Игорь Савельев

Zевс

© Савельев И., текст, 2014

© Крюков И., иллюстрация на переплете, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

I

– Алло! Алло! Кир, ты?..

Если бы Кириллу рассказали десять лет назад – он посмеялся бы. Рассказали, что он не въедет в слово «Кир» (а едва не въедет в раскосый «Инфинити», передутый-перегнутый: создателю явно изменило чувство вкуса). Что ему послышится «Кирдык». Вот тоже, подзабытое татарское словечко.

А взял он трубку, выщипнул двумя пальцами из кармана узких брюк, трепетно, боясь, что ускользнет, – только потому, что могли позвонить насчет сегодняшнего. Сказать, что церемония переносится из МГУ. Что церемонии не будет. Что. Что угодно. Что в офисе фонда идут обыски, опера в штатском сверкают застиранными китайскими трусами (Кирилл однажды был понятым, и это неприятно запомнилось: молодчики из ОБЭПа часами сидели перед ним на корточках над какими-то коробками и нижними ящиками шкафов, из-под ремней торчали эти китайские трусы) – и заплаканная секретарша обзванивает всех, кто едет на сегодняшнее вручение. Поэтому первый звонок – пропустил. Как загнанный конь, косил глазом на дисплей. Михалыч. Подумаешь, Михалыч! На работе точно не могло случиться ничего чрезвычайного?.. Вторым звонить, минут через пятнадцать, с незнакомого номера, мог кто угодно, включая и заплаканную секретаршу фонда. Поэтому, чертыхаясь, пришлось. С непривычки Кирилл едва не впечатался в упомянутую «Инфинити», в панике вильнул туда, где его едва не снес «Икарус-Турист». Взревел, рыкнул, обдав пахучим черным дымом. Хлопающая крышка багажного отсека, детские кубики фар. Господи, откуда?.. Врубив «аварийку», словно выбросив белый флаг, Кирилл съехал на обочину. Не убиваться же, и не убивать машину Яны из-за каждого звонка.

Ради бога, алло!..

– Это Кирилл?..

Да, все так и есть: некуда больше спешить, надо разворачиваться (но где, у подножия эстакады, несокрушимой, как пирамида Хеопса?), – все кончилось, все отменилось, – если бы не… Мужской голос в трубке, странно знакомый, никак не мог принадлежать испуганной секретарше, но это-то чушь, главное, что сначала, до «Кирилла», к нему обратились – «Кир».

– Да. А кто это?

– Это Леша. Привет.

А Яна, кстати, не очень-то хотела давать машину – кажется. «В метро же уже нет давки? Езжай так?..» Они действительно проснулись поздно. Яна в последнее время вообще реже выезжала из дома, хотя до официального декрета полагалось еще несколько месяцев, – короче говоря, ничего еще не полагалось, и даже живот не был виден. Но, может, даже ее циничные шефы почувствовали, что негоже беременной бегать по всяким бомжатникам или судам, где все друг на друга орут… Яна с этим никогда бы не согласилась, выскажи Кирилл это вслух. Когда выезды все-таки случались, то ею владел боевой настрой: подкрашивала глаза чуть ярче, чем прежде (любила синюю тушь), и даже, может, блузки выбирала чуть более тесные… Хотя бред. Блузки всегда одинаковы. Но тем не менее. Кириллу казалось, будто она кому-то что-то хочет доказать, пусть неосознанно. Он пошутил на эту тему пару раз. Яна отвечала, смеясь, рассказывала про однокурсницу, которая, как только узнала все в женской консультации, а речь не о месяцах шла – о неделях, тут же перестала краситься вообще, облачилась в халатик суповой расцветки, держалась за воображаемый живот, являла миру кротость и порицание… и даже испортила курсу выпускную фотографию, встав в первом ряду – монументом лицемерия.

Впрочем, больше испортил снимок какой-то мужик, случайно попавший в кадр в самом углу – на крыльце альма-матер, он пробегал мимо и при этом эффектно почесывал яйца.

А в первом ряду – декан, профессура. Все с парадными лицами.

Бóльшая часть выпускников отрезала мужика.

Яна хохотала оглушительно и не отрезала. Больше того, эта деталь стала единственным пропуском снимку в долгую публичную жизнь: Яна, не терпевшая парадные построения («Утро перед казнью», – называла она их композиции, почерпнув это, кажется, у циников-фотографов), охотно и с гордостью показывала снимок гостям тех месяцев или, скорее, недель (потом надоело), и Кирилл хохотал вместе с нею.

В общем-то, в этой истории была вся Яна.

И если она не хотела давать ему машину, о чем, кстати, не сказала ни слова, то лишь потому, что Кирилл все еще крайне неуверенно чувствовал себя за рулем, и каждая вылазка на проспекты Москвы давалась ему крайне тяжело, с нервами в пробках (где тоже уметь надо двигаться) и бесконечно пропускаемыми дорожными развязками.

– …Какой Леша?

В трубке рассмеялись – «Ну ты, Кир, и даешь!» – и все сразу стало понятно, как стрельнуло. Леха?.. Как, откуда?!

Как странно разговаривать с человеком, от которого не слышал ни слова столько лет. А еще где-то сентиментально писали, что все меняется, стареет, но голос у человека остается прежним. Да ни фига!

Это еще и мучительно – говорить с таким человеком. Что надо ему сказать? Невыносимо медленно перебираешь по кирпичику порушенные мосты, со скрежетом начинаешь соображать, зачем ты вдруг понадобился…

– Ты в Москве? – номер на дисплее Кирилла был московский. – Проездом?

– Я тут уже три месяца живу, – Леха говорил это, казалось, с усмешкой, но почему-то эта усмешка получалась не слишком естественной.

– Да ты что… А что не звонишь?

– Ну вот же, позвонил…

Разговор откровенно буксовал. Оба остро это чувствовали. Мимо с ревом, с усилием полз тягач.

– Я тебя отвлекаю?.. Слушай, надо бы встретиться, поговорить, есть одно дело…

Растерянно выпав из беседы и уронив трубку в нагрудный карман (есть же внутренние у пиджака! – Кирилл не привык к костюмам), он некоторое время сидел, просто сжимая руль руками. Слева сплошным потоком шли машины, в стеклах мелко кололось солнце, несмотря на утро – уже свирепое; и кто-то кратко, на хриплой грани нажатия, просигналил, – кто, зачем?.. Оглядывался почти панически. Тени прошлого. Что-то на заднем сиденье, господи, что-то резко-синее, аж глаз дрыгнулся… Микрофон. Всего лишь микрофон. (Фу-ф.) Яна забыла. Надо скинуть ей смс, а то выдернут работать, а она подумает, что микрофон со всем прочим хламом валяется у оператора в машине… Ярко-синий колпак с логотипом телекомпании, так называемая «ветрозащита». В одном месте прогрызен (натурально: как будто мыши грызли, Яна так шутила, хотя на самом деле просто порвался поролон). Яне всегда приходилось думать, как повернуть микрофон так, чтобы эта сияюще белая дырка не попала в кадр…

Какое у него – вдруг – дело?! Даже странно. Три месяца в Москве и даже не захотел просто встретиться, хотя мог написать, они, кажется, все еще во френдах «ВКонтакте»… Впрочем, после того, что было… А ничего ведь не было. Просто лучшие друзья перестали быть друзьями, без объяснений, без мордобоя, хотя каждому было понятно почему. Когда Кирилл уехал из Казани, то обзавелся, конечно, новым номером, который нигде не светил, и каждый из прошлой жизни, кто хотел с ним связаться, просто писал в социальных сетях… Леха где-то же нашел. Он считал нужным именно позвонить. Все это странно. Надо выбираться.

Каждое сложносочиненное действие на дороге давалось мучительно (врубил поворотник, и к отбойнику, ждать). Все в Кирилле сжималось, и он не мог никак с этим справиться. Когда-то, сто лет назад, когда он ходил в автошколу… Кстати, с Лешей… У них еще было «окно» между последней парой и автодромом, свирепый инструктор на расхристанной, визгливой «шестерке» подбирал их у парка, и в то «окно» в том самом парке они зачем-то выпивали по «Балтике». Низачем. Просто глупое гусарство – сесть за руль подшофе. Свирепый инструктор не замечал, а скорее, просто делал вид, все ему было по барабану. В тот час с бутылками в парке они прятались от ментов в тенистом тупичке, там, в окружении сосен, лежали в земле три или четыре «Народных поэта» прошлого. Было место и для еще одного. Об этом рассказывали с иронией: как, бог знает когда, первый секретарь Татарского обкома пообещал, приберег это место, а оставшийся в живых Народный, уже с нежнейшим от старости, в пигментных пятнах, черепом, все никак не мог умереть и пережил 1995 год, когда закон о погребении запретил хоронить вне кладбищ…

На том незанятом месте и пили. Потом шагали, обильно делясь мятной жвачкой, ловили «шестерку»… и Кирилл обмирал, когда на автодроме, задним ходом и с медленной дрожью всего стального тела, сшибал стенки условного гаража, и падали железяки. Они летели на асфальт с таким грохотом, что вместе с ними обрывалось сердце.

Он так и не привык.

Свирепый инструктор, что любопытно, уже на второй день выгнал его на улицы города, как ребенка бросают в воду – давай выплывай, – а сам смотрел в окошко с якобы равнодушием, лишь иногда с матерком перехватывая руль; Яна же явно за него боялась. Ну, по крайней мере, переживала. Московские дергания в пробке на шесть полос кого угодно доведут до инфаркта.

– Я так и не начну ездить, если не буду ездить, – весело угрожал он.

– А зачем тебе, когда есть я? Персональное такси, сэр! – весело отвечала она.

В сплошной веренице машин появилась дыра, выжал газ… Сегодня Яна, кстати, все-таки не промолчала, с легчайшей долей иронии спросила: да не быстрее ли на метро, до Воробьевых гор? – быстрее вдвое. Это Кирилл знал, но ничего не ответил.

«Интеллектуальный центр» МГУ был хорош только тем, что от него открывался вполне парадный вид на главную университетскую высотку, будто подбирающую пышные юбки; впрочем, ракурс настолько засмотренный, что «живьем» глядеть в ту сторону даже незачем. Сам же «центр» являлся, кажется, новоделом, но без всякого проблеска новизны – приземистый мавзолей, завернутый в толстые-претолстые слои белого мрамора; восточная сладость рашидовского пошиба. Это смотрелось тем более странно, что на этой стороне Воробьевых гор его окружали безликие долговязые «свечки», а вокруг них – ветреные пустыри, заборы строек. Болотце рукотворное на выезде со стройки (новое поветрие в Москве – строго-настрого велено мыть колеса техники, для чего разводились эти глинистые кисели). У гранитных кубов и шаров, которые не покатятся с фундамента даже в случае апокалипсиса, кучковался народ, больше не в костюмах, а просто в белых рубашках. Длинные волосы, лежащие массивно-блестяще, как в рекламе: как сытый питон на плече. Стильные очкарики, которые знают, что они стильные – эпоха школьных комплексов и унижений пройдена и забыта (и проклинаема в комплекте с «лихими девяностыми» в унисон пропаганде), а может, ее и не было никогда. Крамник-style. Видел Кирилл и знакомые лица. Он неожиданно талантливо запарковался в узенький проем меж двух хищнорылых белых «Седанов», которые не без труда можно было различить лишь едва уловимой разницей в фарах, да логотипами. Можно подумать, что чертежи спускает в разные страны и заводы единая небесная инстанция.

Щелкнул замками. Неторопливо. Наискосок взбирался по ступеням, вытянутым как струны. Ленивые подобия рукопожатий. Скорее – шлепки ладонь в ладонь.

– Ну как тут?

– Ничего. Геновского не видать.

– А то Интерпол уже устроил засаду в гардеробе, – вклинился в разговор незнакомый парень, тянувший тонкую сигаретку. Типа пошутил. Молодец, да.

– Твоя?

– А-ха, – ответил Кирилл как можно небрежнее, как можно менее оборачиваясь на автостоянку.

Как церемонно говорили киношные немцы в советском кино, «важно понять всю сложность его положения». Олигарха Геновского. Евгений Геновский, благодаря нехитрой игре имени-фамилии известный в определенных кругах просто как Ген, был владельцем не только металлургического гиганта, но и фонда поддержки молодых ученых. Фонд работал довольно давно. Еще на старших курсах Казанского авиационного Кирилл раз оказался в его стипендиатах, но вообще со студентами все было несерьезно: любой отличник мог подписать любую бумажку на кафедре, досочинять за научника про «значимость» своих работ, сдать, получить штуку к основной стипендии и вяло подняться на сцену, принять вялое пожатие ректора. Премии фонда – для действующих ученых – уже котировались. «Туполев» подавал документы Кирилла дважды или трижды. И вот случилось. Случилось надеть костюм.

Интригу создавало то, что буквально три-четыре дня назад с Геновским разразился туманный скандал. Никто не мог ничего понять: начались невнятные статьи в «Коммерсанте», последовал побег в Лондон, его бодро отрицала пресс-служба металлургов. Впрочем, голос пресс-службы звучал все тише; замораживались счета. Власть вообще все больше и больше напоминала раздраженное животное, которое само не знает, кому внезапно залепит лапой – капризно, бешено вращая хвостом. Оркестр, между тем, играл, как на «Титанике» (квартет худосочных скрипачек, одетых как монахини, усадили в фойе), show must go on, премия по итогам прошедшего года вручалась. Необычность происходящего выдавало только обилие телекамер в фойе и у фасада здания. Никогда прежде скромное научное событие не привлекало такого внимания прессы. Лицо Кирилла подсветили искусственным солнцем, потому что они с ребятами стояли в тени. Подсъемочка, подсъемочка.

– Мама не знает, что я курю, – рассмеялся незнакомый парень, отбрасывая тонкую сигаретку. Типа пошутил. Молодец, да.

Происходящее в их скромненькой толпе не то что обсуждали. Так, изредка звучало фамильярное «Ген», развязные предположения, кому это он перешел дорогу, а большей частью – успеют ли выплатить положенное. Деньги перечислялись обычно позже, через научные учреждения, через два-три месяца. Ожидание вызывало досаду, но легкую.

Кирилл не позволял себе особо тревожиться из-за этих денег (хотя на них рассчитывал, и Яне пообещал), а просто подумал, что металлургический холдинг теперь умрет. Однажды, когда он ехал в Казань к родителям, вдруг подумал про железную дорогу как про такое… кладбище погибших кораблей. Его тогда долго-долго держали на какой-то станции среди цистерн, на которых – где поновее, где похуже из-за потеков нефти – было отчеканено, как на монетах: ЮКОС, ЮКОС, ЮКОС. Четыре буквы, искорененные везде, остались в тысячах копий, на чужих уже цистернах, прошедших долгий путь лизингов и субаренд, и никому не было дела до их перекраски. Как и несколько других брендов эпохи палеолита, о которых Кирилл в новейшем времени ничего не слышал…

Пригласили в зал.

На сотрудницу фонда, шагнувшую под софиты вместо Геновского («Евгений Александрович не смог прийти и передает вам искренние поздравления и привет», – и побежали понимающие кривые усмешки по залу), было больно смотреть. Высокая, большерукая, как будто не знающая, куда себя деть, в кремовом брючном костюме – такая бета-копия леди Ди, она говорила тихо, путано, словно шла по минному полю – об этом нельзя, об этом не надо. Телекамеры, гроздьями висящие в проходах, затаились, ожидая прокола – чтобы вечерние новости были погорячее.

Между тем трудно было соблюсти элементарные приличия.

– Уважаемый господин министр образования и науки Российской Федерации планировал участвовать в этом торжественном событии, однако срочная командировка… Чуть позже я зачитаю приветственный адрес…

– Ректор Московского университета, который все эти годы гостеприимно нас принимает, передавал вам искренние поздравления… Возможно, он еще успеет нас посетить после срочного заседания ученого совета…

– Ну да, ну да, – влажно шептал Кириллу Циглинцев. – Заметь, про приветствия президента даже не заикается, а раньше…

Господи, какая чепуха, если вдуматься. Бесконечные вариации на тему «смерть чиновника» (это надоело даже телевизионщикам, которые принялись сворачиваться, без особого пиетета – громко схлопывать свои треножники: сенсаций не дождутся). Вспомнилось горделивое признание коллеги, который как-то вернулся после каскада конференций, сидел в отделе, попивал слабенький чаек, делился сплетнями о пьянках и блядках и внезапно серьезно, чуть не с гражданственной слезой, ввернул: «Сижу в зале в Жуковском – нам зачитывают приветствие президента, через день в Питере – снова его приветствие мне как делегату…» Ну да. Плывут пароходы – салют Мальчишу…

Циглинцев напомнил, насколько он болтлив, лез с какими-то совершенно лишними новостями, все это интимным шепотом с нотой сигарет и перегоревшего дезодоранта. Они с Кириллом пересекались нечасто, и Кирилл всякий раз счастливо забывал о принципе «с занудой рядом не садись». Он хотел бы сейчас тишины. Глубокое плюшевое кресло внезапно расслабляло (МГУ откровенно жировал, от мраморного дворца буквально за версту несло эпикурейством). Кирилла то ли клонило в сон, то ли он начинал дрейфовать в размышлениях о Яне… Сейчас они уже не вскакивали оба, как подорванные, в бесчеловечные семь утра, вечно голодные, с вечной нехваткой времени на завтрак… Сейчас Яна долго и жарко спала, а потом, когда он все-таки начинал носиться по дому (где синяя папка?.. где мои ключи?..) – стояла у зеркала и шутила, как уродует ее беременность. Впрочем, она и сама знала, что несет кокетливую чушь.

Но между тем «крайний» нашелся! В голосе «леди Ди» зазвучали прямо-таки истерические нотки. На сцену вытащили какого-то замминистра – с неаккуратной седой гривой (такие мужики, кто попроще, любят натягивать на нее толстенные кожаные кепки, ходить по малым рынкам), в разве что не оливковом костюме с широким голубым галстуком, – он смотрелся чуть экзотично… а впрочем, третий или четвертый классный чин. Классный чин испытал явственный ужас, и от него «выпал» в защитную реакцию – Брежнев-style. Дикция, оговорки, косноязычие и общее слабоумие: чиновник в этой щекотливой ситуации мог спастись только так. Но в старика играл талантливо. Зал покатывался.

– Нам тут говорят, что Россия не возрождается… То есть недостаточно быстро возрождается… Встает с колен, как учит нас глава нашего правительства… Нет, это все вранье, я вам прямо скажу – провокация… Ну в смысле, не то, что встает – вранье, а то, что не встает… Я вам так скажу – очень даже встает. (Конвульсии в первых рядах.) Кто говорит? Известно кто… На западе есть деструктивно настроенные силы… Знаете, вот эти гранты… Вы с ними построже, сами к себе построже относитесь, когда получаете из их рук… Нет, я не про вот эти гранты… Точнее, у нас ведь сегодня премии, а не гранты, да…

Циглинцев, смешливый, как все болтливые люди, регулярно сползал под кресло и даже, кажется, слегка повизгивал. Оратора пародировали в голос, в зале стоял шум, но заместителю министра, кажется, того и надо было. Он переврал все фамилии, даже самые обыкновенные русские. «Леди Ди» топталась в сторонке с переносным микрофоном, раза два пыталась вклиниться в эту речь и все же нашла момент, чтобы подловить – как раз когда «не про вот эти гранты».

– Да! – вдруг гаркнула она в микрофон так, что замминистра даже качнулся. – Вы совершенно верно это отметили! Наши премии отличаются от грантов и стипендий, вручаемых российским ученым различными западными фондами – вспомните хотя бы, какую сомнительную деятельность развел фонд Сороса… Мы – российский фонд, мы патриоты нашей науки! Евгений Александрович Геновский всегда подчеркивает, что наша деятельность, прежде всего…

На лице чиновника отразился ужас. Казалось, единственный путь к спасению для него – сыграть в Брежнева до конца и умереть прямо здесь, на сцене. Казалось, он так и сделает, и даже начал слегка заваливаться… но острый ум нашел выход после секундной заминки, и мечте каждого актера – уйти из жизни прямо перед публикой – осуществиться не пришлось, по крайней мере, в этот раз.

– Да!!! – крикнул он еще громче. – Вот вы, я забыл, какое у вас отчество, вот вы очень правильно сейчас сказали… Прямо душа поет… Когда видишь столько молодых… лиц… Западные фонды! Посмотрите! Британский совет. Мы разоблачили его деятельность… Эта организация сейчас запрещена в России… Мы вовремя пресекли… Что они могут дать? Нет, ну, конечно, они могут дать… Фунты-стерлинги! Гвинеи их эти! («Гинеи!» – захлебываясь от восторга, прокричал зал.) Но что взамен? Мы-то знаем, как делается… Как это у них делается… Это все…

«Леди Ди» поскучнела. Оценив бросок противника (громить Британский совет, тогда как шеф укрылся в Лондоне), она поняла, что битва проиграна.

Дальше стало совсем неинтересно. Когда вручались дипломы, пожимались руки, чиновник, кажется, вообще уснул в сторонке. «Старик Державин» что-то заметил, лишь когда пригласили старого знакомого Кирилла: они учились вместе в аспирантуре.

– А вот это вот очень важно для нас поддержать… Этих ребят. Они готовят очень важный проект, государственный… «Суперджет», ближнемагистральный самолет нового поколения, это будет прорыв…

Вот тут уже Кирилл не мог молчать.

– Ага. Прорыв, – нарочно громко, как контуженный, сказал он Циглинцеву. – Сколько бабла уйдет через этот «прорыв»… У них же ни наработок, ни технологий, ничего…

– Узнаю патриотизм истинного туполевца! – посмеялся сосед.

– Патриотизм… Нет, ну молодцы, что я могу сказать. Всех развели, всем уши промыли с этим «Суперджетом», которого еще и на бумаге толком нет… У нас готовая 334-ка, не то что в металле, она испытания прошла, сертификат получила! – нет, у нас деньги отобрать, этим – под эти бумажки – дать. Нет, я не спорю, наши сами виноваты. Если они не умеют в Кремль без мыла влезть, то на кого ругаться-то…

– Хочешь, поставим ему подножку? – весело предложил Циглинцев. Конкурент шагал мимо них к сцене.

– Ладно, пусть живет…

После церемонии молодые ученые, как их назвали сегодня не раз и не два, выпали обратно к гранитным кубам и шарам, смеялись, дымили, но Кирилл толкался в их рядах недолго. Можно было съездить в ресторан, авиаторы позвали, но, во-первых, машина (уже не выпьешь), а во-вторых… В последнее время хотелось больше времени проводить дома. С Яной. За какой-нибудь чашкой травяного чаю. «Старею». Вот и легкие тучки потянулись откуда-то со стороны материковой Москвы.

Он поедет домой, потому что на работе сегодня не ждут, букет вручит Яне, диплом отвезет потом в Казань – пусть родителям будет приятно (они и все старое его, КВНовское, все так же держат на стенах, всю ту почетную макулатуру). Им льстило, что сын всюду первый… Ну а сам останется гол как сокол. Какое-то странное удовлетворение. А если фонд не заплатит – тем более.

Кто чего боится, то с тем и случится. Он сдавал назад осторожненько, моля бога, потому что так и не овладел животным чутьем габаритов машины; визг тормозов, бешеный удар по клаксону. С проявившимся на полуслове матом: из «бэхи» выскочил парень, тот самый, который был с тонкой сигареткой.

– Ну куда, мля, куда?! Куда ты полез на своем корыте?..

Кирилл, с внезапным ледяным спокойствием, плавно отжал сцепление, почти не глядя, сдал дальше назад, почти уперся в блестящее свиное рыло за миллион (несся мат и град слабеньких ударов ладонью по стеклу и крыше – он даже нормально кулаком впечатать не может, слабак), – переключил передачу и уверенно тронулся вперед.

И не отказал себе в удовольствии подмигнуть пропустившему его лоху «аварийкой».

Да. Вот теперь-то – да. День удался.

II

Неведомая смерть.

Понятно, что она сама по себе есть загадка, и никто не знает, что там – за чертой, и каждый думает и думает об этом, втайне даже от себя… Но как странно обновляется эта загадка, когда и факт смерти окружен бесконечными вопросами – как, кто, отчего? – если еще сам факт ставится под сомнение…

Кирилл не однажды думал об этом.

Например, он подумал об этом, когда солнечным утром, прошившим подъезд через запыленные окна насквозь, опять опаздывал на работу. С ним приключилось нечто на лестнице. Спускаясь, он поначалу не обратил особого внимания на нескольких соседей, два-три человека, да едва знакомы – и едва кивнул. Его окликнули, когда уже пошел дальше.

– Простите… Вы ничего не чувствуете?

Кирилл медленно обернулся.

Какой широкий, волнующий вопрос.

– Ну… Запах?

В таких случаях (понятно, более бытовых) он отвечал обычно со смехом, что плохо различает запахи – из-за нехватки цинка в организме. Где-то это вычитал. Бывал бесполезен Яне, если оказывался в международных аэропортах и звонил из парфюмерных отделов дьюти-фри, потея, почти в панике… Сейчас решительно ничего не понимал. Но принюхался.

– А вы можете еще раз пройти мимо этой двери? Извините… Мы тут понять не можем…

Плохо соображая, что происходит, Кирилл все-таки вернулся, поднялся на полпролета, медленно спускался, неотрывно смотря на дверь с цифрой «шесть». Совершенно невзрачную дверь. Сколько раз пробегал не глядя. Сейчас за ней вставало что-то страшное.

– Не пойму, – разглагольствовал обстоятельный и какой-то очень семейный сосед. – Вроде, немного пахнет… Стучим – не открывает. Тут ведь старушка живет, восемьдесят семь лет ей, что ли… Может, в деревню уехала, летом она вообще оттуда не приезжает, а какое-нибудь мясо оставила на столе, и вот… тухнет… А может…

Кирилл настороженно смотрел под цифру «шесть»; ему казалось (как говорят в таких случаях – кожей чувствовал), что за ним наблюдают через глазок. Может быть, наблюдает сама смерть. Играется. Пока не вызвали участкового и не выкурили ее из квартиры – искать другое временное убежище.

– Нет, не чувствую… Извините.

И Кирилл почти побежал.

Он хорошо помнил, когда впервые подумал о «неведомой смерти»: Света. Света. История Светы. Когда, с расширенными от ужаса глазами, наблюдал за феноменом смерти «ВКонтакте». Когда на твоих глазах разворачивается мрачная пляска неизвестности. Открываешь «Новости». И ничего поначалу не можешь понять. Читаешь один статус, второй, третий и с нарастающей тревогой понимаешь – что-то случилось. Но эти статусы так траурно-возвышенны и оттого – так отвратительно неконкретны, что хочется материться. Конкретнее! Четче! Что случилось?.. Смерть разливается по френд-ленте как будто играет с тобою в прятки, и ты уже мечешься в панике по страницам, пишешь сообщения, пока не натыкаешься (здесь подойдет хорошее слово: напороться) на фото, спешно зачерненное по краям… И здесь ты узнаешь – кто. Первый тайм игры в прятки выигран. Или все-таки проигран?

Ведь Она продолжает водить.

Потом этого знания, ответа на первый вопрос «кто?» становится так много, что хочется его выблевать, вместе с трауром, который богато иллюстрирует всю твою френд-ленту, адреса-пароли-явки…

Кирилл спустился под землю недлинным эскалатором. К уже захлопывавшимся дверям не побежал, а шагал с достоинством, и спешащие обтекали его. Остановился, ожидая, и огни состава, идущего в противоположном направлении, бежали будто навстречу Кириллу в кафеле, играли с колоннами: как ложное солнце, прибывал ложный поезд метро.

Второй тайм игры в прятки: ты не можешь ответить на все остальные вопросы: как, когда, почему?.. О причинах смерти говорить неприлично. Даже когда неестественность этих причин (ведь молодость!..) прямо-таки бросается в глаза. Спросить? У кого?.. У близких друзей?.. Как-то нелепо лезть с расспросами, да даже и со слишком активным сочувствием. Ведь – молодость!.. – ей всегда сопутствует странное желание играть со смертью, видимо, оттого, что она должна быть далека. Близких друзей всегда легко угадать, и они тоже будто странно играют, все как один выставляя на аватарки совместные фото с…

И несколько дней отравлены: ты заходишь и заходишь на ту страницу в социальной сети, где все – фотки, ссылки, статусы… – застыло раз и навсегда, как мир букашек в янтаре. Будто есть потребность читать все новые и новые записи на стене, часто – нелепо пышные – и как раз от малознакомых; нелепые стихи. Потом забывается. И ты, бывает, вздрогнешь, увидев френда («официально», как аккаунт, он все еще жив), например, в списке именинников. И снова, обмирая, заходишь туда, читаешь новые возвышенные стенания… Страница, от которой навсегда утеряны ключи, болтается по морям, неуправляемая, как брошенная шхуна. А где-то через год автоматика закроет и ее, и если увидишь в списке френдов, то серым пятном уже. Это долгий-долгий взрыв звезды: от вспышки, ослепившей, отравившей и поглотившей всех, – до холодного и невзрачного «белого карлика» в финале.

Вглядываясь в свое отражение, бледное, непрорисованное, поверх которого шли буквы: «Не прислоняться» – и царапинами кинопленки бежал тоннель, Кирилл подумал, что больше всего его пугает… пожалуй… неконкретность. Неопределенность. Да. Он терялся, когда что-то начинало идти по сценарию, будто написанному кем-то другим, и с ним начинали играть, как с мышью, которая еще не видит кошку. Вот тот же Леша теперь играет. Объявился вдруг годы спустя и опять пропал, не звонит. Это нервировало, да. Да не то чтобы он ждал, нет. Но после того разговора (после той, с потными руками на руле, героической поездки) Кирилл как-то все время имел в виду: Леша должен позвонить. Какое-то дело. Чепуха, скорее всего (или денег хочет занять?), но это почему-то странно держало внимание.

Появился из ниоткуда и пропал. Так ведь не делается…

Выход на поверхность, на свет божий… До тихой набережной имени Академика Туполева ему шагать ровно двадцать минут.

Новые времена набегали на длинное здание хаотично, как волны, оставляя следы в виде островов пластиковых окон, разбросанных тут и там, как и батареи кондиционеров. А в остальном по-прежнему. Темные потеки по меленькой керамической плитке… Дисковый телефон в каморке охранника. IBM’ы второй серии. Такие компьютеры здесь действительно еще были. В подвале. Спускаясь изредка в комнату с ризографом, громко именуемую «типография», Кирилл проходил мимо этих руин человеческой мысли и пластмассы, доведенной до старческой желтизны.

А еще недавно, смешно сказать, срочно искали по всем этажам… пишущую машинку! Оказалось, что за отделом еще с восьмидесятых годов значилась эта машинка, которую необходимо было официально списать, иначе техслужба отказывалась, что ли, заправлять картриджи. Бегали. Нашли, какие-то античные развалины, с богатым и тяжелым блеском букв. Дотащили…

Михалыч и Татищев пили чай.

– Вот посмотри, – в таких случаях говорили они. И показывали на едва уловимо лунную поверхность чая: если сильно вглядываться, угадывалась тончайшая белая пенка, неравномерная, кое-где будто бы проступавшая кратерами.

– Такая заварка постоит, и бензиновая пленка будет.

Остававшаяся на ложках, на стенках чашек и вызывавшая бурю возмущения Михалыча, а особенно Татищева.

– Пьем всякую дрянь, – говорил один.

– Раньше в Москве такого не было, хорошая вода была в водопроводе, у меня был сосед из санэпиднадзора, мировой мужик, говорил, хорошая вода была в водопроводе, – говорил второй.

– Если в кране нет воды, – обязательно шутил первый.

Особенно болезненной становилась эта тема в те редкие дни сомнений, раздумий и тревог, когда руководство решало вновь закупать бутылированную воду и возвращало из подвала кулеры на этажи. Михалыч и Татищев пристрастно изучали кружки с чаем. И о ужас, если «лунная поверхность» обнаруживалась! Сколько торжества звучало в их победных, праведного гнева исполненных голосах.

– Опять обман, – почти радовался один. – Опять под видом артезианской воду из-под крана втюхивают!

– Да руководство с ними в доле, – горячился второй. – Это фирма жены брата сестры нашего генерального. Вы не знали?

Михалыч и Татищев пили чай. Михалыч и Татищев пили чай. Японский бог, Михалыч и Татищев постоянно пили чай!

Татищев на самом деле был, конечно, никаким не Татищевым, правильно его фамилия писалась как Тетишев. Но так оговорился однажды, читая с бумажки, сам Туполев-младший. Прошло лет двадцать… Все смеялись… Так и повелось. Михалыч же был как раз такой Михааалыч: красномордый, любитель париться в бане, выпить и похохмить; обладатель крашенной в камуфляж «Нивы» (таких немного в Москве), которую парковал на набережной, если приезжал на работу в выходной – по пустым дорогам. Еще он рассказывал про какую-то резиновую лодку, которую никто никогда не видел. По его словам, он спал в этой лодке посреди комнаты, когда ссорился с женой.

Сегодня Михалыч и Татищев смеялись над практикантами.

Эти мальчики пришли неделю назад из Бауманки, и не было ничего более нелепого, чем их прикид в тиши сонных кабинетов. Тот, который достался Кириллу, носил низкие джинсы, ширинка которых висела едва ли не до самых колен, что, может быть, позволено ладно скроенному афроамериканскому рэперу, но этому толстяку с проблемной фигурой просто противопоказано. Из-под ремня торчали вздувшиеся пузырем, словно напоказ, трусы. Эти трусы (то оранжевые, то вообще какие-то лиловые) лезли, как каша из кастрюли, лезли в самые глаза, и невозможно было не коситься с изумлением на них. Это был самый неудачный момент в тщательно продуманном облике Олега (так звали практиканта), потому что остальное: небесно-синие кеды на ногах, футболка со стебными картинками и испанскими надписями (привезенная, видимо, откуда-нибудь из Барселоны, потому что в Москве Кирилл таких не встречал), красная нитка в волосах, – все это было достойно. Его друзья, распределенные в соседние отделы, были примерно ему под стать. Работой никто себя особо не изводил; друзья из Бауманки часто собирались где-нибудь возле кустовой розы (никогда не цветшей, а впрочем, разросшейся так, что ее пришлось пересадить из ведра в общепитовский котел), и начиналось шоу-герлз для сурового поколения Татищевых.

Олег с друзьями, например, тащились от острых соусов, собирали крохотные яркие бутылочки чуть ли не изо всех «профильных» стран, притаскивали эти бутылочки в отдел, менялись, пробовали каплю на хлеб, дышали, дышали, зажевывали другим хлебом, потому что воду было пить нельзя, утирали слезы боли и восторга, чтобы попробовать новый соус и вновь задохнуться от счастья.

Они, например, говорили:

– А все-таки, какой острее, кайенский перец или тайский?

– Тайский, там от пятидесяти тысяч до ста, а у кайенского от тридцати до пятидесяти тысяч идет по шкале, по-моему.

– Я вот тоже слышал, но мне вот самому кажется, что кайенский почему-то острее…

– А Джастин привозил недавно Хабанеро, это ва-апще… Ты не пробовал, он тебе не давал?

«Господи, господи», – улыбался Кирилл про себя, слушая все эти бредни (один раз какой-то соус предложили попробовать и ему, из вежливости, он отказался). И обменивался ироничными взглядами с Михалычем. И… все это странно. Несколько лет такие вот, как Олег и его друзья, боготворили Кирилла – в те годы, когда он играл в одной из лучших КВНовских команд Казани, и, кстати, сам носил «конверсы»… Запомнилось, как он мир освещал этими «конверсами»: шагаешь по черному асфальту в ночи; сзади фары машины, белые резиновые подошвы здорово отсвечивают… А сейчас Кирилл даже не знал, как они к нему относятся – поколение младших братьев, тех, кого со смехом порой обзывают «хипстерами». Что он знает о них? До какого-то времени он вообще их не замечал. Подумаешь, шмотки, соусы. Потом они немного подросли, и вот, когда хочешь завести разговор, внезапно видишь в глазах – «отстань». Ты им уже неинтересен. Ты уже «мамонт», со своей наукой, со своими увлечениями… Ты смотришь на них в толпе у метро. Ты ухмыляешься – «племя младое, незнакомое» – и думаешь: «А может быть, и на самом деле незнакомое?»

– Посмотри на них, – говорит Михалыч. – Посмотри на их лица. Просто страх берет.

– Нормальные московские ребята, – жмет плечами Кирилл. – Просто выпендриваются друг перед другом, вот и все…

За «нормальными ребятами» (он все-таки испытывал остатки поколенческой солидарности, когда говорил так) наблюдал уже неделю, с любопытством, благо, Олег со товарищи любили обсудить свои дела, игнорируя всех вокруг, словно это была мебель, а не люди. Чаще всего они обсуждали будущий побег на море – на Казантип, куда уже были куплены плацкартные билеты, которые периодически извлекались из нарочито потертых сумок и сверялись с непонятной целью… По разговорам Кирилл улавливал (с какой-то почти уже завистью), что его юные коллеги забивают и на часть экзаменов ради крымского фестиваля; по разговорам же он уловил однажды, что и производственная практика теперь мешает их планам. Вожделенный отъезд на грязноватые пески Казантипа (знакомые Кириллу разве что по относительно безобидным и уж точно беззаботным порнороликам в стиле «гонзо») намечался на день раньше, чем заканчивалась (как оказалось) практика в «Туполеве». Не обращая ни на кого внимания, Олег и его приятели озабоченно спорили, что же делать – менять билеты?.. Это было проблемно, не столько даже из-за денег, сколько из-за дефицита дешевых плацкартов в Крым. Даже заранее удалось купить лишь «боковушки» у туалетов, да еще и в разных вагонах; теперь сдвинешь даты – и случится катастрофа, словно вагоны сошли с рельс… И Олег начал канючить. Он очень смешно канючил.

– А что надо сделать, чтобы практику закрыли раньше? Такие обстоятельства… – мялся он, будто кто-то здесь еще не слышал об этих обстоятельствах. Слава богу, хоть про какую-нибудь болезнь бабушки не догадался присочинить. Было бы противно. А пока – просто смешно.

Несмешно, конечно, что та работа, которую они здесь делали, не интересовала их, будущих инженеров (все-таки Бауманка!), ни капли. А чего они ожидали?.. Что их сразу посадят за конструирование новых машин?.. Конечно, нет. Конечно, из стальных шкафов на них вывалили ворох полуистерзанной документации, и начались спринтерские забеги в подвал, в техслужбу – оцифровывать. И пришлось им, чихая, разбираться – что, зачем, к чему… А как иначе? А иначе – кто что подскажет? – если одни ушли кто куда, а чаще на пенсию, другие – в мир иной… из тех, кто когда-то все это делал… Олег, разбирая все эти бумажки, кальки и альбомы, принимал кислый вид. Кирилл пытался его приструнить:

– А ты думаешь, как все это должно выглядеть?.. Когда все чертежи, лежащие перед тобой в течение дня, используются и ты периодически бегаешь еще в другие отделы, на почту – отправляешь, и так далее… Посмотрел бы я, как ты в конце рабочего дня ставишь все это аккуратно на место в шкафы, по шифрам, по алфавиту и как быстро тебе это надоест. Тем более когда сроки горят, кадров не хватает…

Верил ли Олег – непонятно. Уныло кивал. Навьюченный папками, с пузырем меланжевых трусов где-то на чрезмерной пояснице, спускался. Кирилл провожал его взглядом и испытывал смешанные чувства. Конечно, все это правда. И, конечно, правда только отчасти. Ну, откровенно говоря: когда проектами долго никто не занимается, в каком состоянии – физическом – им еще быть?.. Заказать свежую копию, поменять листочек – пустячное дело. Но на него надо пятнадцать-двадцать минут: пройти долгими стеклянистыми коридорами, в торжественных проемах которых гнездятся макеты самолетов (за торжественность отвечал чуть полинявший, но все же алый шелк, сваленный на заднем плане в эффектные груды). А еще – лестницы. Но кто-то ведь должен заказывать эту копию, ходить с ней, стоять у громоздких и лучистых аппаратов. Если проект давно бесхозный, то кто всем этим станет заниматься?

Но все же Кириллу было даже чуточку обидно. Мучительно, всем объемом легких ощущая бесполезность этой пыльной механической работы, осознавал он бесполезность бытия. Вот шкафы. Вот проекты. Оставленные от безденежья, сиротливые, но когда на них дадут-таки немного денег, окажется, что заниматься ими некому. Каждому, кто придет однажды (скоро) к этим папкам, придется начинать с нуля. Потому что не будет опыта, специальных знаний, да и посоветоваться будет не с кем. Тех, кто досконально в этом разбирается, удержали бы и лишней десяткой в месяц – хотя бы… Сколько сил и средств уйдет потом, чтобы вот какой-нибудь Олег заново изобретал велосипед?..

В первые дни практики у Кирилла с Олегом состоялся неожиданно серьезный разговор. Посмеиваясь над этим клоуном, весело переглядываясь с коллегами – ну, попугаев прислали, – Кирилл даже не ожидал, что на его вполне дежурные вопросы (вроде: а почему ты выбрал нас для практики? – ведь большая часть студентов наивно маскировала истинную причину: набережная Туполева лежала в двух шагах от Бауманки, удобно, рядом), прозвучат серьезные, даже печальные ответы. Олег говорил, что думал. А он, судя по всему, действительно думал. Кирилл растерялся. Откровенность оказалась лучшим оружием против иронических интонаций. Они заговорили об этом в буфете, рядом с электросамоварами, полными какао; Олег мало ел, налегал на кисель прямо-таки химического оттенка.

– Я пришел к вам потому, что у вас можно научиться тем технологиям, которые слабо дают в университете, – как по писаному, начал Олег, стараясь не ставить локти в затертые, но все же жирно блестящие острова пролитого кем-то супа. – Но работать здесь в будущем, откровенно говоря, не хочу. Сколько ежегодно выпускается «туполевских» машин? Пять? Десять? Это против пятисот «Боингов» и «Эйрбасов»…

– Ну ты загнул, – засмеялся Кирилл, чуть уязвленно (он не сразу понял, обижаться ему за родные пенаты или нет). – «Боинги»… Где Америка, и где мы…

– Ну хотя бы КБ Сухого, – совершенно добил его Олег. И, главное, ни тени смущения. Как лошадь покупает. Смотрит в зубы. – Там сейчас крутятся огромные деньги, закупается оборудование, собираются специалисты… У них умное руководство и не старое. Железная дисциплина. Балласт уволили, проектов мало, работают быстро, четко. Там можно рассчитывать на нормальную инженерную работу. А не на уроки черчения.

