедешь сегодня, мне страшно необходимо твое присутствие».

Труп нашли лишь на третий день. В спешке преступники не заметили, что калоша их жертвы упала на лед возле проруби. Трудно поверить, но перед смертью Григорий Ефимович сумел освободить одну из связанных рук. Она была поднята как бы в крестном знамении, словно бедняга попытался благословить оставшихся на земле.

«Когда в столице узнали об убийстве Распутина, – вспоминала А. А. Вырубова, – все сходили с ума от радости». Встречаясь на улице, люди целовались, превозносили как героев Юсупова, Пуришкевича и Дмитрия Павловича. В Казанском соборе, у иконы святого Дмитрия, толпился народ, чтобы затеплить свечу святому покровителю великого князя. Зато в провинции, где крестьяне знали, что такой же, как они, мужик имеет большое влияние при дворе, к событию отнеслись иначе. Один старый князь, вернувшийся из своего поместья под Костромой, заявил М. Палеологу: «Для мужиков Распутин стал мучеником. Он был из народа; он доводил до царя голос народа; он защищал народ против придворных: и вот придворные его убили. Вот что повторяется во всех избах».

Как ни сложна и многообразна история человечества, в ней редко встречаются такие самобытные, широкие натуры, как Григорий Распутин. Каков был источник и границы его сверхъестественных возможностей, не дано знать никому, и таинственность эта всегда будет подогревать интерес к личности сибирского чудотворца. Двойственность его образа: с одной стороны, миротворца, утешителя, дарующего благодать, с другой – циничного, лукавого, похотливого сатира – вот что лежит в основе этого неизбывного интереса. В природе Распутина отразились не только две стороны русской души – сострадание и долготерпение наряду с диким языческим началом, но и непрерывно происходящая в каждом борьба добра со злом.

Что же касается зла, которое натворил Григорий Распутин, то тут еще надо все взвесить как следует. Его называют чудовищем, но, не в пример прочим чудовищам, он никого не лишал жизни. Он подкапывался под своих недругов и смещал важных сановников, но, скинув их с высоких постов, он им больше не мстил. С женщинами старец поступал по-хамски, но все это, как правило, происходило с их согласия. Спору нет, чтобы соблазнять своих поклонниц, он злоупотреблял ореолом «Божьего человека», а когда не находил иного способа добиться своего, прибегал к насилию. Но даже в таких случаях реальные факты сильно преувеличивались слухами.

Самым тяжким преступлением Распутина было то, что он обманывал императрицу. Он сознательно внушал ей, что у него есть лишь один облик, что он «отец Григорий», «наш Друг», «Божий человек», избавлявший от страданий ее сына и отгонявший от нее страхи. Другой же Распутин – пьяное, ухмыляющееся, наглое животное – существовал для государыни лишь в злокозненных докладах, составленных врагами их обоих. Известный всем как проходимец и лицемер, он старательно прятал от императрицы второе свое обличье. Но кому могло прийти в голову, что царица не ведала об этом? Вот почему появление лжестарца во дворце воспринималось всеми как подтверждение самых гнусных домыслов. Мы можем приписать такое положение вещей ограниченности, слепоте, неведению государыни. И все же тот факт, что Распутин злоупотреблял материнскими чувствами и доверием к нему императрицы, чудовищен.

Как и следовало ожидать, известие об убийстве Распутина особенно тяжело отозвалось не на царе, а на императрице. Узнав, во время совещания в Ставке, об исчезновении старца, государь тотчас вышел из комнаты и отправил супруге телеграмму: «Возмущен и потрясен». Однако в Петроград он выехал лишь 18 декабря (1 января), получив подтверждение о смерти Распутина. Но, как и прежде, императора заботило лишь то, как отзовется на его супруге случившееся. В последние месяцы он не слишком-то прислушивался к рекомендациям старца. Бестолковое вмешательство «Божьего человека» в политические и военные проблемы часто раздражали Николая II. По словам П. Жильяра, государь терпел сибирского мужика потому лишь, что он не хотел поколебать веру в него императрицы, которой она только и жила. Царь не желал удалять от себя Распутина: если бы цесаревич умер, то в глазах матери он стал бы убийцей собственного сына.

Больше всего государь страдал от того, что в преступлении принимали участие члены императорской фамилии. «Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью этого мужика», – воскликнул, по словам фрейлины, император. «Никому не дано право заниматься убийствами. Знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь Вашему обращению ко мне», – написал Николай II, отклонив ходатайство великих князей снять опалу с Дмитрия Павловича. Почти пятьдесят лет спустя великая княгиня Ольга Александровна, сестра царя, испытывала то же чувство презрения и стыда за поведение своей родни. «В убийстве Распутина не было ничего героического, – заявила она. – Это было преднамеренным и подлым преступлением. Вспомните два имени, какие и поныне связывают с этим злодеянием. Одним было имя великого князя, внука царя-освободителя; вторым – имя потомка знаменитого рода, жена которого приходилась дочерью великому князю. Это ли не свидетельство того, как низко мы пали».

Вскоре после приезда государя в Петроград было собрано достаточно улик, чтобы предъявить обвинение трем главным участникам преступления. Великий князь Дмитрий Павлович получил предписание продолжать службу в рядах русских войск, находившихся в Персии на турецком фронте. Ссылка спасла ему жизнь, поскольку в России вскоре произошла революция. Юсупов был отправлен в курское имение Ракитное. Год спустя вместе с женой, Ириной Александровной, он покинул пределы России, захватив с собой из всего своего несметного богатства лишь драгоценности стоимостью два миллиона золотых рублей да два полотна кисти Рембрандта. Благодаря роли, которую князь сыграл в убийстве Распутина, престиж его достиг апогея. Что же касается депутата Думы, превратившегося в «национального героя», то наказать его по заслугам было теперь не под силу даже всероссийскому самодержцу.

Гроб с трупом Распутина был тайно доставлен в «часовню Чесменской богадельни, находившейся на полпути между Царским Селом и Петроградом». После вскрытия тело было омыто, облачено и положено в гроб молодой послушницей Акилиной при помощи больничного служителя. Два дня спустя гроб был закопан в часовне святого Серафима, строившейся на опушке Императорского парка близ станции Александровская. На церемонии присутствовала Лили Ден. «Стояло чудесное утро, – вспоминала она. – Небо было голубое, светило солнце, снежный наст сверкал, словно алмазная россыпь. Моя карета остановилась на дороге, и меня провели по покрытому ледяной коркой полю к недостроенной часовне. Вместо мостков на снег были брошены доски, и когда я подошла к часовне, то заметила полицейский фургон, подъехавший к свежевырытой могиле. Через несколько минут я услышала звон бубенцов и увидела Анну Вырубову, с трудом ковылявшую по полю. Вскоре подъехал закрытый автомобиль, и к нам присоединились одетые в траур члены императорской семьи. В руках Ее Величества были белые цветы, она была бледна, но совершенно спокойна, хотя я заметила, что, когда из фургона извлекли дубовый гроб, в глазах ее сверкнули слезы… Священник отслужил панихиду, и, после того как государь и императрица бросили на крышку гроба по горсти земли, царица раздала великим княжнам и нам цветы, и мы кинули их на гроб. Прежде чем крышка гроба была заколочена, императрица положила на грудь Распутину икону с именами ее самой, мужа, сына и дочерей и вложила в руки письмо. Текст его был таков: „Мой дорогой мученик, дай мне твое благословение, чтоб оно постоянно было со мной на скорбном пути, который остается мне пройти здесь на земле. И помяни нас на небесах в твоих святых молитвах.

Александра[84]“»

Глава двадцать шестая

Последняя зима в Царском Селе

В те долгие зимние дни, которые последовали за убийством Распутина, император находился на грани нервного срыва. До предела измученный, в поисках покоя и отдыха, он пребывал в добровольном заточении в Царском Селе. Там, в кругу родных и близких, он жил мирной жизнью, избегая принимать решения, от которых зависели карьеры министров, поставки боеприпасов, судьбы миллионов бойцов и десятков миллионов подданных. Дважды встречавшийся в этот период с царем Родзянко в книге «Крушение Империи» отмечал: «Мне невольно вспоминается одна из аудиенций, во время которой больше, чем когда-либо, можно было понять императора Николая II… Помню, государь имел особенно утомленный вид.

– Я утомил вас, Ваше Величество?

– Да, я не выспался сегодня – ходил на глухарей… Хорошо в лесу было…

Государь подошел к окну (была ранняя весна). Он стоял молча и глядел в окно. Я тоже стоял в почтительном отдалении. Потом государь повернулся ко мне:

– Почему это так, Михаил Владимирович? Был я в лесу сегодня… Тихо там, и всё забываешь, все эти дрязги, суету людскую… Так хорошо было на душе… Там ближе к природе, ближе к Богу…»

Целыми днями император не покидал своих покоев. Превратив в картографический кабинет биллиардную комнату, перед входом в которую неподвижно стоял эфиоп, Николай Александрович часами изучал разложенные на биллиардных столах огромные простыни карт театра военных действий. Уходя из комнаты, он тщательно запирал дверь и опускал ключ в карман. Вечером приходил к государыне в ее Сиреневую гостиную и читал ей и А. Вырубовой вслух. Публичные заявления его носили печать некоторой романтичности. 16 декабря царь обратился с манифестом к армии и флоту. Хотя текст был написан генералом Гурко, манифест был выдержан в духе неистребимого патриотизма, присущего государю императору. В нем говорилось, что время для мира еще не наступило, «враг еще не изгнан из захваченных им областей, достижение Россией созданных войною задач, обладание Царьградом и проливами, равно как и создание свободной Польши из всех трех ныне разрозненных ее областей – еще не обеспечено». Заключить мир теперь – значило бы не использовать труды русских воинов: «Труды эти, и тем более священная память погибших на полях доблестных сынов России, не допускают мысли о мире до окончательной победы над врагом… Будем же непоколебимы в уверенности в нашей победе, и Всевышний благословит наши знамена, покроет их вновь неувядаемой славой и дарует нам мир, достойный ваших геройских подвигов, славные войска мои, мир, за который грядущие поколения будут благословлять священную для них память».

Ознакомившись с документом, французский посол задумался над его смыслом и решил, что император «хотел резюмировать своего рода политическое завещание, мотивы национального величия и национального достоинства, подвергшие русской народ испытанию этой войны».

Все, кто встречался в те дни с государем, были потрясены его внешним видом; кое-кто склонен был верить нелепым слухам, будто императрица дает супругу наркотические средства. Как обычно, по случаю русского Нового года в Царском Селе состоялся прием представителей дипкорпуса. Морис Палеолог так описывает эту встречу: «Едва мы заняли наши места, как появляется император, окруженный своими генерал-адъютантами и высшими сановниками. Он проходит по очереди перед персоналом каждого посольства, каждой миссии. Обычный обмен пожеланий и поздравлений, улыбок и рукопожатий. Николай II держит себя, как всегда, непринужденно и просто, принимая даже вид непринужденный; но бледность и худоба его лица обнаруживают истинный характер его затаенных мыслей». От личной встречи у посла осталось тягостное впечатление: «Меня поражает утомленный вид императора, напряженное и озабоченное выражение его лица… Разговор тянется вяло. Мне не удается больше остановить ни взгляда императора, ни его внимания. Мне кажется, мы за тысячу лье друг от друга… Я понял, что уже месяцы несчастный монарх чувствовал себя осужденным, что давно уже он внутренне принес эту жертву и примирился со своей участью».

Похожие мысли возникли и у Коковцова, бывшего председателя Совета министров. Экс-премьер всегда ценил в государе его умение мгновенно, почти интуитивно схватывать суть проблемы и его феноменальную память. Войдя в кабинет государя 23 января 1917 года, Коковцов был поражен происшедшими в императоре переменами: «За целый год, что я не видел его, он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось и было испещрено мелкими морщинами. Глаза, обычно бархатные, темно-коричневого оттенка, совершенно выцвели и как-то беспомощно передвигались с предмета на предмет… Белки имели желтый оттенок, а темные зрачки стали совсем выцветшими, серыми, почти безжизненными… Выражение лица государя было какое-то беспомощное. Принужденная, грустная улыбка не сходила с лица, и несколько раз он сказал мне только: „Я совсем здоров и бодр, мне приходится только очень много сидеть без движения, а я так привык регулярно двигаться. Повторяю вам, Владимир Николаевич, что я совершенно здоров. Вы просто давно не видели меня, да я, может быть, неважно спал эту ночь. Вот пройдусь по парку и снова приду в лучший вид».

В продолжение всей аудиенции «государь слушал меня все с тою же, какой-то болезненною, улыбкою, как-то странно оглядываясь по сторонам». Когда Коковцов задал ему вопрос, «который мне казался чрезвычайно простым… государь пришел в какое-то совершенно беспомощное состояние: странная улыбка, я сказал бы даже, почти бессознательная, без всякого выражения, какая-то болезненная, не сходила с его лица, и он все время смотрел на меня, как бы ища поддержки и желая, чтобы я напомнил ему о том, что совершенно исчезло из его памяти… Государь долго молча смотрел на меня, как будто он собирался с мыслями».

Коковцова душили слезы. В приемной он встретил обер-гофмейстера графа Бенкендорфа и лейб-медика Е. С. Боткина. Он обратился к доктору: «Неужели вы не видите, в каком состоянии государь? Ведь он накануне душевной болезни, если не в ее власти…» Но оба в один голос сказали мне, что я просто давно не видел государя и что он просто устал от всех переживаний». В Петроград В. Н. Коковцов вернулся в убеждении, что император «тяжко болен, и что болезнь Его – именно нервного, если даже не чисто душевного свойства»[85].

Государыня была удручена убийством Распутина, но не сломлена. Она нашла в себе силы, которые позволят ей вынести в последующие месяцы бремя тяжких испытаний. Старец не раз заявлял: «Если я умру или вы оставите меня, то через полгода потеряете и сына, и престол». В справедливости его слов императрица не сомневалась. Ведь со смертью Распутина она лишилась заступника ее больного сына и предстателя перед Господом. Оставшись без молитв и советов Друга, царица ждала беды. Ее ничуть не удивил тот факт, что удар был нанесен одним из членов императорской фамилии. Александра Федоровна знала об отношении великокняжеских семейств к ней и понимала, что истинной мишенью была она сама.

После убийства старца императрица несколько дней сидела с заплаканным лицом, уставясь в пространство невидящим взглядом. Потом взяла себя в руки. Даже те, кто встречался с ней во дворце часто, удивились, увидев ее лицо снова спокойным и волевым. Пусть Господь взял ее Друга к Себе, но сама она пребывает еще на земле. И, пока жива, будет следовать своему предназначению – сохранять самодержавную Россию, за которую принял мученическую смерть отец Григорий. Как и государь, предчувствуя беду, императрица тем не менее была уверена, что сумеет вынести любые испытания. И веру эту она не утратит в те немногие месяцы, какие ей доведется прожить на белом свете.

Именно императрица стала главой семьи. После убийства старца на имя Анны Вырубовой стало приходить множество анонимных писем с угрозами. По распоряжению государыни, с целью оградить фрейлину от опасности Анну Александровну перевезли из ее домика в Александровский дворец. Хотя государь находился в Царском Селе, императрица по-прежнему продолжала оказывать влияние на политику правительства. Основной телефонный аппарат стоял не на письменном столе Николая II, а на столике у портрета Марии-Антуанетты в Сиреневой гостиной. Приходя во дворец, Протопопов докладывал царю или императрице, а то и обоим вместе. Кроме того, с ведома супруга, государыня слушала его разговоры. Во время аудиенции у государя Коковцову померещилось, будто дверь кабинета приоткрыта, чего прежде никогда не случалось, и за ней кто-то стоит. Такое ощущение не покидало его в продолжение всей встречи. Коковцов не ошибался. Императрица повелела приделать деревянную лестницу к антресолям, соединявшимся с приемной государя. Там, с удобством расположившись на кушетке, скрытой портьерой, она слышала все, о чем идет речь.

После смерти Распутина никаких изменений во внутренней политике страны не произошло. Министры приходили и уходили. Трепову, в ноябре сменившему Штюрмера на посту премьера, в январе предписано было уйти в отставку. На его место был назначен князь Николай Голицын, в прошлом товарищ председателя одного из благотворительных комитетов. Узнав о своем назначении, князь пришел в ужас и стал умолять императора освободить его от подобных обязанностей. «Если бы вы слышали, – сказал Голицын Родзянко, – что я наговорил сам о себе императору, утверждаю, что если бы обо мне сказал все это кто-либо другой, то я вынужден был бы вызвать его на дуэль».

Но на монарха протест не произвел никакого впечатления. Единственным министром, которому действительно доверяла императрица, был Протопопов[86]. Остальные члены кабинета, на заседаниях которого Протопопов редко присутствовал, имели незначительный вес. Родзянко не хотел даже разговаривать со своим бывшим заместителем. Во время приема по случаю празднования Нового года он попытался избежать встречи с Протопоповым. Родзянко вспоминает: «Я заметил, что он следит за мной глазами, по-видимому, хочет подойти… Я перешел на другое место и встал спиной к той группе, в которой был Протопопов. Тем не менее он протянул руку. Я ему ответил:

– Нигде и никогда.

Смущенный Протопопов, не зная, как выйти из положения, дружески взял меня за локоть и сказал:

– Родной мой, ведь мы можем столковаться.

Он мне был противен.

– Оставьте меня, вы мне гадки, – сказал я».

Подобно Распутину, рассчитывавшему лишь на поддержку императрицы, министр внутренних дел ежедневно звонил в десять утра государыне или Вырубовой. Он уверял, будто по ночам ему является тень Распутина, будто он ощущает присутствие старца и слышит его голос. Многим представителям петроградского света было известно, что во время аудиенции у императрицы Протопопов упал на колени со словами: «Ваше Величество, я вижу за вами Христа».

При всей решительности императрицы удовольствия от своей государственной деятельности она не получала. По четвергам во дворце выступал румынский оркестр. Сидя в кресле возле камина и прислушиваясь к звукам музыки, государыня невидящим взором смотрела на огонь. В один из таких вечеров, за две недели до февральского переворота, подруга и фрейлина императрицы Юлия Александровна (Лили) Ден опустилась рядом с государыней. «Императрица была необычно грустна, – вспоминала она. – Я озабоченно прошептала: „Ваше Величество, почему вы так печальны?“ Государыня, повернувшись ко мне, подняла глаза: „Почему я печальна, Лили?.. Право, не могу объяснить. Мне кажется, что у меня разбито сердце…“».

Один англичанин, в тот же период времени встретившийся с государыней, был поражен ее печальным, угнетенным видом. Прибывший в Россию с союзной миссией генерал сэр Генри Вильсон знавал императрицу еще в Дармштадте молоденькой девушкой. Пройдя по коридору, он попал «в гостиную царицы, в которой было много картин и всяких безделушек…» Генерал напомнил государыне о том, как «тридцать шесть лет назад, в Дармштадте, они играли с ней в теннис… Она была в восторге от воспоминаний и назвала ряд имен, которые я забыл. После этого разговор наладился. Императрица объяснила, что ее положение гораздо сложнее, чем у большинства других людей, поскольку у нее есть родственники и друзья в Англии, России и Германии. Рассказала, что ей пришлось испытать, и глаза ее наполнились слезами. У нее красивое, но невыразимо грустное лицо, – отмечал Г. Вильсон. – Она высока, стройна, волосы расчесаны на прямой пробор и стянуты узлом на затылке. Заметна седина. Когда я заявил, что намерен ее покинуть, полагая, что она устала от посторонних людей и разговоров, императрица с трудом подавила улыбку и попросила меня побыть с ней еще немного».

Вильсон был растроган встречей. «Сколько в ее жизни драматизма!» – отметил он. И тем не менее, неделю спустя покидая Россию, генерал заявил: «У меня такое впечатление, что царь и императрица сами себе роют яму. Все – офицеры, купцы, светские дамы – открыто заявляют, что с ними надо кончать».

Убийство Распутина было делом рук монархистов. Цель великого князя Дмитрия Павловича, князя Феликса Юсупова и представителя правого крыла депутатов Думы Пуришкевича состояла в том, чтобы убрать от подножия престола проходимца и восстановить престиж династии. Кроме того, устранив «темные силы», поддерживавшие, по их мнению, императрицу, они лишали ее влияния на правительство. Тогда государь станет свободен в выборе министров и будет проводить такую политику, которая спасет монархию и Россию. На это надеялись и многие члены императорской фамилии, которые в большинстве своем осуждали злодеяние, но были рады тому, что Распутина больше нет.

Однако надежды эти рассеялись после того, как император наказал, хотя и не слишком строго, своего кузена великого князя Дмитрия Павловича и князя Феликса Юсупова. Родственники государя направили ему коллективное послание, ходатайствуя о снисхождении к великому князю и назначении ответственного министерства. Николай II, все еще не привыкший к мысли, что член императорской фамилии оказался замешанным в убийстве, оскорбился еще больше и с возмущением ответил: «Я не допускаю, чтобы мне давали советы. Убийство всегда убийство. Я знаю, впрочем, что у многих, подписавших это письмо, совесть не чиста». Спустя несколько дней, узнав, что либерально настроенный великий князь Николай Михайлович – один из тех, кто подписал письмо, – во время визитов в петроградские клубы откровенно бранит правительство, император повелел ему немедленно покинуть столицу и уехать в одно из своих поместий.

Вместо того чтобы сплотить Романовых, убийство старца лишь увеличило пропасть между императорской четой и остальными членами фамилии. Вдовствующая императрица сильно встревожилась. «Нужно уметь прощать, – писала она старшему сыну из Киева. – Убеждена, ты и сам понимаешь, как ты обидел всю фамилию своим резким ответом, бросив им в лицо ужасное и совершенно беспочвенное обвинение[87]. Надеюсь, ты облегчишь участь бедного Димитрия и не оставишь его в Персии… Бедный дядя Павел был в отчаянии. Он сообщил мне, что ему даже не было позволено попрощаться с сыном… Я тебя не узнаю… Своим поведением ты очень огорчил меня».

Из Киева приехал двоюродный дядя и свояк государя великий князь Александр Михайлович. Прибыв в Царское Село, он стал умолять императора отстранить свою супругу от вмешательства в политику и назначить правительство, приемлемое для Думы. Это был тот самый Сандро, который вместе с Николаем Александровичем, тогда еще цесаревичем, часто ужинал у Кшесинских. Он был женат на сестре государя, великой княгине Ксении Александровне, и приходился тестем князю Ф. Ф. Юсупову. В присутствии императора, невозмутимо курившего папиросу, Сандро обратился к государыне, лежавшей в постели в белом пеньюаре с кружевами: «Ваше вмешательство в дела управления приносит престижу Ники и народному представлению о самодержце вред. В течение двадцати четырех лет, Аликс, я был вашим верным другом. Я и теперь ваш верный друг, но на правах такового я хочу, чтобы вы поняли, что все классы населения России настроены к вашей политике враждебно. У вас чудная семья. Почему бы вам не сосредоточить ваши заботы на том, что даст вашей душе мир и гармонию? Предоставьте вашему супругу государственные дела!»

В ответ на слова императрицы: «Все, что вы говорите, смешно! Ники – самодержец! Как может он делить с кем бы то ни было свои божественные права?» – великий князь возразил: «Вы ошибаетесь, Аликс. Ваш супруг перестал быть самодержцем 17 октября 1905 года».

Встреча великого князя с императрицей завершилась ссорой. Вне себя от гнева, Александр Михайлович вскричал: «Не забывайте, Аликс, что я молчал тридцать месяцев! Я не проронил в течение тридцати месяцев ни слова о том, что творилось в составе нашего правительства или, вернее говоря, вашего правительства. Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас!.. Вы не имеете права увлекать за собою ваших родственников в пропасть».

Но государыня отказалась продолжать разговор и холодно попрощалась с великим князем. Вернувшись в Киев, Сандро писал: «Нельзя править страной, не прислушиваясь к голосу народному… Как это ни странно, но мы являемся свидетелями того, как само правительство поощряет революцию. Никто другой революции не хочет. Все сознают, что переживаемый момент слишком серьезен для внутренних беспорядков… Впервые в современной истории революция будет произведена не снизу, а сверху, не народом против правительства, но правительством против народа».

Одна из ветвей императорской фамилии, Владимировичи, не довольствовалась одним лишь сочинением писем. Представители ее открыто заявляли о необходимости дворцового переворота с целью низложения государя императора. Великая княгиня Мария Павловна (Старшая), вдова старшего из дядей царя, Владимира Александровича, и трое ее сыновей – Кирилл, Борис и Андрей – принадлежали к великосветской фронде. Их ненависть к царствующей чете уходила корнями в прошлое. Сам Владимир Александрович, человек энергичный и честолюбивый, завидовавший своему старшему брату Александру, с трудом примирился с тем, что престол унаследовал его воспитанный, отличающийся учтивыми манерами племянник. Откровенный англофоб, он был взбешен, узнав, что племянник выбрал себе невестой девушку, которая хотя и родилась в Дармштадте, но приходилась внучкой английской королеве Виктории. Мария Павловна, урожденная немецкая принцесса Мекленбург-Шверинская, являвшаяся третьей дамой в империи после императрицы-матери и молодой императрицы, во многом отличалась от Александры Федоровны. Энергичная, умная, начитанная, она была охоча до интриг и сплетен. В ее похожем на палаццо эпохи Возрождения великолепном дворце на Дворцовой набережной, роскошью затмевавшем Александровский дворец, собирался весь свет Петрограда. Во время обедов и званых вечеров нередко объектом злых нападок была царственная чета. Великая княгиня ни на минуту не забывала, что третьим претендентом на престол после цесаревича, который был болен, и великого князя Михаила Александровича, вступившего в морганатический брак, являлся ее старший сын Кирилл.

Ко всему, у каждого из троих Владимировичей были личные счеты с государем и императрицей. Кирилл Владимирович был женат на разведенной супруге великого герцога Гессенского Эрнста, брата государыни императрицы. Любовницей Андрея была Матильда Кшесинская, некогда влюбленная в цесаревича Николая Александровича. Средний сын Марии Павловны, Борис, предлагал руку и сердце старшей дочери государя, великой княжне Ольге. В письме к мужу императрица поведала о том, какой отпор она дала Борису: «В какую ужасную обстановку попала бы его жена… бесконечные интриги, развязные манеры и разговоры… Потасканный, пресыщенный… мужчина 38 лет и чистая восемнадцатилетняя девочка стали бы жить в доме, в котором побывала не одна женщина! Неопытная девочка будет страшно страдать, выйдя замуж за человека, у которого она четвертая или пятая, а, может, и того больше!» Поскольку предложение исходило не только от Бориса Владимировича, но и от его родительницы, та затаила злобу и решила отомстить императрице.

Приглашенный на обед к Марии Павловне, Родзянко получил некоторое представление о том, какие настроения царят в ее салоне. Председатель Думы вспоминал: «На завтраке у великой княгини я застал ее вместе с ее сыновьями, как будто бы они собрались для семейного совета. Они были чрезвычайно любезны, и о „важном деле“ не было произнесено ни слова. Наконец, когда все перешли в кабинет и разговор все еще шел в шутливом тоне о том о сем, Кирилл Владимирович обратился к матери и сказал:

– Что же вы не говорите?

Великая княгиня стала говорить о создавшемся внутреннем положении, о бездарности правительства, о Протопопове и об императрице. При упоминании ее имени она стала более волноваться, находила вредным ее влияние и вмешательства во все дела, говорила, что она губит страну, что, благодаря ей, создается угроза царю и всей царской фамилии, что такое положение дольше терпеть невозможно, что надо изменить, устранить, уничтожить…

Желая уяснить себе более точно, что она хочет сказать, я спросил:

– То есть как устранить?

– Да я не знаю… Надо что-нибудь предпринять, придумать… Вы сами понимаете… Дума должна что-нибудь сделать… Надо ее уничтожить…

– Кого?

– Императрицу.

– Ваше Высочество, – сказал я, – позвольте мне считать этот наш разговор как бы не бывшим, потому что, если вы обращаетесь ко мне как к председателю Думы, то я по долгу присяги должен сейчас же явиться к государю императору и доложить ему, что великая княгиня Мария Павловна заявила мне, что надо уничтожить императрицу».

Несколько недель весь Петроград только и говорил, что о заговоре великих князей. Подробности его были известны всем и каждому: четыре гвардейских полка должны ночью совершить марш на Царское Село и арестовать царя и императрицу. Императрицу, как водится, насильно постригут в монахини, царя принудят отречься в пользу своего сына при регентстве великого князя Николая Николаевича. Но никто, даже агенты Охранного отделения, не воспринимал великих князей всерьез. 9 января М. Палеолог сделал такую запись у себя в дневнике: «Князь Гавриил Константинович устроил ужин в честь своей любовницы, в прошлом актрисы. В числе гостей находились великий князь Борис… несколько офицеров и стайка элегантных куртизанок. Единственной темой сплетен был заговор: в нужный момент выступят надежные полки гвардии и т. д. При этом мимо сновали официанты, рядом сидели дамы легкого поведения, пели цыгане, а все вокруг было пронизано ароматом французских духов».

Императорское правительство распадалось на глазах, и среди тех, кто с унынием наблюдал за этим процессом, были не только русские. Французский и британский послы, Морис Палеолог и сэр Джордж Бьюкенен, представлявшие союзные державы, проявляли особый интерес ко всему, что происходило в России. Через руки обоих послов и их сотрудников проходили документы, касающиеся таких важных проблем, как снабжение продовольствием, боеприпасами и ведение боевых операций, а также вопросов дипломатического характера. Было ясно: развивавшийся в России внутренний политический кризис подрывает мощь державы-союзницы. Бьюкенен и Палеолог оказались в сложном положении. Уполномоченные вступать в сношения лишь с императором, они были не вправе обсуждать вопросы внутренней политики России. А между тем к началу зимы 1916/17 года обоих послов донимали просьбами воспользоваться правом лично встречаться с государем и убедить его назначить приемлемое для Думы правительство. Оба они были убеждены, что ничто другое не сможет спасти Россию, как союзное государство, и потому согласились переговорить с царем. Попытка Палеолога, натолкнувшегося на вежливое безразличие, окончилась полным провалом. 12 января получил аудиенцию у императора и Бьюкенен[88].

Сэр Джордж – убеленный сединами, с моноклем в глазу, рассудительный господин – был дипломатом старой школы. Проведя в России семь лет, он постарел, похудел, зато обзавелся уймой почитателей и друзей, в числе которых был и сам царь. Единственным недостатком посла, мешавшим ему надлежащим образом исполнять свои обязанности, было незнание русского языка. Правда, в Петрограде, где все, кто имел какой-то вес, говорили по-французски или по-английски, обстоятельство это не имело значения. Но в 1916 году Бьюкенену довелось побывать в Москве. Там, вспоминал Рой Брюс Локкарт, британский вице-консул, сопровождавший посла, «старейшины города провозгласили его почетным гражданином Москвы, поднесли ему диплом, драгоценную икону и почетный серебряный кубок… Полагалось бы в сердце России, – продолжал дипломат, – произнести хоть несколько слов благодарности на русском языке… Брюс и я придумали наикратчайшую благодарственную формулу и вдолбили ее послу. По поднесении ему кубка он должен был произнести одно-единственное слово: спасибо. Но в торжественный момент он от избытка чувств запнулся и сказал вместо этого тихо, но внятно: „За пиво!“»

К удивлению английского посла, Николай II принял его не у себя в кабинете, как прежде, а в официальной приемной. Тем не менее посол испросил у императора позволение говорить откровенно, на что и получил разрешение. Не став ходить вокруг да около, Бьюкенен заявил, что России нужно такое правительство, которому доверял бы народ. По словам Бьюкенена, он обратился к императору со словами: «Ваше Величество! Позвольте мне сказать, что перед вами открыт только один верный путь, это – уничтожить стену, отделяющую вас от вашего народа, и снова приобрести его доверие». «Император выпрямился во весь рост и, жестко глядя на меня, спросил: „Так вы думаете, что я должен приобрести доверие своего народа или что он должен приобрести мое доверие?“

„И то и другое, государь, – ответил я, – ибо без такого обоюдного доверия никогда не выиграть войну“».

Затем посол принялся критиковать Протопопова, «„который, прошу простить Ваше Величество за мои слова – привел Россию на край гибели“. „Я избрал господина Протопопова, – прервал меня император, – из рядов Думы с целью быть с ней в согласии, и вот какова мне награда!“»

Бьюкенен спросил у императора, знает ли он, что на языке крамолы заговорили не только в Петрограде, но и во всей России и что «в случае революции можно рассчитывать лишь на небольшую часть армии для защиты династии». Затем взволнованно добавил: «Я отлично знаю, что посол не имеет права говорить тем языком, которым я заговорил с Вашим Величеством, и я должен был собрать всю свою смелость, чтобы заговорить с вами так… Если бы я увидел друга, идущего темной ночью в лесу по дороге, которая, как я знаю, кончается пропастью, то не было бы, государь, моим долгом предостеречь его от угрожающей ему опасности? И не такой ли мой долг – предостеречь Ваше Величество от пропасти, которая находится перед вами?»

Император, видно, был тронут искренностью Бьюкенена и на прощание пожал британцу руку: «Благодарю вас, сэр Джордж». Услышав подобные речи посла, государыня разгневалась. «Великий князь Сергей Михайлович, которого я встретил затем за обедом, – вспоминает посол, – заметил, что если бы я был русским подданным, то был бы сослан в Сибирь».

Хотя Родзянко и пренебрег советом Марии Павловны «убрать» императрицу, он был согласен с тем, что необходимо устранить всякое ее вмешательство в политику. Осенью, когда Протопопов намекнул, что царь, возможно, назначит председателя Думы на пост председателя Совета министров, Родзянко поставил условием, чтобы государыня отказалась от всякого участия в государственных делах и до конца войны жила в Ливадии. А 7 января председателю Думы нанес визит великий князь Михаил Александрович. Красивый, добродушный Миша жил в Гатчине со своей морганатической супругой графиней Брасовой. Хотя великий князь был вторым, после цесаревича, претендентом на престол, он не имел никакого влияния на своего августейшего брата. Чувствуя собственную беспомощность, он с озабоченным видом спросил у Родзянко, как можно спасти положение. И вновь председатель Думы заявил, что «императрица вредно влияет на все назначения, даже в армии. Ее и царя окружают темные, негодные и бездарные лица. Александру Федоровну яростно ненавидят, всюду и во всех кругах требуют ее удаления. Пока она у власти – мы будем идти к гибели». Великий князь согласился с подобным выводом и попросил Родзянко еще раз побеседовать с государем. 20 января 1917 года император принял председателя Государственной думы. Вот как описывал Родзянко эту встречу.

«– Из моего второго рапорта вы, Ваше Величество, могли усмотреть, что я считаю положение в государстве более опасным и критическим, чем когда-либо, – обратился я к царю. – Настроение во всей стране такое, что можно ожидать самых серьезных потрясений. Вся Россия в один голос требует перемены правительства и назначения ответственного премьера, облеченного доверием народа… Вокруг вас, государь, не осталось ни одного надежного и честного человека: все лучшие удалены или ушли, а остались только те, которые пользуются дурной славой. Ни для кого не секрет, что императрица помимо вас отдает распоряжения по управлению государством, министры ездят к ней с докладом и что по ее желанию неугодные быстро летят со своих мест и заменяются людьми, совершенно неподготовленными. В стране растет негодование на императрицу и ненависть к ней… Ее считают сторонницей Германии, которую она охраняет. Об этом говорят даже среди простого народа…

– Дайте факты, – сказал государь, – нет фактов, подтверждающих ваши слова.

– Фактов нет, но все направление политики, которой так или иначе руководит Ее Величество, ведет к тому, что в народных умах складывается такое убеждение. Для спасения вашей семьи надо, Ваше Величество, найти способ отстранить императрицу от влияния на политические дела…

– Не заставляйте, Ваше Величество, – сказал я, – чтобы народ выбирал между вами и благом родины. До сих пор понятия царь и Родина были неразрывны, а в последнее время их начинают разделять…

Государь сжал обеими руками голову, потом сказал:

– Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?..

Минута была очень трудная. Преодолев себя, я ответил:

– Да, Ваше Величество, двадцать два года вы стояли на неправильном пути.

Несмотря на эти откровенные слова, которые не могли быть приятными, государь простился ласково и не выказал ни гнева, ни даже неудовольствия».

Месяц спустя, 23 февраля, Родзянко встретился с императором в последний раз. Теперь государь был настроен не столь дружелюбно, да и Родзянко не стал вилять. Заявив о возможности революции, он произнес: «Я считаю своим долгом, государь, высказать вам мое личное предчувствие и убеждение, что этот доклад мой у вас последний». Спросив почему и получив ответ, император промолчал и, по словам председателя Думы, очень сухо простился.

Предупреждение, полученное государем от Родзянко, действительно оказалось последним, но, как и предыдущие, было царем отклонено. Император поклялся сохранить самодержавную власть и передать ее сыну в неприкосновенности. Он был убежден, что ни манерные великие князья, ни иностранные послы, ни депутаты Думы не отражают настроений подлинной, крестьянской России. Главное, государь полагал, что если пойти на уступки во время войны, это будет воспринято как признак слабости и ускорит революцию. Возможно, после войны он уступит и реорганизует правительство. «Все это я сделаю потом, – заявил император. – Сейчас я не могу ничего предпринять. Не всё сразу».

Нападки на императрицу и просьбы удалить ее ради спасения династии были с негодованием отвергнуты государем. По словам Палеолога, царь заявил: «Императрица – иностранка; у нее нет никого, кроме меня, для того, чтоб защитить ее. Ни в коем случае я ее не покину… Впрочем, всё, в чем ее упрекают, неверно. На ее счет распространяют гнусные домыслы, но я сумею заставить ее уважать…»

Отдохнув два месяца в кругу семьи, в конце февраля император снова воспрянул духом. Он был убежден, что армия, получив новое английское и французское вооружение, к концу года сумеет довести войну до победного конца. Устав от «отравленного воздуха» Петрограда, государь рвался в Ставку, чтобы начать подготовку весеннего наступления.

Чувствуя приближение грозы, Протопопов пытался скрыть свой страх. Он намеревался прибегнуть к решительным контрмерам. Предполагалось снять с фронта четыре полка гвардейской кавалерии; полицейские части в Петрограде стали обучаться стрельбе из пулеметов. Кавалерия так и не прибыла в столицу. Генерал Гурко, не желавший вести войну с народом, отменил приказ о посылке кавалерийских полков. За день до того, как царь отправился в Ставку, в Александровский дворец прибыл Протопопов. Сначала он встретился с императрицей, которая сообщила министру, что государь намерен пробыть месяц на фронте и она не сможет заставить его изменить принятое решение.

Войдя в кабинет, император отвел Протопопова в сторону и уведомил его, что приедет в столицу через три недели. Министр ответил: «Время такое, Ваше Величество, что вы нужны и там, и здесь… Я очень опасаюсь последствий». Увидев, насколько встревожен Протопопов, царь обещал вернуться через неделю.

По словам Родзянко, был момент, когда государь был согласен пойти на уступки. Перед отъездом в Ставку, отмечает Родзянко, «государь созывал некоторых министров во главе с Голицыным и пожелал обсудить вопрос об ответственном министерстве. Совещание это закончилось решением государя явиться на следующий день в Думу и объявить о своей воле – о даровании ответственного министерства. Князь Голицын был очень доволен и радостный вернулся домой. Вечером его вновь потребовали во дворец, и царь сообщил ему, что он уезжает в Ставку.

– Как же, Ваше Величество, – изумился Голицын, – ответственное министерство?.. Ведь вы хотели завтра быть в Думе.

– Да… Но я изменил свое решение… Я сегодня же вечером еду в Ставку».

Разговор состоялся в среду 22 февраля (7 марта). Пять дней спустя государственная машина сошла с рельсов.

Глава двадцать седьмая

Февральская революция

Под конец зимы в России ударили морозы. Население Петрограда страдало от холода и голода. Перед булочными выстраивались длинные очереди женщин, часами ждавших привоза хлеба. Шел снег, толстым слоем покрывая пальто и головные платки. Из-за нехватки угля останавливались заводы, фабричные рабочие слонялись по улицам, ворчали и с тревогой наблюдали за развитием событий. В душных, накуренных казармах жались к печкам солдаты запасных батальонов, с вечера до утра слушавшие речи революционных агитаторов. Таков был Петроград конца февраля – начала марта 1917 года, где все созрело для революции[89].

14 (27) февраля вновь состоялось заседание Думы, во время которого Керенский нападал не только на правительство, но и на государя. «Нам говорят, что виновато правительство, виноваты те люди, которые, как тени, проходят и уходят с этих мест… У нас есть гораздо более опасный враг, чем немецкие влияния, чем предательство и измена отдельных лиц. Это система… Если вы не услышите предостерегающих голосов, то вы встретитесь не с предупреждением, а с фактами. Посмотрите на эти зарницы, которые начинают полосовать там и здесь небосклон Российской империи». В выступлении Керенского, которое заканчивалось словами: «С нарушителями закона есть только один путь – физического их устранения», налицо были признаки государственной измены. На следующий день председатель Думы получил от министра юстиции официальное заявление с требованием лишить Керенского парламентской неприкосновенности для привлечения его к судебной ответственности. Родзянко, зачитав ноту, сказал: «Не волнуйтесь. Дума никогда не выдаст вас».

Настроения, преобладавшие среди жителей Петрограда, были таковы, что даже подстрекательская речь Керенского никому не показалась из ряда вон выходящей. В день выступления Керенского сэр Джордж Бьюкенен, который был в курсе политических событий, полагая, что в столице достаточно спокойно, решил дней на десять съездить на отдых в Финляндию.

Основной причиной растущего недовольства населения была нехватка продовольствия и топлива. Из-за войны 15 миллионов крестьян оставили свои хозяйства, а ведь армии требовалось все больше провианта. Железнодорожный транспорт не справлялся с доставкой съестных припасов. На железные дороги, которые и в мирное-то время с трудом справлялись с грузопотоками, легла дополнительная нагрузка – снабжение шестимиллионной армии продуктами и боеприпасами по графикам, разработанным Ставкой. В довершение всего нужно было перевозить сотни составов, груженных углем. До войны весь промышленный регион, примыкающий к Петрограду, с его огромными индустриальными предприятиями, использовал дешевый кардиффский уголь, доставлявшийся морским путем. Вследствие блокады балтийских портов уголь приходилось везти из Донбасса. Пропускная способность железных дорог заметно ухудшилась. Если в начале войны Россия располагала 20 071 паровозом, то к началу 1917 года количество локомотивов уменьшилась до 9 021 единицы. Парк вагонов с 539 549 уменьшился до 174 346.

Естественно, такие перемены болезненно сказались на населении городов. Особенно ощутимы они были для жителей Петрограда, более других центров удаленного от районов, поставлявших провиант и уголь. Резко подскочили цены: яйца стоили в четыре раза дороже, чем в 1914 году, масло и мыло – в пять раз. Распутин, знавший нужды простого народа лучше, чем любой из царских министров, давно предвидел такую опасность. В октябре 1915 года императрица писала государю: «Наш Друг целых два часа только об этом и говорил. Суть вот в чем: ты должен приказать, чтобы пропускались вагоны с мукой, маслом и сахаром. Он все это видел в сновидении – все города, железные дороги и т. д. Он хочет, чтобы я поговорила с тобой очень серьезно… Он советует пропускать в течение трех суток лишь составы, груженные мукой, маслом и сахаром. Это важнее даже, чем мясо и боеприпасы».

В феврале 1917 года железнодорожный кризис усугубился. Морис Палеолог вспоминал: «Сильные морозы, которые держатся во всей России, вывели из строя – вследствие того, что полопались трубы паровиков, – более тысячи двухсот локомотивов, а запасных труб, вследствие забастовок, не хватает. Кроме того, в последние недели выпал исключительно обильный снег, а в деревнях нет рабочих для очистки путей. В результате 5 700 вагонов в настоящее время застряли». Запасы муки, угля и дров в Петрограде иссякали.

Как ни странно, но зимой 1917 года ни у рабочих, ни у революционеров не было серьезных намерений свергнуть царское правительство. У Ленина, снимавшего квартиру у цюрихского сапожника, было подавленное состояние; настроен он был пессимистически. Все, за что бы он ни брался, заканчивалось неудачей. Брошюры, которые он сочинял, почти не находили отклика. Средство для ращения волос, которое он старательно втирал в лысину, не помогало[90]. Обращаясь к группе швейцарских рабочих в январе 1917 года, он с унылым видом заявил: «Ближайшие годы… приведут в Европе к народным восстаниям… [но] мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». Керенский, громче всех остальных депутатов Думы призывавший к революции, впоследствии писал: «Ни одна из левых партий, ни одна революционная организация не имела заранее разработанного плана действий». Никакого плана и не понадобилось. Перед угрозой голода и растущего недовольства населения заговоры и политические программы оказались ненужными. «Они [революционеры] не были готовы, – вспоминал В. В. Шульгин, депутат-монархист, – но все остальное было готово».

23 февраля (8 марта), в тот самый день, когда императорский поезд увозил императора в Ставку, в Петрограде начались бунты. Уставшие от многочасового стояния в очередях, люди принялись громить булочные. Перейдя мосты через Неву, с Выборгской стороны к центру города двинулись колонны бастующих рабочих. По Невскому шли толпы. Это были, главным образом, женщины. Они кричали: «Хлеба!» Демонстрация носила мирный характер. Но к вечеру по Невскому проскакал казачий патруль. Цокот копыт прозвучал как предупреждение со стороны правительства. Несмотря на некоторые беспорядки, никто не был по-настоящему встревожен развитием событий. Пришедшие в тот вечер во французское посольство гости оживленно спорили, которой из танцовщиц Императорского балета – Анне Павловой, Тамаре Карсавиной или Матильде Кшесинской – следует отдать пальму первенства.

На следующий день, 24 февраля (9 марта), на улицы столицы высыпали новые толпы. Морис Палеолог так описывал эти события: «Волнения в промышленных районах приняли сегодня утром резкую форму. Много булочных было разгромлено на Выборгской стороне и на Васильевском острове. В нескольких местах казаки атаковали толпу и убили нескольких рабочих». В других местах вновь появившиеся казачьи разъезды были без традиционных нагаек. Заметив это, толпа приветствовала казаков и охотно расступалась, пропуская всадников. Те, в свою очередь, стали обмениваться шутками с демонстрантами, заверяя, что не станут в них стрелять.

В субботу забастовало большинство рабочих Петрограда. Остановились поезда, трамваи, таксомоторы. Толпы демонстрантов заполнили улицы. По свидетельству Палеолога, «публика начала приходить в возбуждение. Пели „Марсельезу“, носили красные знамена, на которых было написано: „Долой правительство… Долой Протопопова… Долой войну… Долой немку…“» Чувство тревоги охватило население города. Вечером в Мариинском театре состоялся концерт скрипача Джордже Энеску. Зал был почти пуст, в нем сидело не более полусотни ценителей музыки. Отсутствовали и многие оркестранты. Подойдя к краю широкой сцены, Энеску исполнил концерт для горстки своих почитателей, сидевших в первых рядах кресел.

Ночью и в течение дня на экстренном заседании Совета министров обсуждался неотложный вопрос о снабжении продовольствием. Правительство направило императору телеграмму с настоятельной просьбой вернуться в столицу. Все члены кабинета, кроме Протопопова, решили уйти в отставку, порекомендовав государю назначить правительство, приемлемое для Думы. Однако царь отказался это сделать. Находясь в восьмистах верстах от Петрограда, введенный в заблуждение Протопоповым, который докладывал, будто ничего опасного не происходит, император решил, что в Питере очередная стачка, каких в продолжение его беспокойного царствования было не счесть. Князю Голицыну, председателю Совета министров, он заявил, что об отставке правительства не может быть и речи. А генералу Хабалову, командующему войсками Петроградского военного округа, направил телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны против Германии и Австрии».

Смысл телеграммы был однозначен: в случае необходимости для очистки улиц от бунтовщиков следует применить войска. Согласно разработанному Протопоповым плану, на подавление беспорядков следовало сначала бросить полицейские части, затем казаков, вооруженных нагайками, и, как последнее средство, пустить в дело воинские подразделения, оснащенные винтовками и пулеметами. Успех плана в конечном счете зависел от боеспособности столичного гарнизона.

Между тем качество войск Петроградского гарнизона оставляло желать много лучшего. Кадровые войска – отборные пехотные и кавалерийские части, преданные своему императору казаки и стрелки – давно сложили свои головы среди стылых равнин Польши и Галиции. Оставшиеся надежные части находились на фронте. По распоряжению Поливанова, в бытность его военным министром, в Петрограде скопилось до 200 тыс. новобранцев, ожидавших [вернее, не желавших] отправки на передовые позиции. Расквартированные в Петрограде казачьи части были укомплектованы безусыми юнцами, недавно прибывшими из станиц и не имевшими опыта подавления уличных беспорядков. Многие солдаты из запасных батальонов были людьми немолодыми, лет под сорок; часть таких батальонов была укомплектована недавними мастеровыми, жителями рабочих окраин Петрограда. Бойцы из них были никудышные, поэтому их оставили в столице в надежде, что близость к семьям удержит горе-вояк от участия в мятежах. «Офицерский состав, – отмечал Бьюкенен, – которому было вверено их обучение, был слишком малочислен, чтобы держать в руках такое количество людей. Он состоял из прибывших с фронта инвалидов и раненых и молодежи из военных училищ, совершенно неспособной поддержать дисциплину при наступлении кризиса». Находясь в разлагающей обстановке тылового города, многие части не занимались даже боевой подготовкой: не хватало ни винтовок, ни офицеров.