Теперь Кирилл уже не смеялся. Со смятением рассматривал эту неведомую (экзотической раскраски) птицу. Во-первых, разговоры такого рода вообще не было принято вести в здешнем буфете, да еще и не понижая толком голос – с нахальной глухотой единственного выжившего на земле; а во-вторых… Главное – во-вторых. Все остальное чепуха. Кирилл не ожидал, что в этих молокососах могут зреть такие мысли. Ты дельный человек, они – перезревшие тинейджеры, которые все никак не вырастут; однажды просто скажут – «отвали». Ты больше не нужен. Каменный век. Тебя резко переросли. Но это они так считают.

Раздумывая об этом, Кирилл даже не подготовил «линию защиты» и начал судорожно плести что-то – о том, что на «Сухом» никогда не умели и не научатся делать гражданские машины («Но они выиграли конкурс на постройку ближнемагистрального самолета. А у вас масса проектов, по которым распаляются все деньги, да и денег толком нет», – железно отчеканил Олег); о том, что вот-вот их всех сольют в объединенную корпорацию, так что – есть ли смысл метаться, если все окажутся в одной… корзине.

Солнце буйствовало в никелированном баке с кипятком.

– Ну вот видишь, – тонко улыбнулся Олег. – Значит, и спорить нет смысла.

«Скотина», – тонко улыбнулся Кирилл. Как надо было реагировать на этот разговор, он так и не понял; в конце концов, на откровенность вызвал он сам, обижаться было бы глупее всего. И вот теперь он наблюдал, как эти дикари устроили какие-то безумные пляски под мобильник у самого у розового куста, одеревеневшего от старости. Скакали кеды цвета чистого голубого неба. Скакали трусы цвета долгого заката над Майами. Что-то выкрикивали практиканты. Ржали. Дурачились. Зрелище малоприятное. Михалыч покрутил пальцем у виска. Татищев, рассматривая эти дикарские сценки, то поглаживал пегую бородку, то вывинчивал волос из носа, как лампу из люстры. А этим и дела до них не было. «Придурки», – посмеивался Кирилл, почти уже беззлобно.

Юноша и юноша танцуют, и весь мир надевает карнавальные маски. Молодость танцует при свете звезд у подножия Олимпа, полосы света ложатся на извивающиеся тела, и бойцы становятся в круг, стыдливо прячут за спины ржавые мечи и ухмыляются недоверчиво… Ребята танцуют, и ничего им больше не надо сейчас. Танцуйте, пока вам двадцать! – мог бы выкрикнуть Кирилл, и выкрикнул бы, если б – не оборвался концерт мобильника, практиканты не брызнули в разные стороны, как кошки с крыши, а разогнавший их Татищев – торжествующий, довольный – не вывалил сырую старую заварку под розовый куст.

III

Леша не звонил.

– Да ты прямо переживаешь из-за этого, – посмеялась Яна.

Она уже закончила утренний макияж и, сидя за столом, лелеяла теперь крохотную чашечку кофе (от больших кружек на всякий случай отказалась). Тщательно, даже строго причесанная, с подведенными глазами, она смотрелась роковой героиней какого-то очень стильного немого кино, посматривала на Кирилла то ли с игривой иронией… То ли так казалось… Кирилл терялся; он никогда не знал, к примеру, что означает макияж: останется ли Яна дома – и их утро проходит в уютном домашнем режиме, – или же она уже куда-то опаздывает. Что поделать – издержки тележурналистики. Шеф-редактор мог позвонить в любой момент, как и оператору на другой конец города, раздолбаю на раздолбанной же «Хонде», в которой валялась камера и все-все-все, – и они бы пробивались навстречу друг другу по московским пробкам, чтобы срочно отписать какой-нибудь сюжет. Времени на то, чтобы в такой ситуации еще и краситься, одеваться и готовиться к съемке, решительно уже не было. Пометавшись по квартире пару раз в сильнейшей панике – а Кирилл переживал еще больше, – Яна приучила себя делать броский макияж каждый будний день, где-то с девяти до десяти, после чего заниматься обычными домашними делами. В семь-восемь вечера макияж снимался, и Яна шла готовить ужин.

Кирилл как-то невнятно возражал против такого образа жизни: в диапазоне от «Это не вредно?» – до: «Ты ведь и так очень красивая, зачем тебе краситься».

– Для телевизора «просто красивая» не подходит, – смеялась Яна.

Вот ведь воля к победе: если бы Яна захотела, то могла бы попасть на большой федеральный канал – наверное, стоило бы только ей попросить влиятельного отчима, – но она как будто упорно «постигала азы» с самого начала. С самой захудалой мелкой телекомпании, болтавшейся чуть ли не во второй сотне кабельного пакета. И чем больше ерунды было вместо ожидавшейся большой, серьезной работы, с тем большим энтузиазмом она ехала на очередной сюжет.

С тем большим энтузиазмом, и даже весельем:

– Да ты прямо переживаешь из-за этого!

– Ну конечно, – он подыграл ей. – Мы же не виделись с Лехой столько лет…

– О да. Мужская дружба – святое.

– Эбсолютли, – он спародировал французов. Недавно к ним приезжали французы. Даже Михалыч явился в галстуке. Они смешно говорили по-английски, делая упор на это энергичное absolutely (эбсолютли) – в ответ на каждый вопрос, да на задумчиво протягиваемое «beca-ause» (бикооз) – в качестве связки уже в любом случае.

– Ах да, – и Яна тоже вспомнила французов. – Как же я забыла, Луи – это же просто образец нежной мужской дружбы…

Видимо, промышленность всех стран, производивших когда-то пассажирский сверхзвук (да, собственно, «все» – это СССР и Франция) и отказавшихся от него из-за соображений экономии, безопасности et cetera, время от времени посещали схожие фантомные желания. Что-нибудь в духе: мы были империей, может, вернуть эту дорогую игрушку? Скипетр и державу… Французы приезжали знакомиться с разработками их отдела, потому что сами как-то неясно хотели возродить «Конкорд». До такой степени неясно, что все понимали: все это просто разговорчики, музейчики московские, да… и вино в подарок. Но… На финальный вечер в ресторане пришла даже Яна. Там она долго посмеивалась над коммуникативной катастрофой, разразившейся между Кириллом и его коллегой Луи, парнем с очень французской внешностью, с косыми черными прядями через лоб. Луи, увидев Кирилла, потянулся с объятьями. Потянувшись встречно, Кирилл не учел национальных традиций приветствия. Он ожидал простого дружеского похлопывания по странным на ощупь пиджачным плечам. Потому чуть отвернул лицо. Луи, ожидавший дружеского поцелуя в щеку, привлек Кирилла к себе, и тот с изумлением присосался ушной раковиной к богато умащенной лосьоном щеке. Он прямо ощутил ухом эти жесткие пупырышки хорошо сбритой щетины.

На анализ ситуации оставалось не более доли секунды, потому что надо было заходить на второй круг: европейская традиция предполагает двукратный поцелуй. Партнеры развернули головы: Кирилл в панике соображал, и ему не оставалось ничего другого, как не отворачивать лицо и запечатлеть на второй щеке парижского коллеги едва заметный, но оттого получившийся каким-то особенно нежным поцелуй. Однако он снова не понял французских обычаев. Встречных поцелуев у них не было. Луи, прижимаясь, в свою очередь, к щеке Кирилла, вытягивал губы заранее, как самолет заранее выпускает шасси, однако даже не коснулся поверхности. Итак, Кирилл облажался еще раз. Смущенный, он отпал от Луи, который великодушно сделал вид, что ничего не произошло, но Яна – она наблюдала – давилась беззвучным смехом за фруктовой тарелкой настолько, насколько позволяли приличия…

– О, Луи – расхохотался Кирилл, попытался припомнить какое-нибудь цветистое французское выражение, но кроме абсолютно неуместного «шерше ля фам», ничего в голову не приходило.

Он опять опаздывал на работу. И солнце подступало к оцинкованной мойке.

– Во сколько вернешься?.. – спросила Яна. Голос погрустнел. Ей грустно было оставаться одной. Кирилл даже вернулся от двери, чтобы еще раз обнять. Такая энергичная и даже самоуверенная «в миру», с ним она становилась иногда такой почти беспомощной, особенно когда он уходил или уезжал…

…На лестнице его опять попросили понюхать.

На том же месте, у мрачной двери с цифрой «шесть», стоял все тот же сосед, сегодня, правда, уже не в трениках, а в легком летнем костюме – и материал более всего напоминал мешковину, хотя соседа, вероятно, убеждали в магазине, что это лен.

– Не пойму, – говорил сосед Кириллу, а может быть, и самому себе. – Вроде, немного пахнет… Стучим – не открывает. Тут ведь старушка живет, восемьдесят семь лет ей, что ли… Может, в деревню уехала, летом она вообще оттуда не приезжает, а какое-нибудь мясо оставила на столе, и вот… тухнет… А может…

Кирилл снова проделал путь через полпролета, обстоятельно, не торопясь, с прищуром вглядываясь в черный глазок. На сей раз, кажется, действительно чем-то пахло.

– Так, может, вызвать милицию? – предложил он.

– Да вот не знаю, – будто бы даже с радостью заговорил сосед. Может быть, ему не хватало общения? – Сломают дверь, а потом окажется, что она в деревне, а с дверью что делать? Потом еще платить заставят… Может, конечно, они смогут залезть в окно, но что-то вряд ли, там место такое… не очень удобное… где балкон.

Соседу как будто не хотелось, чтобы Кирилл уходил. Как будто ему хотелось, чтобы они проводили минуты, часы и дни здесь, под этой дверью, обстоятельно рассуждая о природе запахов, о жизни загадочной старушки (Кирилл никогда не интересовался даже, кто живет в этой квартире), о жизни, о деревне, о балконе, о вечности.

– А у нее есть какие-нибудь дети, внуки?..

– Вроде дочка есть, несколько раз видел, как приезжала, но у меня ни телефонов, ничего… Я и у других соседей поспрашивал…

– Извините, – и Кирилл погрохотал вниз по ступенькам, едва не запнувшись в итоге об одиноко стоящее ведро с черной-черной водой, на поверхности которой колыхалась белыми лодочками кожура от семечек. А где-то широко шуршала тряпка. Он никогда не видел, кто моет подъезд; когда работал лифт, это самое ведро одиноко путешествовало по этажам.

На работе – все то же, но с новыми поворотами темы.

– Ты где ходишь?! – нервно воскликнул Татищев. Пальцы его оглушительно перебирали странички ежедневника, на массивной обложке которого было вытеснено – псевдорусской вязью – аж «1998», а чуть выше еще и православный крест. От этого увесистая книга приобретала поистине кладбищенский вид. В нее мертвые проекты записывать бы. На самом деле, на разлинованных страничках просто значились еще и церковные праздники, а записывали туда мелочи. Например, кто берет казенный фотоаппарат, чтобы ехать на аэродром в Жуковский…

– А что?..

Странно. Обычно здесь не бывало никакого беспокойства где-то так до половины двенадцатого. Коллеги подтягивались, раскрывали, например, зонты, и бумага с сухим шорохом орошалась мельчайшими брызгами; на ламинат, и без того покоробленный, тонюсенько натекали лужицы. Потом пили чай. Говорили о чае, бабах и рыбалке, и снова – о чае. За пирожками спускались в буфет. В буфете часто сменялись ООО и ИП, торгующие этими самыми пирожками и салатами. Глубокомысленно обсуждали, у кого из них пирожки были лучше. Со смехом припоминали историю пятилетней давности. Тогда Михалыч отравился пирожками. Попал в больницу. Татищев доложил начальству. Прибежала всклоченная дама – владелица очередного ООО. Многословно, с южным говором, трещала, что да никогда, да ничего подобного, да это не из-за пирожков! «Какие симптомы?.. Да это он, наверное, капусту ел!.. Да точно!.. Я же по образованию врач!.. Гинеколог!..» Вот над этим «гинеколог» впоследствии, все пять лет, особенно потешались. При этом, став серьезным, в качестве морального упражнения, Татищев неизменно – почти каждый день – выносил в финал суждение, что хороший гинеколог никогда не будет торговать пирожками. Хорошие гинекологи – нарасхват… Дама долго шумела, требовала зачем-то номер телефона жертвы; затем из приемной передали пожелание начальства – чтобы завтра она занесла показать все лицензии и санитарные паспорта.

Назавтра ООО со всеми его весами и судками просто не было в буфете. Никто не заступил за прилавок в положенное время, да и в неположенное тоже.

На Михалыча, впрочем, еще год косились другие отделы. На неделю он оставил всех без обедов, все уже в одиннадцать начинали тянуться вереницей в Бауманку. Быструю замену «гинекологу» найти не удалось…

Но сегодня под сводами отдела ощущалась какая-то странная сосредоточенность, если не сказать – нервозность.

– Да ничего! Через полчаса оперативка у генерального! Забыл?

Кирилл не то что бы забыл (они всегда проводились по вторникам, говорят – еще со времен Туполева-старшего), но просто это не имело к нему никакого отношения.

– А я-то при чем?..

– А ты думал, по проекту 444-го кто будет докладывать?.. Мы с тобой и пойдем. Я в целом, ты по проблеме снятия звукового удара.

И тут Кирилла охватил легкий ужас. Он посмотрел на часы. Ну, больше, конечно. Сорок минут. В принципе, смотря какой доклад… Если коротенько… Кажется, где-то была даже небольшая справочка, которую он готовил год назад для… Уже и не вспомнишь, для чего…

– И ты пойдешь в этом?! – спросил Татищев даже с некоторым драматизмом, оглядывая Кирилла с головы до ног (когда тот схватился за папки на своем столе, перетряхивая какие-то неподшитые письма от НИИ, где эффектнее всего – жирной шестерней, аж продавившей бумагу, – пропечатался на типографском бланке орден Трудового Красного Знамени).

– А что?

– Босиком?!

Кирилл посмотрел на свои сандалии и ничего не сказал. Ну а что. Оправдываться теперь, что ли?.. Бардак в его конторе, в его отделе всегда бесил, первое время после переезда в Москву особенно, потом это притупилось. Теперь Кирилла начинало легонько бесить, получается, обратное. Что за неуместный «дресс-код»? Еще и унизительный… Они вообще что собрались обсуждать? Проект «Ту-444»? Или его, Кирилла, внешний вид?..

– Ну давайте тогда по звуковому удару доложите вы, – и Кирилл выпрямился с тончайшей, как ему казалось, ироничной улыбкой. – У меня есть черновик, просто прочитаете…

Они умирали, но не сдавались. И в самые сумрачные дни, обсуждая качество чая или же пирожки – с повидлом (по ценнику «с яблоком») или же с жиденьким фаршем (по ценнику «с печенью»), Татищев помнил о субординации и о том, что он доктор технических наук, и даже, кажется, о том, что он лауреат премии Ленинского комсомола. Ни один мускул не дрогнул на его лице. В извечном своем подобии костюма (неуместно толстый пиджак; материя с какими-то вкраплениями, как плохой картон), с бородкой он походил на земского доктора, сельскую аристократию, для которой «присутственные места» – не пустой звук.

– До метро сгонять успеешь? – будто сжалившись, наконец произнес он, выдержав перед тем грандиозную паузу.

– Зачем?

– Носки купить!

Дальнейшее уже с трудом укладывалось в голове несчастного Кирилла, который, конечно, не побежал ни к какому метро, потому что все-таки ему надо было подготовиться. Вспомнив о том, что он – начальник, облагороженный Татищев уже не выпускал вожжей из рук и прямо-таки скомандовал Михалычу разуться. Михалыч, который с невозмутимым видом жевал что-то, уткнувшись в монитор, как ни в чем не бывало – не отрывая взора – поскидывал ботинки. Может быть, всем своим видом показывая; ничего особенного не происходит – он хотел поддержать авторитет старшего товарища в борьбе с зарвавшейся молодежью.

Михалыч сохранял полную невозмутимость и даже не посмотрел вниз, туда, где в дыру предательски вылез почти целиком большой палец.

– Так, это не подойдет, – сразу, жестким тоном, определил Татищев, целеустремленный, как настоящий авиаконструктор в былые времена. – А где наш этот… как его…

В падении этом не было дна. Кирилл потащился разыскивать Олега по долгим коридорам, где в светлых рекреациях стояли пластмассовые деревья с наполовину и нервно свинченной – по листику – кроной. Практикантов он нашел в фойе: хлопали двери, воздух дрожал. В большущих электронных часах точечки теплились как лампадки. Практикантов он нашел за крайне увлекательным занятием. Налепив друг другу бумажки на лбы, они угадывали, кто есть кто, задавали наводящие вопросы: «Я мужчина?.. – Да. – Я уже умер?.. – Да. – Я жил в древности?..» Один был академик Мстислав Келдыш, другой – Белый медведь. Как понял Кирилл, имелась в виду марка пива.

– Ребят, извините… – начал он просительно, не зная, как сказать о главном; потом вспомнил о том, что он как-никак «начальник» над этим сбродом и прибавил стали в голос. – Олег, у меня… у нашего отдела… в общем, есть просьба, точнее, поручение.

Короче, он окончательно запутался.

«Мстислав Келдыш» смотрел с недоверием.

И, уже презирая самого себя за весь этот жалкий лепет, Кирилл приказал:

– Нам нужны твои носки.

«Келдыш» и «Белый медведь» вытаращили глаза. Даже вахтер, скучающий в своем скворечнике, поворотился в их сторону.

И Кирилл объяснял, мучительно, буквально разваливаясь на части; практиканты не знали – смеяться или… Или принять оскорбленную позу.

– Да с какой стати! Это же не связано с работой! Это мои личные вещи, мое… личное пространство!

«Молодец, мальчик, умных слов в Интернете набрался».

– Скостим еще день практики.

Ну а что еще было делать?..

Удалялся Кирилл с гадливым чувством поражения; чужие белые носки идиотски смотрелись при черных сандалиях, но времени разбираться не было, надо ведь еще и подготовиться… и взрыв восторженного хохота за спиной: «Белого медведя» угадали.

И вот – приемная генерального. Собирались руководители отделов, мужики с толстыми папками и напичканными чем-то ежедневниками, уступали места на кожаном диванчике редким женщинам – из бухгалтерии; похохатывали баритончиками. Обсуждали дела. Чтобы не мучиться из-за белых носков, Кирилл повторял про себя основные тезисы, он даже не взял шпаргалку, чтоб говорить уверенней. Секретарша с плохо скрываемым раздражением обзванивала опоздавших: «Оперативка». (Кладет трубку.) «Оперативка». Гипсокартонные стены, крашенные в приятный, слабо-зеленый тон, увешаны дипломами в рамках; Кирилл помнил (он редко бывал здесь, иногда сиживал на краю диванчика, чтобы подписать какое-нибудь заявление), что когда сменялся генеральный, из приемной сметало процентов семьдесят этих дипломов – только потому, что в них называлось имя прежнего. Срочно, заменялось чем угодно. А снятые и «разжалованные» дипломы разбирали по отделам: кто вешал награду за свою разработку, а кто – просто брал ради рамки.

– Все собрались… – и это уже не в трубку. – Проходите.

Суетясь у сложносочиненного входного короба, пропускали дам из бухгалтерии.

В аэродромном кабинете, где взлетная полоса – полированная – начиналась едва ли не от входа, из-за своего стола поднялся человек, здороваясь за руку с теми, кто долетел до середины; за его спиной растерянно соседствовали на портретах нынешний премьер и нынешний президент, а где-то ближе к комнате отдыха угадывался и некрупный Туполев-старший из тонированного гипса, с глухими, как колеса, стеклами очков.

За длинным столом случилась заминка: все занимали места в соответствии с какой-то, одному начальству ведомой схемой, еженедельники тяжело плюхались на полированную поверхность. Кирилл заметался было, но Татищев взглядом указал ему на места «для приглашенных». (Свято чтящий субординацию Татищев только недавно прекратил шутить на тему «Не так сели».) Кирилл сунул ноги под стол, и все: можно выдохнуть. Не удостоился высочайшего недоумения.

Тем временем генеральный открывал заседание.

– Так… Вроде все… (Взгляд его скользнул по Кириллу с некоторым любопытством, а может, показалось.) А где Рушан Хашиахметович?

Это делало ему честь. Часто сменяющееся начальство не всегда быстро заучивало имя-отчество завхоза, этого хитрого мужичка, растащившего в годы туманности, как говорят, половину империи и считавшегося незаменимым. Во всяком случае, по его подозрительно частым юбилеям и прочим памятным дням едва ли не весь коллектив собирали, чтобы со слезой вручить очередной какой-нибудь пылесос.

– Так он поехал за краской. По вашему поручению.

Все дело в том, что на фасаде появилось очередное граффити.

– А, да, хорошо. Бухгалтерия, вы подготовили счет-фактуру по краске?.. Давайте. Тысяча восемьсот рублей?! А почему так много? Я хочу понять, из чего складывается эта сумма?

Короче, оперативное совещание головного предприятия отрасли началось.

Теперь же Кирилл с любопытством разглядывал тандем, о котором ходило столько слухов. По правую руку от генерального – с шумом, переговариваясь со всеми – уселся Резвил Чпония, загадочная личность с непонятным статусом, присланная сверху (Кирилл не мог запомнить, как правильно: Резвил или Ревзил; над фамилией Чпония научился подшучивать сам – «Это как Япония с опечаткой, да», – и то, что он еще помнил раскладку клавиатуры, делало ему честь). Говорили, что он сменит генерального при слиянии в корпорацию; говорили, что он станет первым замом. Неизвестно, что думал сам генеральный по этому поводу, но, во всяком случае, на пламенную дружбу, южно-избыточно демонстрируемую Чпонией, он старательно отвечал, и всю оперативку они обменивались шутками-прибаутками, перебивая докладчиков. Кирилл наблюдал бы за ними, чтобы рассказать потом Михалычу и остальным, падким до теорий заговора, но ему было не до того: он проговаривал про себя страстную речь.

Товарищи, основная концепция по гашению звукового удара проектируемого «Ту-444», предлагаемая сегодня, никуда не годится, хотел заявить он. Игнорируя опрокинутого Татищева. Что это за идеи? Затупленная носовая часть в форме конуса, скользящее крыло и разнесенное вертикальное оперение. А ведь это основные идеи. Абсолютно «попсовые» (он не боялся так сказать!). По ним защищают диссертации китайские аспиранты, прибывшие к нам на практику… Только для этого они и годятся. (Идеи, не аспиранты, хотел будто бы между делом пояснить он, вызвав ухмылки начальников отделов, которые хорошо знали, каков уровень китайцев.) Ну хорошо, о скользящем крыле позже… Но носовая часть! Нам говорят, что тупой конус создает сильную волну в передней части самолета, которая имеет бо́льшую скорость по сравнению с другими, менее интенсивными волнами, и те как бы отстают от нее. Эти не присоединившиеся волны (Кириллу нравилось такое, несколько политическое, звучание) достигают земли и создают менее интенсивную эпюру избыточного давления. Проще говоря, при традиционной острой носовой части все волны идут единым пакетом, схлестываются у земли, и получается тот звуковой удар, который и создает нам проблему с разрешением на полеты сверхзвуковых пассажирских машин над населенными пунктами…

Здесь Кирилл сделал бы передышку; генеральный смотрел бы на него бессмысленно-голубыми глазами, Чпония – шептался бы с соседками, а Татищев выпрямился бы в аристократичном презрении; «Ну так в чем же проблема?» – спросил бы генеральный.

В том, что это концепция для диссертаций, а не для реальных полетов! – гордо парировал бы Кирилл. Что мы хотим? – сделать реально летающую машину или кучу умно написанных бумажек? Вы хоть понимаете, какое сопротивление будет у тупого конусообразного носа? Да самолет с такой носовой частью мы просто не сможем нормально поднять в воздух! А если и сможем, то будем расплачиваться скоростью, топливом, аэродинамикой, чем угодно… Говорим о сверхзвуке, а прокалываемся на элементарных вещах. Не говорю уже о том, как вообще этот уродец будет выглядеть. А вы помните, что сказал Туполев? – реактивный самолет должен быть прежде всего красив…

На этой эффектной цитате отца-основателя Кирилл полагал закончить и с наслаждением выслушивать шепотки, вызванные столь смелым «потрясением основ».

Однако в реальности тем временем решались судьбы мира.

– Недавно у нас, как вы знаете, съехали арендаторы с двух кабинетов первого этажа… Сейчас мы немножко там ремонтируем и послезавтра пускаем новых… Договор уже заключен, это ООО… – генеральный покосился в бумаги. – …ООО «Откос»… «Октос»!

– Надежная фирма, я знаю этих людей, – вставил Чпония густым баритоном.

– Да, так вот… Помещение освободилось, а там очень хороший кондиционер… Широкий такой, понимаете? Рушана Хашиахметовича нет, он бы подробнее пояснил… У нас возникла мысль сейчас, пока арендатор не въехал, забрать этот кондиционер, а туда поставить обычный, поменять, так сказать… А что? Мы же имеем на это право?

Чпония глубокомысленно кивал, как на совете старейшин.

– Возник вопрос, какой из отделов наиболее нуждается…

Дальнейшее – на двадцать минут – это был хор голосов, Кирилл с изумлением наблюдал, как даже аристократичный Татищев тоненько включился в этот хор. Кирилл тщетно пытался не растерять на этом празднике жизни собственный запал.

– А там еще столы хорошие… Нельзя и их как-нибудь поменять? А то у нас какие-то столы… совсем покарябанные…

– Много карябаете! – грубовато веселился Чпония.

– Нет, ну раньше-то где вы были? – возмущался генеральный. – Почему молчали? Теперь, когда я людям уже пообещал, что будет такая-то мебель, столы… Это же надо сначала все рассчитывать, где какие, потом выносить-заносить… Инвентарные номера…

– Люди поймут, – веско вставлял Чпония. – Я знаю этих людей…

…Совсем опечалившись, сникнув, Кирилл едва не пропустил свой коронный выход, когда Татищев назвал его фамилию, и все посмотрели на места для приглашенных: к концу оперативки, петитом, пробегались и по основным вопросам подготовки к авиасалону.

– Четыреста сорок четвертый проект… Нам нужна эффектная картинка, баннер, чтобы мы смогли выставить… Ну, просто, для фона… Справишься? Этим, как его, фотошопом владеешь?

– Ну, вроде как… – растерялся Кирилл, в голове которого все еще бушевало «волновое сопротивление».

– Есть толковые ребята?

Кирилл вспомнил Олега, носки, «Келдыша» и «Белого медведя» и со вздохом ответил: есть.

– Ну вот и отлично, – сразу отключился генеральный, а Чпония дал последнее ценное указание:

– Сделай так, чтобы красиво.

– Реактивный самолет должен быть, прежде всего, красив… Это Туполев сказал… – внезапно для всех, и для себя, ответил на это Кирилл, и все оперативное совещание секунды две на него изумленно таращилось.

– Ну а теперь – торжественная часть! – объявил генеральный с видом фокусника, но интриги в фокусе не было, потому что секретарша уже несла ему стопку тяжелых бархатных папок и таких же коробочек. И за столом действительно оживились.

– За работу во время избирательной кампании декабря 2007 года по выборам в Государственную думу Федерального собрания и марта 2008 года – по выборам Президента России… – начал зачитывать генеральный, картинно вытягивая папку от себя, потому что очки его остались лежать на столе, но отвлекся от текста. – У нас здесь было три избирательных участка, и большую мы работу проделали, как вы помните… Так вот… Центральная избирательная комиссия Российской Федерации награждает ведомственной медалью… Ведомственной медалью – руководителей отделов… Мне очень приятно, что руководители у нас работают так, что их каждый раз отмечают… Товарищ Тетишев, прошу, вы первый!

Татищев хотел было протянуться за наградой через стол, затем неловко встал, потоптался на месте. Генеральный грузно возвышался над столом, захлопнул папку. В такие моменты, торжественные, не рутинные, он будто наполнялся воздухом.

И долго тряс руку Татищеву, приговаривая:

– А ведь это не первая, помните, я вам и по работе отдела на переписи населения вручал…

– Да, если все надеть… У меня ведь… и медаль Ленинского комсомола… Я бы тут уже как член политбюро…

– Политбюро! – внезапно воскликнул Чпония, вскочил с места, подбежал. – Ну-ка дай-ка… Всегда хотел попробовать…

Выдернув из рук генерального папку и коробочку, папку он отбросил на стол, из коробочки вытащил действительно медаль и под хохот и аплодисменты всего стола принялся крепить ее к твидовой груди Татищева. Стол веселился с избитыми шуточками на тему «награда нашла героя». Смущенный лауреат перетаптывался с ноги на ногу, как конь.

– Зараза, плохо идет, булавка дерьмовая… – бормотал Чпония и сопел.

– Ну так это и не орден на винте, – ржал генеральный, тонко намекая, что он-то знает, как крепятся ордена.

Аплодисменты нарастали: сложился ритм.

Секретарша хлопала глазами, прервав стенограмму.

Кирилл успел подумать, что еще минута – и безумие мира засосет его, как воронка.

Чпония и Татищев мощно, троекратно, по-старому целовались взасос; слюняво, с всхлипами и с чуть свороченными в сторону губами, как это бывает после глубокой стоматологической заморозки.

IV

Леша позвонил.

Кирилл уже даже не ждал этого. Утром выходного дня он вспоминал новый сон. Вроде как ему вручали фээсбэшное удостоверение. Делал ли это Циглинцев, или кто-то другой – Кирилл не помнил. Циглинцев, его коллега по месту работы, но не по профессии; сотрудник контрразведки, призванный визировать их международные контракты… Кирилл не помнил. Обильное масло на сковородке (они завтракали яичницей) он еще более обильно заливал моющим средством. Ему вручали фээсбэшное удостоверение, по поводу чего он испытывал странное и малообъяснимое подобие гордости. Затем – в своем подъезде – конечно, не таком, как в реальности, – он встречал некую девушку. А вот на кого походила девушка, уже и не вспомнить… Она окликнула его на лестнице. Точно. А вы не сосед из шестой квартиры? Нет. Тогда под глазком квартиры с цифрой «шесть» девушка сообщала Кириллу: тут, кажется, никто не живет, но недавно кто-то просовывал под дверь чертежи… И протягивала эти чертежи. Странно, что он, инженер, ни черта в них не запомнил. А это даже интересно… (Сделал воду чуть прохладней и перешел на чашки.) Самые совершенные схемы посещали гениев во сне; неужели – ничего?.. И Кирилл заставлял себя вспомнить. Когда-то давно, в хулиганском детстве, он уже доставал какие-то (те же!) чертежи из чьих-то почтовых ящиков… Как на шарнирах, потрясенный открытием, он спускался по таким одновременно и знакомым, и незнакомым лестницам к ящикам (едва не запнулся о ведро); смотрел на них, ощупывал. Точно! Ящик шестой квартиры!.. Девушку уже как ветром сдуло. Зато Кирилла (или не Кирилла) уже захватывало какое-то воодушевление: он напал на след, на что-то стоящее, и удостоверение ему дали не зря. Выслеживал, караулил у двери шестой квартиры, где никогда ни звука и никто не ходит…

И тут, собственно, позвонил Леша. Уже видя, кто это, Кирилл вытирал руки кухонным полотенцем, несколько нервно.

– Нну, Кир? Как жизнь молодая?.. Серьезно, как дела вообще?

Вот в таких случаях теряешься, как ответить?.. Как ответить человеку, с которым не разговаривал столько лет? И что можно сказать о своих текущих делах? «Вот, у меня есть жена, ее зовут Яна, она беременна, машет рукой, привет передает»?..

– Че седня делаешь? А пошли в сауну, а! Я погуглил, что тут есть поблизости… Закажу номер, кстати, тут недорого… Посидим, потрындим…

Первым делом Кирилл зацепился за «поблизости». Как каждого москвича, его неуловимо раздражало это нежелание свежепереехавших понимать, каковы расстояния, сколько зависит теперь от метро. Он ведь и сам когда-то не соображал. Запросто мог пересечь всю московскую вселенную полтора-два раза ради какого-нибудь пустяка. («Но ведь… не смертельно же?») Или вот это: первый вагон из центра, последний вагон. Принимая это как вещь сугубо теоретическую, Кирилл тогда не мог понять людей, которые бежали ради такой чепухи в конец платформы…

Но на самом деле его разочаровало не это.

А какое-то гоп-пацанское: что за встречи в саунах? Что это? То ли Леша так изменился – не в лучшую сторону, то ли Кирилл подзабыл всю эту старую жизнь, и его представления здесь (в том числе и о прошлом) выбелились химически, как рафинад (а не снобизм ли это?), но…

– Но это же чепуха?

Кажется, он спрашивал вслух, а может, это так и звучало неприкрыто в его голосе, когда рассказывал Яне о звонке.

И он, действительно, мог не высказывать всего вслух; она уловила и последнюю его эмоцию – сомнения в качестве собственного прошлого, только истолковала как-то по-своему. Она не пошутила даже, а как-то очень неловко пошутила. Не рассмеялась, а неестественно рассмеялась.

– А-ха-ха, седина в бороду, бес в ребро, да?

– ???

– Ну как же, в Казани небось с девками в сауну ходили?..

Для Кирилла каждый раз это было сюрпризом. То, что Яна его ревнует. Вернее, шутит на эту тему, «как и всякий культурный человек», но это тот случай, когда в каждой шутке есть доля шутки. Кирилл сталкивался с этим нечасто: с тем, что она начинает как будто всерьез волноваться, нервничать, хоть и пытается, конечно, это скрыть… Ревновать взаправду?

Не то что бы это было так уж странно, но поскольку он никогда не давал поводов, то… Каждый раз дивился. Вот, хорошее слово.

Сам он разве не ревновал? Как ни странно, пожалуй, нет. Яна – такая целеустремленная, правильная в хорошем смысле слова (а то бывает и в плохом: когда это «ханжа»)… А главное, она его боготворила, и Кирилл это знал. По крайней мере, догадывался.

Нет. Ему было однажды как-то… неприятно, когда он заметил вдруг через стекло, как в тесной и низкой, раздолбанной «Хонде» мохнатое колено оператора почти касается тонкой Яниной ноги. Захотелось даже ткнуть в окно и сказать: «Э, мамонт, тарантайку пошире купи… И шорты пошире тоже». (Это ему показалось, что он разглядел даже болт, и все это – с кромки бордюра.) Но любому, кто раньше сказал бы, что Яна может ему изменить, он рассмеялся бы в лицо.

Теперь-то тем более.

– С девками?.. Ну, ты недооцениваешь нашу авиашку, – Кирилл, опомнившись, подхватил шуточный тон. – Там у нас вообще девчонок почти не было… Да и откуда у студентов деньги на сауны… И вообще! Казань! Мусульманская республика!.. Але!..

– Да-да, не хватало оргий, понимаю…

И Яна – несколько избыточно уже – продолжала веселиться, сыпала фразочками в духе «вспоминая моих грустных шлюх».

– Каких грустных шлюх, о чем ты? – дивился Кирилл.

– Ну ты вообще!.. Новая книга Маркеса!

Не рановато ли вообразил себя отбеленным как рафинад?

Они познакомились с Яной три года назад; через пару месяцев после первой встречи он уже не сомневался, что они скоро поженятся, и за эти три года не перестал думать: как же ему повезло. Он восхищался ею, и в иные дни, когда они сидели за бутылочкой французского вина, весело перемывая кости общим знакомым или же заговаривая о чем-то серьезном, он иногда с замиранием сердца ловил себя на мысли: они – Гималаи. Две личности. Две равные вершины посреди бедненького ландшафта, прикрытого облаками. И когда он вдруг подозревал что-то… равнинное… например, что Яна может ревновать его всерьез и только прикрывать это остроумными шутками, он терялся.

…Встречу Леша назначил на выходе из метро. Шагая в толпе по переходам, Кирилл угрюмо пытался взглянуть на город глазами только что приехавшего в столицу человека: бог ты мой, сколько пафоса! Может быть, гламур и пафос здесь и неистребимы. Хоть нынешний, хоть образца пятьдесят первого года: судя по дате, заключенной в герб, именно тогда отстроена вся эта вульгарная роскошь. Под знаменами и кистями внезапно вызревают неуместные мраморные груши, какие-то натертые бронзовые клубни; пошлость. Сталинизм на исходе уже не знал, как еще выразить, исторгнуть изобилие.

А сам Кирилл почти не поменялся. Даже не раздался. Так… слегка уже залысины. Или нет? Неловко обнялись.

Зашагали по пыльному бульварчику. Вот о чем говорить так сразу? Слабый поток дежурных вопросов («Где ты поселился? Это какое метро?») со стороны Кирилла иссяк сам собой, в несколько минут. Леша почему-то не спешил расспрашивать, Кирилл неловко удивился предложению насчет сауны, пошутил – вот, мол, Яна даже заревновала… это моя жена… – на что Леха – не спросив ничего про жену! – принялся со внезапным энтузиазмом, чуть ли не с горящими глазами, рассказывать случай из недавнего казанского прошлого. Звучало это примерно так.

– Была у меня баба… Ну, замужем… Так вот, мы с ней встречались в саунах как раз… Ну, я снимал там, разные, а одну как-то снял в подвальчике, недалеко от улицы Баумана… Ну, встречались мы днем… Вот мы приезжаем, я иду впереди, открываю дверь, а там, типа, лестница вниз, и охранник внизу стоит… Так вот, эта баба моя вошла следом, ойкнула, выскочила и дверь закрыла… Оказалось, это, типа, брат ее мужа… Ну, охранник, короче… Ну, это она мне по телефону потом сказала, а так я сразу не понял, но понял, что че-то не то… Ладно, спускаюсь, захожу. Сижу один в этой сауне. Она когда мне по телефону все рассказала, я сижу и думаю, мля, этот охранник сейчас зайдет и порешит меня здесь… Но нет… Тоже непонятно, он ее заметил или нет. Она потом придумала объяснение, что, типа, дверью ошиблась, случайно заглянула, не со мной была… Но ни муж, ни он не спрашивали… Может, не заметил… А может, просто говорить не стал…

– А ты что? – уныло откликнулся Кирилл.

– А я – ниче, посидел минут сорок, делал вид, что кому-то названиваю… Потом пошел к нему, говорю, типа, у друзей машина застряла, приехать не могут… Короче, надо идти, выручать…

– Это зимой было? В снегу застряла?

– Ага…

Короче, неинтересно.

Интересно стало, когда дошли до нужного адреса.

Их встретила обычная советская баня, слепенькое здание, крашенное в салатовый цвет, с полуобрушенными стеклоблоками в оконных проемах: подзабытая мода сортиров и рекреаций брежневских времен. Баня как баня. Киоск, издали манящий самыми разнообразными пивными этикетками и чепухой вроде синтетических мочалок, столь же безвкусно ярких и грубо-дешевых, как и похоронные цветы. Бабки, торгующие вениками. «Эвкалипт, ребята, берите эвкалипт!»

Кириллу даже повезло. Встретив незнакомого человека, а те, кого мы раньше знали близко, имеют странное свойство вываливаться из памяти полностью, он увидел его во всем разнообразии его эмоций. В данном случае – в растерянности и злости. Потому что Леха капитально облажался: заказывая «номер в сауне» наугад, он не знал, что это обычный деревянный закуток во вполне «народном» банно-прачечном заведении. Который отпирает, шаркая, древняя бабулька со связкой ключей. В котором можно только раздеться да глуповато сидеть за пивом, глуповато – потому что точно так же раздеваются и сидят за пивом сто пенсионеров в общем зале (и за что, спрашивается, было переплачивать?). Из этого общего зала надо проследовать в общую моечную, заполненную мыльным туманом, с номерами на лавках, как в лагере, – и далее в парную, где некрасивые люди сидят и звучно чешутся.

Широтой своего жеста (снять сауну ради встречи со старым другом), точнее, оглушительностью его провала, Леха был теперь раздавлен.

Кирилл если и не повеселел, то, во всяком случае, преодолел растерянность от первых минут встречи, ибо история его позабавила. Куда уверенней, чем его спутник, он снял верхнюю одежду в просторном темноватом холле, со старыми добрыми – хорошо знакомыми – электронными часами, в которых теплились огоньки. Даже спросил у какой-то пробегавшей банщицы (или уборщицы), куда сдавать ценные вещи.

– У Люси как в сейфе, – парировала банщица, зачем-то хлопнув себя по высоким бедрам, и, видя, что Кирилл еще не настолько проник в здешние обычаи, указала на дородную гардеробщицу. А гардероб-то, кстати, как когда-то у них в авиашке. Лес тощих стальных прутьев, крашенных в бежевый, со стальными же номерками.

– А гардероб-то, кстати, как у нас, в авиашке.

Но поверженный Леха не откликнулся. Изумление и растерянность сменились у него (как это, кстати, бывало в каких-то провальных ситуациях на выступлениях: теперь Кирилл вспомнил) полным внешним равнодушием к миру. Вплоть до того, что, раздевшись, он так и пошел дальше – босиком. Конечно, в нормальной сауне им дали бы разовые тапочки; конечно, и здесь, если оглядеться, или, на крайняк, выйти к киоску, можно было такие найти, но… И Кириллу ничего не оставалось делать, как шагнуть на влажный каменный пол следом. В полной мере он оценил все только в помывочной, с обратной стороной стеклянных кирпичей, которыми заложены были окна. Сотни человек, мужичье самого пролетарского вида, старики – и, тем не менее, ни одного человека без шлепанцев. Кроме них. Алексей шагал сурово. Кириллу (следом) показалось, что ступни обожгло, да и самого его ожгло ужасом: склизкий пол, наступаешь на ошметки веников, полуразложившиеся, на какую-то прочую гадость. Здесь, где никто толком не убирает и не дезинфицирует… Ему стало жалко и Лешу (вдруг разглядел его ноги, со странно аккуратными пальцами, не искривленными пубертатным взрывом), и себя; и он уже – не до иронии – просчитывал, когда сможет забежать в аптеку за хорошим противогрибковым кремом и не поздно ли будет…

Словом, встреча как-то не складывалась.

Хорошо хоть пиво.

Леша повеселел далеко не сразу; да он и не повеселел даже, просто прорвалось наружу нечто гопническое – может быть, как провокация.

– А где же негры? – осклабился он, когда они выходили из парной, тщательно закрывая за собой тяжеленную дверь.

– ???

– Ну я думал, Москва, в метро – негры, везде, а значит, и здесь… Думал – приду, а тут голые негры.