Несмотря на непригодность солдатских кадров, генерал Хабалов был все же готов выполнить повеление императора. Выйдя утром на улицу, петроградские обыватели увидели расклеенные по приказу Хабалова афиши, в которых уведомлялось, что запрещены все собрания и митинги и что сборища будут разогнаны с применением силы. Все бастующие, которые наутро не вернутся на свои места, будут мобилизованы и отправлены в действующую армию.

На приказы эти никто не обращал внимания. С Выборгской стороны к центру столицы устремились людские потоки. Из казарм молча выходили солдаты. В половине пятого на Невском проспекте у Аничкова моста послышалась стрельба. Было убито и ранено полсотни человек. Число убитых в разных частях города в этот день составило две сотни. Многие солдаты были озлоблены и неохотно выполняли приказания офицеров. На Знаменской площади перед Николаевским вокзалом рота Волынского полка стреляла в воздух. Рота лейб-гвардии Павловского полка отказалась открыть огонь, был убит ротный командир. Порядок был восстановлен лишь после того, как верная императору рота лейб-гвардии Преображенского полка разоружила мятежников и загнала их в казармы.

После совещания с растерявшимися министрами озабоченный Родзянко отправил императору телеграмму: «Положение серьезное. В столице анархия. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. На улицах происходит беспорядочная стрельба… Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство». И закончил похожим на крик души призывом: «Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на Венценосца». Обратившись к графу Фредериксу, государь насмешливо заметил: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему даже отвечать не буду».

Не желая идти на уступки, царь решил направить в Петроград войска. Пожилому генерал-адъютанту Н. И. Иванову он приказывает снять с Галицийского фронта четыре отборных полка и «водворить полный порядок в столице и ее окрестностях», если понадобится, то военной силой. Телеграфом он повелевает князю Голицыну уведомить о том, чтобы «занятия Государственной думы прервать» и уведомляет, что через несколько дней приедет в Петроград. «Выезжаю послезавтра [28 февраля], – телеграфировал царь императрице Александре Федоровне. – Разобрался здесь со всеми важными вопросами. Спи хорошо. Да благословит тебя Господь». Хотя днем погибло двести человек, в Петрограде ночь прошла спокойно. Вернувшись из Финляндии, английский посол заметил: «Часть города, по которой мы шли к находившемуся неподалеку от вокзала посольству, была совершенно спокойна и, за исключением нескольких военных патрулей на набережных, отсутствия трамваев и извозчиков, в ее общем виде не было ничего особенно необычайного». Палеолог, возвращавшийся домой в 11 часов вечера, проезжая мимо особняка Радзивиллов, увидел ярко освещенные окна: хозяйка принимала гостей. Среди вереницы элегантных экипажей и автомобилей посол заметил у подъезда мотор великого князя Бориса Владимировича.

Понедельник 27 февраля (12 марта) был поворотным днем для Петрограда. Еще утром царское правительство обладало хотя бы видимостью власти. Вечером власть перешла к Государственной думе.

Основной причиной такого крутого поворота событий стала измена солдат гарнизона. Рабочие уже избегали появляться на Невском, где того и гляди пулю получишь. И в субботу вечером Юренев, один из большевицких руководителей, с хмурым видом заявил, что восстание пошло на убыль. «Реакция крепит силы, – сообщил он группе левых лидеров, собравшихся у Керенского. – Недовольство в казармах спадает. Ясно, что пути рабочих и солдат расходятся. Следует не предаваться пустым мечтам… о революции, а заниматься систематической пропагандой на заводах и фабриках в надежде на лучшее будущее».

Юренев ошибался: недовольство солдат не спадало. Солдаты Волынского полка, не захотевшие стрелять в мятежников, в воскресенье разошлись по казармам, растерянные и злые. Всю ночь они обсуждали создавшуюся обстановку. В шесть часов утра унтер-офицер Кирпичников предательски, в спину, убил капитана Лашевича, накануне наказавшего его[91]. Остальные офицеры сбежали, и вскоре весь полк под звуки оркестра вышел из казарм и примкнул к мятежникам. Его примеру последовали такие полки, как Семеновский, Литовский, Ораниенбаумский пулеметный и, наконец, легендарный лейб-гвардии Преображенский, старейший и славнейший полк, основанный самим Петром Первым. Правда, это были лишь запасные батальоны, собранные с бору по сосенке, однако солдаты их носили мундиры отборных полков русской армии и шли под овеянными славой знаменами.

Почти во всех районах города утром 27 февраля (12 марта) царила гробовая тишина. Стоявшая у окна британского посольства Мюриэль Бьюкенен, дочь посла, видела «всё те же широкие проспекты, те же великолепные дворцы, золоченые шпили и купола, выплывающие из перламутровой утренней дымки, однако повсюду… чего-то недоставало. Не было ни верениц повозок, ни набитых пассажирами ярко-красных трамваев, ни легких санок… Лишь пустынные улицы, закованная в ледяной панцирь река да возвышающиеся на противоположном берегу Невы мрачные куртины Петропавловской крепости, над одним из бастионов которой на фоне зимнего неба в последний раз развевался императорский штандарт».

Из окна французского посольства Морис Палеолог наблюдал драматическое зрелище: «В полдевятого утра [27 февраля (12 марта)], когда я кончил одеваться, я услышал странный и продолжительный гул, который шел как будто от Александровского моста. Смотрю: мост, обычно такой оживленный, пуст. Но почти тотчас же на том конце, который находится на правом берегу Невы, показывается беспорядочная толпа с красными знаменами, между тем как с другой стороны спешит полк солдат. Так и кажется, что сейчас произойдет столкновение. В действительности обе массы сливаются в одну. Солдаты братаются с повстанцами».

Два часа спустя генералу Ноксу стало известно, что «восставшие солдаты гарнизона высыпали на улицу. Мы приблизились к окну… Вытянув шеи, увидели двух солдат – это было что-то вроде авангарда. Они вышагивали посередине улицы, направляя винтовки на прохожих, чтобы те убирались с дороги… За ними следом шла толпа солдатни, занявшая всю улицу и тротуары. Возглавлял ее низкорослый, но страшно важный студент. Все были вооружены, у многих на штыках красные флажки… Больше всего меня поразило то, что все это происходило в полной тишине, словно в кинематографе».

Чтобы выяснить, в чем дело, Палеолог вышел на улицу. «Испуганные обыватели бегут по всем улицам, – вспоминал посол. – На углу Литейного невообразимый беспорядок. Солдаты вперемешку с народом строят баррикаду. Пламя вырывается из здания Окружного суда. С треском валятся двери арсенала. Вдруг треск пулемета прорезывает воздух; это регулярные войска только что заняли позицию со стороны Невского проспекта… Окружной суд представляет из себя лишь огромный костер; арсенал на Литейном, дом министерства внутренних дел, дом военного губернатора, дом министра двора, здание слишком знаменитой Охранки, около двадцати полицейских участков объяты пламенем; тюрьмы открыты, и все арестованные освобождены; Петропавловская крепость осаждена; овладели Зимним дворцом, бой идет во всем городе…» В полдень пала Петропавловка со своей тяжелой артиллерией. На сторону мятежников перешло 25 тысяч солдат. К ночи число их выросло до 66 тысяч.

В понедельник утром состоялось последнее заседание Совета министров. Присутствовавшего на нем Протопопова принудили подать в отставку. Он вышел из зала, мелодраматически воскликнув: «Теперь мне остается только застрелиться». Прибыл младший брат императора, великий князь Михаил Александрович. Выслушав министров, он решил лично обратиться к государю. Оставив зал заседаний, великий князь связался со Ставкой с целью уговорить брата немедленно назначить правительство, которое пользовалось бы доверием народа. Находившийся на другом конце провода генерал-адъютант Алексеев попросил великого князя подождать, пока он переговорит с императором. Сорок минут спустя Алексеев ответил Михаилу Александровичу: «Государь желает поблагодарить Ваше Императорское Высочество. Он отправляется в Царское Село, чтобы там все решить». Когда министры узнали об этом, у них опустились руки. Заседание кабинета было прервано – как позднее выяснилось, навсегда, – министры покинули здание. Большинство из них пришли вечером в Таврический дворец, чтобы сдаться и оказаться под защитой Временного правительства.

Между тем события развивались с головокружительной быстротой. Получив вечером царский рескрипт, повелевающий прервать заседания Думы, в восемь утра Родзянко собрал у себя в кабинете лидеров всех фракций. Было решено рескрипту не подчиняться и продолжать заседания. В половине второго к Таврическому дворцу с пением «Марсельезы» и красными флагами в руках подошли огромные толпы рабочих и солдат, чтобы поддержать Государственную думу и получить у нее указания. Ворвавшись во дворец, чернь рассыпалась по коридорам и залам, заполонив все здание парламента. Толпа была разношерстная, возбужденная: рослые, вспотевшие в своих грубых шинелях солдаты, восторженно вопящие студенты. Порой попадались заросшие щетиной старики, освобожденные из тюрем.

– Я должен знать, что я могу сообщить им, – обратился к Родзянко Керенский, видя, как толпа окружает растерянных депутатов. – Могу ли я заявить, что Государственная дума с ними, что она берет ответственность на себя, что она возглавляет правительство?

Выбора у Родзянко не было, и он согласился. По-прежнему преданный государю, он не желал нарушать присяги и, обращаясь к Шульгину, заявил: «Я не хочу бунтовать». Шульгин, хотя и был монархистом, сознавал суровую необходимость: «Берите власть, Михаил Владимирович… Если министры сбежали, должен же их кто-то заменить». Родзянко то и дело вызывали на крыльцо. Он заявил, что Дума не намерена распускаться и принимает на себя функции правительства. В три часа дня на заседании Думы был назначен Временный комитет с целью восстановления порядка и управления мятежной солдатской массой. В Комитет вошли представители всех партий, кроме крайних правых.

Однако падением царского правительства и образованием комитета Думы дело в тот памятный день не кончилось. Тогда же возник еще один орган власти, Совет рабочих и солдатских депутатов, причем один депутат избирался от роты революционных солдат или тысячи рабочих. Как ни парадоксально, но новоявленный Совет уже вечером заседал под одной крышей с Государственной думой.

Повинным в такой необычной ситуации был Керенский. Свои действия он позднее объяснял следующим образом: «Взбунтовался весь гарнизон, и солдаты шли к Думе… Естественно, возник вопрос… каким образом и кто станет руководить солдатами и мастеровыми; ведь до сих пор их движение было совершенно неорганизованным, нескоординированным и анархичным. „Совет?“ – воскликнул кто-то, вспомнив 1905 год… Необходимость центра для руководства массами сознавали все. Самой Думе нужна была связь с представителями восставшего народа; без этого наладить порядок в столице было бы невозможно. По этой причине был спешно создан Совет; причем отнюдь не в качестве орудия классовой борьбы. Просто часа в три или четыре ко мне обратились организаторы с просьбой предоставить им подходящее помещение. Я поговорил с Родзянко, и дело было улажено».

В Таврическом дворце, построенном в XVIII веке и подаренном Екатериной II своему фавориту князю Потемкину, два крыла. Одно занимала Государственная дума, другое, в котором прежде заседала бюджетная комиссия Думы, было передано Совдепу. После этого, как писал Керенский, «рядом обосновались две России – Россия правящих классов, которые были побеждены (хотя еще не ведали об этом)… и трудовая Россия, шагавшая, того не подозревая, к власти».

Хотя Родзянко был председателем Временного комитета Думы, с самого начала центральной фигурой стал Керенский. Еще молодой (ему было тридцать шесть лет), он явился как бы посредником между Советом и Комитетом Думы. Он был избран заместителем председателя Совета, а три дня спустя назначен министром юстиции недавно образованного Временного правительства. «Слова и жесты [Керенского] были резки, отчеканены, глаза горели, – писал Шульгин. – Он вырастал с каждой минутой…» Один за другим прибывали арестованные – князь Голицын, Штюрмер, митрополит Питирим, – все члены кабинета министров. Некоторые приходили сами. Скольким из них Керенский спас жизнь!

– Иван Григорьевич Щегловитов, – произнес он с вдохновенным видом. – Ваша жизнь в безопасности… Государственная дума не проливает крови[92].

Можно по праву сказать, что именно Керенский предотвратил кровопролитие. «В первые дни революции, – вспоминал он, – Дума была переполнена самыми ненавистными царскими чиновниками. День и ночь революционный вихрь бушевал вокруг арестованных. Огромные залы и просторные коридоры Думы заполнили вооруженные солдаты, рабочие и студенты. Волны ненависти бились о стены дворца. Стоило бы мне пошевелить пальцем или просто закрыть глаза и умыть руки, то вся Дума, весь Петербург, вся Россия, возможно, потонули бы в крови, как это произошло в октябре при Ленине»[93].

Около полуночи пришел искать защиты Протопопов. Уйдя с заседания Совета министров, ночь он прятался в мастерской у портного. Пришел в длинном, не по росту, пальто и шляпе, надвинутой на глаза. Первому попавшемуся студенту он сказал: «Я Протопопов». Шульгин находился в соседнем кабинете. «Вдруг я почувствовал особое волнение, причину которого мне сейчас же шепнули: „Протопопов арестован“. И в то же мгновение я увидел в зеркале, как бурно распахнулась дверь… и ворвался Керенский. Он был бледен, глаза горели, рука поднята… Этой протянутой рукой он как бы резал толпу… Все его узнали и расступились на обе стороны… И тогда в зеркале я увидел за Керенским солдат с винтовками, а между штыками – тщедушную фигурку с совершенно затурканным, страшно съежившимся лицом… Я с трудом узнал Протопопова…

– Не сметь прикасаться к этому человеку!

Это кричал Керенский, стремительно приближаясь, бледный, с невероятными глазами, одной поднятой рукой разрезая толпу, а другой, трагически опущенной, указывая на „этого человека“… Казалось, он его ведет на казнь, на что-то ужасное. И толпа расступилась… Керенский пробежал мимо, как горящий факел революционного правосудия, а за ним влекли тщедушную фигурку в помятом пальто, окруженную штыками», – вспоминал Шульгин.

К утру 27 февраля (13 марта) – это был вторник – весь город, кроме Зимнего дворца, удерживаемого генералом Хабаловым с 1500 верными ему солдатами, находился в руках мятежников. Пополудни революционный гарнизон Петропавловской крепости объявил, что сторонникам Хабалова предоставляется двадцать минут на то, чтобы покинуть дворец, иначе здание будет подвергнуто обстрелу из тяжелых орудий. Не надеясь на спасение, защитники дворца покинули его и тотчас растворились в толпе.

Среди разгула анархии бурные изъявления радости сменялись жестокими расправами. Как вспоминала Т. Мельник-Боткина, «началось зверское избиение офицеров в Кронштадте, где людей обкладывали сеном и, облив керосином, сжигали; клали в гробы рядом с расстрелянным живого, расстреливали отцов на глазах у сыновей». По Петрограду носились броневики, облепленные мятежными солдатами, махавшими красными флагами. Пожарников, приезжавших тушить пожары в присутственных местах, прогоняли солдаты и рабочие, желавшие, чтобы здания сгорели дотла[94]. М. Палеолог писал: «Дом Кшесинской, расположенный в начале Каменноостровского проспекта, напротив Александровского парка, был сегодня разгромлен сверху донизу ворвавшимися в него повстанцами». Побывав в своем особняке, захваченном революционной чернью, балерина увидела, что «чудный ковер, специально мною заказанный в Париже, весь был залит чернилами, вся мебель была вынесена в нижний этаж… Ванна-бассейн была наполнена окурками… Рояль Бехштейна красного дерева был почему-то втиснут в зимний сад, между двумя колоннами, которые были… сильно этим повреждены…»[95]

В среду на сторону мятежников перешли даже те, кто до этого колебался. Утром пришли присягнуть Государственной думе полки императорской гвардии. Французский посол, наблюдавший это непристойное зрелище, возмущался: «Роль, которую присвоила себе армия в настоящей фазе революции, только что на моих глазах нашла подтверждение в зрелище трех полков, продефилировавших перед посольством по дороге в Таврический дворец. Они идут в полном порядке, с оркестром впереди. Во главе их несколько офицеров, с широкой красной кокардой на фуражке, с бантом из красных лент на плече с красными нашивками на рукавах. Старое полковое знамя, покрытое иконами, окружено красными знаменами». Следом шли гвардейские части, в их числе те, что были расквартированы в Царском Селе. «Группа офицеров и солдат, присланных гарнизоном Царского Села, пришла заявить о своем переходе на сторону революции, – продолжал М. Палеолог. – Во главе шли казаки свиты, великолепные всадники, цвет казачества, надменный и привилегированный отбор императорской гвардии. Затем прошел полк Его Величества, священный легион, формируемый путем отбора из всех гвардейских частей и специально назначенный для охраны особ царя и царицы. Затем прошел еще железнодорожный полк Его Величества, которому вверено сопровождение императорских поездов и охрана царя и царицы в пути. Шествие замыкалось императорской дворцовой полицией. Во время сообщения об этом позорном эпизоде я думаю о честных швейцарцах, которые были перебиты на ступенях Тюильрийского дворца 10 августа 1792 года. Между тем Людовик XVI не был их национальным государем, и, приветствуя его, они не называли его «царем-батюшкой»».

Еще более угнетающее впечатление произвело на француза появление Гвардейского экипажа. В большинстве своем моряки служили на императорской яхте «Штандарт» и были лично знакомы с членами царской семьи. Во главе экипажа шагал его командир, великий князь Кирилл Владимирович. «Кирилл Владимировил объявил себя за Думу, – отметил Морис Палеолог. – Более того, забыв присягу в верности и звание флигель-адъютанта, которое он получил от императора, он пошел сегодня в четыре часа преклониться пред властью народа. Видели, как он в своей форме капитана I ранга отвел в Таврический дворец Гвардейские экипажи, коих шефом он состоит, и предоставил их в распоряжение мятежной власти». Затем, вернувшись в свой дворец на улице Глинки, он поднял красный флаг на крыше особняка. В письме к дяде, Павлу Александровичу, он, ничуть не смущаясь, так объяснил свое недостойное поведение: «В продолжение этих последних дней я один выполнял свой долг в отношении Ники и государства и спас положение, признав Временное правительство». А неделю спустя, с возмущением вспоминает французский посол, «Великий князь Кирилл Владимирович поместил… в „Петроградской газете“ длинное интервью, в котором он нападает на свергнутого царя и царицу: „Я не раз спрашивал себя, – говорит он, – не сообщница ли Вильгельма II бывшая императрица, но всякий раз я силился отогнать от себя эту страшную мысль“».

Кто знает, не послужит ли вскоре эта коварная инсинуация основанием для страшного обвинения против несчастной царицы. Великий князь должен был бы знать и вспомнить, что самые гнусные клеветы, от которых пришлось Марии-Антуанетте оправдываться перед революционным трибуналом, первоначально возникли на тонких ужинах графа д’Артуа [брата короля]».

Петроград оказался в руках восставших. Во всех районах столицы победила революция. Собравшиеся под сводами Таврического дворца два соперничающих органа, убежденные, что царизм пал, начали борьбу за власть. Но Россия – страна огромная; Петроград же был крохотной точкой на карте державы, почти нерусским городом, притулившимся в самом уголке великой страны. А двухмиллионное его население составляло лишь ничтожную часть многих десятков миллионов подданных царя. Да и в самом Петрограде рабочие и солдаты не составляли и четверти жителей города. С тех пор как император уехал в Ставку и в Петрограде начались беспорядки, прошла неделя. За это время царь потерял столицу, но еще сохранял престол. Долго ли ему удастся удерживать его?

Опасаясь, что падение царского правительства приведет к выходу России из войны, послы союзных государств лелеяли надежду, что император не будет низложен. Бьюкенен все еще толковал о том, что царю следует даровать России конституцию и наделить Родзянко полномочиями назначать членов нового правительства. Палеолог полагал, что «император может еще спасти свою корону… Надо было бы, чтобы император немедленно преклонился перед свершившимися фактами, назначив министрами временный комитет Думы и амнистировав мятежников… если бы он сам с паперти Казанского собора заявил, что для России начинается новая эра, его бы приветствовали… Но завтра это было бы уже слишком поздно…» У Нокса было более реалистическое представление о том, какие страшные перемены ожидают Россию. Стоя на углу Литейного проспекта и наблюдая, как через улицу горит здание Окружного суда, Нокс услышал слова одного солдата: «У нас одно желание – разбить немцев. Мы начнем со своих немцев, с известной вам семьи Романовых»[96].

Глава двадцать восьмая

Отречение

У императора, выехавшего в Могилев в ночь на 22 февраля (7 марта), было подавленное настроение. Он дважды отправлял полные тоски и одиночества телеграммы супруге в Царское Село, где пробыл последние два месяца. Приехав в Ставку, государь скучал по сыну. «Здесь в доме так спокойно, ни шума, ни возбужденных криков! – писал он. – Я представляю себе, что он спит в своей спальне. Все его маленькие вещи, фотографии и безделушки в образцовом порядке в спальне и в комнате с круглым окном!»

Письма государя, относящиеся к последним дням царствования, когда он уже стоял на краю бездны, часто цитируют для иллюстрации неисправимой глупости их автора. Как правило, даже в самых кратких характеристиках Николая II приводится фраза: «В свободное время я здесь опять примусь за домино». Вырванная из контекста, строка производит убийственное впечатление. Монарх, которому вздумалось играть в домино, когда в столице восстание, не стоит ни трона, ни сочувствия.

Но представим тогдашнюю обстановку. Император только что вернулся в Ставку и сообщает супруге о знакомых им обоим привычных делах. Перед тем как начертать эту часть цитируемого предложения, он пишет о сыне, признается, что ему будет недоставать тех игр, в которые они играли каждый вечер, и вот, улучив свободную минуту, он играет в домино. Более того, письмо было написано не во время мятежа, а в тот момент, когда, по мнению государя, в столице было спокойно. Датировано письмо 23 февраля (8 марта), когда в Петрограде произошли первые хлебные бунты. Сообщения о беспорядках пришли в Ставку лишь 24 февраля (9 марта), и лишь через день, 26 февраля (11 марта) царь узнал о том, что положение в столице серьезное.

Хотя император и отдохнул в течение нескольких недель в кругу семьи, в Могилев он вернулся, так и не сумев восстановить ни душевные, ни физические силы. До какой степени он надорвался, государь понял утром в воскресенье, 11 марта. «Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся ¼ часа. Я едва выстоял, и мой лоб покрылся каплями пота. Я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было… Если это случится еще раз, скажу об этом [профессору] Федорову». Описанные им симптомы, пожалуй, указывают на коронарную недостаточность.

Если вспыхнувшие на улицах Петрограда беспорядки явились неожиданностью для населения столицы, не удивительно, что царь, находившийся в восьмистах верстах, оказался не более подготовлен или прозорлив. Нужно сказать, что император располагал гораздо меньшей информацией, чем петроградские обыватели, продолжавшие как ни в чем не бывало ходить на званые обеды, посещать театры и концертные залы. Доклады, попадавшие к царю на стол, проходили по цепочке, начинавшейся с Протопопова в Петрограде и кончавшейся Воейковым в царской Ставке. Как Протопопов, так и Воейков сослужили государю плохую службу, преднамеренно преуменьшая драматизм событий, принимавших серьезный оборот. Протопопов делал это в личных интересах: беспорядки, которые невозможно подавить, свидетельствовали о его несостоятельности как министра внутренних дел. Воейков же был человеком косным, лишенным воображения, который не представлял себе, как это можно войти в кабинет императора и сообщить, что началась революция[97].

С четверга 23 февраля (8 марта) до воскресенья 26 февраля (11 марта) Николай II не получал никаких особенно тревожных известий. Ему лишь сообщили, что в столице происходят «уличные беспорядки». «Уличные беспорядки» были не в диковинку императору: за двадцать два года своего царствования он повидал их немало. Подобными проблемами надлежало заниматься таким лицам, как командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов и, главным образом, министр внутренних дел Протопопов. Неужели императору всероссийскому, верховному главнокомандующему русской армией надо заниматься делами, с которыми справится и городская полиция?

Ночью 26 февраля (11 марта), после того как были выведены на улицы войска, стрелявшие в толпу, и в городе было убито двести человек, императора уведомили о том, что беспорядки превращаются в мятеж. Царь тотчас приказал Хабалову «немедленно прекратить беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией». Той же ночью он пишет императрице: «Надеюсь, Хабалов сумеет прекратить эти уличные беспорядки. Протопопов должен дать ему четкие и определенные инструкции».

В понедельник 27 февраля (12 марта) им были получены еще более обескураживающие вести. «После вчерашнего сообщения из столицы я увидел здесь много испуганных лиц, – писал император. – К счастью, Алексеев спокоен, но считает, что следует назначить очень энергичного человека с целью заставить министров выработать решение таких проблем, как продовольственное снабжение, железнодорожный транспорт, доставка угля и т. д.». Поздно вечером пришла тревожная телеграмма от государыни: «Уступки неизбежны. Уличные бои продолжаются. Многие части перешли на сторону врага. Аликс». В полночь император повелел приготовить свой поезд и в 5 утра отправился в Царское Село. Но он приказал ехать не кратчайшим путем, а в объезд, чтобы не мешать движению составов, доставлявших провиант и боеприпасы на фронт. Царь все еще не допускал мысли, что его присутствие в столице важнее снабжения армии и голодающего гражданского населения.

В то время как императорский поезд продолжал двигаться в северном направлении, проезжая мимо станций, на платформах которых застыли, приложив ладонь к козырьку, местные начальники, поступали все новые тревожные депеши. В телеграммах из столицы сообщалось о падении Зимнего дворца и образовании Временного комитета Думы во главе с Родзянко. В 2 часа ночи 1 (14) марта литерный поезд подошел к станции Малая Вишера, расположенной в ста шестидесяти верстах к юго-востоку от столицы, и остановился. В вагон вошел офицер и сообщил Воейкову, что путь перекрыт мятежными солдатами, вооруженными пулеметами и орудиями. Воейков разбудил императора. Начались поиски выхода из создавшегося положения: если нельзя двигаться к Петрограду и Царскому Селу, можно повернуть в сторону Москвы, на юг, к Могилеву или на запад – в Псков, где находилась штаб-квартира Рузского, главнокомандующего Северным фронтом. Был принят последний вариант. «Хорошо, тогда едем в Псков», – согласился Николай II.

В восемь вечера синий императорский поезд медленно подошел к перрону псковского вокзала. На платформе, где обычно выстраивался почетный караул, государя встретил только генерал-адъютант Рузский со старшими чинами штаба. Государь пригласил к обеду его и генералов Саввича и Данилова. Очутившись в вагоне Его Величества, Рузский сообщил, что весь гарнизон Петрограда и Царского Села, включая гвардейские части, лейб-казаков и Гвардейский экипаж, предводительствуемый великим князем Кириллом Владимировичем, перешел на сторону мятежной Думы. Отряд Н. И. Иванова, ранее направленный в Петроград для восстановления порядка, добрался до Царского Села, где революционно настроенные солдаты стали агитировать людей Иванова перейти на их сторону. Генерал получил телеграмму от Алексеева, в которой тот извещал его, что порядок в столице якобы восстановлен и что, если не произойдет дальнейшего кровопролития, монархия может быть спасена. Иванов со своим отрядом вернулся в Ставку[98].

Известие о том, что его собственные гвардейцы перешли на сторону мятежников, явилось тяжелым ударом для императора. Это было не только предательством, но и доказательством того, что на поддержку столичного гарнизона нечего надеяться. Возвращение же Георгиевского батальона генерал-адъютанта Н. И. Иванова в Ставку показало, что снимать новые части с фронта для посылки их в Петроград нецелесообразно. Свобода действий императора все более ограничивалась и, выслушав доклад Рузского, государь принял решение пойти наконец на уступки. Он повелел телеграфировать Родзянко, что согласен на создание приемлемого для Думы министерства, предпочтительно во главе с Родзянко, которое было бы наделено всеми полномочиями для решения внутренних проблем государства. Выйдя из царского вагона, Рузский бросился к телеграфу.

Среди шума и гвалта задерганный Родзянко посылал Рузскому полные отчаяния телеграммы: «…Его Величество и вы не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит; настала одна из страшнейших революций… Ненависть к государыне императрице дошла до крайних пределов. Вынужден был во избежание кровопролития всех министров, кроме военного и морского, заключить в Петропавловскую крепость. Прекратите присылку войск. Я сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из рук. К сожалению, манифест запоздал. Время упущено, возврата нет».

Родзянко справедливо определял собственное положение. В то утро было достигнуто соглашение между Временным комитетом Думы и Советом, в результате которого возникло ядро Временного правительства. Милюков, лидер кадетской фракции Думы, получил портфель министра иностранных дел[99]; Керенский, представитель Петросовета, стал министром юстиции; Гучков, лидер октябристов, был назначен военным министром. Но пост премьер-министра занял не Родзянко, который был неугоден Совету, а князь Г. Львов, либерал и председатель Земского союза[100]. Родзянко продолжал принимать участие в заседаниях правительства, но его влияние, как и влияние самой Думы, скоро сошло на нет.

Заявляя, что время уступок прошло, Родзянко не ошибался. И Временный комитет Думы, и Петросовет сошлись на том, что царь должен отречься от престола в пользу своего сына, регентом же станет великий князь Михаил Александрович. Даже те члены Временного комитета Госдумы, которые желали сохранения престола, – Гучков, Милюков и Василий Шульгин, правый депутат Думы, – пришли к выводу, что ради спасения монархии следует пожертвовать Николаем II. М. Палеолог писал в своих мемуарах: «Бывший председатель Думы, Александр Иванович Гучков, теперь член Государственного совета, развил затем это мнение: „Чрезвычайно важно, чтобы Николай II не был свергнут насильственно. Только его добровольное отречение в пользу сына или брата могло бы обеспечить без больших потрясений прочное установление нового порядка. Добровольный отказ от престола Николая II – единственное средство спасти императорский режим и династию Романовых“». По этому поводу руководители новоиспеченного правительства уже успели связаться с военными. 1(14) марта, когда императорский поезд подъезжал к Пскову, Родзянко успел переговорить с генерал-адъютантом Алексеевым, находившимся в царской Ставке. Алексеев согласился, что отречение царя – единственный выход, и пообещал выяснить мнение всех командующих фронтами. К утру 2(15) марта Алексеев сообщил результаты опроса Рузскому, находившемуся в Пскове. Мнение было единодушным: государь должен отречься. Командующий Балтийским флотом вице-адмирал Непенин доложил: «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные мне войска. В Ревеле положение критическое, но не теряю еще надежды его удержать. Всеподданнейше присоединяюсь к ходатайствам главнокомандующих фронтами… Если решение не будет принято в течение ближайших часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины».

Великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий Кавказской армией, телеграфировал, что «считает необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество передать цесаревичу Ваше наследие. Другого выхода нет».

К 2½ часам 2 (15) марта Рузский положил на стол перед государем результаты телеграфного опроса генералов. Побледнев, император отвернулся и подошел к окну. Отодвинув занавеску, выглянул наружу. В вагоне наступила тишина. Все затаили дыхание.

Можно лишь догадываться, какие душевные муки испытывал в эти минуты Николай II. Однако ход его мыслей понять нетрудно. Если пренебречь советом политических лидеров и генералов, то что ему остается делать? По словам П. Жильяра, надо было «или отречься от престола, или пытаться идти на Петроград с войсками, оставшимися верными своему государю». Зная о предательстве гвардейских частей и неудачной экспедиции генерала Н. И. Иванова, он понял, что последнее решение, без поддержки генералов, трудноосуществимо. Но даже если найдутся верные войска и начнутся бои, в опасности окажется его семья, находящаяся в руках Временного правительства. Ко всему, император не желал «начинать гражданскую войну в присутствии неприятеля». Трудные годы царствования, усталость от войны, личные эмоциональные перегрузки сделали свое дело. Но последним доводом в пользу отречения были ходатайства его генералов. Для государя императора каждая их телеграмма перевешивала десяток депеш, полученных от Родзянко. Ведь это были его недавние соратники, товарищи по оружию. Император любил армию, был искренне предан Родине. Ради победы России он готов был отказаться от престола. По словам генералов, высшим актом патриотизма явилось бы его отречение, и перед таким доводом Николай II не смог устоять[101].

Круто повернувшись, вспоминает присутствовавший при этом генерал С. С. Саввич, «государь сказал: „Я решился. Я отказываюсь от престола“ и перекрестился. Перекрестились генералы. Обратясь к Рузскому, государь сказал: „Благодарю вас за доблестную и верную службу“».

Императору передали составленный в Ставке под руководством Алексеева текст отречения. Поставив время 3 часа и дату 2(15) марта, Николай II подписал документ, согласно которому, в соответствии с законом о престолонаследии, трон переходил к его сыну. Самодержцем Всероссийским стал двенадцатилетний Алексей II.

Однако, ввиду ожидавшегося прибытия члена Государственного совета А. И. Гучкова и члена Государственной думы В. В. Шульгина, которые должны были присутствовать при акте отречения и привезти документ в Петроград, Рузский решил не отправлять телеграмму до их прибытия вечером (оба были в пути).

За этот промежуток времени – почти шесть часов – император осознал, каковы будут последствия подписанного им манифеста. Лично для него передача престола наследнику приносила облегчение. Он полагал, что ему позволят вместе с семьей уехать в Ливадию, где сын останется с ним хотя бы до окончания образования, государственные же дела станет вершить великий князь Михаил Александрович. Но после беседы с профессором Федоровым государь изменил свое первоначальное решение. Жильяр так описывает это событие: «Государь позвал к себе в вагон профессора Федорова и сказал ему: „Сергей Петрович, отвечайте мне откровенно, болезнь Алексея неизлечима?“

Профессор Федоров, сознавая всю важность слов, произнесенных государем, ответил ему: „Ваше Величество, наука объясняет нам, что болезнь неизлечима. Однако иногда случается, что люди, страдающие этой болезнью, доживают до зрелого возраста. Что касается Алексея Николаевича, то состояние его здоровья зависит от случая“»[102].

Профессор объяснил, что юный царь никогда не сможет ездить верхом и будет вынужден избегать деятельности, которая приводит к переутомлению и нагрузке на суставы. Затем, писал очевидец, «разговор перешел на вопросы общего положения России после того, как государь оставит царство».

«Я буду благодарить Бога, если Россия без меня будет счастлива, – сказал государь. – Я останусь около своего сына и вместе с императрицей займусь его воспитанием, устраняясь от всякой политической жизни, но мне очень тяжело оставлять родину, Россию».

«Да, – ответил Федоров, – но Вашему Величеству никогда не разрешат жить в России, как бывшему императору».

Слова профессора ранили императора прямо в сердце. Он сознавал, что сын – законный наследник российского престола, но как отец он не мог оставить его в руках у чужих людей, незнакомых с особенностями недуга, которым был поражен цесаревич. И государь принял решение, которому суждено было оказать роковое влияние не только на судьбу его самого и его семьи, но и на судьбу всей России.

В 10 часов вечера Гучков и Шульгин приехали в Псков. Один из адъютантов государя зашел за ними в вагон и проводил к царскому поезду. Встречу с монархом Шульгин описывает так: «Мы вошли в салон-вагон, ярко освещенный, крытый чем-то светло-зеленым. Через несколько мгновений вошел царь. Он был в форме одного из Кавказских полков. Поздоровался с нами скорее любезно, чем холодно, подав руку. Затем сел и просил всех сесть. Стал говорить Гучков…

„Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься от престола, – [отвечал царь]. – До трех часов дня я готов был пойти на отречение в пользу моего сына, но затем я понял, что расстаться со своим сыном я не способен“. Тут он сделал очень короткую остановку и прибавил, но все так же спокойно:

– Вы это, надеюсь, поймете.

Затем он продолжал:

– Поэтому я решил отречься в пользу моего брата».

В своем дневнике М. Палеолог так излагает события: «Император прошел с министром двора в свой рабочий кабинет; вышел оттуда спустя десять минут, подписавши акт об отречении, который граф Фредерикс передал Гучкову».

Вот текст этого памятного акта, проникнутого патриотизмом:

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжелое испытание.

Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца.

Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок миг, когда доблестная армия наша, совместно со славными союзниками нашими, сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России сочли Мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной Думой признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с Себя Верховную власть.

Не желая расставаться с любимым Сыном Нашим, Мы передаем Наследие Наше брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу, благословляя его на вступление на Престол Государства Российского.

Заповедаем брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу горячо любимой Родине.

Призываем всех верных Сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед Ним повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь Ему вместе с представителями народа вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Николай

Г. Псков 2-го марта, 15 час. 1917 г.

Министр Императорского Двора

Генерал-адъютант граф Фредерикс»

Но прежде чем была перевернута эта страница истории, государь подписал два указа Правительствующему Сенату: о назначении председателем Совета министров князя Г. Е. Львова и верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича. После этого царь поднялся. В. В. Шульгин, чье сердце было переполнено любовью и состраданием к этому подвергнутому унижению благородному человеку, отошел с ним в угол вагона. Шульгин вспоминает: «Государь посмотрел на меня и, быть может, прочел в моих глазах чувства, меня волновавшие, потому что взгляд его стал каким-то приглашающим высказать… И у меня вырвалось: „Ах, Ваше Величество… Если бы Вы сделали это раньше, ну хоть до последнего созыва Думы, быть может, всего этого…“ Я не договорил. Государь посмотрел на меня как-то просто и сказал еще проще: „Вы думаете – обошлось бы?“».

Совещание закончилось. Подпись Николая II была покрыта верниром (лаком), и Гучков вместе с Шульгиным поехали в Петроград. В час ночи 3 (16) марта, простояв 30 часов в Пскове, императорский поезд направился к Двинску на Могилев, чтобы государь смог попрощаться с чинами Ставки. В течение дня одним росчерком пера он отстранил от престола сразу двух представителей Дома Романовых, но оставался все так же спокоен и любезен с окружающими. В ночь на 2 (15) марта в своем дневнике, в котором он обычно отмечал лишь ему понятные события, Николай Александрович оставил звучащую словно крик души запись: «Пришли ответы от всех [главнокомандующих]. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился… В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»

Царь был низложен. Значение этого судьбоносного события сразу никто не сумел как следует осознать – ни в России, ни за ее пределами.

В тот день Морис Палеолог побывал в трех петроградских храмах. «Везде одна и та же картина: публика серьезная, сосредоточенная, обменивается изумленными и грустными взглядами. У некоторых мужиков вид растерянный, удрученный, у многих на глазах слезы. Однако даже среди наиболее взволнованных я не вижу ни одного, который не был бы украшен красным бантом или красной повязкой. Они все поработали для революции, они все ей преданы, и все-таки они оплакивают своего „батюшку-царя“».

У английского посла Бьюкенена сложилось такое же впечатление: «Страна устала не от императора, а от правительства. Один солдат заявил: „Конечно, у нас должна быть республика. Но во главе ее должен стоять хороший царь“. В степном селе на юге России вокруг манифеста об отречении собрались крестьяне. „Подумать только, нет у нас царя, – произнес кто-то. – Сколько лет правил – и вот, поди ты. Когда он от нас уедет, все останется по-прежнему. Поедет, видать, в свое имение. Он всегда любил работать на земле“. „Бедный он, бедный, – запричитала старуха, – кому он плохого-то сделал? Зачем его прогнали?“

– Молчи, старая дура, – оборвал ее кто-то. – Никто его не собирается убивать. Он сбежал, только и всего.

– Да, был у нас царь, а теперь нет никого!»[103]

Но и правительства Великобритании, Франции и Соединенных Штатов понимали значение происходящего не больше, чем русские мужики. В Англии, где царя представляли в виде тирана, размахивающего кнутом, большинство либералов и лейбористов торжествовали. Эндрю Бонар Лоу, спикер Палаты общин, цитировал по этому случаю Вордсворта: «Какой восторг – увидеть тот рассвет, быть молодым – блаженство рая». Социалист Альбер Тома, французский министр снабжения, направил Керенскому поздравительную телеграмму.

В Соединенных Штатах известие о революции было воспринято с еще большим энтузиазмом. 9 (22) марта, спустя всего неделю после отречения царя, США первыми из иностранных государств признали Временное правительство. Для Америки, готовой начать боевые действия против Германии, которая вела неограниченную подводную войну против союзных торговых судов, падение царского режима устранило последнее препятствие, мешавшее американцам сражаться бок о бок с самодержавной монархией[104]. 2 апреля 1917 года президент Вудро Вильсон призвал Конгресс объявить войну Германии, чтобы «обезопасить демократию». В той же речи он прочувствованно говорил о «чудесных, согревающих душу событиях, происходящих в России в течение последних недель… Самодержавие свергнуто, и великий русский народ, которому свойственны простодушие, величие и мощь, примкнет к когорте сил, сражающихся за торжество свободы, справедливости и мира. Это достойный член Лиги Чести».

Подобный чуть ли не всеобщий восторг и оптимизм не разделял оригинальный и блестящий аналитик Уинстон Черчилль, восходящая звезда, блеск которой несколько поблек после неудачной операции под Галлиполи, разработанной им как военным министром. Роль, какую сыграли в мировой войне Николай II и императорская Россия, и спустя десять лет все еще игнорировалась или подвергалась сомнению. Он один высказал свое беспристрастное мнение о русском монархе: «Согласно поверхностной моде нашего времени, царский строй принято рассматривать как слепую, прогнившую, ни на что не способную тиранию. Но разбор тридцати месяцев войны с Германией и Австрией должен бы исправить эти легковесные представления. Силу Российской империи мы можем измерить по ударам, которые она вытерпела, по бедствиям, которые она пережила, по неисчерпаемым силам, которые она развила, и по восстановлению сил, на которые она оказалась способна.

В управлении государствами, когда творятся великие события, вождь нации, кто бы он ни был, осуждается за неудачи и прославляется за успехи. Дело не в том, кто проделывает работу, кто начертывал план борьбы; порицание или хвала за исход довлеют тому, на ком авторитет верховной ответственности. Почему отказывают Николаю II в этом суровом испытании?.. Бремя последних решений лежало на нем. На вершине, где события превосходят разумение человека, где все неисповедимо, давать ответы приходилось ему. Стрелкою компаса был он. Воевать или не воевать? Наступать или отступать? Идти вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Уйти или устоять? Вот – поля сражений Николая II. Почему не воздать ему за это честь? Самоотверженный порыв русских армий, спасший Париж в 1914 году; преодоление мучительного бесснарядного отступления; медленное восстановление сил; брусиловские победы; вступление России в кампанию 1917 года непобедимой, более сильной, чем когда-либо; разве во всем этом не было его доли? Несмотря на ошибки большие и страшные, – тот строй, который в нем воплощался, которым он руководил, которому своими личными свойствами он придавал жизненную искру, – к этому моменту выиграл войну для России.

Вот его сейчас сразят. Вмешивается темная рука, сначала облеченная безумием. Царь сходит со сцены. Его и всех его любящих предают на страдания и смерть. Его усилия преуменьшают; его действия осуждают; его память порочат… Остановитесь и скажите: а кто же другой оказался пригодным? В людях талантливых и смелых, людях честолюбивых и гордых духом, отважных и властных – недостатка не было. Но никто не сумел ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России»[105].

Как и следовало ожидать, известие об отречении императора от престола было неодобрительно встречено членами императорской фамилии[106]. А некоторые из них, думая лишь о неестественности положения, в котором оказались, обрушились на поверженного монарха. Великий князь Александр Михайлович так отзывался об этом событии: «Вероятно, Ники потерял рассудок. С каких пор самодержец всероссийский может отречься от данной ему Богом власти из-за мятежа в столице, вызванного недостатком хлеба? Измена петроградского гарнизона? Но ведь в его распоряжении находилась пятнадцатимиллионная армия. Все это… казалось совершенно невероятным».

Еще больше государя осуждали за то, что он отрекся и за сына. Шульгин и Гучков, оба убежденные монархисты, были поражены тем фактом, что Николай II отрекся в пользу не сына, а младшего брата, великого князя Михаила Александровича. Они понимали, что к добру это не приведет, но склонились перед отцовскими чувствами. Известие об отречении в пользу великого князя вызвало возмущение как бюрократических, следовавших устоявшимся традициям слоев столицы, так и монархических кругов.

Николай Александрович Базили, управляющий дипломатической канцелярией Ставки, составивший первый акт об отречении, удивился тому, что в тексте манифеста имя цесаревича было заменено на имя великого князя Михаила Александровича. Он заявил Палеологу: «Немедленное воцарение цесаревича было единственным средством остановить течение революции, по крайней мере, удержать ее в границах конституционной реформы. Во-первых, право было на стороне юного Алексея Николаевича. Кроме того, ему помогли бы симпатии, которыми он пользуется в народе и в армии».

Даже те, кто долго и верно служил государю, не сумели понять, что царь был еще и отцом пораженного недугом двенадцатилетнего мальчика. В беседе с французским послом Сазонов, в течение нескольких лет занимавший пост министра иностранных дел, с глазами, полными слез, сказал: «Вы знаете, как я люблю императора, с какой любовью я служил ему. Но никогда не прощу ему, что он отрекся за сына. Он не имел на это права… Существует ли какое бы то ни было законодательство, которое разрешило бы отказываться от прав несовершеннолетнего? Что же сказать, когда дело идет о самых священных, августейших правах в мире!.. Прекратить таким образом существование трехсотлетней династии, грандиозное дело Петра Великого, Екатерины II, Александра II!.. Какая трагедия, какое несчастье!»

После отречения Николая II за себя и за сына императором всероссийским стал великий князь Михаил Александрович. Согласно древней русской легенде, с появлением на престоле царя Михаила сбудется вековая мечта русских – обладание Царьградом. С начала царствования Дома Романовых после государя Михаила Федоровича других монархов с таким именем не было. Следовательно, младший брат Николая Александровича должен был стать Михаилом II. Были и другие благоприятные для того обстоятельства. Великобритания и Франция, прежде препятствовавшие продвижению России к югу, теперь были союзниками и обещали ей Константинополь в награду за ее жертвы. Если бы Михаил стал царем и государства Антанты одержали победу, то древняя легенда могла бы воплотиться в действительность.

Однако по воле судьбы царствование Михаила продолжалось ничтожно малое время. Новость о том, что престол перешел к нему, свалилась как снег на голову великому князю, жившему в Гатчине. От старшего брата он получил телеграмму следующего содержания.

«Его Императорскому Величеству Михаилу Второму. Петроград.

События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники».

Великий князь, которому исполнилось тридцать девять лет, не был готов к столь крутому повороту в своей судьбе. До рождения цесаревича он в течение шести лет был наследником престола. Когда Алексей Николаевич болел, перед ним неоднократно возникала возможность вновь стать наследником. Но разве мог он представить себе, что старший брат и племянник одновременно лишатся престола и что с получением высочайшей телеграммы он неожиданно станет императором? Великий князь не был трусом. Командуя войсками в Карпатах, он был награжден Георгиевским крестом. Волновали его и вопросы политики: видя, как разваливается правительство, в январе 1917 года великий князь встретился с Родзянко и спросил у того, чем может быть полезен. Однако к числу смелых, решительных людей, наделенных сверхъестественной энергией и сильной волей, он не принадлежал. В данный же момент нужен был именно такой человек. Тем не менее, попрощавшись с женой, которая была вне себя от радости от того, что может стать супругой монарха, великий князь выехал из Гатчины в Петроград, чтобы принять там историческое решение.

Но в Петрограде усилились антимонархические настроения. Палеолог писал: «Воцарение великого князя Михаила подняло бурю в Совете. „Не хотим Романовых, – кричали со всех сторон, – мы хотим республику“».

Привезя в Петроград манифест об отречении, Гучков и Шульгин были приглашены в железнодорожные мастерские. На митинге, вспоминал очевидец, Гучков объявил, что Николай II отрекся в пользу Михаила, что сформировано демократическое правительство во главе с князем Львовым.

Услышав слово «князь», мастеровые зашумели. Некоторые из них стали запирать двери. Запахло самосудом. Депутатам Думы с трудом удалось избежать расправы[107].

На вокзале перед строем воинской части и большой толпой выступил В. В. Шульгин, закончивший речь возгласом: «Государю Императору Михаилу Второму провозглашаю „Ура!“». Затем эмиссары отправились в дом № 12 по Миллионной улице, где в квартире князя П. Путятина состоялось заседание нового правительства, на котором присутствовал Родзянко. «Посередине… в большом кресле сидел… великий князь Михаил Александрович, – вспоминает В. В. Шульгин. – …Вправо и влево от него… были все, кто должны были быть его окружением…

<…> Помню, что только двое высказались за принятие престола. Эти двое были: Милюков и Гучков…

Милюков стал говорить…

– Если вы откажетесь, Ваше Высочество, будет гибель! Потому что Россия потеряет свою ось… Если вы откажетесь, будет анархия, хаос, кровавое месиво! Монарх – это единственный центр… Без которого ничего не будет: государства, России – ничего не будет…»

Родзянко и Керенский не менее красноречиво доказывали, что, если новый царь займет престол против воли народа, пламя революции разгорится еще сильнее. И первой жертвой станет сам Михаил Александрович. «Великий князь Михаил Александрович, – вспоминал Родзянко, – поставил мне ребром вопрос, могу ли я гарантировать ему жизнь, если он примет престол, и я должен был ему ответить отрицательно».