Боже мой, когда он шутит, а когда нет? Зачем, о чем?..

Кирилл неуверенно посмеялся.

– А зачем тебе голые негры?

– Ну, как…

В Леше поднималось какое-то дурное веселье, может быть, уже и пьяное. Проследовал безумный вдохновенный монолог, в лучших традициях их КВНовской молодости.

– Это же такие этапы, понимаешь? Нет?.. Ну, в общем, ты помнишь, когда впервые увидел негра?.. А я помню. Мне было восемь лет. Мы с родителями поехали на теплоходе в Москву. Это случилось, кажется, прямо на Красной площади. Тогда еще очередь стояла к Ленину, но это не важно. Я его увидел издали. Вот веришь, нет, прямо он был такой даже сине-черный, такой черный, что даже почти синий. Негры же разные бывают… Оттенков девять… Бывают такие коричневые, вот как Обама… А этот… Я, конечно, знал, что бывают на свете негры, по телевизору видел, а вот тогда увидел живьем, поэтому запомнил. Потом, помню, увидел настоящего негра в Казани. Я тогда учился в старших классах, а может, уже и на первом курсе. Черт, надо было это запомнить – для истории…

– Так их же много, в общаге для иностранных студентов.

– Сейчас – да… Ха, ты еще вспомни, какие вокруг нее заборы, что на них пишут… Так вот, а потом однажды я ехал с негром в «Газели». Он сел впереди, рядом со мной. Это я запомнил. И, наконец, полтора года назад я впервые пил с негром водку! Как получилось-то. Пошли с Джоником к его друзьям… Джоник – не негр, если что, его Женя зовут… Так вот. Там был один. Как раз из той общаги. Но по-русски, кстати, ниче так говорит. Говорит, кстати, что девчонки за ним казанские бегают только так… (Леха презрительно сплюнул им под ноги.)

– И что же должно быть в конце этих этапов? – осторожно поинтересовался Кирилл, к которому уже все же возвращалось – в малых дозах – чувство юмора.

– Я просто запоминаю, вот и все. Может, когда память отшибет, в тетрадочку стану записывать… – Леша посмеялся. – Когда мы будем старые, что вокруг будет? Правильно! Одни негры! Вот тогда-то и будем удивлять внуков, что когда-то их вообще не было…

– Внуков-негров? – несколько брезгливо улыбнулся Кирилл; в нем опять поднималось это: что происходит?! Что у него общего с этим быдлом, у которого и шутки какие-то быдляцкие?..

Народ позвякивал бутылками, трепался о повышении цен на электричество с 1 июля, растирался и зевал. Туалет в закутке (там и покуривали) не запирался, кто-то постоянно совался, ойкал, извинялся, выпадал обратно и топтался в закутке. Хотя природа этого смущения была не вполне понятна. Когда все ходят голые, то какая разница, стоит человек просто так или справляет нужду.

– Ну а ты как? Чем занимаешься? – спросил наконец Леша.

– Как чем?

Он правда думал, что Кирилл шаурмой торгует, после московской аспирантуры, с конкурсом в девять специалистов на место?..

Раздраженный всем этим шапито с банями и неграми, Кирилл сейчас мучился от странного желания подавить собеседника, ослепить его собственной верностью идеалам и делу, уж если не сказать – собственной крутизной. Он ощущал себя разве что не Главным Конструктором из «Укрощения огня». Был такой советский фильм, где Кирилл Лавров играл Королева.

– Чем, чем именно?..

Предпочел понять именно так.

– Сейчас я занят новыми разработками в сфере пассажирского сверхзвука… – заговорил Кирилл как можно более небрежно, хотя Леха увлекся сушеной рыбкой и в обморок не рухнул. – Точнее, проблемой снятия звукового удара… Видишь ли… Если ты… помнишь лекции… Хотя откуда… то есть, у нас же, кажется, не вдавались в подробности по этой теме, слишком узкая… Так вот. Если ты помнишь, оба сверхзвуковых лайнера – и «Ту-144», и французский «Конкорд» – имели два режима полета – сверхзвук и дозвук. Причем, «Конкорд» еще возил пассажиров на сверхзвуке, над океаном, а «Ту» – там трасса Москва – Алма-Ата, – почти никогда. Дело в том, что есть ограничение по звуковому удару, поэтому сверхзвуковые полеты разрешены только над морями, пустынями и полярными районами… Таким образом, задача, которая стоит передо мной… перед нами… это снятие звукового удара. Потому что машина, которая не может везти пассажиров на сверхскоростях по основной части маршрута, она… Ну, какой смысл ее делать…

– А почему Алма-Ата? – вдруг, после паузы, спросил Леша, сосредоточенно обсасывая рыбку. Кириллу казалось, что он вообще не слушает, поэтому к концу лекции начал затухать, нервничать, глохнуть.

– Ну так решили, не знаю, – Кирилл почти обрадовался хоть какой-то реакции. – Да и то это не долго было, с полгода… В конце семидесятых. Показушные полеты, чуть ли не министр лично каждый раз рейс провожал…

Леша глодал рыбу еще более сосредоточенно, обсыхая. Струи душа скрутили волосы на нем в строгие волнистые ряды, на манер укладки китайской лапши; придали упорядоченность, общность, смысл.

– Сто сорок четвертый, млять. Как только с него не епнулись, – наконец выдал он.

Кирилл даже не сразу понял, о чем речь; потом неуверенно посмеялся. Одна из немногих оставшихся машин, борт 77107, стояла во дворе шестого корпуса авиашки на отшибе Казани. Да, «стояла» – этим глаголом не передать всю специфику происходящего с ней. Сколь эпичное, столь же нелепое зрелище. Этот монстр (как его туда смогли доставить, осталось загадкой) был втиснут в пространство так, что трехэтажное здание, вполне себе широкоплечая «сталинка», просто терялось с ним рядом. Где-то у ног его железяками валялось что поменьше, только усиливало впечатление, будто махина рухнула плашмя, придавив собой все живое. Где-то под исполинским плавником хвоста робко пытались расти березы; грязно-белое железо ломилось в самые окна аудиторий и закрывало свет в ангаре спорткомплекса; хищный, почти идеально заостренный клюв высовывался на дорогу за забор. И не было более безумного зрелища, чем обычный автомобиль, припаркованный у забора под этой мордой пришельца. На кабине – фирменный росчерк «Ту» в какой-то уж совсем остроконечной, хищной вариации, а дальше – полуистертая синяя полоса меж иллюминаторов, и черные потеки по белой краске, как будто «Ту» стоял летом под липами. На самом деле, ни под какими липами не стоял: деревья робко прятались в сторонке. И – огромные черные буквы СССР, которые Кирилл рассматривал из окна на особо скучных лекциях…

Раз или два их, студентов, гоняли чистить снег с крыльев, столь широких, что все предупреждения об осторожности звучали глупо; осторожно надо было не только ходить, чтобы не упасть, но и, собственно, чистить: вдруг повредишь бесценный экспонат. И вместе с тем осторожность была бесполезной. «Ту» разъедала сама природа, у которой все просчитано: как учат в младших классах, консервная банка разлагается в лесу за девяносто лет, полиэтилен – за двести…

– Так вы его снова делать хотите, что ли?

– Да не его, конечно. «Ту-444». Мы сейчас ведем проект… Это поручили нам… У нас ведь большой опыт в разработке теплозагруженных конструкций, – Кириллу роль киношного Главного Конструктора давалась все тяжелее, и он, запинаясь, заговорил уже тоном реклам, сочинявшихся в их отделе – и они давались лучше всего. – Это бизнес-джет… Деловые поездки становятся все более частыми, и если в большой авиации это не так важно, то в бизнесе… сделать возможной поездку, например, в Штаты поездкой одного дня… Тридцать шесть метров планер, на шесть пассажиров, два пилота, одна стюардесса… ВВП… Тьфу, ВПП в пределах двух тысяч метров. Дальность полета без промежуточной посадки…

«Тебе не надоело?» – он почему-то боялся такого вопроса от Леши, но услышал:

– А почему – 444?

Надо было ответить просто – «красиво»; Кирилл окончательно растерялся; не говорить же… Не говорить же, что они кинулись так безоглядно осваивать все числовые ряды (ближнемагистральный лайнер, призванный заменить «Ту-134», у них – 334), что в этом угадывалось уже просто неверие в будущее. Это как в анекдоте про парикмахера – раз порезал, другой, а потом принялся размахивать бритвой как попало, в фонтанах крови: «А, все равно ничего не получается!»

Кто-то скреб станком щеки, так, что это было даже слышно, а те, кто помоложе, – и подмышки. Людей «помоложе» вообще было немного. Люди «помоложе» вообще ведут себя громче, еще, видимо, и из какого-то самоутверждения, чисто природного (а это диктуется и обстановкой: все в простынях, как в шкурах), – как более сильные.

Особое недовольство стайки молодежи было вызвано каким-то старичком не старичком, бомжем не бомжем; в общем, сидящим на соседнем месте пожилым человеком с какими-то пятнами по ногам, с какой-то дерматологической бедой. Они и не думали приглушать возгласы вроде «Пускают кого попало, а ты лечись потом!». Вожак стаи лично ходил к перепуганной бабке ругаться насчет того, чтобы им поменяли места, а то и вывели бомжа; замены мест было недостаточно – молодежь требовала крови.

– Это тебе вместо негров, – констатировал Кирилл, усмехаясь тому, что вожак – ну прямо один в один Олег из конторы; Олег и его разнаряженные, как попугаи, друзья. Громко гоготали, полноголосо обсуждали какие-то свои, неведомые простым смертным, материи; человечество могло изумленно разглядывать и модные сиреневые, с кровавым подбоем, трусы, и широкий ремень со стразами, и какой-то акулий зуб, висящий на шнурке на груди, и загар (неужели из солярия?!), и тщательную взлелеянную небритость… Человечество могло заслушать ленивую веселую перебранку, которую для него разыгрывали, поначалу выясняя, кто должен платить за коктейли, а уже потом:

– Я за такси платил, епты!

Далее изумленное человечество могло узнать, кого на каких фотках отметили «ВКонтакте», и да, будь здесь Олег со своей бандой, он бы именно так расслабленно негодовал, что известная обоим Б. упорно выкладывает кадры с ним в обнимку.

– …И написано: «январь 2006-го», «февраль 2007-го», «апрель 2008-го»… Можно подумать, что мы с ней три года уже.

– А ты напиши под первой: «Тогда я ее впервые…»

Гоготание. Браво.

– Надо же, эти самолеты все еще делают, кто бы мог подумать… – усмехнулся Леша; оба уже порядком поплыли от хамовнического пива.

Кирилл молчал.

Что было отвечать? Что, наоборот, не делают? Что это они могут страстно писать в рекламациях: «как никогда необходимо начать с постройки самолета-демонстратора, которому будет отведена особая роль в отработке не только технических решений, но и взаимодействия…» – и т. д. и т. п., много красивой шелухи, – призывно глядя на крупный бизнес? Что крупный бизнес плевать хотел на принимаемые позы? А государство на демонстрационный самолет ничего, скорее всего, не даст. У них же есть проекты и проще, и дешевле, которые тоже прозябают… Что особо реальных перспектив сделать машину нет? А без этого вся их работа… Вся его, Кирилла, работа – это такое кормление тщеславия. Перспективный молодой ученый… Проблема звукового удара… Премии. Медальки фондов. Похвальные листы. Тьфу.

Вместо всего этого Кирилл наконец спросил:

– А чем занят ты?..

Странно, что Леша будто бы не ожидал ничего подобного, по крайней мере, к удару не приготовился; он принялся что-то туманно наговаривать, разрубая рукой воздух: что-то про торговлю телефонами, которой он занимался в последний год в Казани, загребая неплохие деньги, и кто-то посоветовал ехать в Москву; что-то… о чем? «Сметана Comedy?» Что это?.. Кирилл впервые слышал об этом проекте, но вежливо кивал, поражаясь, что у людей в головах делается. Оказывается, Леха так и не завязывал с этим «гетто», все эти годы тусил на каких-то внутренних кухнях (не ощущая, видимо, естественной выбраковки по возрасту), и вот – достойные плоды: приезжали какие-то эмиссары Comedy Club из Москвы… Проводили какой-то кастинг… Он кому-то дико понравился и куда-то был приглашен… И много, много обалделой водки на ночных изнанках зафрахтованного ДК – и с менее удачливыми конкурентами, и с эмиссарами, и бог уже знает с кем… То пьяные эмиссары лепились с пьяным «Фигня, жить будешь у меня!», то телефоны их не отвечали, как дело дошло до реальных билетов в Москву; что за?..

Старики вокруг нудно говорили о своем, и что от одних, что от других разговоров можно было вешаться: «Болячки, болячки замучили. Все же как-то несправедливо. Хоть бухал, хоть не бухал, – после сорока спина разламывается… А здесь, кстати, Люся хорошо массаж делает, поясничный…» Все это без конца повторялось, почти бессвязное, как бормотание из «Вия»; скорей валить отсюда? – но разве он, Кирилл, не слышит ежедневно почти то же самое и не живет в этом? Вершители судеб авиации неплохо бы смотрелись в этом месте. Тщедушный Татищев, утянутый туго в простынь и массирующий дряблые плечи. Раскрасневшийся Михалыч, смачно почесывающийся. Это он бы сейчас говорил:

– А потому что едим всякое говно! До чего же дошло. В магазинах водка техническая. Или вот, сало… Тут мне говорят: надо есть сало! Ага! Щаз-з! Ты знаешь, какое сало в магазинах?.. Сало можно только свое. Я вот в деревне заплатил, чтобы порося вырастили. Дорого, зато знаю, что ем. А это покупное… Хоть французское, хоть наше. Эти… ГМО одни! Вот веришь, нет, поставил в духовку, через пять минут антибиотиками завоняло на весь дом!

– В больницах теперь не лечат же, – говорил бы ему Татищев, невесть зачем протягивая ногу из простыни: как моллюск – щупальцу. – Помню, когда в шестьдесят третьем лежал в Баку, в армейском госпитале, меня откормили, как хряка. (Тщедушный Татищев!) А теперь? Лежал тут… как-то… За десять дней врачиха не подошла! Ладно бы деньги тянули, но лечили. Так ведь нет! Только разве что по звонку… Вот у меня соседка… Старушка, восемьдесят семь лет ей, что ли… На ноги подняли! Все по звонку… Если есть, кому звонить…

И конечно же, Михалыч свернул бы на любимую свою тему, чешась уже весь.

– Это евреи друг другу помогают. Вот евреи своих лечат. А русские… Да бесполезно! Русские друг к другу даже не подойдут. Раньше евреи везде были… В моей поликлинике уролог был – Сендерович, ЛОР тоже Сендерович… В каждой поликлинике были Сендеровичи… А теперь… Эх… Да что говорить…

Банные разговоры неотличимы от задушевных бесед в конструкторском бюро – день и ночь, день и ночь, изнурительным фоном, – и наоборот.

И Леха, если вслушаться в его разглагольствования, чуть и пусть менее заунывно звучащие, – да все о том же. Вся та же жвачка, что и много лет. «Наша команда»… «А помнишь, как выступали в Челябе, в Уфе…» Да сколько можно, господи: сколько уж не виделись, а ничего не изменилось. Вспоминает ребят с их потока, из КВНовской команды, с почти татищевской обстоятельностью: этот сейчас занят тем-то, а этот там-то…

– А Света? – жестко спросил Кирилл.

Жестко, потому что ему захотелось прервать эту маразматическую благостность. Долбануть, как обухом. Удалось. Леша запнулся. Посуровел.

– А что Света? Ты думаешь, мы общаемся? После того, что она устроила?

Это, конечно, был эпичный поступок. Месть обиженной женщины. Так часто кончают жизнь самоубийством: из тех же детских почти соображений – вот, мол, теперь-то они поплачут, теперь-то они поймут… Но Света тогда поступила «технологичнее»: прежде чем навсегда исчезнуть из Казани, вернуться к родителям в Елабугу, оборвать все связи и начать жизнь с чистого листа, она сделала так, чтобы все поверили в ее смерть. С «ВКонтакте» это оказалось не такой сложной затеей. Ну, кого-то подговорила… Кирилл не помнил деталей, да и болезненно это вспоминать. (И свою реакцию тогдашнюю, и потом, когда он узнал, что его обманули, и такое гадкое чувство, как будто в душу насрали.) Кажется, попросила кого-то, кто написал на ее страничке или разместил у себя… И понеслось: смерть, пусть фальшивая, разливается по сети быстрее, чем ты можешь что-то трезво сообразить, проверить, позвонить кому-то (ее телефон был отключен, контактов семьи ни у кого не оказалось, а друзья ничего точно не знали). Смерть разливается по френд-ленте, как будто играет с тобою в прятки, и ты уже мечешься в панике по страницам, пишешь сообщения, пока не натыкаешься (здесь подойдет хорошее слово: напороться) на фото, спешно зачерненное по краям.

Света. Света. История Светы. Когда, с расширенными от ужаса глазами, Кирилл наблюдал за феноменом смерти «ВКонтакте». Когда на твоих глазах разворачивается мрачная пляска неизвестности. Открываешь «новости». И ничего поначалу не можешь понять. Читаешь один статус, второй, третий и с нарастающей тревогой понимаешь – что-то случилось. Но эти статусы так траурно-возвышенны, и оттого – так отвратительно неконкретны, что хочется материться. Конкретнее! Четче! Что случилось?..

Потом этого знания ответа на первый вопрос «кто?» становится так много, что хочется его выблевать, вместе с трауром, который богато иллюстрирует всю твою френд-ленту, адреса-пароли-явки… Пусть все это и оказывается в итоге жестким, жестоким обманом.

Жестоким? – но разве перед тем со Светой не обошлись еще более жестоко?

– После того, что она устроила? – холодно усмехнувшись, переспросил Кирилл. – А может быть, с ней устроили?

Леха засопел. Сейчас сожмет кулаки. Сейчас.

– Слушай, может, хватит уже?! Че вы все прицепились?! С чего вы взяли, что это из-за меня? Да мало ли, что ей вообще в голову взбрело… Дура!!! Так поступать.

– Ну да, – согласился Кирилл.

Он и сам не простил ей этот фокус, этот бесчеловечный эксперимент. Когда все они уже созванивались, чтобы ехать в Елабугу на похороны, не зная толком, куда и когда приезжать.

– Идиотка…

Они сидели, и оба, нахмурившись, смотрели куда-то в простыни или в пол.

Смешно, если вдуматься.

Два взрослых мужика, обиженных, как дети.

V

Кирилл хлопнул дверью и тем, возможно, повлиял на жизнь многих еще не рожденных людей. Так, по крайней мере, считала дама в развесистой майке, тип средиземноморской блондинки, несколько распустившей себя. Кто была она здесь – осталось непонятым: при всей пышности форм беременность никак не угадывалась.

– Не хлопайте дверью! Написано же! – резко выкрикнула она в предбаннике, где люди балансировали, надевая или же снимая синие целлофановые следочки ценою в пять рублей. – На УЗИ же может отразиться! УЗИ же людям делают!..

Кирилл смиренно и даже испуганно кивнул, представив на мгновенье, как дернулись от стального удара (зачем тогда ставить в консультациях столь устрашающие двери?) тончайшие профили в светлейших полусферах; по крайней мере, не менее тонкие, чем в старинных золотых медальонах… И те, кто обувал следки, неприязненно взглянули на него. Чтобы хоть как-то скрыть неловкость, Кирилл едва ли не насильно заставлял себя раздумывать, кто же это был – врачиха или будущая мама? Профессиональный хамский драйв, с которым рявкнула на него эта знойная некогда дама, заставлял подозревать в ней врача. Яна недавно только окунулась в эту специфическую среду акушеров-гинекологов, но уже сколько историй рассказала, из которых следовало, что ни с кем здесь особо не церемонятся… С другой стороны, именно это и настораживало: «УЗИ же людям делают». Людям. А за людей, если верить все той же Яне, будущих рожениц тут как-то не считали…

Яна звонила минут пять назад: «Ну где ты, скоро?» – «Подхожу».

Яна осталась ждать его в кабинете: то ли врачихе было скучно и хотелось поболтать (такое тоже бывает), то ли она просто плохо умела писать. Вряд ли, конечно. Но как тщательно выводила каждое слово в карточке – немолодая, волосы утянуты в пучок, тело утянуто в тугой, гладкий, будто из бумаги, халат.

Здесь будто остановилось время. Разве что изредка срывалась капля в изящный фаянс раковины в углу. Китайская пытка.

– А родителей вашего любимого вы хорошо знаете?

Особенно Яну бесила неуместная манера этой врачихи говорить не «муж», не «отец ребенка», а «любимый». Может быть, далеко не все ее пациентки были замужем, поэтому соблюдался такой странный этикет; может быть, самой врачихе казалось, что так как-то душевнее… Но от чужой усушенной женщины в белом халате слышать это было странно: звучало как эвфемизм, как будто разговор происходит в кожно-венерологическом диспансере.

– Знаю, но не очень близко, – скучно отвечала Яна. Праздный разговор здесь был совершенно не к месту. Пришла, обследовалась и ушла. – Они не в Москве живут.

– А где?

«Какое тебе дело?»

– В Казани.

– М-м, – протянула врачиха, как будто это о многом ей рассказало. Помолчала, но недолго. К сожалению. – Вообще, надо хорошо знать, кто у него родители, родственники, какие у них привычки, какие это люди… Это же генетика, понимаете? Это все, в конечном итоге, воспроизведется в вашем малыше.

«Генетика». Яну бесило, что про «любимого» говорят как про мушку дрозофилу. Как про суповой набор.

– Я достаточно хорошо знаю своего мужа, – натянуто улыбнулась она. – Поверьте, с генетикой и со всем остальным там все в порядке.

– Вы в этом так уверены? – интриговала врачиха.

«Она не перешла за рамки?!»

– Вы знаете, мой муж – прекрасный человек, – начала Яна с расстановкой, как на работе. – Он прекрасный семьянин. Очень надежный человек. Не пьет. Не курит. Что еще? (Это звучало как фигура речи, но на самом деле было, конечно же: «Что тебе еще надо?») Он занимает ответственный пост. Я не сомневаюсь, что со временем он станет ведущим специалистом в целой отрасли.

Врачиха расплывалась в медовой улыбке, подперев рукой щеку. Непонятно было, чему она кивала: «Ну да, ну да», – это ирония, сомнение какое-то, что ли?..

– Скажите, зачем в этой ситуации я должна еще копаться в жизни его родителей, дедушек, бабушек?..

И тут, к счастью, пришел сам Кирилл – спасать ее; постучал, потом робко заглянул.

– Ну слава богу.

– А мы про вас говорили! – опять разулыбалась врачиха. – Маленькие женские секреты…

Они обменялись взглядами: Кирилл с недоумением, Яна с выразительным жестом бровями.

– Ну что, пошли?..

– Погодите, погодите, я еще рецепт выписываю…

Они безвольно присели.

– Так… Яна Альфредовна… Извините, а вы же немка, да?

– Нет, – Яна нервно рассмеялась. Все это ей уже надоело. – Просто мой отчим…

Но врачиха уже внимательно их разглядывала.

– Это, конечно, не мое дело, но одна моя пациентка в такой ситуации вернула себе девичью фамилию и рожала уже как Пакгаузен.

– Как что?! – перепугалась Яна; кажется, лица их с Кириллом вытянулись одинаково, как у близнецов; что это значит? что происходит?!

– Ничего. Ничего личного, – упредила врачиха, с каким-то даже сочувствием задержав взгляд на Кирилле. – Необязательно даже записывать ребенка по фамилии матери сразу при рождении. Если вы боитесь, что его будут дразнить, то пусть походит в садик с отцовской… Просто, если вы будете сохранять девичью фамилию, вы сможете без хлопот, почти автоматически, поменять ему в любой момент до достижения совершеннолетия – в пять лет, в десять… Пакгаузен так и сделала.

– Но я не немка!!! – Яна оправилась от удивления раньше мужа. – Я вообще не меняла фамилию, это и есть девичья!.. Я же вам объясняю, мой отчим…

– Учтите просто, что в случае каких-то… осложнений у нас ему будет крайне трудно уехать в Германию с русской фамилией. С немецкой, впрочем, тоже, – врачиха сняла очки. – Вы же сами наверняка везде записывались как русская? Вот этого надо было избегать, на самом деле… Немцы на это сейчас очень внимательно смотрят, все документы проверяют… Это мне рассказала Пакгаузен…

– Какие документы?! О чем вообще речь?! Пойдем, Кирилл…

Врач зачем-то саркастически смеялась.

– …Вы говорите: национальность в паспортах сейчас не пишут? Во-первых, пишут. Не в паспорте, а в карточке паспортного стола. В графе «пол». Как-нибудь будете менять документы – обратите внимание. А во-вторых, другие бумаги? Свидетельства о браке всякие…

Уже уходили, а вслед им неслось:

– Да! И имя лучше… интернациональное! А то – что это? – сейчас сплошные Дани и Матвеи, ну просто косяком пошли… Надо – Александр там или Мария…

– Гюнтер, блин…

Они почти бежали по коридорам, где тут и там были развешаны плакаты: на одних нарядные ужасы дифтерии, а на других – целомудренная мадонна целомудренно же омывала грудь кипяченой водой.

– …Пакгаузен сейчас в Ганновере! Вы слышите?!

– Что это было? – спросил Кирилл, когда они добрались до машины.

– Не знаю… Я вообще от нее в шоке… Я у нее в первый раз, моя-то на больничном…

Яна завела ее, но не тронулась, как будто прогревала, хотя опадал жаркий день и по ветровому стеклу еле ползла сваренная в духоте оса.

– Давай я поведу?

– Не-не-не, – радостно запротестовала Яна. – Даже и не думай.

– Ладно-ладно, я все равно у тебя машину отберу, когда родится малыш.

– Только попробуй!

Люди в синих следках, бредущие от больниц – как метафора потерянности. А вот у них в машине весело. Яна включила дворники на пару секунд, но обалдевшая оса никак не реагировала на то, что за стеклом.

– С анализами точно все хорошо?

– Да. Я же еще по телефону сказала.

– Я просто подумал… Я не понял, с чего она вдруг про Германию… Подумал, что вдруг, не дай бог, понадобится какое-то лечение…

– Да нет, что ты. Я же говорю – просто она идиотка какая-то. Пакгаузен… Тоже мне… Я не рассказывала, кстати? Какая-то фамилия очень похожая…

– Пентхаузен?

Они наконец тронулись. Как всегда, Кирилл наблюдал, как лихо она выруливает на дорогу, как будто даже не оценивая, где можно проскочить, а так – с очаровательной небрежностью; промелькнули три эвакуатора с бешеным кручением огня, идущие стройно, как комбайны в пропагандистском кино.

Москва собирала урожай.

– Госсен! – вспомнила наконец Яна.

– Чего же тут похожего…

– Это когда мы ездили на Долгопрудненское кладбище.

– Ку-да?!

– А я тебе не рассказывала?.. Странно. А где ты тогда был? Слушай, наверное, да, в Казани. Ну, в общем, звонят мне и говорят: надо срочно сделать сюжет о том, что домашних животных хоронят на человеческих кладбищах. Уж не знаю, что вдруг им понадобилось. Но срочно. И куда хочешь, туда и беги. Ну, я Виталика выдернула, а сама думаю: куда?.. Я ведь на кладбищах не бываю… никого не хоронила… слава богу…

– Ну? – озабоченно спрашивал Кирилл.

Виталик – оператор. Хозяин тесной «Хонды».

– …Приехали на одно кладбище, ну, я лицо грустное сделала, иду: так, мол, и так, умерла любимая собака, четырнадцать лет мы с ней прожили, хотела похоронить в могилу бабушки… Бабушка, мол, ее тоже любила… Я, мол, знаю, что так делается… В общем, ерунду какую-то плету, самой уже дико, а этот мужик на меня смотрит и говорит: дура, иди отсюда. И на другом кладбище то же…

Кирилл не верил своим ушам:

– Тебе пришлось самой вот так ходить и это говорить?!

– Ну а кому?.. – невесело откликнулась Яна. – Я же говорю, самой дико…

– Ничего себе! Я не знал, что у вас… прямо так…

Кирилл занервничал.

Ему не приходило в голову, что дело обстоит именно так. Ну да, Яна куда-то ездила, брала комментарии в кабинетах какой-нибудь управы, парадной стороной поворачивая микрофон. Опрашивала каких-нибудь возмущенных жильцов. Телеканал обычно не совался дальше скромных московских проблем. Но чтобы так! – идти в какую-то кладбищенскую сторожку, к каким-то мужикам, одной (что там Виталик, сидит меланхолично, музыку слушает), врать про собаку и бабушку?!

– …В одной конторе нам сказали, что делали памятник собаке и ставили его в Долгопрудном, на старом кладбище. Ладно. Едем туда. Вот веришь, нет? – только мы приехали, я осталась в машине, а Виталик пошел куда-то что-то выяснять и почти сразу возвращается: я нашел. Он сразу увидел, что там рядом с человеком похоронена собака где-то. Ладно, он взял камеру, и мы пошли. И – веришь, нет? – прямо мистика! Виталик только что там был, а теперь не может найти, хотя, по его словам, это было прямо у дороги! Мы минут двадцать ходили среди этих могил…

Неведомая смерть.

По радио звучал тяжелый и вечный, как в онкологии, диагноз: Москва стоит. Они и правда едва двигались, но Яна сделала потише.

– …Наконец нашли. Правда, это не тот памятник оказался, про который нам в фирме говорили, но тоже такой вот памятник собачке, при женщине, умершей еще в 1999 году. У женщины фамилия Госсен, вот почему я вспомнила. Ну, мы обсняли со всех сторон, пошли в контору, но там нам не смогли найти данных – кто родственники, как связаться, и так далее. Мы даже по адресной базе по Долгопрудному искали! – фамилия-то редкая…

– Ужас, Яна, это же опасно – ты шатаешься по каким-то кладбищам… Тем более, в твоем положении…

– Ну что поделать, не сразу же дают серьезную работу в студии. Мне уже обещали. Надо все пройти, чтобы знать профессию… Надо какое-то время продержаться на выездах, и все…

– Да? И сколько раз для этого надо съездить на кладбище?!

– Ты прямо в точку, – засмеялась Яна. – Нам же пришлось туда возвращаться, в родительский день, потому что редактор сказал, что, может, кто-то приедет навестить эту могилу… Ну, женщину по фамилии Гессен, конечно, не собаку…

– Я, оказывается, почти ничего не знаю о твоей работе. Ты мне ничего не рассказываешь.

– Я о твоих самолетах тоже почти ничего не знаю, потому что это же наука, доступно не всем, это нормально. А у нас-то все просто. Сидим в машине, много народу идет, и все мимо, как назло. Машины едут…

Машины ехали медленно. Они двигались Фрунзенской набережной, готовясь в районе Лужников выбраться на третье транспортное; прокопченные сталинские фасады со множеством мелких окон, резкий контраст между рамами новыми и стариковскими. Солнце проползало в пластиковых окнах, будто в мятых. Пробегало, переваливаясь. Где-то вдали, за рекой да за лесом, горела на закате безумная крыша президиума РАН, похожая на плохо скрученный моток медной проволоки. «Наука… Доступно не всем…»

– Потом отъехали в магазин за водичкой, возвращаемся, а перед нами «Лексус». Я уже говорю: ну, ну, хоть бы к нам, хоть бы к нам! И точно!!! – победно воскликнула Яна. При всем понимании – какой ерундой приходится заниматься во имя будущего, – ею, видимо, все же владел журналистский азарт. – Женщина лет сорока пяти. Дочь, может. Мы камеру тихонечко достали, а тут как раз люди мимо идут, видят, начинают с ней ругаться: вот, собаку с людьми похоронили… И мы снимаем! Потом она увидела, как начнет лопатой махать…

– Лопатой?!

– Ну нет, не так уж все серьезно. Совочком.

Они все больше увязали в пробке, в трагических тонах предсказанной по радио; мимо них дразняще свободно бежали товарные вагоны, взбираясь на мост, на котором, если верить советскому кино, какие-то шпионы закладывали какой-то тайник.

Когда-то.

– Ну просто «жизнь как подвиг».

– Не издевайся.

– У нас в шестой квартире, кажется, старушка померла, там сосед второй день у двери пасется… Может, и туда ваш канал натравить?

– О, вот если бы этот сосед, например, завладел квартирой, а труп старушки засушил, чтобы получать ее пенсию, то тогда точно… Тогда бы точно наши ухватились.

Они, конечно, смеялись, но это было неприятно. То, что Кирилл не может сказать «Уходи оттуда, я тебя обеспечу». Во-первых, не обеспечит. Во-вторых, с деньгами особо проблем нет, но это, опять же, семье Яны спасибо, не ему. В-третьих, такое покушение на «суверенитет» другого, на дело другого у них не было принято. В общем, с какой стороны ни посмотри, получается, что и права голоса-то он особо не имеет…

– Нет, Ян, ну серьезно, мне не нравится, что ты там бегаешь, беременная… Лопатами машут… Может, как-то можно оформить декрет раньше срока?

– Меня и так редко уже куда-то отправляют… Не беспокойся, Кирюш. Ни о чем не беспокойся.

– Как-то странно, когда женщина говорит мужчине «Ни о чем не беспокойся»…

Яна замолчала, несколько, как показалось, обиженно, а Кирилл задумался. Что-то это напоминало, эта формулировка… Ну конечно же. (И опять кладбищенская тема.) «Предсмертная» записка Светы Леше. (Кирилл ее потом прочитал, когда уже выяснилось, что все это дурацкая шутка, не шутка, но, в общем, жестокий обман всех друзей и знакомых.) Света ведь не просто имитировала самоубийство «ВКонтакте», попросив кого-то распространить эту фейковую новость. Она еще и написала – в той же соцсети – коротенькое Леше письмо (которое он не сразу решился показывать даже тогда, когда обман через несколько дней вскрылся). Кирилл неточно запомнил, что-то великодушное: я тебя не виню, не волнуйся, никто не узнает, что это как-то связано с тобой… (Ага. Как будто никто вокруг ничего не знал об их отношениях.) Кирилл прочитал, но текст быстренько стерся из памяти, и с Лешей они ни словом о содержании этого письма не перебросились: естественно, все брошенные (и как брошенные!) Светой друзья после такого вычеркнули ее из своей жизни навсегда.

– А я тебе не рассказывал, почему мы с Лехой перестали общаться?

– Нет, кстати. Интересно. Ты же говорил, вы были лучшие друзья?..

– Мы все играли в одной команде КВН, и учились тоже вместе – я, Леха… Света… Еще, там, ребята… И у нас была самая крутая команда в городе, мы даже на «гастроли» ездили – в Уфу, в Челябинск… Ну, на всякие там фестивали… Нет, мы правда были круты!

– Да знаю я, знаю, ты же показывал записи.

– А, точно…

Это еще неизвестно, с чего начинать, если рассказывать Яне всю эту историю целиком. Уж, наверное, не с самого начала, и не с их первых курсов… Нет. Точно, нет. Может быть, с того, как у Светы и Лехи внезапно для всех началось. Никто ничего поначалу даже не понял. Вроде, шутки-прибаутки… Никто не относился к этому серьезно. А потом – удивление было столь сильным, что это почти разрушило команду… Ну, по крайней мере, это было уже начало конца.

– А что плохого в том, что люди из одной компании начинают встречаться? – удивилась Яна.

– Да так-то ничего… Но, во-первых, как-то меняется атмосфера, и дружба с остальными меняется… Но это-то и правда фигня. Не фигня то, что все в компании оказываются заложниками этих отношений. Того, что случится в дальнейшем. Когда разрыв – то как с кем себя вести, кого поддержать, кого осуждать? Это уже такая штука, которая почти всегда рушит компанию…

– С вашей командой так и получилось?

Света и Леша были столь очевидно счастливы и столь самодостаточны, что даже будто поглупели. Никто (и Кирилл в том числе) не мог уловить момент, когда была пройдена грань между тотальной иронией и стебом, вообще присущей КВНщикам – и… не серьезностью даже… а соплями, пошлостью и далее. Ничего же не было святого. Когда украинская ракета сбила российский «Ту-154» над Черным морем, они даже рискнули выйти на сцену с каким-то диалогом («А разве у Украины есть ракеты?» – «Да. Три. Теперь две») – не рискнули даже, просто не сообразили – а что тут такого… Был некоторый скандал, конечно. По крайней мере, жюри покривилось и снизило баллы…

Первое-то время они просто упивались ролями, которых у них никогда не было. (Яна внимательно слушала, вся дорога перед ними лилась раскаленными стоп-сигналами, как поток лавы, только гораздо медленней.) Они сняли комнату, куда Света съехала из общаги, поставили там холодильник, свой, собственный; поклеили обои в крупный красный мак… Света, кажется, даже уже не училась толком, так ее увлекла эта репетиция семейной жизни. Кажется, она только готовила – целыми днями напролет. Леша приходил ровно в семь тридцать вечера, ел солянку с тремя сортами колбасы, ел второе; похоже, пищеварение его отладилось до часового механизма, потому что он довольно сообщал друзьям: «Просыпаюсь ровно в полвосьмого, а без пятнадцати восемь иду срать». «Ладно хоть не ровно в полшестого», – откликался на это Кирилл, и Леха даже не вспоминал эту старую шутку. «Полшестого» на сленге означало импотенцию. (Так стрелки на циферблате характерно висят.) В данном случае – импотенцию в широком смысле. Как «ничего больше не нужно».

– Выступления потихоньку прекратились…

– Вы просто ревновали, – радостно спорила Яна. – У людей, может быть, счастье, им и друг с другом хорошо, а вы ходили и считали, сколько сортов колбасы они кладут в суп.

– Да он просто превращался в какого-то слизня!

– А она нет?

– А она на эту роль и не годилась. Он ее бросил. Тупо выгнал. Сошелся с другой бабой, которая лучше готовила, и пошел с ней в ЗАГС.

– Даже так…

Свадьбу можно было и не описывать, тем более, Кирилл, как и большинство ребят из их компании, на нее не пошли. Но первое время растерянно, все еще не понимая, что происходит, собирались. Леха не слишком обращал внимание, замотанный вполне мещанскими проблемами, вроде поисков белого костюма, с особо чудовищной жемчужиной в узле галстука (такой он в итоге нашел). «Ладно, хрен с вами, дарите конверты, бабки нужны». (До этого шла речь, что, «если будете дарить конверты, будем отправлять сразу в шредер», – это не канцлер ФРГ, а машинка для уничтожения бумаг. Последние бастионы КВНовского стеба над миром.) И уж те немногие, кто решился пойти, были окончательно сметены каскадом золоченой вульгарщины, апофеозом той пошлости, над которой не смеется только ленивый; раздавленные, не в силах принимать происходящее хотя бы с юмором, они прятались от жутких конкурсов, не хотели ловить подвязку жениха…

– …Дошло до того, что он поменял свой аккаунт «ВКонтакте». Однажды открываю страницу, а там вместо его имени-фамилии – «Дружная семья Латыповых».

– Почему Латыповых?! – в изумлении, Яна едва не бросила руль.

– Во-от! Я тоже чуть не рухнул со стула…

– Это же не русская фамилия.

– А Леша отчасти татарин. То есть, не по крови, но, в общем, у него отчим… Короче, не важно. Вот представь – у тебя есть друг, и внезапно с тобой начинает вместо него говорить «Дружная семья Латыповых»!

– И вы из-за этого перестали общаться, – с мягким юмором констатировала Яна, не менее мягко отжимая сцепление.

– Света тоже наш друг, она была одна из нас, а он так с ней обошелся. Как животное. А потом эта история с ее якобы смертью, а на самом деле она просто уехала из Казани навсегда… Ну а что ей там оставалось делать? – она же бросила институт… Да она там реально чуть ли не вены резала, как говорили… Ну и да, мы с ним почти перестали общаться, едва здоровались. Тем более, он ведь еще обижался, что мы так… Прохладно приняли эту новость… Мудак. Потом ведь он и жену бросил, кажется, то ли беременную, то ли с ребенком… Но это я уже не следил…

– Просто маньяк какой-то!

– О да! Может, тогда на него натравить ваш телеканал?

Солнце садилось за деревьями и бешено мелькало, било в глаз, как стробоскоп. Эпилептикам, наверное, противопоказано ездить в такое время суток.

– Это, кстати, отличная идея, – веселилась Яна. – У нас редактор очень любит слезы, сопли, брошенных жен, порезанные вены… Виталик рассказывал, как они снимали какую-то девицу, которую изнасиловали солдаты, ну, какую-то наркоманку.

– Да что ж…

– Не-не-не, не пугайся, это не я снимала, это у нас там есть… Специалисты… Не по моей части, в общем. И вот она равнодушно так рассказывает: ну да, вот, изнасиловали, так и так. Это не годится. Так ей реально эмоксипин закапывали в глаза! В итоге, слезы у нее текли, но она через слово говорила «Мля, глаза щипет!», все это вырезали… Взять вашего Лешу, взять вашу Свету, закапать…

– Свету я очень давно не видел и не слышал, – Кирилл сделался серьезным, и даже сказал это будто с укором.

Не все он готов был делать темой для шуток.

Спускался вечер. Несмотря на то, что темнело сейчас поздно, начинала разливаться какая-то хмарь, подобие тумана скопилось в низинах, и многие встречные уже включили подфарники: галогеновые лампы в иномарках висели едва ли не на самой нижней кромке, а потому их свет бежал по асфальту, как по воде. Яна сосредоточенно поглядывала на указатели. Тут была одна из самых сложных развязок. И сплетения дорог, эстакады – будто некто хлестнул трассой, как кнутом.

VI

С новым явлением старого друга жизнь Кирилла поменялась.

Во всяком случае, Леша, и прежде чуть более мужественный, чем другие из их компании, заматеревший в казанские годы после университета в какой-то гоп-среде (теперь «Леха» шло ему куда больше), притащил в жизнь Кирилла лубочно «мужицкие» радости, которые… От которых прежде тот плевался, да и сейчас принимал не очень. Поход в «сауну» можно было считать первым «пробным шаром»; к предложениям же выпить водки Кирилл и вовсе относился с содроганием (буквально: его сотрясал приступ внутренней дрожи, откуда-то от пищевода к плечам, на секунду начинавшим вести себя вполне по-цыгански).

Но в жизнь его прочно вошел футбол.