Керенский был настроен еще более враждебно: «Приняв престол, вы не спасете России. Сейчас резкое недовольство [рабочих и солдат] направлено именно против монархии… Я не вправе скрыть здесь, каким опасностям вы лично подвергаетесь в случае решения принять Престол… Во всяком случае, я не ручаюсь за жизнь Вашего Высочества!»

«Великий князь встал… – вспоминал Шульгин. – Все поднялись.

– Я хочу подумать полчаса…

Подскочил Керенский:

– Ваше Величество… Мы просим вас, чтобы вы приняли решение наедине с вашей совестью.

Великий князь кивнул ему головой и вышел в соседнюю комнату. Около двенадцати часов дня, после краткого разговора с Родзянко, он вышел.

– При этих условиях я не могу принять престола…

Керенский рванулся:

– Ваше Императорское Высочество… Я буду утверждать перед всеми, да, перед всеми! что я… глубоко уважаю великого князя Михаила Александровича!..

После завтрака в детской за одной из парт был написан акт отречения. Михаил Александрович подписал его».

Триста четыре года спустя после того, как юный Михаил Романов после долгих уговоров согласился возложить на себя царский венец, его потомок, тоже Михаил, отказался от него. Царствование династии Романовых кончилось.

Хотя именно предательство генералов, которым доверял государь, заставило его в конечном счете отречься от престола, император не мог не попрощаться со своими недавними соратниками. Еще находясь в Пскове, сразу после отречения государь обратился к новому правительству с просьбой разрешить ему вернуться в Ставку. Временное правительство согласилось без колебания: ведь Алексеев был с ним заодно, как и главнокомандующие фронтами, настаивавшие на отречении. Опасности того, что бывший монарх изменит свое решение и, собрав верные ему части, двинет на мятежную столицу, не существовало.

При приближении царского поезда к Могилеву Алексеев выслал навстречу ему Н. А. Базили, чтобы ввести в курс дела Николая Александровича. Встретив поезд в Орше, тот вошел в вагон царя. «Он был совершенно спокоен; мне, однако, тяжело было смотреть на его землистый цвет лица и синеву под глазами, – вспоминал Базили. – Изложив ему последние петроградские события, я позволил себе сказать ему, что мы, в Ставке, были в отчаянии оттого, что он не передал своей короны цесаревичу. Он ответил мне просто: „Я не мог расстаться со своим сыном…“ Через несколько минут подали обед. Это был мрачный обед. Каждый чувствовал, как сердце его сжимается; не ели, не пили. Император, однако, очень хорошо владел собою, спрашивал несколько раз о людях, входящих в состав Временного правительства; но так как воротник у него был довольно низкий, я видел, как беспрерывно сжималось его горло…»

Алексеев встретил государя на вокзале и в открытом автомобиле повез к дому губернатора. Сев за свой письменный стол, Николай II написал свой последний приказ по армии:

«Приказ начальника штаба Верховного главнокомандующего

8-го марта 1917 года, № 371.

В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от Престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия.

Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага.

В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

Николай.

8 марта 1917 года. Ставка.

Подписал: начальник штаба генерал Алексеев».

Увы, войскам приказ этот так и не был зачитан. То самое Временное правительство, к повиновению которому призывал благородный государь, запретило его публикацию. Да и Петросовет, заседавший в соседнем крыле Таврического дворца, дал понять, что не одобряет обнародование приказов от имени низложенных монархов.

Все эти пять суток, которые пробыл в Могилеве государь, он проявлял привитые ему еще с детства спокойствие и самообладание. 6 марта государь прощался со своей Ставкой. В большом зале в управлении дежурного генерала собрались все служащие, великие князья Сергей и Александр Михайловичи, Борис Владимирович, свита, генералы, офицеры и гражданские чины Ставки с генералом Алексеевым во главе. Тут же построилась команда нижних чинов от частей, расквартированных в Могилеве. Одетый в кубанскую пластунскую форму, вспоминает очевидец, государь спокойно вышел на середину зала, помолчав, начал говорить. По окончании речи он сердечно поблагодарил всех за труды и выразил уверенность, что Россия вместе с союзниками добьется победы над врагом. С ответным словом выступил взволнованный генерал Алексеев. Государь подошел и крепко обнял его. Послышались рыдания. Однако, продолжает очевидец, все знали, что Его Величество уже отрекся от престола, и никто не решился отговаривать его. Николай Александрович поклонился всем собравшимся и вышел из зала.

В своем кабинете он попрощался с иностранными наблюдателями. По словам генерала Хенбери-Уильямса, государь, одетый в полевую форму, выглядел утомленным и бледным; глаза, окруженные синевой, запали. С улыбкой встав из-за стола, он предложил гостю сесть на диван и опустился рядом сам. «Он сказал, что намеревался осуществить реформы, – писал впоследствии генерал, – но события развивались слишком быстро, и он не успел сделать этого. Что же касается того, чтобы отречься в пользу цесаревича и поставить при нем регента, он не смог пойти на подобный шаг, не в силах расстаться с единственным сыном. Он знал, что императрица того же мнения. Он надеялся, что… ему не придется уезжать из России. Полагал, что ему разрешат поселиться в Крыму… Если же придется уехать, то он предпочел бы Англию… Он прибавил, что необходимо оказать поддержку существующему правительству, поскольку это самый верный способ сохранить Россию в рядах союзников и закончить войну… Он высказал опасение, что революция приведет к развалу армии. После того, как я попрощался с императором, он повернулся ко мне и произнес: „Помните, самое главное – это разгромить Германию“».

Изменение статуса государя тактично скрывалось окружающими, продолжавшими оказывать ему знаки внимания. И тем не менее… Наутро, вспоминает великий князь Александр Михайлович, генерал Алексеев «просит нас присягнуть Временному правительству. Войска выстраиваются перед домом, в котором живет государь… Это батальон Георгиевских кавалеров, отделение Гвардейского железнодорожного батальона, моя авиационная группа и все офицеры штаба… Не могу понять, как можно давать клятву верности группе интриганов, которые только что изменили данной присяге. Священник произносит слова, которые я не хочу слушать. Затем следует молебен.

Впервые за триста четыре года существования монархии на молебне не упоминается имя государя». В связи с отречением императора в Могилеве состоялись митинги. Вечером в городе устроили иллюминацию, по улицам бродили толпы народа и что-то кричали. В окнах городской управы, напротив окна кабинета государя, вывесили два огромных кумачовых флага. Свитские офицеры один за другим принялись удалять с погон царские вензеля и срезать адъютантские аксельбанты. Государь отнесся к этому снисходительно, и 8 (21) марта Алексеев телеграфировал Брусилову: «Низложенный император понимает такую необходимость и разрешил немедленно снять вензеля и аксельбанты».

На второй день пребывания его величества в Ставке из Киева приехала императрица Мария Федоровна. «Известие об отречении Ники поразило нас, как удар грома, – вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, находившаяся в то время с родительницей в Киеве. – Мы были в недоумении. Мама была в ужасном состоянии. Она твердила, что большего унижения она в жизни не испытывала… Во всем она винила Аликс». Прибывший в Могилев поезд вдовствующей императрицы подошел к царской платформе. Спустя несколько минут в своем автомобиле подъехал Николай Александрович. Поздоровавшись с двумя казаками, стоявшими у дверей вагона, он вошел. Государь оставался наедине с матерью два часа. Когда Сандро вызвали к ним, Мария Федоровна сидела и плакала навзрыд. Государь, глядя себе под ноги, стоял неподвижно и курил.

Вдовствующая императрица пробыла в Могилеве три дня. Жила она в своем вагоне. Почти все время проводила в обществе сына. Они вдвоем совершали поездки в автомобиле и каждый вечер вместе обедали. Именно сын утешал мать. Обычно веселая, остроумная, находчивая, решительная, умеющая владеть собой, она была на себя не похожа: испуганная, испытывающая чувство стыда, несчастная. И сын помогал императрице-матери обрести себя, придавал ей твердость и мужество.

Находясь в Могилеве, государь, по существу, не имел связи с семьей, остававшейся в Царском Селе. Желая как можно скорее вернуться к своим близким, он ждал разрешения от Временного правительства покинуть Могилев. Разрешение было дано, но в Петрограде стали распространяться слухи, будто бывший император вернулся в Ставку с тем, чтобы с помощью армии подавить революцию или же «открыть фронт немцам». Словно сорвавшись с цепи, газеты печатали мерзкие истории, героями которых был Распутин и императрица, и статейки, подробно рассказывавшие о «предательстве» императрицы. Поэтому, главным образом для того, чтобы защитить государя и его семью, 7 (20) марта Временное правительство приняло постановление: «Признать отреченных императора Николая II и его супругу лишенными свободы». Императрица подлежала аресту в Царском Селе 8 (21) марта, государь – в Могилеве. В тот же день четыре комиссара Временного правительства, прибывшие в Ставку, отправляются с ним в Царское Село.

Перед отъездом государь и вдовствующая императрица в последний раз позавтракали вместе. В три часа дня прибыл экстренный поезд с представителями новоиспеченного правительства. Без четверти четыре Алексеев вместе с четырьмя делегатами уведомили государя о решении Временного правительства. Поднявшись, Николай Александрович нежно поцеловал мать. Никто из них не ведал, что сулит им грядущее, хотя оба и надеялись встретиться в Крыму или в Англии. Перед расставанием императрица-мать горько заплакала. Оставив родительницу, Николай Александрович пересек платформу и сел в свой поезд, стоявший на соседнем пути. Свистнул паровоз. Рывок – и состав тронулся. Стоявший у окна государь с улыбкой махал рукой матери. Несколько минут спустя, когда императорский поезд превратился в едва различимое на горизонте пятно, отошел от платформы и поезд Марии Федоровны, возвращавшейся в Киев. Ни гордая императрица-мать, ни ее сдержанный старший сын не знали, что им не суждено более встретиться[108].

Перед отправлением царского поезда на платформе выстроились провожавшие государя офицеры Ставки. По свидетельству генерала Д. Н. Дубенского, «государь вышел из вагона императрицы-матери и прошел в свой вагон. Он стоял у окна и смотрел на всех, провожавших его. Почти против его вагона был вагон императрицы-матери. Она стояла у окна и крестила сына. Поезд пошел. Генерал Алексеев отдал честь императору, а когда мимо него проходил вагон с депутатами, он снял шапку и низко им поклонился».

Глава двадцать девятая

Императрица в одиночестве

В понедельник 27 февраля (12 марта) в 10 часов утра в петроградской квартире Лили Ден, фрейлины императрицы, зазвонил телефон. Поднявшись с постели, Лили подошла к аппарату. На проводе была государыня. «Я хочу, чтобы вы приехали в Царское Село поездом, который отправляется в десять сорок пять, – проговорила Александра Федоровна. – Утро чудесное. Прокатимся в автомобиле. Сможете повидаться с девочками и с Анной, а в четыре часа вернетесь в Петроград… Буду ждать на вокзале».

До отхода поезда оставалось всего три четверти часа. Лили мигом собралась и, надев перчатки, кольца и браслет, отправилась на вокзал. В вагон села уже на ходу.

Выдалось по-зимнему великолепное утро. На синем небе сияло солнце, в лучах его сверкали снежные сугробы. Верная обещанию, императрица ждала Лили на вокзале. «Что в Петрограде? – озабоченно спросила она. – Я слышала, что обстановка серьезная». Лили ответила, что из-за всеобщей забастовки приходится испытывать некоторые неудобства, но ничего тревожного она не заметила. Все еще встревоженная, по пути во дворец императрица велела шоферу остановить автомобиль и такой же вопрос задала старшему лейтенанту Гвардейского экипажа Хвощинскому. «Ничего опасного, Ваше Величество», – улыбнулся офицер.

В минувшую субботу и воскресенье государыня недостаточно внимательно следила за событиями в Петрограде. От Протопопова и других лиц ей стало известно, что были беспорядки, но положение под контролем. Да и некогда было Александре Федоровне разбираться с уличными беспорядками: заболели дети, так что забот хватало.

Вырубова вспоминала: «Вечером пришла Татьяна Николаевна с известием, что у Алексея Николаевича и Ольги Николаевны корь. Заразились они от маленького кадета, который приезжал играть с наследником 10 дней назад». Они заболели в четверг, 23 февраля (8 марта), после того как царский поезд отправился в Могилев.

Следом за Ольгой Николаевной и Алексеем Николаевичем заболели Татьяна Николаевна и Анна Вырубова. Надев белый халат сестры милосердия, императрица сама ухаживала за больными. «В то время я еще была очень больна и едва держалась на ногах, – вспоминала фрейлина. – У меня потемнело в глазах, и я лишилась чувств. Но государыня не потеряла самообладания. Она уложила меня в постель, принесла холодной воды, и когда я открыла глаза, я увидела перед собой ее и чувствовала, как она нежно мочила мне голову холодной водой». Несмотря на все старания государыни, больным становилось все хуже. Ночью 28 февраля (12 марта) у Ольги Николаевны температура поднялась до 39 °С, у Татьяны Николаевны до 38 °С, а у Анны Вырубовой и у цесаревича до 40 °С.

Во время приезда Лили Ден императрица узнала, что Петроградский гарнизон примкнул к восставшей черни. Лили находилась наверху, в комнате великих княжон, где шторы были опущены. В это время государыня беседовала с двумя офицерами из охраны дворца. Вернувшись, императрица позвала фрейлину в соседнюю комнату. «Лили, – проговорила она прерывающимся от волнения голосом. – Дела очень плохи… Взбунтовались солдаты Литовского полка, перебили офицеров и покинули казармы. Их примеру последовал Волынский полк. Я этого не понимаю. Никогда не поверю, что возможна революция… Уверена, беспорядки происходят только в Петрограде».

Но к концу дня пришли еще более тревожные вести. Императрица попыталась связаться по телефону с государем, но тщетно. «Я послала ему телеграмму с просьбой немедленно вернуться. Он прибудет сюда в среду 1 (14) марта утром», – заявила она. Задыхаясь от усталости, со стертыми ногами, пришел Александр Танеев, отец Анны Вырубовой. «Петроград в руках черни, – сообщил он, побагровев от гнева и возмущения. – Останавливают все моторы. Мой конфисковали, пришлось идти пешком».

Не решившись возвращаться в столицу при таких обстоятельствах, Лили решила остаться во дворце. Чтобы фрейлина смогла переночевать на половине, занимаемой царской семьей, в Красной комнате для нее поставили кушетку.

Пока государыня беседовала с пожилым обер-гофмаршалом графом Бенкендорфом, Лили и Анастасия Николаевна, устроившись на красном ковре, решали головоломки. Закончив разговор со старым придворным, государыня отправила дочь спать и сообщила Лили: «Не хочу, чтобы дети знали, что происходит, пока это возможно скрывать. Все вокруг перепились, на улицах беспорядочная стрельба. О Лили, какое счастье, что с нами самые преданные войска, Гвардейский экипаж. Все они наши друзья».

В тот вечер пришла депеша от Родзянко, ставшего председателем Исполнительного комитета Думы. Он извещал императрицу о том, что она и ее дети в опасности и что им следует как можно скорее покинуть Царское Село.

Граф Бенкендорф перехватил депешу и, не показывая ее государыне, связался со Ставкой, чтобы запросить указаний у царя. Государь по телефону распорядился, чтобы для семьи его подготовили поезд, но просил графа до утра ничего не сообщать императрице. Сам он должен был прибыть в Царское Село утром 1 (14) марта.

Во вторник, 13 марта, из свинцовых туч начала сеять снежная крупа, выл ветер, наметая сугробы под окнами Александровского дворца. Рано поднявшись с постели, государыня выпила кофе с молоком у больных великих княжон Ольги и Татьяны. Из Петрограда пришли неутешительные вести. Столица в руках черни, генерал Хабалов с полутора тысячами солдат, которые удерживают Зимний дворец, – единственный островок верных людей среди мятежного моря. Бенкендорф рассказал императрице об опасениях Родзянко и о распоряжении государя подготовить поезд для царской семьи. Но на поезд надежды было мало: связавшись с петроградским депо, дворцовые служащие выяснили, что железнодорожники вряд ли станут обслуживать членов императорской семьи.

Уехать стало невозможно. Императрица заявила, что в связи с болезнью детей, в особенности наследника, отъезд вообще исключается. Встревоженный растущей агрессивностью революционных толп, Родзянко заявил Бенкендорфу: «Когда дом горит, раньше всего выносят больных». Однако государыня решила дворец не покидать. В половине двенадцатого дня железнодорожники известили обер-гофмаршала о том, что через два часа выехать будет невозможно. Зная, что императрица не намерена оставлять Царское Село, граф даже не сообщил ей об этом. Как развивались события дальше, видно из слов Пьера Жильяра: «В 4 часа доктор Деревенко возвращается из лазарета и объявляет нам, что вся сеть железных дорог в окрестностях Петрограда уже занята революционерами, что мы не можем уехать и что трудно предположить, чтобы государь мог приехать.

В 9 часов вечера баронесса Буксгевден пришла ко мне. Она только что узнала, что Царскосельский гарнизон взбунтовался, и на улицах слышна стрельба…» Оказывается, по чьему-то почину из Петрограда в Царское Село на грузовиках выехал отряд восставших солдат. Судя по выкрикам нагло ухмыляющихся мятежников, они собирались арестовать «немку» и ее сына и увезти их в Петроград. Однако, добравшись до Царского, «пламенные революционеры» принялись пить и грабить.

Мельник-Боткина писала: «Пьяные солдаты, без ремней и расстегнутые… бегали взад и вперед и тащили все, что могли, из всех магазинов. Кто бежал с куском сукна, кто с сапогами, некоторые, уже и так совершенно пьяные, тащили бутылки вина и водку, другие все замотались пестрыми шелковыми лентами. Тут же бегал растерянный жид-ростовщик, бабы и гимназисты. Ночью был пожар в одном из самых больших магазинов, во время которого в погребе угорели пьяные солдаты».

Крики и выстрелы были слышны и в Александровском дворце. «Лили, – проговорила государыня. – Говорят, в сторону дворца идет враждебно настроенная толпа в триста тысяч человек. Мы не будем и не должны бояться. Всё в руце Божией. Завтра наверняка приедет государь. И тогда, я знаю, все наладится».

Нельзя сказать, чтобы Александровский дворец был вовсе беззащитен. Еще утром, до прибытия мятежников, граф Бенкендорф приказал батальону Гвардейского экипажа, двум батальонам Сводного полка, двум эскадронам Собственного Его Величества конвоя и батарее полевой артиллерии – отряду числом в полторы тысячи человек – занять оборонительные позиции вокруг дворца. К полуночи до дворе кипели походные кухни и горели костры. Императрица почувствовала себя увереннее, и младшие дочери, увидев знакомые лица моряков, радостно восклицали: «Мы словно снова на яхте».

Ночь прошла тревожно. В девять вечера позвонили по телефону и предупредили, что толпа мятежников движется в сторону дворца. Минуту спустя в 300 саженях от дворца был убит казак. Винтовочные выстрелы слышались все ближе. Жильяр продолжает: «Мы подходим к окнам и видим генерала Ресина во главе двух рот Сводного гвардейского полка – личной охраны Его Величества, составленной из всех гвардейских частей, занимающих позицию перед дворцом. Я также вижу матросов Гвардейского экипажа и казаков конвоя Его Величества. Ворота парков охраняются усиленными караулами, солдатами в четыре шеренги, готовыми открыть огонь. Столкновение кажется неизбежным». Накинув на плечи платок, несмотря на холод, в белом халате сестры милосердия, сопровождаемая семнадцатилетней великой княжной Марией Николаевной и графом Бенкендорфом, императрица выходит к войскам, чтобы предотвратить кровопролитие.

«Это было незабываемое зрелище, – вспоминала баронесса Буксгевден, наблюдавшая за происходящим из окна. – Было темно, лишь отраженный снегом тусклый свет падал на стволы винтовок. Солдаты приготовились к бою. Первая шеренга встала на колено, вторая взяла винтовки наперевес. На белом фоне дворца выделялись фигуры императрицы и великой княжны, которые перемещались от одной шеренги к другой». Подходя то к одному, то к другому бойцу, государыня говорила, что доверяет им целиком, что жизнь наследника в их руках. Графу Бенкендорфу, старому служаке, показалось, что некоторые солдаты отвечали довольно недружелюбно, но императрица, по словам Лили Ден, вернулась во дворец окрыленная. Она полностью верила в «народ». «Это все наши друзья, – твердила она. – Они так нам преданы». Государыня предложила замерзшим солдатам зайти во дворец и выпить горячего чаю.

Не раздеваясь, Александра Федоровна прилегла. Ночью она несколько раз вставала: сначала принесла одеяла графине Бенкендорф и баронессе Буксгевден, которые устроились на диванах в гостиной, потом пришла в одних чулках, чтобы угостить их фруктами и печеньем.

Шум и стрельба приближались. Мятежники подошли к китайской пагоде неподалеку от Екатерининского дворца. Посчитав, что Александровский дворец защищает несметное количество войск, а на крыше множество пулеметов, бунтовщики дрогнули и отступили.

Хотя дворец никто не атаковал, в детских отчетливо слышны были звуки выстрелов. Больным детям, метавшимся в горячке, заявили, будто идут учения. Лили Ден и Анастасия Николаевна, спавшие в одной комнате, подошли к окну. Во дворе они увидели большое полевое орудие. Рядом, притопывая ногами, чтобы согреться, находились часовые и артиллеристы. «Вот папа удивится», – разглядывая пушку, проговорила великая княжна.

В среду 1 (14) марта в пять утра императрица была уже на ногах. Но ее уведомили, что государь задерживается. «Возможно, из-за метели», – произнесла Александра Федоровна и прилегла на кушетку. Но Анастасия Николаевна встревожилась. «Лили, поезд никогда не опаздывает. Поскорее бы приехал папа». В восемь часов императрице сообщили, что поезд задержан в Малой Вишере. Встав с кушетки, государыня отправила супругу телеграмму. Вырубова вспоминала: «Вся надежда ее была в скором возвращении государя: она посылала ему телеграмму за телеграммой, умоляя вернуться как можно скорее. Но телеграммы эти возвращались ей с телеграфа с надписью синим карандашом, что место пребывания адресата неизвестно».

Среди частей, охраняющих дворец, тем временем началось разложение. Из окна императрица заметила, что у многих солдат, находившихся во дворе, на рукавах появились белые платки. Это означало, что обе стороны достигли договоренности: если на обороняющихся не будут нападать, то и верные государыне войска не выступят против обосновавшихся в Царском мятежников. Такая договоренность была достигнута при посредничестве одного из депутатов Думы. Узнав об этом, государыня с горечью воскликнула: «Все теперь в руках у Думы».

На следующее утро, 2 (15) марта, на императрицу обрушился еще более тяжелый удар. Смертельно бледная, она подошла к фрейлине и с обидой проговорила:

– Лили, наши защитники нас покинули.

– Но почему, Ваше Величество? Ради Бога, скажите, почему?

– Так распорядился их командир, великий князь Кирилл Владимирович, – затем, не выдержав, с мукой в голосе произнесла: – Мои моряки – мои собственные моряки. Поверить не могу.

2 (15) марта в Пскове государь переделал и подписал манифест об отречении. Императрицу, не знавшую о местонахождении супруга, преследовали одна беда за другой. Начал поправляться наследник, но появились явные симптомы недуга у княжон Анастасии и Марии. Электричество и водоснабжение были отключены. Воду брали из проруби в пруду. Перестал действовать лифт, соединявший комнаты императрицы со спальнями ее дочерей. Государыне приходилось подниматься пешком, поминутно останавливаясь, чтобы отдышаться. Чтобы попасть в комнату Вырубовой, расположенную в другом крыле, императрица ехала в кресле-коляске по темным залам дворца, в котором почти не осталось прислуги. Однако, зная, что все смотрят на нее, государыня говорила Лили: «Мне нельзя сдаваться. Я твержу себе: „нельзя“, и это мне помогает».

3 (16) марта, в пятницу, снова поднялась метель. Ветер рвал оконные рамы, наметал огромные сугробы на дорожках парка. Во дворец просачивались новые, тревожные вести. В 4½ утра доктору Боткину позвонил член Временного комитета Думы, чтобы справиться о здоровье цесаревича. Пришедшие днем из Петрограда дворцовые слуги заявили, что в столице расклеены плакаты с манифестом об отречении царя от престола. Государыня отказывалась верить такого рода сообщениям. В пять часов вечера во дворец доставили листовки, где отмечалось, что Николай II отрекся от престола, что великий князь Михаил Александрович отказался принять корону и что образовано Временное правительство. Офицеры конвоя и свитские читали эти объявления со слезами на глазах. В семь вечера приехал Павел Александрович, дядя императора, и тотчас направился в покои государыни. Великая княжна Мария Николаевна и Лили Ден, сидевшие в соседней комнате, слышали их взволнованные голоса.

После этого, как писала Лили Ден, «дверь отворилась и вошла государыня. Лицо искажено страданием, в глазах слезы. Передвигалась она с трудом».

Вырубова так описывает эти события: «Ден кинулась ее поддержать, так как она чуть не упала. Опираясь на письменный стол, государыня повторяла: „Abdiqúe“[109] (Лили не говорила тогда по-английски). „Мой бедный, дорогой, страдает совсем один… Боже, как он должен страдать!“ Все сердце и душа государыни были с ее супругом».

В тот вечер, вспоминал П. Жильяр, «я видел Ее Величество вечером у Алексея Николаевича. Ее лицо исказилось, но, сделав над собою почти сверхчеловеческое усилие, она, как обыкновенно, пришла навестить своих детей, чтобы ничто не беспокоило больных, которые не знали, что произошло со времени отъезда императора в Ставку».

Тогда же государыню посетили граф Бенкендорф, баронесса Буксгевден и другие приближенные с тем, чтобы заверить ее в своей преданности. «Императрица была смертельно бледна, – вспоминала баронесса. – Когда она поцеловала меня, я лишь приникла к ней и пробормотала что-то несвязное о моей привязанности к ней. Граф Бенкендорф держал ее за руку, и по его обычно бесстрастному лицу текли слезы… „Это к лучшему, – проронила государыня. – Такова воля Божия. Господь посылает нам это испытание для спасения России. Это единственное, что имеет сейчас значение“. Прежде чем закрыть дверь, мы увидели, как она опустилась на стул у стола и, закрыв лицо, зарыдала».

Как ни болезненно отозвалось на близких известие об отречении государя, напряженная обстановка в Царском Селе разрядилась. Осада дворца кончилась: офицеры и солдаты дворцовой охраны, освобожденные от присяги императору его отречением, присягнули Временному правительству. Была восстановлена связь между низвергнутыми монархами, не представлявшими более опасности для революции. Приехав 4 (17) марта в Ставку, государь смог телефонировать супруге. Трубку снял пожилой слуга. Дрожа от волнения и забыв об этикете, он сообщил императрице: «Государь на проводе!» Взглянув на него, как на сумасшедшего, государыня наконец сообразила, в чем дело. Она вскочила точно шестнадцатилетняя девочка и кинулась к телефону. Понимая, что их обоих слушают посторонние, Николай Александрович проронил: «Ты знаешь?» Государыня ответила: «Да», и после этого оба стали обсуждать здоровье детей.

В начале одиннадцатого вечера 5 (18) марта граф Бенкендорф с удивлением узнал: для встречи с императрицей в Царское Село едут Гучков, военный министр Временного правительства, и генерал Корнилов, отозванный с фронта, чтобы принять командование Петроградским военным округом. Гучков, экс-председатель Государственной думы, старинный противник Распутина, присутствовавший при акте отречения, был заклятым врагом государя. Его появление, да еще в столь поздний час, означало арест императрицы. Бенкендорф сообщил новость Александре Федоровне, та послала за жившим в Царском Селе великим князем Павлом Александровичем. Поднявшись с постели, тот поспешил в Александровский дворец. В одиннадцать часов в сопровождении двадцати членов Царскосельского совдепа приехали Гучков и Корнилов[110]. Пока императрица и великий князь беседовали с приехавшими эмиссарами, мятежники, в основном рабочие и солдаты, бродили по дворцу, оскорбляя прислугу и свитских.

Выяснилось, что Гучков и Корнилов приехали лишь ознакомиться с обстановкой во дворце и предложить защиту со стороны Временного правительства императрице и ее семье. Гучков осведомился, все ли есть у государыни, в частности лекарства. Облегченно вздохнув, Александра Федоровна заявила, что у нее самой их достаточно, но попросила Гучкова позаботиться о лекарствах для многочисленных лазаретов, находившихся на попечительстве императрицы, расположенных в окрестностях Царского Села. Кроме того, государыня настояла на том, чтобы новые власти обеспечили порядок в районе, примыкающем к дворцу. Гучков пообещал уладить обе проблемы. Первая встреча между государыней и непрошеными гостями закончилась благополучно. Вернувшись домой, великий князь отметил, что Александра Федоровна никогда еще не была такой красивой, спокойной и исполненной достоинства.

Однако в будущее императрица смотрела с тревогой. Еще до приезда государя она начала сжигать свои дневники, переплетенные в белый атлас или кожу. Тогда же были уничтожены письма, полученные Аликс от королевы Виктории, и ее собственные письма к бабушке, присланные ей из Виндзорского замка после кончины британской королевы. «В красной комнате пылал камин, – вспоминала Лили Ден. – Некоторые письма государыня перечитывала… Я слышала сдавленные стоны и рыдания… Обливаясь слезами, она бросала в огонь одно письмо за другим. Какое-то мгновение бумага алела, затем блекла и превращалась в кучку пепла». Часть писем уцелела. Ходили слухи, будто одного или обоих низложенных монархов будут судить, поэтому императрица сохранила все свои письма к супругу, как и его – к ней, чтобы, в случае необходимости, представить их в качестве доказательства патриотизма царственных супругов.

После обнародования преступного приказа, составленного по указанию Петроградского совдепа[111], защищавшие дворец войска стали разлагаться. Начались выборы командиров. Все казаки выбрали своих прежних офицеров, но генерала Ресина, командовавшего охраной дворца, забаллотировали. Дисциплина ослабла, солдаты стали относиться к службе спустя рукава и вступали в пререкания, когда офицер отдавал какой-то приказ. Те, кто остался верен государю, были в растерянности, узнав об его отречении. Преданный императору эскадрон кавалергардов, расквартированный в Новгороде, в полуторастах верстах от Царского Села, отправился защищать государя и династию. Несмотря на стужу и пургу, двое суток ехали кавалергарды. Когда же, иззябшие и измученные, они добрались до ворот дворца, выяснилось, что защищать некого. Ни царя, ни династии не существовало.

8 (21) марта снова приехал генерал Корнилов. На этот раз – чтобы объявить Александре Федоровне, что она под арестом. Однако, объяснил генерал, целью лишения свободы являлось обеспечение безопасности семьи и защита ее от революционной солдатни. Государь, продолжал он, арестован в Могилеве и будет препровожден в Царское Село на следующий день. Как только позволит состояние здоровья детей, заявил Корнилов, Временное правительство отправит всю семью государя в порт Романов (Мурманск), куда прибудет английский крейсер, который доставит ее в Англию. Услышав утешительные слова генерала, императрица потеряла самообладание. Когда полчаса спустя вернулся адъютант, он увидел, что государыня и Лавр Георгиевич сидят рядом за столиком и по щекам императрицы струятся слезы. Прощаясь, она протянула генералу обе руки.

Перейдя в приемную императора, Корнилов обратился к собравшимся там офицерам конвоя и свитским и сообщил, что бывший царь и императрица арестованы и что все они свободны от выполнения своих прежних обязанностей, поскольку их сменят другие части. Генерал добавил, что лица, которые не желают разделить заключение с низложенными монархами, должны покинуть дворец. Вырубова вспоминала: «Все слуги лично государыни, так называемая половина Ее Величества, все до одного человека, начиная с камердинеров и кончая низшими служащими, остались. У государя же, кроме верного камердинера Чемодурова, все почти бежали». При виде их бегства Корнилов, не скрывая презрения, проронил: «Холопы!» Генерал уведомил графа Бенкендорфа, что все двери во дворце, кроме двери на кухню и главного входа, будут опечатаны. Дворцовым комендантом был назначен штаб-ротмистр Коцебу, распоряжения которого надлежало выполнять всем обитателям дворца.

В два часа дня солдаты Сводного полка были сняты с постов. «На новых стражей жутко было смотреть, – писал впоследствии Бенкендорф. – Неряшливые, крикливые, они со всеми ссорились. Офицеры их боялись, им с трудом удавалось помешать своим подчиненным слоняться по дворцу, заглядывая в каждую комнату… Они часто ругались с дворцовыми служащими, осуждая их за то, что они носят ливреи и оказывают знаки внимания членам царской семьи».

После ухода Корнилова государыня послала за Жильяром. «„Император приезжает завтра, надо предупредить Алексея, надо все ему сказать… Не сделаете ли вы это? Я пойду поговорить с дочерьми“, – сказала императрица», – вспоминает наставник. Татьяна и Анастасия Николаевны в результате вторичной инфекции утратили слух и поняли, что произошло, лишь после того, как сестры написали им о случившемся на клочке бумаги.

Жильяр продолжает: «Я пошел к Алексею Николаевичу и сказал ему, что государь возвращается завтра из Могилева и больше туда не вернется.

– Почему?

– Потому что ваш отец больше не хочет быть Верховным главнокомандующим.

Это известие сильно его огорчило, так как он очень любил ездить в Ставку. Через несколько времени я добавил:

– Знаете, Алексей Николаевич, ваш отец не хочет быть больше императором.

Он удивленно посмотрел на меня, стараясь прочесть на моем лице, что произошло.

– Зачем? Почему?

– Потому что он очень устал и перенес много тяжелого за последнее время.

– Ах, да! Мама мне сказала, что, когда он хотел ехать сюда, его поезд задержали. Но папа потом опять будет императором?

Я объяснил ему тогда, что государь отрекся от престола в пользу великого князя Михаила Александровича, который, в свою очередь, уклонился.

– Но тогда кто же будет императором?

– Я не знаю, пока никто!..

Ни слова о себе, ни намека на свои права наследника. Он сильно покраснел и был взволнован. После нескольких минут молчания он сказал:

– Если нет больше царя, кто же будет править Россией?

Я объяснил ему, что образовалось Временное правительство…

В 4 часа двери запираются. Мы в заключении! Сводно-гвардейский полк заменен одним из полков Царскосельского гарнизона, и солдаты стоят на часах уже не для того, чтобы нас охранять, а с тем, чтобы нас караулить».

В ту ночь, первую ночь заключения царской семьи, над городом ярко светила луна. Из парка доносились винтовочные выстрелы: это новая охрана стреляла в ручных козочек цесаревича. На дворцовой половине, занимаемой царской семьей, было тихо, но в отдаленных частях дворца слышался хохот, обрывки песен и пьяные выкрики.

Лили Ден решила спать у дверей опочивальни государыни. «Я потихоньку спустилась в лиловый будуар, – вспоминала она. – Императрица стояла в ожидании меня. „До чего же она похожа на девушку!“ – подумала я. Заплетенные в тяжелую косу волосы ниспадали на спину, поверх нижней сорочки накинут просторный шелковый халат. Она была очень бледна и худа, и мне стало невыразимо жаль ее. Когда я, едва не упав, вошла в ее будуар со своими простынями и одеялами, государыня улыбнулась… Наблюдая за тем, как я пытаюсь постелить себе на кушетке постель, она, по-прежнему с улыбкой, подошла ко мне. „О, Лили, вы, русские дамы, ничего не умеете. Когда я была девочкой, моя бабушка, королева Виктория, показала мне, как нужно стелить постель. Я вас сейчас научу…“

Мне не спалось. Я лежала на лиловой кушетке – кушетке государыни – и не могла понять, что же происходит. Ну конечно же все это мне только снится. Когда я проснусь, то наверняка увижу, что я в Петрограде, в собственной постели. А революция с ее ужасами – всего лишь кошмарный сон! Но, услышав кашель, я поняла, что это, увы, не сон… Лиловый будуар был залит лунным светом… Кругом стояла тишина, лишь в коридоре раздавались шаги красного часового».

Утро 9 (22) марта (в этот день из Могилева должен был приехать государь) выдалось холодным и хмурым. Взволнованная и встревоженная, императрица пошла в детскую, чтобы ждать там возвращения супруга. Нервничая, как и мать, Алексей Николаевич то и дело поглядывал на часы, вслух отсчитывая минуты, остававшиеся до приезда царя.

Царский поезд прибыл точно по расписанию к Императорскому павильону. Думские эмиссары передали пленника новому дворцовому коменданту. Когда государя увели, спутники его выглянули из окон и, видя, что на перроне никого нет, пустились наутек. Лишь зять графа Бенкендорфа, князь Василий Долгоруков, решил разделить судьбу государя.

Когда автомобиль Николая Александровича подъехал к воротам Александровского парка, государю пришлось подвергнуться новому унижению. Ворота были закрыты. Вышедший из дворца дежурный офицер крикнул часовому: «Кто там?» Часовой рявкнул в ответ: «Николай Романов». – «Открыть ворота бывшему царю!» – приказал офицер. «После этой недостойной комедии, – вспоминал граф Бенкендорф, – мотор подъехал ко дворцу, и из него вышли государь и князь Долгоруков». Оба вошли в вестибюль, битком набитый людьми, главным образом солдатами, желавшими взглянуть на императора. Некоторые курили, другие были в головных уборах. Очевидец этого эпизода писал: «На крыльцо вышли офицеры. Они все были в красных бантах. Ни один из них, когда проходил государь, не отдал ему чести. Государь отдал им честь».

Поздоровавшись за руку с Бенкендорфом, царь, не сказав ни слова, направился к себе в покои.

Когда императрица услышала шум подъехавшего автомобиля, в комнате открылась дверь и, словно в последние дни ничего не произошло, лакей произнес: «Его Императорское Величество!»

«Александра Федоровна радостная выбежала навстречу царю, – свидетельствует Вырубова. – Когда они остались в детской вдвоем, государь, всеми оставленный и со всех сторон окруженный изменой, не мог не дать волю своему горю. Со слезами на глазах императрица заверила, что как супруг и отец ее детей он ей гораздо дороже, чем как царь. Положив голову на грудь государыне, царь как ребенок рыдал перед своей женой».

Часть четвертая

Глава тридцатая

Гражданин Романов

Оставив пополудни свою комнату, государь пошел по притихшим залам дворца. В красной гостиной он встретил Лили Ден. Взяв обе ее руки в свои, он просто сказал: «Спасибо, Лили, за все, что вы для нас сделали». Фрейлина была потрясена переменами, которые произошли в государе. «Император был смертельно бледен, – отметила она. – Лицо покрыто мелкими морщинками, виски совершенно седые, под глазами темные круги. Он походил на старика». Заметив выражение лица Лили Ден, государь грустно улыбнулся. «Пожалуй, пойду прогуляюсь, – сказал он. – Прогулка мне всегда на пользу».

Прежде чем выйти из дворца, Николай Александрович побеседовал с графом Бенкендорфом, который уведомил его об условиях, поставленных генералом Корниловым. Сначала тот намеревался запретить царской семье покидать дворец, однако, зная, как необходим царю моцион, граф убедил Корнилова выделить узникам небольшой участок парка для прогулок. Но следовало всякий раз оповещать об этом охрану. В первый день предупредить коменданта вовремя не успели, и государю пришлось ждать двадцать минут, прежде чем появился дежурный офицер с ключом. Наконец Николай Александрович вышел в парк. Из окон за происходящим наблюдали императрица, Лили Ден и А. Вырубова.

Государь шел своим быстрым шагом по аллее парка. В эту минуту бросившийся навстречу часовой преградил ему дорогу. Николай II удивленно развел руками и двинулся в другом направлении. Появился другой часовой, велевший царю повернуть назад. В следующую минуту монарха окружили шестеро солдат. Вырубова была возмущена: «Мы были готовы сгореть со стыда за нашу бедную родину. В саду, около самого дворца, стоял царь всея Руси, и с ним преданный друг его, князь Долгоруков. Их окружали шесть солдат, вернее, шесть вооруженных хулиганов, которые все время толкали государя то кулаками, то прикладами, как будто он был какой-то преступник, приказывая: „Туда нельзя ходить, господин полковник, вернитесь, когда вам говорят!“ Государь совершенно спокойно на них посмотрел и вернулся во дворец». Молча наблюдая за этой сценой из окна, императрица лишь сжимала руку Лили Ден. «До тех пор я не понимала, что такое мертвая хватка революции, – вспоминала фрейлина. – Но, увидев, что император всероссийский, владения которого простираются на тысячи верст, может гулять в собственном парке лишь на пятачке в несколько метров, я это поняла со всей отчетливостью».

Однако полный бурных событий день был еще впереди. Под вечер в ворота парка ворвались три броневика, облепленные мятежными солдатами из Петрограда. Спрыгнув с машин, они потребовали выдать им Николая Романова, который, согласно единодушному решению Петроградского совдепа, должен быть заключен в Петропавловскую крепость. Охрана дворца не стала препятствовать прибывшим, но на выручку бывшему монарху пришли офицеры, преградившие незваным гостям вход во дворец. Получив отпор, революционная солдатня пошла на компромисс. Бенкендорф нехотя согласился «предъявить» им государя. «Отыскав императора в детской среди больных детей, – вспоминал престарелый граф, – я уведомил государя о том, что произошло, и упросил его спуститься вниз и медленным шагом пройтись по коридору… Четверть часа спустя он так и сделал. Тем временем комендант дворца, офицеры и я встали в конце коридора, чтобы оказаться между государем и ворвавшейся толпой мятежников… Коридор был ярко освещен, император медленно проходил от одной двери к другой, и [главарь] заявил, что он удовлетворен „предъявлением“. Теперь он сможет успокоить тех, кто его прислал, сказал он».

После того как броневики с грохотом скрылись во мраке ночи, судьбе угодно было завершить этот роковой день еще одним мрачным эпизодом. Морис Палеолог так описывает его:

«9 (22) марта гроб Распутина был тайно перенесен из Царскосельской часовни в Парголовский лес, в пятнадцати верстах от Петрограда. Там на прогалине несколько солдат под командой саперного офицера соорудили большой костер из сосновых ветвей. Отбив крышку гроба, они палками вытащили труп, так как не решались коснуться его руками вследствие его разложения, и не без труда втащили его на костер. Затем всё полили керосином и зажгли. Сожжение продолжалось больше шести часов, вплоть до зари. Несмотря на ледяной ветер, на томительную длительность операции, несмотря на клубы едкого, зловонного дыма, исходившего от костра, несколько сот мужиков всю ночь толпами стояли вокруг костра, боязливые, неподвижные, с оцепенением растерянности наблюдая святотатственное пламя, медленно пожиравшее мученика старца, друга царя и царицы, Божьего человека. Когда пламя сделало свое дело, солдаты собрали пепел и погребли его под снегом». Все случилось так, как и предсказывал старец, заявивший, что его убьют и тело его не оставят в покое, а предадут огню, прах же развеют по ветру.

Горстка преданных царской семье людей, которые остались во дворце, чувствовала себя, по словам Вырубовой, словно потерпевшие кораблекрушение. Группу эту, кроме самой Вырубовой и Лили Ден, составляли граф Бенкендорф с супругой, князь Долгоруков, две фрейлины – баронесса Буксгевден и графиня Гендрикова, наставник царевича Пьер Жильяр, обер-лектриса государыни госпожа Шнейдер, лейб-медик Боткин и лейб-хирург Деревенко. Оба доктора выбивались из сил, чтобы вылечить великую княжну Марию Николаевну, у которой к кори прибавилась еще и пневмония. Доктор Острогорский, детский врач, много лет обслуживавший царскую семью, не захотел больше приезжать из Петрограда под тем предлогом, что «дороги слишком грязны».

Узники дворца были полностью отрезаны от внешнего мира. Письма, которые отправлялись и приходили во дворец, не запечатывались: их содержание проверял начальник дворцовой охраны. Все телефоны, кроме аппарата, стоявшего в караульном помещении, были отключены. Пользоваться им разрешалось лишь в присутствии офицера и солдата, разговаривать – только по-русски. Все доставляемые во дворец посылки тщательно проверялись, тюбики зубной пасты вскрывались, в кринки с простоквашей залезали грязными пальцами, плитки шоколада разламывались на части. Когда лейб-медик Боткин пришел с визитом к великим княжнам, за ним увязались солдаты, пожелавшие присутствовать при осмотре больных. Боткину с трудом удалось уговорить их остаться за дверьми, пока он занимается пациентками.

Государя, ценившего в солдате выправку и дисциплинированность, возмущали поведение и внешность охранников. Косматые, нечесаные, небритые, они ходили в расстегнутых гимнастерках и нечищеных сапогах. При виде их распущенности узники подчас не могли удержаться от смеха. «Однажды, – вспоминает баронесса Буксгевден, – мы с великой княжной Татьяной Николаевной увидели из окна такую картину. Один из наших караульных, решивший, что его несправедливо назначили на пост, принес себе золоченое кресло из зала. Откинувшись на спинку и положив винтовку на колени, он стал наслаждаться природой. Я заметила, что для полного удовольствия ему не хватает только подушки. Словно услышав мои слова, он сходил в одну из комнат дворца, захватил несколько подушек, лежавших на диване, и принялся читать газеты. Винтовка валялась на земле». Со временем расхлябанность «стражей революции» начала забавлять и государя. «Встав с постели, – рассказал он однажды императрице, – я надел халат и выглянул в окно… Часовой, обычно стоявший перед ним, сидел на ступеньках. Винтовка выскользнула у него из рук – он спал! Подозвав камердинера, я показал ему на необычное зрелище и невольно рассмеялся. Действительно, что за абсурд! Услышав смех, солдат проснулся и злобно посмотрел на нас. Мы отошли от окна».

Свободные от дежурства солдаты слонялись по дворцу. Проснувшись как-то ночью, баронесса Буксгевден увидела в своей комнате солдата. Тот рассовывал по карманам лежавшие на ее туалетном столике золотые и серебряные украшения. Больше других обитателей дворца охрану интересовал наследник. Кучки солдат то и дело появлялись в детской, задавая вопрос: «А где Алексей Николаевич?» Пьер Жильяр описывает один из таких эпизодов:

«Я встретил с десяток солдат, бродивших в коридоре. Подойдя, я спросил, что им нужно. „Мы хотим видеть наследника“. „Он лежит в кровати, и видеть его нельзя“. „А другие?“ „Они тоже больны“. „А где царь?“ „Я не знаю“. „Он пойдет гулять?“ „Мне неизвестно, но уходите отсюда, не надо шуметь, чтобы не беспокоить больных“. Тогда они стали выходить осторожно, приподнявшись на носках и разговаривая шепотом».

Цесаревич особенно сблизился в это время с наставником, швейцарцем. Мальчик недавно испытал жестокое разочарование: старый его друг, боцман Деревенько, оказался вором и предателем. Этот моряк, которому доверена была жизнь наследника, решил воспользоваться возможностью и сбежать, напоследок унизив ребенка. Свидетельницей этой сцены оказалась Анна Вырубова:

«Я увидела матроса Деревенько, который, развалившись в кресле, приказывал наследнику подать ему то то, то другое. Алексей Николаевич с грустными и удивленными глазками бегал, исполняя его приказания». Деревенько сразу же ушел из дворца. Нагорный, второй «дядька», возмущенный подлой изменой товарища, остался с цесаревичем.

Кинопроектор и несколько фильмов, подаренных наследнику до революции фирмой «Патэ», скрашивали ему долгие месяцы заточения. На правах хозяина он с важным видом приглашал всех желающих к себе в комнату и устраивал там просмотр фильмов. Приходивший на эти киносеансы граф Бенкендорф ловил себя на мысли: «Он очень умен, у него есть характер и доброе сердце. Если бы удалось преодолеть недуг и Господь даровал ему долгую жизнь, то однажды он сыграл бы важную роль в возрождении нашей несчастной родины. Он законный наследник, характер его сложился среди испытаний, обрушившихся на его родителей, и под воздействием собственных невзгод. Да защитит его Господь и вырвет его из лап фанатиков, во власти которых он сейчас находится».

После того как дети поправились, родители решили продолжить их образование, распределив учительские обязанности среди тех, кто был налицо. По словам Жильяра, было решено, что «государь возьмет на себя историю и географию, государыня – Закон Божий, баронесса Буксгевден – английский язык, госпожа Шнейдер – арифметику, доктор Боткин – русский язык, а я – французский». На следующий день, по словам швейцарца, «государь приветствовал меня словами: „Здравствуйте, дорогой коллега!“»

Спокойствие и кротость, неизменно отличавшие государя во время заключения царской семьи, первым этапом которого было пятимесячное пребывание под арестом в Царском Селе, вызывали неуважение одних и восхищение других. С презрением к императору относились, как правило, лица, отделенные от него временем или пространством, которым было не под силу понять, как это человек, низвергнутый с вершин власти, может не поддаться слепой, бессильной ненависти. Те же, кто все эти месяцы находились рядом с государем и видели в нем просто человека, кто знал его в ту пору, когда он был облечен верховной властью, и понимал, каким тяжким было для него бремя этой власти, от которой он не уклонялся, – такие люди видели в этом спокойствии свидетельство мужественной и возвышенной натуры. Ни для кого во дворце не было секретом, что свойственные императору огромная выдержка и чувство собственного достоинства на миг изменили ему, когда он вернулся в Александровский дворец. Но он быстро преодолел слабость, и снова поведение государя стало примером для окружающих, надежным якорем для всех приближенных. Пьер Жильяр отмечал: «Государь принимал все эти строгости с изумительным спокойствием и величием духа. Ни разу ни слова упрека не слетело с его уст. Дело в том, что одно чувство, более сильное даже, чем семейные связи, преобладало в нем – это была его любовь к Родине. Чувствовалось, что он готов все простить тем, кто подвергал его унижениям, лишь бы они оказались способными спасти Россию».