У них сложился определенный ритуал, когда Леша звонил и сообщал, что́ сегодня резонансного на чемпионате Европы по футболу. В такие дни Кирилл выбирался домой пораньше, хотя и не любил давку в метро, предпочитая опоздать с утра и возвращаться после восьми вечера. Леша уже гремел связками из пивных бутылок на пороге. Пакеты чипсов казались надутыми до предела, а оттого какими-то фальшивыми. И энтузиазм казался поначалу фальшивым. У Кирилла с ранних лет – когда он еще что-то смотрел – осталось стойкое убеждение, что болеть на чемпионатах мира и Европы – дохлый номер, какой-то сеанс всеобщего самообмана. Потому что болеть, к примеру, за Испанию – это требует необщего «погружения в материал», более-менее профессионального служения футболу. Когда ты ведешь статистику, делаешь осмысленные ставки, может, даже заигрывая с букмекерами, и вот на основе каких-то выкладок готов признать «своей» (и эмоционально!) одну из этих безликих стран, сливающихся в общей солнечной телекартинке под словом «Запад». Болеть же за своих означает – готовиться к скорым вылетам с игры и неизбежному разочарованию, с потоком заготовленных газетных анекдотов назавтра – в духе «ребятам из сборной России повезло, домой они летели у окошка», – и изображать на лице такую тонкую мину разочарования, мол, мы знали, мы знали.

Все прошедшие годы научили этому. Кирилл что-то смутно помнил – про чемпионат, кажется, мира, когда умом все понимали, что Россия вылетит в очередной игре, но до того накрутили себя (на радио: «Кто победит, по-вашему?» – и все буквально вынуждены выдыхать: «Россия!»), – что назавтра в новостях передавали кадры из Москвы: какие-то погромы, кто-то жжет машины, отдавая явное предпочтение японским… или корейским… Его интерес гас; он уставал от этого сеанса всеобщего самообмана, когда люди, пошедшие с палками в центр Москвы, и сами поверили, что накануне не сомневались в победе.

Поначалу-то принимал все так же скептически. Когда Леха смачно, с дымком распечатывал бутылки, а за окнами тихо вечерело, и иногда они засиживались допоздна, по крайней мере до того момента, когда в летних сумерках экран становился особо четким.

В то лето сама судьба, в лице, по крайней мере, сборной России и быстро разошедшихся по миру фамилий Arshavin и Pavlutchenko, помогала Кириллу втянуться в футбол. Россия рвалась со своего какого-то тридцатого места и грозила стать первой. В тот памятный день, когда российская и голландская команды сошлись на далеком базельском стадионе, когда звучали гимны, а Леха деловито опрокидывал каскады чипсов в глиняный салатник, Кирилл, конечно же, не очень верил в успех четвертьфинала. Но он же чуть не прыгал от восторга в конце, когда после долгой-долгой и мучительной ничьей российская сборная будто бы встряхнула себя за шкирку и принялась атаковать. Начиная с той игры, Кирилл и сам будто бы встряхнулся, вспомнил – каково это: сдавливать пальцами ладони, когда напряжение на поле такое, что невозможно смотреть. Он вскакивал, шел к окну и слушал комментатора за спиной: комментатор захлебывался. В детстве Кирилл смотрел так остросюжетные фильмы – от избытка сопереживания даже переключал канал на минуту, две и мучился уже в незнании… Когда все зависит от каких-то секунд, ловить себя на мысли, что, пожалуй, без колебаний отдал бы за далекую, экранную победу сейчас секунды жизни собственной, откуда-то оттуда, из неизвестного финала… А когда обрушивался грохот такой невероятной победы, какой она была тогда, в Базеле, – прыгать, обниматься, бежать на улицу, где, кстати, уже гудели машины, неслись не очень трезвые крики, и даже грохнул фейерверк.

Словом, отчуждение первых дней между Кириллом и Лешей кое-как, но растворялось. Какой-то холодок, впрочем, проскакивал. Иногда Леша рассказывал о своей работе, а тут не было ничего особенного: все та же продажа мобильных на точке, близкой к станции временного обитания; иногда – что-то о визитах в Останкино, разговорах с «серьезными людьми», дружеских – уже – рукопожатиях с людьми несерьезными, то бишь резидентами Comedy, прозвища которых Леша сцеживал сквозь зубы с забавной якобы небрежностью: «ну, там, Гарик Бульдог, встретил в лифте…» Кириллу делалось смешно. Леша говорил:

– Слушай, ты подумай. Есть идея… Я показывал продюсерам кое-какие наши старые записи… Есть, в принципе, возможность восстановить проект… На ТНТ есть определенная потребность в таком формате… Нас бы могли послушать…

Кирилл дивился всем этим «проект», «формат», произносимым с набожной серьезностью, прятал улыбку, отвечал, чтобы не обидеть:

– Нет, ну ты что. Я не могу этим заниматься. А «Туполев»? А работа?

Леша обыкновенно кривился и махал рукой:

– Какая работа… Какой «Туполев»!!! Ты сам прекрасно знаешь, что этот твой «Ту-444» никогда не построят. Ты там просто сидишь, штаны протираешь и сам же знаешь, что можешь протирать с тем же результатом еще хоть двадцать лет… Если лавочку раньше не прикроют.

И тут Кириллу становилось всерьез обидно. Он был, пожалуй, готов это услышать, но от кого?.. От человека без определенного рода занятий (и места жительства!), который тешит себя тем, что ошивается в коридорах Останкино?..

Да страшно подумать, что ответила бы на такие крамольные речи Яна! Но она была на задании. (Кстати, о коридорах Останкино.)

– Вообще-то Яна ждет ребенка. Если ты не заметил, – принимался сухо выговаривать Кирилл, оставляя неприятелю последний путь к спасению. – Я не могу так вот уходить и отираться по телецентру. Возьмут, не возьмут, запустят, не запустят…

– Вот именно! Там ты хоть какие-то деньги заработаешь! На роды, на ребенка!.. А здесь… В этом твоем «почтовом ящике»…

– Ну да. Конечно. Тебе же виднее.

Теперь обижался и замолкал Леша.

И они кисло смотрели футбол за кислым пивом.

Первое время нервничала и Яна. Тут, вероятно, сыграло роль и то, что́ она узнала о прошлом Леши. В первый же раз, когда он явился, буквально увешанный гирляндами пива (можно было сложить в пакеты, но ему, вероятно, нравилось так – в растопыренных пальцах, едва удерживая ледяные горлышки; демонстрация и силы, и изобилия), она, чуть погодя, отозвала Кирилла в коридор и заявила:

– Скажи своему другу, чтобы он подымал крышку унитаза.

Может быть, это была месть за всех обманутых и отвергнутых женщин.

Трудно описать, в сколь тяжелом положении оказался Кирилл.

Начинался первый тайм. Яна помнила.

Ничего не оставалось делать.

Кирилл попытался мобилизовать хоть какие-то остатки КВНовской изобретательности, но глупо; в итоге, он заскочил в туалет, выскочил и обратился к Яне с нарочно громким торжеством:

– Я придумал, как сделать так, чтобы стульчак держался, когда его поднимаешь! Его можно фиксировать ручкой от швабры!..

Тут уж даже Яна не вынесла и ушла хохотать.

А Кирилл, не выдержав тоже (и виновник торжества смотрел на них с удивлением, прихлебывая «Хамовники»-светлое), вспомнил не менее глупую ситуацию, когда Света не могла произнести слово «дрочить», пыталась это в ужасе описать (что там, курс второй, все наивные), а команда, когда поняла, рухнула с коек от гогота. Это было, кажется, в самый первый их выезд. Кажется, на межвузовский турнир в Челябинск.

Что же было?.. Кирилл силился вспомнить в деталях, следя за фигурками футбольных игроков, отбрасывающих сразу по четыре едва заметные тени каждый. То была кошмарная советская гостиница, которая готовилась, кажется, не к реконструкции (как было написано в холле), а все-таки к уничтожению. Они заехали. Света первая ходила в душ, а когда вспомнила, что оставила там шампунь или гель, вернулась, но было уже занято. Она заглянула в какую-то щелку, что ли? Получается, что так. Кажется, Света еще утверждала, что – исключительно чтобы проверить, на месте ли шампунь. Совсем как в одесском анекдоте, да. То, что делает мужик, она поняла по характерным движениям со спины. Да! Самая важная деталь, которая высветилась внезапно. «Мужик лет двадцати пяти». Подумать только, тогда в их устах это звучало как всесокрушающая метафора старости.

Дальнейшее понятно: громыхание хохота в комнате, когда все наперебой предлагали бежать к дверям душевой, строить пирамиды под оконцем, подобно бременским музыкантам. Когда же Света сходила и спасла наконец свой шампунь, то одна заранее заготовленная фраза – «А если он им… пользовался?» – заставила девушку в панике отбросить флакон и вызвала, конечно, новый взрыв хохота…

Советская гостиница – на улице Сони Кривой (!). Советский город – Кирилл тогда нигде еще не бывал, и запомнилось звучащее под сводами вокзала объявление: «Скорый поезд Челябинск – Свердловск». – «Да он уж лет десять как Екатеринбург!» Он тогда как-то и не задумывался, что не все станции переименованы; на улицах встречалось и вовсе удивительное – «Икарусы» с рогами, то бишь такие экспериментальные венгерские троллейбусы.

Тогда они, студенты авиационного, гордо – будущие спецы! – посетили факультет ракетной техники Южно-Уральского университета, который, впрочем, впечатлил тоже чем-то советским, но уже иначе. Кажется, там висели мраморные доски, фамилии выпускников-отличников, фамилии, фамилии – чуть ли не с пятидесятых годов. Как в пушкинском лицее. Позубоскалив о том, что в новые времена места на стенах все меньше, они, тем не менее, ощутили даже легкую зависть к таким «святым устоям». В стороне от корпуса ракетной техники стоял невообразимо устроенный памятник Курчатову – исполинский расщепленный атом был вознесен сталью и бетоном, казалось, метров на пятьдесят на продуваемое всеми ветрами пространство; и сами они ежились, но все же выхаживали по Челябинску так и только так – в командных футболках с гербами Казани и КАИ.

Да, с ними ездил Литовченко, точно – странный тип; не понять уже, как и зачем он потащился «сопровождать младших студентов», чтобы дров не наломали в чужом городе, наверное, да, билетики сохранили, отчетности ради… Литовченко много о себе воображал, а кто он был на самом деле – понять трудно. Юный карьерист в неладно сидящем костюме? («Глиста в скафандре», – злобно шутила Света.) По годам он, пожалуй, не сильно перегонял их – ну, может, только что окончил вуз или доучивался; но вот «мужик лет двадцати пяти» было бы ему комплиментом. Кирилл сейчас даже не мог сообразить, кем тот тогда значился, поскольку дальнейшие несколько лет Литовченко активно скакал по всем ведомствам: профком авиашки, комитет по молодежной политике горадминистрации… И боже, как странно, что тогда, на рубеже девяностых и нулевых, это не было связано ни с какими жутковатыми аббревиатурами типа МГЕР, и молодым карьеристам еще не приходилось получать членские книжки и называть себя «гвардейцами»… гвардейцами короля, да. Что было?.. Фрики, которые жгли «Голубое сало» Сорокина, под преувеличенное внимание выпусков новостей, тогда еще дерзких?.. Нет. Даже это было позже. Не суть. Важно, что Литовченко раздувал щеки, как мог. Притащившись с ними зачем-то в Челябинск, он пытался как-то «мотивировать» их в антураже гостиничного номера, с одинокой розеткой в центре пустой стены, к которой тянулся, тянулся провод: «Вы представляете Казань, вы представляете наш университет». Тьфу.

– А помнишь Литовченко? – спросил Кирилл как бы в пространство, прихлебывая пиво.

Леха прыснул. И напел тоненьким голосом что-то в духе: «Что ж ты, фраер, сдал назад». И они посмеялись, на секунду перестав следить за игрой. Действительно, сначала, когда ехали в Челябинск, высоколобый Литовченко (был он и правда с высоким лбом, при очках и чуть ли не в жилетке – чем не какой-нибудь Белинский?) – был в тихом ужасе от их поведения: громкое веселье, крики-писки, какие-то песни хором, даже водитель автобуса делал замечания; потом же «освоился» и когда возвращались в Казань, даже пытался что-то исполнять, как ему казалось, подходящее – все больше из репертуара Круга…

Тоже – аристократия нашлась! Кирилл вдруг отчетливо вспомнил, как на обратном пути Литовченко попросил у него плеер. Кирилл молча протянул. И заметил, с какой брезгливостью, прямо-таки написанной на лице, этот тип очищает его наушники двумя пальцами.

«Икарус-Турист» с рыком и сизыми дымами взбирался на Уральский хребет, который федеральная трасса переползала в районе Златоуста. В окне вставала каменистая стена, занавешенная железной сеткой во избежание обвалов – и вот тогда эти горы внушали уважение (ибо во всех остальных ландшафтах в дороге смотрелись старыми, немощными и беззубыми). «Икарус-Турист» тоже силился сохранить остатки былой мощи – длинный и красный, а четыре фары его были закрыты двумя голубоватыми щитками, будто это модные давным-давно курортные очки… На самом деле, казалось, что он умрет прямо здесь, переваливаясь через относительно мирный – в этом месте – Урал. Литовченко сказал тогда, что на такие дальние дистанции специально гоняют списанные автобусы, оставляя новенькие для близких поездок – «чтоб не успели засрать». «Икарус» насквозь прокоптил пассажиров, и к запаху жженой резины подмешивался аромат курицы с чесноком, которую щедро, на всех членов команды, закупили на автовокзале. Кириллу протягивали несколько раз. Он отказывался. Он даже не поворачивался от окна всю безумно долгую дорогу, уткнувшись в стекло в скорбной позе, всем своим видом усиленно выказывая страдание. И спасал только плеер. При том, что батарейки не рассчитаны на долгий путь. Плеер еле тянул. «Металлику» было уже не узнать. Оглушенный бессмысленными звуками, низкими и тоскливыми, Кирилл сидел, и перед ним плавились, сливались в неясное серо-зеленое марево массивы елей и берез… Леша сидел рядом. Конечно, он различал сквозь все усилия мотора, что Кир уже не слушает плеер, в котором изуродованная нота тянется, еле тащится, как зомби. Конечно, он слышал его рыдания и ночью, сквозь тоненькие гостиничные стены. Когда Леша все-таки решился постучать и войти, то Кирилл, лежа в темноте поверх покрывала, как ни в чем не бывало – как доктор ставит диагноз, сам же сказал: «Поведение влюбленного идиота… Такое, как сейчас, со мной бывает редко».

Им же не объяснишь – им, нынешним, – что все уже было, было миллион раз. Что все, открываемое ими сегодня для себя, с гордым видом первопроходцев, все это… Кирилл, конечно же, вспомнил своих практикантов из «Туполева», Олега со товарищи, которые напяливали гигантские наушники и, кажется, были донельзя довольны тем, что этот бит, слышимый всем отделом, проистекает из тонюсенькой штучки: их модные плееры едва превышали размерами флешку и заряжались от компов… Как объяснишь им, что совсем недавно («мужик лет двадцати пяти»!) были плееры, где батареек хватало часа на три, а кассеты и того меньше – на девяносто минут?.. Как рассказать, что кричащую трагедию безответной влюбленности и слезы напоказ «придумали» за тысячи лет до эмо?.. Но боже, как же веселился Татищев, в своих очочках и с пегой бородкой похожий на мудрого змея, когда Олег заваливался в отдел – с ногтями, неаккуратно крашенными в черный, с носом, пробитым какой-то никелированной штангой, отчего нос раздувался «картошкой» теперь вдвойне. «Челка-то, челка – как у Гитлера», – бурно шептал Татищев, сохраняя тоненькую презрительную улыбочку («Вы зато как доктор Менгеле», – хотелось ответить ему), но чувствовалось, что его прямо-таки распирает от смеха и презрения. Олегу было плевать. Может быть, если бы татищевы яснее выражали свои эмоции, и весь отдел катался бы под столами от хохота, Олег даже с гордостью нес бы свою униженность и непонятость, с какой уже нес он свой странный прикид.

Олег входил и едва ли не бросался на шею к однокашнику, и свидетелем его бесстыдных рыданий становились и Кирилл, и Татищев, и кульманы, и прекрасно сделанная модель самолета на тонкой ножке, на которую все облизывались, но никто не уносил домой; и разросшийся до невозможного цветок декабрист.

Рыдая, он признавался, что известная им обоим Б. выложила «ВКонтакте» фото в обнимку с другим.

– …И написано: «январь 2006-го», «февраль 2007-го», «апрель 2008-го»… Она что, все это время встречалась с ним?!

Татищев хрюкал, но все-таки нечеловеческим усилием подавлял смешок.

Кириллу становилось жалко Олега. Кирилл бы мог увести его от татищевых, ото всех, посадить под фикус в рекреации, утереть ему размазанную тушь и, приобняв, сказать: «Ведь все это было. Ты думаешь, я не рыдал при всех, тогда, в Челябинске?..»

Тогда, в Челябинске, Кирилл был безнадежно влюблен в Свету. И всячески показывал не влюбленность даже, а именно безнадежность затеи. Когда их куратор из профкома ложился спать, команда тихонько собиралась в одном из номеров – пили водку, а Кирилл торжественно объявлял, что уходит к себе, и плакал в темноте, пока ему не надоедало. Тогда начиналось новое шоу. Глубокая ночь, раскаленная лампочка под потолком, все уже устали пить и тихо болтают над остатками. Громкий топот – шаги Кирилла к их двери – и назад. Он подбегал и убегал так несколько раз. Все начинают живо обсуждать, что́ с ним происходит. Света говорит, что он ей как брат; и тут все понимают, что окно открыто, и Кириллу в его комнате наверняка все слышно… Замолкают, потрясенные. Снова топот… Шаги замирают у дверей… Все в ужасе… Никто не входит… Потом в дверях найдут записку – Кирилл просил Свету прийти поговорить; однако она не решилась.

Да, он вел себя как последний идиот.

Когда их «цербер» Литовченко ослаблял контроль, квасить потихоньку начинали ранним вечером, и однажды, в лучах заката, Леша, находясь в комнате друга, повеселел настолько, что вошел в стенной шкаф и обнаружил там белую розу. Роза стояла в бутылке с водой. «О!» – начал было вопить Леша, прежде чем тяжело задумался, что вряд ли бы роза дожила тут от времен прошлых постояльцев до наших дней, да еще и в таком цветущем виде. Кирилл долго смотрел, а потом сказал раздельно и как-то даже брезгливо: «Ты достаточно трезвый для того, чтобы молчать об этом еще час?..»

Леша, получается, всегда был рядом. Можно вспомнить любые моменты. Десять лет назад. Тринадцать лет назад. Два балбеса с младших курсов, дожидавшиеся «шестерку» со свирепым инструктором. (Новая жизнь как будто совсем стерла старое, а если начать разбирать по пластам, по годам…)

Когда той далекой ночью в Челябинске юный Кирилл дал волю рыданиям, Леша пришел к нему в номер, сел на кровать и начал говорить. Просто начал рассказывать о себе. О каких-то своих проблемах, о которых, может быть, не говорил никогда. Как будто жертвовал чем-то глубоко личным, чтобы хоть чем-то сбить пламя, поддержать Кирилла в катастрофе, которая, как тогда казалось, на него обрушилась.

Все это оказалось полной чепухой: эта недолгая юношеская влюбленность в Свету, в девочку из команды. Прошла без следа буквально за лето, и осенью Кирилл уже и сам почти не помнил своих страданий, вполне дружески общаясь с той же Светой, как говорится – отпустило, на удивление безболезненно. Он и сейчас с удивлением вспоминал, что тогда, курсе на втором, действительно был так влюблен и даже чуть не проговорился Яне, разматывая долгую историю отношений в их компании, но все же не проговорился. Хотя уж точно ничего криминального.

Поздний и куда более серьезный роман между Светой и Лешей – то, что закончилось разрывом всех отношений, дружб, мнимыми смертями и реальными, как говорили, попытками суицида, – разгорелся через несколько лет. Уже тогда Кирилл как бы и не помнил того, что было с ним самим, и ему совершенно не было странно, что его бывшая возлюбленная сошлась с лучшим другом. Он это действительно почти не помнил, во всяком случае, точно никаких уколов ревности не чувствовал – а просто с доброй дружеской усмешкой наблюдал. И когда Леха ее бросил и выгнал, обиделся за Свету тоже не из былых чувств, а скорее, из чувства товарищества…

Или слишком бурно обиделся – для чувства товарищества?..

Не важно. Все быльем поросло.

Леша действительно всегда был рядом, лучший друг, – других ведь и не появилось, – а теперь Кирилл плюется за его спиной.

Какой-то запоздалый стыд за эту «неблагодарность» порой накатывал; Кирилл и Леша сидели перед мерцающим телевизором, в темной комнате, Яна давно пошла спать; преувеличенные отсветы экрана бились и множились в зелени бутылок, и Кириллу хотелось сказать другу что-то… настоящее.

– Ты знаешь, ты не обижайся… – начал он и надолго задумался. – Я правда не могу сейчас уйти с этой работы… У меня правда есть одна… разработка, открытие, которое меня держит в ОКБ. Я придумал крутую штуку. Я ведь придумал, как сверхзвуковые самолеты будут преодолевать звуковой удар. – Он помолчал для значимости. – И дело не в конструкции. Они же все экспериментируют с конструкцией: форма носового обтекателя, форма крыла… Это у них никогда не полетит. Это так и будет «наука ради науки». Кому это нужно?..

– Никому, – эхом откликнулся вялый Леха, уже всерьез пьяный.

– Вот именно! – горячо и даже с лишним энтузиазмом согласился Кирилл. – Конструкция… Она не уменьшит избыточное давление, которое и вызывает звуковой удар в несколько раз. И потом… Сколько-нибудь уменьшит… Но самолет же неровно летит… Начнет маневрировать, опять давление возрастет…

В экране бурно сменялись ролики. Чудовищная реклама холодильника, где показано, как тысячей ртов дышит салат.

Леша, кажется, спал.

– Я думал над революционными решениями, – дрогнувшим голосом говорил Кирилл. Он никому еще это не рассказывал. – Чтобы изменить импульс давления перед самолетом, радикально изменить, надо менять само поле. Но как? Была на западе идея насчет тепловой иглы на носу самолета… Это сообщает дополнительное тепло потоку, и давление резко меняется… Но это не то. Подогретый поток неизбежно станет обтекать корпус самолета. Сильно нагревать обшивку. Это проблема, которую трудно решить, а скорее всего, невозможно. Понимаешь?

Леша, кажется, кивал.

– Электричество! – выкрикнул Кирилл. Глаза его горели, а может, это отражались вспышки ночной телевизионной бессмыслицы. – Сильнейшее устройство в обтекателе самолета, генератор, который – через ту же выведенную наружу иглу – посылает в пространство мощные электрические разряды.

…Леша зычно, с муками блевал. И, кажется, на этот раз-то поднял сиденье унитаза. Во всяком случае, Кирилл слышал характерный стук. Он терпеливо ждал, чтобы продолжить… исповедь? Презентацию? Какое дурацкое слово – презентация. Что-то хорошо знакомое по авиасалонам, чему истинное имя – «очковтирательство». Рисунки машин, которые никогда не будут построены. Макеты машин. Пластическая масса из баллончика. Обклеенная глянцевой пленкой…

Нет, эта-то идея выживет. Этой-то идее открыты все дороги в будущее. Она обессмертит его имя… Нет, это не главное, и это совсем из другой оперы. Но разве не это решение искали десятилетиями лучшие инженеры России, Франции и даже Америки, где, правда, сверхзвуковой пассажирский лайнер так и не построили, но активно пытались?..

– Электрическое поле станет несколько отклонять набегающий поток. Это первое. Но главное, мы создаем мощное возмущение перед самолетом. Оно делит скачок давления на два, на три меньших скачка! Они уже не совпадают, они смещены относительно друг друга, понимаешь? Это же революция! Удара по земле не будет!..

Восторг Кирилла затухал; он подумал вдруг, что безучастный, изможденный алкоголем, бессмысленными годами в Казани, бессмысленными месяцами в Москве, Леша уже настолько утратил всяческий профессиональный интерес и даже минимум знаний, что все эти разглагольствования бесполезны. Кирилл попытался представить, как звучит все это – сокровенное – для человека со стороны. Мощное возмущение, революция, удар по земле… Тьфу. Помесь передовицы «Новой газеты» с третьесортным блокбастером.

Надо было хотя бы сохранить лицо при плохой игре. Кирилл постарался сказать как можно небрежнее, но с максимумом достоинства:

– Во всяком случае, я понемногу разрабатываю весь комплект для «Ту-444». Генератор, схему… Несколько принципиально новых решений, потому что технологий, описывающих, как посылать такой импульс в пространство, почти нет… Сейчас просто выжидаю и раздумываю, нужно ли это кому-нибудь. Вот и все.

Леша медленно повернулся к нему. Да, совершенно пьяные глаза.

– Ты должен назвать свой самолет «Зевсом». Или как-нибудь не так тупо… Но именем античного бога. Он же посылает вперед себя молнии? Я правильно понял?

По потолку плясали тени, будто бы виной всему был не телевизор, а исполинские комары.

Кирилл сидел размякший: у него есть друг, который его понимает (хотя в его словах про Зевса звучала-таки какая-то доля иронии).

– Да пошел ты, – весело ответил он, и оба посмеялись; этот дружеский цинизм – взаимный – означал в данном случае: спасибо.

Леха щелкал пультом и вдумчиво остановился на ночном эфире РенТВ, где в якобы интригующей, а на деле дешевой туманности вертелись голые тела: актеры старательно балансировали на грани порнографии; плескались груди в автозагаре; там, где участвовало белое кружевное белье, пересвечивался кадр. Запиралось на ключ метро. Редел поток раскаленного МКАДа. Бежала жизнь, бежала жизнь.

VII

Неведомая смерть.

То, что она сама по себе есть загадка, и никто не знает, что там – за чертой, и каждый думает и думает об этом, втайне даже от себя…

Михалыч объявил внезапные поминки. Он так и не пояснил: поминки чьи? Просто, явившись к полудню вместо обычных десяти утра, грохнул пакетом об стол и принялся выгружать: две бутылки водки «Слезинка Байкала» по ноль-семь литра; какие-то пироги в целлофановых мешочках… Михалыч разворачивал мешочки, нюхал пироги, мял в руках:

– У армян купил… Посмотри, вроде, ничего?..

Было не вполне понятно, к кому он обращается: Татищев, нацепив узенькие очки, с крайне надменным видом читал что-то (листок ему принес китайский аспирант). Китаец, имени которого Кирилл никак не мог запомнить, в каком-то неуместном – для теплыни начала августа – глухом свитере, мялся и жался рядом. Он не решался даже присесть. В былые времена, когда Кирилл был более желчным, он не преминул бы сформулировать что-нибудь в духе «рабская психология» – не вслух, для себя. Сейчас же удивлялся тому, с каким безразличием Татищев, то есть руководитель отдела, воспринял выставляемую водку, в которой как-то особенно пронзительно собиралось солнце и бешено крутились мгновенно исчезавшие тут же пузырьки. Было не вполне понятно, что вообще происходит, потому как о причинах выставления «поляны» Михалыч сказал крайне скупо. Как-то в духе:

– Приснился сегодня… Сказал: «Че, сука, не поминаешь?» Ну я удивился утром, вроде ни годовщины, ничего… Ну ладно, в магазин побежал, надо так надо…

Надо, так надо. Именно с этим ощущением все, кто был в комнате, и сместились к импровизированному столу где-то ближе к обеду: Татищев – не отрываясь от бумаг, китаец – не отвлекаясь от священного трепета… Будничность поминальных обрядов всегда смущала Кирилла. Он не однажды думал об этом. После похорон пожилого родственника – еще там, в Казани, – он, оставаясь в квартире помогать с уборкой, изумленно наблюдал, как обыденно его тетя являла миру какие-то тайные знания, вроде того, что мыть полы надо от дверей и прочее. Впрочем, та уборка запомнилась только тем, что он промочил носки святой водой. Которой щедро сбрызгивались комнаты. То ли на три дня, то ли на девять они собрались фактически на завтрак с обильной водкой, и Кирилл едва не поперхнулся этой медицинской горечью, когда та же тетя, громко, спокойно, как ни в чем не бывало, принялась разговаривать с покойным, в духе: теперь ты защитник наш… и далее.

Сейчас Михалыч деловито, без сантиментов (мужик!) просто разлил водку, толсто порезал пироги: первую приняли не чокаясь, а дальше потекла обычная застольная беседа (и Татищев наконец убрал бумажки, да только китайский ученик так и не раскрепостился, хоть и пил наравне со всеми). Михалыч так и не пояснил, кого поминали, а может, забыл, а спросить Кирилл постеснялся…

Разговор о видах на урожай и о прочих сторонних материях, впрочем, то и дело сбивался на что-нибудь, так или иначе связанное со смертью; прозвучало, например, что вот, умер Солженицын. Татищев припомнил приличествующее – как в этих же стенах передавали друг другу бледные копии «В круге первом». (И, повеселев, Кирилл поедал пирог в борьбе с вываливающейся начинкой, ехидно косился на каменевешего лицом китайца: у них-то, поди, за самиздат по-прежнему расстреливают на площади.) Михалыч вспомнил неподобающее: рассмеявшись, рассказал, как его сосед – доцент – решил как-то совершить акт гражданского мужества. В «самые глухие» для него годы – начало восьмидесятых. (И, потяжелев взором, Кирилл задумался, что это интересно: технари и гуманитарии считают «самыми глухими» зеркально противоположное.) Имя Солженицына, естественно, упоминать тогда не полагалось. А сосед смело принялся печатать в диссертации… «Вермонтов» вместо «Лермонтов». Типа, опечатка. Типа, знающие – поймут. Узник Вермонта…

– И что было? – скептически, как всегда, спросил Татищев.

– Ничего. Никто не заметил, – Михалыч глубокомысленно дожевал пирог и вдруг прыснул, щедро посыпав стол рисом. – Просто все мужики, ну, в гаражах… Кому он об этом рассказывал… А он долго еще ходил хвастался… Все стали его называть «Вермутов». Так и закрепилась кличка. Пока не помер, так и ходил – Вермутов, все уж позабыли, какая у него настоящая фамилия…

Погребальная тема витала над столом, не отпускала выпивающих; будто сама река смерти (как там, в античной мифологии? Стикс?) несла вдоль берегов сидящих в рыбацкой лодке, принадлежавшей Михалычу. Вспомнили даже патриарха – говорят, сильно болеет, лечится в Германии, а может, уже и в живых его нет, а скрывают – и печальное невдумчивое «да, да» – хотя, если разобраться, кто бы скрывал, зачем?.. В поминальный ряд оказались вписаны не только люди, а впрочем, тут историю надо начинать с другого конца.

…В тот день «стекляшку» на набережной Академика Туполева впервые посетил Леха.

Он давно поговаривал: «Надо бы посмотреть, как ты там работаешь», – и Кирилл только смущенно хихикал в ответ. Думал же на самом деле о том, как это, оказывается, тяжело – восстанавливать былую дружбу, когда все живые связи почти оборваны. Оказавшись в московских декорациях, в которых, правда, вместо каллиграфически расчерченного – как на старых купюрах – Кремля приезжий обнаруживал вавилонский хаос возле конечных станций метро, вчерашние друзья уже не знали, в чем соединиться сегодня. Ну, допустим, футбол. Кирилл с Лешей однажды даже съездили на Лужники, хоть там и не было ничего серьезного, при полупустых трибунах: на матч с неведомой командой «Луч-Энергия» толпы спартаковцев не валили, и Кириллу запомнилось только визгливое ликование ведущего: «Мяч забил Моцарт!!!» Ну, выпивка, уже умеренная: Кирилл не хотел портить впечатление Яны, которая и не ведала счастливо об их студенческих возлияниях… Что дальше? Не желая ничем унизить друга, Кирилл не расспрашивал о буднях его неведомой шарашки. Леша сам порой рассказывал, и как-то все неудачно. Вдруг, при Яне:

– Приходил тут к нам пацанчик местный… Типа, крутой, весь из себя… Взял «БлекБерри», самый дорогой, считай… Нормальный человек-то не будет такой телефон у нас покупать, переплата ведь будь здоров… Ладно. На следующий день опять приходит. Что-то там настроить не смог, не разобрался. Я стал смотреть, ковыряюсь, и бах – стоны на всю громкость! А он, оказывается, туда уже порнуху закачал, и файлы мультимедиа я случайно открыл… Все это слышат. Пацанчик стоит окаменевший. А я-то! Я ржать не могу, пытаюсь не ржать, а сам, типа, не спеша что-то там настраиваю, стоны не смолкают… Ладно. Настроил. Он смотался – пулей. Девчонки ржут: «Маньяк какой-то». Да ладно, говорю, че вы, обычный дрочер…

Охо-хо. Нет, в гости к Лехе не хотелось. Ни на работу (чирикать с этими «девчонками» с каким-нибудь фрикативным «h» вместо «г», наверняка), ни, кстати, домой, потому что Леша так красочно описал снимаемую им комнату: стол, стул… чуть ли не железный стул, привинченный к полу.

– А в общаге у нас ваще… – начинал рассказывать Леха как-нибудь вечерком, с набитым ртом, потому что не мог оторваться от приготовленной Яной баранины. – Там есть гастер один, ну, белорус, так вот, он…

– Да я и не такое тебе расскажу, – посмеивалась Яна в ответ. – Мы же тоже выезжаем в такие вот общаги…

– О, а я думал, ты работаешь где-нибудь на «Культуре».

– А кто знает, может, я и буду скоро на «Культуре»!

Они так мило стебали друг друга – Кирилл улыбался.

Яна, конечно, рвалась не на «Культуру», но серьезная аналитическая программа – это была ее мечта.

– Слушай, ты же там на телевидении, то-се, может, и нам с Киром поможешь?

Леха сознательно играл в гопника.

– Еще чего, пусть наукой занимается!

А Яна – в строгую учительницу…

Кирилл поначалу не очень радовался желанию Леши побывать у него на работе. Но он немного приободрился после того, как друг проявил такой интерес к его открытию. К его «генератору молний», как весело обозвал это Леша; никаких прямо-таки молний, конечно, не будет, но… Кириллу вообще льстил этот античный поворот. А как назвать устройство, он все равно еще не думал. А если Леша хочет теперь посмотреть, где прорастает наука будущего, то что ж… К тому же Кирилл – не без попыток успокоить себя – думал, что ведь Леша все-таки не посторонний для этой науки человек… Все-таки не все же еще позабыл…

Кирилл уже жалел, что в минуту откровений описал коллег в таких мрачных цветах. Зачем он рассказал, например, как однажды открыл стол Татищева, то есть выдвинул ящик стола… Не вспомнишь уже, что понадобилось, а начальства не было… Так вот. В совершенно пустом ящике кучкой лежали ногти. Состриженные стариковские ногти. Не стоило об этом…

И Кирилл окончательно убедился – не стоило, когда Леша появился на пороге: крайне довольный, что вахтер на проходной не требовал с него паспорт, и прошел «как к себе домой». Леша жмурился от восторга. Или оттого, что солнце, едва перебиваемое синтетическими лианами, сплетенными с тюлем, слепило глаза. Из всех присутствовавших кивнул (и даже привстал) только китаец. Михалыч как резал пироги, колбаску домашнюю, ароматную, огурчики да помидорчики – так и продолжил этим заниматься, едва бросив взгляд. Поминать неизвестно кого – так неизвестно с кем.

– Значит, вот как выглядит рабочее место гения, – сострил Леха, подходя к столу – они с Кириллом пожали руки; ох, не понравилось Кириллу такое начало, а Леха действительно продолжал.

Самое убойное впечатление произвели на него даже не древние мониторы (еще и с защитными экранами!), задвинутые по углам; а то, что лежало на столе у Кирилла, и, получается, – таким образом использовалось. Дискеты. Дискеты!!! Одна даже пятидюймовая… Леха победно хохотал, так, что Татищев даже приспустил очки; да… на Олимп вломился варвар.

– Мы затмение через них смотрели. Затмение первого августа было, помнишь?

И Кирилл едва ли не со злостью – едва не разломил дискету (конечно, никому уже не нужную), чтобы показать, что в ней, действительно, темный пленочный кружок; на поверхность стола едва слышно скакнула тончайшая проволочка или пружинка, державшая створку дискеты. Татищев тем не менее услышал и покосился еще более. Все он слышал. Как крокодил, дремлющий на солнце таким трухлявым бревном, что кажется – опрометчиво! – будто он и веко не в силах поднять.

Впрочем, Леху не остановило и это. Прогуливаясь, как по зоопарку, он остановился у советской модели «Ту-144», взял ее в руки – действительно красивую машину, широченную в крыльях, как дельтаплан, – и Кирилл уже почти зажмурился; ему казалось, что пружинки полетят и оттуда, все затрещит.

– Нравится? – спросил Михалыч вдруг, разливая всем.

Гости сходились на поминки.

– Да, ничего, – Леха пожал плечами, потом внезапно развеселился. – Мы вот, кстати, под ним водку пили… Как раз под хвостом… – он показал где. – М-да, лучшие годы… Под хвост…

И Кирилл, просветлев, принялся рассказывать всем и каждому про борт 77107, отправленный во двор Казанского авиационного, на почетный постой под березами, а точнее, над; про один из шестнадцати построенных – и один из семи физически сохранившихся… – словом, о том, о чем все и так тут знали. Когда Кирилл расслаблялся, он становился несколько глуп. Разлили по второй.

– Под хвост, – усмехнулся Михалыч, дожевывая. – Вы под ним пили, а я на нем летал!

– На испытаниях?

– Зачем, на рейсе!

Татищев, который вообще не привык выражать свои мысли словами, закатил глаза: ну да, подумаешь, послали стажера слетать на рейс! – но обыкновенный снобизм не позволял ему произнести в тот день ни слова. А только впиться в моченое яблоко, слегка брызнув китайцу в глаз.

– Рейс – в Алма-Ату? – Леша явил внезапное знание, и Кирилл даже немного загордился: нет, не зря он рассказывал в сауне…

– Ага, – Михалыч развеселился и разлил по четвертой. – Ну меня, считай, послали от ОКБ, а так билетов было не достать, у-у, что ты!.. Хотя они стоили аж на четвертак дороже, чем на обычный рейс… Причем билеты в первый и во второй класс по цене друг от друга не отличались, ну, как и везде на внутрисоюзных линиях… Просто первый класс шел как привилегия. Ну а здесь, считай, весь рейс как привилегия… Народ, конечно, ссался, когда выходили к самолету. Видали же, насколько он выше обычных?.. Ну вот… Там еще специальный трап телескопический был, в «Домодедове»; но вот я не помню, он был в тот раз или нет… Он же всегда ломался… Вот то, что под эту машину держали отдельный перрон – это помню хорошо. Довольно далеко, на отшибе, так сказать. Автобусом едешь-едешь…

Глаза Михалыча затуманивались от сладких грез, от неуемной болтливости, которая всегда просыпалась после пятой.

– А что, правда, что в полете кормили икрой с шампанским?

И Кирилл еще более поразился подкованности Леши, хотя ему и икнулось – от неуместного «шампанского».

Михалыч надолго задумался.

– Тарталетки с икрой были, – наконец произнес он. – Но что в них было необычного? Икра тогда не была чем-то из ряда вон… Я вообще скажу так: нас в детстве пичкали рыбьим жиром, так что никакого особого пиетета к икре не было, пррально я говорю? – он обращался к Татищеву, который кивнул, но голову так больше и не поднял. – А вообще жратва была во всяких вагонах-ресторанах, на кораблях всяких – супер!.. И так было до распада эс-эс-эр, детишки… Да, мне обещали, что будут давать ананасы, но не было, да не больно-то и жалко! Да и народ, который заплатил за этот полет на килограмм черной икры больше, естессно, ожидал чего-то… вау! Так вы теперь говорите?.. И восторгов не высказывал. По поводу шампанского так и претензии были… Помню, да, соседка по креслу… Кресла в сто-сорок-четверке, кстати, так себе. «Илы»-то точно покомфортней были. (В этом месте Татищев возмущенно икнул). Журналы какие-то разносили… Почему-то на английском – «Советский Союз» и тому подобное… Вот что я там точно впервые видел, так это стюардов. Ну, в смысле, мужиков-бортпроводников, как сказать?..

Михалыч замолчал, вспоминая; повисла пауза, и солнце освещало просторный кабинет, играло на стаканах и даже в каких-то вазах, пылящихся на шкафах. Молчание было исполнено такого сытого благоговения – в солнечных лучах рисовалась эпоха килограммов черной икры, кают-компаний океанских лайнеров в ослепительной воде, которые почему-то виделись Кириллу сейчас даже четче самолетов. А еще он подумал. А еще он подумал, что это тризна по великим и прекрасным машинам, которые вынырнули из будущего – и ушли обратно, потому что оказались не нужны людям.

Молчание. Светлое, благостное.

– О, там такая казашка со мной летела, как вы теперь говорите? – я-б-вдул? – очнулся Михалыч. – Казашка, но явно с примесью, ну а метисы всегда отличаются особой красотой!.. (Он нагло подмигнул китайцу). Молоденькая такая… И умненькая… Но ее такой папа встречал… Или папик… Там ведь как было? В Москве мы все подъезжали автобусом. Оно и понятно. Это в Москве ты – начальник главка, каких тысячи. А в «Отце яблок» ты единственный и неповторимый! Зурраис!.. Так что в Алма-Ате почти весь рейс разобрали черные «Волги», и даже пара «Чаек» была. Так вот, одна из «Чаек» встречала ее.

Михалыч снова замолчал, но теперь уже печально, даже как-то лирично – без былого гастрономического трепета. Леша сидел в полуотключке. Может быть, в его воображении уже вставали эти восточные миниатюры, навеянные «Отцом яблок»: пески, гигантская белая птица с легким надломом гордой шеи, вереницы очень длинных и очень обтекаемых автомобилей, съезжающиеся со всех сторон пустыни…

– А вы тогда вообще летели на сверхзвуке? Хоть на каком-то участке? Или только на дозвуке? – спросил наконец Кирилл то, что мучило его уже минут пять.

– А?

Михалыч как будто правда не понимал. Очнулся, вытаращился. Потом будто бы начал выкручиваться.

– Особой разницы ведь не было… Там ведь как поймешь? – облака уж очень далеко внизу, поэтому зрительного ощущения скорости не было… По шуму двигателей? А там двигатели, считай, вообще как на другом этаже! В салоне их почти не слышно. Вот этим полет и отличался… По крайней мере, со стороны ви… вестибулярного аппарата полет протеста не вызывал! – Михалыч остался надолго доволен этой фразой. – Ну это у меня вообще штука крепкая… – Постучал зачем-то по столу. Проснулся Татищев. – У меня это вообще как бы отключенная функция – всласть поблевать в полете. – Проснулся китаец. – Ни разу за всю жизнь! Хотя в таких турбулентностях пришлось побывать – врагу не пожелаю! Я даже в грозовой фронт два раза влетал! – Теперь он рубил ладонью воздух, как главнокомандующий небесными войсками. – Я уж не говорю про стандартную «блюй-зону» в районе Байкала…

Вот эта «блюй-зона» и переполнила чашу понимания китайца.

Он вскочил и побежал в уборную, скорей, скорей, сшибая косяки.

Все прочие сидели в благостной нирване, и просидели бы еще долго, если бы не…

Всеобщая томность, как оказалось обманчивая, охватила в тот день все окрестности. Рыбаки, нахохлившись, дремали у воды, гнездились на крохотных каменных, что ли, причалах, потому что к узенькой в этом месте Яузе других спусков не было; все вообще громоздилось здесь, как городок в табакерке: непропорциональные девятиэтажки на заднем плане, мост, который, казалось, выгнулся так – из экономии пространств… Москва тут походила больше на сонный губернский город, нежели на гигантский мегаполис, все метавший и метавший в дальние пространства автострады, как щупальца… Задремав, рухнул с ветки воробей, и у старика со скамейки покатилась шляпа…

Около трех часов пополудни к крыльцу подкатили три очень длинных и очень обтекаемых легковых автомобиля. Они миновали будочку сторожа, или дворника, шут его уже разберет, кто это был, – этого краснощекого старика, но тот на всякий случай взял под козырек, проводив неведомые машины сощуренным взглядом. Из иномарок стали выходить большие чины, лоснясь отворотами белых рубашек, и не медля, и не ожидая встречи, сразу стали подниматься в приемную генерального. Их не успели толком рассмотреть. Вахтер, вскочив, не знал, как встречать таких гостей, но они проходили и сами – благо турникет-вертушка не работал. Все, что сообразил вахтер, – это кинуться к аппарату внутреннего телефона. В некоторых отделах этот выход увидели: где-то покуривали в окно, а потому были даже слегка ослеплены солнцами, катавшимися в длинных черных крышах. Некоторые, особо хладнокровные, даже поспорили, что это за машины: насупленные «лбы» и характерные шильдики на багажниках вроде бы выдавали «БМВ» (и особенно фирменные фары – с горящим кольцом по слепому центру, как затмение солнца), но для стандартных «бэх» машины были длинноваты; а впрочем, для Москвы «БМВ» давно уже превратилась в сколь универсальное, столь и безликое средство передвижения.

По одним отделам пронесся слух, что приехал сам вице-премьер и с ним восемь министров да генералов в штатском. Другие говорили, что примчались «соколы» из будущей объединенной корпорации, и прежде подковерная борьба вступила, так сказать, в решающую фазу. Говорили так – и… прятали электрочайники. Здесь привыкли, что при любой проверке надо прятать чайники (а при одном из директоров их приходилось прятать постоянно: не любил). Наконец, кто-то продолжал сидеть спокойно, не ведая о нависшей грозе.

Но случилось небывалое – генерального не оказалось на месте. Испуганная секретарша проворно закинула в ящик стола детектив, который читала, и стала названивать шефу на мобильный. Попутно врала, что директор на срочном совещании, но уже одевается и едет (запоздало спохватилась: почему «одевается», лето на дворе!!!). Попутно раздумывала, как поступить, – не держать же этих людей в приемной! – надо, наверное, отпереть кабинет, усадить, предложить чаю… Но все сделал Чпония. Откуда он выскочил – как черт из табакерки, было не вполне понятно, ведь его кабинет находился в другом конце коридора; он все-таки выскочил, на ходу застегивая пиджак: такую возможность Чпония упустить не мог. А может, сам же и подстроил? – мелькнуло даже у секретарши, которая, впрочем, тут же устыдилась своей смелости, потупившись в кофе-машину. Да, она уже делала кофе, чаек, проворно доставала из шкафа чашки-блюдца, потому что гостей было много; Чпония распоряжался мелкими жестами. Он вообще весь как-то пресмыкался, и к его обычной вертлявости прибавилось… прибавилось еще что-то. Улыбаясь гостям, тряся им руки, о чем-то гортанно говоря – тем, кто понимал, он все делал и делал жесты секретарше, не давал ей покоя. Когда наконец она отперла кабинет генерального и отпала с трясущеюся связкою ключей, Чпония пригласил всех широким жестом, а перед ней захлопнул дверь: «Чай попозже».

Тревога и сознание внезапной ответственности охватили секретаршу. С риском для себя оставила она и телефоны, и шумящую кофе-машину, и побежала по отделам, сообщая о приезде чрезвычайных гостей.

До отдела Татищева добежала, впрочем, не секретарша почему-то, а Циглинцев. Когда распахнулась дверь, в сторонке зеленел китаец, Кирилл поднял голову от полировки и долго жмурился. Надо же. Циглинцев впервые был в форме. Он ходил всегда, конечно, в штатском, но не в костюме даже, а так – футболки, свитерки…

– Что у вас… Что у вас тут происходит? – выкрикнул Циглинцев, задыхаясь. – Немедленно!.. Сейчас сюда…

Он называл еще какие-то фамилии, факты, бурлил, захлопывал дверь, убегал по коридору дальше, прежде чем участники застолья принялись подниматься из руин армянских пирогов.

Как ни странно, именно чужак – Леха – предпринял самые разумные действия, а именно: сначала распахнул окна, и в застоявшийся, полный алкогольных паров воздух ворвался ветер; затем схватил остатки «Слезинки Байкала» и принялся выливать их в кадку с цветком декабриста. Декабрист, впрочем, пережил на своем веку и не такое. Час назад пьяный Татищев даже ломал над ним деревянную линейку, играя в гражданскую казнь.

Остальные – кто куда.

Хуже всех было как раз-таки с Татищевым, который решительно не хотел подниматься с места, и вообще – не ослаб даже, а как-то, наоборот, задеревенел, не силился даже поднимать веки и края губ опустил. Общими усилиями его оттащили за начальственный стол, усадили…

Михалыч полез под другой стол, грузно, тяжело, как медведь в берлогу, а китаец, в итоге, поступил мудрее всех. Просто притворился мертвым.

VIII

Человек стоял у окна, в котором почти не отражался кабинет (горели лишь несколько настенных ламп, и то приглушенных, отчего плафоны казались полными желтоватого топленого молока). Его относительно новый кабинет. Заоконными видами, впрочем, мало отличавшийся от старого, только этаж – гораздо выше… Что не означало повышения. Нет. Совсем нет. Человек с трудом унимал мелкую дрожь в кистях рук – неприятный симптом, появившийся в последние несколько лет: он стискивал ладони пальцами, до боли давил на костяшку обручальным кольцом, наконец, прикладывал тыльные стороны к стеклу, прохладному. Стояла глубокая ночь; а впрочем, этот город не засыпал никогда. Краснопресненская набережная – уже не самые бодрые да яркие места, но и сюда как-то доплескивалась вампирская энергия Нового Арбата, полного неона, неуемных фар и… И даже гостиница «Украина», эффектно – как картина в раме – видимая в окне, сбрасывала свою дневную маску привычной сталинской высотки и мертвенно заливалась бело-зелено-голубыми лучами, как… как какой-нибудь замок Дракулы в дурацкой мультипликации.

Тьфу.

Человек думал о чем угодно, медленно, медленно успокаивая себя.

Можно было заказать чаю или пройти в комнату отдыха и плеснуть себе виски – немного, на полпальца, – но не хотелось ни пить, ни выпить; не удавалось унять бешенство; он резким движением снял пиджак, швырнул его куда-то в сторону, где вроде как стоял стул; за спиной его безмолвствовал кабинет, и в полумраке с трудом различались два портрета, растерянно соседствующие на стене. Можно и перепутать.

Человек на них не оглядывался.

Почему-то все годы, пока на набережной стоял Белый дом, «стакан» его – так в обиходе называлась высотная, хорошо видная отовсюду часть, – был не в почете. Трудно даже сообразить, что здесь, наверху, было раньше (уже после обстрела из танков), – кабинеты замов?.. Приемные министров, которые сюда почти не заглядывали, обитая каждый в своих владениях?.. Это когда стало известно, кто станет Главой правительства, здесь развернули такую перестройку, что, кажется, готовы были сравнять дом с землей – от усердия и от значимости события… Вот их, вице-премьеров, и «повысили». Переселили. В «стакан».

Или все-таки налить виски?

Едва обернувшись и увидев ковровую дорожку, ведущую к дверям, он сразу вспомнил, как эти лжецы входили в кабинет, и его снова затрясло. Подонки. Соблюдая чинопочитание друг перед другом и выказывая особое уважение к обладателю кабинета, они так и шли, не сходя со средней полоски ковра, гуськом, по-индейски, ступая след в след. Вице-премьер, еще не зная, чем обернется разговор, встретил их даже шутливо. Впрочем, не слишком. Он ведь собирался «задать жару», «пропесочить»: о, лексика здешних мест!

– В общем, так, – начал он. – Вы мне голову морочите сколько?.. А по плану – сколько вам было дано?.. – он взял разрезной нож из рубинового плексигласа, почесал им за ухом и внезапно сделался свирепым. – Вы объясните, когда вы поставите машины «Аэрофлоту»! Сегодня «Аэрофлот» вышел в правительство с просьбой ввести штрафные санкции за задержку поставок! Вот как вопрос стоит!.. Причем на кого они вышли!.. Сразу на… – он сделал неопределенный жест в сторону портретов.

Губы его красноречиво кривились, что должно было означать: сначала мы «нагнули» «Аэрофлот», чтобы он заказал аж тридцать этих машин, причем машин, существовавших только еще на бумаге! – а теперь еще и полный провал по срокам…

– Вы же знаете… – начал главный. – Наша компания выбрала такую стратегию. Абсолютно новую для России стратегию! Я подчеркну!.. Мы решили параллельно сертифицировать двигатели – и по нормам МАК, то есть здесь, в России, и по нормам Европейского агентства по авиационной безопасности… Это, я подчеркну, мы делаем первыми… Это соответствует нашей амбициозной задаче: на международную кооперацию с ведущими мировыми производителями!

И он едва ли не выбросил руку вперед по-ленински.

То есть все-таки – риторика партсобрания. Все-таки победные реляции и готовые наборы из пресс-релизов. Но вице-премьера сейчас изумило не это. Его оглушила простейшая вещь. Неужели?.. Но как он мог выпустить это из внимания! Элементарнейшее… Непостижимо. Он судорожно перебирал бумаги из папки «Суперджет». Нет, этого не может быть. Он не мог упустить такую простую деталь. И, кажется, руки его уже начинали едва трястись.

– Вы хотите сказать… Двигатели что – вообще до сих пор не прошли сертификацию?!

По тому, как занервничали собеседники, вице-премьер понял (и с ужасом): он попал в точку.

– Ну что вы, российский сертификат для нас – плевое дело… Ну то есть, я не это хотел сказать, конечно, но… Здесь нет никакой проблемы! Не волнуйтесь. Уверяю вас! Мы просто решили подавать на него одновременно с заявкой на европейский… А там гораздо более жесткие нормы, да и сроки… Евробюрократия! – главный неловко хохотнул. – Сами знаете, как предвзято относятся к России… Они не хотят пускать нас на европейские рынки… Хотя двигатели мы делаем совместно с европейскими фирмами…

Вся эта трескотня уже не имела значения.

Вице-премьер откинулся в кресле.

Нет, в принципе, он мог понять все и раньше. Он ведь давно подозревал неладное. Слишком часто деловые отчеты сбивались на громыхание газетных передовиц: «Это первый проект в области гражданской авиации, полностью созданный в России, а не в СССР… Планируется, что будет построено несколько сотен лайнеров, большинство из которых пойдут на экспорт… Уже сейчас оформлены заказы на более чем сто самолетов, причем большая часть – уже так называемые твердые контракты…» А как, действительно, шумела пресса, и в воздух чепчики бросала, да и его сколько раз приглашали, с помпой… Не на полеты. Если бы! На обычно рутинные, казалось бы, мероприятия, и настораживало ведь, как эти события пиарились, как будто пиарить-то было больше нечего: «первая гонка двигателей»… «Первое испытание на ВПП – рулежка и пробежка»… Ага. Пробежал и встал. Полетов все никак не было. Продувка систем кондиционирования… – вице-премьеру хотелось выругаться матом, вслух. Он вспомнил это громогласное: «Промо-окраска первого летного экземпляра выполнена известным российским дизайнером Пирожковым!» Восторг. Все падают ниц. Какая, на хрен, промо-окраска? Какой Пирожков?! Причем он давно уже запутался в этих «экземплярах», прежде чем еще дошло до летного: то «выкатка первого опытного экземпляра», то покраска второго, то продувка третьего.

Давно.

Называя вещи своими именами: сроки бесконечно срывались, переносились, снова срывались, и из года в год повторялось: «вот-вот…» Вот-вот гордость российской науки и техники вломится и захватит мировой рынок ближнемагистральных самолетов, на котором еще не все прибрали себе «Боинг» и «Эйрбас»!

И на́ тебе.

Вице-премьер даже припас в папочке «Суперджет» бравурную статью двухлетней давности, которая называлась броско: «Скептикам назло», и начиналась со слов: «Теперь у пессимистов появился повод усомниться в своих прогнозах в том, что российская новинка никогда не превратится из «самолета на бумаге» в реальность… Она уже вошла в «железную» стадию… Создатели самолета уверены, что начало поставок пройдет без заминок». И назывался срок. Сегодня, сейчас – уже пропущенный. Эта откровенно рекламная статья была, наверное, одним из многих поводов для гордости для людей, сидящих напротив вице-премьера; но сейчас бы он зачитывал ее как приговор. И в ней же, кстати, было сказано, хвастливо, что «к формированию портфеля заказов подошли уже не по советским стандартам, когда перевозчики заказывают готовые самолеты». Ну да. Ну да.

Что бы с вами сделали «по советским стандартам»? – с тоскою думал вице-премьер.

Он уже не ощущал в себе сил ехидно, подражая Левитану, читать статьи. Он только безнадежно спросил:

– Когда?

Он мог в душе понять, что не помогут недели и месяцы там, где ушли годы. Но если так трудно – зачем, принимая, они назвали такие сроки? Почему не потребовали больше? Упрись они тогда перед ним – он уперся бы наверху. Но столь велик страх, вырабатываемый долголетним подчинением, что ни у кого из них ни тогда, ни сейчас не хватило мужества.

– Подождите, – опомнился вице-премьер, прервав потоки очередных заготовок для пресс-релизов. – Вы мне одно скажите: когда машина получит сертификат летной годности? Общий? Понимаете? Скажите честно!

И теперь они почему-то сказали честно.

Все опустилось в нем, как у человека, пришедшего лечить насморк и открывшего у себя рак носоглотки.

Вице-премьер давно прогнал их, стояла ночь, но он все не мог успокоиться. Дело было в том (ладно – «Аэрофлот»!), что недавно Глава правительства принимал в Сочи итальянского коллегу и возлюбленного друга, после чего заявил прессе, что Италия готова закупить «достаточно большое количество» этих машин. Но итальянцы не поняли фокусов со сроками. И уже готовились, разобравшись, заказывать бразильские Embraer. Дело запахло международным скандалом.

И виноватым будет он. Он. Ведь это он давал личные гарантии, клал под сукно жалобы… Не то чтобы ему прямо-таки писали жалобы. Но отзывы он – как куратор ВПК, – конечно же, слышал. И прозвище «пылесос», данное самолету – за то, что он якобы «всосал» едва ли не все бюджеты отрасли.

Человек вздохнул. Из вазочки с очищенными фруктами он взял фейхоа. Ел мякоть, зажмурив глаза. Слабый привкус йода ложился на язык, успокаивал.

Этот год вообще был как-то жесток к человеку. Он знал, что реформа правительства перетряхнет многое: с приходом в Белый дом Самого готовы были от усердия сровнять с землей не только здание. Но, честно говоря, вице-премьер не ожидал, что лишится приставки «первый» (какой он теперь: четвертый? восьмой?..). В «первые» его перевели за год до того, затем, чтобы вся страна гадала: кто же из «первых» станет преемником?.. Стал другой. А проигравший в этой схватке – впервые за добрый десяток лет! – не вошел даже в члены совбеза… «Проигравший». В «схватке». Нет, схватки не было. С ними просто поиграли, как кошка с мышами.

Весь этот добрый десяток лет человек, размашисто шагавший по карьерной лестнице, чувствовал себя неуверенно, и чем выше, тем неуверенней (как сейчас, в «стакане»). Это можно было увидеть. Это видела вся страна, когда с изумлением глядела на диковинку: гражданского министра обороны. Был первый в этом статусе парад. По Красной площади, сменяясь, проходили сотни и сотни офицеров в мундирах: зеленых, синих, серых… И он один торчал, неестественно выпрямившись – как кочергу проглотил, в черном костюме при белой рубашке, нарочито, это прямо-таки било в глаза. Он даже потом услышал краем уха обидный отзыв – «как официант»… И даже лимузин-кабриолет, в котором он торчал, был не черный, что нормально и даже обязательно для «ЗИЛов» из кремлевского гаража, а тоже – серый, в цвет мундиров…

Нет, ну как так лопухнуться.

Потрясение все же не оставляло его.

Между прочим, когда проводился конкурс на ближнемагистральный самолет, он был как раз «всего лишь» министром обороны. Но это, впрочем, не спасет. К тому же, он помнил примерный расклад сил на конкурсе, детали; он был в курсе… Предлагались три проекта. «Ту-334», «Ан-148» и собственно «Суперджет» – темная лошадка. Другие-то давно и вовсю… Надежней всех смотрелся «Туполев». Прототип поднялся в воздух еще году в девяносто девятом, и было уже построено, кажется, планеров пять. Все производство российское, все налажено… Но «туполевцы» с самого начала решили унифицировать новую машину с уже давно летавшим «Ту-204» – и просчитались. Получился такой толстенький обрубок дальнемагистрального самолета. И тяжелый, и неэкономичный… Летный экипаж из трех человек! Не могли сразу сделать по мировым стандартам… Потом еще годами перепроектировать трехместную кабину в двухместную…

«Ан», кстати, был лучше (плюс фирменная «антоновская» черта: годность к заснеженным и грунтовым аэродромам). И сейчас он, кстати, летает. Но вот беда: это Украина. Там еще до «оранжевой революции» костьми ложились, чтобы не допустить «экспансии», а уж после… Несчастных «антоновцев» чуть что обвиняют чуть ли не в измене родине – а ведь действительно несчастных, потому что сама Украина не тянет такое производство и почти не покупает новые машины, они нужны в основном России… КБ Антонова срочно объявили госпредприятием, национальным достоянием и обложили такой обороной, что даже совместную фирму не создашь, не говоря уже…

«Темная лошадка» была подозрительнее всех, но… Принципиально новую машину обещали делать в основном на внебюджетные средства. Говорили, что вложатся американцы, французы… Правда, в итоге никто ничего толком не дал, а, наоборот, – из бюджета все тянули и тянули. Но тогда это все решило. А ведь сомневались!.. Говорили, и что слишком сырой проект, и…

– Так чему удивляться! Ведь Туполев, Антонов – имена… Традиции… А кто делал это? Вы сами-то хоть одну фамилию вспомните? Эскизный проект делал один, потом пришел другой, потом еще кто-то…

Инженер, вызванный на ковер, вообще подозрительно бурно разглагольствовал и поговаривал лишнего. Вице-премьер даже подозревал, что этот товарищ, не привыкший бывать в начальственных кабинетах, вообще «под мухой». Вице-премьер, как и каждый управленец высочайшего ранга, кого можно описать волшебными словами «руководители государства», а уж тем более – управленец их когорты, разумеется, не переносил выпивших. Да более того: в глаза не видел выпивших вот уж лет пятнадцать. А где? Кто может пьяным явиться под светлы очи министра?.. Обычный человек, что называется «с улицы», тем более – толком не предупрежденный, куда его везут, – может. Имеет право, строго говоря. Поэтому надо пусть удивляться, но терпеть, раз сам вице-премьер придумал такой странный фокус. Потому что обычно, почувствовав легкий дух перегара от какого-нибудь, условно говоря, фельдъегеря, удивлялся, но устраивал генералам дикий разнос. Такое «обычно», впрочем, случилось, кажется, лишь однажды. И то, в итоге его убедили, что у несчастного фельдъегеря какая-то пахучая болезнь.

Может, за годы поднебесной жизни вице-премьер вообще разучился различать пьяных? Поэтому он с особенным интересом вглядывался в Михалыча, рассевшегося в кресле для приглашенных. Михалыч хоть и успел в панике надеть какой-то костюм, но в состоянии стресса вел себя почти вызывающе, а потому расселся понахальней. И много болтал, раздумывая, как бы и денег на проект урвать, и свое начальство крупно не подставить.

– Ближе к делу, пожалуйста, – поморщился вице-премьер.

Когда часа три назад он прогнал лгунов, так крупно подставивших его, то не находил себе места… Надо было думать, как спасаться. Хотя вряд ли что-то может подсластить провал столь распиаренного проекта российского ближнемагистрального самолета, который якобы ждал весь мир… А страшнее всего то, что ждал его и Глава правительства – по-настоящему ждал. Но все же, унимая нервную дрожь, вице-премьер перебирал проекты в разделе «Гражданская авиация». Здесь никогда не было много проектов. Большинство, казалось, не обновлялось годами. Но один все же привлек внимание – вдруг. На всю обложку папки была приклеена бумага, на которой необычным, прямо-таки античным шрифтом значилось: «SUPER SONIC».

Вице-премьер даже замер над такой интригующей формулой.

Наверное, минута потребовалась, чтобы он наконец сообразил, что это значит. Всего лишь – СВЕРХЗВУК (и почему-то раздельно написанный). И даже усмехнулся. Листал без энтузиазма, но его внезапно заинтересовало. Почему-то раньше он не вдавался в детали проекта «Ту-444». Просто «туполевцы» не разворачивали таких пиар-кампаний и не качали так бессовестно миллионы из бюджета… Хотя им-то как раз и было о чем заявить! Вот чего было орать о рядовом ближнемагистральном самолете, ничем особо не отличавшемся (даже в идеале – в эскизах) от тех же «Боингов»?.. А здесь! Первый в мире сверхзвуковой пассажирский малый самолет, то есть бизнес-джет… Даже американцы такого не сделали! А здесь все разработки готовы… Переключить внимание Главы правительства и смягчить тем самым удар…

Но теперь-то вице-премьер не был так наивен. Он уже не вызовет начальников, которые начнут петь сладкоголосым хором. Он откровенно поговорит с инженером, который непосредственно, «на земле»…

– Кто непосредственно занимается этой машиной?.. Нет, руководителя проекта не надо. Нет, я сказал, генерального тем более не надо!!! Не соединять! И не извещать… Берите любого из ведущих инженеров, кого сможете найти, и привозите на Краснопресненскую. Да, прямо сейчас. Да, я буду ждать.

Ждать долго не пришлось.

Большерукий инженер, заглянув в дверь, нервно подергивал ртом. Галстук сидел на нем как хомут. Казалось, он боится подойти ближе, встав где-то у дверей как вкопанный: пришлось отдельно подзывать для рукопожатия.

Некоторое время – долго, кстати, – они просто толкли воду в ступе. На все вопросы, от самых общих до более или менее специальных, у инженера было несколько уныло произносимых ответов. (Вице-премьер раздражался. Его импровизация, которая полчаса назад казалась виртуозным ходом, сейчас выглядела полнейшей глупостью.) Во-первых, начальству виднее. Генеральный директор в курсе. Давайте позвоним. Цифрами не владею. Грамоте не обучены, да. Во-вторых, все хорошо, только дайте денег. Дайте денег дайте денег дайте денег. Вы нам госзаказ, а у нас и балка полетит. В третьих, опять же, начальству виднее…

Но было и интереснее. На двадцатой минуте вице-премьер, оживившись, заметил в своем собеседнике странного рода прогресс. Его речь становилась все спутанней, паузы все тяжелей, но стройные ответы в духе, кому что виднее, как-то потихоньку разваливались. Вероятно, секрет «эликсира правды» раскрывался просто. Видимо, несчастного выдернули из-за праздничного стола, где он успел принять немало крепкого алкоголя, и пусть сейчас он мужественно держался, но алкоголь этот действовал все сильнее. Вице-премьер, верящий в лучшее в человеке, мыслил в этой области лишь в категориях «праздничного стола».

– Так все-таки, в какой стадии находится «четыреста сорок четвертый» проект – только честно?..

– Да ни в какой! – наконец сдался Михалыч. – Это никому не нужно, – и малозаметно икнул.

– Но причины? Но каковы причины? Кто виноват? Скажите, не бойтесь! Назовите виновников, какие бы должности или погоны они ни носили! Я сорву с них погоны!

Что тут можно ответить? «Само так сложилось»? «Это поступь истории»?

А что, если… Озаренный внезапной догадкой, хозяин кабинета перелистывал бумаги в папке. А что, если – американцы? Да! Мы вцепились в эти «совместные проекты», кичимся ими, забыв, чего на самом деле хочет геополитический враг номер один. Развития нашей техники? Ха! У него ведь уже мелькала мысль, когда создатели «Суперджета» трубили на каждом углу: совместно с «Боингом», совместно с «Боингом»… Не заокеанские ли друзья и подвели проект к провалу? Спланированная акция ЦРУ? Саботаж?..

Кровь отлила от лица. Если так, то это еще хуже…

– Нет у нас никаких американцев, – как будто бы даже сердито сказал Михалыч, когда вице-премьер спросил. – А вот, кстати, были похожие совместные проекты… Но лопнули давно. Когда-то, в начале девяностых, «Сухой» пытался работать над таким совместно с… Gulfstream Aerospace, штат Джорджия… – хозяин навострил карандаш, а Михалычу тяжело давались английские слова, но он все же напрягся. – Sukhoi Supersonic Business Jet! Эс-эс-би-джи… И что? И ничего. Американцы сами же сбежали, поняв, какие будут расходы, и проект рухнул…

Вице-премьер тонко улыбался, всем своим видом выказывая: ну да, ну да. «Сами сбежали». Это мы пресекли! Разграбление страны! Все лучшие технологии пытались высосать! Как пылесос…

«А если даже и так! – злился в ответ Михалыч, хотя вслух ничего не говорил, неопределенно пожимая плечами. – И что?.. Да, пускай будет по-твоему: они пришли сюда как захватчики, выменивать все лучшее на бусы. Захапать в качестве «контрибуции». Но сорвалось-то почему?.. Вспомни, они открывали кучу «совместных предприятий» по таким проектам. Но ничего так и не смогли унести. Они попытались по принципу «не съем, так понадкусываю», но и не более. Вспомни, так и с экранопланом было, в те же годы. Все тогда кричали: вот, «холодная война» кончилась, теперь-то, общими усилиями… Фиг вам! Америкосы, которые на эти экранопланы двадцать лет облизывались, так и не поняли, на черта им это нужно: дорвались, почесали репу, а потом сами же смылись. А экранопланы так и ржавеют в Каспии, не нужные ни им, ни нам, никому… Это все рок, судьба, распад античности, друг мой. Да-да, распад античности! Вспомни, какие были достижения – и что потом, после краха цивилизации?.. Все это стало ненужным. Венерам отрубали руки…»

Вице-премьер вглядывался в мутные глаза, в какую-то глуповатую гуляющую улыбку. Ничего не добьешься, понял он. Его фокус, прихоть, как сказал бы позапрошлый президент – «загогулина», не принес никакого результата. Когда-то, в бытность министром обороны, он проделывал что-то подобное в одном из военных округов, приглашая в кабинет чуть ли не ссущихся полковников, но тогда все прошло удачнее. Этот же – даже не «полковник» в своей отрасли – от страха и от пьянства почти проглотил язык. Ну что же. «Спасибо, не задерживаю». Вице-премьер нажал кнопку.

– …А какая литература!.. Античные классики! А что пришло на смену, когда все рухнуло? Какие-то жалкие, анонимные, чуть ли не первобытные… я даже «эпосы» не скажу! До уровня античных классиков европейцы дотянулись когда? Веке в семнадцатом?.. Вот то-то и оно, брат. Был у меня сосед Вермутов… Доцент… Не важно. Вот это я никогда не мог понять. Вроде, те же народы, те же земли – а когда рушится цивилизация, грубо говоря, те же люди начинают чуть ли не огонь палочкой добывать… На обломках римского водопровода, которым забыли, как пользоваться…

В бугристом, будто вылепленном затылке правительственного шофера тоже было что-то античное. На черном «Ауди» его возвращали туда, откуда взяли: по домашнему адресу. Михалыча даже как-то задело, что предоставленная ему машина – без мигалки. В такой же ли везли его туда, в Дом правительства, он не знал: от изумления просто не запомнил. Шофер держал приличную скорость, ни на что не реагировал и в разговоры не вступал. И это тоже было обидно.

– …Я вот сам с Волги, брат… Помнишь ведь… Хотя бы по фильмам видел же… Какие там раньше носились по Волге «Ракеты», «Метеоры»… А теперь? Все же порезали на металл. Потому что, мол, одна эта «Ракета» топлива жрет, как не знаю что… Ну да… Скоро под парусами начнем ходить, чтобы совсем без топлива… Или на бурлаках. Высшие достижения уже не нужны! А ты – сверхзвук, сверхзвук… Мы по инерции продолжаем изобретать какие-то самолеты и стараемся даже не думать, что нам, может быть, уже вообще не судьба делать самолеты в этом мире…

Перепуганная жена пыталась о чем-то расспросить, а он уже заговаривал и про принятие христианства поздним Римом, и как-то в связи с этим о возрождении христианства в позднем СССР. Он невпопад делился пережитым, как их кто-то куда-то зачем-то погнал в 1988 году – на некое собрание в честь тысячелетия крещения Руси, и как все это было в диковинку. Он уже надолго задумывался, из речи его выпадали целые периоды, но он – героически – продолжал, продолжал, продолжал.

Унитаз слушал, как «граждане великой империи превратились в дикие племена, которые вот-вот пойдут войной друг на друга».

Ночь окутала Москву, такая глубокая, что, казалось, выдохся даже Новый Арбат, но даже это нельзя было утверждать наверняка.

IX

…И Леха смачно, с дымком распечатывал бутылки.

Стояла оглушительно черная ночь, та чудная пора, когда с неба валятся звезды, а вокруг фонарей вьются целые туманности невесть откуда взявшихся насекомых, и если идешь мимо, слышишь шипение, будто таблетку французского аспирина бросили в стакан – то бьются на асфальте обожженные мотыльки. Стояла оглушительно черная ночь, и отсветы телеэкрана били в глаза особенно ярко. Леха хозяйничал: принес с кухни новую партию холодного пива, разрывал пакеты чипсов, опрокидывал их в глиняный салатник. Кирилл тянулся за бутылкой вслепую, не отрывая от телевизора взгляд. В тот знаменательный день, когда на далеком нью-йоркском поле шла решающая игра, Кирилл и Леша болели за Россию, как никогда.

Время больших побед прошло, или же не было его, так что Кирилл каждый раз будто вспоминал заново, как это: сдавливать пальцами ладони, когда напряжение на экране такое, что невозможно смотреть; он вскакивал, шел к окну и слушал голоса за спиной. Леша умел болеть с бо́льшим мужеством, по крайней мере – хладнокровием.

Сейчас он потешался над игроком из Коста-Рики:

– Братишка, ты-то откуда вылез вообще?..

На это действительно невозможно было смотреть без слез. Представитель Коста-Рики явно не понимал ни черта и не умел, но зачем-то же вылез. И этот туда же – пытается играть «как взрослые»…

– Коста-Рика выражает сожаление, что конфликт выплеснулся за пределы зоны конфликта, – так серьезно говорил «хрен» в костюмчике и очках, что эта неловкая фраза могла породить только вспышку возбужденной иронии. – Мы призываем к сдержанности все стороны, включая российскую сторону, которая является активным участником конфликта, а это значит, что кризисная ситуация может выйти за пределы региона и стать мировой проблемой.

– Сам-то понял, че сказал? – парировал Леха, отхлебывая пиво. – Че-то навертел, навертел… И вообще, почему отдельно «включая российскую»? А грузины с пиндосами что?..

А уж когда слово дали «уважаемому представителю Буркина-Фасо», Кирилл и Леша вовсе повалились с дивана: что такое Буркина-Фасо вообще, где это?!

Канал «Россия 24» вел прямую трансляцию экстренно созванного заседания Совбеза ООН, и вся страна, казалось, припала к экранам. Прямые трансляции были удачным ходом телевидения, или же, скорее, властей – «нам нечего скрывать», – как и сама позиция, занятая на Совбезе: без дипломатии, языком, понятным и гопникам, по-простому обличать лицемерие Запада, представленного застегнутыми на все пуговицы хмурыми мужчинами. Это было принципиально новым зрелищем для страны, потрясенно жующей чипсы у телевизора. Как новой была и сама война. Те, кто постарше, еще помнили эти разговоры начала восьмидесятых – про «превентивные ядерные удары», «звездные войны», «империи зла» – разговоры, и тогда казавшиеся сказкой, приятно щекочущей нервы, вроде ужастика на редких подпольных видеокассетах. (И разве только для хвастовства можно было прибавить, что Кирилл и Леша родились под прицелами «Пэтриотов»: Казань в те годы будоражили гордые слухи, что американские ракеты нацелены и на нее среди прочих важных объектов Союза.) Но открытая война со столь откровенной перебранкой сверхдержав в прямом эфире? Да какой там футбол!..

– …Кстати сказать, в случае с Косово никто себя дефинициями не ограничивал, а просто стали бомбить столицу Белград и мосты на Дунае, которые находились в сотнях километров от зоны конфликта.

И джентльмен за табличкой «United States» морщился от этой фразы, как вампир от солнечного света.

Кирилла и самого приятно удивлял тот заряд бодрой и веселой ненависти, с какой он слушал и передразнивал противников, когда мячом владели они, – вот этого, а еще грузина, щегольски одетого парня (чуть не их с Лехой ровесника), безупречно трещавшего по-английски. Из пижона прямо-таки лезли его благополучные и сытые годы где-нибудь в Гарварде, и Кириллу даже послышалось «Гарвард», но это грузин так жестко произнес «hundred» («более ста танков, сто пятьдесят БМП, сотни установок»).

Представителя России, чуть растрепанного седовласого дипломата, иначе как «красавчик!» не называли – ни в этой комнате, ни, вероятно, у других экранов. Так ловко он вел игру, затмевая, пожалуй, Аршавина. «Представитель США заявил о терроре в отношении гражданского населения Грузии… Это заявление абсолютно недопустимо. Тем более – из уст представителя страны, о действиях которой мы знаем, в том числе по тому, как они касаются мирного населения… И Ирака, и Афганистана, и той же Сербии…»

– Крут, чо, – веско одобрял Леха.

«Господин Аласания позволил себе сослаться в качестве аргумента на якобы заявление, якобы сделанное российским военнопленным в ходе допроса в Грузии, что якобы ему дано указание неизбирательно вести огонь, нашему летчику… Такая ссылка просто кощунственна и недопустима на заседании Совета безопасности ООН».

– Признался, что ему приказали «неизбирательно» вести огонь, – потешался Леха. – Это как же… Как… – он не сразу вспомнил: – «Такую неприязнь испытываю к этому потерпевшему, что кушать не могу».

Назавтра Леха торжественно вступит в группу «ВКонтакте» – «Фанаты Виталия Чуркина» (так звали дипломата). Назавтра френд-ленту наводнит бессчетное количество картинок, демотиваторов с Чуркиным – одобрительных пыхтелок-сопелок. Одних групп имени Чуркина – и с почтительными анекдотами про него, с записями кусков его речи – появится не меньше десятка…

Через год или два те же лехи забудут и пятидневную войну, и матч дипломатов на этом импровизированном «чемпионате мира», и Виталия Чуркина напрочь, и только несколько чудом уцелевших групп станут, иногда попадаясь на просторах «ВКонтакте», удивлять. В них, если заглянуть, будет уже «ноль участников», либо те, кто просто позабыл уйти по-английски; эти группы, где сохранят портрет своего героя, а где – только серое пятно; это долгий, долгий взрыв звезды: от вспышки, ослепившей и поглотившей всех, до холодного и невзрачного «белого карлика» в финале.

Неведомая смерть.

Но это еще нескоро.

Назавтра Леша торжественно вступит в группу… – и Кирилл сразу увидит это, как и вообще все действия друга на просторах Интернета, потому что Леша, поселившись в их доме, оккупировал и хозяйский комп. Кирилл, понятно, был не в восторге, когда присаживался после и вынужден был выходить из чужой почты, из того же «ВКонтакте»… Это, в его понимании, было родственно чисто бытовой нечистоплотности – с тем же неудовольствием, переходящим в брезгливость, Кирилл завинчивал или же защелкивал за Лешей крышечки шампуня, геля для душа или даже смывал из ванной поналипшие волосы («как будто собаку купали»). Но что делать? То были издержки временной холостяцкой жизни Леши, а Леша, видимо, понимал холостяцкую жизнь именно так. Он даже лазил с компьютера Кирилла на «Порнолаб», при этом, что интересно – и Кирилл обалдело таращился на учетную запись, увидев сайт среди «недавних», – Леша значился там под собственной фамилией. Он не выдумывал хитроумных «ников». Просто latypov… И на личной странице, вероятно, другие ненужные данные. Да, конечно, Кирилл мог понять: Леха холост, да он вообще здесь один, в чужом городе, одинокий ковбой, никому ничего не должен… Но все же когда любой, кому это интересно, может легко выяснить, что ты качаешь и, грубо говоря, на что… В этом показном равнодушии – нате все, смотрите, скрывать нечего, читался если не эксгибиционизм, то уж, во всяком случае, почти кощунственное отрицание анонимности – альфы и омеги жизни в Сети, ее священных заповедей…

Дикость? Да. Но что-то в этой дикости (наглой позе: секретов нет!) и было. Какое-то рациональное зерно. Кирилл не однажды думал об этом. О том, что все поколение, может быть, попало на крючок. О том, что они весело трепыхаются в сетях, не осознавая и не видя, как не видит рыбака безмозглая рыбешка. Ведь то, что эта хваленая анонимность – миф, иллюзия, – в принципе, понятно: что ты качаешь, к кому и зачем заходишь, что запрашиваешь… Кажется просто, что никого там, над тобою, нет, и никакой Большой брат не охватит – да и не захочет охватить – миллионы сетевых бездельников да трепачей своим немигающим взглядом… Ну а почему?.. А если?.. Может ли тезис «это технически возможно, но просто никому не нужно» считаться железной защитой, гарантией?..

Тогда уж спокойнее сразу – все нараспашку – как Леха.

Леха не запирался в сортире (тонкий слух Кирилла ловил отсутствие характерного щелчка), всячески хозяйничал, сам решал, что притащить вечером из продуктов и из выпивки, и даже подбивал Кирилла на свое коронное блюдо «Мега-изжога-всего-за-сотню». Сотня (и то неполная) складывались из полтинника за баночку кильки, обжаренной в томате, и чего-то там за крупные брикеты китайской лапши. Все это вместе заливалось кипятком в какой-нибудь большой емкости типа того же салатника – и, кстати, вначале казалось на редкость сытным.

Вечерами звонила Яна – из Анжеро-Судженска.

То была странная история. Когда Яна весело рассказала, что летит в эту сибирскую глушь на семинар для тележурналистов, Кирилл поначалу не очень-то удивился. Ему только показалось странным, что Яна готова потратить часть отпуска, по сути, на работу. Потом – интереса ради – погуглил: что это. И тогда-то пришел в недоумение: какая-то откровенная ерунда, тусовка провинциальных телекомпаний (чуть ли не городских каналов мест типа… Анжеро-Судженска) в доме отдыха с дощатыми домиками…

– Тебе-то это зачем? Лететь туда из Москвы?! – удивлялся он.

– А что за высокомерие? Надо учиться профессии, не брезгуя ничем! – отшучивалась Яна.

Но дело, конечно, было в другом.

– С осени-то я все равно невыездная…

И это, в принципе, была правда. Уж ему ли, инженеру авиации, не знать, что после шестого месяца беременности лететь куда-либо самолетами запрещено. И вообще, пожалуй, лучше сидеть дома.

Но…

Дело было не только в семинаре (может быть, и правда не очень-то нужном, но, увы: в желании «расти в профессии», чего не давали повседневные трэш-выезды, сквозило почти уже отчаяние). Перед декретом Яна пыталась урвать от летнего отпуска «хоть шерсти клок», потому что отдых сорвался.

Каждый год в августе они ездили на море. Не то чтобы это было специально – в августе, и не то чтобы это была традиция, но так складывалось: август, поезд, сочинское побережье. И замечательно складывалось. От российского юга они не плевались, как все их ровесники: просто поначалу у Кирилла были проблемы с загранпаспортом… как и у многих… да и вообще… Им нравилось. Им просто было хорошо там вместе: с ночным диким пляжем (где по давно забытой кем-то туфле среди камней опознаешь вдруг дневное место), с каким-то самопальным вином, с желтой дорогой луны и разговорами, разговорами; с робкими заходами в воду голышом – и… И при чем тут обсуждение жратвы в турецком олинклюзив – детальное, вдумчивое, которому придавались хором все вокруг после отпусков, – они никак не могли понять.

В этом же августе что-то не сложилось, притом они поздно это заметили.

Обычно в конторе не было проблем с отпусками, там вообще летом царила «жизнь как праздник», только не в смысле праздника, а лениво: можно было прийти к полудню… а можно было позвонить и не прийти. Сказать что-нибудь про насморк. Ради двух-трех дней с больничным никто не парился, «и не смей нас тут заражать!» – строго напутствовал Татищев в трубку телефона… Да можно было и уехать. Когда они с Яной вдруг решали вырваться на юг в режиме блицкрига, а календарного отпуска не было, Кирилл говорил с Татищевым, тот ходил в приемную с его заявлением… – и отпускали в административный, так. Но в этом году что-то не срослось.