Николай Александрович с живым интересом следил за ходом войны и политическими событиями, читая русские газеты, английские и французские журналы, которые ему разрешили получать. По его просьбе священник дворцовой церкви в молитвах просил Бога даровать победу русским и союзным армиям, и когда тот молился за здравие Временного правительства, государь истово крестился. Он страстно желал, чтобы армия оставалась сильной и дисциплинированной, а Россия сохраняла верность союзникам. Видя собственными глазами распущенность солдат, охранявших дворец, Николай II был встревожен разложением частей на фронте[112]. Пьер Жильяр записал в дневнике слова государя: «Кажется, Рузский вышел в отставку. Он просил (теперь не приказывают) идти в наступление, – солдатские комитеты не разрешили. Если это правда, то значит пришел конец всему… Какой позор. Защищаться, но не наступать – это равносильно самоубийству. Мы допускаем раздавить союзников, а затем будет наша очередь». Правда, на следующий день, 14 мая, по словам Жильяра, «возвратясь к вчерашнему разговору, император прибавил: „Мне дает немного надежды то обстоятельство, что у нас любят преувеличивать. Не могу поверить, чтобы на фронте армия стала такой, как о ней говорят. Она не могла разложиться за два месяца до такой степени“».

В известном смысле отречение и пленение в Царском Селе подействовало благотворно на издерганного, измученного государя. Впервые за двадцать два года ему не нужно было читать и выслушивать доклады министров или принимать важные решения. Он просматривал газеты, курил, играл с детьми, расчищал от снега дорожки, гулял в саду. Читал Библию. Вечерами читал жене и детям произведения русских классиков. Старался помочь супруге понемногу привыкнуть к новому для нее положению узницы, а не императрицы. «14 апреля, – свидетельствует П. Жильяр, – вечером в 11½ часов, все собираются к пасхальной заутрене. Служба продолжается до двух часов, после чего все идут в библиотеку для обычных поздравлений. Государь, по русскому обычаю, христосуется со всеми присутствующими мужчинами, включая коменданта дворца и караульного офицера. Они оба не могут скрыть волнения, которое вызвало в них это непосредственное движение государя».

В отличие от супруга, Александра Федоровна тяжело переживала свержение монархии и заточение. «Она спокойна, но очень бледна, – вспоминал Жильяр. – Она сильно похудела и постарела». Чуть ли не целый день государыня лежала на кушетке в комнате дочерей. Вечером отправлялась к Анне Вырубовой. Кресло-коляску толкал государь. Все кругом напоминало ей о том, что она узница. Привыкшая украшать свои покои фиалками, ландышами и гиацинтами, которые выращивались в дворцовых оранжереях или привозились из Крыма, государыня была теперь лишена «излишеств, ненужных заключенным». Порой кто-нибудь из прислуги приносил ей веточку сирени, и благодарная императрица не скрывала слез.

Неделя сменялась другой, но Александра Федоровна продолжала верить, что, несмотря на происшедшее в Петрограде, подлинная Россия – миллионы крестьян и армия – осталась верна монархии. Однако жестокая действительность со временем заставила ее отказаться от своих заблуждений. И отнестись с юмором к новому своему положению помогал ей супруг. «Иногда государь в шутку обыгрывал выражение „экс“, – вспоминала Лили Ден. Примеру императора последовала и Александра Федоровна. – „Больше не зовите меня императрицей, Лили, – сказала она. – Я всего лишь «экс»“. Как-то подали на завтрак несъедобную ветчину. Государь рассмешил нас всех. Пожав плечами, он заметил: „Возможно, когда-то она и была ветчиной, теперь же это экс-ветчина“».

Первые недели после отречения императора население Петрограда было настроено враждебно ко всей фамилии Романовых. Прибыв 24 марта в Могилев, великий князь Николай Николаевич, снова назначенный верховным главнокомандующим, обнаружил письмо от князя Львова. Новый премьер предложил великому князю отказаться от своего поста, объясняя это тем, что население решительно настроено против назначения на официальные должности любых представителей Дома Романовых. Великий князь повиновался, передав верховное командование Алексееву со словами: «Я счастлив доказать еще раз свою любовь к Родине, в чем до сих пор Россия не сомневалась». После этого великий князь подал в отставку и уехал в свое имение в Крым.

Однако главной мишенью клеветников были по-прежнему царь и императрица. Со дня отречения государя в Петрограде упорно распространялись слухи о том, что «гражданин Романов» вместе со своей женой, «немкой Александрой», тайно плетут нити заговора с целью отдать Россию немцам и с их помощью восстановить монархию. Освободившись от цензуры и ограничений, пресса принялась за публикацию гнусных историй о «связи» Распутина с императрицей, которые прежде распространялись только устно. Описывалась «частная жизнь» четырех великих княжон, излагавшаяся их мнимыми любовниками. Приводились достойные пера Рабле меню обедов в Александровском дворце, и голодный петроградский обыватель глотал слюнки, читая, как харчится «Николаша» со своим семейством: «икра, суп из омара, пироги с грибами, макароны, жареный гусь, цыплята, телячьи котлеты, апельсиновое желе, свиные отбивные, рисовый пудинг, селедка с огурцом, омлет, шницель под сметанным соусом, ананасы, лососина». На карикатурах бывший монарх радостно хлопал в ладоши, наблюдая, как вешают политического преступника, а Александра Федоровна, забравшись в ванну, наполненную кровью, приговаривала: «Если бы Ники прикончил еще несколько революционеров, я смогла бы чаще принимать такие ванны».

В этой обстановке всеобщей ненависти, когда члены Петроградского совдепа требовали бросить Николая Романова в крепость, ответственность за безопасность императорской семьи Временное правительство возложило на Керенского. 3 апреля новый надзиратель решил взглянуть на своих узников.

Приехал он на автомобиле, конфискованном у государя, да и шофер был из императорского гаража. Выйдя из машины у дверей кухни, он собрал в коридоре солдат охраны и дворцовых служащих и произнес «ультрареволюционную речь». По словам Керенского, прислуга теперь получает жалованье от народа, и поэтому должна следить за всем, что происходит во дворце, и своевременно докладывать об этом кому следует. В приемной государя он встретился с графом Бенкендорфом. Тот вспоминал: «В высоких сапогах, в плотно застегнутой куртке, он вошел через кухню, похожий на мастерового в праздничной одежде». Керенский заявил: «Я приехал, чтобы взглянуть, как вы тут живете, осмотреть дворец, поговорить с Николаем Александровичем». Керенский впоследствии писал: «Старый придворный, с моноклем в глазу, ответил, что доложит обо мне Его Величеству». Зная, что государь и императрица вместе с детьми еще обедают, граф предложил представителю новой власти осмотреть дворец. Тот согласился. Керенский, по словам Бенкендорфа, «не мог спокойно стоять на месте, хватался за предметы, лежащие на столе… побегал по зданию, проверил порядок охраны и наблюдения за арестованными, очень громко разговаривал… Велел открыть покои императрицы, осмотрел ящики комодов и буфетов, приказал своим спутникам осмотреть все углы и заглянуть под предметы обстановки». Ни слова не говоря, прошел по комнатам фрейлин, которые стояли и наблюдали за ним. Наконец, приблизился к двери в комнату Анны Вырубовой.

Почти выздоровевшая Вырубова обедала с Лили Ден. Услышав шум и суматоху, она вскочила из-за стола и, взяв кипу своих личных бумаг, бросила их в огонь, после чего забралась в постель. Вырубова вспоминает: «Я вся похолодела и сказала Лили, что это идут за мной». Минуту спустя вошел Керенский и сразу заметил, что в камине жгли бумаги. «Окруженный офицерами, в комнату вошел с нахальным видом маленького роста бритый человек, крикнув, что он министр юстиции и чтобы я собралась ехать с ним сейчас в Петроград, – продолжает Вырубова. – Увидев меня в кровати, он немного смягчился и дал распоряжение, чтобы спросили доктора, можно ли мне ехать; в противном случае обещал изолировать меня здесь еще на несколько дней. Граф Бенкендорф послал спросить доктора Боткина. Тот, заразившись общей паникой, ответил: „Конечно, можно“».

Выйдя из комнаты Вырубовой, Керенский прошел мимо комнаты Жильяра. Полагая, что швейцарец, гражданин республики, друг ему, приветливо кивнул наставнику и сказал: «Все в порядке».

Закончив к этому времени обед, государь и императрица были готовы принять посланника Временного правительства. Проводив гостя в классную комнату, Бенкендорф оставил его у дверей и вошел доложить государю о приходе министра. Затем, распахнув двери, торжественно произнес: «Его Величество ждет вас». Бенкендорф вспоминал эту встречу: «Керенский был возбужден; он не мог стоять спокойно, трогал предметы, лежавшие на столе, походил на человека не в своем уме, говорил бессвязно».

Керенский и сам признавался, что очень нервничал при встрече с императором: «Откровенно говоря, мне было не по себе, когда я впервые встретился с Николаем II. Слишком много ужасного было в прошлом связано с его именем. Проходя одно помещение за другим, я пытался справиться со своим волнением… Когда я вошел в комнату, во мне произошла мгновенная перемена… Вся семья сгруппировалась в беспорядке вокруг маленького столика около окна. Человек среднего роста в военной форме, отделившись, двинулся нерешительно мне навстречу со слабой улыбкой на устах. Это был император… Остановился, как будто колебался, что ему делать. Он не знал, как я поступлю. Должен ли он был принять меня как хозяин дома или же ожидать моего обращения к нему? Протянуть ли руку или ожидать моего поклона?

Я почувствовал его затруднение, как и всей семьи, перед страшным революционером. Я быстро подошел к Николаю II и с улыбкой протянул руку, назвав себя… Он с силой пожал мне руку, улыбнулся и, заметно успокоенный, провел меня к своей семье. Его сын и дочери, поглощенные любопытством, пристально смотрели на меня. Но Александра Федоровна стояла, прямая и строгая, гордая и непримиримая. Она медленно, словно нехотя, протянула мне руку. Я справился о здоровье членов семьи, сказал, что их родственники за границей беспокоятся о них… обещал им без задержек доставлять все известия… Спросил, нет ли каких-либо претензий, хорошо ли держит себя стража, не нуждаются ли они в чем-либо. Я просил их не беспокоиться, не огорчаться и положиться на меня. Они благодарили меня. После этого мы с императором вошли в соседнюю комнату, где я еще раз заверил его, что они в безопасности. К нему вернулось его необыкновенное спокойствие. Он спросил, какова обстановка на фронте и пожелал нам успеха в выполнении нашей трудной задачи».

Описывая события того дня, Керенский ничего не говорит об аресте Анны Вырубовой и Лили Ден. Вырубова же так рассказывает о прощании с государыней: «Императрица сквозь рыдания сказала, указывая на небо: „Там и в Боге мы всегда вместе“. Я почти не помню, как меня оторвали. Волков все повторял: „Анна Александровна, никто – как Бог“. Посмотрев на лица наших палачей, я увидела, что и они в слезах». Обращаясь к Лили, императрица проговорила: «Лили, страдая, мы очищаемся для иной жизни. Это прощание ничего не значит. Мы встретимся в ином мире». Оставив во дворце свою любимую собачку Джемми, Вырубова, упираясь костылями, поковыляла к автомобилю и с трудом села рядом с Лили Ден. «Машина тронулась, навсегда увозя меня из Царского Села, – писала впоследствии Анна Александровна. – Мы с Лили прижались к стеклу, пытаясь разглядеть любимые лица тех, кого мы покидали. В окнах детских стояли государыня и дети: их белые фигуры были едва заметны. День был пасмурный и холодный; у меня кружилась голова от слабости и волнения». Вскоре Лили Ден освободили. Анне Вырубовой предстояло просидеть пять месяцев в холодных казематах Петропавловской крепости.

Шесть дней спустя, 9 апреля, Керенский вернулся в Александровский дворец с целью начать расследование «предательской, прогерманской» политики бывшей императрицы. Он распорядился, чтобы на время следствия государыня была разлучена с супругом, но врачи и фрейлины запротестовали, заметив, что «было бы бесчеловечно разлучать мать с ее больными детьми; тогда он решил применить эту меру в отношении государя», – отметил в дневнике Жильяр. Впредь государь мог видеться с императрицей лишь во время богослужения и за обеденным столом, при условии, «что они будут разговаривать только по-русски. Чай они также могут пить вместе, но в присутствии офицера, так как прислуги при этом не бывает».

Хотя расследование продолжалось восемнадцать дней, оно было поверхностным, и Керенский, ознакомившись с содержанием отобранных у государя бумаг, понял, по словам Жильяра, что он «чист». Государыню он допрашивал по часу в день. По словам графа Бенкендорфа, Керенский «был вежлив и сдержан. Он спрашивал императрицу относительно роли, которую она играла в политике, о ее вмешательстве в выборы министров и ведение государственных дел. Императрица ответила, что император и она были очень дружной четой, и главную их радость составляла семейная жизнь. У них не было никаких секретов… Так как император был почти всегда на фронте и видел своих министров только с большими промежутками, то он иногда поручал ей передавать им маловажные распоряжения». Бенкендорф впоследствии свидетельствовал, что «ясность и твердость объяснений императрицы поразили министра Керенского. Сама она мне говорила, что у нее не осталось от него дурного впечатления. Она была очень польщена несколькими приятными фразами, которые он сказал ей». Когда министр вышел из комнаты императрицы, он заявил государю: «Ваша супруга не лжет», на что Николай Александрович спокойно ответил: «Это для меня не новость».

Допрашивая государя, Керенский узнал еще меньше. Он спросил, почему тот так часто менял министров, почему назначил Штюрмера и Протопопова и сместил Сазонова. Прямого ответа Николай II не дал, и Керенский оставил эту тему. Никакой речи об «измене» быть не могло, и Керенский заявил своим коллегам, что императрица тоже предана России.

Со временем отношение министра-социалиста к низложенному царю и его супруге изменилось к лучшему. 25 апреля Жильяр записал: «Отношение Керенского к государю уже не то, что было вначале; он уже не принимает позы судьи… Керенский просил газеты прекратить травлю, которую они ведут против государя и особенно против государыни». Впоследствии Керенский признался, что все эти недели он находился «под глубоким впечатлением непринужденных и совершенно безыскусственных манер Николая II… Эта естественная простота, придававшая Николаю то редкое обаяние, еще более подчеркивалась его прекрасными глазами, его глубоким, полным грусти взглядом… Нельзя сказать, чтобы к этим беседам он особенно уж стремился, он был вынужден встречаться со мной… однако бывший император никогда не выходил из душевного равновесия и всегда вел себя крайне учтиво». Да и Николай Александрович, отметил впоследствии граф Бенкендорф, проникался все большим доверием к Керенскому. Мнение супруга разделяла и императрица. По словам камердинера Волкова, государыня отзывалась о нем следующим образом: «Он ничего. Он славный человек. С ним можно говорить».

Позднее Николай II так охарактеризовал Керенского: «Это человек, который любит Россию. Как жаль, что я не был знаком с ним раньше, он был бы мне полезен».

Весной сошел снег, и вся семья начала выходить на прогулки в парк. Дождавшись в полукруглом зале дежурного офицера с ключами, члены царской семьи один за другим выходили из дворца. Императрицу везли на кресле-коляске под взглядами праздно слоняющихся солдат. Многие отпускали ядовитые шутки. Иногда дело не ограничивалось одними шутками: однажды, когда государь поехал по аллее на велосипеде, какой-то хулиган сунул в спицы штык. Царь упал, и солдаты радостно заржали. Однако даже с теми, кто оскорблял его, государь был неизменно приветлив. В своей книге Роберт Вильтон приводит такой случай:

«Государь, по своему обыкновению, хотел подать руку дежурному офицеру. Последний не взял протянутой руки. Тогда государь положил ему руки на плечи и со слезами на глазах сказал: „Голубчик, за что же?“ Снова отступив на шаг назад, этот господин ответил: „Я из народа. Когда народ вам протягивал руку, вы не приняли ее. Теперь я не подам вам руки“».

Узнав о том, что бывший царь с семьей гуляет под охраной в парке, вдоль ограды собирались толпы зевак. Чернь свистела и осыпала недавних своих повелителей насмешками. Однажды дежурный офицер подошел к государю и попросил его отойти подальше, чтобы не раздражать толпу. Удивленный, Николай Александрович заявил: «Я не боюсь их. Эти честные люди меня совсем не стесняют».

Присутствие солдат с примкнутыми штыками, возможность гулять лишь в уголке парка и, в особенности, оскорбления, которым подвергался отец, – все это тяжело переживал Алексей Николаевич. Привыкший к тому, что к отцу относятся с уважением, цесаревич вспыхивал, когда происходил какой-то инцидент.

Видя, как оскорбляют ее супруга, Александра Федоровна заливалась краской, но язык держала за зубами. В хорошую погоду, разостлав у пруда коврик, она усаживалась на него. Обычно ее окружали любопытствующие солдаты. Однажды, когда находившаяся рядом с императрицей баронесса Буксгевден поднялась, один из солдат, что-то буркнув, занял ее место. «Государыня подвинулась, – писала впоследствии фрейлина, – сделав мне знак молчать, из опасения, что всю семью отправят во дворец и дети лишатся возможности подышать свежим воздухом. Ей показалось, что у солдата доброе лицо, и между ними завязалась беседа. Сначала солдат стал укорять государыню в том, что она „презирает“ народ, что не совершала поездок по России, не желая знать, как живется людям в стране. Императрица спокойно объяснила ему, что когда она была моложе, на руках у нее было пятеро маленьких детей, которых она сама воспитывала, и поэтому путешествовать ей было некогда. Позднее же это стало невозможно из-за ухудшившегося здоровья. Слова эти, по-видимому, подействовали на солдата, и он постепенно смягчился. Он принялся расспрашивать государыню о ее жизни, о детях, об ее отношении к Германии и т. д. Царица без утайки ответила, что родилась немкой, но это было давно. А муж ее и дети русские, теперь и она сама всей душой русская. Из опасения, что солдат станет досаждать императрице, я привела с собой офицера и увидела, что оба с увлечением обсуждают вопросы религии. Когда мы подошли, солдат поднялся и, взяв государыню за руку, проговорил: „Знаете, Александра Федоровна, я совсем иначе думал о вас. Я был о вас превратного мнения“».

В мае комендантом дворца назначается полковник Е. С. Кобылинский, 39-летний офицер лейб-гвардии Петроградского полка. Участник европейской войны, он был ранен под Лодзью. Несмотря на ранение, вернулся на фронт и под Старой Гутой был контужен. Он вновь вернулся на фронт, но контузия повлекла за собой острый нефрит, и он потерял боеспособность. Революционером полковник не был, он лишь выполнял приказ генерала Корнилова. В своем исключительно трудном положении тюремщика он остался предан царю и его семье и, в продолжение двенадцати месяцев занимая должность начальника охраны, делал все, что мог, чтобы защитить императора и его близких. Николай Александрович понимал всю сложность положения Кобылинского и в письме к матери из Сибири назвал его своим «последним другом».

Однако и полковнику не удавалось предотвращать инциденты, то и дело возникавшие по вине шибко бдительной солдатни. Как-то в июне солдаты «увидели в руках наследника его маленькую винтовку… совершенно безвредную ввиду отсутствия специальных патронов», – пишет Н. А. Соколов. Солдаты всполошились: «Они вооружены». Услышав шум, Алексей направился к матери, сидевшей на траве. Спустя минуту подошли часовые и потребовали сдать «оружие». Пьер Жильяр попытался вмешаться. Он объяснил, что это игрушка, но солдаты отобрали винтовку и унесли с собой. Зарыдав, мальчик беспомощно смотрел то на мать, то на наставника, но они не могли помочь ему. Возмущенный тем, что солдаты посмели обидеть ребенка, Кобылинский разобрал винтовку и по частям передал ее Алексею Николаевичу. После этого цесаревич играл с винтовкой лишь у себя в комнате.

Несмотря на неприятности и унижения, которые приходилось терпеть царской семье, она каждый день бывала на воздухе. Жильяр записал в дневнике: «Воскресенье 13 мая. Вот уже второй день, что мы разбиваем огород на одной из полян парка. Мы начали с того, что сняли дерн, который переносим на носилках и складываем в кучи. Все принялись за работу: царская семья, мы и прислуга дворца, которую с некоторых пор выпускают на прогулку вместе с нами. Даже несколько солдат караула пришли нам помочь!» В июне, когда семена были посажены, Николай Александрович занялся распиловкой засохших деревьев, и вскоре в разных частях парка стали появляться аккуратно сложенные поленницы дров.

По вечерам, устав от трудов, прежде чем лечь спать, все семейство собиралось вместе. Однажды душным июльским вечером государь читал вслух императрице и детям книгу. «Вдруг, – пишет Жильяр, – около одиннадцати часов, входит весьма смущенный лакей… Входит офицер в сопровождении двух унтер-офицеров. Он объясняет, что вызван выстрелом часового, заметившего красные и зеленые сигналы, подаваемые из окон комнаты, занимаемой царской семьей… Офицер приказывает наглухо закрыть шторы – стоит удушливая жара – и собирается уходить… Один из унтер-офицеров объясняет причину этого таинственного явления. Великая княжна Анастасия Николаевна вышивала, сидя на подоконнике. Нагибаясь к столу, чтобы брать со стола нужные ей для работы вещи, она то загораживала, то открывала свет двух ламп с красным и зеленым абажурами, при свете которых читал государь. Сконфуженный офицер удаляется».

Даже такие безобидные эпизоды свидетельствуют о напряженности обстановки, возникшей в Царском Селе. Днем и ночью вокруг дворца расхаживали часовые, опасаясь, как бы кто-нибудь не попытался освободить царскую семью. Ведь, если попытка окажется успешной, придется держать ответ. Узники не ведали, кто и где их друзья; не знали, что принесет им завтрашний день – освободят ли их или же бросят в тюрьму.

Царская семья надеялась, что ее отправят за границу. Ведь об этом твердили все представители Временного правительства – и Гучков, и Корнилов, и Керенский. Мог ли кто-нибудь подумать, что выполнить свое обещание им не удастся? Жильяр вспоминает то время: «Наше царскосельское заключение, казалось, не должно было долго длиться: был поднят вопрос о предстоящей отправке нас в Англию. Но дни проходили, и отъезд наш постоянно откладывался… Мы были, однако, всего в нескольких часах езды по железной дороге от финляндской границы, и необходимость проезда через Петроград была единственным серьезным препятствием. Таким образом казалось, что, действуя решительно и с соблюдением полной тайны, было бы не так трудно перевезти царскую семью в один из портов Финляндии, а оттуда за границу. Но все боялись ответственности, и никто не решался себя скомпрометировать».

Глава тридцать первая

«…Не считает возможным оказать гостеприимство»

Жильяр мог этого и не знать, но с самого начала Февральской революции одной из главных забот Временного правительства было обеспечение безопасности государя и его семьи[113]. «Бывший император и императорская семья были уже не политическими противниками, а обыкновенными людьми, которые находились под нашей защитой. Мы считали любое проявление мести недостойным свободной России», – утверждал Керенский. Руководствуясь такого рода принципами, новое правительство отменило смертную казнь[114]. Законопроект был предложен Керенским как министром юстиции, отчасти и для того, чтобы противодействовать тем, кто требовал казни низложенного императора. Однако Николай II был против принятия такого закона. «Это ошибочный закон. Отмена смертной казни приведет к разложению армии, – заявил государь. – Если он [Керенский] намерен отменить смертную казнь, чтобы защитить меня, передайте ему, что за Родину я готов пожертвовать собой». Однако решения своего Керенский не изменил. Выступая 7 (20) марта на заседании Московского совдепа, в ответ на крики «Смерть царю, казнить царя» Керенский сказал: «Этого никогда не будет, пока мы у власти. Временное правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца. Царь с семьей будет отправлен за границу, в Англию. Я сам довезу его до Мурманска».

Мурманск (порт Романов) являлся воротами в Англию. Туда-то и рассчитывали коллеги Керенского отправить царя. Еще 19 марта, когда государь находился в Ставке в обществе императрицы-матери, новый министр иностранных дел Павел Милюков, по словам Палеолога, полагал, «что император будет просить убежища у короля английского.

– Ему следовало бы поторопиться с отъездом, – сказал французский посол, – не то неистовые из Совета могли бы применить по отношению к нему прискорбные прецеденты».

21 марта, узнав об аресте государя в Могилеве, Бьюкенен и Палеолог обратились за разъяснениями к Милюкову. Тот заявил, что Николай II «лишен свободы» для того, чтобы обезопасить его. Бьюкенен официально напомнил Милюкову, что император – родственник английского короля Георга V, который озабочен дальнейшей судьбой своего двоюродного брата. Милюков согласился, что государя необходимо спасать, и предложил британскому послу направить в Лондон запрос о предоставлении императору убежища. Причем как можно скорее. «Это последняя возможность обеспечить этим несчастным свободу и, возможно, спасти им жизнь».

Бьюкенен был озабочен не в меньшей степени, и на следующий день на столе председателя английского военного кабинета лежала срочная радиограмма. В доме № 10 по Даунинг-стрит хозяйничал представитель партии либералов Дэвид Ллойд Джордж. Темпераментный валлиец не питал симпатий к российскому самодержцу. В своей знаменитой речи, произнесенной 15 августа 1915 года по поводу тяжелых потерь, понесенных русской армией, премьер «союзной» державы не без злорадства заявил: «Небо на востоке затянуто тучами, и звезд не видно. Я смотрю на темный горизонт с тревогой, но без страха. Сегодня я могу сказать, что занялась заря надежды. Враг в победоносном наступлении не ведает, что творит. Так пусть он знает, что он освобождает Россию. Гигантские снаряды немцев разрушают оковы, в которых она находится».

Когда царский строй пал, Ллойд Джордж направил Временному правительству поздравительную телеграмму. «С чувством глубочайшего удовлетворения британский народ… узнал, что его великая союзница Россия присоединилась к государствам, управляемым ответственными правительствами… Мы уверены, что революция – это самый большой вклад русского народа в то дело, за которое с августа 1914 года сражаются союзные державы. Она является ярким доказательством того, что война эта, по существу, представляет собой сражение за народное представительство и свободу».

В глубине души Ллойд Джорджу очень не хотелось допустить въезда низложенного монарха и его семьи в Англию. Тем не менее, поскольку просьба о предоставлении им убежища исходила не от самого царя, а от нового правительства союзной России, Ллойд Джордж и его министры решили, что отказать в ней нельзя. Бьюкенен сообщил, что английское правительство готово принять царскую семью при условии, что расходы по ее содержанию будут оплачиваться правительством России.

23 марта британский посол вручил телеграмму Милюкову. Удовлетворенный таким ответом, но встревоженный недавней вылазкой революционной солдатни на броневиках в Царское Село, Милюков заверил посла, что российское правительство готово щедро оплатить содержание императорской семьи. Однако он просил Бьюкенена скрыть тот факт, что просьба о предоставлении убежища исходит от Временного правительства. Если об этом узнает Совдеп, объяснял он, то предприятие обречено на провал. Однако Советам, решившим не выпускать царя из России, все уже было известно. Ведь в Москве Керенский заявил, что сам отвезет царя в Мурманск и посадит его на британский крейсер. 22 марта – в тот самый день, когда государь вернулся из Могилева и был выкопан и сожжен труп Распутина, – на заседании Петроградского совдепа председательствующий хриплым голосом кричал: «Новая Россия должна быть обеспечена от возвращения Романовых на историческую арену. Это значит, что опасные лица должны находиться непосредственно в руках Петросовета». Петроградский совдеп отдал приказ взять под контроль железнодорожные узлы и станции на дорогах из Царского Села и, в случае необходимости, задержать императорский поезд. В то же время было решено вывезти императора из Александровского дворца и содержать его в Трубецком бастионе Петропавловской крепости до дня суда и казни. Тот факт, что решение это не было выполнено, объяснялось, по словам одного большевика, нерешительностью меньшевиков и эсеров.

Судьба императора стала яблоком раздора между Петросоветом и Временным правительством. У пламенных революционеров было недостаточно войск, чтобы ворваться в Александровский дворец и насильно увезти всю царскую семью в крепость. Однако и правительство не обладало полнотой власти в стране, особенно на железнодорожном транспорте, чтобы осуществить перевозку Николая II и его семьи в Мурманск. Существовала опасность, что, если бы поезд оказался в непосредственной близости от Петрограда, чернь задержала бы его и, вытащив царскую семью из вагона, отвезла бы в Петропавловскую крепость, а может, и учинила бы расправу.

Не желая рисковать, Керенский, Милюков и их единомышленники решили отложить перевозку государя и его семьи до лучших времен. А тем временем принялись ублажать Совдеп. 24 марта, на следующий день после получения телеграммы от британского правительства о том, что оно готово предоставить царю и его семье убежище, Временное правительство заверило Петросовет, что низложенные монархи останутся в России. 25 марта Милюков сообщил Бьюкенену, что он не может передать царю личное послание короля Георга, в котором не было ничего предосудительного: «События последней недели повергли меня в глубокое уныние. Мысленно я всегда с вами и я навсегда останусь вашим верным и преданным другом, каким, как вам известно, я был и прежде». Когда Бьюкенен указал, что в телеграмме нет и намека на политику, Милюков согласился, но заявил, что кто-то может воспринять ее как свидетельство заговора с целью вывоза царя за границу. Единственным подтверждением того, что государю и императрице стало известно об этой телеграмме, было, по словам Керенского, «приветствие от королевской семьи», которое он передал ей при первом своем посещении Александровского дворца.

Дни шли, но обстановка продолжала оставаться все такой же неопределенной. 2 апреля Бьюкенен писал в британское министерство иностранных дел: «До сих пор еще ничего не решено относительно отъезда императора в Англию». 9 апреля английский посол был принят Керенским, который сообщил, что поездка откладывается на несколько недель, пока будут изучаться бумаги низложенного императора, а сам царь и его супруга допрашиваться. Известие о том, что Англия предлагает убежище бывшему русскому монарху, лейбористы и многие либералы встретили с неодобрением. С усилением враждебных царю настроений британское правительство пошло на попятную. 10 апреля оно передало следующий ответ своего руководства тогдашнему министру иностранных дел России Терещенко: «Правительство Англии… не считает возможным оказать гостеприимство бывшему царю».

15 апреля, когда Бьюкенен и сам стал полагать, что не следует предоставлять убежище царю на том основании, будто появление его в Лондоне может быть использовано русскими экстремистами «как повод для восстановления общественного мнения против нас», он посоветовал прозондировать почву во Франции. Узнав об этом, английский посол во Франции Берти направил секретарю по иностранным делам пропитанное ядом ненависти клеветническое письмо. «Не думаю, что бывший император и его супруга будут приняты во Франции с распростертыми объятиями, – писал „доброхот“. – Императрица не только „бош“ [немка] по рождению, но и симпатизирует „бошам“. Она всеми силами пыталась достичь соглашения с Германией. Здесь ее считают преступницей или психопаткой с преступными наклонностями, а к бывшему императору относятся как к преступнику вследствие его слабости и того факта, что он следовал указаниям императрицы. Искренне Ваш Берти».

Вывоз царской семьи откладывался с апреля по июнь. Впоследствии Керенский заявлял, будто обстоятельство это объяснялось не сопротивлением со стороны либералов и лейбористов, а политической обстановкой в самой России. Однако к началу лета обстановка изменилась, появилась возможность скрытно переправить императорскую семью в Мурманск. Временное правительство вновь обратилось к английскому правительству с просьбой предоставить ей убежище.

«Мы поинтересовались у сэра Джорджа Бьюкенена, когда же будет прислан крейсер, чтобы принять на борт низложенного монарха и его семью, – писал позднее Керенский. – Через датского министра Скавениуса Берлин заверил нас, что „ни одна боевая единица германского военно-морского флота не позволит себе напасть на… судно, на котором будет находиться русский император и его семья“. Мы с сэром Джорджем Бьюкененом с нетерпением ждали ответа из Лондона. Не помню, когда именно, в конце июня или начале июля, ко мне пришел, крайне расстроенный, английский посол… Со слезами на глазах, с трудом сдерживая чувство горечи, сэр Джордж сообщил, что правительство Англии отказалось предоставить убежище бывшему русскому императору. Не помню текст письма буквально… Однако могу сказать, что решение было обусловлено исключительно причинами, связанными с британской внутренней политикой». Очевидно, письмо Берти из Парижа сделало свое подлое дело, поскольку, как вспоминает Керенский, в английской ноте отмечалось: «Британское правительство не может рекомендовать его величеству оказать гостеприимство людям, чьи симпатии к Германии более чем хорошо известны».

Все замешанные в этом позорном эпизоде впоследствии путались, сваливая вину друг на друга. И Бьюкенен, и Ллойд Джордж опровергали показания Керенского, утверждая, будто британское правительство вовсе не отказывалось предоставить царю убежище. Намерение не осуществилось по той лишь причине, что, по словам Бьюкенена, Временное правительство «не было хозяином в собственном доме». Дочь посла, Мюриэл Бьюкенен, объяснила заявление своего отца стремлением выгородить Ллойд Джорджа, отказавшего русскому царю и его семье в гостеприимстве. Она хорошо помнила, как 10 апреля курьер принес депешу ее родителю. Помнила и слова, произнесенные ее отцом, и как он изменился в лице, читая бумагу. Ллойд Джордж никак не прокомментировал брошенное в его адрес обвинение. Тогда она заявила, что в интервью бывший премьер стал утверждать, будто не помнит о своем отказе царю в убежище, однако, если бы вопрос этот возник, именно так он и порекомендовал бы поступить. Ллойд Джордж не скрывал своей антипатии к царской России и ее императору. «Русский ковчег не годился для плавания, – писал он в своих «Мемуарах». – Этот ковчег был построен из гнилого дерева, и экипаж его был никуда не годен. Капитан судна способен был управлять увеселительной яхтой в тихую погоду, а штурмана выбрала жена капитана, находившаяся в капитанской рубке. Руль захватила беспорядочная толпа советников, избранных из Думы, советов солдатских, матросских и рабочих депутатов». Об императоре Ллойд Джордж отозвался пренебрежительно: «Существовала корона, но без головы. Дело закончилось трагедией, подробности которой будут приводить в ужас многие поколения. На Англию, однако, нельзя возлагать ответственность за эту трагедию».

Король Георг вел себя нерешительно. Вначале он был готов прийти на помощь своим родственникам, но 30 марта его личный секретарь телеграфировал министру иностранных дел: «Его Величество… сомневается в том, что в настоящее время разумно пригласить в Англию царскую семью не только ввиду опасности путешествия, но и, в не меньшей степени, по соображениям целесообразности». 10 апреля английскому королю стало известно о враждебных настроениях, направленных против русского царя, которые распространялись в Англии. Георг V понял, что если Николай II приедет в Великобританию, то он будет вынужден принять его как родственника, что может сделать короля непопулярным у себя в стране. По этой причине он порекомендовал Ллойд Джорджу уведомить Временное правительство, что правительство Англии вынуждено отказать русскому императору в гостеприимстве.

Разумеется, впоследствии, возмущенный убийством царской семьи, король пожелал забыть о своем предательстве. «Революция 1917 года в России и последовавшее за нею зверское убийство царя Николая II и его семьи поколебали в моем отце веру в людей, – вспоминал герцог Виндзорский. – Он был по-настоящему привязан к своему двоюродному брату Ники… Оба носили одинаковые бороды и в молодости были очень похожи друг на друга… Хорошо помню, что задолго до того, как царя арестовали большевики, отец собственноручно разработал план его спасения на борту английского крейсера, но план этот по какой-то причине сорвался. Во всяком случае, отец очень переживал оттого, что Британия пальцем не пошевелила, чтобы спасти его кузена Ники. „Все эти политиканы, – говорил он. – Будь это кто-нибудь из их компании, они бы расстарались. Но бедняга был всего лишь императором“».

Живший в Швейцарии Ленин скептически отнесся к известию о революции в России. Всего семь недель назад, 22 января 1917 года, он заявлял: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». Взгляды его не изменились даже после сообщения об отречении Николая II и образовании Временного правительства. Он полагал, что замена самодержавия буржуазной республикой не имеет ничего общего с пролетарской революцией, это лишь замена одной разновидности капиталистической системы другой. То обстоятельство, что Милюков и Временное правительство намеревались продолжать войну, убеждало его в том, что они всего лишь орудия в руках Англии и Франции – капиталистических, империалистических государств. 25 марта Ленин передал по телеграфу инструкции петроградским большевикам: «Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству, ни тени доверия Керенскому, никакого сближения с другими партиями».

Ленину не терпелось приехать в Россию. «Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришли вести о революции, и вот по ночам строились самые невероятные планы, – вспоминала Крупская. – Можно перелететь на аэроплане. Но об этом можно было думать только в ночном бреду». Затем он решил надеть парик и поехать через Францию, Англию и Северное море, но была опасность ареста или гибели в результате действий германских субмарин. Неожиданно все устроил германский посланник в Берне. Было решено, что Ленин поедет через Германию в Швецию, а оттуда через Финляндию в Россию. Это странное решение, принятое германскими властями, диктовалось насущной необходимостью. От падения царизма Германия выиграла немного, поскольку и Временное правительство намеревалось продолжать войну. Германии нужен был такой режим, который заключил бы с нею мир. Именно это и обещал немцам Ленин. Пусть Ленину не удастся достичь своих целей, одного его появления в России будет достаточно, чтобы посеять раздор и смуту. 9 апреля Ленин, Крупская и семнадцать других политических эмигрантов, сев на поезд в Цюрихе, пересекли Германию в пломбированном вагоне. «Германское правительство, – писал по этому поводу Уинстон Черчилль, – использовало против России самое страшное оружие. В пломбированном вагоне, словно бациллу чумы, оно направило из Швейцарии в Россию Ленина».

Вечером 16 апреля, после десяти лет эмиграции, Ленин прибыл на Финляндский вокзал Петрограда. Там он был встречен большой толпой, размахивавшей красными флагами. Выступив перед встречающими, он на броневике поехал в реквизированный у знаменитой балерины Матильды Кшесинской особняк. С балкона обратился к собравшимся с полуторачасовой речью и под восторженные крики толпы назвал войну «позорной империалистической бойней».

Хотя Ленина встретили будто пророка, вернувшегося из изгнания в отечество, ни Петроградский совдеп, ни большевики, составлявшие в нем меньшинство, отнюдь не собирались безоговорочно принять все его призывы. В начале Февральской революции преобладавшие в Петросовете эсеры и меньшевики полагали, что следует сотрудничать с Временным правительством хотя бы для того, чтобы воспрепятствовать реставрации монархии. Кроме того, согласно марксистской теории революции, для перехода от свержения абсолютизма к диктатуре пролетариата требуется определенный период времени. Совдеп мог расходиться с Временным правительством по вопросу о том, где должен находиться бывший монарх – во дворце или Петропавловской крепости, – однако он поддерживал общее направление политики правительства «в той мере, в какой она отвечала интересам пролетариата и широких народных масс». Программу стали затем поддерживать и большевики.

Все это Ленина не устраивало. На Всероссийской конференции РСДРП на следующий день после приезда он выступил со своими пресловутыми «Апрельскими тезисами». Он призывал к свержению Временного правительства, роспуску полиции, армии и бюрократического аппарата. Более того, он потребовал положить конец войне и призвал солдат на фронте брататься с противником. Слова Ленина были встречены с удивлением и недовольством. Речь его неоднократно прерывалась возмущенными возгласами, хохотом и криками: «Чушь! Бред сумасшедшего!» Растерялись даже Молотов, один из большевистских лидеров Петрограда, и Сталин, вернувшийся 26 марта из сибирской ссылки. В статьях в «Правде», которую они редактировали, подчеркивалось: прежде чем достичь последнего этапа социалистической революции, необходимо пройти длительный период буржуазного развития. Противники Ильича принялись критиковать его. Ленин слишком долго гулял по свету, жил припеваючи за границей, говорили одни. Он не принимал участия в свержении самодержавия, упрекали его другие. Был доставлен в Россию усилиями самого деспотичного и империалистического режима в Европе, заявляли третьи. Узнав, что Совдеп отверг Ленина, Временное правительство с облегчением вздохнуло. Палеолог вспоминает: «Милюков говорит мне сегодня [18 апреля] с сияющим видом: „Ленин вчера совершенно провалился в Совете. Он защищал тезисы пацифизма с такой резкостью, с такой бесцеремонностью, с такой бестактностью, что вынужден был замолчать и уйти освистанным… Он уже теперь не оправится“».

Милюков ошибался. Блестящий диалектик, готовый спорить всю ночь напролет, Ленин взял верх над своими коллегами благодаря интеллекту и физической выносливости. 17 мая в Петроград приехал Лейба Бронштейн-Троцкий, живший до этого на 162-й улице в Нью-Йорке, где писал статьи для эмигрантской газеты «Новый мир» и изучал американскую экономику, работая в Нью-Йоркской Публичной библиотеке. Формально меньшевик, через несколько недель после своего приезда он стал сотрудничать с Лениным. Ведущим в этом тандеме был Ленин.

Всю весну и лето Ленин подвергал яростным нападкам Временное правительство. Марксистские принципы, содержавшиеся в «Апрельских тезисах», были забыты. В качестве наживки большевики выбросили неотразимые лозунги: «Мир – народам! Земля – крестьянам! Власть – Советам!» И народ клюнул на удочку. В мае, когда Милюков заявил, что Россия остается верна союзническим обязательствам и станет продолжать войну, поднялся такой крик, что министр был вынужден уйти со своего поста. Ушел в отставку и Гучков, а в начале июля и князь Львов. Совмещать должности министра-председателя и военного министра стал Керенский.

Требуя, чтобы Россия продолжала участвовать в войне, союзники лили воду на мельницу Ленина. Опасаясь, что с выходом России из войны Германия перебросит с Восточного фронта на Западный десятки дивизий, правительства Великобритании, Франции и Соединенных Штатов, вдруг ставших воинственными, стали оказывать мощное давление на теряющее почву под ногами Временное правительство. В июне США предложили России заем в 395 млн долларов. Однако глава американской делегации Элайху Рут поставил жесткое требование: «Не будете воевать – не получите займа».

Понукаемое союзниками, Временное правительство стало готовить новое наступление. Керенский лично отправился в поездку по фронтовым частям, призывая солдат к войне до победного конца. В начале июля русская артиллерия начала обстрел участка галицийского фронта протяженностью в 60 с лишним верст. Впервые за всю войну у русских не было недостатка в снарядах и вооружении, и тридцать одна русская дивизия без труда прорвала австрийскую линию обороны. Наступление продолжалось две недели. Керенский торжествовал. Находившийся в Царском Селе Николай II обратился к священнику с просьбой отслужить благодарственный молебен по поводу победы русского оружия. Но 14 июля горизонт затянули тучи. Прибывшие из Германии подкрепления остановили продвижение русских войск. Солдатские комитеты принялись дискутировать, стоит ли продолжать наступление, а тем временем целые дивизии топтались на месте. Когда неприятель предпринял контрнаступление, ему не было оказано никакого отпора. Отступление превратилось в бегство.

Известие о провале наступления подействовало на жителей Петрограда словно спичка, брошенная в пороховой погреб. 3 (16) июля полмиллиона человек вышли на улицы, неся кумачовые транспаранты: «Долой войну!», «Долой Временное правительство!». Для Ленина и большевиков восстание было неожиданностью[115], и власти подавили его. Это было достигнуто главным образом тем, что среди верных правительству войск распространялись копии документа, свидетельствующего о том, что Ленин является германским агентом, а цель восстания в том, чтобы нанести стране удар с тыла в то время, как германские армии будут наступать на фронте. Сообщение это сделало свое дело. Большевистские опорные пункты – дворец Кшесинской, редакция «Правды», Петропавловская крепость были атакованы и захвачены правительственными войсками. Троцкий сдался полиции, а Ленин, проведя ночь в стогу сена, под видом паровозного кочегара сбежал в Финляндию. Первое большевистское выступление, впоследствии названное «июльским восстанием», провалилось. Признавая, что оно было недостаточно подготовленным, Ленин позднее сказал, что это было «нечто более значительное, чем демонстрация, но менее, чем революция».

Несмотря на победу, одержанную с трудом, Керенский понял, сколь опасно медлить с вывозом царской семьи из Петрограда. После июльского восстания, встретившись с Николаем II, новый премьер предупредил его: «Большевики нападают теперь на меня, потом будет ваш черед». Министр-председатель уведомил императора, что хочет отправить царскую семью куда-нибудь в глубь России, подальше от клокочущей революционными страстями столицы. Государь полюбопытствовал, нельзя ли доставить их в Ливадию. Керенский заявил, что такая возможность не исключена, но изучаются и другие варианты. Он порекомендовал царской семье приняться за упаковку вещей, не возбуждая подозрений у караульных.

Узнав, что их, возможно, повезут в Ливадию, члены императорской семьи воспряли духом. Они так шумно обсуждали предстоящее путешествие, что графу Бенкендорфу пришлось увещевать их. Но, по мере того как Керенский взвешивал преимущества и недостатки крымского варианта, он все больше понимал его нереальность. Крым был достаточно удален, татарское население было настроено лояльно к царской семье, на полуостров перебрались уже многие родственники государя, в том числе вдовствующая императрица, но он находился на расстоянии 1600 верст. Чтобы добраться до него, следовало пересечь всю Россию, проезжая при этом густонаселенные промышленные районы и сельские местности, где взбаламученные революционной пропагандой крестьяне расправлялись с помещиками и захватывали землю. Керенский решил, что доставить узников в Ливадию ничуть не проще, чем в Мурманск. По тем же причинам он не стал отправлять царя и его семью в орловское поместье великого князя Михаила Александровича.

В конце концов выбор пал на Тобольск, западно-сибирский губернский город на правом берегу Иртыша. Сибирь была выбрана не из мести, а из соображений безопасности[116]. Северная железная дорога от Урала до Сибири пролегала через тайгу, города и селения попадались изредка. «Я остановился на Тобольске по следующим причинам, – объяснял впоследствии следователю Керенский. – Отдаленность Тобольска и его особое географическое положение, немногочисленный гарнизон, отсутствие промышленного пролетариата, состоятельные, если не сказать старомодные жители. Кроме того, там превосходный климат и удобный губернаторский дом, в котором царская семья могла бы жить с некоторым комфортом».

11 августа Керенский снова приехал в Александровский дворец и, не сообщая императору места назначения, предупредил, что семейство уезжает через несколько дней; пусть его домашние запасутся теплой одеждой. Государь понял, что повезут их вовсе не в Ливадию. Когда смущенный Керенский принялся детально объяснять, что такое решение принято в целях безопасности семьи, Николай II прервал его и пристально посмотрел. «Я не беспокоюсь. Мы верим вам. Раз вы говорите, что это необходимо, я уверен, что это так. Мы вам верим», – еще раз повторил он.

Сборы были недолгими. Государь и императрица подобрали себе спутников: в качестве фрейлины графиню Анастасию Васильевну Гендрикову, в качестве гофмейстера князя Василия (Валю) Александровича Долгорукова, доктора – лейб-медика Евгения Сергеевича Боткина, наставника цесаревича Пьера Жильяра и обер-лектрису госпожу Шнейдер. Не все смогли поехать с государем. По словам швейцарца, «это были граф и графиня Бенкендорф, которые, благодаря преклонному возрасту и плохому состоянию здоровья, не могли следовать с нами; баронесса Буксгевден, которая задержалась благодаря своей болезни и которая должна была присоединиться к нам в Тобольске, как только позволит это ей состояние здоровья, и большое число слуг. Керенский сделал запрос императору, не желает ли он, чтобы граф Бенкендорф был замещен. Император ответил, если генерал Татищев отправится разделить с ним участь в заключении, он будет очень доволен. Исполняя желание своего государя, генерал Татищев попросил только немного времени, чтобы устроить свои дела, и через несколько часов он с чемоданом в руке отправился в Царское Село. Мы находим его в поезде в момент отхода последнего».

30 июля (12 августа) был день рождения Алексея Николаевича. Ему исполнилось тринадцать лет. «По просьбе государыни приносили к обедне из Знаменской церкви чудотворную икону Божьей Матери», – свидетельствует Пьер Жильяр. Икону несла процессия священников, которых пропустили во дворец. Придя в дворцовую церковь, они отслужили молебен, взыскуя у Господа благополучного путешествия для царской семьи. «Церемония была трогательной… Все обливались слезами, – вспоминал граф Бенкендорф. – Даже солдаты, как мне показалось, были взволнованы, целуя святой образ. Потом семья проводила шествие до балкона и смотрела ему вслед до тех пор, пока священники не скрылись в глубине парка. Это прошлое уходит от нас, чтобы никогда не вернуться назад, подумал я».

13 августа был последним днем пребывания императорской семьи в Царском Селе. Взволнованные, дети бегали по дворцу и парку, прощаясь со слугами, огородом и островком посередине пруда. Николай Александрович наказал графу Бенкендорфу раздать овощи, выращенные в огороде, и заготовленные дрова прислуге, принимавшей участие в работе.