Отпуск по графику не вышел, про административный сказали – «сейчас не время» (в ОКБ царила какая-то нервозность, даже ожидание невесть чего), и Кирилл растерянно выпал с новым для себя чувством (которое знали все его собратья, ходившие в шкуре «офисного планктона», но не он сам): его не пускают. Яна тоже не ожидала такого подвоха. Тогда-то у них состоялся, чуть не впервые, такой разговор.

– Может, мне и правда тогда уволиться?

Кирилл выпалил это неожиданно для себя, хотя, наверное, такие мысли в нем зрели давно. Подножка с отпуском оказалась последней каплей: так стало обидно оттого, что родная контора испортила даже такое – последний отпуск с любимой женщиной перед долгим перерывом (Кирилл с радостным замиранием сердца представлял, как станет отцом, но это счастье уже из другой оперы: тут не до отдыха). Родная контора – как собака на сене. Ни отпуска с любимой… Ни самолета.

– Если написать заявление сейчас, через две недели отпустят, и как раз поедем…

Тут, видимо, сошлось все. И то, что он недавно обнаружил: для многих близких ему людей (ну, не близких, просто знакомых: в московской жизни оказалось не так-то уж и много «близких») вопрос с «Туполевым» стоит именно так. Все, что говорил, например, Леха. Платят копейки, перспектив нет…

– …Даже, в конце концов, вернусь, если других предложений интересных не будет, то устроюсь обратно. Работать некому, никто не идет: что они, откажут, что ли?..

«Если других перспектив не будет». Давно ли жарко доказывал практиканту Олегу, что с такой меркой подходить нельзя…

Как ни странно, именно Яна взялась за спасение его карьеры, его детища (самолет ведь, наверное, и его детище тоже) жарче всех. Кирилл даже не ожидал такой бурной реакции: «Ты что, с ума сошел?!» Она говорила даже какие-то высокие слова – чуть ли не о призвании и служении, о том, что нельзя так уходить, обрубив дело своей жизни на корню, – и быстрее кинулась на семинар в Анжеро-Судженск, чтобы сделать вид, что не расстроилась из-за отпуска.

Хотя, конечно, расстроилась. Мужественно скрывала.

– А хочешь, я поговорю с твоим Татищевым?..

Это было уже слишком. Кириллу было не по себе оттого, что это она его так опекает (скрывает огорчение, уберегает от беспокойств, готова решать какие-то его проблемы): да что за беременность наоборот?!

Поэтому он даже не стал говорить ей – несколько дней спустя, – что к ним в квартиру фактически въехал Леха. Так-то ничего криминального. Но ему было стыдно, что в то время, когда его беременная жена принимает все стрелы на себя (и вон, помчалась в какую-то глушь «повышать квалификацию»), и уже в какую только горящую избу не входит, он как будто развлекается в попойках с другом…

– В новостях говорили, что у вас там все горит, в Сибири лесные пожары. У вас там точно все в порядке? Дымом не пахнет? – допытывался он в телефонных разговорах.

Леха, не зная о том, что он здесь втайне, все норовил как-нибудь зашуметь на заднем плане, – и Кирилл слонялся по квартире в поисках укромного местечка…

Все же Леха оставался тем же лидером, заводилой, поднимавшим, бывало, всю группу идти глушить пиво в кусты вместо английского, и Кирилл, как и прежде, подчинялся (английский пришлось судорожно наверстывать уже в Москве). Как только Леха узнал об отъезде Яны, то сразу же загорелся идеей переехать к ним – на полторы недели: в этом не было особого практического смысла, поэтому Кирилл не сразу поверил, что это всерьез. Квартира удобнее, чем крохотная комнатушка? Но ведь Лехе было в общем-то все равно, где спать и на скольких метрах вытянуть вечером ноги… Ближе к центру? Но ведь он проявлял крайне мало интереса к центру, и в засмотренных местах типа Арбата или Тверской так, кажется, до сих пор – в своей «новейшей истории» – не побывал… А работа?

– А работа? – со слабой надеждой спрашивал Кирилл.

Но и здесь, как оказалось, не было никаких проблем. Леха безо всяких сложностей, по одному звонку (своему неведомому шефу, с которым трепался фамильярно, как со старым приятелем – таков уж стиль), перевелся временно на другую точку, у другого метро… Кириллу, с его socialist style, иерархией, несостоявшимся отпуском (и прочее), были неведомы такие легкости, и он только вздыхал. А может, это действительно стиль времени, и так и надо?.. Может, и правда, все то, чем он сам живет, безнадежно устарело и не лезет ни в какие ворота новой Москвы?..

Кирилл (уважавший, вообще-то, одиночество) чувствовал уже, что играет в каком-то дурном ремейке любимого родителями (а оттого детально изученного) фильма «Москва слезам не верит», где провинциальная хабалка в исполнении Ирины Муравьевой въезжает в высотку на площади Восстания, хотя их с Яной квартирке далеко до таких хором, как и их жизни – до столичной «дольче вита»… Героиня Муравьевой делала высокие прически, изображала профессорскую дочь и устраивала «дома» светские рауты. Так что Кирилл уже ждал, когда Леха захочет собрать какую-нибудь тусовку, а то и привести баб, – и, в принципе, почти не ошибся.

В один из вечеров Леха долго рассказывал, как флиртовал на точке с какой-то девицей и все узнал, а «все» оказалось – салон эротического массажа поблизости, и «давай сходим», и «обещали сделать скидку», и «там никакого контакта, никакого интима, просто в конце рукой доведут, и все», и даже – «это будет не измена, не парься».

И Кирилл, которого с Лехой как-то, получалось, волокло по течению, в этот раз кое-как затормозил у края, уперся, не сдался на милость победителю. Он просто представил, с каким омерзением понесет домой свое тело, как вещдок – все в массажном масле, хоть дома Яны и нет; как станет брезгливо оттираться от этого масла под душем… Нет, нет.

В остальных вопросах он был не так принципиален.

Он даже позволил сводить себя (таки!) в офис Comedy, где они, впрочем, не повстречали никаких «гариков бульдогов» в лифте, но в остальном Леха, как выяснилось, не врал. Но все же несколько преувеличивал. Возможность попробовать себя на экране была; у Кирилла сложилось ощущение, что любимое народом шоу разрасталось, как грибница, хватившая радиации, и менеджеры – эти парни с несколько безумными глазами, почему-то красными (и Леха восхищенно шептал, что это, наверное, кокаин!) – искали уже что угодно. Любые обломки КВНа, не успевшие забронзоветь. (Парень, который их принимал, успел посмотреть какие-то их старые записи из Казани и поездок, и, кажется, больше всего его радовало именно то, что они давно прекратили выступать, нигде не «засветившись».) Любой колхозный креатив. Все здесь как будто перенимали грубоватый юмор с экрана: шлепали друг друга по жопам у кулеров, и далее… Кирилл выпал от кондиционеров в душный день, несколько изумленный. Мысли «зачем я в это ввязался?», впрочем, за годы сознательной жизни и так уже вошли в привычку.

Но ничего же плохого не будет в таком, с позволения сказать, «совмещении»?.. Честно говоря, вся эта атмосфера вокруг «Туполева» несколько допекла. Кирилл и сам начал думать, что он там ржавеет. И потом, ОКБ, выживая, закрывало глаза на то, что кто-то куда-то ходит «налево», занимается чем угодно, – лишь бы не разбежались, лишь бы «перетерпеть» (до чего?). Что он, действительно, уперся? Надо ведь готовить запасные аэродромы, должен же он надеяться только на себя, а не плыть по течению: он же без пяти минут отец!.. Без десяти…

Так, в общих чертах, убеждал себя Кирилл, делая вид, что не просто сдался на милость победителя.

Но с Лешей так нельзя. Стоило дать слабину в одном, тут же начиналось другое.

Уже считая возрождение команды делом решенным, в один из вечеров, подсвеченных телевизором, Леша начал вдруг возбужденно:

– Кир, слушай! Есть идея на миллион!.. Предложение, от которого мы не сможем отказаться… (И все это зловеще смеясь.)

– Что? Выступать в ресторанах?

Кирилл откликнулся с ленивым сарказмом, однако же заметил по легкому замешательству противника, что несколько попал в точку.

Теперь Леше было труднее начать; видимо, он хотел построить конструкцию как-то по-другому, а теперь она стала разваливаться.

– Ты же помнишь Литовченко? Ну, который – «Что ж ты, фраер, сдал назад», – пропел Леша тоненьким голосом, позабыв, что эта шутка уже звучала, когда вспоминали про Челябинск. – Ты же знаешь, что он сейчас живет во Франции?.. Ну так вот. Мы с ним списались на днях… как-то случайно… И он очень загорелся, когда узнал, что наша команда… ну… снова будет выступать… У него есть идея позвать нас осенью во Францию. Он и сам хочет на нас посмотреть… Ты же знаешь, что у него есть такие возможности… Но главное-то – там можно реально выступить перед эмигрантами, проехаться по Лазурному Берегу… Он считает, что это реально, и на это пойдут… Не те эмигранты, конечно, которые всякие Шереметьевы, а новые… Которые более молодые… Короче, мы на этом можем денег поднять, ну и поездка за его счет…

Леха окончательно запутался и, видимо, донес новость не так громоподобно, как хотел.

Кирилл разглядывал его с изумлением.

Дело даже не в том, что все-таки – «выступать в ресторанах». Скорее Кирилла изумило то, что…

– Литовченко?! – переспросил он.

– Ну ты же знаешь, что он уехал из Казани? Сначала в Москву, потом…

Да все это Кирилл, конечно, знал. Скатавшись с ними в Челябинск еще от институтского профкома, молодой карьерист Литовченко как-то уже, присосавшись, не отпадал: и в мэрии, «курируя молодежь», всячески навязывался с опекой, и позже приходил, чуть ли даже не на квартирники, а если было телевидение, гордо называл себя фанатом перед камерой, и весь лоснился от гордости, от своей демократичности… Его карьера в Казани делала безумные зигзаги: он то оказывался приближенным к президенту республики настолько, насколько только мог приблизиться русский, и даже курировал идеологию; то начинал копать под президента, выступая в роли едва ли не киллера от Москвы; то шумно – под прессу – ссорился уже со всеми, ища все более высоких покровителей… Все это время он шумно же оказывал знаки внимания «любимой команде» КВН, в которой его, впрочем, со смехом называли «политической проституткой» – грассируя, как Ленин. В своем кругу, конечно. Не со сцены. Закончилось все и вовсе туманно, да и Кирилл, отпав от местной жизни, перестал следить; но видел, правда, статью, из которой следовало, что и официальная казанская печать перешла на грубые клички. Правда, не «политическая проститутка», а «беглый олигарх». Уж «олигархом»-то когда Литовченко успел стать, и вовсе неясно…

Но сейчас его поразило не это.

– Он тебе сам написал? Или ты ему? Как это получилось?..

Все дело в том, что Литовченко позвонил и самому Кириллу – на днях. И то был очень странный разговор.

Ну, во-первых, они давно не общались. Максимум – обменивались поздравлениями «ВКонтакте». Во-вторых, Кирилл не ожидал, что Литовченко знает его московский номер. Все это он увязал – единственное объяснение – как раз-таки с активностью Лехи, с какой тот развел все это «возрождение команды». Поэтому, с трудом выяснив, кто это звонит (связь была плохой, из-за границы, да и звонок шел, кажется, через Интернет), Кирилл приготовился услышать что-то по делу, но с еще большим изумлением понял, что Литовченко звонит ему якобы просто так – якобы поболтать. Чего между ними никогда не водилось. Кирилл совсем уж растерялся было, но мучительных пауз переживать не пришлось: Литовченко знал, о чем хочет болтать. И быстро вышел на эту тему.

– …А ты видел, кстати, этот ролик с американского канала Fox News – его у вас там по всем выпускам новостей гоняют? Там, где ведущий якобы затыкает осетинскую девочку?

– Конечно.

И Литовченко торопливо, напряженно принялся рассказывать, как он смотрел тут, у себя (Кирилл нечетко знал – откуда ему звонят), оригинал, и все на самом деле не так, никто никого не затыкал, это потом «у вас там» перемонтировали, кашель ведущего записали, и так далее, и тому подобное.

Удивление Кирилла – он лихорадочно начал соображать – быстро сменилось на необъяснимую панику.

Зачем он это говорит?

Зачем он позвонил?

Если он звонит через комп, то может ли записывать разговор?

Может ли этот разговор вообще записываться?!

Кирилл кое-как, торопливо, под каким-то предлогом попрощался…

Все в те дни дышало «принуждением к миру», и разговоры все равно возвращались к нему. И видя очередные кадры ночных новостей, где расчехленные танки светились на железнодорожных платформах – свежей краской, жгучим абхазским солнцем, – Кирилл, почти задремав (они, бывало, и засыпали так – при пиве, у экрана), видел уже другое: жирную южную ночь, полустанки с нечитаемой пометкой «Сев-Кав ЖД», вагоны, вагоны… Каждый август они с Яной ездили на море, каждый август они возвращались с моря – окрепшие, загорелые, уж покрепче – цветом – чая, который можно было купить у проводницы в плацкарте… И пусть их друзья, адепты Турции и Греции, адепты жлобовских чартеров, высокомерно кляли сочинские да крымские плацкарты. Кириллу и Яне и в них было хорошо. Обычно им попадались веселые соседи, но вообще и это не имело значения, потому что они брали места верхнее и нижнее, пускали один комплект на занавесь и ехали внизу вдвоем, закрыто от всех. Они были свободны делать все, что захотят, – и, кстати, делали, – но иногда, на солнечных станциях, покидали укрытие, бежали за фруктами, за пивом и копченой рыбой… Эти сутки с лишним в духоте, для всех прочих мучительные, даже и они были для Кирилла и Яны продолжением отпуска. Временем, когда они только вдвоем, и круглые сутки вдвоем, не выпуская рук…

Тогда, год назад, их поезд сильно задержали, еще в морских краях, говорили, что пропускают военную технику. Может, в Абхазию. Может, врали. Они не видели составы, но поезд стоял долго, поэтому им разрешили выбраться – и сквозь тонкие подошвы здорово чувствовался щебень, когда прыгали с высокой подножки. Не вспомнишь даже, зачем они выходили… Да и какая разница – вокруг них трещал, гудел и верещал южный лес, тянулись рельсы – золотые, прожаренные мощными лампами; стояла совершенно пьяная ночь, и они были будто пьяные, держались за руки. Молчали. Они сейчас так остро это чувствовали, оба, как будто не было двух недель на черноморской гальке…

– Что это там?

– Где?

– Ну вон, под камнем?

Не успела Яна вглядеться, Кирилл коршуном нырнул вниз и вытащил из-под щебня (как бы из-под щебня) что-то блестящее. Кулончик. Золотой кулончик. В виде божьей коровки. Который очень понравился Яне в Адлере, но это был уже предпоследний день, «денег в обрез» – рассуждала Яна… Очень грустно рассуждала…

– Ты его купил?! – она задохнулась.

– Ну вот, нашел же, при тебе…

– Где ты взял деньги?

– Достал, – Кирилл довольно улыбнулся.

И тут случилось неожиданное.

Яна стала тихо плакать.

Потом начала обниматься, утирая слезы, сама же смущенно улыбаясь своим слезам.

Казалось бы – ерунда, ну что такого особенного?.. – но на нее произвел такое оглушительное впечатление этот поступок Кирилла… Она потом долго вспоминала этот волшебный сюрприз.

– Ну что поделать, я романтичная дура, – улыбалась она в ту ночь.

В сторонке ждал электровоз – с притушенными огнями, громадный, как дом, а «фасад» его напоминал сильно упрощенное лицо, – так вот, как инъекции под глазом – поставлены были розетки под фарой, с разноцветными крышками – красные, синие… Розетки, как на стене. Смешно. Они смеялись.

– «Влю», – прочитала Яна.

На самом деле было написано «ВЛ I0» – марка электровоза, но можно было прочитать и «ВЛЮ».

– Я в тебя влюблен, – вдруг сказал Кирилл, как бы и в шутку, но поймал себя на мысли, что никогда так не говорил. Только «люблю». Но тем не менее как он любил все эти годы, так был и влюблен, как будто заново, каждый вечер и каждое утро.

И сколько месяцев и лет ни шло мимо них гружеными составами, на этом фронте ничего не менялось.

X

Кирилл совсем слетел с катушек.

Так бывает: когда ты чувствуешь себя виноватым, какой-то злой рок только усугубляет твою вину.

Дошло до кошмара: он узнал, что Яна вернулась из Анжеро-Судженска раньше, только на второй день: когда она уже была в Москве. Но не дома. Короче, все как в плохом кино.

И, главное, как раз так совпало (злой рок не может обойтись без совпадений), что именно в эти дни, замотанный (чем – дальше), Кирилл ей толком и не звонил. Так, эсэмэски на бегу. Ну, Яна и отвечала какими-то ничего не значащими эсэмэсками, в интонацию которых он, балда, даже толком и не вслушался.

Все как в плохом кино.

Она пришла в квартиру, увидела погром, чужие вещи, ничего не сказала, развернулась и ушла. А он даже не сразу все это узнал и заметил. Он только заметил на следующий день, что машины нет на том месте, на котором Яна ее оставляла, отбыв в Сибирь. Поначалу Кирилл озадачился. Стал вспоминать, соображать. Может, Яниным родителям зачем-то понадобилась их машина? Но они бы позвонили, зашли… Мысли про угон почему-то не было. Кому нужно такое чудо. Даже не встревоженный, а просто озадаченный Кирилл позвонил Яне:

– Слушай, ты будешь смеяться, но машины во дворе нет. Может, мама забрала?..

Он называл Янину маму «мамой» (и то, только за глаза, в разговорах с женой), видимо, потому, что его собственные родители были далеко, и в московских разговорах с женой так было проще: универсальные категории – не «твоя мама звонила», не «твой папа»… Отчима Яна называла папой…

– Я забрала машину.

Поначалу он просто ничего не понял. Вообще ничего.

– Ты в Москве?

Странный вопрос любимой жене, такой даже… неуместно светский. Еще бы: «Ты где остановилась?»

– У тебя… кто-то есть?

– В смысле? – не понял Кирилл.

– Другая женщина?..

С трудом разобравшись, в чем дело (в каких-то увиденных Яной чужих вещах: она была более чем немногословна, поясняя это, и приходилось тащить каждое слово клещами), Кирилл так удивился и испугался, что просто начал кричать. Вопить в трубку, как истеричка. «Да как ты могла подумать, да я никогда!..»

Это был шок.

Такая сторона Яны, такая модель поведения ему еще никогда не открывалась. Не было еще в их жизни таких ситуаций. Ну, в шутку она его ревновала, или как бы в шутку, но чтобы так, всегда разумная, взвешенная Яна… Молча спрятаться у подруги, затаиться на два дня, не зная, что дальше делать – или зная?.. Ведь выдавать свое присутствие в Москве Яна вообще-то не собиралась. Она просто прокололась с машиной.

Яна приехала домой через три часа после этого сумасшедшего разговора, и о «скандале» (так можно – только в кавычках) больше не вспоминали, но Кирилл остался изумленным непонятной ситуацией.

…А ведь это Леха все обращал в шалман.

В иное утро Кириллу казалось, что он с трудом встал с дивана, потом он действительно вставал: все утро орал, буквально разрывался телефон. Шатаясь (и он прямо-таки физически ощущал, как токсичен его выдох), Кирилл принялся бродить в поисках телефона. В другой комнате поперек кровати, одетый, спал Леха.

Бред, бред. Снился бред. Кирилл жадно, крупными глотками, как конь, пил кипяченую воду. А телефон, действительно, звонил. Здесь и сейчас, в реальности. Точнее, не здесь. Кирилл наконец-то нашел его – в туалете за бачком.

Татищев!

– Я заболел, очень плохо себя чувствую, если можно, я бы не хотел сегодня приходить… – бормотал Кирилл, запоздало испугавшись, что не прочистил горло, а впрочем, хриплым и хорошо. – Температура…

– Немедленно к генеральному! Тебя вызывают! Из приемной попросили сообщить, как только ты появишься!

Черт!

Такого, чтобы Кирилла прямо-таки вызывали к генеральному, не было еще никогда, и надо же было именно… Прежде всего надо было почистить зубы. Долго, как следует чистить. Не поможет. Не чувствуя запаха сам, Кирилл даже как будто белками глаз ощущал, как ядовито дыхание, и резко-мятная зубная паста лишь придавала этому режущей остроты. В груди хрипело. Еще и курил, припомнил он, выкашливая и выхаркивая из легких мокроту, густую, как стекловидное тело.

Он понимал, что времени нет совсем, но оттого его метания по квартире становились еще бестолковее. Он будто вспоминал все в обратном порядке. Надеть костюм?.. Где костюм?.. То остро, предательски захотелось есть – и бескомпромиссно, как ребенку; случайно подхваченными кусками хлеба забить это не удавалось. То не было ключей. То не просыпался Леха. Он только мычал недовольно на все попытки растолкать. Кирилл бежал из дома, как будто сюда ожидался ядерный удар, но только тогда он действовал бы куда хладнокровнее.

Улица освежила. Пока шагаешь к метро, можно начинать думать, ведь от тебя уже ничего не зависит. Можно думать, зачем ты понадобился начальству. «Начальство» было для Кирилла довольно абстрактным понятием, это не телевизионный менеджер Яны, который названивал и капал ей на мозги; у всех оно разное… Вот, например, шеф Леши, при всей внешней быковатости – он даже в телефон на звонки отвечал вместо «Алло» – «Внематочно», это как бы шутливый вариант «Внимательно», – так вот, при всей быдловатости, оказался добрейшим мужиком… Они же с ним и пили – вчера вечером, и ночью, и чуть ли уже не утром.

То была идея Лехи. Кирилл опять сопротивлялся, как мог. (Но Леха готов был водить его, кажется, по всем кругам ада.) Леха, грубовато набиваясь шефу в друзья – и это так же грубовато принималось как нормальное, – потащил Кирилла с собой в ресторан. Леша шел по московской жизни просто и радостно, как неразумный щенок – бежал вприпрыжку, виляя хвостом. Не существовало для него ни условностей, ни правил, ни полутонов. Ему просто хотелось, чтобы все его друзья были знакомы друг с другом, если не подружились тоже. Взгляд на мир незамутненный… Кирилл уговорился еще и потому, что тоже хотел втайне немного этой… незамутненности.

Чтобы просто и весело. Ну, как в студенчестве.

Увидев Лешиного шефа (к которому сам Леха лез едва ли не с объятиями и криками «Братан!») и его друзей, Кирилл скис, но ненадолго; здесь было по-простому – водка «Смолинка Сибири», «мясные тарелки» купеческого размаха и стоимости, густой флирт с официанткой. Кирилл, кстати, подумал, что ему впервые наливает водку женщина. Здесь было так заведено: чаще-то наполняли рюмки сами (ключевое слово – «чаще»), но если официантка была поблизости, то торопилась сама – «обновить»… Слегка повеселев, Кирилл приглядывался к Лехе, как тот бурно общается с «братаном», спорит о чем-то, смеется: что это?.. Глупость, над которой собеседники посмеиваются за спиной, или верная тактика?.. Наивность провинциальная или трезвый расчет?..

Причем Леха говорил действительно на равных: лесть не звучала даже близко. А еще Леха не чувствовал, что надо сворачивать спор, если шеф раздражается. Так, например, он уперся в убеждении: Москва не город-герой – и все. (Да, неисповедимы пути на дымном застолье.) Аргумент его выглядел довольно странно: Москву же фашисты не смогли захватить. Возражения не действовали. Даже Кирилл что-то слабо вякнул, что друг ошибается, но Леха, оставшись без поддержки, дрался только отчаяннее, как Д’Артаньян. В чьем-то мобильнике был Интернет, но заглючил. В итоге, родилось решение, достойное пьяного спора: ехать в Александровский сад проверять плиты с именами городов-героев.

Кирилл плохо помнил ту поездку. Странно, что их не повязали прямо там, а впрочем, Лехин «братан» смог бы договориться хоть с чертом. Плиты с надписью «Москва», действительно, не было. И этому не было никакого объяснения. Ее просто не было, и все. Леха хохотал, как колдун. Его могли бы сжечь прямо на вечном огне. «Как ты это сделал?» – смеясь тоже («Смолинка» порождала беспричинный смех), спрашивал Кирилл. «Не знаю, но теперь он нас до дома довезет, такое условие», – весело же отвечал Леха. И быковатый шеф, действительно, повез их до дома на «Хаммере»; накатили еще…

Разгадка колдовства отсутствовала как таковая.

Это казалось уже частью бредового сна.

– А Москва – город-герой?

– Конечно, – ответил Михалыч. Татищев ничего не сказал, но посмотрел поверх очков.

Кирилл вздохнул. Спасительная передышка, в виде пяти минут как бы налаживания дел (включил компьютер, переложил бумаги с места на место) прошла, и надо было шагать в неизвестность. Очередная жвачка and go.

Жизнь в приемной текла размеренно: в интерьере нежненько варьировался зеленый цвет (толсто рифленые обои под покраску, а на них, разной степени разбавленности, тона «зеленого яблока»). Оказалось, что ждет его не генеральный, а Чпония. Но – в кабинете генерального. Вопрос, а где же, собственно, сам хозяин, остался без ответа: секретарша, склонившись над бумагами, сделала вид, что не услышала… Или сочла оскорбительным… Она была презрительна и многозначительна, она поджимала губы, как все секретарши. Кирилл покорно замолчал, но на всякий случай – не удержался – обернулся на стену с мозаикой дипломов: все ли на месте?.. Бывало, что люди исчезали бесследно. Выметало все упоминания, оставляя зеленые голые пятна.

Неведомая смерть.

Когда-то давно, едва устроившись, Кирилл курил (тогда еще курил) на заднем дворе и наблюдал, как в тентовую «Газель» грузили бильярдный стол. Он даже не наблюдал и не задавался никакими вопросами, а просто надо было воткнуть куда-то взгляд. Бывший начальник взгляд этот увидел, подошел – хотя едва ли знал Кирилла, и зачем-то сказал, что «этот стол мне дарили, лично мне, на юбилей».

Но, может быть, все проще.

По отделам ходила байка, как генеральный ездил в летний лагерь для детей сотрудников. Акция для какого-то из отраслевых журналов, чистый пиар: генеральный ел из котелка, сидел у костра, и бог знает что еще там делал на камеру, может, пел под гитару… И его спросили, как он отдыхает. Он патетично заявил, что в этом году не до отпуска: так много работы. Публикацию Кирилл так и не видел, но в отделах посмеивались, что это был опрометчивый шаг: генеральный-таки собирался в отпуск. И когда, якобы, уехал, то, якобы, дано было указание не говорить об этом вслух, нигде не упоминать… Отделы посмеивались в кулачки. Может, и так. Фигура умолчания, которая окружается бесконечными вопросами: где, как, почему?..

– Вас просят зайти.

Секретарша выслушала что-то в трубке, выдержала полную значения паузу и только после сообщила Кириллу. От высокомерия ее лицо даже стягивала гримаса скорби.

Чпония, этот маленький толстячок, кажется, уже обжился в кабинете (по легенде, кабинете самого Туполева-старшего, хотя, когда ОКБ въехало в здание, старик уже отошел от дел и, как говорили, только приезжал на Жуковский аэродром – с некоторым предсмертным равнодушием смотреть на испытания «Ту-154»). Во всяком случае, пиджак висел на спинке начальственного кресла. Кирилл очень хорошо это разглядел. Потому что Чпония вскочил и сам подошел, точнее, даже подбежал. Он тряс руку, как дорогому гостю, что-то гортанно ворковал и делал широкие жесты в сторону кабинетного пространства. Стараясь дышать через раз, Кирилл улыбался и что-то отвечал – с недоумением. Такая встреча в этом кабинете казалась другой реальностью. Как будто полная темнота меж двумя дверями (закрываешь за собой одну и только после открываешь другую) – классика советской звукоизоляции – была еще и порталом между разными измерениями.

Украдкой Кирилл посмотрел, на месте ли портреты.

– Вот ведь что делается… – приговаривал этот человек в неизвестной должности, когда Кирилл стал различать что-то в гортанно-бурливом потоке. Нажал на кнопку селектора. – Дорогая, сделай нам кофейку… А может, и коньячку?

Он подмигнул Кириллу.

Кирилл с трудом сдержал рвотные позывы и оттого, утратив бдительность, едва не пошутил вслух про «Бобика в гостях у Барбоса». Был такой мультфильм в его детстве.

Рефрен «вот что делается», как стало ясно чуть позже, относился к пятидневной войне, а точнее, к разверзнутой в мире антироссийской кампании (о том, что в Грузии нашлось не только украинское оружие, но и украинские наемники, Чпония поведал свистящим шепотом, трепеща: «Это же страшно подумать, русские и украинцы, до чего они дошли, это же брат на брата»). Как только зашла речь о войне, Кирилл подвесил сочувственное выражение лица, не зная, кому сочувствовать – родине или этническому грузину Чпония, а разобравшись, картинно посуровел. Для чего же он приглашен, по-прежнему решительно не понимал. Что-то стало проясняться, когда Чпония, потрясая мохнатыми кулаками, заявил, что американцы формируют список российских компаний, в отношении которых введут санкции, и вытеснят их с мирового рынка. В списке может оказаться и их ОКБ. Таким образом, речь непонятного человека уже приобретала некую композицию. Закончилось все в духе, что «отечество в опасности», и в эти тревожные дни мы должны еще теснее сплотиться вокруг ленинского ЦК, простите, руководства.

– Теперь-то они поняли! – Чпония переходил на драматический шепот, поднимая толстый палец. – Рассчитывать не на кого! Все только и ждут, как бы нас свалить!.. Теперь они начали понимать, что надо развивать свои технологии, свои… высокие достижения… Иначе нас же быстро придушат. Любой мораторий, и… Нет, только свое! Самолеты, корабли… Правильно сказал Кутузов: у России нет других союзников, кроме…

Разве это сказал Кутузов? – хотел спросить Кирилл, но ничего не спросил.

В принципе, при всей скуке, в которую повергала эта риторика, Кириллу нравилось, куда клонит шеф… Почему шеф?!

– Особенно важны сейчас те разработки, у которых нет аналогов за рубежом… Те, что, так сказать, на переднем крае… Вот ваша. «Ту-444». Я почитал. Это же потрясающе!

Кирилл вовремя заметил и стер с лица благосклонную улыбку.

– Надо делать сейчас эту машину. Надо! Так не только я считаю. Если между нами… Сам заместитель председателя нашего правительства! Он изучил наш проект. И очень им интересуется. Ты понимаешь, что это значит?! – казалось, Чпония воскликнет сейчас «Мальчишка!» – и Кириллу вспомнился уже другой мультфильм, что-то про «в синем море, в белой пене»…

– …Мы должны утереть нос пиндосам. У них-то пассажирского сверхзвука нет! И не было никогда!.. Это сфера, в которой мы всегда были лидерами… И надо вернуть это лидерство. Только тогда с нами будут считаться!.. «Ту-444» – это лошадка, которая нас вытянет.

Чпония откинулся в кресло, очень довольный последним афоризмом.

– Но вы же знаете, что на него нет госзаказа, – сказал наконец Кирилл, поздно спохватившись, что вновь не откашлял предательскую хрипотцу.

– Будут, – медово пропел Чпония, разглядывая Кирилла ласково, почти с издевкой.

Думает, поди, что мальчишка писается от восторга.

Но тут сложно не писаться.

Они оба понимали, что это значит: то, что в этот кабинет приглашен именно Кирилл, а не, например, Татищев, как ведущий инженер проекта.

Кириллу оставалось додумать, «докрутить» ситуацию совсем немного. Тогда бы он точно вспомнил и самого Туполева, и вообще то время, когда в руках вчерашних студентов – талантливых, амбициозных… – оказывалось…

Но тут Чпония поспешил. И тем испортил дело.

– Ты ведь там изобрел какую-то штуку?.. – сказал он с нетерпением, будто о мелочи, будто – «давай сюда».

– К…какую штуку?

– Ну этот твой, генератор грома, или как его… Мне сказали, что штуку, которая меняет весь проект. – Чпония спохватился. – Делает жизнеспособным!.. – Палец снова был поднят, палец снова был толст.

Если и дальше об авиации, то Кирилл сейчас как будто летел-летел – и обрушился в штопор.

Мысли путались в его голове, сбегали, набегали, как волны: как?! Он же пока не патентовал, не заявлял нигде официально… Так, обсуждал с кем-то в неформальной обстановке…

Ласка в глазах Чпонии сменялась откровенным восхищением собой: ну, каков я?.. хитер?.. По-видимому, этот наполеончик любил обрушивать людей, а потом наблюдать за их падением.

– Но это не совсем еще изобретение, – Кирилл наконец откашлялся, и получалось совсем жалко. – Это так… Замысел… Он еще не просчитан… Нет ни чертежей, ничего…

– Делай, – и Чпония картинно надул губки.

Кирилл молчал. Висела тишина, не нарушаемая толком даже настенными часами, у которых будто развилась аритмия – так нерегулярно они постукивали. Столько всего сразу… Надо подумать.

– Мне надо обдумать детали, – сказал Кирилл, полагая, что аудиенция закончилась. Но Чпония так не считал.

– Куда! – почти рявкнул он (по крайней мере, так казалось на фоне ласковых взглядов) и принялся хозяйничать на чужом столе: открыл одну папку, другую, наконец просто дернул чистый листок из принтера.

– Здесь думай, – пошутил он, спохватившись. – Давай прикидывать… Сейчас еще август… Ну, будем считать, что первое сентября…

Он рисовал какие-то схемы, шевеля губами.

– К первому декабря сделаешь?

– Этого мало!.. – ужаснулся Кирилл, но его уже никто не слушал. Наоборот. Это он, с все возрастающей паникой, выслушивал бормотание: к 1 июня планер в металле… К следующему 1 сентября выкатка, а может… Нет, для пробежки рановато… А когда же тогда пробежка?.. Может, все-таки… Задумываясь и вперив взгляд в потолок, Чпония не замечал даже, как глубоко залез карандашом в ухо.

– А силовая установка?! – почему-то почти взвизгнул Кирилл, хотя двигатели были уж совсем не по его части.

– А что с установкой? За полгода не сделают, что ли? – удивился Чпония.

Так, надо сосредоточиться, решил Кирилл, заглянув зачем-то в чашку со следами кофе. Надо сосредоточиться. От него одного сейчас зависит спасение проекта. Только теперь уже – спасение от такого самодурства, какому трудно найти имя.

Спокойно, четко и убедительно.

Кирилл и начал так, но в итоге все равно сорвался на панику.

– Вы, пожалуйста, поймите… Это сверхзвуковая установка на пассажирский самолет. Таких еще никто не делал в новейшей истории, понимаете? У военных другая специфика… Я уже не говорю, что и планер для сверхзвука нельзя делать тяп-ляп. Очень большие перегрузки…

– Ой, да ладно, – отмахнулся Чпония, поморщившись, и вернулся к бумажке. – Да в конце концов, его можно выкатить и без двигателей. Найдем, что под крылья повесить, а? – и он опять нахально подмигнул.

– Под крылья?.. – помертвев, спросил Кирилл.

Дело, конечно, не в том, что Чпония, как оказалось, даже не видел картинку, раз думал, что двигатели «вешаются» по стандартной схеме. Просто сейчас-то Кирилл действительно понял. Точнее, он понял давно, просто не слишком-то охотно проговаривал для себя. Что самолета не будет. И никаких «повелителей молний» как там Леха это обозвал (Леха!), не будет. А будет «кукла». Которую, в лучшем случае, красиво выкатят из ангара, под вспышки фотокамер. И красиво раскрасят. Совсем как на рекламке к прошлому авиасалону. А может, будет проще даже не красить, а обклеить пленочкой. А главное, миллионы на это пойдут здесь и сейчас. Миллионы. В этом все дело. И только в этом.

– А может, проще сразу будет передать это на завод «Сухого» в Комсомольск-на-Амуре? А? – и Чпония снова отвлекся от сладостных расчетов. – Там все как-то проработаннее… А то я не знаю, Казанский завод потянет такие сроки или нет…

…Миллионы, а кто потом будет отвечать?!

– Вы знаете, так с ходу ничего не получится ответить, надо действительно все продумать…

– Зассал? – как-то даже радостно удивился Чпония. – А ну-ка сядь!.. Ты что, хочешь подставить фирму? А может, тебе вообще на родину наплевать? А знаешь историю, как эта либеральная газета, эта, мля, как ее, подала заявку на тендер на разработку сверхтяжелой ракеты-носителя «Русь»? Газета!.. Ну, чтобы там все со стебом описать… Заявили маленькую цену и выиграли по закону этот тендер… И ржут… Типа троллят чиновников… Ракеты-то из-за этого не будет!!! Это враги нашей страны!

Кирилл долго обдумывал фразу, в духе «Это вы хотите так поступить, а не я», – но не облек ее в гладкую форму, а главное, не решился.

Он решился уже в приемной, где на кожаных диванах ждали бухгалтерши. Правда дела принимает, что ли?..

– До свидания, – сказал Кирилл.

Секретарша не только промолчала, но и рефлекторно скривилась.

Кирилл подумал, подумал, вернулся к столу и достаточно громко – чтобы слышали бухгалтерские дамы – сказал:

– Не делайте рот, как куриная попа. Морщины останутся.

И только после этого…

Он взял у Татищева пачку крепкого «Liggett-Ducat» и отправился в курилку на лестницу. А как смачно все-таки звучит – «Liggett-Ducat». Вертел пачку, раздумывая об этом. А еще о том, что курилка на черной лестнице (он здесь почти не бывал) – пожалуй, самое «аутентичное», что осталось с самых туполевских времен: цементные полы с вкраплениями мраморных обломков (как из разрушенных античных городов), не скрытые никакими ламинатами; пожарный щит, бадья с окаменевшим песком, бак под окурки. И луч солнца красиво расцвечивал сигаретный дым, особенно если красиво его выпускать. Здесь хотелось быть эстетом.

Грохнула верхняя дверь, и на площадку выбрался, почесывая яйца, Циглинцев. Последний бастион летней лени: линялые шорты, полиуретановые шлепки, уже даже чуть не по погоде… Ленивое пожатье рук. Зажигалка, щелк. Смачная, с потрескиванием бумаги, первая затяжка. И вопрос, как в анекдоте:

– Ты что, куришь?

– Бывает.

Кириллу не хотелось шутить.

– Погулял вчера?..

Значит, перегар все же еще уловим.

Кирилл на это даже не ответил. Ему сейчас не хотелось ни пустого трепа с Циглинцевым, ничего, ему хотелось – тишины?.. Подумать?.. Ответить для себя на вопрос – как то, что обсуждалось только, условно говоря, за бутылкой с друзьями и знакомыми, просочилось к Чпонии? А может, Кирилл об этом писал кому-то? По электронке? А пользовался при этом служебным почтовым ящиком или личным?..

Голова лопалась.

Не стоило обсуждать это направо и налево, посвящать все новых людей.

Недавно, например, рассказывал Лехе, – а зачем, что Леха в этом понимает? – да и что Кирилл вообще сейчас знает о Лехе?

В их студенчестве-то, в Казани, знал, кажется, все. Да не «кажется». А здесь и сейчас?.. Кирилл вдруг вспомнил, как увидел Леху во сне – еще накануне его явления в московской жизни, еще, кажется, весной. Кириллу снился неизвестный склад или гараж. Слабый свет электричества. Кирилл просыпается. Видит спящего Лешу. Кирилл ничего не может понять. Кирилл открывает ворота. За ними – непроглядная ночная пурга. А на самих воротах снаружи краской намазано матерное слово. Кирилл закрывает ворота. Будит Леху. И тот говорит: «Мы же вчера выехали в Тольятти, ты что, не помнишь спьяну?..»

Почему Тольятти?.. Из детства Кириллу запомнилось – из жизни соседей, родственников, – что за машинами ездили в Тольятти, и хотя – если смотреть по карте сейчас – дорога небольшая, тогда это звучало как долгое-долгое путешествие с опасностями и чуть ли не соловьями-разбойниками по кустам… (Да так ведь и было). Может, поэтому… А больше Кирилла интриговало, откуда в его сон влез человек, о котором ничего не слышно несколько лет.

И он, заинтригованный, а скорее, тяжело пришибленный этим впечатлением, расспросил тогда Михалыча. Михалыч толковал сны. (Особо мнительным коллегам он вообще гадал, за умеренную плату – на костях мелких жертв своей охоты, типа зайцев, и на тяжелых фракциях нефтепродуктов.)

И Михалыч сказал: это к долгой дороге.

XI

– А помнишь, как все начиналось…

Начиналась, видимо, команда КВН; начиналось, видимо, с пивных посиделок на ссаном матрасе, в траве, усыпанной бутылочным стеклом, как морское дно в каком-нибудь мультфильме про сокровища. Начиналось «под хвостом». Гигантский плавник «Ту-144» действительно впечатлял – именно потеки ржавчины на нем, общая какая-то чумазость усталого металла, – все это придавало истинное величие. Низвергнутое божество. Развенчанный титан. Именно грязь, тлен салона, истертость синей повязки по иллюминаторам (и что-то почтовое в этом) убеждали, что эта машина летала и прошла действительно великий путь.

Холеный «Конкорд», по плоскостям которого, тщательно отшлифованным, стекало солнце, не убеждал ни в чем.

Он стоял не вплотную к дороге, в стороне, хоть и на каком-то пригорке вместо постамента – и, может быть, поэтому… Кирилл, конечно, видел сравнительные схемы тысячу раз. Пассажирских сверхзвуковых лайнеров было в истории всего два, одна эпоха и одни технологии диктовали схожесть всех решений (не говоря уже о том, что друг за другом создатели ревностно следили) – потому и выглядели «Ту-144» и «Конкорд» как братья, ну, может, не близнецы, погодки… Легкое расхождение контуров. К тому же французский планер был – к первобытной, а потому и скрываемой гордости «туполевцев» – чуть меньше, совсем чуть-чуть. Здесь же он – взлелеянный, прокрашенный – казался и вовсе игрушкой в сравнении с братом. «Конкорд» гордо выставлен французами средь сложносочиненных дорожных развилок – на выезде из аэропорта «Шарль де Голль», или, как обозначалось на всех указателях (и даже в устной речи отца нации уже ленились поминать), – просто CDG.

…Они ехали из CDG в Париж.

Литовченко любезно нанял для них минивен, водитель которого встречал московский рейс с картонкой – на ней название команды было написано латиницей, с трогательными ошибками: в эскорт-сервисе явно записали на слух.