Намерение вывезти царскую семью Керенский тщательно скрывал от остальных членов правительства. О том, что Романовы отправляются в Тобольск, кроме премьера, знали только три человека[117]. На заседаниях Совета министров вопрос никогда не обсуждался. Обо всех деталях министр-председатель позаботился лично. В 11 часов вечера накануне отъезда Керенский выехал в Царское Село. Надо было сделать последние приготовления и дать соответствующие инструкции войскам, назначенным для охраны царской семьи. Для выполнения этой задачи были отобраны три роты: 1-го лейб-гвардии Стрелкового полка, 2-го и 4-го полков числом 330 солдат и 6 офицеров. Личный состав был укомплектован в основном унтер-офицерами, ветеранами войны. Многие из них были Георгиевскими кавалерами. По распоряжению Керенского всем им выдано было новое обмундирование и новые винтовки, обещано дополнительное жалованье. Несмотря на обещанные блага, в казармах слышался ропот.

Сопровождаемый полковником Кобылинским, Керенский прошелся перед строем солдат и произнес напутственную речь: «Вы охраняли императорскую семью здесь, теперь вам предстоит охранять ее в Тобольске, куда она переводится согласно постановлению Временного правительства. Помните, лежачего не бьют. Держите себя вежливо, а не хамами». Обратившись к начальнику конвоя, он прибавил: «Не забывайте, что это бывший император; ни он, ни семья ни в чем не должны испытывать лишений». Красноречие Керенского принесло свои плоды: солдаты были готовы ехать куда прикажут. После этого премьер вручил начальнику охраны документ, гласивший: «Слушаться распоряжений полковника Кобылинского, как моих собственных. Александр Керенский».

К вечеру семейство закончило упаковку вещей и было готово к отъезду. Оставалось принести сундуки и чемоданы. Пятьдесят солдат, которым было поручено собрать багаж и сложить его в полукруглом зале дворца, наотрез отказались работать бесплатно. Возмущенный граф Бенкендорф пообещал заплатить каждому по три рубля.

Пока царская семья собирала вещи, приехал великий князь Михаил Александрович попрощаться со старшим братом. Керенский, устроивший встречу, находился в кабинете государя, но отошел в угол, чтобы не мешать. Братья обнялись. До Керенского доносились обрывки фраз. Оба стояли взволнованные, переминаясь с ноги на ногу. Начался бессвязный разговор о том о сем, характерный для таких непродолжительных встреч. Как здоровье Аликс? Как мама? Где ты теперь живешь? Брались за руки, вертели пуговицы.

Заметив дядю, наследник заволновался. «Дядя Мими приехал?» – спросил он у полковника Кобылинского. Получив утвердительный ответ и узнав, что встретиться с великим князем ему нельзя, мальчик спрятался за дверь и стал подглядывать в щель. «Хочу увидеть его, когда он будет уходить», – объяснял он. Десять минут спустя Михаил Александрович, весь в слезах, вышел из кабинета брата. Поцеловав племянника, он покинул дворец.

Ночь прошла тревожно. Держа на поводке спаниеля Джоя, Алексей Николаевич бегал из полукруглого зала в комнаты, где жила их семья, чтобы узнать, что происходит. Государыня, одетая в дорожное платье, сидела, так и не сомкнув глаз. «Впервые в жизни я увидел императрицу расстроенной и плачущей, как обыкновенная женщина», – вспоминал очевидец. Солдаты, выносившие багаж, не снимали головных уборов, чертыхались, с неохотой выполняя порученную им работу. Офицеры пили чай в обществе графини Бенкендорф и других дам. Когда к столу подошел государь и попросил налить и ему стакан чая, офицеры поднялись и громко заявили, что не желают сидеть за одним столом с Николаем Романовым. Позднее, когда солдаты ушли, почти все офицеры стали просить у государя прощения, объясняя, что боялись попасть под трибунал «за контрреволюционную деятельность».

Время шло. Отъезд был назначен на час ночи, а состав все еще не подавали. Узнав о назначении поездов, железнодорожники отказались прицеплять паровозы. Керенский несколько раз звонил в депо. Кобылинский, которому все еще нездоровилось, переволновавшись, сел на стул и уснул. Подойдя к министру-председателю, граф Бенкендорф в присутствии свидетелей спросил, долго ли пробудет царская семья в Тобольске. Керенский доверительно сообщил обер-гофмаршалу, что после созыва в ноябре Учредительного собрания Николай II сможет вернуться с семьей в Царское Село, а оттуда уехать куда пожелает. Несомненно, Керенский не кривил душой[118]. Но в ноябре он сам стал беглецом.

В шестом часу утра члены царской семьи и их спутники наконец-то услышали звуки клаксонов. Керенский уведомил государя, что поезда поданы, а багаж погружен. Отъезжающие сели в автомобили и в сопровождении драгун 3-го Прибалтийского полка поехали на станцию Александровская. Городские здания были освещены лучами поднявшегося над горизонтом солнца. На путях стояли два состава. Первый под японским флагом. На спальном вагоне международного класса надпись: «Японская миссия Красного Креста». Царская семья подошла к этому вагону. Платформы не было, солдаты на руках подняли императрицу, великих княжон и остальных женщин. Как только пассажиры и охрана заняли свои места, составы, один за другим, тронулись.

Глава тридцать вторая

Сибирь

Хотя поезд, в котором ехал со своей семьей и спутниками государь, не был царским, вагоны, по свидетельству П. Жильяра, оказались удобными. Состоял он из wagons-lits[119], столового вагона, набитого бутылками с вином из дворцового погреба, и багажных отделений, нагруженных любимыми коврами, картинами, безделушками из дворца. В шкатулках императрицы и великих княжон находились их драгоценности стоимостью по меньшей мере миллион золотых рублей. Кроме генерал-адъютанта графа И. Л. Татищева, гофмаршала князя В. А. Долгорукова, фрейлины графини А. В. Гендриковой, обер-лектрисы Е. А. Шнейдер, лейб-медика Е. С. Боткина и Пьера Жильяра, царскую семью сопровождали два камердинера, шесть женщин из числа прислуги, десять лакеев и служителей, три повара, четыре кухонных служителя, официант, заведующий погребом, няня, гардеробщик, парикмахер и две собачки породы спаниель. Полковник Кобылинский с ротой 1-го лейб-гвардии Стрелкового полка и частью прислуги ехал в царском поезде, роты 2-го и 4-го полков и остальная прислуга – во втором составе.

Распорядок дня во время поездки был такой же, что и во дворце: завтрак в восемь, утренний кофе в десять, ленч в час, чай в пять, обед в восемь часов вечера. Каждый вечер после шести часов поезд останавливался, чтобы государь и дети могли в течение получаса прогуливать своих спаниелей. Александра Федоровна в этих вылазках не участвовала. Обмахиваясь веером, она сидела у открытого окна. Однажды, привстав на цыпочки, солдат протянул императрице цветок подсолнуха, и она с благодарностью приняла этот знак внимания.

Стуча на стыках рельсов, четверо суток ехали поезда на восток через раскаленную солнцем Европейскую Россию. «Было очень душно и пыльно… На всех станциях должны были по просьбе коменданта завешивать окна», – записал в дневнике император. Каждая станция оцеплялась войсками, выглядывать в окна запрещалось. На станции Званка (нынешний Волховстрой) поезда были остановлены. В купе полковника Кобылинского вошел высокий седобородый мужчина, заявивший, что его товарищи-железнодорожники желают знать, кто едет в поезде. Кобылинский предъявил ему мандат за подписью министра-председателя, и семафор был открыт.

На третьи сутки вечером поезда пересекли Уральские горы. Заметно похолодало. К востоку от поросших лесами хребтов начиналась Западно-Сибирская равнина. Стоя у окон раскачивающегося из стороны в сторону, грохочущего вагона, Александра Федоровна и ее дети впервые увидели убегающую за горизонт степь. Окрасив пурпуром и золотом бездонный небесный свод, вечером солнце опустилось, и его предзакатные лучи высветили белые одежды берез и зеленые стебли трав.

Около полуночи 17 августа поезда подошли к платформе станции Тюмень, расположенной на реке Туре. Возле пристани неподалеку от вокзала уже стоял пароход «Русь». До Тобольска было триста верст с гаком, добираться до него пришлось двое суток. Во время плавания император гулял по палубе, разглядывая деревни, тянувшиеся вдоль лишенных растительности берегов. Одной из них было Покровское, родное село Распутина. Завидев его, вся семья высыпала на палубу. Село было зажиточное: на подоконниках горшки с цветами, в хлевах и свинарниках полно живности. Узнать дом Распутина оказалось несложно: над низенькими крестьянскими избами горделиво возвышались двухэтажные хоромы. Путешественники, как зачарованные, разглядывали легендарное селение. Много лет назад Григорий Ефимович предсказал императрице, что однажды ей доведется увидеть его родную деревню. Правда, старец не сообщил, при каких обстоятельствах это произойдет. Предсказание сбылось.

На второй день, под вечер, за излучиной реки пассажиры заметили силуэт Тобольского кремля и луковки церквей. В сумерках пароход причалил к пристани Западно-Сибирского пароходного и торгового товарищества. Сойдя на берег, полковник Кобылинский отправился осмотреть дом губернатора, где предстояло поселиться его узникам. Выяснилось, что дом не отремонтирован и не благоустроен. Предложив своим подопечным остаться на борту парохода, полковник нанял маляров и обойщиков, в лавках и у частных лиц приобрел мебель и рояль. Он также вызвал электромонтеров, чтобы наладить проводку, и водопроводчиков, велев им установить в доме ванны. Восемь дней, пока продолжался ремонт, царская семья жила на пароходе. Чтобы пассажиры не скучали, капитан катал их по реке, делая остановки. Сойдя на берег, государь и дети гуляли. Наконец ремонт был завершен, и в восемь часов утра 26 августа император, цесаревич и три великие княжны пошли пешком по дороге, вдоль которой выстроились солдаты, в дом губернатора. Государыня и великая княжна Татьяна Николаевна ехали следом в экипаже.

Тобольск, где Николаю II и его семье предстояло прожить восемь месяцев, находится на правом берегу могучего Иртыша у впадения в него Тобола. Некогда это был важный центр торговли рыбой и пушниной, имевший выход в Северный Ледовитый океан. Однако строители Великого Сибирского пути обошли его стороной. Железнодорожным узлом стала Тюмень. В 1917 году, по словам Керенского, он представлял собой захолустный городок с двадцатитысячным населением. Главными занятиями жителей были рыболовство, ремесла и торговля с северными районами. В летнее время сообщение с внешним миром осуществлялось водным путем, зимой – на санях по реке или вдоль берегов. Два с половиной десятка церквей, деревянные здания и жилые дома, выстроившиеся по бокам пыльных улиц. Весной и осенью улицы утопали в грязи, под которой зачастую невозможно было отыскать мостки.

Дом губернатора – каменный, в два этажа, с коридорной системой – был самым большим в городе зданием. Однако места на всех приехавших не хватило. Царская семья заняла второй этаж, в угловой комнате устроились великие княжны. Слева от коридора – спальня наследника, рядом с ней – комната его дядьки, Клементия Григорьевича Нагорного. Жильяр поселился на первом этаже рядом со столовой. Остальные спутники императорской семьи обосновались в соседнем доме, принадлежавшем купцу Корнилову.

Вначале внутренней охраны не существовало, и у пленников была свобода передвижения. В первое же утро царская семья отправилась в дом Корнилова, чтобы посмотреть, как устроились решившие разделить их участь лица из свиты и прислуга. Солдаты стали возмущаться, и Кобылинский, скрепя сердце, разрешил им обнести дом высоким забором, прирезав кусок боковой улицы. «Государь и дети страдали от недостатка простора, – вспоминал П. Жильяр. – <…> Приближенным и прислуге была, напротив, по крайней мере вначале, предоставлена большая свобода, нежели в Царском Селе, и они могли ходить в город и ближайшие окрестности». Когда из Петрограда приехал Сидней Гиббс, он смог без труда проникнуть в губернаторский дом и поселиться вместе с царской семьей. Некоторые приближенные императрицы поселились в городе, а лейб-медику Е. С. Боткину разрешено было открыть небольшую врачебную практику[120]. Богослужения происходили на дому. В углу гостиной на первом этаже висели иконы и лампады. «Церковные службы происходили сперва в доме, в большой зале верхнего этажа, – писал Жильяр. – Священнику церкви Благовещения, дьякону и четырем монахиням Ивановского монастыря было разрешено приходить для служения. Но за отсутствием антиминса было невозможно служить обедню… Это было большое лишение для семьи. Наконец 21 сентября, по случаю праздника Рождества Богородицы, всем узникам было впервые разрешено пойти в церковь. Это была большая радость для них, но подобное утешение они получали впоследствии лишь очень редко. В эти дни все вставали очень рано, и, когда были в сборе во дворе, выходили сквозь маленькую калитку, ведущую в общественный сад, через который шли между двух рядов солдат. Мы всегда присутствовали только у ранней обедни и оказывались в едва освещенной церкви почти одни; народу доступ в нее был строжайше запрещен. На пути туда или обратно мне часто случалось видеть людей, которые крестились или падали на колени при проходе Их Величеств, – отмечает швейцарец. – Вообще жители Тобольска оставались очень привязаны к царской семье, и нашим стражам пришлось много раз не допускать стояния народа под окнами и не позволять снимать шапки и креститься при проходе мимо дома».

Когда государыня садилась у окна, тоболяки отвешивали ей поклон. Солдаты неоднократно разгоняли людей, собиравшихся на улице при появлении на балконе великих княжон. В дар царственным пленникам купцы присылали провизию, монахини из Ивановского женского монастыря приносили сласти, крестьяне – масло и яйца.

Оказавшись вдали от зараженной атмосферы Петрограда, полковник Кобылинский сумел в известной мере подтянуть своих подчиненных. Наблюдая некогда недоступных монархов и их детей в непосредственной близости, солдаты с удивлением убеждались, какая это простая и дружная семья. Хотя стрелки из 2-го полка были по-прежнему враждебно настроены к царской семье, солдаты роты 1-го и, в еще большей степени, 4-го полка привязались к ней, особенно к детям. С этими бойцами часто беседовали великие княжны. Расспрашивали об их родных местах, о семьях. Мария Николаевна быстро запомнила имена жен и детей всех караульных. Для многих из этих людей Алексей Николаевич по-прежнему оставался цесаревичем, предметом особого уважения и любви. Когда дежурило «хорошее» отделение 4-го полка, Алексей с отцом ходили в караульное помещение и играли с солдатами в шашки.

Полковник Кобылинский оставался хозяином положения вплоть до конца сентября. В это время по поручению Керенского прибыли два лица, которым предписано было наблюдать за пленниками. Кобылинский же, по их словам, должен был лишь командовать охраной. Комиссар Панкратов и его помощник Никольский были эсерами, проведшими несколько лет в сибирской ссылке. Хотя они и дружили, но значительно отличались характерами. Панкратов – низкорослый, неулыбчивый человечек с густой шевелюрой, в очках с толстыми стеклами, едва приехав, поспешил представиться государю.

В своих воспоминаниях он писал: «2-го сентября я отправился в губернаторский дом. Не желая нарушать приличия, я заявил камердинеру бывшего царя, чтобы он сообщил о моем прибытии и что я желаю видеть бывшего царя. Камердинер немедленно исполнил поручение, отворив дверь кабинета бывшего царя.

– Здравствуйте, – сказал Николай Александрович, протягивая мне руку. – Благополучно доехали?

– Благодарю вас, хорошо, – ответил я, протягивая руку.

– Как здоровье Александра Федоровича Керенского? – спросил бывший царь.

В этом вопросе звучала какая-то неподдельная искренность, соединенная с симпатией и даже признательностью…»

Панкратов спросил, не нуждается ли в чем-нибудь низложенный монарх.

«– Не можете ли вы разрешить мне пилить дрова? – вдруг заявил он. – Я люблю такую работу.

– Быть может, желаете столярную мастерскую иметь? Эта работа интереснее, – предложил я.

– Нет, такой работы я не люблю, прикажите лучше привезти к нам на двор лесу и дать пилу, – возразил Николай Александрович.

– Завтра же все это будет сделано.

– Могу ли я переписываться с родными?

– Конечно. Имеются ли у вас книги?

– Даже много, но почему-то иностранные журналы мы не получаем, разве это запрещено нам?

– Это, вероятно, по вине почты. Я наведу справки».

Панкратов жалел царя и с искренней симпатией относился к царским детям. Болезнь Алексея Николаевича тревожила его; он иногда садился рядом с мальчиком и, как когда-то Распутин, принимался рассказывать о годах, проведенных в Сибири. Однажды, войдя в караульное помещение, Панкратов с удивлением увидел, что Николай II и его дети сидят и разговаривают с конвойными. Царь вежливо предложил новому комиссару сесть рядом с ними, но тот смутился и ушел.

Никольский, помощник Панкратова, – широколицый, с густыми нечесаными волосами грубиян – с пленниками вел себя совсем иначе. Невоспитанный и наглый, он винил государя в том, что в свое время его отправили в ссылку, и всеми способами старался навредить. В комнаты входил без стука, с узниками разговаривал не снимая головного убора. Любил с невинным видом протянуть руку, а потом сжать кисть другого человека своими костлявыми пальцами так, что тот морщился от боли. «С самого своего приезда он потребовал от полковника Кобылинского, чтобы нас заставили сняться, – вспоминал Жильяр. – Когда последний ему возразил, что это излишне, так как все солдаты нас знали, Никольский на это ответил: „Когда-то нас заставляли это делать, теперь настала их очередь“. Пришлось последовать сказанному, и с этого момента мы получили арестантские карточки с фотографией и регистрационным номером». Увидев однажды, что Алексей Николаевич выглянул из-за забора, Никольский устроил скандал. Цесаревич, на которого никто прежде не кричал, удивленно смотрел на нахала. Провожавший царскую семью в Тобольск комиссар Макаров прислал ей из Царского Села вина, которым пользовались в лечебных целях. Увидев ящики с вином, Никольский взбеленился. Солдат, привезший вино, объяснил, что оно доставлено с ведома Керенского. Доктор Деревенко просил отправить вино в городскую больницу, если его нельзя употреблять царственным узникам. Однако все уговоры оказались напрасными, и Никольский, по словам Эрсберг, перебил все бутылки топором.

Закоренелые эсеры, Панкратов и Никольский считали своим долгом осуществлять политическое образование солдат. К сожалению, как заметил Кобылинский, с опаской наблюдавший за этими занятиями, «проповедь эсеровской программы солдаты слушали и переваривали по-своему. Она делала солдат… большевиками». Кроме того, не соблюдались обещанные Керенским условия лучшего снабжения и повышенного жалованья.

И все же заметно на царской семье это не отражалось. В Царском Селе с ними обращались гораздо хуже. Поэтому государь и императрица в будущее смотрели с надеждой. Все, кто остался в живых из царского окружения, признают, что, вопреки известным ограничениям, жизнь в Тобольске имела для семьи государя и свои светлые стороны.

В октябре в Тобольск пришла зима. В полдень солнце светило еще ярко, но пополудни начинало смеркаться, на землю толстым слоем ложился иней. Дни становились короче. Больше всего Николай II страдал оттого, что не знал, что происходит в стране и в мире. Несмотря на обещания Панкратова, почта приходила нерегулярно, и новости, которые получал государь, представляли собой смесь слухов и фактов, доходивших до Тобольска. Так он узнал о шатком положении Керенского и Временного правительства.

По иронии судьбы Керенский сам навлек на себя беду. Несмотря на подавление июльских беспорядков, генерал Корнилов, ставший Верховным главнокомандующим армией, пришел к выводу, что правительство слишком слабо, чтобы одолеть рвущихся к власти большевиков. Поэтому в конце августа генерал приказал кавалерийскому корпусу взять Петроград и разогнать Совдепы. Временное правительство он намеревался заменить военной диктатурой, оставив Керенского в составе кабинета, но в диктаторы прочил себя самого. Убежденный социалист и противник большевизма, в борьбе с правыми мятежниками Керенский обратился за помощью к Советам. Большевики откликнулись на обращение и стали создавать Красную гвардию для отражения корниловцев. В соответствии с договоренностью Керенский освободил Троцкого и других большевистских лидеров.

Но корниловский мятеж не удался[121]. Посланные генералом на Петроград кавалерийские части стали брататься с защитниками столицы. Керенский потребовал, чтобы красногвардейцы вернули выданное им оружие, но те отказались выполнить распоряжение. В сентябре большевики получили большинство в Петросовете. Находившийся в Финляндии Ленин призывал: «История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня… Промедление в выступлении смерти подобно». 23 октября под чужой личиной Ленин вернулся в Петроград, чтобы принять участие в заседании Центрального комитета РСДРП, на котором десятью голосами против двух было решено, что «восстание неизбежно, что время для него настало».

6 ноября большевики нанесли удар по Временному правительству. В тот день перед Николаевским мостом, подняв красный флаг, встал на якорь крейсер «Аврора». Вооруженные отряды под руководством большевиков захватили железнодорожные вокзалы, мосты, банки, телефон, почтамт и другие общественные здания. Кровопролития почти не было. На следующее утро, 7 ноября, Керенский выехал из Зимнего дворца в открытом автомобиле «пирс-эрроу» в сопровождении второго автомобиля под американским флагом. Беспрепятственно проехав по улицам, запруженным сторонниками большевиков, Керенский направился в южном направлении, чтобы, собрав верные ему войска, двинуть с ними на Питер. Остальные министры остались в Малахитовом зале Зимнего дворца под защитой женского батальона и горстки юнкеров. Сидевшие вокруг стола, покрытого зеленым сукном, министры наполняли окурками пепельницы, испещряя свои блокноты абстрактными фразами и воззваниями о помощи: «Временное правительство обращается ко всем классам населения с предложением поддержать Временное правительство!» В девять часов вечера «Аврора» произвела холостой выстрел, а в десять женский батальон сдался. В одиннадцать в сторону дворца было выпущено три или четыре десятка снарядов из орудий Петропавловской крепости, два из них попали во дворец, причинив ему незначительный ущерб. В два часа ночи 8 ноября министры Временного правительства сдались.

Вот это-то столкновение и было названо большевиками Октябрьской революцией, впоследствии приукрашенной и героизированной коммунистической пропагандой. В жизни города вначале не было заметно никаких особенных перемен. Продолжали действовать расположенные на Невском рестораны, магазины и кинематографы. Почти во всех районах города ходили трамваи, в Мариинском театре ставились балетные спектакли. 7 ноября пополудни сэр Джордж Бьюкенен, который «прошелся пешком по набережной в направлении Зимнего дворца, не обнаружил на Дворцовой набережной ничего необычного. Вид самой набережной был нормален, если не считать групп вооруженных солдат, стоявших постами близ мостов». Стоило Ленину пошевелить пальцем, как Керенский пал[122]. Не сумев собрать войска, министр-председатель так и не вернулся в Петроград. Находившийся в течение нескольких месяцев в бегах, в мае Керенский объявился в Москве, где Брюс Локкарт снабдил его фальшивым паспортом. Трое суток спустя Александр Федорович отплыл из Мурманска. Изгнание его продолжалось полвека. Троцкий, уже и сам изгнанник, написал российскому премьеру политическую эпитафию: «Керенский никогда не был революционером. Он только ошивался около революции… У него не было ни теоретической подготовки, ни политического опыта, ни умения мыслить, ни воли политика. Вместо этих свойств он был наделен тонким инстинктом, пылким темпераментом и тем красноречием, которое воздействует не на разум или волю, а на нервы». И тем не менее, когда Керенский покинул Россию, с ним погибла и надежда на гуманную, либеральную, демократическую Россию.

Государь с интересом наблюдал за событиями из далекого Тобольска. Жильяр вспоминал: «Он был глубоко опечален, видя, что Временное правительство отстранило это единственное средство спасения». Речь шла о намерении генерала Корнилова двинуться на Петроград с целью покончить с большевистским движением. Вначале Николай II не допускал и мысли, что Ленин и Троцкий настолько опасны, как это представлялось другим; он знал, что оба они – германские агенты, заброшенные в Россию с целью разложить армию и свергнуть правительство. И когда два эти гнусных шантажиста и предателя стали руководить Россией, император возмутился до глубины души.

«Я тогда в первый раз услышал от государя выражение сожаления об его отречении, – свидетельствует Пьер Жильяр. – Он страдал теперь при виде того, что его самоотречение оказалось бесполезным и что он, руководствуясь лишь благом своей родины, на самом деле оказал ей плохую услугу своим уходом. Эта мысль стала преследовать его все сильнее и впоследствии сделалась для него причиной великих нравственных терзаний».

Первое время после большевистского переворота в захолустном Тобольске мало что изменилось. По-прежнему занимали свои должности лица, назначенные Временным правительством, в том числе Панкратов, Никольский и Кобылинский; как и прежде, работали банки; как и прежде, велось судопроизводство. Жизнь в губернаторском доме вошла в свою колею. Хотя обитатели его и были несколько стеснены, особых неудобств они не испытывали. В декабре 1917 года императрица писала А. Вырубовой: «Уроки начинаются в 9 часов (еще в постели), встаю в 12 часов. Закон Божий с Татьяной, Марией, Анастасией и Алексеем. Немецкий три раза с Татьяной и один раз с Марией и чтение с Татьяной. Потом шью, вышиваю, рисую целый день с очками, глаза ослабели, читаю „хорошие книги“, люблю очень Библию, и время от времени романы. Грущу, что они могут гулять только на дворе за досками, но, по крайней мере, не без воздуха, благодарны и за это. Он [государь] прямо поразителен – такая крепость духа, хотя бесконечно страдает за страну… Все остальные члены семьи такие храбрые и хорошие и никогда не жалуются. Маленький – ангел. Я обедаю с ним, завтракаю тоже, только иногда схожу вниз… Мирское все проходит: дома и вещи отняты и испорчены, друзья в разлуке, живешь изо дня в день. В Боге всё, и природа никогда не изменяется. Вокруг вижу много церквей (тянет их посетить) и горы. Волков [камердинер] везет меня в кресле в церковь – только через улицу, – из сада прохожу пешком. Некоторые люди кланяются и нас благословляют, другие не смеют… Какая я стала старая, но чувствую себя матерью этой страны и страдаю, как за своего ребенка и люблю мою Родину, несмотря на все ужасы теперь и все согрешения. Ты знаешь, что нельзя вырвать любовь из моего сердца и Россию тоже, несмотря на черную неблагодарность к государю, которая разрывает мое сердце, – но ведь это не вся страна. Болезнь, после которой она окрепнет. Господь, смилуйся и спаси Россию!..»

В письме от 15 декабря 1917 года, адресованном Анне Вырубовой, императрица отмечала: «Чудные дни – яркое солнце, все розовое блестит – инеем покрыто, светлые лунные ночи. Наверное, идеально на горе, а они бродят по двору… Вяжу Маленькому [Алексею] теперь чулки, он попросил пару, его в дырах… Я своим людям делаю, все теперь нужно. У Папы [государя] брюки страшно заштопаны тоже, рубашки у дочек в дырах… У Мамы [императрицы] масса седых волос. Анастасья очень толстая (ее отчаяние), как Мария раньше была, большая, крупная до талии, потом короткие ноги – надеюсь, что растет еще. Ольга худая, Татьяна тоже».

В декабре ударили сибирские морозы. Термометр упал ниже 50° мороза по Цельсию. Реки затянулись льдом; ни двойные рамы, ни стены не защищали от стужи. Угловая комната, в которой спали великие княжны, превратилась, по словам Жильяра, в настоящий ледник. Целый день в гостиной топилась печь, но температура в доме не поднималась выше 12 °C. Сидя у окна, императрица зябла и едва шевелила окоченевшими пальцами, с трудом державшими вязальные спицы.

Для Алексея Николаевича зима была порой веселья, домашнего тепла и уюта. 18 января 1918 года он радостно извещал Анну Вырубову: «Сегодня 29 град. мороза, и сильный ветер, и солнце. Гуляли – ходил на лыжах по двору. Вчера играл с Татьяной и Жиликом [Пьером Жильяром] французскую пьесу. Все готовят еще другие комедии. Есть у нас хороших несколько солдат, с ними я играю в караульном помещении в шашки… Пора идти к завтраку… Храни тебя Господь. А.».

Всю зиму наследник был здоров и весел. Несмотря на холодную погоду, он ежедневно гулял с отцом, надев валенки, пальто и шапку. Часто их сопровождали великие княжны в своих серых костюмах и темных меховых шапочках. Пока государь быстрым походным шагом прогуливался из одного конца двора в другой, дочери едва поспевали за отцом. Алексей Николаевич заглядывал в сараи, подбирая ржавые гвозди и обрывки бечевки. «Пригодится», – объяснял он наставнику. После второго завтрака он ложился на диван, а Жильяр в это время читал ему вслух. Потом снова выходил во двор и гулял с отцом и сестрами. Вернувшись домой, государь занимался с сыном историей. В четыре подавался чай. Затем, писала Вырубовой Анастасия Николаевна, «сидим много на окнах и развлекаемся, глядя на гуляющих».

Для четырех великих княжон – сильных и здоровых девушек (зимой Ольге исполнилось двадцать два года, Татьяне – двадцать, Марии – восемнадцать и Анастасии шестнадцать) – жизнь в губернаторском доме была сплошной скукой. Чтобы как-то развлечь девочек, Жильяр и Гиббс ставили с ними сценки из пьес. Скоро все захотели участвовать в домашних постановках. Государь и императрица тщательно составляли программы спектаклей. В пьесе А. П. Чехова «Медведь» Николай Александрович исполнял роль помещика Смирнова, Алексей Николаевич соглашался на любую роль, какую ему предлагали, и, приклеив бороду, сиплым голосом произносил нужные реплики.

Лишь лейб-медик Е. С. Боткин отказывался от активного участия в постановках. Он просил «оставить себе роль зрителя, которых и так было немного, – вспоминает его дочь, – но однажды Алексей Николаевич после обеда подошел к нему и с серьезностью делового человека сказал:

– Мне надо вам кое-что сказать, Евгений Сергеевич.

После этого он взял моего отца под руку и пошел с ним взад и вперед по зале. Дело заключалось в том, что Алексей Николаевич просил моего отца взять на себя роль в следующем спектакле. Мой отец сперва отказался, но Алексей Николаевич так просил его сделать это для него, что это будет роль старого доктора, очень легкая, что мой отец согласился».

После обеда семья и приближенные дружно собирались у огня, пили чай, кофе или какао, чтобы согреться. Император читал вслух, остальные играли в тихие игры; великие княжны занимались рукоделием.

В Рождество узники особенно почувствовали свое единение. «Государыня и великие княжны в течение долгого времени готовили по подарку для каждого из нас и из прислуги, – вспоминал П. Жильяр. – Ее Величество раздала несколько шерстяных жилетов, которые сама связала». Во время литургии в Рождество дьякон по приказанию священника, отца Васильева, провозгласил за молебном многолетие царской семье по старой формуле. Это вызвало бурю в солдатской среде, как пишет Н. А. Соколов. Священника едва не убили. Солдаты постановили запретить царской семье посещать церковь. Это было тяжким ударом для всех, особенно для государыни: теперь можно было молиться только дома под наблюдением солдат. Надзор стал строже, начались притеснения.

Однажды после того, как была установлена внутренняя охрана, вспоминал один из стражей, «часов около 11 вечера я вышел в коридор и услышал вверху необычайный шум… В этот день у Романовых был какой-то семейный праздник, а обед у них затянулся до поздней ночи, – шум все усиливался, и вскоре по лестнице сверху стала спускаться веселая компания, состоявшая из семьи Романовых и их свиты, разодетая в праздничные наряды. Впереди шел Николай, одетый в казачью форму с полковничьими погонами и черкесским кинжалом у пояса. Вся компания прошла в комнату преподавателя Гиббса, где и повеселилась до 2 часов ночи». Утром охранник доложил об этом своим товарищам. Солдаты зашумели: «Их надо обыскать. У них есть оружие». Кобылинский подошел к Николаю Александровичу и изъял у него кинжал.

После этого эпизода произошел другой. По мере большевизации Тобольска солдаты 2-го полка становились все более враждебно настроенными к царской семье. Они выбрали солдатский комитет, который то и дело вступал в конфликт с полковником Кобылинским. Вскоре, по словам П. Жильяра, «солдатский комитет… решил большинством… 100 голосов против 85 уничтожить офицерские и солдатские погоны». Сначала государь отказался повиноваться. Полковничьи погоны он получил от отца, императора Александра III, и никогда, даже будучи Верховным главнокомандующим Русской армией, не присваивал себе более высокого чина. Как отмечает Н. А. Соколов, Кобылинский долго боролся с солдатами, грозя им и английским королем и германским императором. Солдаты стояли на своем и угрожали государю насилием. «Генерал Татищев и князь Долгоруков, – писал Пьер Жильяр, – подошли к государю и стали умолять его снять погоны во избежание бурных выпадов со стороны солдат. У государя чувствуется движение протеста, затем он обменивается взглядом и несколькими словами с государыней, овладевает наконец собой и покоряется ради своих близких… Государь надел свою теплую черкеску, которая носится без погон, а Алексей Николаевич спрятал свои погоны под башлык».

Преданный царской семье Кобылинский более не в силах был терпеть. Давая впоследствии показания следователю по особо важным делам, он рассказывал: «Нервы были натянуты до последней крайности… Я не выдержал. Я понял, что больше нет у меня власти, и почувствовал полное свое бессилие. Я пошел в дом и попросил Теглеву [няню] доложить царю, что мне нужно его видеть. Государь принял меня в ее комнате. Я сказал ему: „Ваше Величество, власть выскользает из моих рук… Я не могу больше быть вам полезным. Если вы мне разрешите, я хочу уйти. Нервы у меня совершенно растрепались. Я больше не могу“. Государь обнял меня одной рукой… Он сказал мне: „Евгений Степанович, от себя, жены и детей я прошу вас остаться. Вы видите, мы все терпим. Надо и вам потерпеть“. Потом он обнял меня, и мы поцеловались. Я остался и решил терпеть». Решение Кобылинского оказалось на руку государю, поскольку 8 февраля 1918 года солдаты решили, что Панкратов и Никольский должны оставить свои должности. Одновременно большевистское правительство объявило демобилизацию. Жильяр записал в своем дневнике: «Среда 13 февраля. Государь объявил мне, что вследствие демобилизации несколько сроков призыва отпущено по домам. Все старые солдаты, самые лучшие, таким образом от нас уйдут. Государь этим, по-видимому, сильно озабочен; эта перемена может иметь для нас очень неприятные последствия». Два дня спустя он отметил: «Некоторые солдаты уже уехали. Они приходили тайком проститься с государем и царской семьей».

Попытка царской семьи попрощаться с солдатами 4-го лейб-гвардии Стрелкового полка дорого ей обошлась. В январе, когда выпало много снегу, император, его семья, свита и некоторые солдаты охраны в течение десяти дней сооружали во дворе ледяную гору. Жильяр так описывал это событие: «Мы с князем Долгоруковым поливали сегодня ледяную гору. Мы принесли тридцать ведер. Было так холодно, что вода замерзала, пока мы ее носили от крана в кухне до горы. Наши ведра и гора „дымились“. С завтрашнего дня дети могут кататься с горы».

Алексей, Анастасия и Мария Николаевны придумывали забавы – скатывались с горы, падали в снег и с громким смехом кувыркались в сугробах. В начале марта государь и императрица поднялись на ледяную гору, чтобы взглянуть на отъезжающих солдат 4-го полка. Солдатский комитет заявил, что если в них кто-то выстрелит с улицы, комитету придется нести ответственность. Поэтому было решено ледяную гору снести. «Солдаты пришли вчера, как злоумышленники – они отлично чувствовали, что делают низость, – чтобы разломать кирками ледяную гору. Дети в отчаянии», – отметил Жильяр.

Новые охранники, присланные из запасных батальонов, расквартированных в Царском Селе, были еще молодые люди, распропагандированные революционерами. Многим из них доставляло удовольствие досаждать узникам. На качелях великих княжон они вырезали площадные слова. Первым их «художество» обнаружил Алексей Николаевич, но, прежде чем цесаревич успел изучить надписи, отец снял сиденья. После этого солдаты стали развлекаться тем, что рисовали непристойности и писали бранные слова на заборе, рассчитывая, что великие княжны непременно увидят их.

В продолжение всей зимы Кобылинскому приходилось вступать в конфликты с солдатами. Причины были как финансового, так и политического характера. Приехав в Тобольск, полковник имел при себе значительную сумму денег, из которой ему следовало оплачивать столовые расходы царской семьи. Из этого же источника шло жалованье прислуге. Что же касается содержания караульных, то эти средства должны были выделяться Временным правительством по особой статье. После захвата власти большевиками средства эти перестали поступать, и Кобылинскому пришлось платить из средств, находившихся в его распоряжении. Когда деньги кончились, Кобылинский достал денег на содержание царя и его семьи под вексель за своей личной подписью и подписями Татищева и Долгорукова. Находившийся в Петрограде граф Бенкендорф обращался в правительственные учреждения с просьбой об ассигновании средств на содержание государя и его близких. Когда стало известно о стесненных обстоятельствах, в которых оказался царь, отовсюду посыпались предложения о финансовой поддержке царской семьи. Один иностранный посол, не назвавший себя, ассигновал сумму, которой должно было хватить на полгода. Известный русский деятель предложил еще большую сумму. Графу Бенкендорфу удалось получить 200 000 рублей. Деньги эти он послал в Тобольск, но они, к несчастью, попали в чужие руки.

«Пришлось жить в кредит, – рассказывает полковник Кобылинский. – Наконец, повар Харитонов стал мне говорить, что больше „не верят“, что скоро и отпускать в кредит больше не будут». Но в это время один тобольский купец, симпатизировавший царю, пожертвовал еще 20 000 рублей. Дело кончилось тем, что Кобылинский получил телеграмму, следующего содержания: «С 1 марта Николай Романов и его семейство должны быть переведены на солдатский паек, и каждый из членов семьи будет получать по 600 рублей в месяц, отчисляемых из процентов с их личного состояния». «До настоящего времени, – отмечал Жильяр, – все расходы оплачивались государством. Придется, следовательно, вести хозяйство всего дома на 4200 рублей в месяц, раз семья состоит из семи человек». Рубль в то время имел приблизительно лишь пятую часть своей нарицательной цены. Императрица, которой пришлось столкнуться с проблемами экономики, обратилась к Жильяру с просьбой помочь ей в расчете семейного бюджета. «Государь, шутя, объявил нам, что раз все назначают комиссии, он тоже назначит комиссию для ведения дел общежития. Она будет состоять из генерала Татищева, князя Долгорукова и меня, – вспоминал швейцарец. – Мы „заседали“ сегодня днем и пришли к заключению, что надо сократить число прислуги. Это нас огорчает: придется уволить 10 служащих, у многих из которых семьи при них в Тобольске. Когда мы объявили это решение Их Величествам, мы увидели, какое огорчение оно им причиняет: надо будет расстаться со слугами, преданность которых приведет их к нищете».

Самозваные хозяева ввели строгий режим для царя и его семейства. Из рациона сразу же были исключены масло, кофе и сливки. Узнав об этом, местные жители стали присылать царственным узникам яйца, сласти и прочую снедь. Гостинцы эти императрица назвала «даром, ниспосланным Небом». Размышляя о русской натуре, Александра Федоровна писала: «Странность в русском характере – человек скоро делается гадким, плохим, жестоким, безрассудным, но и одинаково быстро он может стать другим».

Иногда тобольским узникам казалось, что они живут на какой-то далекой планете – одинокие, заброшенные, беспомощные. «Сегодня воскресенье на Масленице, – записал 4 (17) марта Жильяр. – Все в полном весельи. Под нашими окнами проезжают туда и обратно сани. Звон колокольцов, бубенчиков, звуки гармоник, песни… Дети грустно смотрят на всех этих веселящихся людей… Их Величества, несмотря на жгучую тревогу, растущую со дня на день, сохраняют надежду, что среди верных им людей найдется несколько человек, которые попытаются их освободить. Никогда еще обстоятельства не были более благоприятны для побега, так как в Тобольске еще нет представителя правительства большевиков. Было бы легко, при соучастии полковника Кобылинского, заранее склоненного в нашу пользу, обмануть наглый и в то же время небрежный надзор наших стражей. Было бы достаточно нескольких энергичных людей, которые действовали бы снаружи по определенному плану и решительно».

Глава тридцать третья

«Хорошие русские люди»

«Вырваться из плена…» Эта мысль все чаще занимала умы узников губернаторского дома. Разве Керенский не обещал царской семье безопасность? Разве не уверял, что в Тобольске ей придется провести одну только зиму? «Оттуда, полагали мы, можно будет отправить их всех за границу через Японию. Судьба распорядилась иначе», – писал впоследствии Керенский.

Не доверяя обещаниям Керенского, еще до большевистского переворота некоторые русские тайно готовили освобождение императорской семьи. В Москве и Петрограде существовали располагающие достаточными средствами мощные монархические группировки. Все упиралось не в финансы, а в наличие четкого плана и координацию действий. Дело осложнялось тем, что государь поставил условием не разлучать членов семьи. Вывезти же одновременно несколько женщин и болезненного мальчика оказалось бы непросто. Понадобились бы лошади, провиант и верные солдаты. Летом потребовались бы экипажи и лодки, зимой – сани и, возможно, поезд.

Вскоре после вывоза царской семьи в Тобольск ряд монархических организаций начали направлять туда своих представителей. Среди них находились и бывшие офицеры. Под вымышленными именами они поездом приезжали в Тюмень, а оттуда пароходом добирались до Тобольска. Таинственные гости с холеными бородами и явно петроградским произношением быстро находили общий язык с состоятельными тоболяками – купцами и торговцами. Они говорили туманные фразы по поводу царской семьи, давали неопределенные обещания и, ничего не сделав, внезапно исчезали. Связаться с императорской семьей поначалу не составляло труда. Слуги и приближенные государя свободно входили и выходили из губернаторского дома, передавая письма, посылки и подарки. Но, обнаружив, что их пытаются провести, конвойные возмутились. Особенно неуклюжей была попытка обмана со стороны Маргариты Хитрово, фрейлины государыни Александры Федоровны. По своей воле она приехала из Петрограда, чтобы разделить ссылку с царской семьей. В Тобольск она привезла пачку писем, зашитых в подушку. По приезде ее обыскали, и из подушки высыпались письма. Содержание их было безобидным, но караульные устроили скандал, после чего доступ к царской семье затруднился.

Главным затруднением для увоза семьи оказалось отсутствие координационного центра. Многочисленные монархические группы действовали порознь и косились друг на друга. Вдовствующая императрица Мария Федоровна, решив взять дело спасения сына и его близких в свои руки, направила к Тобольскому епископу Гермогену офицера, чтобы искать у него помощи. «Владыко, – взывала она в письме, – ты носишь имя святого Гермогена, который боролся за Русь, – это предзнаменование. Теперь настал черед тебе спасти Родину». Аналогичные намерения провозгласили и члены петроградской группы, некогда близкие к Распутину и Вырубовой. Считая императрицу своей покровительницей, они пожелали, чтобы им указали лицо, которое сможет направлять их усилия для спасения семьи. Граф Бенкендорф и ряд бывших государственных деятелей сделали многое, чтобы собрать нужные средства. Действуя порознь, они тратили понапрасну силы в денежных заботах и спорах о том, на кого возложить почетную обязанность спасти царскую семью.

Такой лидер появился в лице Бориса Соловьева. Обосновавшись в Тюмени, он держал в своих руках нити, связывавшие его со всеми группами, стремившимися спасти царя и его семью. Ко всему, его рекомендовала сама государыня. На то у нее была веская причина: он приходился зятем Григорию Ефимовичу.

Авантюрист Б. Н. Соловьев, сын казначея Святейшего синода, получивший образование в Берлине, был личным секретарем одного немецкого туриста, отправившегося в путешествие по Индии. Добравшись туда, Соловьев бросил своего патрона и поступил в теософскую школу, основанную его землячкой, мадам Блаватской. В продолжение года он изучал теорию и практику гипноза.

В 1915 году Соловьев окончил школу прапорщиков, а затем, не возвращаясь на фронт, офицерскую стрелковую школу[123]. Его увлечение мистицизмом, о котором стало известно в светском обществе, позволило ему сблизиться с участниками петроградских кружков, занимавшихся оккультными науками. В 1915 году он познакомился с Распутиным и Вырубовой. В ту пору Соловьев не проявлял особого интереса к их августейшим покровителям. В первые дни Февральской революции Соловьев привел к Думе взбунтовавшийся 2-й пулеметный полк.

Ни смерть Распутина, ни низложение государя, ни заключение Вырубовой в крепость не поколебали веры распутинцев в магическую силу старца. Всю весну и лето 1917 года продолжались спиритические сеансы с целью вступить в контакт с отошедшим в мир иной «Божьим человеком». Соловьев продолжал посещать такого рода сеансы, на которых присутствовала и Матрена (она же Мария) Распутина, дочь Григория Ефимовича, и между ними завязался роман. В своем дневнике Матрена записала: «Была у Ольги Владимировны [поклонницы Распутина]. Она велела мне любить Борю… Почему-то она все говорит, чтобы я любила Борю, ведь я его и так люблю».

В августе, сразу после ссылки царской семьи в Тобольск, Соловьев, в качестве представителя кружка распутинцев, отправился в Сибирь, чтобы изучить обстановку. Затем вернулся в Петроград и 5 октября обвенчался с Матреной в думской церкви. Приехав с молодой женой в Сибирь, он несколько недель жил в доме Распутиных в Покровском.

Вскоре после своего приезда с помощью горничной Романовой, приверженницы Распутина, жившей на частной квартире в Тобольске, Соловьев связался с императрицей. Через горничную провокатор передавал царской семье записки и деньги, большую часть которых присваивал. Более того, по его наущению горничная внушала узникам надежду, заявляя, будто друзья и родные Распутина предпринимают активные действия.

Зная родственные связи Соловьева, государыня не могла не верить ему. В уверенности, что он освободит ее семью, императрица сама назвала организацию, трудившуюся для этой цели, «Братство святого Иоанна Тобольского» – в честь святого покровителя города. Чтобы приободрить пригорюнившихся близких, царица не раз напоминала им о том, что три сотни преданных монарху офицеров «Братства» ждут лишь сигнала от Соловьева, чтобы взяться за дело.

Вскоре Соловьев повел себя довольно подозрительно. Оставив Покровское, он поселился не в Тобольске, а в Тюмени, где мог наблюдать за железной дорогой и выявлять связи между Тобольском и внешним миром. Со временем следить за приезжающими не стало нужды: всякий, кто хотел связаться с императорской семьей, поневоле попадал к Соловьеву и передавал ему деньги, взамен получая «инструкции». Действовал предатель нагло и решительно. Он требовал, чтобы все сочувствующие царской семье лица и все средства направлялись только к нему. Если какие-то монархические группы пытались действовать без его ведома, Соловьев заявлял, будто их попытки связаться с царской семьей самостоятельно помешают уже предпринимаемым им усилиям. Подчас провокатор ссылался на саму императрицу, которая якобы полагала, что действия лиц, не подчиненных ему, ставят под сомнение успех всей операции.

Естественно, находились люди, которые требовали доказательств того, что Соловьев действительно намеревается вызволить из неволи царскую семью. В ответ провокатор заверял, будто в результате его усилий восемь красных полков готовы выступить на защиту царской семьи. Чтобы убедить скептиков, распутинский зять пригласил их однажды на учения кавалерийских частей Тюменского гарнизона. При этом, как и обещал предатель, командир первого эскадрона сделал особый знак рукой, свидетельствовавший о том, что он является участником монархического заговора. В случае, если скептики продолжали сомневаться, Соловьев посылал их в Тобольск. Когда они останавливались перед домом губернатора, горничная царской семьи, Романова, выходила на балкон и подавала условный сигнал.

Несмотря на все старания Соловьева, не все оказывались столь легковерными. Кое-кого удивляло то обстоятельство, что связь с императорской семьей поддерживалась через горничную, а не через, допустим, лейб-медика Боткина, человека толкового, преданного царской семье и пользовавшегося полным ее доверием. Неужели поданный одним кавалерийским офицером знак Соловьеву может служить доказательством верности государю восьми полков? Почему Соловьев уверяет монархические группы в Петрограде и Москве, что присылать людей больше не следует, что нужна только денежная поддержка? «Таких ослушников, – отмечает Н. А. Соколов, – Соловьев предавал советским властям; так им были преданы два офицера гвардейской кавалерии и одна дама». В другом случае одному из четырех офицеров удалось сбежать. Остальные были расстреляны.

Разумеется, провокатор и не думал спасать императорскую семью. Какое-то время спустя, когда царь и его близкие были увезены из Тобольска, для отвода глаз Соловьева арестовали большевики. Подержав его несколько суток в тюрьме, его выпустили. Это дало Соловьеву основания для того, чтобы оправдаться перед монархистами в своем бездействии. Во время Гражданской войны провокатор вместе с Матреной оказался в тылу белой армии и добрался до Владивостока. Оттуда переехал в Берлин, где ничего не подозревавшие русские эмигранты встретили его как человека, пытавшегося спасти царскую семью. Кто-то из них, в знак признательности за его «заслуги», даже предложил провокатору должность директора ресторана.