– А помнишь, как все начиналось…

Кирилл, действительно, смотрел в окно с другой стороны – на какие-то безжизненные клочки полей, умещавшиеся меж дорогами, поэтому пропустил бы «Конкорд», если б Леха не пихнул его локтем в бок. Кирилл был благодарен. Он мог так никогда и не увидеть самолет, о котором столько заочно знал.

Леша, правда, тоже решил блеснуть знаниями, и неудачно. Он принялся рассказывать остальным в машине, что «Конкорды» летали до недавнего времени – «из Парижа в Лондон».

– С чего ты взял? – захохотал Кирилл.

– На лекциях же говорили!

– Нам говорили, что он летал из Парижа и Лондона, так как это машина французско-британского производства, и ее почти не экспортировали. Но не из Парижа в Лондон же! Тут же близко. Сверхзвуковые самолеты нужны для больших перелетов, через океан, чтоб ты знал. Это нам тоже на лекциях говорили.

И он, довольный, что уел, откинулся на сиденье, провожая самолет в зеркале заднего вида – уже как союзника. Вот тоже – судьба. Античный рок. Европейский, холеный, оставшийся вдали от всех геополитических бурь, «Конкорд», тем не менее, в итоге разделил судьбу советского собрата (да еще и напоследок угробив пассажиров). Никому не нужны оказались эти лайнеры будущего. Что как бы говорит нам об объективности законов человечества; о том великом спокойствии «равнодушной» природы…

Больше Кирилл не оглядывался.

Водитель минивена поддал газку: началась обычная автострада, над которой, впрочем, часто пролетали идущие на посадку самолеты (можно сказать, зависали, из-за искажения, создаваемого гнутым лобовым стеклом, и тяжеловесный «Боинг» плавно – будто шлепнулся плашмя, как на сковородку). Трасса как трасса. Машины как машины – в Москве давно все точно такие же. Даже природа такая же – подмосковная, чахленькая, никакая… Оставалось ждать выросшей впереди Эйфелевой башни, или какие там особые приметы выбросит навстречу Париж.

Кирилл никогда не видел Эйфелевой башни, но она успела надоесть и на миллионах снимков разных эпох, на которых она причудливо меняла не только оттенки (может, ее перекрашивали), но и будто пропорции. Как будто в суровые времена вытягивалась вверх и в серо-зеленых тонах смотрелась вполне «милитари», а в сытые – жирела и ржавела. Как Жерар Депардье.

Кирилл не хотел видеть башню, хоть Яна и наказывала со смехом: «Без фоток на фоне не возвращайся!», – и вообще не хотел поначалу ехать. Решился далеко не сразу. Лето менялось на осень, незаметно начинала осыпаться листва, и дворники мыли золото в лужах. Леха прибегал с горящими глазами: «Ты что, все решено, билеты, гостиницы, гонорар!..» Но как? Оставить беременную Яну, одну?! …Как ни странно, именно Яна горячо уговорила его ехать. «Это же ненадолго! Францию посмотришь!» – говорила она весело. Они чаевничали в кухне ранними утрами. Яна с приходом осени как-то, наоборот, прибодрилась и теперь, кажется, вообще не сидела на месте – все время на бегу. Схватит яблоко со стола, на прощание – чмок. Она даже стала как будто немного лихачить за рулем, что Кирилла тревожило…

– И вообще, правильно, что я оттуда увольняюсь, – говорил ей Кирилл, убеждал, хотя убеждал больше себя. И вообще, если уж на то пошло, он пока не увольнялся. Пока оформил административный.

Он еще долго разглагольствовал, что время сейчас такое. Что «стабильность» – особенно важная, когда в семье появится маленький, и вообще, – так вот, эта «стабильность» теперь совсем не та, как представляют ее себе их родители. Не постоянное место работы, мол, хоть и без особых барышей, но с трудовой, больничными и т. д. и т. п. Нет. Это не спасение. Спасение – проворно прыгать по обломкам, как при кораблекрушении.

Яна и не спорила.

Видя это, Кирилл принимался убеждать еще более горячо.

Вообще, он удивлялся этой ее готовности поддержать его в любом решении: давно ли она была против увольнения, говорила про призвание, науку… и технику… А теперь она говорила: да, конечно, съезди, развейся, поиграй в КВН, посмотри Париж… Интересно, а если он уйдет в секту или в запой, она тоже скажет: да, молодец?.. (Ему хотелось верить, что это не означает, будто для Яны не так важно: работает он в «Туполеве» или играет в КВН. Пусть, мол, развлекается, как хочет. Это значило бы, что всю ответственность за семью Яна видит только на себе.) Кирилл принимался убеждать еще более горячо: сам-то он не был уверен в верности решений. Его самого потряхивало от страха перед неизвестностью.

«Не знаю… Это не по мне», – удрученно думал Кирилл. Сжимая в нервных руках чашку горячего капучино в одной из бесчисленных кофеен, разметанных, словно частицы по андронному коллайдеру, по длинному международному терминалу «Шереметьево».

Здесь особо ощущалось торжество какого-то азиатского богатства Москвы. Здесь, в «третьем Риме», откровенно не понимали, зачем, если есть какой-то, допустим, культовый бренд, то зачем «в оригинале» – в каком-нибудь условном «Риме первом» – это крохотный магазин, и один магазин, и закрытый в выходные… Зачем? Если можно воспроизвести этот бренд в десятках моллов, вышвырнув и куда-нибудь за Алтуфьево. Распахнуть на круглые сутки, растянуть на сотни квадратных… Новая эпоха не знала, как еще выразить изобилие, выплеснуть, исторгнуть из себя. Здесь, в международном терминале «Шереметьево», все прямо-таки кричало о своем превосходстве над «недопрошитой» старушкой-Европой, атаковало обилием Louis Vuitton, лезло в душу «Л’Этуалями».

Иностранный журналист берет блокнот и пишет: «Нельзя не признать снабжение Москвы превосходным».

И это не только «на экспорт». Кирилл припомнил, как коротал ночь в терминале внутренних рейсов, в ожидании вылета в Казань и как из слов, почти непрерывно звучавших из динамиков под потолками, явственно следовало, что разросшийся «Аэрофлот» – это Антанта сегодня: «Открыта регистрация на совместный рейс компании «Аэрофлот» номер такой-то, компании AlItalia номер такой-то, компании Air France номер такой-то… в Челябинск».

И тщательно произносимое каждый раз «last call» было похоже на «ласка». «Будь ласка». Это, кажется, уже по-украински.

После формального перехода границы, в этой «ничейной» вотчине европейско-азиатского изобилия, за чашкой кофе, Кирилл чувствовал особенно остро: зачем я тут? куда, ради чего?..

То был контраст, кстати, с настроением команды. Пройдя таможню и паспортный контроль, вся банда скучилась за столиком кофейни у огромной витрины, выходящей в летное поле, у самого стекла. У всех было приподнятое настроение, и это понятно; Леха, несмотря на утро, угощался портером и настойчиво предлагал угостить других. А некоторые взяли и сухого красного. Шутки, смех, веселье.

– Мы пьем с Чайковским! – кто-то плоско острил.

В стекло действительно заглядывал аэрофлотовский «Эйрбас» – подведенный к самому столу, как под уздцы, – с широкой надписью «Петр Чайковский» по кабине пилотов.

– Чайковский был пидарасом, – заметил на это Леха и смачно заглотнул пиво.

Кирилл рефлекторно, даже прежде чем успел подумать, поджал губы. Господи, зачем он с этими людьми?..

Кто-то принялся «гнуть пальцы», рассказывая всем, что летел в Барселону на «Иване Крамском», а еще куда-то – на «Есенине». Ему было важно это коллекционировать. Леха тем временем в четвертый, кажется, раз предложил Кириллу выпить: вероятно, вид Кирилла был очень красноречив.

– Кир, ну че ты? Кислый какой… В Париж летим! Йо-ху!..

От своих «йо-ху» он, впрочем, скоро отвлекся, потому что началась посадка на рейс, и все принялись лихорадочно класть и перекладывать купюры, спорить о сдаче, жмотничать, путаться во взаиморасчетах и даже искать в телефонах калькуляторы.

Кирилл не мог принять Лехино пиво. Как и сами Лехины подбадривания. Что-то в последнее время разладилось. Не то чтобы он перестал доверять Леше, но… Все события последних месяцев… Кирилл решительно не понимал, что происходит, и только… И только рывком допил остывший кофе.

События последних месяцев учили его, что доверять нельзя никому.

Оттаскивали Чайковского.

Москву заливало уже долгими дождями, и на набережной Академика Туполева, завернувшись в бесформенные плащи, остались лишь самые стойкие – те, у кого рыбалка на Яузе граничит со старческой депрессией, – когда в отдел заглянул Циглинцев. Могло показаться, что у него тоже уже что-то с чем-то граничит, потому что выглядел он странно даже на фоне обычной всеобщей расхристанности: «убитые» до черноты кроссовки, мятые, как фольга, джинсы, к тому же, заляпанные побелкой, как будто это поднялся ремонтник из подвалов… Даже Михалыч покосился на гостя с изумлением, хотя и сам обычно не блистал изяществом. Ладно.

– Ну что, Кир, покурим?..

И Циглинцев уже поигрывал пачкой крепенького «Liggett Ducat», взятой со стола безмолвного Татищева.

Кирилл как раз не удивился. В те дни, уже подписав заявление об административном отпуске без содержания, он разбирал свои бумаги, «зачищал» рабочее место, чтобы ничего не осталось для посторонних глаз и чтобы, если так сложится, уже не вернуться сюда.

Они вышли в курилку, к пожарному щиту, туда, где ничего не менялось, и только осеннюю грязь нанесли. Видимо, уборщица сюда не заглядывала.

Кирилл, вообще-то, не хотел курить, но уж если так, за компанию… Циглинцев затягивался сосредоточенно, как на войне.

Помолчали. Посмотрели в пустоту.

– Едешь во Францию? – спросил Циглинцев, притом совершенно бесцветным голосом.

Будничность тона даже обманула Кирилла, который хотел так же запросто – как в разговоре с приятелем – бросить «Да вот думаю…» – как вдруг он подавился горьким дымом, перехватившим бронхи так, что в кашле едва не вывернуло на лестницу.

Никто же не знал! Здесь, на работе… Не то что Кирилл это скрывал; во-первых, он еще не решил; кто об этом мог знать?! Откашляться, откашляться никак не удавалось.

– У тебя же там друзья? – так же равнодушно (так, что можно не ставить вопросительный знак) спросил Циглинцев, затягиваясь почти до фильтра: вот легкие – как у коня!

– Да какие друзья!.. Нет у меня во Франции никаких друзей! – в сердцах почти воскликнул Кирилл, позабыв о главном правиле: не нервничать. Не нервничать. Он сосредоточенно восстанавливал дыхание.

На философа Циглинцева и это не произвело никакого впечатления. Он на Кирилла так ни разу и не посмотрел.

И, пока мысль Кирилла судорожно металась (Литовченко? На них как-то вышел этот черт Литовченко? Или они вышли на него?..), Циглинцев полез куда-то в задний карман джинсов, вытянул помятый снимок, не глядя передал.

Еще секунд шесть потребовалось, чтобы осмыслить увиденное.

Себя Кирилл узнал последним, как это ни странно. Может быть, потому, что он получился как бы слегка со спины, румяное ухо вышло лучше, чем полупрофиль. Столь же хорошо, как ухо, вышел Луи. Тоже не мгновенно вспомнилось, кто это. С Луи они да, общались чуть больше, чем с другими членами делегации парижских коллег – просто в силу возраста. Все остальные-то были мужиками вроде Татищева, конечно, только по годам, потому что в остальном ничем не походили на лауреата премии Ленинского комсомола, глухо застегнутого на все пуговицы… А Луи – да. Английский он знал хуже, чем Кирилл (Кирилл возгордился), но этого хватило, чтобы о чем-то весело потрепаться в ходе осмотра московских музеев… Но! Не более того!

По антуражу Кирилл узнавал время, место, ситуацию: пиджаки, портьера с искрой… Прощальный банкет в ресторане – но боги, никакая фототехника мира не могла так исказить неловкий приветственный поцелуй в щеку.

Люди на снимке целовались страстно, грубо, недвусмысленно – взасос.

Этого не может быть.

Кирилл наконец попробовал рассмеяться, прочистив оглушительное горло, но получилось неестественно.

– Это фотошоп, – сказал наконец он.

– Фотошоп, – то ли согласился, то ли пожал плечами Циглинцев – спокойный, как море или горы. И, смяв снимок, выбросил в бак с окурками. Больше он не проявлял к Кириллу никакого интереса. А впрочем, он и раньше, все эти пять минут, его не проявлял.

Кирилл бежал с поля битвы в изумлении.

За своим (еще своим) столом, под мерное жужжание Татищева, он приводил свои мысли в порядок. Пытаясь хоть что-то понять.

Не странно, что Циглинцев так легко от него отстал. Он вообще имел свойство сразу сдавать назад (что ж ты, фраер, сдал назад). Был случай как раз после отъезда французов – тогда, давно: с прощального банкета, на котором гости и напиться не успели, к их колоритному сожалению, прошло недели полторы. Циглинцев попросил зайти. Был он в тот день бодр, весел и смешлив.

– О, сколько плакатов с хоккеистами, и только один календарь с голыми бабами, – пошутил Кирилл, впервые попав к нему в кабинет.

– Осторожно, у него страницы склеились, – отвечал Циглинцев ему в тон.

Посмеялись.

Шутки, шутки про баб, шутки просто, партизанский коньячок, и Кирилл даже не заметил, как перешли к неведомому делу:

– А французы тебе давали визитки?.. А сможешь принести посмотреть?..

Отмахиваясь слабыми отговорками («да там, кажется, почти и нет ничего, карточек пять… не знаю, не помню»), и все еще сводя дело к шутке слабеющим усилием воли, Кирилл понемногу выпадал в тихую панику. Зачем это надо?! Ведь в соответствующих отделах ОКБ и так известно, кто приезжал в составе делегации. Есть списки. Есть приглашения, документы на визу, все данные. Пожалуйста. Тон циничного дружеского стеба, верно взятый Циглинцевым, не позволил тогда Кириллу, замороженному паническими мыслями, сразу эти вопросы задать. И почему он?.. Почему не Татищев, как главный с «принимающей стороны»? (Хотя французы побывали, конечно, и у генерального, и их там даже скромненько угощали: отдельно – стол с генеральным, отдельно – стол с соками и фруктами.) При чем тут Кирилл, если он вообще ничего не решает?..

Вопросы плодились по мере того, как Кирилл оставил Циглинцева в его завешанном хоккеем кабинете, раздумывал на рабочем месте, раздумывал вечером дома, тягостно не решаясь делиться даже с Яной (хотя, как потом уже, запоздало, подумал, тут-то ее влиятельный отчим как раз и мог помочь). Он обязан, как сотрудник предприятия? Или это все-таки что-то вне должностных инструкций? То есть можно отказаться?.. Это вообще будет честно по отношению к гостям? А может, это, наоборот, как-то повредит общению «сверхзвуковых» отделов двух стран? Может, пойти сначала посоветоваться к Татищеву?.. Кирилл даже сделал попытку заговорить назавтра, но что-то держало его, как ложный стыд – жертву изнасилования.

В итоге, все-таки пошел, как на казнь, с неровной пачкой визиток, поблескивающих не тяжелым золотом, как карточки аналогичных соотечественников, а больше легкомысленными – как игрушки – красными и синими цветами.

Он мог оценить и профессионализм Циглинцева. Ничем, казалось бы, не заинтересовавшись и особо даже не глянув на «улов», тот сразу выудил одну ничем не примечательную карточку:

– А почему здесь российский номер?

Телефон на визитке действительно начинался на +7: больше ни единый знак не выдавал ничего российского.

– Не знаю… – оторопело ответил Кирилл. Он даже не помнил человека, давшего это ему. – А что это может значить?

Но Циглинцев уже не отвечал, гордо, будто нес тайное знание…

Но и Кирилл был не так прост.

Ощущая себя Джеймсом Бондом, а то и вовсе шпионом неизвестной родины, перед тем он сходил в техслужбу и отксерил визитки. Не то чтобы думал, что Циглинцев всерьез «зажмет» какую-то из карточек – а вдруг он захочет лишить Кирилла связи с неведомым французом, ха! – но… Так спокойнее. И смешнее. Смешнее ощущать себя в неведомой игре. Игра же оказалась еще более неведомой, и когда Циглинцев на неделе походя вернул визитки, Кирилл и без ксерокопий увидел лишнюю. Там была лишняя. Видят боги, у Кирилла не было никаких контактов с сотрудниками некой Gulfstream Aerospace, да еще и штат Джорджия, USA, прости господи… Естественный порыв заскочить к Циглинцеву и вернуть – сразу же, как обнаружил, – сменился ледяной паникой: что это значит?! Не может же быть простой ошибкой… Не может быть такого дикого непрофессионализма, что ему вернули чужое… Покручивая неведомую визитку, Кирилл почти уже всерьез просчитывал, что это: проверка? Провокация? Компромат? Например, эту карточку у него найдут… А может быть, сейчас зазвонит телефон, и неведомый менеджер Gulfstream Aerospace станет уверять, что они знакомы, обменивались контактами, «вы просто не помните»…

Пробы на роль Джеймса Бонда давались непросто.

Кирилл решил выждать. Потом и забыл.

Дни и месяцы тянулись, как тянулись теперь парижские пригороды, ничем, пожалуй, не отличаясь от московских (и все напрасно так жадно таращились в окна минивена) – разве что гнутыми прутьями по низу окон, окон вроде бы обычных химкинских панельных домов. Это потом Кирилл узнает, что строить «парижские балкончики» – обязанность градостроителей. Вся Европа слилась в сытой безликости, и фразу московской школьницы, умильно повторяемую в социальных сетях – «Фашисты дошли до IKEA», – можно применять уже везде…

Водитель ударил по клаксону.

Мальчики сигали через дорогу, как мальчики в большом теннисе.

Так вот, случай вскорости представился. Визитка неизвестного американца так и болталась где-то в ящике стола. То, что надо бы ее найти, Кирилл почувствовал еще с утра – неясно, как животные предчувствуют землетрясение. Все началось с того, что в отдел влетел Татищев и зачем-то стал с преувеличенным энтузиазмом, напирая именно на Кирилла, вспоминать, ах, как душевно погостили тогда французы, ах, надо бы как-то поддерживать с ними связь – «ты, Кирюш, никому из них не пишешь? – а вот надо бы, надо бы… Вы молодые, у вас… имейл! Вот этот был, парень твоего возраста, как его, – Луи?..»

И когда Циглинцев позвонил по внутреннему и попросил зайти, Кирилл уже был готов.

Он прошел по коридору подтянутый, собранный, и жаль, что не звучал саундтрек; ему было даже интересно, с чего Циглинцев начнет. Тот, впрочем, особо голову-то не ломал. Так без обиняков и сказал: а хорошо бы, чтобы ты не терял связь с зарубежными коллегами…

Кирилл мгновенно перешел в наступление. Американскую карточку он выложил, упиваясь моментом:

– Кто этот человек?

– Я не знаю…

– Как же не знаешь, если это ты мне дал эту визитку?..

Замысел Кирилла был иррационален и не вполне поддавался логическому объяснению – ну и что? – но, как ни странно, сработал. Циглинцев начал бледнеть, сереть, запинаться. Он еще долго лепетал что-то из серии «Не может быть», «Как же так», изумленно рассматривал обрезок картона. Противник был повержен и бессилен; ни о каких «просьбах» после такого удара речи быть не могло, Кирилл ткнул его в непрофессионализм, как в дверь лицом, и уходил гордо; больше никаких особых разговоров у них не было. И, казалось, уже не будет.

Кирилл никогда не имел дел со спецслужбами и даже не стал вникать, анализировать: что все это было. Попытка запугать? Попытка завербовать? Какого-то особого «страха интеллигенции перед КГБ», хрестоматийного, он никогда не испытывал, более того, относился с юмором – «да кому я нужен», но сейчас – ему были разве что любопытны эти открывшиеся крокодильи повадки: полное внешнее равнодушие и внезапные броски, какие-то даже иррациональные, которые тут же сменялись обратно тем же холодным внешним равнодушием, так, что жертва начинала сомневаться: а не привиделся ли весь этот бред. И вообще – ни страха, ни азарта. Там, где Кирилл вдруг ощущал себя попавшим в жернова больших политических интриг (как в разговоре с Чпонией), ему было крайне неуютно.

…На крыльце отеля их встречал Литовченко – Кирилл, занявшись чемоданами, и не сразу узнал его. Тощий студент конца девяностых, робкий карьерист, мальчишка с неясными усиками, – так Литовченко, наверное, хотел казаться старше. Раздобрел, обзавелся настоящими усами, хорошим костюмом. Стоял, раскинув руки навстречу «старым друзьям». Служащий отеля уже выкатывал специальную тележку, всю пересеченную высокими стальными прутьями: целый вагон воздуха, порезанного, как торт.

Леша растерянно влетел в объятья, не зная, как отвечать на местные обычаи.

Кирилл шагал уверенно.

Он уже умел целоваться как надо.

XII

На самом деле, Леша еще в Москве заметил, что с Кириллом что-то неладно.

На самом деле, он вышел покурить. В номере также творилось неладное. На столиках у обеих кроватей стояли пепельницы, но при этом красные полосы на картинках перечеркивали сигарету, поданную столь же схематично, как когда-то на табличках в «Икарусах». Был балкон, но не было двери на балкон. Париж не поддавался пониманию, отстранялся, как ребенок, который не желает идти на руки к чужому человеку. Недоверие. И в Шереметьево. И раньше. Черт возьми, да он видел это с первого дня!.. Кирилл внешне безропотно подчинялся – в сауну так в сауну, футбол так футбол, – но именно что подчинялся. Как будто бы со вздохом делал то, что заставляют. А в его чистейших глазах, за каким-то смирением, читалось порой спокойное очень: откуда ты взялся на мою голову, что тебе от меня нужно?..

А может быть, и правда – дружбы должны оставаться в своих эпохах. Незачем тащить школьные в студенчество, и так далее, силком, и видеть катастрофы человеческих тел, интересов, мыслей…

Нет, Леша так не считал. Не мог считать. Согласиться с этим – означало выброситься на необитаемый остров, в столичную жизнь, одному, как Робинзону, и мастерить себе эмоциональные «протезы» с таким же энтузиазмом, как… Что он там, млять, мастерил? Лодку? Корзины и глиняные горшки?..

Леха хотел со злостью стрельнуть окурком, но в последнюю секунду решил, что это все-таки по-свински. Повертел головой, проводив глазами стаю бешеных мотоциклистов, вспарывающих воздух сочным треском. Но урны не было.

В ближайшие полторы минуты он терпел легкое коммуникативное бедствие.

Увидев сомнения Леши, который так и искал упорно урну, озираясь, из стеклянных дверей отеля выглянул служащий. Высокий негр, с почти гепатитными белками глаз. Еще Леша заметил, что внутренняя сторона его губ, едва видимая, но все же видимая, была какой-то прямо-таки интимно розовой и оттого неприятно притягивала взгляд… Негр стал говорить (увы, Алексей почти не знал английский) и порывисто бросать вниз руки, повисавшие, как лианы. Разбирались долго. Это Литовченко потом, на досуге, объяснит: здесь не ставят пепельниц у входов, бычки надобно кидать прямо на тротуар. Проще подметать, чем потом чистить пепельницы. Отделять вечный кварцевый песок от пепла.

Леша обижался. Не показывал виду, конечно, да он и почти даже не признавался себе, но – обижался. Что он – слепой? Не видит? С первого же дня их нового общения Кир считал Лешу… как бы это сказать… хуже себя. По крайней мере – не равным. Ну да. Он это отчетливо запомнил с первого своего посещения семейного гнездышка. Тогда только начали разворачиваться баталии чемпионата Европы, и он пришел – искал по падкому на рекламы «атласу с каждым домом» – обвешавшись бутылками, а Яна как бы пошутила. Едва были представлены друг другу. Игриво бросила Кириллу (как всегда играют на публику супруги, заставляя подозревать недавнюю ссору): «А ты говорил, что пьешь только сухое красное и односолодовый виски». Кирилл шутил ей в тон. Что-то в духе: «Я женился на тебе обманным путем». Тьфу. Аристократы сраные. Шутки шутками, а Киру как будто и правда было чуть-чуть неудобно, стыдно – за это народное пиво… За этот народный футбол. За то, что у него такой друг.

Леша, конечно, распалял себя, но он прямо увидел сейчас это явление «бедного родственника» в их налаженной жизни. Ну да. Конечно. Казанский гопник. Человек без определенного места жительства (какую-то бумажку он купил, о регистрации на неведомых проспектах, по объявлению в метро) и без определенного рода занятий, что, кажется, в глазах Кира было еще большим преступлением. В светлых, как у эсэсовца, глазах, которые обычно холодно-ничего-не-выражали, Леша иногда читал… упрек? Ну да. Конечно. Кир же даже несколько раз почти вслух, почти сожалел, что он, Леха, «бросил авиацию». Ага. Тоже мне… Можно подумать, что он, Леша, прямо-таки шагал к вершинам технической мысли, а потом спился, скололся и жопой пошел торговать. Бред… Можно подумать, что он, Кирилл, куда-то там шагал. Что он тут, примеряя мантию, забыл, как все они оказались в авиашке? Кто, когда шел в нее за высокими целями? Просто в их городе это считалось самым «мужским» высшим образованием. После него хоть в компьютерщики, хоть куда…

Леша мешал. Черный «Ситроен» с черно-белым же табло «taxi» неловко притирался куда-то к тротуару или даже на тротуар. В стеклянных дверях уже маячил негр, готовый нести чемоданы.

А уберут! За неимением, опять же, урны Леха сплюнул на тротуар, отойдя в сторонку, чтобы не мешать тучным дамам выбираться из такси. Немкам, судя по речи.

Ну да. Он, Леха, гопник. Он, Леха, не авиаконструктор. Он вообще чмо какое-то. Да! Да! Не надо «держать лицо», невозмутимое, как и делал собственно Кир все последние месяцы. Тоже – чужой аристократизм, подсмотренный, что ли, в забугорном кино. Мы об этом не говорим, мля… Еще как говорят. Наверняка же говорят. Наверняка рассказал все своей обожаемой Яне. Леха сразу это почувствовал, когда, опять же, пришел смотреть этот чертов футбол. «А у тебя телевизора нет?» Нет, конечно. Так она не могла сказать. Он что-то явно путал, но смутное ощущение, как послевкусие от незаданного вопроса, осталось. Нет, конечно. Нет в его каморке никакого телевизора. Но как будто он из-за этого приехал!..

Да, он, Леха, живет в общаге коридорного типа. Снимает комнату. Можно подумать, что Кир жил бы как-то по-другому. Не женись он на москвичке с квартирой. Да еще и с таким отцом, или кто он ей – отчим? – да хрен их там разберет.

Нет, Кир, конечно, любил Яну. По-настоящему. Леша это видел. Кир даже не особо хотел ехать, мрачный сидел в Шереметьеве, а тут, пока затишье – только и делает, что болтает с Яной по скайпу… Wi-Fi в этом центре европейского шика – только внизу, в холле, как это ни странно. Так Кир берет ноутбук, обвешивается проводами с ног до головы, натурально (кроме наушников – еще и все прочие, аккумулятор не тянет), шагает в холл, садится в уголке на кресло и о чем-то шепчется, шепчется… Как будто в ссылку прибыл.

Нет, Кир, конечно, любил Яну, а уж она его… Видимо, потому-то она и приняла Леху в штыки с первого же дня: как будто он своим явлением покусился на то, что принадлежит только ей.

Нет, Кир, конечно, человек хороший, верный. И Леха его сильно, по-дружески любит. Но тем больнее какие-то моменты…

Однажды Кирилл сказал почти вслух. Нет, конечно. Так он не мог сказать. Но смутное ощущение… Как же на самом деле? – Леша напрягся, но так и не смог вспомнить. Тогда они сидели пьяные. Кир, как это часто бывало, разглагольствовал. Избыток алкоголя так на него действовал: он или начинал болтать, и в этом потоке сознания было трудно нащупать дно, или замыкался в каких-то своих мыслях… Так вот. «Нельзя дружить только с теми, кто лучше тебя». Это было сказано в пространство, философски так и даже лицемерно. Ну, конечно, во-первых, в какой-то другой, более «политкорректной» форме, а во-вторых, сказано как бы по отношению к кому-то другому… И даже не «как бы». Они действительно, кажется, вяло обсуждали прошлое, настоящее и будущее каких-то казанских людей. (Пьяные мужики – ужасные сплетники.) Но Кир, конечно, проговорился. И для Лехи это была пощечина, он понял не сразу – минуты через две: крепкий алкоголь замедлял, притуплял и вообще будто стягивал его «резиновое» лицо куда-то к носу.

В ту ночь они особенно нажрались… Эта безумная вылазка к Кремлю, в поисках камня с надписью «Москва», в заледеневшем от света фонарей Александровском саду… А может, они обсуждали не казанцев в таком случае, а шефа Лехи, который их вез. Да не важно.

Весь тот вечер с шефом в ресторане, даже когда сидели трезвые еще, Леше казалось, что Кир вот-вот улучит момент, чтобы шепнуть: «С кем ты общаешься?..» Он и так заводил душеспасительные беседы все лето: насчет того, что, может, Лехе поискать какую-то работу поприличнее. Он же достоин большего, чем тусоваться на сомнительной точке по продаже сомнительных мобил, куда и всякий сброд без гражданства принимают. «Надо расти, надо двигаться». Двигаться… Откуда у него эти установки, как будто слизанные с каких-то тренингов? Леша его не узнавал. Хотя нет. Узнавал. Какие-то искорки проскакивали еще в Казани, когда Кир еще не переехал… Или уже метался между двух городов…

Да. Точно. Он тогда уже ездил в Москву. Команда тогда уже распалась. Но они, по традиции, ходили пить пиво «под самолет»: погода стояла отличная, охрана шестого корпуса как-то смотрела на это сквозь пальцы… Видимо, они считались уже «дедами», потому что младшекурсников из этой чахлой рощицы, едва зазеленевшей в вечной тени сверхзвукового гиганта, охрана гоняла вовсю. Их – нет. Но их всех уже мало что связывало с этим корпусом. Кто закончил, кого отчислили, кто – что… Компания разваливалась неумолимо. Это он, Леша, как капитан, по привычке, стягивал всех воедино, звонил, звал… Упрашивал и Кира, когда тот снисходил в Казань. До мест боевой славы, впрочем, снисходил все неохотнее.

– А что, нельзя в каком-нибудь нормальном заведении собраться, посидеть как люди?..

Ну что было отвечать на это? Только про погоду, когда торчать в продуваемых химической прохладой клубах или ресторанах – преступление. Не объяснять же про традиции, про святое… Они же были циниками прожженными.

Дальше – больше. «Снисхождение» Кирилла стало распространяться не только на место, но и на людей. Все они уже не были близкими друзьями. Кто как. Кто-то выводился в приятели, в близкие знакомые… как выводили из политбюро, «членом ЦК – оставили». Над некоторыми Кир за глаза довольно жестко подшучивал. И поливал так остроумно (КВНовская закалка!), что, вроде, нельзя и не смеяться, потому что действительно смешно… Если бы улыбка не сползала потихоньку оттого, что за этим стоял какой-то едва ощутимый подтекст: с этим не дружи, тот недостоин. Вот откуда выросла вся эта философия: дружить ли с теми, кто «хуже тебя».

Философия откровенно фашистская, если уж так – начистоту.

Потому что «худшими» оказывались те, кто не «растет», не «двигается». Это бесчеловечно, в том смысле, что не великодушно, и вообще не от души, не от совести. Ну хочешь «подниматься», «двигаться» – так двигайся. Делай все сам. Не надо разделять это с кругом общения, хотя бы в том смысле, что – не бояться «заразиться» от неудачника. А Кир имел в виду именно «неудачников»… Когда один парень из их команды просил у Лехи относительно крупную сумму взаймы, Леха раздумывал. Советовался и с Кириллом. Зря советовался. Потому что это вызывало прямо-таки приступы сарказма. Парень этот был, действительно, не слишком им близок, и вообще как-то не складывалось у него: вышибли еще с первых курсов; что-то с ним постоянно приключалось… Ну да. Его проблемы. Лехе-то почему ему не помочь? Или он тоже должен быть «беспощаден к врагам рейха» и таким образом показывать свою принципиальность?.. Он дал в итоге денег (все же опасаясь, что не вернут, и все же, как оказалось, не без оснований), и Кир, узнав об этом, послал торжествующе-стебное смс. Что-то в духе: ты тряпка. Как бы и шутка, а как бы… противно.

Ну и вот теперь… Спустя, как говорится, годы… Леша сам предстает в московской жизни Кира… кем? Не таким же зачумленным, от которого лучше держаться подальше?..

Ну а сам-то Кир – кто?

Тоже, новый Туполев нашелся… Туполев, явившийся не вовремя. Или кем он там себя воображает? Вон, как подхватил шутку Лехи про «генератор молний» и чуть ли не всерьез так называет это свое открытие, которое, кстати, вообще-то и не видел никто… Ну да. Вот это ему приятно. Вся эта лексика. Что-нибудь про громовержцев, покорителей, владык стихий… Леха замечал, как чуть ли не увлажнялись его глаза, и уж точно чуть подбиралось лицо, подбородок – как для фотографирования, – когда что-нибудь вдруг говорилось о «генераторе»… или о будущем «Ту-444», который он почему-то – и это чувствовалось – считал уже чуть ли не своим детищем, без особых на то оснований… Или, намеком, об общем величии. Да, Кир хотел видеть себя «сверхчеловеком». Это-то и раздражало Лешу больше всего. Кир, может, и талантливый инженер, специалист… Да не «может». Пожалуйста. Леха первый же готов снять шляпу. Но когда тебе все время дают понять (какими-то не намеками, а даже случайными жестами, непроизвольными, не замеченными – в величественной растерянности), что вот он – «сверхчеловек», а все вокруг – «соответствуйте»…

Да какой там «сверх», господи… Если разобраться – обычный сноб. Ну, не обычный. Не такой примитивный, как этот Олег. Тьфу.

Олег – это новый парень в их команде, тоже тусовался при Comedy, какой-то хрен малолетний… и тоже небось недавно переехавший в Москву. Это частое явление: гримаса брезгливого снобизма на лицах тех, кто только вчера с фанерным чемоданом вырвался из Задрищенска, купил на вокзале кроссовки и майку поярче и теперь пасется на порогах модных столичных клубов. Но у Лехи не было особого выбора, кого брать, в таком-то пожарном порядке: он и видел-то этого Олега второй раз.

– О, на моего практиканта из «Туполева» похож, и того тоже звали Олег, – порадовался Кирилл.

– Тоже был юморист?

– Да тот еще…

Олег, кстати, в снобизме своем как будто пародировал Кира, «принижал» его до смешного, и тут же слетали все маски, вся величественность… И это было заметно всем, кроме этих двоих. А они прекрасно спелись. Сладкая парочка, блин… В первый же день в Париже, свободный, когда таскались все вместе, будто скованные одной цепью… И Леху дико бесило то, что эти двое считали, видимо, нонконформизмом и всячески демонстрировали на публику. Когда Леша доставал фотоаппарат, два попугая соревновались в язвительных выкриках – в диапазоне от «Для уютной жежешечки?» – до «Лайк, лайк, лайк!». Они презрительно кривились, если Леша хоть на секунду задерживался у одной из сотен оглушительно ярких лавочек: «Сувениры из Китая? Ну да, ну да». Никогда еще Леше не хотелось так страстно послать всех к чертовой матери, оторваться от команды и побродить по городу одному. Но как назло. Во-первых, Леха ощущал дикий и незнакомый дискомфорт оттого, что не владеет языками. Ощущал себя инвалидом, которого везут куда-то… Рассказывая: а вот на этой площади в Средние века устраивали фейерверк, то есть поджигали собак и кошек, и крутили на большом колесе… Это воодушевленный Литовченко пытался быть хорошим экскурсоводом. Розовел от гордости, как можно небрежнее бросая неизвестное – «Арондисман». Как был салагой, так и остался.

Первобытный, мерзкий страх Леха ощутил в самом начале экскурсии, отколовшись от всех на станции метро, какой-то центральной, многолюдной, откуда все они подымались к высотам культуры и истории… Оказалось, здесь, чтобы выбраться через тяжелые, будто из свинца, створки, надо сунуть в жерло автомата тот же билетик, по которому входил. Остальные вышли, Леша заметался, запаниковал, потому что никак не мог найти билет… Потом он признает, что этот ворох беленьких картонок, в которых не разобраться – пробита, не пробита, – бедствие Парижа. Но потом. Сейчас он пришел в первобытный ужас; и телефонов-то нет ни у кого с собой – попросить о помощи, найтись. Вон полицейский: если рвануть зайцем, не объяснишь потом ничего в участке… Леша все-таки рванул, истерично, и хоть и помяла его свинцовая дверь, куснув напоследок за куртку – он выбрался наверх, пытаясь отдышаться.

А во-вторых, откалываться от команды в первый же день… Как-то не по-капитански. Не айс. Он, который больше всех суетился на вылете, что вот – команда возродилась; он, который все Шереметьево и весь перелет пытался разбудить в новых людях, новом составе хоть какое-то командное чувство… Радостно-дурашливый, выпячивая эти простоватые румяные улыбки, как скоморох, он и от себя гнал закипавшее раздражение, гнал мысли о том, что не очень ему по душе этот новый состав… («Ну ничего. На телевидение другой выставим».) Особенно бесил, опять же, Олег. Откуда взялся этот клоун малолетний, Леша вообще не понимал; этот салага даже не осознавал, как нелепо смотрится в своем прикиде – даже в Париже. Мужские джинсы, зауженные в икрах по самое не могу, только входили в моду – в определенных кругах, – и ноги в таких торчали, как спички… но это если как спички. Как рискнул (а главное, как смог) натянуть их этот жиртрест, вообще непонятно. Восьмое чудо света. Арка «Карусель». Над ремнем – ушами – лезли телеса, бледные, да еще и с красным – то ли прыщиком, то ли родинкой… А еще и трусы. Да нет. Леша не мог не таращиться всю поездку в метро, все пытаясь понять: это что… стринги?! Ну послал господь попутчика.

– Слушай, а че он одевается как пидор? – тихонько спросил Леша, улучив момент, когда никто не слышал, а сам Олег красноречиво резвился пред фонтанами Лувра.

Кирилл в ответ посмотрел как на больного…

И Леха мстил.

К вечеру он, несколько оправившись, начал их подкалывать. Тогда они уже избавились от опеки Литовченко, который хотел везти их куда-то еще на Монмартр, чтобы они оценили еще какие-то огни… – но им хотелось оценить огни самостоятельно. Желательно, с бутылочкой вина или чего-то покрепче. Как будто предчувствуя, Литовченко все не отставал и не отставал, и его с трудом запихнули в такси. Какой очаровательный ремейк Челябинска… десятилетней давности. Неизвестно, вспомнил ли кто другой из «ветеранов», но Леша, раздраженный, промолчал. Такси, качнувшись, как будто икнув, уплыло, напоследок подмигнув «аварийкой»: кажется, веселый таксист-негр понял все.

Заходило солнце, и не особо тихо спускались сумерки.

Оставив навязчивую «принимающую сторону», как и карту, они уже шли как попало: неизвестными улочками пробирались к башне, обманчиво близкой. Вот ее верхушка – массивная, отчего-то низкорослая и будто с застрявшим грузовым лифтом на самом пике – то над одним домом, то над другим, и вот-вот… И, конечно же, Олег с видом птицы-секретаря поучает, что надо именно сейчас и именно здесь заходить к каким-то арабам (индусам? кто это?) в лавочки, хватать алкоголь, потому что потом не будет, и супермаркеты рано закрываются… Это он в Барселоне почерпнул… Знаток…

– А давайте наберем пива в банках и устроим бир-шот-генг! Прямо под башней! – нарочно громковато и глуповато заявил Леха.

И с упоением объяснял спутникам, как такое делается. Каждый берет по банке пива. Становятся в круг. Трясут до изнеможения. Потом, по сигналу, одновременно пробивают банки чем-нибудь острым. Ну, обычно ключами. Задача – в ослепляющем фонтане пены, который обдает всех, поскорей присосаться к дырке в банке; весело… Особенно если снимать. Правда, с его фотиком видео получится паршивым, а снимками едва ли поймаешь, не та камера… Да и света уже маловато…

Рассказывая якобы увлеченно и якобы искренне, Леша, конечно, знал – откажутся. Скорчат снобские морды. Начнут выдумывать причины, не догадавшись даже, что существует одна естественная: как минимум ключей с собой нет. Гостиничные сдали на рецепшне, в силу тяжелых деревянных набалдашников, домашние – оставили в чемоданах… Но нет. Кирилл хотя бы придумал, что холодно. К вечеру, действительно, стало прохладней, а они, порадовавшись возвращению в почти-лето, щеголяли налегке… По дороге к башне даже подходили к кафешкам, погреться у чужих газовых фонарей. Французы за столиками улыбались им. Никакой настороженности.

Олег начал ныть про брендовую майку, которую испортит, которая, между прочим, из Барселоны… И про то, что – фу – в Париже – и пиво… И Леша тонко улыбался. Давай, давай, позорься.

– А давайте! – радостно воскликнула Света – единственная.

И она стала так лихо шутить про мокрую футболку, которая облепит ей грудь, что даже Кирилл смущенно хихикал. Она вогнала в краску и самого Лешу, ударившись в вопросы языкознания. «Бир-шот-генг, или бир-шот-бэнг? Я и сама не помню… Как все-таки правильно? Вроде как подходит «бэнг», потому что это – бум, взрыв; но ведь там уже есть «шот», который как бы «выстрел»… Может быть, тогда все-таки «генг», потому что это «банда», а это ведь групповая игра…» Все наконец-то радостно ржали над такими недвусмысленными изысканиями. Леха действительно, кажется, краснел, хотя смеялся тоже: он ведь, пожалуй, мог и правда перепутать gang и bang от частого созерцания этих слов вместе – в поисковиках «Порнолаба»…

Вгоняя в краску даже матерых кавээнщиков, бурно хохоча, Света в своем бесстыдном ликовании даже переигрывала.

Леша покривился.