Со временем стали известны многие факты, иллюстрировавшие истинную роль Соловьева. Кавалерийский офицер, подававший условные знаки, признался, что из всей части только он знал поручика. Один петроградский банкир заявил, что он передал Вырубовой 175 000 рублей, предназначавшиеся для царской семьи. Из этой суммы Соловьев вручил императрице лишь 35 000. Едва царскую семью увезли из Тобольска, как мнимый ее спаситель поспешил встретиться со служанкой Анной Романовой, от которой узнал, где спрятаны царские драгоценности. Позднее предательница вышла замуж за большевистского комиссара. Во Владивостоке военные власти при обыске обнаружили у Соловьева документы, свидетельствовавшие о том, что он был германским агентом. Однако, поскольку он пользовался репутацией неудавшегося «спасителя» царской семьи, его отпустили. Мотивы действий Соловьева в Тюмени не выяснены. Возможно, им двигала корысть. Воспользовавшись ситуацией, при которой к нему рекой текли деньги от всех сторонников монарха, он решил, прежде чем удрать, набить себе карманы. Однако многие подозревают, что роль его была гораздо более зловещей. Позднее Керенский писал: «В окрестностях Тобольска… монархистами руководил предатель Соловьев… который был направлен туда якобы для спасения и защиты царской семьи, но в действительности выдавал большевикам приезжавших в Тобольск преданных государю офицеров».

Возможно, предатель работал как на большевиков, так и на немцев. Вполне вероятно, что теплый прием его со стороны членов распутинского кружка, знакомство и брак с Матреной Распутиной, как и его поездка в Сибирь, были устроены теми же темными личностями, которые окружали «старца» до его убийства. Родство с распутинской семьей было самым верным способом завоевать доверие государыни и убедить ее отказаться от помощи иных лиц. Поскольку Александра Федоровна была уверена, что объединившиеся во влиятельное «Братство» сторонники Распутина готовы прийти ей и ее семье на выручку, она, естественно, с сочувствием относилась к намерению Соловьева воспрепятствовать действиям остальных монархических групп, которые лишь мешали бы друг другу. Как бы то ни было, результат известен. В тот момент, когда должен был заработать хитроумно налаженный, обильно смазанный механизм спасения царской семьи, ничего не произошло, потому что такого механизма вовсе не существовало.

В марте, с первыми лучами весеннего солнца, в сердцах узников затеплилась надежда. Сидя на балконе, закрыв глаза, императрица вспоминала английские сады. Приближалась Пасха. В душе государыни крепла уверенность, что Россия возродится, что произойдет чудо. А. А. Вырубовой она писала: «Боже, как я свою Родину люблю со всеми ее недостатками! Ближе и дороже она мне, чем многое другое, и ежедневно славлю Творца, что нас оставили здесь и не отослали дальше. Верь народу, душка, он силен и молод, как воск в руках. Плохие руки схватили – и тьма и анархия царствует; но грядет царь славы и спасет, подкрепит, умудрит сокрушенный, обманутый народ».

Тот факт, что солдаты не препятствовали более ее частым посещениям храма, императрица сочла добрым знаком.

Но тут вновь возник исконный враг ее семьи, опрокинувший все надежды государыни. Всю зиму Алексей Николаевич был полон сил и здоровья. Но после того как охранники разрушили ледяную гору, лишив мальчугана возможности расходовать свою неуемную энергию, он принялся изобретать разные опасные игры, и никто не мог заставить его от них отказаться. Спускаясь с лестницы на салазках, на которых прежде спускался с горы, наследник получил травму. Началось внутреннее кровоизлияние в нижней части живота. Даже в Спале пять лет назад мальчик не испытывал таких страданий. Боль усиливалась, становясь невыносимой. И тогда, сквозь стоны, мальчик проговорил: «Мама, я хочу умереть. Я не боюсь смерти, но я так боюсь того, что они с нами сделают». Распутина не было в живых, некому прийти было на помощь, некому было послать телеграмму, сама же государыня ничем не могла помочь сыну. В письме к Вырубовой императрица сетовала, что сын «очень похудел, первые дни напоминали Спалу, помнишь. Сижу целый день у него, обыкновенно держу ногу, так что я стала похожа на тень».

Спустя несколько дней в одном из последних писем к фрейлине Александра Федоровна сообщала, что мальчик поправляется, но ее заботят перемены в окружении царской семьи: «Вчера был первый день, что [цесаревич] смеялся, болтал, даже в карты играл и даже днем на два часа заснул. Страшно похудел и бледен, с громадными глазами. Очень грустно. Напоминает Спалу… Любит, когда ему вслух читают, но слишком мало ест: никакого аппетита нет. Мать [государыня] целый день с ним, а если ее нету, то 2-я сидит и милый Жилик, который умеет хорошо ногу держать, греть и читать без конца. Столько приезжих разных отрядов отовсюду. Новый комиссар из Москвы приехал, какой-то Яковлев. Ваши друзья сегодня с ним познакомятся. Вашим все говорят, что придется путешествовать или вдали или в центре, но это грустно и не желательно и более чем неприятно в такое время. Вот 11 человек верхом прошли, хорошие лица, мальчики еще… Это уже давно невиданное зрелище. У охраны комиссара не бывают такие лица… Атмосфера электрическая кругом, чувствуется гроза, но Господь милостив… Хотя гроза приближается – на душе мирно – все по воле Божией».

Государыня чувствовала приближение грозы, но не знала одного: сын ее уже не сможет ходить.

Падение правительства Керенского произошло быстрее и поначалу с меньшими человеческими жертвами, чем это случилось во время Февральской революции. Чуть ли не на следующий день у кормила государства встал Ленин. Но управлять огромной страной оказалось делом непростым. Чтобы закрепить свою власть на местах, большевикам нужен был мир. Любой ценой. И цена, какую запросили немцы, оказалась непомерной. Россия потеряла почти всю территорию, приобретенную ею со времен Петра I. Она утратила Польшу, Финляндию, Прибалтийский край, Украину, Крым и большую часть Кавказа. На этой территории площадью в 400 000 квадратных миль проживало свыше 60 миллионов человек, что составляло свыше трети всех подданных Российской империи. У Ленина не было выбора. Ведь к власти его привел брошенный им клич: «Мира!» Миллионы солдат русской армии, разложенных большевистской пропагандой, стали дезертирами. Немецкие войска находились на подступах к Петрограду, и столица была переведена в Москву, но призвать солдат к оружию было невозможно, тем более той самой партией, которая обещала «мир народам». Поэтому с целью спасти революцию, которая, в этом Ленин был твердо уверен, охватит и саму Германию, он заключил перемирие. 3 (16) марта 1918 года в Брест-Литовске, штаб-квартире немецких войск, действовавших на Восточном фронте, Россия подписала условия перемирия. Они оказались настолько позорными, а обращение с русской делегацией было настолько для нее унизительным, что по завершении процедуры один русский генерал, выйдя из здания, застрелился.

Узнав о Брест-Литовском договоре, государь, находившийся в Тобольске, был вне себя от отчаяния и стыда. Договор явился предательством по отношению к России, и Ленин это понимал. Жильяр свидетельствует: «Государь высказывался по этому поводу с большой грустью: „Это такой позор для России и это равносильно самоубийству! Только подумать, что Ее Величество называли изменницей!» Николая II возмутило то, что кайзер, самый ярый защитник монархического принципа во всей Европе, мог сотрудничать с большевиками. «Я бы никогда не поверил, что император Вильгельм и германское правительство могут унизиться до того, чтобы пожать руку этим негодяям, которые предали свою страну. Но я уверен, что это не принесет им счастья: это не спасет их от гибели!» Когда императору стало известно, что, по условиям договора, немцы требуют, чтобы царская семья была передана им целой и невредимой, то он, по словам Пьера Жильяра, воскликнул: «Если это не предпринято для того, чтобы меня дискредитировать, то это оскорбление для меня!» А императрица вполголоса добавила: «После того, что они сделали с государем, я предпочитаю умереть в России, нежели быть спасенною немцами!»

После прекращения военных действий между двумя странами, естественно, что и немецкие, и советские власти стали уделять царю и царской семье больше внимания. Николай II олицетворял Россию, и каждая из сторон желала использовать это обстоятельство в своих интересах. Кайзеру, которому было действительно стыдно за то, что он якшается с большевиками, хотелось, чтобы бывший царь стал сговорчив и поставил свою подпись под Брест-Литовским договором. Большевики, понимая, каким козырем является для них Николай II, старались не допустить, чтобы государь попал в руки немцев. Поскольку солдаты охраны и их начальник, полковник Кобылинский, были приставлены к царской семье еще при Временном правительстве, большевистское начальство решило заменить их своими ставленниками.

Существовало и еще одно обстоятельство, сказавшееся на участи императорской семьи. Из всех местных советов, словно грибы, выросших во всех частях России, в Екатеринбургском совдепе влияние большевиков ощущалось особенно. Уральские рабочие, стоявшие у доменных печей, и шахтеры, работавшие под землей, издавна отличались своей революционностью, благодаря чему край этот приобрел репутацию «Красного Урала». В 1917 году, еще до захвата власти большевиками в Петрограде, Екатеринбургский совдеп национализировал местные шахты и заводы. Уральские экстремисты, движимые иными, чем центральное руководство, целями, тоже старались заполучить царскую семью в свои руки. Попав в Екатеринбург, государь и его близкие из пешек в международной игре превратились в жертвы жестоких и мстительных злодеев. В марте Уральский областной совет обратился к московским властям с требованием разрешить ему увезти царскую семью в Екатеринбург.

Прежде чем из Москвы пришел ответ, в Тобольск прибыл большевистский отряд из Омска. Этот административный центр Западной Сибири был соперником Екатеринбурга и претендовал на главенствующую роль в Зауралье. В административном отношении Тобольск находился в подчинении у Омска, и красный отряд прибыл 26 марта не затем, чтобы увезти с собой царя, а чтобы разогнать местные власти, заменив их своими. Увы, императрица была уверена, что омский отряд прибыл, чтобы спасти ее семью. Увидев вступающий в город конный отряд, государыня, радостно всплеснув руками, подозвала к окну дочерей. «Смотрите, вот они – хорошие русские люди!» – воскликнула она. Жильяр вспоминает этот эпизод: «Ее Величество сказала мне, однако, что имеет основания думать, что среди этих людей много офицеров, поступивших в Красную армию в качестве солдат; она утверждала также, не поясняя, откуда она это знает, что в Тюмени собрано триста офицеров». Сам швейцарец оптимизма императрицы не разделял.

13 апреля в Тобольске появился отряд Заславского. Ответа из Москвы все еще не было, а без указаний из центра ни Кобылинский, ни начальник омского отряда не разрешали увезти царскую семью. Тогда Заславский потребовал заключить ее в местную тюрьму. Кобылинский стал возражать. В ответ комиссар со своими людьми начал вести пропаганду с целью разложения солдат охраны, призывая их не подчиняться полковнику. Именно в это время из Москвы прибыл комиссар Василий Васильевич Яковлев.

С самого начала личность нового посланца была окутана тайной. Узникам было известно, что должно прибыть какое-то важное лицо. Поговаривали, будто едет сам Троцкий. Но 22 апреля приехал Яковлев. Его сопровождал отряд в 150 бойцов и даже личный телеграфист для связи с Кремлем. После беседы с Кобылинским Яковлев отправился в губернаторский дом, где познакомился с государем, который представил ему сына и его воспитателя Гиббса. Для чего он прибыл в Тобольск, московский посланец не сообщил. Это был высокий, плечистый брюнет лет тридцати двух или трех. Несмотря на то что он был одет в форму простого матроса, чувствовалось, что это человек образованный. Речь его была грамотной, к государю он обращался «Ваше Величество», с Жильяром здоровался по-французски. Руки у него были чистые, с тонкими длинными пальцами. Несмотря на располагающую внешность нового комиссара, узники встревожились. «Все обеспокоены и ужасно встревожены. В приезде комиссара чувствуется неопределенная, но очень действительная угроза», – отметил в дневнике Жильяр.

Сразу по прибытии Яковлев предъявил полковнику Кобылинскому свои документы. Все они были выданы ему ВЦИКом и подписаны его председателем Я. Свердловым. Первый удостоверял личность Яковлева. В нем указывалось, что он член ВЦИКа, на которого возложено поручение особой важности. Второй представлял собой предписание на имя Кобылинского, а третий – на имя отряда. В бумагах содержалось требование беспрекословно подчиняться приказаниям московского комиссара, которому предоставлялось право расстреливать ослушников на месте.

Пререкаться Кобылинский не стал и по просьбе Яковлева провел его в губернаторский дом. Наследник был в постели: ушиб повлек за собой паралич обеих ног. Зрелище это расстроило комиссара. Немного погодя он привел армейского врача, осмотревшего мальчика и заключившего, что он серьезно болен.

При появлении Яковлева Пьер Жильяр встревожился. «Мы все ужасно встревожены. У нас чувство, что мы всеми забыты, предоставлены самим себе, во власти этого человека, – записал он в дневнике. – Неужели возможно, чтобы никто не сделал ни малейшей попытки спасти царскую семью? Где же, наконец, те, которые остались верными государю? Зачем они медлят?»

Утром 25 апреля специальный уполномоченный сообщил наконец Кобылинскому, в чем цель его приезда. Он объяснил, что сначала ему было поручено ВЦИКом вывезти из Тобольска всю семью. Однако, убедившись, что цесаревич серьезно болен, он вынужден изменить намерения. Проведя через собственного телеграфиста переговоры с Москвой, Яковлев заявил: «Я говорил по проводу с ВЦИКом. Приказано всю семью оставить, а государя перевезти». Московский уполномоченный попросил как можно скорее доложить о нем императору.

«После завтрака, в 2 часа, – показал Соколову Кобылинский, – мы с Яковлевым вошли в зал. В центре зала стояли государь и императрица. Остановившись от них на некотором расстоянии, Яковлев поклонился. Он сказал государю: „Я должен сказать вам, что я чрезвычайный уполномоченный из Москвы от центрального исполнительного комитета и мои полномочия заключаются в том, чтобы увезти отсюда вас и вашу семью. Но так как Алексей Николаевич болен, то я, переговорив с Москвой, получил приказ выехать с одними вами“. Царь заявляет: „Я никуда не поеду“. Яковлев говорит: „Прошу этого не делать. Я должен выполнить миссию, возложенную на меня. Если вы отказываетесь ехать, я должен или воспользоваться силой, или отказаться от возложенного на меня поручения. Тогда могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека. Со мной же вы можете быть спокойны. За вашу жизнь я отвечаю своей головой. Если вы не хотите ехать один, можете ехать с кем хотите. Завтра в четыре часа мы выезжаем“». И, поклонившись государю, а затем императрице, Яковлев уходит. Следом за ним пошел и Кобылинский, но государь сделал ему знак остаться. Николай II спросил у полковника, куда его намерены увезти. Тот не знал, но вспомнил, что в разговоре Яковлев заметил, что поездка займет четверо-пятеро суток, следовательно, повезут в Москву. Повернувшись к Александре Федоровне, государь сказал: «Ну, это они хотят, чтобы я подписался под Брестским договором. Но я лучше дам отсечь себе руку, чем сделаю это». Тут, продолжал Кобылинский, «сильно волнуясь, государыня сказала: „Я тоже еду. Без меня опять его заставят что-нибудь сделать, как раз уже заставили…“ Безусловно, государыня намекала на отречение государя от престола».

Новость стала известна всем обитателям дома. Плача, Татьяна Николаевна постучалась в дверь комнаты П. Жильяра и попросила его прийти в комнату императрицы. Александра Федоровна места себе не находила. Она сообщила наставнику цесаревича, что государя ночью увозят, и она не знает, как быть.

«Комиссар уверяет, что с государем не случится ничего дурного и что, если кто-нибудь пожелает его сопровождать, этому не будут противиться. Я не могу отпустить государя одного, – заявила, по словам Жильяра, императрица. – Его хотят, как тогда, разлучить с семьей… Хотят постараться склонить его на что-нибудь дурное, внушая ему беспокойство за жизнь его близких… Царь им необходим; они хорошо чувствуют, что один он воплощает в себе Россию… Вдвоем мы будем сильнее сопротивляться, и я должна быть рядом с ним в этом испытании… Но мальчик еще так болен… Вдруг произойдет осложнение… Боже мой, какая ужасная пытка!.. В первый раз в жизни я не знаю, что мне делать. Каждый раз, как я должна бывала принять решение, я всегда чувствовала, что оно внушено мне свыше, а теперь я ничего не чувствую. Но Бог не допустит этого отъезда, он не может, он не должен осуществиться».

В этот момент в разговор вмешалась Татьяна Николаевна: «Но, мама, если папе все-таки придется уехать, нужно, однако, что-нибудь решить!» Жильяр поддержал великую княжну, сказав, что Алексей Николаевич чувствует себя лучше и что он со всеми остальными станет о нем заботиться.

Жильяр продолжает: «Государыню, видимо, терзали сомнения; она ходила взад и вперед по комнате и продолжала говорить, но обращалась больше к самой себе, нежели к нам. Наконец она подошла ко мне и сказала:

– Да, так лучше; я уеду с государем; я вверяю вам Алексея…

Через минуту вернулся государь; государыня бросилась к нему навстречу со словами:

– Это решено – я поеду с тобой, и с нами поедет Мария.

Государь сказал:

– Хорошо, если ты этого хочешь…»

Великие княжны сами решили, что с родителями поедет Мария Николаевна: Ольга нездорова, Татьяна будет заниматься хозяйством и ухаживать за братом, Анастасия же слишком молода.

Несмотря на хлопотный день, улучив минуту, генерал-адъютант Татищев послал графу Бенкендорфу телеграмму: «Врачи потребовали безотлагательного отъезда на юг, на курорт. Такое требование нас чрезвычайно тревожит. Считаем поездку нежелательной. Просим дать совет. Положение крайне трудное».

О целях поездки Яковлева московской монархической группе ничего не было известно, и в Тобольск была отправлена депеша: «Никаких данных, которые могли бы уяснить причины подобного требования, к сожалению, не имеется. Не зная положения больного и обстоятельств, высказаться определенно крайне трудно, но советуем поездку, по возможности, отдалить и уступить лишь в крайнем случае только категорическому предписанию врачей».

Из Тобольска пришел ответ: «Необходимо подчиниться врачам».

Все это время Яковлев тоже нервничал. Он узнал, что утром из Тобольска неожиданно уехал Заславский. Яковлев был так расстроен этим фактом, что не сразу увидел, что к нему пришел Кобылинский с целью обсудить время отъезда и количество багажа. «Мне все равно, – рассеянно сказал уполномоченный. – Я знаю одно: во что бы то ни стало завтра нужно выехать. Время не терпит».

Между тем, не в силах подняться с постели, Алексей ждал, когда к нему, как обещала, придет государыня. Но ее все не было, и он стал звать: «Мама, мама!» Крики его доносились до государя и императрицы, которые беседовали с Яковлевым. Мать все не появлялась, и мальчик перепугался. В пятом часу государыня с заплаканными глазами вошла в спальню сына и сообщила ему, что вечером с императором уезжает из Тобольска.

Все последнее время, по словам Жильяра, царское семейство провело у постели Алексея Николаевича. Более не надеясь на спасение друзей, государыня ждала помощи от Провидения. Она молила, чтобы начался ледоход. «Я уверена, что этой ночью начнется ледоход».

«Вечером, в десять с половиной часов вечера мы пошли наверх пить чай, – вспоминает швейцарец. – Государыня сидела на диване, имея рядом с собой двух дочерей. Они так много плакали, что их лица опухли. Все мы скрывали свои мученья и старались казаться спокойными. У всех нас было чувство, что если кто-нибудь из нас не выдержит, не выдержат и все остальные. Государь и государыня были серьезны и сосредоточенны. Чувствовалось, что они готовы всем пожертвовать, в том числе и жизнью, если Господь, в неисповедимых путях Своих, потребует этого для спасения страны. Никогда они не проявляли по отношению к нам больше доброты и заботливости. Та великая духовная ясность и поразительная вера, которой они проникнуты, передаются и нам, – свидетельствует Жильяр. – В одиннадцать часов с половиной слуги собираются в большой зале. Их Величества и Мария Николаевна прощаются с нами. Государь обнимает и целует всех мужчин, государыня – всех женщин».

Жители домов на противоположной стороне улицы увидели, как осветились окна губернаторского особняка. Под утро к подъезду дома были поданы экипажи. То были сибирские «кошевы» – тележки без рессор, все парные, кроме одной, запряженной тройкой. Снег не везде сошел, кое-где земля была обнажена. «Мы находим на заднем дворе немного соломы, которую подстилаем на дно тарантасов, – пишет Жильяр. – Мы кладем матрац в тот из них, который предназначен государыне». Ее кошева была единственной, имевшей откидной верх.

«Государыня, прощаясь, просит меня не сходить вниз и остаться при Алексее Николаевиче. Я отправляюсь к нему, он плачет в своей кровати». Яковлев был чрезвычайно почтителен к государю и то и дело прикладывал руку к головному убору. Проводив императрицу к ее экипажу, комиссар настоял на том, чтобы она надела пальто потеплее, и, укутав ее в шубу лейб-медика, послал за тулупом для доктора. Государыня хотела, чтобы вместе с нею сел супруг, но Яковлев запротестовал, заявив, что император поедет в открытой кошеве рядом с ним. К императрице он поместил Марию Николаевну, а князя Долгорукова, доктора Боткина, камердинера Чемодурова, лакея Ивана Седнева и комнатную девушку Демидову рассадил по другим повозкам.

Когда все устроились, кучера щелкнули кнутами, подводы, сопровождаемые эскортом всадников, тронулись и вскоре исчезли за воротами. Сидевший у постели больного цесаревича Жильяр вспоминал: «Мы слышим грохот экипажей. Великие княжны возвращаются к себе наверх и проходят, рыдая, мимо дверей своего брата». Заключение продолжалось. Не было ни «Братства», ни «хороших русских людей», ни попыток спасти царскую семью. Был только мальчуган да три его сестры, перепуганные и одинокие.

Поездка в Тюмень оказалась трудной и утомительной. Через Иртыш переправлялись по льду, покрытому талым снегом. Колеса по самые оси погружались в воду. Добравшись до реки Тобол, путники увидели, что ледяной ее покров испещрен трещинами. В опасных местах шли пешком. Часто меняли лошадей. Последняя станция была в Покровском, у распутинского дома. Внизу в примитивных кошевах сидели плененные царь и императрица, а из окон на них смотрели и махали платками родичи человека, который столько сделал, чтобы их погубить. Прежде чем кортеж двинулся дальше, вдова Распутина, Прасковья, посмотрела государыне в глаза и перекрестила ее.

В двадцати верстах севернее Тюмени кортеж был встречен отрядом красных конников, которые, обступив путников, проводили их до самого города. При виде всадников государыня стала вглядываться в их лица. Она решила, что это «хорошие русские люди», прискакавшие на выручку, узнав, что царя и императрицу куда-то увозят. Не подозревая, что их появление вселило надежду в души пленников, всадники проводили их до вокзала, где уже стоял специальный поезд. Яковлев посадил царя и императрицу в вагон первого класса, а сам вместе со своим помощником отправился на телеграф, откуда послал в Тобольск депешу: «Едем благополучно. Христос с нами. Как здоровье Маленького. Яковлев». Хотя телеграмма и была подписана комиссаром, в Тобольске знали, кто в действительности составил ее текст. Затем уполномоченный наладил связь с Москвой.

Оставив помещение телеграфа, Яковлев принимает необычное решение. Поняв из телеграфных переговоров с Кремлем и слухов, дошедших до Тюмени, что Екатеринбург не пропустит его состав в Москву, он решает ехать на восток, а не на запад. Так можно добраться до Омска, а оттуда – на южную ветку Великого Сибирского пути и по нему, через Челябинск, Уфу и Самару, попасть в Москву. Вернувшись в вагон, комиссар сообщает узникам о своих намерениях. В пять утра, с потушенными огнями, состав уходит из Тюмени в сторону Омска. Но Яковлев забыл упомянуть, что за Омском лежат тысячи верст свободного пути к Тихому океану.

Едва состав покинул Тюмень, Екатеринбургский совдеп узнал, что поезд направился к Омску. Состоялось срочное заседание президиума исполкома. Президиум Уральского совета под председательством Белобородова (Вайсбарта) объявил Яковлева «изменником делу революции» и поставил его вне закона. По проводам ушел призыв под грифом «всем, всем, всем» к местным органам большевистской власти и партии. Откликнувшись на призыв Уральского совдепа, Западносибирский совет принимает меры к тому, чтобы задержать поезд Яковлева, не получив иных указаний из Москвы. На узловую станцию Куломзино, находящуюся в ста верстах от Омска, посылается конный отряд. Там Яковлеву сообщают, что он объявлен изменником. Отцепив паровоз с одним вагоном, Яковлев оставляет поезд с царем и императрицей под охраной отряда и едет в Омск. Переговоры с Западносибирским совдепом оказались безрезультатными, и Яковлев по прямому проводу ведет переговоры со Свердловым, объясняя ему, почему он изменил маршрут. Свердлов ответил, что придется подчиниться обстоятельствам и ехать в Екатеринбург, чтобы сдать узников Уральскому совдепу. Расстроенный, Яковлев вернулся к поезду и сообщил государю и императрице: «Мне приказано отвезти вас в Екатеринбург». Царь ответил: «Я бы поехал куда угодно, только не на Урал. Судя по местным газетам, уральские рабочие настроены резко против меня».

Как отнестись к этой запутанной истории, где переплетены противоречивые намерения, зловещие интриги, то и дело меняющиеся решения? Позднее, когда В. В. Яковлев перешел на сторону войск Колчака, большевики заявили, будто Яковлев был участником монархического заговора. После того как ему не удалось пробиться через Омск к Тихому океану, он, дескать, повернул назад, рассчитывая остановить поезд и увезти узников в горы. Убедительных доказательств этой гипотезы не существует. Хотя Яковлев и сочувствовал царственным пленникам, вероятнее всего, он был тем, за кого выдавал себя, – представителем московских властей, пытавшимся выполнить приказ кремлевского начальства доставить императора и его семью в столицу. Когда же прямой путь в Москву оказался блокирован и возникла опасность захвата его подопечных, московский уполномоченный попытался пробиться в столицу окружным путем, через Омск. Но он очутился в гуще свары между находящимся где-то вдалеке ВЦИКом и местным, Уральским, совдепом и в конце концов, при попустительстве Свердлова, уступил силе.

Но если мотивы и намерения Яковлева нам более или менее понятны, то планы остальных сторон, участвовавших в этих событиях, неясны и зловещи. Вдобавок к тем двум образам Яковлева, которые нам предложены, – как преданного монарху рыцаря, пытавшегося спасти императорскую чету, и как московского ставленника, покорившегося превосходящим силам, можно предположить, что он играл еще одну роль. Вполне вероятно, что он оказался пешкой в подлой игре, затеянной Уральским совдепом в Екатеринбурге, большевистскими правителями в Москве и правительством кайзера Вильгельма II в Берлине.

После Брестского мира и выхода России из войны западные союзники совершенно утратили интерес к царской семье. Император, который мобилизовал 15 миллионов бойцов, пожертвовал армией ради спасения Парижа и отказался заключить сепаратный мир с Германией в дни самых тяжелых для русской армии потерь, был предан своими союзниками. Его осыпали насмешками, презирали. Если царь и его семья и могли быть спасены при посредстве какой-то державы, то такой державой могла стать только Германия. Немцы вели себя в России как победители. Чтобы накормить голодное германское население, немецкие войска эшелонами вывозили с Украины продовольствие. Петроград и Москва не были оккупированы немцами лишь затем, чтобы возложить на большевиков нелегкие задачи управления этими городами, где царили хаос и разруха. Однако в случае необходимости германские полки смогли бы без труда захватить обе столицы и смести Ленина и его подельников, как груду опавших листьев.

Вот почему ряд русских консерваторов, в их числе граф Бенкендорф и Александр Трепов, экс-премьер, обратились за помощью к графу Вильгельму фон Мирбаху, недавно назначенному на пост германского посланника. Мирбах неизменно отвечал: «Успокойтесь. Я все знаю об обстановке в Тобольске, и как только придет время, Германия скажет свое слово». Не удовлетворившись таким ответом, Трепов и граф Бенкендорф направили Мирбаху письмо, в котором подчеркивали, что лишь германское правительство сможет спасти царскую семью, и предупреждали, что если царь, его супруга и дети погибнут, вина целиком ляжет на кайзера Вильгельма.

Немцы с тревогой смотрели на восток. Вовсе не потому, что чувствовали за собой вину. Введя в русский организм бациллу большевизма, они развалили армию противника. Но возникла иная опасность, гораздо более серьезная. Ленин открыто заявлял, что его цель – мировая революция, и лозунг этот уже находил отклик в умах измученных войной солдат и рабочих в самой Германии. Вот почему германское правительство все чаще возвращалось к мысли реставрировать в России монархию, но дружественную Германии, которая покончит с большевиками. Немцы знали о враждебном отношении к Германии Николая II и императрицы, однако полагали, что если кайзер спасет их от гибели и возведет на престол, в благодарность за это российские монархи станут сговорчивее.

И Мирбах сделал ловкий ход. Он потребовал, чтобы русского императора доставили в Москву, где он оказался бы под защитой германской короны. Требование это было сформулировано таким образом, чтобы большевики не всполошились и не догадались о подлинных намерениях немцев. Однако в требовании содержалась и скрытая угроза интервенции. «Янкель Свердлов, – пишет Жильяр, – делая вид, что выполняет требования графа Мирбаха, послал комиссара Яковлева в Тобольск, чтобы приступить к отправке царской семьи в Москву».

Свердлов, разумеется, без труда разгадал намерения Мирбаха и решил расстроить планы немцев. Отказаться выполнить требование графа он не посмел: немцы были еще слишком сильны. И он тайно сговорился с екатеринбургскими комиссарами, чтобы те перехватили царя и арестовали, как бы вопреки распоряжениям центральных властей. Таким образом, он мог бы заявить германскому послу, что, к его сожалению, император захвачен, сам же он оказался бессилен предотвратить подобное самоуправство. Свердлов решил, что центральному правительству будет нетрудно изобразить свою непричастность, поскольку особая свирепость большевистского Уральского совдепа была общеизвестна.

Свердлов, выходит, предавал как немцев, так и собственного ставленника Яковлева, не ведавшего об истинных намерениях шефа. Одной рукой председатель ВЦИКа подталкивал Яковлева, требуя от него доставить царя в Москву вопреки всем препятствиям, чинимым Екатеринбургом, а другой – завязывал мешок, в который угодил Яковлев, с тем чтобы царь попал в руки екатеринбургских экстремистов. Возможно, Яковлев, вначале лишь пешка в руках Свердлова, в конце концов догадался, что на самом деле происходит, и действительно попытался вырваться с государем на свободу.

И когда поезд был остановлен, московскому комиссару пришлось подчиниться распоряжению Свердлова. Сопровождаемый вторым составом, в котором находились красногвардейцы, царский поезд направился в Екатеринбург. На станции «Екатеринбург-III», оцепленной охранниками, представители Уральского совдепа захватили узников. Яковлев снова связался со Свердловым, тот подтвердил свое прежнее распоряжение сдать подопечных местным властям и приказал уполномоченному возвращаться в Москву. На заседании исполкома выступили с требованием ареста Яковлева. Он объяснял свои действия тем, что выполнял приказ Москвы доставить царя в столицу. Опровергнуть его доводы не удалось, тем более что Яковлев является представителем Свердлова, и его отпустили. Через полгода, как уже было сказано, он перешел на сторону белых.

Поняв, что его обвели вокруг пальца, Мирбах был взбешен. Свердлов рассыпался перед ним мелким бесом и, заламывая руки, восклицал: «Ну что мы можем сделать? У нас еще не налажен административный аппарат, и во многом приходится полагаться на решения местных советов. Дайте время, и Екатеринбург успокоится». Однако германский посланник, видя, что номер не прошел, решил испробовать другой вариант. В Крыму, где собралась целая плеяда великих князей, в мае появился один из адъютантов кайзера. Адъютанту было поручено уведомить членов императорской фамилии, что любой из них, кто согласится скрепить своей подписью Брестский договор, будет провозглашен царем всея Руси. После того, как все Романовы отказались это сделать, эмиссар кайзера решил встретиться с князем Юсуповым. Встреча не состоялась, и убийца Распутина избежал соблазна увидеть себя увенчанным царской короной.

Судьба Николая II Мирбаха больше не интересовала. Когда русские монархисты вновь обратились в июне к германскому посланнику с просьбой помочь вырвать государя из лап тюремщиков, тот умыл руки. «Судьба русского царя зависит только от русского народа, – заявил он, по словам Кривошеина. – Все происходящее с Россией есть вполне естественное и неизбежное последствие победы Германии. Если бы победа была на стороне союзников, положение Германии стало бы гораздо худшим. Повторяется обычная история: горе побежденным!»

Поистине, горе побежденным! В начале июля граф Мирбах был убит в здании германской миссии сотрудником ЧК эсером Блюмкиным. Он и его сообщник были убеждены, что Ленин и большевики предают революцию. По их словам, диктатура пролетариата превратилась в диктатуру Мирбаха. Четыре месяца спустя, в ноябре 1918 года, Германия сама стала побежденной державой.

Глава тридцать четвертая

Екатеринбург

Екатеринбург расположен у подножия невысоких гор на восточных склонах Уральского хребта. На косогоре у Вознесенской горы приютился двухэтажный, затейливо разукрашенный особняк горного инженера и коммерсанта Н. Н. Ипатьева. С одной стороны дома цокольный этаж находился на одном уровне с улицей, с другой, обращенной к склону, был ниже уровня Вознесенского проспекта и оттого походил на полуподвал. В конце апреля, как только царя и императрицу вывезли из Тобольска, хозяину дома, Ипатьеву, было предписано освободить здание в течение 24 часов. Тотчас после выезда домовладельца прибыли рабочие и спешно обнесли особняк высоким двойным дощатым забором, отгородившим здание от улицы и сада. Стекла всех пяти комнат второго этажа были закрашены белилами: их обитателям не следовало видеть, что происходит снаружи. На первом этаже были подготовлены служебные и караульные помещения. Когда все было готово, особняк получил зловещее название «дом особого назначения».

Когда поезд, в котором ехали государь и императрица, прибыл на станцию «Екатеринбург-I», сомнений в том, какие чувства испытывают его жители к царской чете, не оставалось. У вагонов собралась толпа, которая злобно кричала: «Покажите нам Романовых!» Чернь вела себя столь агрессивно, что, по соглашению с областным совдепом, решено было отвести состав обратно к станции «Екатеринбург-II». В офицерской шинели без погон государь вышел из вагона и отнес багаж в уже поданный автомобиль. Рядом с ним сели Александра Федоровна и Мария Николаевна. Следом за их автомашиной, без конвоя и охраны, двинулась еще одна. Боковыми улицами пленников доставили к Ипатьевскому дому. У дверей стоял Шая Исаевич Голощекин – член президиума Уральского совета и закадычный друг Свердлова. «Гражданин Романов, можете войти в дом», – произнес он с насмешкой.

«Как только государь, государыня и Мария Николаевна прибыли в дом, – вспоминает Чемодуров, – их подвергли грубому обыску. Один из производивших обыск выхватил ридикюль из рук государыни и вызвал замечание государя: «До сих пор я имел дело с честными и порядочными людьми». Как писал П. Быков, «Романову было заявлено, что он не в Царском Селе, а в Екатеринбурге, и что, если он будет вести себя вызывающе, его изолируют от семьи, а при повторении привлекут к принудительным работам. И Александра, и Николай почувствовали, что с ними шутить не станут, и подчинились требованиям коменданта дома». Поднявшись в предназначенную им комнату, императрица начертала на косяке свастику, как символ надежды, и указала дату прибытия семьи в Екатеринбург: «17/30 апреля 1918 г.».

Оставшиеся в Тобольске три великие княжны и наследник волновались в ожидании известий от родителей. 3 мая на имя Кобылинского пришла телеграмма, в которой сообщалось, что царская чета и их спутники «застряли в Екатеринбурге». Вскоре из Екатеринбурга на имя Теглевой пришло письмо от горничной Демидовой, писанное, несомненно, под диктовку государыни: «Уложи, пожалуйста, хорошенько аптеку с лекарствами, потому что у нас некоторые вещи пострадали». Государыня условно называла драгоценности «лекарствами». Все драгоценности, привезенные из Царского Села, остались в Тобольске, поскольку государь и императрица, уезжавшие в спешке, не успели спрятать их у себя. И теперь, подвергшись тщательному и грубому обыску, Александра Федоровна распорядилась, чтобы дочери приняли нужные меры. И великие княжны вместе с горничными, которым они доверяли, в течение нескольких дней зашивали драгоценности в одежду. Бриллианты маскировались под пуговицы, рубины прятались в корсеты. Работой руководила не Ольга, а Татьяна Николаевна, которую и узники, и охрана считали главой семьи, оставшейся в Тобольске.

У большевиков не было намерения разлучать семью. 11 мая был снят со своей должности полковник Кобылинский, командовавший охраной в течение трудных двенадцати месяцев, а 17 мая охрану, состоявшую из солдат Царскосельского гарнизона, заменили екатеринбургскими красногвардейцами. Во главе этого отряда, состоявшего почти сплошь из латышей, был некто Родионов. «Хам, грубый зверь, – вспоминал Кобылинский, – он пришел в дом и тотчас устроил перекличку». Ему велено было доставить в Екатеринбург остальных членов семьи, как только позволит здоровье цесаревича. Приехав в Тобольск, Родионов тотчас направился к Алексею Николаевичу. Посмотрев на него и увидев, что тот в постели, он ушел, но минуту спустя вернулся, решив, что после его ухода мальчик встанет. Он запретил великим княжнам запирать на ночь двери, заявив, что имеет право входить к ним во всякое время. Однажды утром, подойдя к окну, Анастасия Николаевна увидела на улице Глеба, сына лейб-медика Боткина, и помахала ему рукой. Родионов выскочил из дома и, размахивая руками, закричал: «Нельзя перед окнами останавливаться, нельзя, говорят вам, расстрелять велю». Анастасия Николаевна продолжала улыбаться. Глеб Боткин поклонился ей и ушел.

К 19 мая Алексей Николаевич почувствовал себя лучше, и на следующий день Нагорный отнес мальчика на пароход «Русь», на котором минувшим летом царская семья приехала в Тобольск. Во время плавания Родионов снова запретил великим княжнам запираться на ночь. «Комиссар Родионов запирает Алексея Николаевича с Нагорным в каюте, – пишет Жильяр. – Мы протестуем: ребенок болен, и доктор должен иметь возможность во всякое время входить к нему». После того как Родионов начал запирать наследника вместе с Нагорным, честный матрос возмутился: «Какое нахальство! Больной мальчик! Нельзя в уборную выйти!» Прищурив глаза, комиссар посмотрел на смельчака.

На вокзале в Тюмени швейцарца и его воспитанника разлучили. Цесаревича поместили в вагон 4-го класса, расположенный в конце состава. Путешествие продолжалось весь день, а в полночь поезд прибыл в Екатеринбург. На следующее утро Жильяр выглянул в окно и сквозь пелену дождя в последний раз увидел наследника и трех великих княжон.

«Подано было 5 извозчиков, – показывал следователю наставник. – К вагону, в котором находились дети, подошел с какими-то комиссарами Родионов. Через несколько минут мимо окна прошел матрос Нагорный с больным мальчиком на руках; следом шли великие княжны, неся в руках багаж и личные вещи. Я попытался выйти, чтобы помочь, но меня грубо втолкнул назад в вагон часовой. Я возвратился к окну. Татьяна Николаевна выступала последняя, неся свою маленькую собачку, и тащила с трудом тяжелый чемодан темного цвета. Шел дождь, и я видел, как на каждом шагу она попадала в грязь. Нагорный хотел пойти помочь, но был сильно отброшен назад одним из комиссаров… Спустя несколько минут экипажи удалились, увозя детей по направлению к городу… Разве мог я тогда предположить, что мне не суждено увидеть их вновь».

После того как дети и Нагорный уехали, охранники стали сортировать остальных пассажиров. Генерал-адъютанта Татищева, графиню Гендрикову и госпожу Шнейдер отправили в тюрьму, где уже находился, с момента прибытия в Екатеринбург вместе с царской четой князь Долгоруков. Повар Харитонов, лакей Трупп и 14-летний поваренок Леонид Седнев были отправлены в Ипатьевский дом к царской семье и лейб-медику Боткину.

Когда все перечисленные выше лица были увезены, в вагон вошел Родионов и объявил всем остальным – доктору Деревенко, баронессе Буксгевден, Сиднею Гиббсу и Пьеру Жильяру, – что они свободны. Десять дней все четверо жили в вагоне 4-го класса, пока Совдеп не приказал им уехать. Лишь доктор Деревенко остался в Екатеринбурге и жил в частном доме. Арестованные тюменскими властями 15 июня, Жильяр и его спутники 20 июля были освобождены частями белой армии.

Прибытие детей в Ипатьевский особняк вызвало бурю восторга. В первую ночь Мария спала на полу, уступив свою кровать брату. Двенадцать человек расположились на первом этаже. Государь, императрица и Алексей жили в одной комнате, великие княжны во второй, остальные комнаты были распределены между прочими узниками.

Государь и его семья чувствовали себя в Екатеринбурге поистине арестантами. Охрана их состояла из наружной и внутренней. С внешней части забора и вдоль улицы дежурили простые красноармейцы. Внутренняя охрана была сразу же специально подобрана. Ее составили работники местной фабрики братьев Злоказовых. С момента прибытия детей, как указывает Н. А. Соколов, наружная охрана была набрана из рабочих Сысертского завода, расположенного верстах в тридцати пяти от Екатеринбурга. Потом она была пополнена рабочими Злоказовской фабрики. Это были суровые революционеры, закаленные годами тюрем и лишений[124]. Трое охранников, вооруженных револьверами, днем и ночью дежурили на втором этаже, занятом царской семьей и ее приближенными.

Главным среди охранников был А. Д. Авдеев, высокий, худощавый мужчина, который называл царя не иначе как «кровавый». До этого он был комиссаром Злоказовской фабрики и лично отвез хозяина фабрики Н. Ф. Злоказова в острог. Главой образованного на заводе «делового совета» стал новоиспеченный комиссар. Царя он ругал как только мог. Внушал подчиненным, что царь сам захотел войны и три года проливал кровь рабочих. Сам горький пьяница, Авдеев приучал к пьянству и остальных охранников. По словам лакея Седнева, охранники крали вещи у царской семьи. Сначала воровали золото, серебро, потом стали таскать белье, обувь. Как и их начальник, «грубые, распоясанные, с папиросами в зубах, наглыми ухватками и манерами, они возбуждали ужас и отвращение», свидетельствовал камердинер царя Чемодуров. Судя по рассказам очевидцев, обращение с царской семьей вообще было грубое. Если кто-нибудь из членов семьи просил в жаркий день открыть окно, охранники или никак не реагировали на просьбу, или передавали ее Авдееву, который отвечал: «Ну их к черту». Возвращаясь из комнаты, где жила царская семья, Авдеев, по словам Якимова, сообщал, что его просили о чем-то и он отказал «Николашке» и «немке». Он об этом радостно говорил. Запираться у себя членам царской семьи запрещалось. Охранники могли войти в их комнаты в любое время. Они грязно ругались, позволяли себе непристойные шутки, пели скабрезные песни. Когда великие княжны шли в уборную, красноармейцы, якобы для караула, шли следом, заводя «шутливые» разговоры, и оставались у двери туалета. На его стенах рисовали гнусные картинки, изображавшие царицу и Распутина, не забывая обратить на них внимание великой княжны.

Разрешалась лишь послеобеденная прогулка, физическим трудом заниматься было запрещено. Судя по показаниям охранника Медведева, время узники проводили следующим образом: «Государь читал, государыня также читала или вместе с дочерью вышивала или вязала. Наследник делал цепочки для своих игрушек-корабликов. Пели они исключительно духовные песни», чтобы не слышать скабрезных песен, исполнявшихся у них под окнами. Дни рождения проходили почти незамеченными. 19 мая императору исполнилось пятьдесят, 25 мая государыне – сорок шесть лет.

Вставали члены царской семьи в восемь часов. Утром у них была общая молитва. Затем вся семья пила чай. К чаю подавался черный хлеб. Обед был в 2 часа, его приносили из Совдепа. Суп и котлеты подогревались на спиртовке и подавались поваром Харитоновым. Обедали вместе с прислугой. «Стол был без скатерти, ложек, ножей, вилок не хватало», – вспоминал Кобылинский. Вместе с прислугой обедали и охранники. «Придет какой-нибудь и лезет в миску: „Ну, с вас довольно“». «Однажды Авдеев сидел за столом в фуражке, без кителя, куря папиросу. Когда ели битки, он взял свою тарелку и, протянув руку между Их Величествами, стал брать в свою тарелку битки, – рассказывал Чемодуров. – Положив их на тарелку, он согнул локоть и ударил локтем государя в лицо».

Успевший нажить себе врага в лице Родионова, Нагорный снова попал в переплет. Охранники настаивали на том, чтобы у наследника была лишь одна пара обуви. Нагорный стал возражать: нужны две пары, если одна промокнет, понадобится смена. Вскоре после этого один из охранников позарился на золотую цепочку у кровати цесаревича, на которой висели образки.

Возмущенный Нагорный остановил вора. Это была последняя служба, которую верный матрос сослужил Алексею Николаевичу. Нагорного тотчас же арестовали. Жильяр так описывает этот эпизод: «Однажды я проходил вместе с доктором Деревенко и моим коллегой Гиббсом мимо дома Ипатьева, и мы заметили у дома двух извозчиков, которых окружало большое число красноармейцев. Каково же было наше волнение, когда мы увидели в первом экипаже Седнева (лакея великих княжон) между двумя конвоирами. Нагорный приближался ко второму экипажу. Держась за края экипажа, он поднялся на подножку и, подняв голову, заметил всех нас троих, неподвижно стоящих в нескольких шагах от него. Посмотрев на нас пристально несколько секунд, он затем сел в экипаж, не сделав ни одного жеста, который мог бы выдать нас. Экипажи тронулись по направлению к тюрьме».

Нагорного поместили в ту же камеру, где находился депортированный в Екатеринбург князь Львов, первый премьер-министр Временного правительства. Заключение честного моряка продолжалось недолго. Четыре дня спустя его увели и расстреляли.

После ареста Нагорного выносить наследника в сад пришлось самому государю. Там он усаживал сына на стул, где мальчик и сидел, пока близкие его прогуливались под неусыпным оком конвоиров. По словам Жильяра, охранники «были удивлены их [узников] простотой, их привлекала к себе их кротость, их покорила полная достоинства душевная ясность, и они вскоре почувствовали превосходство тех, которых думали держать в своей власти». Один из охранников, Якимов, рассказывал: «У меня создалось в душе впечатление от них ото всех. Царь был уже немолодой. В бороде у него пошла седина… На нем была солдатская гимнастерка, подпоясанная солдатским ремнем с пряжкой. Пряжка была желтая… Гимнастерка была защитного цвета, такого же, как брюки, и стоптанные сапоги. Глаза у него были хорошие, добрые… Вообще он на меня производил впечатление как человек добрый, простой, откровенный, разговорчивый. Так и казалось, что вот-вот он заговорит с тобой, и, как мне казалось, ему охота была поговорить с нами. Царица была совсем на него непохожая. Взгляд у нее был строгий, фигура и манеры ее были как у женщины гордой, важной. Мы, бывало, в своей компании разговаривали про них, и все мы думали, что она, как есть, похожа на царицу. На вид она была старше его. У нее в висках была заметна седина, лицо у нее было уже женщины не молодой, а старой… От моих мыслей прежних про царя, с какими я шел в охрану, ничего не осталось. Как я своими глазами поглядел несколько раз, я стал душой к ним относиться совсем по-другому: мне стало их жалко. Чистую правду вам говорю. Хотите верьте, хотите – нет, только я все твердил про себя: „Пусть бы они убежали…“»

Прежде чем местные власти заставили Пьера Жильяра вместе с Гиббсом и баронессой Буксгевден уехать из города, швейцарец несколько раз обращался к Томасу Г. Престону, британскому консулу в Екатеринбурге, умоляя его принять меры к спасению царской семьи. Но Престон был настроен пессимистически.

«Мы часами обсуждали способы спасения царской семьи, – писал впоследствии Престон. – При наличии десятитысячного гарнизона, состоявшего из красноармейцев, в условиях, когда красные шпики прятались за каждым углом, в каждом доме, предпринять попытку спасти императора и его близких было бы безумием, чреватым самыми ужасными последствиями для самой семьи… Никаких организованных действий, направленных на спасение императорской семьи из Екатеринбургского плена, предпринято не было».

Иного мнения придерживался П. М. Быков, председатель исполкома Екатеринбургского совета, которому за каждым деревом мерещился монархист: «С первых дней перевода Романовых в Екатеринбург сюда стали стекаться в большом количестве монархисты, начиная с полупомешанных барынь, графинь и баронесс всякого рода, вплоть до монашек, духовенства и представителей иностранных держав». По словам Быкова, снабжение царской семьи продуктами и обмен письмами были налажены через доктора Деревенко, имевшего доступ в Ипатьевский особняк для лечения больного наследника. Кроме того, как отмечал Быков, охрана перехватывала записки, спрятанные в караваи хлеба, бутылки с молоком. К примеру, такие: «Час освобождения приближается, и дни узурпаторов сочтены, – говорится в одной записке. – Славянские армии все более и более приближаются к Екатеринбургу. Они в нескольких верстах от города. Момент становится критическим и теперь надо бояться кровопролития. Этот момент наступил…»

«Ваши друзья не спят, – сообщается в другой записке. – Час, столь долгожданный, настал».

Ни о каких попытках спасти царя Престону не было известно. Быков же видел заговорщиков повсюду. Почти наверняка существовали преданные люди, намеревавшиеся вырвать государя и его семью из рук тюремщиков, но не сумевшие осуществить свои планы. Это подтверждают два письма, которые цитирует в своей книге генерал М. К. Дитерихс, начальник штаба армии Колчака, участвовавший в судебном разбирательстве по делу пленения и убийства царя и его семьи. Первое письмо принадлежит «неизвестному белому офицеру» и обращено к государю: «C Божьей помощью и Вашим хладнокровием надеемся достичь нашей цели, не рискуя ничем. Необходимо расклеить одно из Ваших окон, чтобы вы могли его открыть; я прошу точно указать мне окно. В случае, если маленький царевич не может идти, дело сильно осложнится… Напишите, нужны ли два человека, чтобы его нести, и не возьмет ли это на себя кто-нибудь из вас. Нельзя ли было бы на 1 или 2 часа на это время усыпить царевича каким-нибудь наркотиком. Пусть решит это доктор… Будьте спокойны. Мы не предпримем ничего, не будучи совершенно уверены в удаче заранее. Даем Вам в этом торжественное обещание перед лицом Бога, истории, перед собственной совестью». Под письмом стояла подпись: «Офицер».

Второе письмо, цитируемое Дитерихсом, представляет собой ответ императора: «Второе окно от угла, выходящего на площадь, стоит открыто уже два дня и даже по ночам. Окна 7-е и 8-е около главного входа, тоже выходящие на площадь, точно так же всегда открыты. Комната занята комендантом и его помощниками, которые составляют в данный момент внутреннюю охрану. Их 13 человек, вооруженных ружьями, револьверами и бомбами. Ни в одной двери, за исключением нашей, нет ключей. Комендант и его помощник входят к нам, когда хотят. Дежурный делает обход дома ночью два раза в час, и мы слышим, как он под нашими окнами бряцает оружием. На балконе стоит один пулемет, а под балконом – другой, на случай тревоги. Напротив наших окон на той стороне улицы помещается стража в маленьком домике. Она состоит из 50 человек. Все ключи и ключ номер 9 находятся у коменданта, который с нами обращается хорошо… Перед входом всегда стоит автомобиль. От каждого сторожевого поста проведен звонок к коменданту и провода в помещение охраны и другие пункты… Известите нас, когда представится возможность, и ответьте, сможем ли мы взять с собою наших людей? Если наши люди останутся, то можно ли быть уверенным, что с ними ничего не случится».

Не только из писем, но и из дневниковых записей было видно, что назревали какие-то важные события. 14 (27) июня император пишет в своем дневнике: «Провели тревожную ночь и бодрствовали одетые… Все это произошло от того, что на днях мы получили два письма, одно за другим, в котором нам сообщали, чтобы мы приготовились быть похищенными какими-то преданными людьми! Но дни проходили, и ничего не случилось, а ожидание и неуверенность были очень мучительны»[125].

4 июля на смену неуверенности пришел страх. В тот день пьяницу и вора Авдеева, как и его охранников, состоявших из фабричных рабочих, заменил отряд чекистов. Р. Вильтон дает объяснение этому факту: «Мошкин и Авдеев были посажены в тюрьму за воровство; Янкель Юровский заменил Авдеева 21 июня (4 июля), за две недели до убийства семьи. Все изменилось в доме. Красногвардейцы были переселены в другую сторону переулка и стали нести караульную службу лишь снаружи дома; все внутренние посты были доверены исключительно „латышам“. Их было десять. Юровский привел их из Чрезвычайной комиссии, где они несли обязанности палачей. Эти люди оставили после себя надписи, письма и пр., доказывающие их действительную национальность. Они были венгерцы, многие говорили по-немецки, были по происхождению немцы. Юровский говорил с ними на иностранном языке – а он, кроме еврейского жаргона, говорил только по-немецки. Латыши являлись в красной армии самым многочисленным из иностранных элементов. Вполне естественно, что русская стража называла палачей „латышами“»[126].

Новый комендант, Я. Юровский, мещанин города Каинска Томской губернии, во время первой русской революции жил в Берлине, где принял лютеранство. Приехав в Томск, открыл часовой магазин, в 1912 году был выслан в Екатеринбург. Там открыл фотографию. После переворота 1917 года стал членом Уральского областного совета и областным комиссаром юстиции. Хотя Юровский держался корректно, от него веяло таким холодом, что император понял всю жестокость нового комиссара. «Этот тип нам нравится все менее!» – записал он в дневнике. С появлением в Ипатьевском особняке Юровского судьба царской семьи была предрешена. Отряд чекистов состоял не из охранников, а из палачей.

О том, что должно произойти, превосходно знали Свердлов и другие московские начальники. Авдеева сместили не только из-за того, что он был нечист на руку, но главным образом потому, пишет Пьер Жильяр, что «члены Президиума и Чрезвычайки не замедлили обратить внимание на перемену, происшедшую во взглядах охраны по отношению к их заключенным, и решили принять радикальные меры». 4 июля Белобородов направил Свердлову и Голощекину, находившемуся в Москве, обнадеживающую телеграмму: «Опасения напрасны. Авдеев сменен. Его помощник Мошкин арестован. Вместо Авдеева Юровский. Внутренний караул весь заменяется другим». Дело приближалось к развязке.

У членов Уральского совдепа никогда не было сомнений относительно участи бывшего царя. Вскоре после доставки императора в Екатеринбург Екатеринбургский совдеп единогласно принял решение о его казни. Не желая брать на себя ответственность, местные власти отправили Голощекина в Москву, чтобы узнать мнение центра. Шая Голощекин был не местным жителем, а уроженцем Невеля. Профессиональный революционер, он был неоднократно судим. В 1910 и 1917 годах бежал из ссылки. Был приверженцем Ленина. Хорошо знал Свердлова и во время последней «командировки» жил у него на квартире. Во время этой поездки Голощекину стало известно, что московские власти не решили, как быть с царем. Их все еще привлекала идея Троцкого устроить в конце июля показательный процесс над бывшим царем, на котором Троцкий выступил бы в роли обвинителя.

Однако сделать этого не удалось, поскольку дела у большевиков пошли хуже, что по иронии судьбы роковым образом сказалось на участи императора и его семьи. Гражданская война и интервенция иностранных государств ослабили и без того непрочную власть большевиков. В Мурманске высадились американские морские пехотинцы и британские солдаты. На юге создавали белую Добровольческую армию генералы Алексеев, Корнилов и Деникин, опиравшиеся на поддержку донского казачества. В Сибири продвигался на Запад чешский легион численностью в 45 000 штыков. Захватив Омск, чехи быстро приближались к Тюмени и Екатеринбургу. Чешский легион был сформирован из бывших военнопленных австро-венгерской армии. Они были реорганизованы и снаряжены Временным правительством для участия в боях на стороне русских с целью освобождения своей родины. После заключения Брестского мира Троцкий разрешил им уехать к себе домой через Сибирь, Владивосток и далее морским путем во Францию, чтобы сражаться на стороне союзников. Вереница воинских эшелонов уже двигалась по Великому Сибирскому пути на восток. Но тут вмешался германский Генеральный штаб. Немцы решительно потребовали от большевиков задержать составы и разоружить чехов. Большевистские власти попытались это сделать, но чехи оружие сдать отказались. К представлявшим грозную силу в этом неспокойном регионе чехам присоединились выступившие против власти большевиков русские офицеры и солдаты. Именно эта угроза заставила московские власти отказаться от показательного процесса и изменить свои намерения относительно царя и его семьи.

Вернувшись 12 июля из Москвы, Шая Голощекин доложил Уральскому совету, что центр предоставляет местным властям право самим решать судьбу Романовых. Военное руководство большевиков желало выяснить, долго ли сможет Екатеринбург удерживать натиск белых войск. Голощекин сообщил, что чехи подошли к городу с юга и дня через три Екатеринбург может пасть. Узнав об этом, Уральский совдеп решил как можно скорей расстрелять всю семью и уничтожить все следы преступной акции.

Приказ этот был отдан Юровскому 13 июля, и тотчас началась подготовка злодеяния. В течение трех дней Юровский с Ермаковым верхом осматривали окружающие город леса в поисках места, где можно спрятать останки жертв. Верстах в двадцати от Екатеринбурга, у деревни Коптяки, они нашли заброшенный рудник. Рядом с ним находились четыре сосны, отчего местные жители назвали этот участок урочищем Четырех Братьев. Одновременно Войков, тоже член Уральского совдепа, распорядился о приобретении 300 литров бензина и 175 килограммов серной кислоты.

Узники сразу поняли, с кем имеют дело. В отличие от пьяницы и грубияна Авдеева, Юровский не называл государя «кровавым» и внешне не проявлял враждебности к пленникам. Это был профессионал, которому поручили выполнить очередное «задание». Две женщины, пришедшие в Ипатьевский дом, увидели сидевшего там Юровского, который расспрашивал цесаревича о здоровье. А утром того же дня главный палач побывал в урочище Четырех Братьев, где проверял, как ведутся «работы».

Насколько изменилось настроение царственных узников за несколько последних дней, заметил екатеринбургский священник, отец Сторожев, которому в конце мая разрешили отслужить литургию в «доме особого назначения». Во время первого своего посещения священник обратил внимание на то, что, хотя «императрица выглядела утомленной и болезненной, государь и великие княжны имели вид бодрый и даже веселый. Алексея, который не мог ходить, принесли и положили на походную кровать в комнату, где происходило богослужение». Он был весел, и когда священник подошел к нему с крестом, мальчик посмотрел на священнослужителя живыми и ясными глазами. «В воскресенье, 14 июля, – отмечает Жильяр, – Юровский велел пригласить священника о. Сторожева и разрешил ему совершить богослужение на дому». На этот раз все члены царской семьи были чрезвычайно озабочены и подавлены. «По чину обедницы, – вспоминает отец Сторожев, служивший, по просьбе Их Величеств, обедницу 1 (14) июля, – положено прочесть молитву „Со святыми упокой“.

Почему-то дьякон запел эту молитву, стал петь и я, но едва мы запели, как я услышал, что стоявшие позади меня члены семьи Романовых опустились на колена… Алексей Николаевич сидел в кресле-каталке, одетый в куртку с матросским воротником. Татьяна Николаевна подкатила его кресло, когда после богослужения они прикладывались к Кресту». Уже на улице дьякон сказал, обращаясь к священнику: «Знаете, отец протоиерей, у них там что-то случилось».

16 июля «Юровский приказал отвести маленького Леонида Седнева в дом Попова, где находилась русская охрана», – пишет Жильяр. В четыре часа пополудни государь и великие княжны пошли погулять в сад. В своей книге Р. Вильтон приводит показания одного из чекистов, Медведева: «Вечером, часов около семи, Юровский приказал Медведеву отобрать в команде все револьверы. Их было 12 штук, все системы „наган“. Медведев отобрал револьверы, принес их в комендантскую и сдал Юровскому. Последний никаких пояснений этим своим распоряжениям сначала не давал, но затем вскоре после отобрания револьверов он сказал ему [Медведеву]: „Сегодня мы будем расстреливать все семейство“. При этом он приказал Медведеву предупредить команду, чтобы она не волновалась, если услышит в доме выстрелы».

От царской семьи все эти приготовления тщательно скрывались. В половине одиннадцатого государь и его близкие, ничего не подозревая, легли спать. В полночь Юровский разбудил их и велел спешно одеваться и спускаться вниз. Он объяснил, что на Екатеринбург наступают чехи и белая армия и областной совет принял решение вывезти семью царя. По-прежнему спокойные, члены семьи оделись, государь и цесаревич надели фуражки. С сыном на руках первым шел император. Не проснувшись окончательно, мальчик крепко обнял отца за шею. Следом спустились остальные члены семьи. Анастасия Николаевна несла своего спаниеля Джемми. Юровский провел узников через двор во внутренние помещения нижнего этажа, затем в угловую полуподвальную комнату. Окно, выходящее на Вознесенский переулок, было забрано решеткой. Комендант попросил обождать, пока подойдут автомобили.

По просьбе государя Юровский приказал принести три стула. Александра Федоровна села на один стул, император – на другой. Поддерживая плечом и рукой сына, государь усадил его на третий стул. «Государыня, – показал впоследствии Медведев, – села у той стены, где окно; за ней встали три дочери; за стулом наследника встал доктор Боткин, служанка Демидова встала у косяка двери, рядом с ней четвертая царская дочь». Лакей Трупп и повар Харитонов встали в левом от входа углу. У Демидовой в руках была подушка, в которую была зашита шкатулка с фамильными драгоценностями царской семьи. Маленькие подушки принесли с собой и великие княжны. Одну положили на сиденье стула государыни, вторую – на стул наследника.

Когда все собрались, снова появился Юровский, следом за ним – вооруженные револьверами палачи из ЧК. Шагнув вперед, Юровский поспешно произнес: «Ваши хотели вас спасти, но им это не удалось, и мы принуждены вас убить». Словно пытаясь защитить жену и сына, государь начал вставать, все еще держа на руках цесаревича. Он спросил: «Что?..» – «А вот что», – сказал Юровский, вскинул револьвер и выстрелом в голову сразил императора. По этому сигналу открыли стрельбу и остальные палачи. Едва государыня успела поднять руку и перекреститься, как была убита наповал единственной пулей. Ольга, Татьяна и Мария Николаевны, стоявшие позади матери, погибли мгновенно, так же как скошенные градом пуль Боткин, Харитонов и Трупп. Демидова осталась жива. Палачи не стали перезаряжать револьверы. Взяв в соседней комнате винтовки, они принялись колоть штыками убегавшую от них девушку. С воплями метавшаяся от стены к стене, словно попавший в западню зверь, она пыталась защититься от катов подушкой. Наконец, получив тридцать штыковых ран, она упала. Спаниелю Джемми убийцы размозжили голову прикладом.

В комнате, наполненной пороховым дымом и гарью, установилась тишина. По полу текли ручьи крови. Послышался стон. Лежавший на полу наследник, которого по-прежнему сжимал в своих объятиях убитый император, приподнял руку, чтобы ухватиться за китель отца. Один из палачей с размаху пнул мальчика в голову кованым сапогом. Подойдя к цесаревичу, Юровский дважды выстрелил ему в ухо. В этот момент очнулась потерявшая сознание Анастасия Николаевна и громко закричала. Вся банда набросилась на великую княжну, нанося ей удары прикладами и штыками. Мгновение спустя затихла и она. Злодеяние совершилось.

Эпилог

«Сняв со своих жертв их драгоценности, палачи перенесли тела при помощи простынь и оглобель от саней в грузовой автомобиль, который ожидал их перед воротами двора, между двумя деревянными заборами», – пишет Жильяр. Перед рассветом грузовик привез свой страшный груз к урочищу Четырех Братьев. Далее, продолжает швейцарец, «трупы перекладываются на землю, затем с них снимают часть одежды. В это время комиссары находят большое количество драгоценностей, которые великие княжны носили спрятанными под их одеждами. Комиссары немедленно завладевают ими, но в спешке роняют некоторые на землю и втаптывают их. Далее трупы расчленяют топорами и пилами и кладут на большие костры, облив их бензином. Более крепкие части уничтожают при помощи серной кислоты». В течение трех суток продолжали адскую свою работу упыри Юровского.

Наконец 20 июля все было закончено. Убийцы уничтожили следы костров, зола была брошена в шахту и разбросана по лужайке, чтобы ничем нельзя было бы обнаружить то, что было здесь совершено. Палачи были настолько удовлетворены достигнутыми результатами, что Войков, член Уральского совета, приобретший серную кислоту и бензин, гордо заявил: «Мир никогда не узнает, что мы с ними сделали». Впоследствии Войков был назначен послом в Польшу.

Спустя восемь дней под ударами Сибирской армии и чехов Екатеринбург пал, и в особняк Ипатьева кинулась группа офицеров. Во дворе дома они нашли полумертвого от голода спаниеля Джоя, искавшего повсюду своего хозяина. Дом оказался пуст, но вид его был зловещим. Комната в полуподвале тщательно вымыта, но на стенах и на полу видны следы пуль и штыковых ударов. Там, где стояли члены царской семьи и их приближенные, оторвались большие куски штукатурки. Стало сразу же понятно, что здесь совершено ужасное преступление. Но каково было количество жертв, не знал никто.

Предпринятые по горячим следам поиски царской семьи оказались безрезультатными. Лишь в начале 1919 года верховный правитель адмирал Колчак поручил генералу Дитерихсу доставить из Екатеринбурга следственный материал, а также найденные вещественные доказательства. 5 февраля он приказал Николаю Алексеевичу Соколову, судебному следователю по особо важным делам, принять на себя следственное производство. С помощью наставников цесаревича Жильяра и Гиббса Соколов отыскал рудник, куда были сброшены останки жертв, и обнаружил множество вещественных доказательств совершенного злодеяния. Жильяр вспоминает: «Я понял, что Соколов не питал никакой надежды. Что касается меня, то я не мог поверить, что возможен такой ужас. „Но дети, дети?“ – восклицал я. – „Дети подверглись той же участи, как и их родители. Для меня в этом нет и тени сомнения“», – печально отвечал следователь.

Прежде чем расследование завершилось, сотни предметов и их обломки, по большей части втоптанные в почву, были найдены на лужайке, подобраны и классифицированы судебным следствием. Теперь и Жильяр поверил, что произошло непоправимое. Среди обнаруженных предметов оказались: пряжка от пояса императора, пряжка от пояса цесаревича; платиновый крест, украшенный изумрудами, бриллиантами и жемчугами, – подарок государыне от вдовствующей императрицы Марии Федоровны; одна из жемчужин от серег и части другой жемчужной серьги; юбилейный Ульмский крест, украшенный сапфирами и бриллиантами, – подарок командира Уланского Ее Величества полка; обломки перстня с сапфиром, который так врос в палец императору, что тот не мог его снять.

Кроме того, была обнаружена серебряная рамочка, в которой государь всегда носил с собой портрет супруги; три образка[127]; футляр от очков императрицы; шесть пар металлических планшеток (количество указывает на число жертв: государыня, четыре великие княжны и комнатная девушка императрицы Демидова); кусочки обгорелого сукна от шинели Алексея Николаевича; пряжки от туфель великих княжон; стекла от пенсне и искусственная челюсть доктора Боткина.

Были также обнаружены обугленные кости, подвергшиеся воздействию серной кислоты, топора и пилы; револьверные пули и расплавленный свинец; отрубленный человеческий палец, принадлежавший женщине средних лет. Он был длинный, с наманикюренным ногтем и, очевидно, отсечен от руки государыни.

Были также найдены старые гвозди, кусочки свинцовой бумаги, медные монеты и маленький замок. Когда эти предметы показали Пьеру Жильяру, он сразу определил, что они представляют собой содержимое карманов цесаревича. Наконец, в шахте был обнаружен труп спаниеля Джемми – с пробитым черепом и сломанной передней лапой. Постаравшись уничтожить тела владельцев собаки, убийцы почему-то забыли сделать то же самое с трупом их любимицы.

Н. А. Соколов и его помощники допросили захваченных в плен охранников «дома особого назначения», рассказавших, как происходила расправа. Результаты следствия, проведенного Н. А. Соколовым, были впоследствии полностью подтверждены П. М. Быковым, председателем Екатеринбургского совета.

Через несколько часов после злодеяния в Москву была отправлена телеграмма. Она поступила в Президиум ВЦИКа 18 июля. Вечером в Кремле заседал Совет народных комиссаров. Председательствовал В. И. Ленин. С докладом о проекте создания системы народного здравоохранения выступал нарком здравоохранения. Войдя в зал, Свердлов наклонился к Ленину и что-то сказал ему. Прервав выступающего, председательствующий объявил:

– Товарищ Свердлов просит слова для сообщения.

– Я должен заявить следующее, – сказал Свердлов. – Из Екатеринбурга получено сообщение о том, что по постановлению Уральского областного совета там расстрелян бывший царь Николай Романов. Президиум Всероссийского центрального исполнительного комитета постановил: решение и действия Уральского совета признать правильными.

На минуту воцарилось молчание.

– Перейдем к постатейному чтению проекта о здравоохранении, – как ни в чем не бывало произнес Ленин.

Хотя был назван лишь один император, Ленин и Свердлов знали, что на самом деле убита вся семья. Поспешно отступая из Екатеринбурга, большевики не успели уничтожить телеграфные ленты переговоров с Москвой после убийства.

Н. А. Соколов приводит текст расшифрованной специалистом телеграммы, сохраняя орфографию: «Передайте Свердлову что все семеиство постигла та же участ что и главу оффициально семия погибнет при евакуации».

Другой телеграммой екатеринбургские большевики запросили у московского центра указаний касательно того, каким образом им следует оповестить местное население о случившемся. Очевидно, большевистское руководство решило, что сначала надо сообщить об убийстве лишь одного лица. Телеграмма гласила: «Председателю Совнаркома тов. Ленину. Председателю ВЦИК тов. Свердлову. У аппарата Президиум Областного совета рабоче-крестьянского правительства. Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия Чрезвычайной комиссией большого белогвардейского заговора, имевшего целью похищение бывшего царя и семьи (документы в наших руках) по постановлению Президиума Областного совета в ночь на 16-е [ошибка, д. б. 17-е. – Примеч. пер.] расстрелян Николай Романов. Семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение:

Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев, пытавшихся похитить его, и найдены компрометирующие документы), Президиум Областного совета постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях против русского народа. В ночь на 16 июля 1918 года приговор приведен в исполнение. Семья Романовых, содержащаяся вместе с ним под стражей, в интересах общественной безопасности эвакуирована из города Екатеринбурга. Президиум Областного совета».

Москва одобрила это решение, вынеся постановление Президиума ВЦИКа от 18 июля: «Всероссийский Центральный исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов в лице своего президиума одобряет действия президиума Областного совета Урала.

Председатель Ц. И. К. Я. Свердлов».

Год спустя, не в состоянии скрыть от людей правду, большевики сообщили, что казнена вся семья императора. Вины своей они, однако, не признали, а нашли козлов отпущения. Были арестованы и отданы под суд 28 эсеров, якобы убивших царскую семью с целью дискредитации большевиков. Пятеро были казнены. В своей книге Быков признался, что обвинения были сфабрикованы самими большевиками.

В том, что московские вожди одобрили решение Уральского совета, признался и Троцкий. Он писал, что намеревался устроить открытый суд над бывшим царем и что предполагалась прямая трансляция суда по всероссийской сети радиовещания, но не успел этого сделать, так как отправился на фронт.

В своих «Дневниках» Троцкий вспоминал: «…Мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

– Да, а где царь?

– Кончено, – ответил он, – расстрелян.

– А семья?

– И семья с ним.

– Все? – спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.

– Все! – ответил Свердлов. – А что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

– А кто решал? – спросил я.

– Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.

Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По существу, решение было не только целесообразно, но и необходимо. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи была нужна не просто для того, чтобы запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель… Это Ленин хорошо чувствовал».

Беспощадность Ленина произвела впечатление на многих зарубежных политиков, еще не понимавших сущности большевизма. Вудро Вильсон, который прежде с оптимизмом относился к событиям в России, узнал о злодеянии во время обеда, который давал секретарь по внутренним делам Франклин К. Лейн. Встав из-за стола, президент заявил, что «возникла большая опасность для всего мира». Он добавил, что «теперь не время для пиров». И сотрапезники тотчас разошлись.

Жестокая логика диктовала большевикам необходимость истребления всех членов Дома Романовых, угодивших им в лапы. За шесть дней до екатеринбургского злодеяния в Перми был умерщвлен великий князь Михаил Александрович[128]. 17 июля, на следующий день после цареубийства, на Урале (в Алапаевске) были зверски убиты многие представители императорской фамилии, в их числе великая княгиня Елизавета Федоровна, старшая сестра государыни; великий князь Сергей Михайлович, двоюродный дядя императора; князья Иоанн, Константин и Игорь, сыновья великого князя Константина Константиновича, и князь Палей, сын великого князя Павла Александровича. Великая княгиня Елизавета Федоровна отвергла все предложения увезти ее в безопасное место. Еще в марте 1917 года Временное правительство обратилось к ней с просьбой оставить Марфо-Мариинскую обитель и укрыться в Кремле, но она отказалась это сделать. В 1918 году, сначала при посредстве шведского посольства, а затем через графа фон Мирбаха германский кайзер неоднократно пытался предоставить убежище в Германии женщине, которую он некогда любил. И снова Элла отклонила руку помощи. Высланные большевиками в Алапаевск весной 1918 года Романовы, под предлогом перевозки в другой город, в ночь с 17 на 18 июля на крестьянских повозках были отвезены за несколько верст от города и сброшены живыми в старую шахту. На головы обреченных полетели гранаты и тяжелые бревна. Погибли не все сразу. После того как палачи, руководимые Сафаровым, уехали, один крестьянин подполз к устью шахты и услышал молитвенные песнопения, доносившиеся из глубины выработки. Когда в октябре 1918 года трупы замученных были извлечены белыми войсками из шахты, все увидели, что на голову одного из юношей рукой Елизаветы Федоровны наложена повязка. В январе 1919 года в Петропавловской крепости были расстреляны еще четыре великих князя, в их числе дядя царя, Павел Александрович, и двоюродный его дядя, Николай Михайлович, историк-либерал. Друживший с Лениным А. М. Горький напомнил ему, что великий князь известный историк, и просил приятеля пощадить Николая Михайловича. На это Ильич ответил, что революция не нуждается в историках, и подписал смертный приговор.

Спустя некоторое время выяснилось, что революция не нуждается ни в нем самом, ни в Троцком. После долгой болезни, отстранившей его от власти, Ленин умер в 1924 году. Высланный из России в 1927 году Троцкий позднее утверждал, что Ленин был отравлен Сталиным. На этот счет у биографов нет определенного мнения. Зато известно определенно, что Троцкий был убит у себя на вилле в Мехико-Сити ударом альпенштока по приказу Сталина. Именно Сталин стал наследником Ленина. В течение тридцати лет он правил страной, проявляя такую жестокость, какой не проявлял ни один царь со времен Иоанна Грозного. В январе 1945 года, приближаясь к вершине своей славы, Сталин принимал в Ялте союзников – президента США Франклина Д. Рузвельта и премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. Американская делегация остановилась в Ливадийском дворце. Американский президент был нездоров, поэтому советский и британский лидеры сами приехали к нему. Участники Ялтинской конференции расположились за круглым столом в той самой гостиной, где тридцать четыре года назад на балу, устроенном в честь ее шестнадцатилетия, танцевала разрумянившаяся и похорошевшая старшая дочь государя, Ольга Николаевна.

Через полгода после екатеринбургского злодеяния не стало и Свердлова. Большевистские руководители заявили, будто бы причиной смерти была чахотка, хотя ходили упорные слухи, что он был убит рабочими-деповцами. В память об организаторе убийства царской семьи Екатеринбург был переименован в Свердловск. В течение многих лет «дом особого назначения» большевики использовали в качестве музея. Его посетителям показывали подвал, в котором была зверски убита царская семья и ее слуги. В 1959 году в доме этом побывала группа американских корреспондентов, сопровождавших Ричарда Никсона, тогдашнего вице-президента США, совершавшего поездку по Советскому Союзу. Выяснилось, что музей закрыт, а дом, превращенный в архив местного комитета партии, недавно выкрашен в кремовый, белый и коричневый цвета[129]. Что же касается подвального помещения, то журналистам заявили, будто оно забито покрытыми пылью коробками со старыми бумагами. За десятилетия, прошедшие с 1918 года, Свердловск превратился в гиганта угольной и металлургической промышленности. Именно над этим городом в мае 1960 года был сбит самолет-разведчик U-2, пилотируемый Франсисом Пауэрсом.

Список членов Дома Романовых, сумевших избежать расправы, возглавляла вдовствующая императрица Мария Федоровна. В апреле 1919 года, когда к Крыму стали приближаться части Красной армии, 72-летняя императрица-мать была вывезена с полуострова на британском броненосце «Мальборо». Императрица не поверила, по ее выражению, «слухам» об убийствах на Урале, и покинула Россию лишь по настоятельной просьбе сестры, вдовствующей английской королевы Александры и ее сына, Георга V. Вернувшись в родную Данию, Мария Федоровна поселилась во флигеле дворца племянника, короля Христиана X. Король и его тетушка недолюбливали друг друга и ссорились из-за денег. Вдовствующая императрица привезла с собой часть своих драгоценностей, и племянник предложил ей продать или заложить их, чтобы оплачивать расходы по своему содержанию. Императрица упорно отказывалась сделать это и хранила сокровища в шкатулке под кроватью. В отместку король Христиан стал подвергать ее всяческим унижениям. Однажды вечером в комнату, где Мария Федоровна сидела с дочерью, великой княгиней Ольгой Александровной, вошел камердинер. «Его Величество просит вас выключить лишние осветительные приборы, – заявил он. – Его Величество уведомляет вас, что счет за электричество, который ему пришлось недавно оплатить, был чрезмерно велик». Императрица холодно посмотрела на вошедшего, в его присутствии вызвала собственного лакея и приказала тому осветить дворец от подвала до чердака. В конце концов экономическое положение и достоинство вдовствующей императрицы были спасены королем Георгом V, назначившим «дорогой тетушке Минни» пенсион в 10 тыс. фунтов стерлингов в год. До конца жизни Мария Федоровна не верила, что ее старший сын с семьей погибли, хотя, вопреки распространенному мнению, она никогда не встречалась с женщинами, претендовавшими на роль ее внучки Анастасии Николаевны. В октябре 1928 года жизнерадостная датская принцесса, ставшая супругой могучего царя Александра III и очаровавшая своих русских подданных, скончалась в Копенгагене в возрасте 81 года.

Ее дочери, великие княгини Ксения и Ольга Александровны, тоже отплыли из России на британских судах. Когда Ксения Александровна приехала в Лондон, при виде короля Георга V ее слуги бросились на колени и стали целовать полы его одежды, приняв англичанина за чудом спасшегося государя. Последние двадцать пять лет своей жизни Ксения Александровна провела в дарованном ей «по милости и благосклонности» британской короны особняке, имевшем, на наш взгляд, вполне подходящее название «Дом на пустоши». Великая княгиня умерла в 1960 году. Ей было восемьдесят пять лет. Младшая сестра императора, Ольга Александровна, жила незаметно в Дании до 1948 года, после чего уехала в Канаду и поселилась на небольшой ферме. Жила она там, не привлекая ничьего внимания, и соседи-фермеры очень удивились, когда в 1959 году скромную старушку пригласили отобедать на борту королевской яхты «Британия», на которой прибыли английская королева Елизавета II и ее супруг, принц Филипп. В 1960 году здоровье великой княгини ухудшилось, и она поселилась в русской семье, жившей в квартире, расположенной над парикмахерской, в бедном квартале восточной части Торонто. В ноябре, через семь месяцев после смерти сестры Ксении, в семидесятивосьмилетнем возрасте отошла в мир иной и великая княгиня Ольга Александровна[130].

Среди оставшихся в живых великих князей был двоюродный брат государя императора Кирилл Владимирович. Хотя он первым из членов Дома Романовых нарушил присягу Николаю II и повел свой Гвардейский экипаж к Думе, чтобы поддержать мятежную власть, по иронии судьбы именно он стал местоблюстителем престола. В 1924 году он провозгласил себя императором всероссийским, и у него в бретонской деревне появился свой «двор». В 1930 году он приехал в Париж, чтобы принять состоявшийся в загородном парке военный парад, в котором участвовали две тысячи бывших офицеров русской армии. Появление великого князя офицеры встретили боевыми казачьими кликами и возгласами: «Близок день славы!» К несчастью для Кирилла, вдовствующая императрица не признавала его главой Дома Романовых. В 1938 году в возрасте 62 лет он скончался в Американском госпитале в Париже. После него главой Дома Романовых считался его сын, Владимир Кириллович, родившийся в 1917 году (и скончавшийся в Америке в апреле 1992 года)[131].

Великий князь Николай Николаевич до 1919 года жил в Крыму и отплыл от его берегов вместе со вдовствующей императрицей и ее дочерьми на броненосце «Мальборо». По мнению многих русских эмигрантов, он был более достойным претендентом на российский престол, но великий князь не захотел участвовать ни в каких интригах. Умер он в Антибе, на юге Франции. Траурный кортеж сопровождали войска, поскольку в свое время великий князь был Верховным главнокомандующим союзной армией.

Некоторое время претендентом на несуществующий Российский престол был Великий князь Дмитрий Павлович, спасшийся благодаря ссылке в Персию после убийства Распутина. В 1926 году он женился в Биаррице на богатой американке и в 1930-х годах торговал шампанским во флоридском городке Палм-Бич. В отличие от активных участников убийства сибирского «старца», никаких книг он не писал и не желал даже говорить о своем в нем участии. В возрасте 50 лет он умер от туберкулеза в швейцарском курортном городке Давос.

Велик перечень жертв большевицкого террора по отношению ко всем, кто служил государю. Графиня Гендрикова и госпожа Шнейдер, разделившие с царской семьей заточение в Царском Селе и сибирскую ссылку, были казнены в Перми в сентябре 1918 года. Гофмаршал князь Долгоруков и генерал-адъютант Татищев исчезли приблизительно в то же время, но были обнаружены трупы, судя по некоторым признакам, принадлежавшие этим честным слугам государя[132]. Баронесса Буксгевден и Сидней Гиббс уехали из Сибири и благополучно добрались до Англии.

Бывший царский председатель Совета министров старик Горемыкин в 1918 году был схвачен в Петрограде и растерзан чернью на месте. Штюрмер и Протопопов были расстреляны большевиками. Коковцов и Сазонов эмигрировали во Францию. Родзянко, председатель последней Думы, уехал из Крыма и в 1924 году умер в Белграде. До конца его жизни русские монархисты попрекали его за то, что он способствовал свержению монархии. Пуришкевич сражался на стороне белых на юге России и умер там от тифа. Князь Львов, Милюков и Гучков перебрались во Францию, где занялись антисоветской деятельностью.

Из всех русских генералов, игравших важную роль в Первой мировой войне, лишь двое покинули родину. Это были два непримиримых противника – великий князь Николай Николаевич и бывший военный министр Сухомлинов. Алексеев и Корнилов погибли, сражаясь с большевицкими войсками, а генералы Поливанов и Брусилов перешли на сторону красных. По крайней мере, Брусилов действовал из патриотических побуждений. В условиях, когда войска союзников высадились на юге России, в Мурманске и Владивостоке, а поляки находились на подступах к Киеву и Смоленску, Брусилов заявил: «Поляки осаждают русские крепости при поддержке тех стран, которые мы спасли от верной гибели в начале войны. Всей душой я желаю успехов Красной Армии, и да поможет мне Бог!» Столь высоких чувств Сухомлинов не испытывал. Вместе с молодой женой он на парусной лодке пересек Финский залив, а затем добрался до Берлина. Прежде чем скончаться в 1926 году, бывший русский министр написал книгу воспоминаний, подобострастно посвятив ее германскому кайзеру. Вильгельм был настолько польщен, что решил посвятить Сухомлинову собственную книгу, но издатели вовремя удержали его от неразумного шага. Еще молодая, госпожа Сухомлинова не помогала своему пожилому супругу заниматься литературным трудом. Отправив его в Финляндию, пишет Вырубова, «после стольких несчастий, которые они перенесли вместе, Е. В. Сухомлинова оставила своего мужа и вышла замуж за молодого грузина. Их обоих расстреляли большевики».

После октябрьского переворота Бьюкенен и Палеолог получили новые назначения, но для них обоих годы, проведенные в прекрасном городе на Неве, были вершиной их дипломатической карьеры. Бьюкенен был направлен послом в Рим, где последние годы его жизни ему не давали покоя лица, утверждавшие, что весной и летом 1917 года он не приложил достаточных усилий к спасению русского императора и его семьи. Вернувшись в Париж, Палеолог занял важную должность в министерстве иностранных дел и был избран во Французскую академию. Умер он в августе 1944 года после освобождения любимого им Парижа от немецкой оккупации.

Оба преданных государю сановника, граф Фредерикс и граф Бенкендорф, скончались несколько лет спустя после смерти их августейшего повелителя. Бенкендорф тщательно собирал все сведения, имевшие касательство к убийству императорской семьи и исчезновению его пасынка, князя В. А. Долгорукова. Лишь окончательно убедившись, что никого из них нет в живых, граф попытался уехать за рубеж. Из-за сложностей получения визы он задержался на эстонско-советской границе и в 1921 году умер в обшарпанной больнице приграничного городка. Граф Фредерикс некоторое время жил в Петрограде, впоследствии переименованном в Ленинград. В пику новым хозяевам он разгуливал по Невскому, облачась в свой выцветший, с золотым шитьем, придворный мундир. Незадолго до смерти он получил разрешение уехать к себе на родину, в Финляндию, где и скончался в 1922 году в возрасте восьмидесяти четырех лет.

Арестованная Керенским в Царском Селе Анна Вырубова пять месяцев просидела в Петропавловской крепости, была освобождена, затем арестовывалась еще несколько раз. Однажды задержанную бывшую фрейлину заперли в кочегарском кубрике царской яхты «Штандарт», по надраенным палубам которой она некогда прогуливалась с императрицей. Какое-то время она жила незаметной жизнью в Петрограде и даже подружилась с Максимом Горьким, который настоятельно рекомендовал ей написать мемуары. Снова подвергнувшись преследованиям, в 1920 году Вырубова сбежала в Финляндию, где спокойно прожила еще сорок четыре года вплоть до самой смерти в 1964 году. Ей было восемьдесят лет.

Три года оставался в России Пьер Жильяр, помогая судебному следователю Н. А. Соколову в его работе. Вместе с женой, Александрой Теглевой, бывшей няней великой княжны Анастасии Николаевны, через Японию и США он уехал к себе на родину, в Швейцарию, где в начале 1930-х годов, после почти двадцатилетнего перерыва, возобновил преподавательскую деятельность. Он стал известным профессором французского языка Лозаннского университета и был награжден французским правительством орденом Почетного Легиона. До конца своих дней бывший наставник цесаревича в выступлениях и книгах защищал память семьи, которой он служил. Скончался он в возрасте восьмидесяти трех лет в 1962 году.

Заклятый враг Распутина иеромонах Илиодор вернулся после революции в Россию с бредовыми планами реформы русской Православной церкви, решив, в угоду большевикам, стать новоявленным «папой Римским». Но планы его большевистское руководство не заинтересовали. В 1921 году Илиодор приехал в Нью-Йорк и сделался баптистом. Жил он незаметной жизнью и какое-то время работал швейцаром в здании страховой компании, расположенной на Мэдисон-сквер. В 1952 году, в возрасте семидесяти одного года, он скончался от сердечного приступа в больнице «Бельвю».

Матрена Распутина, старшая дочь старца, уехала из России вместе с мужем, Борисом Соловьевым, и стала укротительницей львов. В начале 1930-х годов она совершила турне по Европе и Соединенным Штатам. Афиши рекламировали ее как «дочь знаменитого монаха, чьи похождения в России поразили весь мир». Последние годы жизни она провела в Лос-Анджелесе, неподалеку от Голливуд-Фриуэй.

В то время, когда создавалась эта книга, из участников этой великой исторической драмы в живых оставались считанные единицы. Матильда Кшесинская, чей особняк был конфискован большевиками, уехала из России в 1920 году и год спустя обвенчалась в Канне с великим князем Андреем Владимировичем. В продолжение тридцати лет она руководила балетной студией в Париже. Среди ее учениц была, в частности, знаменитая Марго Фонтейн. В 1936 году, в шестидесятитрехлетнем возрасте, она выступала в лондонском оперном театре Ковент-Гарден. Юная балерина, катавшаяся на тройке с молодым русским цесаревичем по заснеженным улицам Петербурга, последние свои годы жила в Париже. Скончалась она в возрасте девяноста девяти лет.

Князь Феликс Юсупов и его жена, княгиня Ирина Александровна, по большей части жили в Париже. Среди русских эмигрантов князь прославился щедростью. Он затеял два нашумевших судебных дела. В 1934 году Ирина Александровна предъявила иск кинокомпании «Метро-Голдвин Мейер», поставившей фильм «Распутин – сумасшедший старец». Чета обвинила кинокомпанию в клевете. Иск на 375 тыс. долларов был судом удовлетворен. В 1965 году, приехав в Нью-Йорк, князь Юсупов предъявил иск компании Си-Би-Эс, поставившей телевизионный спектакль об убийстве Распутина. Он обвинил компанию во вторжении в частную жизнь. На сей раз иск был отклонен. Князь Юсупов, живший с супругой в районе Парижа под названием Отей в небольшом доме, превращенном из амбара в коттедж, умер в 1967 году в возрасте семидесяти лет.

Александр Керенский жил в Лондоне, Пало-Альто и Нью-Йорке. За полвека, которые он провел вдали от России, бывший премьер написал несколько книг, в которых взахлеб рассказывает о тех наполненных событиями семи месяцах, когда он вершил судьбы русской истории. В 1967 году, когда печаталось первое американское издание этой книги, он жил в Нью-Йорке и Пало-Альто и, несмотря на свои восемьдесят пять лет, был бодр и крепок. Умер он в 1970 году. Нет никакой возможности точно установить влияние одного из самых главных факторов, сыгравших свою роль в этой драме, – дефективного гена, который передала своим потомкам королева Виктория. До недавнего времени, когда появились плазма и сильные концентраты плазмы, гемофилия, как и другие рецессивные наследственные болезни, как правило, утрачивает пенетрантность. Именно это и произошло с огромным кланом королевы Виктории. Шестеро представителей четвертого поколения – правнуки королевы – были поражены гемофилией. Одним из них был Алексей Николаевич. Двумя другими – инфант Альфонсо и принц Гонзало, сыновья испанского короля Альфонсо XIII. Оба брата погибли в молодости в результате автомобильных катастроф: Гонзало в 1934 году в Австрии, Альфонсо в 1938 году в Майами. Оба истекли кровью, хотя травмы были незначительными. В пятом поколении, к которому принадлежат нынешняя королева Великобритании Елизавета II и ее супруг, принц Филипп, гемофиликов нет. То же можно сказать и о шестом поколении. Возможно, что ген-мутант поразил кого-то из потомков королевы Виктории женского пола и может быть в будущем передан мужским представителям этой фамилии. Однако возможность эта, и теперь маловероятная, будет уменьшаться и впредь.

Бытует легенда, будто в каком-то опечатанном банковском сейфе хранится огромное количество золота, которое будет тотчас передано любому лицу, которое докажет, что является членом семьи самого государя императора. Факты же говорят об ином. Никаких средств, принадлежавших императорской семье, в российских банках не сохранилось. Еще до большевицкого переворота все владения и все имущество Романовых были конфискованы Временным правительством. В момент отречения Николая II его личный капитал, хранившийся в русских сейфах, составлял миллион золотых рублей, капитал императрицы – полтора миллиона. Часть этих средств была получена графом Бенкендорфом и использована на содержание царской семьи в Тобольске, остальное прибрали к рукам большевики. Драгоценности, принадлежавшие короне, были национализированы. Часть их была продана советским правительством, остальное находится в так называемом Гохране в Кремле. Большая часть драгоценностей, принадлежавших императрице и великим княжнам, была похищена палачами после убийства своих жертв. 19 марта 1920 года, с трудом избежав ареста наступавшими красными отрядами, генерал Дитерихс, судебный следователь по особо важным делам Н. С. Соколов и Пьер Жильяр передали сундучок с реликвиями царской семьи французскому генералу Жанену, увезшему его во Францию. Драгоценности, принадлежавшие вдовствующей императрице Марии Федоровне, некогда оценивавшиеся в два миллиона долларов, после ее кончины были проданы за бесценок. Отдельные предметы из коллекции Марии Федоровны попали в шкатулку английской королевы Марии. Нынешняя королева Великобритании Елизавета II часто надевает удивительной красоты бриллиантовое колье и усыпанную бриллиантами тиару, которые принадлежали русской императрице-матери[133].

Перед Первой мировой войной царская семья имела вклады в зарубежных банках, на которые впоследствии зарились многие самозванцы. К примеру, часть средств хранилась в одном берлинском банке, но после войны, в связи с обесценением марки, эта сумма уменьшилась до незначительных размеров. В 1967 году она составляла каких-то 1500 долларов. Что же касается Английского банка, то вероятность обнаружения в нем царских вкладов ничтожна. Во время войны государь и императрица истратили все свои личные средства на помощь армии. Находившиеся в Англии средства, по распоряжению царской четы, были изъяты и доставлены в Россию, где были израсходованы на содержание лазаретов и санитарных поездов, финансировавшихся государыней императрицей. Деньги эти были переданы ей через английское посольство в Петрограде. 26 августа 1915 года Александра Федоровна писала императору: «Завтра я встречаюсь с Бьюкененом, так как он снова привез мне из Англии 100 000 фунтов стерлингов». К концу войны из этих средств не осталось ничего.

В 1960 году покойный сэр Эдвард Пикок, занимавший должность управляющего Английским банком с 1920 по 1924, а затем с 1929 по 1946 год, обсуждал эту проблему с канадским писателем Йеном Ворресом, литературным обработчиком мемуаров великой княгини Ольги Александровны. По словам Пикока, он получил личное указание короля Георга V выяснить состояние финансов его кузины Ольги Александровны. Пикок авторитетно заявил: «Я убежден, что ни в Английском банке, ни в каком-либо другом банке Великобритании не было вкладов, принадлежавших российской императорской семье. Конечно, слово „никогда“, возможно, тут неуместно, но я точно знаю, что, по крайней мере, после Первой мировой войны и в течение тех долгих лет, когда я занимал должность управляющего Английским банком, вкладов таких не существовало».

И тем не менее мысль о существовании царских сокровищ продолжает будоражить умы охочих до чужого добра людей. Как всегда бывает, когда речь идет о гибели августейших персон при таинственных обстоятельствах, ходили упорные слухи, будто не то отдельные, не то все члены царской семьи живы. Утверждали, будто в 1920 году кто-то видел русского императора на улицах Лондона с белыми, как снег, волосами. Согласно другой версии, царя укрыл в Ватикане папа Римский. Существовала, кроме того, легенда, будто вся царская семья находится на борту судна, которое странствует по Белому морю, никогда не приставая к берегу.

За минувшие десятилетия появились десятки самозванцев, называвших себя тем или иным членом семьи государя. Вскоре после екатеринбургского злодеяния в Сибири объявился «наследник Алексей Николаевич». Встретившийся с ним Пьер Жильяр установил, что тот имеет весьма отдаленное сходство с цесаревичем, но говорит только по-русски. Вскоре после отъезда швейцарца лжецесаревич сознался в обмане. Общеизвестна история миссис Анны Андерсон, которая всю жизнь тщилась доказать, что она – великая княжна Анастасия Николаевна. Но ее право на эту роль оспаривало множество других «Анастасий», обитавших в самых отдаленных уголках земного шара. Великой княгине Ольге Александровне, сталкивавшейся с царскими детьми чаще других представителей Дома Романовых, пришлось иметь дело с многими из этих женщин. Иногда она встречалась с ними по собственной инициативе. Когда же в 1925 году Ольга Александровна в течение четырех суток сидела у постели Анны Андерсон, беседуя с ней, она с грустью убедилась, что это вовсе не ее племянница. Чаще всего лже-Анастасии сами преследовали великую княгиню, бросаясь к ней с распростертыми объятиями и громким возгласом: «Дорогая тетя Ольга!» В конце концов Ольга Александровна смирилась с неизбежностью таких встреч и связанных с ними вымышленных историй о чудесном избавлении от гибели. «Я рассказываю правду, но никто мне не верит, потому что публике хочется верить сказкам», – заявила однажды великая княгиня.

Гораздо более удивительной и загадочной, чем легенда об Анастасии, является жуткая драма самой русской революции. Коммунистический миф, привезенный Лениным в Россию, его укоренение там и распространение доктрины коммунизма во всех странах мира – вот главные события современной истории. Любопытно, но страны, с которыми США никогда не вступали в военные конфликты, – это две великие коммунистические державы – Советский Союз и Китай. Предметом нынешних распрей являются не рынки сбыта и не те или иные территории, а идеология. Это наследие Ленина.

А также наследие Распутина и гемофилии. «Без Распутина не было бы Ленина», – заявил однажды Керенский. Это не означает, что все происшедшее в России и в мире было обусловлено личной трагедией одного-единственного мальчика. Не будем забывать отсталость России и мятежность русской натуры, все чаще раздававшиеся требования реформ, непомерное бремя военных расходов и потери, понесенные страной в мировой войне, а также кроткий, уступчивый нрав государя. Все эти факторы ускорили события. Самодержавие начало утрачивать свои позиции еще до рождения наследника цесаревича.

Но с его появлением на свет события стали развиваться быстрее, чем следовало. Если бы не муки, какие испытывала императрица, видя страдания больного ребенка; если бы, потеряв всякую надежду, она не обратилась к Распутину с просьбой спасти ее сына, а затем и самодержавие в чистом виде, то разве Николай II не смог бы стать главой конституционной монархии, играя роль, какую столь удачно исполнял его кузен, английский король Георг V? Вполне. Ведь именно в этом направлении шло развитие России. Возникновение Государственной думы лишило императора абсолютной власти. В эпоху Столыпина и 3-й Думы взаимопонимание между государем и парламентом достигло уровня, сулившего большие надежды. Да и во время войны страна хотела не революции, а реформы. Она желала внести свой вклад в борьбу и получить свою долю после победы над противником. Однако императрица, идя на поводу у старца, никак не хотела делиться властью. Своими уступками супруге, упорным отстаиванием принципов самодержавия и нежеланием согласиться на создание ответственного министерства Николай II сделал революцию, а затем и победу Ленина неизбежными.

Почему победил Ленин, почему потерпел поражение царь, почему императрица вручила судьбу сына, мужа и всей державы в руки проходимца, почему Алексея поразил грозный недуг – гемофилия, – вот загадки, с которыми тесно переплетена наша история. На все эти загадки есть свой ответ. На все, кроме последней.

Послесловие автора

Работая над созданием этой книги, я использовал материалы, хранящиеся в Нью-Йоркской публичной библиотеке, Батлеровской библиотеке Колумбийского университета и хранилище редких книг при Йельском университете. Приношу благодарность сотрудникам этих учреждений, неизменно отличающимся учтивостью и знанием своего дела. В особенности я ценю помощь мисс Марджори Уинн, которая предоставила в мое распоряжение уникальные альбомы с фотографиями семьи Романовых и документов, хранящихся в библиотеке Бейнеке. Без помощи мистера Ричарда Орландо, проведшего обширные библиографические исследования, моя работа имела бы меньший объем и далась бы мне с большим трудом.

Я премного благодарен мистеру Дмитрию Ляховичу и профессору Роберту Уильямсу из Уильямсовского колледжа, которые прочли всю рукопись книги и дали мне ряд ценных советов. Они не несут ответственности за неточность фактов и выводов. По некоторым вопросам я обращался за помощью к отцу Джеймсу Гриффитсу, священнослужителю Православной Церкви, к госпоже Светлане Умрихиной и госпоже Евгении Ляхович. Все эти три лица постоянно оказывали мне поддержку.

Медицинские аспекты гемофилии мне помогли понять доктор Кеннет Бринкхаус, доктор Мартин Розенталь, покойный доктор Леандро Тоскантинс, доктор Оскар Люкас, доктор Дэвид Эгл и доктор Эйк Мэтсон, у которых я неоднократно консультировался. Я глубоко признателен доктору Лерою Энгелу и доктору Герберту Ньюмену за их консультации по специальным проблемам и за ту поддержку, которые они мне оказывали в продолжение многих лет.

В числе тех, кто словом и делом многие месяцы поддерживал меня, были Сюзанна и Морис Рорбах, покойный Г. Гардин Масси, Саймон Майкл Бесси, Альфред Кнопф-младший, Роберт Ланц и Джанет Даулинг, которая вместе с Терри Коновер отпечатала рукопись книги. Дети мои своим неизменным оптимизмом и десятками веселых рисунков помогали мне в работе.

Неизмерима помощь моей жены Сюзанны. При всей своей занятости (она журналистка), она провела для меня большую исследовательскую работу. Ночами и в дни отдыха она читала рукопись, правя каждую строчку. Ее мысли и советы, записанные на пленку, на прослушивание которой потребовалось несколько сотен часов, были мне большим подспорьем. Если бы не она, эта книга не появилась бы на свет. Поэтому она принадлежит ей в такой же степени, что и мне.

Сноски

1

Гемофилия – наследственное заболевание мужчин, передающееся через мать; характеризуется повышенной кровоточивостью вследствие нарушения свертываемости крови и недостатка в ней особого белкового вещества. – Примечания, кроме особо оговоренных, принадлежат переводчику.

2

31 октября / 1 ноября 1981 года Зарубежная Русская Православная Церковь канонизировала царскую семью вместе с сонмом других новомучеников, от безбожной власти убиенных. Торжества состоялись при участии 15 архиереев во главе с митрополитом Филаретом в присутствии всех здравствующих членов дома Романовых и огромного числа съехавшихся со всех стран русского рассеяния, как указывает Е. Е. Алферьев в книге «Император Николай II как человек сильной воли» (Изд. Свято-Троицкого монастыря, Джорданвилль, 1983. С. 142). 20 августа 2000 года члены царской семьи канонизированы Русской Православной Церковью в России как Царственные страстотерпцы.

3

С. Ю. Витте, человек прямой и резкий, отмечал спокойствие, твердость и незлобивость императора Александра III. (Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. М.: Соцэкгиз, 1960. С. 198.)

4

«„Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать“, – ответил он одному министру, который настаивал в Гатчине, чтобы Александр III принял немедленно посла какой-то великой державы», – писал впоследствии Александр Михайлович. Вот еще один пример решительности царя, приведенный великим князем: «Какой-то чрезмерно честолюбивый министр угрожал отставкой самодержцу. В ответ на эти угрозы царь взял его за шиворот и, тряся, как щенка, заметил: „Придержите-ка ваш язык! Когда я захочу вас выбросить, вы услышите от меня об этом в очень определенных выражениях“». (Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М.: Современник, 1991. С. 144.)

5

Л. Н. Толстой отошел от церкви, и отлучение явилось лишь формальным признанием этого факта. Но, возможно, Победоносцев получил личное удовлетворение, отлучив от церкви великого писателя. Начиная с 1877 года, после завершения «Анны Карениной», ходили слухи, будто образ Алексея Каренина, холодного и чопорного бюрократа, которому изменяет жена и который разводится с ней, списан с К. П. Победоносцева. – Примеч. авт.

6

Взрыв все-таки произошел (19 ноября 1879 г.): были убитые, раненые, искалеченные (царский и свитский поезд поменялись местами в пути). (Гаврилов Ю. Казенный дом // Огонек. 1989. С. 12–15.)

7

Первая бомба, замаскированная под кулич, оторвала голову проходившему мимо мальчику-разносчику. Вторая бомба, которая смертельно ранила царя, тоже имела вид кулича. (Там же.)

8

Ошибочное, хотя и распространенное мнение. После девятимесячного заграничного путешествия Николай Александрович вернулся в Санкт-Петербург, после чего в течение нескольких лет Александр III привлекал его к участию в государственных делах. Он состоял председателем Комитета по сооружению Великого Сибирского пути, возглавлял Комитет по борьбе с голодом 1892–1893 гг., пожертвовав на помощь голодающим доставшиеся по наследству пять миллионов золотых рублей, заседал в Государственном совете и в кабинете министров. Тот же факт, что, подавленный неожиданной кончиной отца, он сказал великому князю Александру Михайловичу, что не подготовлен к царскому служению, лишний раз свидетельствует, насколько наследник цесаревич был требователен к себе.

9

Еженедельник «Владивосток» (№ 21, 26 мая 1891 г.) так описывал торжества по случаю начала Уссурийского участка Великого Сибирского рельсового пути: «19 (24) мая к 10 часам утра уже собралась масса народа… Тотчас по прибытии Его Высочества Государя Наследника Цесаревича началось молебствие… По окончании молебна Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич и Его Королевское Высочество греческий принц Георгий приложились к кресту и направились к месту земляных работ… Почти у самого павильона была приготовлена лопата и тачка, в которую Его Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич и Великий князь Николай Александрович собственноручно наложил землю и отвез ее на полотно будущей железной дороги. Момент, когда Царственный Сын управлялся рабочей тачкой, двигаясь с нею вперед и вываливая из нее землю как простой рабочий, был поистине торжественный: все смолкли… По окончании всей церемонии Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич и Его Королевское Высочество греческий принц Георгий изволили сесть в вагон; туда же вошли приамурский генерал-губернатор, военный губернатор, адмиралы, генералы, свита и г. Урсати (строитель железнодорожной линии)… Раздался свисток, другой – и поезд тронулся, провожаемый оглушительным „ура“ бежавшей за поездом публики».

10

Нет, не могу (англ.).

11

Великая княгиня Мария Павловна, супруга самого старшего дяди цесаревича, великого князя Владимира Александровича.

12

Настоящая идиллия (фр.).

13

Полный титул императора был таков: «Божиею поспешествующею милостию, мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Карельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны Повелитель; и Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския Земли и области Арменския; Черкасских и Горских князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая».

14

«Да здравствует дитя!», «Да здравствует великая княжна!», «Да здравствует кормилица!» (фр.)

15

«Да здравствует Император!» (фр.)

16

В книге, вышедшей в 1990 г. в «Лениздате», приводится клеветническое измышление очередного идейного однодельца юровских, войковых и ермаковых: «Царь скупо и редко жертвовал из своих личных средств во время народных бедствий, ничего не создавая для просвещения народа…» Это утверждение опровергается сведениями, приводимыми Витте в своих «Воспоминаниях», а также в книге великого князя Александра Михайловича: «Выросши… в сознавании своих обязанностей по отношению к России, царь, ни минуты не колеблясь, пожертвовал во время войны все 200 миллионов рублей, хранившихся в Английском банке, на нужды раненых и увечных и их семьи, но никто не мог убедить его взять для себя в мирное время хотя бы копейку. <…> Еще в бытность наследником цесаревичем император Николай II получил от своей прабабушки наследство в 4 миллиона рублей. Государь решил отложить эти деньги… и употребить доходы от капитала… на нужды благотворительности. Однако весь этот капитал был израсходован через три года. <…> После лета 1915 г. ни в Английском банке, ни в других заграничных банках на текущем счету государя императора не оставалось ни одной копейки. Двадцать миллионов стерлингов царских денег, которые со времен царствования императора Александра II (1856–1881) держали в Лондонском банке, были истрачены Николаем II на содержание госпиталей и различных иных благотворительных учреждений, находившихся во время последней войны под личным покровительством царской семьи. Факт этот не был известен широкой публике по той… причине, что не в правилах… государя было сообщать во всеобщее услышание о своих добрых делах. Если бы император Николай II продолжал царствовать, то к концу Великой войны у него не осталось бы никаких личных средств».

17

С. С. Ольденбург объяснял любезное обхождение императора с министром, которого намеревался снять с должности, желанием подчеркнуть свое личное расположение, безотносительно к деловым качествам чиновника, не справившегося со своими обязанностями.

18

Этот непонятный факт утаивания главами государств существенной информации от своих преемников относится не только к России или монархам. Лишь после смерти Франклина Д. Рузвельта, став президентом, Гарри Трумэн узнал, что в Соединенных Штатах со дня на день будет создана атомная бомба. – Примеч. авт.

19

Лишь недавно нам стало известно, что Володя Ульянов произнес: «Мы пойдем другим путем, путем Нечаева», то есть путем создания повязанной кровью организации.

20

Тошнотворно! (фр.)

21

В действительности же, по свидетельству германского посла в Петербурге, «Ито был встречен необычайно дружелюбно и с особой внимательностью».

22

В действительности японцы потеряли 110 000 человек и 15 кораблей, 16 кораблей получили повреждения.

23

Дело обстояло иначе. Установлено, что эскадру действительно атаковали японские миноносцы, до этого скрывавшиеся в норвежских фьордах.

24

Автор весьма упрощенно и тенденциозно дает картину боя. См.: Русско-японская война. Кн. 1–7. СПб., 1912–1918.

25

Антисемитизм, типичная для России болезнь, восходил к древнейшим временам. «Для православного, – объяснял один еврейский историк, – еврей был язычником, осквернителем истинной веры, убийцей Христа». Этого же мнения придерживались и цари. Петр I, не разрешавший торговцам-евреям въезд в Россию, заявил: «Задача моя искоренять зло, а не приумножать его». Вторя Петру, Екатерина II сказала: «От врагов Христовых интересной прибыли не желаю». Именно Екатерина II после включения в состав Российской империи густо населенных евреями областей восточной Польши установила черту оседлости, которую не должны были пересекать жившие в Польше и на Украине евреи. Ограничения не были чересчур строгими, однако в XIX веке жизнь евреев в России была сопряжена с преследованиями. Следует отметить, что евреи, перешедшие в православие, свободно вписывались в русское общество. – Примеч. авт.

26

Идея организации рабочего движения такого рода – явления неоднозначного – принадлежала не Плеве, а Зубатову.

27

То было время ожесточенных стычек во всех промышленных странах. К примеру, во время стачки 1894 года судья Уильям Говард Тафт, будущий президент США, писал жене: «Солдатам придется убить кое-кого из толпы, чтобы прекратить беспорядки. Пока убито только шесть человек. Этого едва ли достаточно, чтобы произвести впечатление». В конце концов было убито 30, ранено 60 и арестовано 400 рабочих. Шесть лет спустя Теодор Рузвельт, баллотировавшийся в вице-президенты, заявил в частной беседе: «Волнения, охватившие значительные слои нашего населения, можно успокоить лишь в том случае, если арестовать десять-двенадцать их вожаков, поставить к стенке и расстрелять. Думаю, дело тем и кончится. Эти вожаки затевают у нас социальную революцию и свержение Американской республики». – Примеч. авт.

28

В январском номере за 1918 год журнала «Пламя», выходившего в Петрограде под редакцией А. Луначарского, указывалось, что к резиденции царя шло не 300 000, а 140 000 человек. Число погибших в результате подлой провокации составило не 130, а 54 человека.

29

И гапоновская провокация, и события 1905 г. были организованы Парвусом, которого И. Бунич называет «отцом первой русской революции».

30

В их числе полицейские агенты и провокаторы – такие как Евно Азеф, Пинхус Рутенберг, Борис Савинков и ряд других. Кстати, в отличие от последних, Гапон не скрывал от ближайших товарищей своих сношений с Зубатовым, Плеве и градоначальником.

31

«Наш старик» (англ.).

32

«Дети мои» (фр.).

33

«Более монархисты, чем сам король» (фр.).

34

Помимо распятий, икон и образов, Александра Федоровна коллекционировала предметы с изображением свастики. Известная испокон веков, свастика в течение многих тысячелетий была символом Солнца, возрождения и бесконечности. Этот знак видели на предметах, найденных при раскопках Трои, на тканях инков, на стенах римских катакомб. Но поколение, выросшее после гибели императрицы, восприняло этот знак возрождения как символ насилия, нетерпимости и террора. – Примеч. авт.

35

Это модно (фр.).

36

Генерал Спиридович рассказал следующую историю, похожую на легенду. Однако этот полицейский генерал, человек практичный и добросовестный, не таков, чтобы рассказывать сказки. Засидевшись допоздна в одной из комнат Петергофского дворца, предназначенной для приема посетителей, генерал Орлов услышал странный звук, доносившийся из прихожей. Там он обнаружил девушку, которая горько рыдала. Бросившись генералу в ноги, она рассказала, что жениха ее приговорили к смертной казни и что наутро приговор будет приведен в исполнение. По ее словам, он студент, больной чахоткой, связавшийся с революционерами. Незадолго до ареста он попытался оставить подрывную деятельность, но «товарищи» ему не позволили это сделать. Он и без того умрет от болезни, объясняла девушка. Обняв генерала за ноги, заливаясь слезами, она умоляла передать царю ее просьбу помиловать юношу.

Тронутый слезами девушки, генерал, несмотря на поздний час, приказал подать тройку и поехал в Александрию, в царскую резиденцию. Однако камердинер не пустил его. Спустя несколько минут появился царь и спросил: «Что случилось?» Орлов объяснил, в чем дело. «Я очень благодарю вас за то, что вы так поступили. Когда можно спасти жизнь человеку, не надо колебаться. Слава Богу, ни ваша, ни моя совесть не смогут нас в чем-либо упрекнуть». Государь вышел и передал Орлову две телеграммы: на имя министра юстиции и коменданта Петропавловской крепости: «Задержите казнь такого-то. Ждите приказаний. Николай». «Бегите на Дворцовый телеграф, – прибавил государь, – отправьте телеграммы и одновременно телефонируйте министру юстиции и коменданту…» По освобождении жених девушки был осмотрен придворным врачом, по словам Мосолова, и послан за счет государыни в Крым. Потом Орлов получил от молодых письмо, где указывалось: «Что бы ни случилось, мы готовы отдать свои жизни за государя». «Видите, как вы хорошо сделали, что послушались votre inspiration (внутреннего голоса). Вы осчастливили двух людей», – сказал государь. – Примеч. авт.

37

Французское ругательство.

38

В настоящее время при сильных кровотечениях больным гемофилией производится переливание охлажденной или концентрированной плазмы. Для уменьшения боли используются современные наркотические средства, не вызывающие устойчивой привычки. При необходимости суставы укрепляются пластмассовыми и легкими металлическими системами сложной конструкции. Большинство этих разработок создано совсем недавно. К примеру, применение плазмы – результат использования ее медиками во время Второй мировой войны, а создание современных ортопедических приборов, имеющих небольшой вес, обусловлено появлением новых видов пластмасс и металлов. И поныне гемофилия – тяжелый недуг, но уже не столь опасный, как прежде, и большинству гемофиликов удается преодолеть трудный период детства и жить в дальнейшем, по существу, нормальной жизнью взрослого человека. – Примеч. авт.

39

В основе проблемы гемофилии – гены, которые выдают биохимические инструкции телу человека, как ему расти и питаться. Хромосомы представляют собой элементы клеток, являющиеся, пожалуй, наиболее сложными информационными системами. Они определяют природу каждой из триллионов чрезвычайно специализированных клеток, из которых состоит человеческий организм. Ученым известно, что дефектный ген, вызывающий гемофилию, возникает на одной из женских половых хромосом, известных как Х-хромосомы, но им еще не удалось точно локализовать дефектный ген или установить механизм этого заболевания. Если говорить о химической стороне проблемы, то большинство врачей полагают, что гемофилия обусловливается отсутствием какого-то ингредиента, возможно белкового фактора, ответственного за свертываемость крови. Однако один известный гематолог, доктор Леандро Тоскантинс из Филадельфийского университета, считал, что гемофилия вызывается наличием какого-то лишнего ингредиента – ингибитора, который нарушает свертываемость крови. Что происходит в действительности, не знает никто. Есть основания ожидать, что гемофиликам сумеют помочь ученые, занятые изучением структуры хромосом. Если удастся обнаружить местонахождение дефектного гена, а затем скорректировать или заменить его, то гемофилия станет излечима. Однако медицинские исследования пока не дали обнадеживающих результатов. До сих пор ученым не удалось видоизменить генетические характеристики каких-либо форм жизни, кроме бактерий. – Примеч. авт.

40

Самая большая коллекция пасхальных яиц Фаберже, помимо всего прочего, оказалась у американского миллионера А. Хаммера, личного друга всех правителей советской России, начиная с Ленина и кончая Горбачевым. («Огонек». 1989. № 6, 7, 8.)

41

По словам самого Распутина, ему тогда было сорок два года.

42

Секретарь Распутина ювелир Арон Симанович писал: «Он был довольно чистоплотным и часто купался, но за столом он вел себя малокультурно».

43

Распутин – фамилия, а не прозвище «старца».

44

По словам самого Распутина – в 1863 г. (Евреинов Н. Тайна Распутина. Л., 1924. С. 15.)

45

В течение трех лет, с 1964 по 1967 год, в клинике имени Джефферсона в Филадельфии доктор Оскар Люкас, прибегнув к гипнозу, удалил 150 зубов у пациентов, страдающих гемофилией, не перелив им ни пинты крови или плазмы. Обычно же удаление зубов у гемофиликов представляет собой серьезную операцию, требующую переливания десятков единиц плазмы перед, во время и в продолжение нескольких дней после операции. Люкас использует в своей работе гипноз главным образом для того, чтобы рассеять страхи, обычно появляющиеся у гемофиликов, сталкивающихся с необходимостью хирургического вмешательства, приводящего к большой потери крови. «Спокойный пациент теряет меньше крови, чем возбужденный, – объяснил Люкас. – Кровотечение вызывает страх, а боязнь кровотечения гораздо больше у гемофиликов, чем у людей, не страдающих этим недугом. Страх, который возникает, можно исключить посредством гипноза». Как правило, Люкас подавлял тревогу у пациентов, предлагая им вспомнить приятные ощущения. Один пациент получал огромное удовольствие, мысленно возвращаясь на бейсбольную площадку, когда любимая команда выигрывала ответственный матч. Действительно ли Распутин гипнотизировал цесаревича или же нет, не имеет значения, поскольку между удовольствием, которое получает современный американец от увлекательного бейсбольного матча, и наслаждением, которое маленький русский мальчик мог испытывать, слушая увлекательные истории и легенды таинственного странника, большой разницы нет. Любопытный факт: Оскар Люкас решил прибегнуть к гипнозу в своей работе после того, как он прочитал о Распутине. – Примеч. авт.

46

Распутин признавался кн. Ф. Юсупову, что «сама [императрица] и Аннушка доглядывают» за тем, чтобы наркотические средства, получаемые им от Бадмаева, давались наследнику и царю. О шарлатанстве Распутина говорит и В. Пуришкевич: «В отсутствие Распутина Вырубова подмешивала в пищу и питье наследника… средства, вызывающие кровотечение, а гипнотические пассы над Алексеем совпадали с отсутствием „притравливания“ Алексея». Правда, оба свидетельства принадлежат убийцам старца.

47

Это не так. Во время войны Вырубова вместе с императрицей и двумя ее старшими дочерьми, великими княжнами Ольгой и Татьяной Николаевными, работала хирургической сестрой милосердия. Все четверо получили соответствующие свидетельства, окончив курсы.

48

Как сообщалось в «Историческом журнале» (1911. X. С. 121), «трупы убитых оказались большей частью с оторванными частями тела, многие имели вид бесформенного мяса, без голов, рук и ног». (Цит. по: Убийство Столыпина / Сост. А. Серебренников. Рига: ИнфА, Курсив, 1990. С. 36.)

49

По словам С. Ю. Витте, инициатором роспуска Думы был Горемыкин, а отставки последнего – император.

50

В. В. Шульгин впоследствии писал, что Распутин, уже неделю живший в Киеве, говорил об убийстве Столыпина как о чем-то заранее решенном.

51

К сожалению, автор то и дело попадается на удочку недобросовестных статистиков. Теперь мы знаем, что если в 1913 году «отсталая» Россия по жизненному уровню занимала 5–13 места, то в 1985 году «передовой» Советский Союз занимал 68-е место в мире по производству валового внутреннего продукта на душу населения и 77-е место по уровню личного потребления. Эти данные приведены еженедельником «АиФ». В декабре 1991 года, согласно «Юридической газете», страна переместилась на 150-е место.

52

Это не помешало Ивану Васильевичу через неделю начать искать себе новую невесту и предаться разврату, непристойным игрищам и расправам над невинными людьми.

53

Под Кроновыми жертвами царь Иван Грозный имел в виду казни бояр как отмщение за гибель его жены. (Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М.: Наука, 1993. С. 406.)

54

Валишевский К. Смутное время. М.: ИКПА, 1989. С. 405.

55

Дело обстояло иначе. Как писал С. Ю. Витте, во время болезни государя императора Николая Александровича в 1900 году состоялось совещание министров, на котором было подтверждено решение объявить наследником престола великого князя Михаила Александровича.

56

Из протоколов суда, опубликованных в Берлине в 1918 году, явствует, что убийцы были связаны с зарубежным франк-масонством, а руководство преступлением осуществлялось из Будапешта.

57

«Это европейская война» (фр.).

58

В связи с объявлением войны Германией был опубликован:

«ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ.

Божиею милостью

Мы, Николай Вторый,

Император и Самодержец Всероссийский,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский,

и прочая, и прочая, и прочая

Объявляем всем верным НАШИМ подданным:

Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного Государства требования.

Презрев уступчивый и миролюбивый ответ сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, МЫ повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием НАШИХ подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений, союзная Австрии Германия, вопреки НАШИМ надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению НАШЕМУ, что принятые меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленно их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.

Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную НАМ страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих Держав. МЫ непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные НАШИ подданные.

В грозный час испытаний да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единство ЦАРЯ с ЕГО народом и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага.

С глубокою верою в правоту НАШЕГО дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел МЫ молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска НАШИ Божие благословение.

Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое, Царствования Нашего в двадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ»

59

Композитор А. Ф. Львов, текст В. А. Жуковского.

60

«Да здравствует Франция!» (фр.)

61

В действительности, по словам Б. Л. Бразоля, с железными дорогами в императорской России было не так уж плохо. К 1917 году в эксплуатации находилось 81 116 км железных дорог, 15 000 км строилось. За 37 лет в Императорской России было построено 58 251 км железных дорог. За тот же период при Советской власти было построено всего 3 250 км, причем постройка 1 км царской России обходилась в 10 раз дешевле, чем Советской власти. К тому же российские железные дороги были для пассажиров самыми дешевыми и комфортабельными в мире. Кроме того, как писал С. С. Ольденбург, к началу войны было недостроено около 16 000 км железных дорог. Из них к концу 1917 года было достроено около 12 000 км. Более того, были созданы совершенно новые стратегические железнодорожные ветки, позволявшие быстро перебрасывать войска с одного участка фронта на другой. Была начата укладка второй колеи на Сибирской дороге. За время войны была закончена постройка Амурской дороги. За двадцать месяцев была построена и к 15 ноября 1916 года открыта Мурманская железная дорога. Ее строительством руководил А. Ф. Трепов.

62

Военное министерство своевременно разместило заказы на достаточное количество снарядов и патронов. Но «союзники» России, сами не побеспокоившиеся о снаряжении своих армий, перехватили русские заказы.

63

Такой же тактики придерживался и великий князь Николай Николаевич.

64

В действительности были оставлены две пехотные и одна кавалерийская дивизия.

65

По словам одного из предшественников Палеолога, Жоржа Мишо, этот «напыщенный дурак» заявил: «Французы и русские стоят не на одном уровне. Россия одна из самых отсталых стран… Наши потери будут чувствительнее русских потерь».

66

10 августа 1916 года «Российский гражданин» поместил статью П. Ф. Булацеля (впоследствии расстрелянного большевиками), где отмечалось, что с «начала войны англичане доблестно продвинулись на Западном фронте на несколько сот метров».

67

Неудивительно, что русские бойцы, уцелевшие в этом аду, стали считать артиллерию «богом войны». Тридцать лет спустя, в апреле 1945 года, когда маршал Жуков начал штурм Берлина, в артиллерийской подготовке участвовало двадцать тысяч орудий. – Примеч. авт.

68

Еще в 1877 году генерал-адъютант М. Д. Скобелев сказал про великого князя Николая Николаевича младшего: «Если он долго проживет, для всех станет очевидным его стремление сесть на русский престол. Это будет самый опасный человек для царствующего императора». (Воейков В. Н. С царем и без царя. М.: Родник, 1994. С. 75.)

69

В своих мемуарах А. А. Вырубова пишет, что Распутин заявил: «Жить она будет, но останется калекой».

70

В своей книге «Мой отец» М. Распутина по-своему объясняет двойственное отношение к «старцу» окружающих, с одной стороны, как к Божьему человеку, а с другой – как к развратнику. По словам дочери, верной памяти своего родителя, доброе имя ее «праведника»-отца было оклеветано стараниями врагов царя, нанявших похожего на «старца» актера, которому было велено вести себя самым непристойным образом и дебоширить в общественных местах. Старания дочери «чудотворца» достойны всяческой похвалы, но доказательств обратного столько, что версия эта не выдерживает никакой критики. – Примеч. авт.

71

По словам А. А. Вырубовой, Б. В. Штюрмер принадлежал к тверскому дворянству.

72

Можно только поразиться проницательности императрицы, угадавшей в Поливанове изменника. Впрочем, как и в других – соглашателей и двуличных типов. Поливанов будет активно сотрудничать с Временным правительством, а затем и с Советами рабочих и солдатских депутатов.

73

Современники называли Сазонова «русским министром для иностранцев».

74

Бьюкенен и Палеолог, являясь представителями союзных с Россией государств, были, естественно, наиболее важными представителями дипломатического корпуса в Петрограде. Что же касается Соединенных Штатов, то, вследствие назначения президентом Вильсоном на этот пост непрофессионалов, американское представительство в русской столице было чрезвычайно неудачным. С 1914 по 1916 год послом США в России был Джордж Г. Мари, уроженец Сан-Франциско, мало интересовавшийся Россией и, по существу, не поддерживавший ни с кем контактов. Большую часть своей информации он черпал из газет, получаемых из Парижа. Во время аудиенции, полученной им у царя перед отъездом из России, Мари выразил надежду, что по окончании войны американские бизнесмены валом повалят в Россию, чтобы вложить свои капиталы. «России нужны были американская энергия, американские деньги и американские деловые люди, которые найдут там для себя обширное и выгодное поле деятельности. Разумеется, никто не занимается бизнесом ради собственного удовольствия. Император улыбнулся, услышав от меня это довольно плоское сравнение», – вспоминал Мари. Преемником его стал Дэвид Р. Франсис, богатый делец, в прошлом губернатор штата Миссури. – Примеч. авт.

75

Пуришкевич отметил в своем «Дневнике», что Протопопов был расстрелян большевиками в 1917 году в возрасте 53 лет.

76

Как отмечают Д. В. Вержховский и В. Ф. Ляхов, авторы книги «Первая мировая война», австрийцы на этот раз потеряли полтора миллиона человек, а русские полмиллиона.

77

Вот как характеризовал французский посол своего информатора И. Ф. Манасевича-Мануйлова: «Я с ним виделся около 1900 года в Париже, где он работал как агент Охранного отделения. Он еврей по происхождению; совести у него ни следа. Он в одно время и шпион, и сыщик, и пройдоха, и жулик, и шулер, и подделыватель, и развратник. В январе 1905 года он вместе с Гапоном был одним из главных инициаторов рабочей демонстрации, использованной властями для кровавой расправы на Дворцовой площади. Несколько месяцев спустя он оказался одним из подготовителей погромов, пронесшихся над еврейскими кварталами Киева, Александровска и Одессы. Он же, как говорят, брался в 1906 году за организацию убийства Гапона, болтовня которого становилась неудобной для Охранного отделения. Сколько, действительно, у этого человека прав на доверие Штюрмера!»

78

По словам самого Милюкова, в 1918 году он хотел убедить немцев занять Петроград и Москву. Спрашивается, «это глупость или измена?».

79

Полвека спустя, пытаясь передать впечатление, какое на него произвела императрица, Баланчин сказал: «Красивая, как Грейс Келли [американская кинозвезда]». – Примеч. авт.

80

Фракция правых, ознакомившись с содержанием сумбурной речи Пуришкевича, «единогласно, закрытой баллотировкой, отказалась принять Пуришкевича выразителем ее мнений. Тогда он вышел из фракции». (Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. М.: Феникс, 1992. Т. II. С. 260.)

81

Весьма вероятно, что письмо было сочинено или «отредактировано» «режиссерами», которые постоянно окружали Г. Е. Распутина как во время покушения на него в 1914 году, так и на сей раз.

82

Пуришкевич называет доктора Лазаверт, Юсупов – Лазоверт.

83

Условное имя А. Д. Протопопова.

84

Р. Масси намеренно вводит читателей в заблуждение. Такого письма Государыня не писала, а икону в гроб положила Акилина Лаптинская – агент «февралистов». Об этом сообщает Лили Ден, с книгой которой Масси знаком.

85

То же самое «сообщил» Коковцов Урицкому на допросе.

86

«Он один хорошо знал противника… Его было трудно обмануть. „Он явный и открытый наш противник“, – сказал о нем Гучков, бывший в ту пору явным и открытым врагом Государя… Его [Протопопова] преданность была вне сомнений». (Ольденбург С. С. Указ. соч., II. С. 226–227.)

87

Обвинения были отнюдь не беспочвенными. Генерал В. Н. Воейков приводит в своей книге «С царем и без царя» копии телеграмм и писем, в которых члены фамилии одобряли «патриотический акт» убийц. Тем самым великие князья одобряли бессудные расправы, которые в конечном счете коснутся и многих из них.

88

По словам В. Н. Воейкова, дворцового коменданта, «члены Государственной думы, будучи приглашаемы для участия в работах… благотворительного комитета, собирались для обсуждения подготовки русской революции при благосклонном содействии сэра Джорджа Бьюкенена».

89

С. С. Ольденбург иначе оценивает тогдашнюю обстановку, чем Р. Масси: «Настроение общества, не говоря о широких массах, не способствовало перевороту… Князь П. Д. Долгоруков писал (в январе 1917 г.): „Дворцовый переворот не только нежелателен, а скорее гибелен для России, т. к. среди Дома Романовых нет ни одного, кто мог бы заменить нашего государя. Дворцовый переворот не может дать никого, кто явился бы общепризнанным преемником монархической власти на русском престоле». (Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 616.)

90

Во время пребывания Ленина в Швейцарии умирала его теща. Рассказывают, что однажды ночью измученная Надежда Константиновна, сидевшая у смертного одра матери, попросила мужа, кропавшего очередную статью, разбудить ее, если она понадобится родительнице. Ленин пообещал это сделать, и Крупская, валившаяся с ног от усталости, уснула. Наутро она увидела мать мертвой. Крупская принялась осыпать мужа упреками. Тот возразил: «Ты просила разбудить тебя, если понадобишься матери. Ты ей не понадобилась». – Примеч. авт.

91

За этот «подвиг» Д. Корнилов, по поручению военного министра Временного правительства Гучкова, наградил убийцу Георгиевским крестом.

92

Р. Масси обрывает цитату из книги В. В. Шульгина: «…Церковь питает отвращение к крови». Так говорили отцы-инквизиторы, сжигая свои жертвы… Так и Керенский, сжигая Россию на костре «свободы», провозглашал: «Дума не проливает крови».

93

По словам югославского ученого Драгоша Калаича, «Керенский находился на той же службе, что и американский посол в Петрограде, и как только решили разыграть „большевицкую карту“, Керенский послушно удалился с исторической сцены. По свидетельству внука Якова Шиффа, его дед вложил в большевицкую революцию всего 20 млн золотых долларов. В период с 1918 по 1922 год, согласно тому же свидетельству, Ленин вернул банку Кун, Лейб и К° 600 млн рублей по официальному курсу: на рубли агенты приобретали в России, точнее, грабили все, от мехов, золота, серебра и бриллиантов… до сырья». (Лит. Россия. 1991. № 6. С. 10.)

94

Великий князь Александр Михайлович приводит слова бывшего директора департамента полиции Васильева: «Мы могли бы купить многих из революционеров, если бы сошлись в цене… В марте в обеих столицах революционеры поторопились сжечь все архивы охранных отделений несколько часов спустя после того, как выяснилось, что революция победила…»

95

Один великолепный особняк в Петрограде уцелел благодаря находчивости его владелицы, графини Клейнмихель. Прежде чем в доме появились погромщики, она забаррикадировала двери, закрыла ставнями окна и перед входом укрепила табличку: «Вход воспрещен. Здание принадлежит Петроградскому совету депутатов. Графиня Клейнмихель заключена в Петропавловскую крепость». А в это время хозяйка упаковывала вещи, готовясь к бегству. – Примеч. авт.

96

«Изветы революционеров начинались, как всегда, с Распутина, неприятельского агента, друга царицы, а следовательно, и государева. Эти германофилы, уклоняющиеся от службы в войсках, эти наемники кайзера уверяли толпу, что ее государь изменник! – отмечал английский писатель Роберт Вильтон в книге «Последние дни Романовых». – Города, веси, армия наполнились отзвуками этих подлых обвинений. „Он изменник!“ – кричали ленинские товарищи; „Он изменник!“ – повторяли нелепые „парламентарии“; „Он изменник!“ – вопили Керенский и советы. И толпа негодовала. Для Николая II это было хуже смерти: он доказал это позднее, он предпочел смерть бесчестию».

97

Такую характеристику дворцовому коменданту дает Р. Масси со слов Бьюкенена, врага государя. Вряд ли следует доверять словам английского дипломата.

98

По словам Е. Е. Алферьева, командиру 2-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка, по приказу императора направленного в Петроград, Алексеев самовольно приказал «ввиду… наступившего спокойствия в гор. Петрограде… полкам вернуться на свои позиции…» Эта телеграмма была отправлена еще до отречения императора, в то же самое время, когда ген. Рузский также самовольно отменил приказ государя об отправке в Петроград самых надежных войск для усмирения бунтовщиков. Год спустя «в знак благодарности» большевики отрубят Рузскому голову.

99

Бьюкенен, в начале революции поздравлявший русский народ, «отделавшийся от врага в собственном лагере», т. е. от царской власти, так оценил «профессора исторический клеветы» Милюкова: «В политике он – пятилетний младенец».

100

Один из мемуаристов назвал кн. Львова «человеком с лакейской душой и дарованиями повара». В своих воспоминаниях, написанных в Париже, князь писал, что, находясь в Екатеринбургской тюрьме, «он отличился своими кулинарными способностями».

101

Насколько жестоко ошибался государь, полагая, что его отречение послужит победе русского оружия, видно из приводимой Пьером Жильяром цитаты из книги начальника германского Генштаба Людендорфа: «Революция повлекла за собою неминуемое уменьшение русского военного значения, ослабила Антанту и облегчила нашу задачу… В апреле и мае месяцах 1917 года, несмотря на нашу победу на Эне и в Шампани, мы были спасены благодаря русской революции». Без русской революции война должна была кончиться осенью 1917 года, и были бы сохранены миллионы, если не десятки миллионов (погубленных в развязанную врагами России Гражданскую войну и во время расказачивания, раскулачивания и др.) жизней человеческих. «Германия, взятая в тиски, – продолжает П. Жильяр, – не могла бы избежать своей участи побежденной стороны. Русская революция, благодаря своим последствиям (большевизму), бросила Россию в объятия Германии… Одна Германия в состоянии… извлечь выгоды из огромных ресурсов, которыми располагает Россия, и в России Германия приготовляет свой реванш против Антанты», – прозорливо заключает швейцарец.

102

По другим данным, Федоров заявил, что цесаревич не доживет и до шестнадцати лет.

103

Один из красноармейцев, сопровождавших царя при перевозке его с государыней и великой княжной Марией Николаевной из Тобольска в Екатеринбург, рассказывал, что в пути какой-то старик-крестьянин спросил его: – Паря, а паря, а куда это вы, черти, нашего царя-батюшку везете? В Москву, что ль?

– В Москву, дедушка, в Москву.

– Ну, слава Те, Господи, что в Москву. Таперича в России будет у нас опять порядок.

Обманул старика солдат. Нет в Москве царя, нет и порядка в России.

104

Британский премьер Ллойд Джордж, узнав о революции в России и отречении государя от престола, заявил: «Одна из целей войны теперь достигнута Англией».

105

Цит. по: Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 255–256.

106

Были и такие великие князья, которые злорадствовали. Брат Сандро, великий князь Сергей Михайлович, писал своему брату Николаю Михайловичу (либералу-историку) летом 1917 года: «Самая сенсационная новость – это отправление полковника со всею семьею в Сибирь. Считаю, что это очень опасный шаг правительства – теперь проснутся все реакционные силы и сделают из него мученика. На этой почве может произойти много беспорядков».

107

И тут Р. Масси идет на поводу у «либералов-историков». «Верным царю и Соборной клятве 1613 года остался простой народ, городовые, штабс-капитаны. Об этом свидетельствует митинг у Варшавского вокзала, не принявший отречения, массовые протесты фронтовиков, требовавших опубликования полного текста манифеста (так и не найденного до сих пор), написанного императором карандашом». («Дворянское собрание». Гатчина, 1993 г., август.)

108

По словам А. А. Вырубовой, «когда государь с государыней Марией Федоровной уезжал из Могилева, взорам его представилась поразительная картина: народ стоял на коленях на всем протяжении от дворца [дома губернатора] до вокзала. Группа институток прорвала кордон и окружила царя, прося его дать им последнюю памятку – платок, автограф, пуговицу с мундира и т. д. Голос его задрожал, когда он об этом говорил. „Зачем вы не обратились с воззванием к народу, к солдатам?“ – спросила я. Государь ответил спокойно: „Народ сознавал свое бессилие, а ведь пока могли бы умертвить мою семью. Жена и дети – это все, что у меня осталось!“»

109

Отрекся (фр.).

110

«Накануне своего прибытия в Петроград генерал Корнилов, будучи в штабе Верховного главнокомандующего, не постеснялся сказать, что „русскому солдату нужно все простить, поняв его восторг по случаю падения царизма и самодержавия…“ Какую опору престолу могли оказать генералы, пропитанные подобными антимонархическими чувствами и убеждениями?» (Воейков В. Указ. соч. С. 176.)

111

После опубликования этого приказа в Выборге и Кронштадте были перебиты почти все офицеры. Согласно нему в частях и на кораблях выбирались комитеты из нижних чинов, части выходили из подчинения офицеров, офицеры обезоруживались, отменялось титулование начальников и т. д. Приказ этот был копией приказа 1905 года, составленного Советом солдатских депутатов в Красноярске. (Воейков В. Указ. соч. С. 144.)

112

Один из офицеров, присутствовавший на прощальной встрече служащих Ставки с царем, писал: «Не верили в славное будущее революционного переворота ни старшие чины в Ставке, – Клембовский, Лукомский, Кондзеровский и другие, не ожидала от него ничего хорошего и вся армия, ее солдатская масса, которая без Царя просто стала расходиться по домам и по пути производить беспорядки под влиянием погромной агитации революционеров всех партий. Никому, кроме Императора, русский солдат служить не захотел». (Русская летопись. Париж. Кн. IV. 1922. С. 90.)

113

Иного мнения был управляющий делами Временного правительства В. Д. Набоков, заявивший, что актом о лишении свободы царя «был завязан узел, разрубленный в Екатеринбурге».

114

По этому поводу журнал «Русская летопись» (1921. Кн. I. С. 60–61) писал: «Отменили смертную казнь, а рядом безнаказанно происходили расправы с офицерами, генералами, инженерами, бывшими чиновниками, епископами, помещиками и др. Отпустили из тюрем осужденных убийц, мошенников, растлителей, святотатцев, в то же время провоцировали слухи о мнимых заговорах и расправлялись с мнимыми заговорщиками, как в старые времена не расправлялись с действительными преступниками».

115

Судебным следствием (акты следствия после 25 октября 1917 года были захвачены большевиками) «было установлено, что В. Ульянов (Ленин), О. Г. А. Апфельбаум (Зиновьев), А. М. Коллонтай, М. Ю. Козловский, Е. М. Гуменсон, И. Гельфанд (А. Парвус), Я. Фюрстенберг (Куба Ганецкий), мичман Ильин (Раскольников), прапорщик Семашко и Рошаль в 1917 году… на полученные от находящихся в войне с Россией государств денежные средства организовали пропаганду среди населения и войск с призывом к отказу от военных действий… и с 3 по 5 июля организовали в Петрограде вооруженное восстание, сопровождавшееся целым рядом убийств и насилий».

116

Иного мнения придерживался Н. А. Соколов: «Был только один мотив перевоза царской семьи в Тобольск… Далекая, холодная Сибирь – это тот край, куда некогда ссылались другие».

117

Согласно показаниям Кобылинского, за неделю до отъезда царской семьи Керенский сообщил ему, председателю Царскосельского совдепа и председателю военной секции Царскосельского гарнизона, что вся царская семья будет перевезена из Царского. Иначе говоря, «секретное решение» было секретом Полишинеля.

118

«Лишив царскую семью свободы, возбудив против царя и царицы следствие по обвинению в государственной измене, члены Временного правительства сами подготовляли почву для неслыханного преступления большевиков… Кроме Временного правительства, большая вина лежит и на высшем обществе, которое, вместо того, чтобы возвысить свой голос за принятие каких-нибудь мер к спасению царя и его семьи, поддерживало лживые обвинения против царской четы». (Воейков В. Н. Указ. соч. С. 193.)

119

Спальные вагоны (фр.).

120

Е. С. Боткин с самого начала пользовался таким доверием жителей Тобольска, что к нему обращались самые различные больные, которым он старался не отказывать. Он, по его словам, «никогда с них ничего не брал».

121

В действительности никакого мятежа не было. Корнилов действовал с ведома Керенского, который предал своего главнокомандующего и переметнулся на сторону Советов. Об этом свидетельствуют З. Гиппиус, приятельница Керенского, и другие.

122

«Немцы не только помогли миллионными субсидиями… заговору большевиков… они приняли и непосредственное участие в октябрьском перевороте, обеспечив отрядами своих „военнопленных“ оборону Петрограда от казаков генерала Краснова». (Бунич И. Л. Золото партии. СПб.: Шанс, 1992. С. 7–8.)

123

По свидетельству поручика Логинова, Соловьев во время Февральской революции организовал истребление кадров полиции в Петрограде.

124

Н. А. Соколов дает иное определение этим «суровым революционерам»: «Злоказовская фабрика работала во время войны на оборону: изготавливала снаряды. Работа на фабрике избавляла от фронта. Сюда шел самый опасный элемент, преступный по типу: дезертир. Он сразу выплыл на поверхность в дни смуты, а после большевицкого переворота создал его живую силу».

125

Иного и ждать было нельзя. Письма, написанные хорошим французским языком, который ввел в заблуждение царя, были с провокационной целью написаны Пинхусом Войковым. Спутник Ильича по заграничным путешествиям, закадычный друг палачей Голощекина и Юровского, этот комиссар окажет еще одну «услугу» царской семье, выписав серной кислоты и бензина для уничтожения трупов. Письма были переписаны чекистом Радзинским.

126

По словам Т. Мельник-Боткиной, Юровского сопровождали 12 солдат-палачей, из которых два были русскими, остальные евреи и латыши.

127

Это были: образ святого Николая Чудотворца, образ святителей Гурия, Авива и Самона, образ Спасителя, которые носили великие княжны (лики святых были изувечены ударами тяжелых предметов).

128

Великий князь Михаил Александрович вместе с его секретарем Николаем Джонсоном были убиты чекистами в ночь на 31 мая (13 июня) 1918 года.

129

По указанию тогдашнего первого секретаря Свердловского обкома КПСС Б. Н. Ельцина дом, превратившийся в место паломничества, в 1977 году был снесен. Как сообщала газета «Труд» 15 октября 1990 года, «Президиум Свердловского городского совета народных депутатов принял решение передать территорию, где стоял дом Ипатьева, в подвале которого была расстреляна семья последнего русского царя, а также четверо их приближенных и слуг, в бессрочное пользование Свердловскому епархиальному управлению Русской православной церкви». На месте Ипатьевского дома воздвигнут храм во имя Всех Святых, в Земле Российской Просиявших.

130

Как отмечает в своей книге «Последняя великая княгиня» Йен Воррес, Ольга Александровна была вынуждена уехать из Дании в Канаду, поскольку агентам КГБ было поручено ликвидировать ее за ее помощь русским – противникам режима – во время и после Второй мировой войны. Дни свои она закончила в бедности: сестра Ксения не поделилась с ней драгоценностями, полученными от матери.

131

По свидетельству газеты «Индепендент», большинство членов Дома Романовых, здравствующих ныне, в их числе князь императорской крови Николай Романов, не признавали за Владимиром Кирилловичем главенства.

132

В своих мемуарах П. Жильяр так описывает эти события: «Спустя несколько дней после взятия Екатеринбурга антибольшевистскими войсками были подняты два трупа недалеко от тюрьмы. Судя по показаниям свидетелей, один из них был труп генерала Татищева. И тот, и другой положили свою жизнь за императора. Генерал Татищев говорил мне однажды в Тобольске: „Я знаю, что мне не придется уйти живым. Я прошу только об одном, чтобы меня не разлучали с императором, и чтобы мне дали возможность умереть с ним“. Он не получил даже этого высшего утешения. Что же касается Нагорного, матроса, состоявшего при Алексее Николаевиче, и лакея Ивана Седнева – то они оба были убиты в окрестностях Екатеринбурга в начале июня 1918 года. Спустя два месяца их тела были найдены там, где они были убиты. Все эти люди, от генерала до простого матроса… пожертвовали своей жизнью. Этот украинский крестьянин должен был только отречься от своего императора. Этого слова он не произнес [в отличие от коковцовых, сазоновых и др.].»

133

«Гибель трех монархий (российской, австро-венгерской и германской) поставила теперешних обладателей русских коронных драгоценностей в парадоксальное положение купцов, которым удалось получить товар путем уничтожения единственных его возможных покупателей». (В. к. Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М.: Современник, 1991. С. 132.)

Content

Роберт Масси
Николай и Александра

От автора

Часть первая

Глава первая 1894 год. Императорская Россия

Глава вторая Цесаревич Николай Александрович

Глава третья Принцесса Алиса

Глава четвертая Бракосочетание

Глава пятая Коронация

Глава шестая Новый царь

Глава седьмая Два революционера

Глава восьмая Совет кайзера

Глава девятая 1905 год

Часть вторая

Глава десятая Царское Село

Глава одиннадцатая «Отма» и Алексей

Глава двенадцатая Муки матери

Глава тринадцатая Путешествия императорской семьи

Глава четырнадцатая «Твой сын будет жить»

Глава пятнадцатая Распутин

Глава шестнадцатая «Святой черт»

Глава семнадцатая «…Нам нужна великая Россия»

Глава восемнадцатая Династия Романовых

Глава девятнадцатая Долгое лето 1914 года

Часть третья

Глава двадцатая За Русь святую!

Глава двадцать первая Ставка

Глава двадцать вторая «Бедняги, они готовы отдать жизнь за улыбку…»

Глава двадцать третья Роковая ошибка

Глава двадцать четвертая «Министерская чехарда»

Глава двадцать пятая Князь и мужик

Глава двадцать шестая Последняя зима в Царском Селе

Глава двадцать седьмая Февральская революция

Глава двадцать восьмая Отречение

Глава двадцать девятая Императрица в одиночестве

Часть четвертая

Глава тридцатая Гражданин Романов

Глава тридцать первая «…Не считает возможным оказать гостеприимство»

Глава тридцать вторая Сибирь

Глава тридцать третья «Хорошие русские люди»

Глава тридцать четвертая Екатеринбург

Эпилог

Послесловие автора

Сноски