Он не ожидал, что она вдруг согласится, примчится из Питера, да еще и усмехнется в ответ на заикания удивленного Леши, – заикания о визовых формальностях, – «Не проблема ваще, мне финны сделали шенген на пять лет». Этим она, видимо, демонстрировала, сколь роскошна и красива ее другая жизнь – в северной столице.

Он вообще-то и не собирался ее приглашать! Можно сказать, что это была рассылка всем старым членам команды: кто откликнется. (Разумеется, почти никто. Все чумовые ребята, десять лет назад мощно отжигавшие на сцене, столь же мощно пустили корни на малой родине: дети, кредиты на «Лексус» и вздутые животы.) Свете это отправилось почти автоматически… Леша вообще не думал когда-либо увидеть свою бывшую «гражданскую жену» (они так со смехом говорили, недолго, пару месяцев) живой: однажды впустив весть и мысль о ее смерти, «раскопать» и вернуть в стан живых обманувшую и предавшую его – да их всех – девушку Леша так и не смог. Конечно, много лет они не общались. Конечно, Леша вряд ли даже думал, что это действующий электронный адрес.

И тут она примчалась: здрасте, я готова! – вся такая истерично цветущая… Хотя годы подсушили ее. И нездоровый цвет кожи. Видно, курит.

Леше почему-то было приятно так – оценивающе – разглядывать, убеждаясь лишний раз, что ничего в нем не дрогнет. Ну привет? – Привет. Хочешь ехать? – Поехали. И как будто ничего никогда не было: ни этого оглушительного расставания…

А может, веселье она теперь и не изображала. Может, и правда уже другой человек. Того – похоронили. А этот искренне не помнит ничего и смеется.

Новые ребята из команды в ответ как бы оказывали ей знаки внимания, но Лехе все это было по барабану. Да в конце концов, он приехал отдыхать.

…К ночи Леша и сам будто бы подобрел.

Они натаскались, устали, погасли. Разошлись по номерам. Леша еще спускался к портье с заученным «Please, open my bottle», портье долго что-то говорил, а Леша беспомощно улыбался, успокоенный, впрочем, что удалось четко выразить свою мысль. Портье шагал с ним в ресторан, отпирал ресторан, зачем-то не зажигал свет, отчего – в темноте – особенно долго звенел вилками-ложками, не находя в них штопор… Леша с наслаждением покурил на крыльце. Проскользили мусорщики, освещаясь. Молодцеватые (снова – негры), они лихо лепились к громоздкому фургону, балансируя на крохотных задних стойках, их, будто на сцене, заливал свет специальных фар, что только подчеркивалось ультра-зелеными жилетами.

Воздух свободы.

Штопор нашелся: вино в черной бутылке оказалось таким густым, что тоже черным почти, и не было даже рубинового проблеска, который, конечно, был бы в бокалах: здесь же и сейчас в вине как будто за ненадобностью выключили свет. Здесь же и сейчас – прямо в лифте – Леша не удержался и сделал большой глоток, с наслаждением.

Но они никак не могли начать. Поднявшись в номер, Леша еще долго ждал Кирилла из сортира (стеснительный мальчик, он, видимо, надеялся успеть как следует побыть в одиночестве, пока сосед ходит с бутылкой). Потом Кир глянул на часы, испугался, что Яна в Москве ложится спать без пожелания доброй ночи, умчался с ноутом вниз… Открытая бутылка, полная прекрасного бордо, ждала, ждала, ждала. Чтоб хоть чем-то занять себя, Леша ходил в ванную, мочил под краном куски туалетной бумаги, тщательно и почти с любовью отирал свои ботинки, стоящие у дверей. Обувь на улицах быстро покрывалась едва заметной белой пылью.

Люксембургский сад потихоньку рассеивал свой белый песок по городу, как радиацию.

– Ну и когда мы, наконец, начнем? – Кирилл был весел и грубоват, вернувшись в номер.

Вот в такие минуты, когда он не играл в «сверхчеловека», Леха готов был, кажется, обнять его и даже сдержанно расцеловать.

Но вместо этого они пошли к бутылке, дискутируя, греется вино под настольной лампой или же не греется, или же сухое красное лучше подавать подогретым?

Над крышами шарила прожектором Эйфелева башня, как будто искала кого-то.

XIII

Или вот еще неприятная особенность «сверхлюдей». Каждый из них – колосс на глиняных ногах. Это как сверхзвуковой лайнер во дворе университета, где его втиснутость в пространство мешала оценить внешний облик, то, что так хорошо заметно на картинках: ощущение, что «Ту-144» сейчас шмякнется плашмя, расшибив свой породистый нос. Стремительность была заложена в самой конструкции: огромная машина как будто изначально стояла под углом от земли, и если задний массив держали многоколесные тележки шасси, то вся передняя часть зависала на единственной длинношеей стойке… И Кир гордился бы его, Леши, наблюдательностью.

Если бы не имел привычки гордиться только собой.

Его ахиллесова пята – в страхе выглядеть смешным, оказаться в глупом положении в чьих-то глазах и так далее. Даже странно, как это не мешало выходить ему на сцену в студенческие годы… а может, эффект сцены: даже выходя в КВНе, а не в «Вишневом саде», это все равно как будто не ты. А может, в те годы в нем это еще не развилось в такой степени… «Степень» Леша мог оценить теперь: самоуверенность, даже заносчивость, и сразу вдруг – нерешительность, почти паническая растерянность, если что-то может «пойти не так»… Весь этот натюрморт – с полной раскладкой составляющих – Леша мог оценить ветреной, избыточно южной ночью в Сен-Тропе.

Они растерянно перемещались в пространстве, времени: когда покидали Москву, осенние дожди омывали самолет едва ли не сильнее, чем жидкости против оледенения. Париж, если и маскировался под город позднего лета, то только днем: с последними лучами солнца силы оставляли его. Как одеваться, было непонятно. Рассовывали свитера по чемоданам; куртки то убирали, то доставали. Что до Лазурного берега, то он уже ни подо что не маскировался: не было ни намека на «бархатный сезон», а просто стояла овеществленная летняя картинка, солнце-ветер, и у берега, действительно, мутно-голубо-жемчужно взбалтывалось море. Леша потом спросил у всезнающего Литовченко, откуда этот цвет. Волны постоянно вздымали со дна мельчайший белый песок. У берега постоянно клубилась благородная муть. На других пляжах это бы играло на понижение – как же, грязная вода, – но здесь и это сумели объявить «лазурью» и сделать визитной карточкой…

Во французах и так было что-то крикливое, хвастливое – умение красиво подать даже недостаток, – а ложь в их устах звучала просто и естественно, но особо ярко все это явилось здесь, на юге: дома (как и двухэтажные надгробия на местном кладбище) могли казаться слишком вычурными, даже пошлыми от бесконечных мраморных ангелочков и розеток; клумбы – приторно яркими, люди – громкими… Но то, видимо, любой юг. Нечто безумное было и в позднем вечере в Сен-Тропе, когда обычные европейские картины улочек – ни души, окна зашторены наглухо – настолько не походили на центр с огнями, музыкой… и, оглушенному, могло показаться даже, что ходит трамвай, но это будет уже ложное воспоминание: просто трамвайные рельсы, вклиненные в брусчатку, так же ярко и фальшиво отблескивают разноцветными огнями.

Двуличность города подчеркивалась тем, что невозможно было купить бухла.

В многолюдном центре не находилось ни одного ночного магазина. Вовсю работали бары, но, – они зашли в два-три – очень дорогие: даже Олег, которого так и распирало от желания начать уже гламурную жизнь, требовал осесть в барах все менее уверенно. Леша не верил, что они так и протаскаются безуспешно, нет. Поэтому, едва заслышав русскую речь, он окликнул компанию каких-то малолеток.

– Эй, земляки, привет… Слушайте, а здесь есть какие-нибудь магазины? Вина где-нибудь можно достать?

Земляки откликнулись охотно. С энтузиазмом. Принялись объяснять наперебой, что нет, что они все здесь уже знают как свои пять пальцев… Что вот этот бар неплохой, а в этот не ходите, скучно, он для старперов… Земляки принялись охотно рассказывать о себе. «Мы тут учимся…» Ну да, ну да. Понятно, как тут «учатся» и кто. Леша слушал их интонации и разглядывал, скорее со снисходительным любопытством: он думал, что в такой наивной, гротескной манере «золотую молодежь» изображают только в Comedy. Продуманный загар даже у парней; одна девочка все время складывала подкачанные губы в «пю», не зная, что ли, что это давно и жестко высмеивается всеми приличными людьми; модные маечки, модные джинсики, стразики: да черт возьми!..

Леше было любопытно, и кто как реагирует на этот «контакт цивилизаций». Олег, кажется, готов был переметнуться в их стан, весь его облик, поскуливающий, говорил, что… Это не так интересно. Интереснее – Кир. Почему-то он заметно занервничал. Ему как будто не терпелось поскорее прекратить этот разговор, он мялся с ноги на ногу, смотрел в сторонку, как будто собор (или ратуша? что это?) вызвал у него внезапный интерес. Он вообще как будто отошел, делая, что ли, вид, что «я не с ними». Сначала Леша подумал, что он боится соединения компаний на почве земляцкого распития вина. Ну, бывает. Ну, не любит человек чужих. А может быть, взыграл снобизм. Мол, о чем с ними разговаривать, за бутылочкой сухого белого?.. Или уже какого угодно… Но все оказалось куда сложнее. Леша внезапно увидел, что Кир дико комплексует.

– Ну а вы кто? Откуда? – спросила наконец «золотая молодежь», приглядываясь к коттону и лейблам (но, впрочем, все еще вполне дружелюбно).

– Мы из Москвы. Мы здесь по работе, – вдруг ответил Кирилл, всех опередив, ответил так сурово и веско, что «золотые» должны были подумать (по его замыслу) как минимум про Службу внешней разведки Российского Федерации. После чего тут же попытался гордо увести «своих».

Ну да. Все же понятно, как день. И как примитивно, боже. Он же боится не показаться «хозяином жизни» в глазах тех, кто явно считает себя такими хозяевами. Он боится выглядеть для них лузером, представителем низших каст: ну да, непонятно кто, на Лазурный случайно залетел – не валяться на пляже, не учиться в местных «элитных колледжах», и он такое в принципе не может себе позволить – как-то соответствовать той жизни, с которой случайно соприкоснулся… Вот она, ахиллесова пята. Страх, что со «сверхчеловека» кто-то может, не осознав всего величия, снять лавровый венок, и тогда окажется… И окажется…

И окажется, что никакой ты не первый в этой жизни. Сто десятый. Четыреста сорок четвертый. Первый с конца…

Да не все ли равно, что «окажется»! – Леша начинал закипать. Сколько можно нянчиться с этим ходячим набором комплексов, если это уже прямо вредит делу?

– Мы КВНщики! – поспешно заявил он, послав Кириллу прямо-таки уничижительный взгляд. – У нас завтра выступление тут у вас… В одном клубе… Сейчас скажу, как называется…

Леха полез за бумажками. Ему предстояло еще сражение с французским словом, и адресом, и даже с rue, которое он бесхитростно произнес как «руе».

Его со сдержанным смехом поправили несколько раз; его без особого энтузиазма расспросили – «а че за КВН?», «а как называется команда?» «а, знаю этот клуб, да», «а во сколько?»… По потухшим взорам «золотой молодежи» Леша понял (особенно после: «А, это вы по телику выступали?.. Нет?..»), что приходить никто не собирается, но уж так – для приличия. Вообще, поняв, что ловить тут особо нечего, и эта встреча была ошибкой, «золотая молодежь» заметно засобиралась. Продолжать свой звездный серфинг, ухватившись за огнистый и мифический трамвай.

Ну что ж. По крайней мере, Леша сделал все, что мог.

Атмосфера разочарования – и так разраставшаяся, ведь вино не удавалось найти, – с уходом звездных мальчиков и девочек только усилилась. Олег смотрел им вслед, растерянно, казалось, он побредет за ними в другую жизнь, как сомнамбула. Кирилл, раздраженный тем, что все пошло не по его сценарию и пришлось пережить несколько постыдных секунд, выговорил:

– Ну и зачем было их звать?..

Это Леху совсем уже взбесило.

– Зачем?! А мы зачем вообще сюда приехали?.. Вообще-то, это в наших интересах, чтобы пришло как можно больше людей!!! Литовченко тебе не объяснил?..

– А ты уверен, что Литовченко вообще это надо? Чтобы приходил кто попало? – злобно парировал Кир, развернулся и пошел к набережной.

На это было трудно что-то возразить.

Трудно было избавиться от чувства, что Литовченко, действительно, что-то мутит с этими «гастролями», и афиши, расклеенные по городу (ну, полторы, конечно, афиши) – это только формальность, которая никому, по большому счету, не нужна. До вылета во Францию они имели только самое общее представление, что здесь будет и зачем они тут нужны. По прибытии им тоже никто ничего толком не объяснил, и Литовченко с упоением «решал вопросы» – какие-то свои, не особо даже утруждая себя… Во всяком случае, так было, когда они вывалились из «ти-жи-ви» на вокзале Сен-Тропе, разевая рты, оглушенные, как рыбы, потому что поезд несся на бешеной скорости внутри каких-то гор и каждая невидимая вершина больно била по ушам из-за скачков давления.

«Ти-жи-ви» (так эти чудо-поезда назывались: простившись со сверхзвуковыми лайнерами, Франция утешалась хотя бы этим) звучало как «Ты живи», и это забавляло.

Уголок земного рая, воспетый киноклассикой, выглядел примерно так же, как на общих планах с Делоном или Бриджит Бордо. Леша прислушивался к себе, выйдя из гостиницы на берег покурить. По синему небу еле полз самолет, а песок будто нехотя опадал с покрывала, которое уносил с берега накупавшийся человек. Чуть в сторонке, у самой воды – столики ресторанчика; женщина как-то совсем по-домашнему собирает скатерти со столов… Тут надо было благодарить судьбу, или обратиться к Богу, или задуматься о жизни… – но Леша только курил, и так хорошо было – не думать ни о чем.

Потом пришлось задуматься.

То, что Лазурный Берег превратился в место отдыха богатых соотечественников, в принципе, было известно и до того; пройдясь по набережной, Леша не раз услышал родную речь; заглянув в урну (здесь все ж таки были урны), он обнаружил в ней ажурные чулки, и почему-то тоже увязал это с соотечественниками.

Но здешняя экскурсия Литовченко была куда откровенней, чем в Париже.

О, здесь его глаза горели. Леша не успевал запоминать имена, фамилии и краткие, как бы нехотя данные пояснения («совсем ничего не знаете, что ли»), когда Литовченко широким жестом указывал на какой-нибудь по-южному избыточный, перегруженный лепниной особняк… «Сорок четвертый в списке Forbes… Сто десятый…» А когда на катере вышли в море, недалеко, то, как показалось, только затем, чтобы Литовченко выдал, с театральной паузой:

– Видите яхту?.. Да не вертите головами!.. По большому секрету скажу, что там отдыхает сам вице-премьер…

Судя по реакции Кирилла, фамилия вице-премьера отчего-то впечатлила его. Лешу, не любившего чинопочитания (это пусть «сверхчеловеки» склоняются перед теми, кто еще более «сверх»), не тронули ни заезженная фамилия, ни яхта, которая была, вероятно, велика, но едва болталась где-то там, на ослепительном горизонте. Он просто кайфовал. Вода бежала рядом с катером, шумно пережигалась катером, как бикфордов шнур.

Больше всего Литовченко волновал некто Ген, или олигарх Геновский, о котором, как смутно вспоминалось, говорили по телевизору все лето. Какой-то металлургический холдинг… Какой-то срочный отъезд из страны… Гладко зачесанная ведущая новостей на первом канале, окончательно соскочившая с возраста, была, как всегда, беспристрастна, – но в репортажах на тему, что вот, сбежал, звучало какое-то плохо скрытое удовлетворение… Леша не запомнил. Новые персонажи для улюлюканья программы «Время» вослед появлялись где-то раз в полгода, и за всеми, как говорится, не уследишь.

Литовченко только и говорил про Гена – и в «ти-жи-ви», в те моменты, когда они еще могли слышать и кивать, не оглушенные горными хребтами. И позже – проезжая мимо далекой виллы, утопленной на горе во фруктовых деревьях: «Здесь остановился Геновский… Он приехал на неделю, отдохнуть… Я связывался с его секретарем, и мне вроде как подтвердили, что он может завтра прийти на наш… ваш вечер».

Тут не надо было обладать семью пядями во лбу, чтобы понять, что Литовченко о чем-то хлопочет, чего-то добивается – встречи ли, разговора, а может, какого-то, опять же, «решения вопросов»… И они – только инструмент. Ну вот увлекается беглый олигарх КВНом, чего тут поделаешь… Не затем ли были вообще устроены их «гастроли» – это еще вопрос.

Особенно ясно это высветилось, когда Кирилл не удержался и ляпнул. «Сверхчеловек» же не может смолчать. Если можно вскользь заметить о своих заслугах перед человечеством. Пройти, ослепив величием и как бы рассеянно бросив в пространство:

– А я, кстати, летом же получил премию Геновского… Ну, то есть фонда, созданного Геновским…

«Бросать» это пришлось даже не столько рассеянно, сколько с усилием, потому что поезд как раз грохотал в каких-то пролетах.

И, видя воодушевление Литовченко, Кирилл несколько даже потупился и продолжал:

– Да я еще и в университете был его стипендиатом, вы разве не помните?..

«А я еще и на машинке вышивать умею», – весело припомнил Леша, но Олегу негромко сказал что-то в духе «А в детском саду он премий не получал, нет?..» – Благо это не было слышно всем, – но Олег отчего-то не разделил его ядовитого веселья.

Однако Кирилл был жестко наказан за свое хвастовство, и Леша потешался весь день, видя растерянность приятеля, который уже не знал, как из этой (заваренной им же) каши выбраться. Все дело в том, что Литовченко воодушевился даже слишком. Он загорелся идеей там, в клубе, подвести Кирилла к олигарху-благодетелю (приложиться к ручке, что ли?), и представить в духе: вот, ваш воспитанник, буквально вырос на стипендиях и премиях… Подвести. Представить. Чуть ли не подложить под. Кирилл, чувствуя, что его вовлекают в какую-то игру уже бесцеремонно, старался всячески отнекиваться, затихающе вежливо, Литовченко же делал вид, что ничего не замечает, и пытался чуть ли не отрепетировать проход. Леша тихо веселился и шутил в духе «Кир и Ген» (почти «Чук и Гек»): потешался и над Кириллом, наказанным какой-то высшей справедливостью, и над Литовченко, который… Который мог бы, наконец, определиться уже, кто он: тоже «изгнанник родины», или все тот же мелкий чиновник. Потому что все эти его мечты, как пригласят, подойдут и т. д. – это было все то же мелкое муниципальное лизоблюдство, которого они насмотрелись когда-то и в Казани. Ничего нового. Как был мелким клерком, так и остался.

Особенно это проявлялось где-нибудь за обедом (возможно, и вечерами, но тогда молодежь сбегала) – в отупляюще нудных, безысходных спорах «о политике», когда поднимали, например, болезненную тему засилья чиновничьих мигалок в Москве. Литовченко, попивая устриц (Леша пробовал, не понравилось: как сгущенная морская вода; Кирилл же дисциплинированно глотал – «статусно»), многословно обличал: «да совсем они там охамели»; «да не надо просто пропускать никого с мигалками, и все». «Только радикальная борьба! С ними – только так!..»

– Никого?! А как же «скорые помощи»? Их что, тоже не пропускать? – горячился некий пожилой соотечественник, тоже какой-то эмигрант, призванный помогать Литовченко в решении всяких оргвопросов. Или «вызвавшийся». Есть категория эмигрантов, которые равно страдают как от безденежья, так и от общей невостребованности. Те, кому и поговорить-то не с кем. При массовом явлении «свежих» соотечественников – прекрасная возможность поточить лясы, споря о вечных материях вроде политики!..

– Слушай, он так похож на нашего Татищева, ну, из «Туполева», ты же его помнишь, – горячо шептал Лехе Кирилл, не отплевавшись от устриц.

– Не помню.

Хотя, конечно, что-то вспоминалось. Толстый пиджак. Мраморные от пигмента кромки ушей.

– Ты же у нас был!

«Никак он не может забыть эту свою контору…»

Литовченко едко хохотал и перебивал пожилого эмигранта. Эмигрант обижался.

– Да знаем мы, что это за «скорые»! В половине случаев – это все те же рожи… Бизнесмены, которые не смогли договориться с властями о «бэхе» с мигалкой и спецномерами. Или кремлевские, которых лишили этих «бэх», чтобы перед газетами отчитаться… Людям надо срочно в аэропорт, дали сотню в зубы медикам, и вперед…

«Ну конечно, знаешь. Сам же так делал, да? Наверняка… А теперь на Лазурном Берегу лясы точишь, о том, что с ними – только так…», – лениво думал Леха, с каким-то даже восхищением пред такой наглостью, подъедая петушка в эстрагоне. «Татищев» же возмущенно раскрывал и закрывал рот, не находя в себе столь четко выраженных мыслей. Но все же что-то возражал в итоге («Ну а кто там едет, в этих «скорых»? – не Медведев же, не Лужков, и уж тем более, не сам… Они-то лично при чем? Ни при чем! А весь этот негатив выплескивают лично на них!») – нет, не виртуозно.

Упорство, с которым старый хрен врубался за власть (причем, получается, за чужую власть, ибо наверняка уже лет тридцать имел в кармане паспорт Французской республики), могло удивлять. А впрочем, есть такой тип в эмиграции. Те, кто уже успешно позабыл о разного рода невзгодах, и теперь увлекается бурной словесной поддержкой на расстоянии: это и увлекательно, как спорт, и необременительно, и благородно, и даже нота фрондерства в этом (ведь почти все французские СМИ Кремль ругают). Но это, конечно, не могло сравниться с поддержкой тех их ровесников, кто остался в России, и которая тоже порой удивляла: в конце концов, что́ им эта власть дала?.. – но Леша не удивлялся. Нет. У него и отчим был такой же.

Техническая интеллигенция (да и не только она), так ждавшая перемен на мифических брежневских кухнях, так восторженно встречавшая перестройку – и избитая после этого (или за это?) всеми тысячевольтными разрядами эпохи. Сорок, сорок пять лет. Самый расцвет для мужчины. Время пожинать плоды, принимать лавровые венки, пользоваться всем, что построено с молодости – пока еще не стар… И что они получили в это время? Ночные занятия частным извозом на своих некогда дефицитных «шестерках» – эти доктора наук типа Татищева?.. Удары тока отбивают какие-то зоны воли в мозгу. Чего теперь удивляться, что они так испуганно, почти панически хвалят то, что в телевизоре называют «стабильностью»? Видят же, что все вокруг и так валится, и нет, твердят, как заклинание, про неведомое «хуже»: лишь бы не было хуже.

Они успели проклясть и тот свой восторг, и даже те робкие начальные перемены, едва обещанные газетой – на обороте пышного, как пироги, Черненко в траурной рамке.

Впрочем, как ни странно, в этих обеденных раундах Литовченко не выигрывал. При всех его богатых аргументах, живой мимике и прочих преимуществах молодости, подкрепленных комфортной жизнью.

Это вообще была интересная особенность новых политических споров. Абсолютная непробиваемость аргументов. Насколько Леша мог судить по фильмам, раньше было не так. Ему запомнилась, например, «Зависть богов» – картина Меньшова с Алентовой, малозамеченная. Фильм, снятый в 2000 году. Это важно. Потому что через год самолеты протаранили башни-близнецы, и к этой частности – угрозе от гражданских самолетов – стали относиться по-другому, что немного подсветило и старую историю с корейским «Боингом», сбитым над СССР… Меньшов снимал до – потому там все вполне «классически». 1983 год. «Боинг» сбивают. Интеллигенция на кухнях, которая так уверена в советской неправоте (на этой стороне поля разве что растерянная пропаганда) – и так уверена в правоте их, что это просто непробиваемо. Любой разумный довод – мол, таким же одиноким самолетиком сбросили атомную бомбу на Японию, – тонет в оглушительном, непробиваемом совершенно смехе: «Я вас умоляю, кому мы нужны!..» Да и тезисы обратные звучат неубедительно. Все полно таким вымороченным лицемерием – про Афган, про все, что воспринимать это всерьез…

Теперь же получалось как-то наоборот.

Оружием таких, как Татищев, стала всесокрушающая, циничная искренность. Это как сам на недавнем саммите «Большой восьмерки» в Питере. Такая онегинская разочарованность, поза, горькая. Он троллил мировых лидеров, как мог – избрав как раз не принятую в дипломатии «честность», – они же подставлялись, как дети: то Буш потреплется с Тони Блэром в не выключенный (хозяином саммита) микрофон, явив миру шоу двуличности, как по заказу; то Буш же неудачно приведет в пример Ирак и напорется на глумливый смешок хозяина саммита: «Нет, спасибо, как в Ираке нам не надо»… Он упивался этой «новой искренностью», как упивались сейчас все его сторонники: да, олигархов сажают за политику – ну и что?.. Да, все в разрухе – ну и что?.. – и смотрят голубыми глазами. Не осталось точек опоры. Идеалов, которые не были бы скомпрометированы. На этом фоне цинизм был надежен, как лом, а вот оппоненты как раз путались и вязли в «идеологиях», в идеализме, когда разговоры про «демократию» звучали ничуть не менее вымороченно, чем разговоры про какой-нибудь интернациональный долг – образца 1983 года.

И Леша, слушая все это, думал, пожалуй, что все у этой власти будет в шоколаде, но только до тех пор, пока она не заврется и не полезет сама в «идеалы», в «национальные идеи», в церковь – куда угодно. Тут-то ее и добьют – ее же оружием.

И Леша, слушая все это, упивался сам, орлом поглядывая на растерянного, отрешенного Кирилла: ну?.. Это он-то, Леша, одноклеточное? Это он-то быдло казанское, которое ничего ни в чем не понимает и ни о чем не думает?..

Остальная команда спорами о вечном тоже не увлекалась. Проще говоря, молодежь вообще дружно смывалась при первой же возможности, чтобы шарахаться по городу, затариваться выпивкой, если повезет по времени, и вообще жить своей, нормальной, молодой жизнью. Гогот стоял такой, что в окошках вымерших улиц зажигались ночники. Света без остановки рассказывала о разного рода сексуальных приключениях, самые невинные из которых звучали примерно так: вот они с бойфрендом залезли в специальный чат для виртуального секса, а там вместо заявленных пар – «одни даги»… И все это – с победным хохотом.

Тогда, десять лет назад, она стыдливо помалкивала, стеснялась, и можно вспомнить эпизод с гелем для душа в Челябинске, чтобы понять, как скромно все было. Теперь же, с каким-то даже драйвом, полным самоиронии (что как бы спасало от пошлости), она сыпала байками…

Тогда, десять лет назад, за ней приударял Кирилл (как ни странно сейчас это вдруг вспомнить). Теперь Кирилл посмеивался смущеннее всех. Леше было интересно, что думает он. Все-таки Света устраивает это провокационное шоу для него, для Леши, но и Кириллу вряд ли приятно, что его бывшая юношеская любовь пытается изобразить из себя прожженную… Леша удержался от слова, даже в мыслях. Над стараниями Светы он посмеивался. Ну, давай, давай.

Посмеивался не смущенно, в отличие от Кирилла. С ним они обменивались взглядами. Забавно, что они трое – все равно, хоть и столько лет спустя – будто связанные одной цепью.

Сексуальное напряжение, тем не менее, витало в воздухе. Каким-то взрывом это должно было кончиться.

Взрыв случился одной из влажных приморских ночей, когда все они – по случаю удачного выступления (пусть олигарх Геновский и не почтил своим присутствием) – попросту говоря, напились. Леша трудно заснул прямо со стаканом в руке, накренившись куда-то к телевизору, а когда проснулся – его трясла Света, – посиделки кончились. «Мы ложимся». Не удивляясь почему-то, что все остались ночевать здесь же, Леша так и втиснулся на краешек (своей же!) кровати и тут же провалился дальше в серый асфальтовый сон, и разбудили его не скоро. Разбудили какие-то волны. Волны чужого мышечного напряжения. Кирилл (он лежал вплотную рядом) буквально сокращался, как кольчатый червь. При этом лежал неподвижно, а Света, как с трудом различалось в темноте, целовала его лицо, а может, и шею, и грудь. В окно шумел прибой. «Ладно», – подумал Леша, почему-то почти даже не удивившись, и тут же провалился дальше. Его вносило в черноту, в самые глубины многометровых пород, под неведомыми горами. Окончательно его разбудил Олег. Который, как оказалось, бодрствовал на другом конце кровати.

– Леха, у тебя есть сигареты? – громко, как плохой актер, выкрикнул он, вскочив.

– Есть, – Леха с трудом пробуждался. – Есть, конечно, пошли покурим.

Он далеко не сразу очухался, понял, а спохватившись, долго нащупывал кроссовки на темном полу. Они с Олегом поспешно вышли, и слабенький – почти только аварийный – свет коридора резанул глаза.

Он просыпался и даже не очень понимал, куда его ведут, когда спускались в лифте, невнятно кивнули портье, вышли на улицу, потом – на берег, за которым шумела вечная чернота. Протянул сигарету. Закурили. Просыпался и трезвел. Немного зябко. Иногда вдали над морем возникал самолет, идущий куда-то к берегу, светил посадочными фарами, и эти горящие шары тихо и печально скользили навстречу, как огни Армагеддона.

Просыпался Леша, просыпалось в нем удивление. Что это было? Что происходит? Зачем Света все это устроила, зачем это совращение крепко и безнадежно женатого мальчика, с которым – подумаешь – были какие-то детские шуры-муры сто лет назад?.. Она все это делает для него – для Леши? Чтобы позлить? Заставить ревновать?..

Странно, но они с Олегом даже не заговорили в ту ночь. В том смысле, что – о происходящем. Леша, конечно, тупо задумывался о том, что от Кирилла он никак не ожидал, никак не ожидал… Да… Неизвестно, о чем думал Олег, только со временем оправился, начал нести какую-то веселую чепуху – про то, что, может, все-таки купить траву? – говорят, здесь продают, местные хачики на пляжах. Он придумал шутку про «план Медведева-Саркози», потом восторженно обсасывал эту шутку, потом упрашивал вставить ее в какое-нибудь выступление. Потом, устав от себя, предложил выпить чего-нибудь.

Но ночь. Здесь, на берегу, лишь ресторанчик. Когда тяжело, по песку, подошли, то официантки уже поднимали стулья на столы и встретили недовольно, настороженно. Олег что-то спросил по-английски. Официантки посовещались.

– Они спрашивают, успеем ли мы выпить по бокалу арманьяка за пять минут?

– Успеем.

Сколько ни оттягивай момент, надо возвращаться и как-то ложиться спать.

Они, видимо, оба тяжело обдумывали это в лифте. Как ни крути, в свой номер Леша вернуться не может. Уже понимая это, он все же постоял под дверью и послушал.

Делать нечего. Идут к Олегу.

У самых дверей, когда уже входили, случилось еще кое-что. Пустой коридор. Время, наверное, часа три ночи. Они не топали, молчали. Тем не менее, когда уже заходили в номер Олега, внезапно щелкнул замок, из соседней двери высунулся «Татищев» – посмотрел, двусмысленно хихикнул и захлопнул дверь. Леше неприятно. Что он о них подумал? Посмотрел на Олега (и на ситуацию) как будто чужими глазами: все эти джинсы на бедрах… Широкая резинка трусов, с «Calvin Klein», пропечатанным столь тщательно, как будто это Остромирово Евангелие… Вырви-глаз футболочка… А поверх нее, на уровне груди, болтается наушник – как посольство соска.

Господи, за что мне все это? – успел подумать Леша, прежде чем вошел.

XIV

У Кирилла была одна особенность. А именно: он сразу засыпал, когда слышал неудобный вопрос. Или же делал вид – что вероятнее. Но, во всяком случае, начинал глубоко и мерно дышать, а если было светло, то Леша видел, как он едва подергивает конечностями, а то и едва подергивает веком, за которым щелочка белка, как это бывает у спящих кошек.

Это случалось в Москве. В одну из ветреных летних ночей, освещенных чемпионатом Европы, и освещенных широченной корейской плазмой (подаренной Яниным папочкой), состоялся разговор… Леша проваливался: тогда они выдули пива чуть больше обычного, холодного, как камень; Леша, впрочем, внимательно слушал. Ему казалось, что вдохновенный Кир все упрощает, разжевывает, как дебилу. Это обижало. В мерцающей темноте Леха строил кислую гримасу, губой перехватывая слюну. Ну да, генератор электрического поля. Ну да, игла выводит разряд с носа самолета в атмосферу. Ну да, давление меняется, звуковой удар идет к земле уже раздробленным. Чего ж тут непонятного, зачем с таким недоверием вглядываться через полумрак, зачем снова и снова, как двоечнику, разжевывать?.. Ну да, бутылка упала. Черт. Не испортить диван.

Леша решил подыграть и сладко поизображал дебила со слюнями до тех пор, пока Кир не замолчал, выдохшись.

И тогда-то – начал.

Намеренно занудливым академичным тоном (и подчеркнуто трезвым!) и будто разгоняясь, Леша заговорил:

– Идея интересная, но я вижу некоторые слабые места… (он упивался, пародируя заунывные напевы одного казанского профессора, от образа которого Кирилл должен был вздрогнуть). Надо ли пояснять, что этот аппарат затребует большое количество энергии? За счет чего будут создаваться столь мощные разряды? М-м? Коллега?.. Очевидный выход: ток будет подаваться через генератор от турбореактивного двигателя. Но «потянут» ли двигатели такие мощности? Ведь в сверхзвуковом режиме они и так работают на пределе… Какие еще пути решения этой проблемы у вас есть, ну-с, молодой человек?.. (Теперь то был другой профессор.) Не думаете же вы всерьез, что принцип катушек Тесла в данном случае… м-да. Конечно, вы можете сказать, что в сверхзвуковом режиме полета корпус сильно нагревается, а следовательно, по принципу термопары вы сможете преобразовывать эту тепловую энергию… Но что-то я пока не встречал таких сложных технологических решений на практике… Так что же? Какой вариант выберете вы?..

Леша упивался-упивался и даже поправлял воображаемые очки, пока не увидел, что у Кирилла сработала защитная реакция – он спал, красноречиво ослабляя пальцы на пивной бутылке; уронил безвольно голову. Прикидывался мертвым при опасности, как какой-нибудь хомяк.

Это случалось и в Париже.

Окрестные дома были таким же неведомым образом втиснуты в пространство, как официанты втискивали и усаживали новых людей в уличных ресторанчиках, крохотных на вид и переполненных. И никакого пиршества в освещении улиц. Просто фонари. Не как в Москве – упоротые лучами фасады, изобильные гирлянды над переулками… Леша посмотрел. Внизу под фонарем кто-то перешел дорогу от дверей отеля. Знакомая фигура? Нет, показалось?..

Кирилл копался в сумке. Искал какую-то кредитку. Случайно вытащил помятую визитку, долго рассматривал и произнес, криво ухмыляясь:

– О, Луи. Позвонить, что ли. Сказать: привет!.. – Кирилл как бы шутил. Какое-то время он, видимо, ждал от Леши вопроса, ху ис Луи, не дождавшись – пояснил сам. – Это коллега, отсюда, из Франции… Тоже занимается сверхзвуком. Ха, наш фээсбэшник все боялся, что я приеду сюда и сдам ему все секреты.

– А что, есть что сдавать? – усмехнулся Леха. Он поправлял носки, которые сушились на стальных прутиках, в разгоряченном воображении французов называемых балконом.

– Будешь посредником?

– А ты же говорил, у вас там все это как-то начинает применяться?

Под «всем этим» Леха имел в виду разработки Кирилла.

– Да какой там, – Кирилл махнул рукой. – Ничего не будет… Ты что, не знаешь, что будет? Даже если каким-то чудом запустятся… Базы-то нет! Силовые установки будут делать три года вместо одного, окажется, что стоимость их возросла втрое, и так далее, и так во всем… Все будут капать на мозги, газеты будут капать… А через три года придет какой-нибудь новый хмырь в правительство и скажет: проект тупиковый, много критики, бешеный перерасход, закрываем и делаем другой. Так ведь и бывает.

Леха слушал это с возрастающим раздражением, как ни странно. Хотя сам же летом смеялся: мол, ерунда все это, бросай. Но то, как легко Кирилл перешел от фанатической любви к проекту к горькой иронии, почему-то не нравилось: сдался без боя, что ли?..

– А может, тогда и правда – звоним?

– Куда?

– Ну этому твоему французу…

– Да ну, с ума сошел.

– А что, слабо хоть что-то реальное сделать? А то только сидеть-звездеть…

Но Кирилл уже спал – валялся, как вырубленный герой боевика, частью на полу, частью на кровати, а головой на столике рядом с телефоном.

Это случилось и в Сен-Тропе.

Ночь на чужой кровати была утомительна, можно сказать – Леша почти и не спал. Окончательно продрав глаза ранним утром, он ворочался, лежал, слушая, как где-то за окнами шумит море, шумит кофемашина и эмоционально говорят на итальянском.

Как долго прилично будет выждать? А что потом?.. А если голубки проспят завтрак, и придется здесь торчать полдня?.. В Леше поднималось раздражение. В конце концов!.. И телефон разрядился. И зарядка там. И вообще!.. Это же было сделано демонстративно – для него. Наверняка! Бывшая девушка… Решила отомстить… Бабы дуры, конечно. Она думает, его это заденет. Или Кир решил его уесть, таким образом… Да в любом случае – по барабану. Пусть видят, что его это не волнует. А волнует только зарядка для телефона. Да. Мрачно, не оборачиваясь, Леха оделся, зашагал по побледневшему в свете дня коридору, раздумывая: что бы сказать голубкам, ворвавшись в комнату. (В свою комнату!) Как-то едко пошутить?.. Не успев додумать – как именно, и даже не постучав (так!), Леха отпер дверь своею карточкой, а распахнув не обнаружил никого. Смятая кровать, раскрытое окно. Ветер прибоя. Дышал полной грудью натяжной потолок.

Шумела вода. Кир на мгновение выглянул из душа, прикрывшись полотенцем, и как-то совсем уж бесцветно, безо всякой интонации сказал:

– А, это ты…

Вот тоже. Застрял там. Ни зубы не почистить, наконец, ничего. Леша растерянно прошелся по комнате, заглянул в мусорную корзину; высунулся в окно. На богато увитых зеленью террасах (это тоже отель?) пожилая пара готовилась к раннему завтраку. Она покуривала в плетеном кресле, как-то легко, невсерьез. Он нес тарелки. Идиллия. Счастье.

Смятая кровать. Ну, посмотрим, не оставила ли его бывшая каких-нибудь трусиков. «На память», ха.

Кир, впрочем, вскоре вышел. Взлохмаченный, как проигравший военачальник, он шел, не глядя никуда, будто на автопилоте. Отрешенный вид. За сонливостью (он всем своим видом буквально кричал: хочу наконец спать и ни о чем не думать!!!) явно проглядывала полная растерянность. Не реагируя ни на что, как зомби, улегся в кровать. В остывшее, мля, ложе любви.

А впрочем, Кирилла отчего-то стало почти жалко. Как только он появился из ванной, по одному его взгляду стало понятно, что он-то точно не был инициатором того, что здесь произошло. Это точно был не его план. Если и план, то не его.

– Ну, герой, как прошло со Светой? – Леша обернулся от окна, почти бравурно. Нет-нет, он совсем не уязвлен. – Было что-нибудь?

Кирилл неопределенно пожал плечами. Это можно было понять: ну естественно.

Леха подумал долю секунды и добавил еще, с цинизмом, с почти истеричным смешком:

– Она все так же страстна?

– Не помню, – сказал Кирилл и мгновенно заснул, по крайней мере, больше не отвечал на вопросы.

Что оставалось делать? – только пойти купаться в море, несмотря на строгие запреты Литовченко! – и Леха полез в дорожную сумку в поисках таких трусов, которые хотя бы издали сойдут за плавки…

А как чинно, «правильно» (тьфу) все начиналось. С первого же дня эти двое – Кир и Света – как будто пытались перещеголять друг друга своим семейным благополучием. Каждый из них… хотя, впрочем, Кириллу ведь это вообще свойственно. Перещеголять. Едва выйдя из минивена на парижскую улицу, он напустил на себя такой вид – помесь аристократизма и небрежного самолюбования, – будто он бывает в европейских столицах через день. И злобный Леша едва удержался от совета – прикусить длинный мундштук, как в «Завтраке у Тиффани». С Олегом Кир… мерялся мундштуками – в этом европейском шике, брендах, топонимах и черт знает еще в чем. Со Светой – в другом повороте темы «Все у меня лучше всех». С оттенком спокойной гордости, звучали серьезные разговоры – вполголоса, не для непосвященных – о том, например, как протекает беременность Яны, у каких врачей она наблюдается, что им надо купить, что сделать…

То, что всегда лежит в подтексте этих петушиных выхаживаний друг перед другом – мужчины и женщины – с преувеличенным «Все у меня лучше всех». Давно знакомых мужчины и женщины. Мужчины и женщины, которые не виделись много лет.

А может быть: мужчины, женщины и еще одного мужчины. Потому что это – со стороны Светы – могло адресоваться и Леше.

Все у меня лучше всех!!! – кричала Света, когда говорила:

– Мне надо посмотреть нетбук для мужа (она упорно называла нынешнего бойфренда «мужем»), он дал адрес салона, сказал, что здесь дешевле…

И они втроем, потому что Леша был в этом чертовом городе безъязычным инвалидом и, проклиная все, тащился тоже, ехали в «Le Forum des Halles», который оказывался обычным торгушником – подземным, с узенькими эскалаторами и солнцем за постаревшим пластиком, ничем не отличавшимся от какого-нибудь молла на заштатной станции Московского метро… А впрочем, отличавшимся, но в худшую сторону. Это уже потом Литовченко, услышав, воодушевится и скажет, что это и есть то самое – чрево Парижа.

Связанные одной цепью. Никак не могли разлепиться…

Или кричал Кирилл, а на самом деле говорил:

– Надо бы привезти Яне хорошие духи, а я не разбираюсь и запахов не чувствую…

И Света воодушевленно помогала. Снимала крышечки с флаконов, нюхала. Брызгала на бумажные полоски. Брызгала на запястье. Нюхала немолотый кофе. (Кирилл нюхал ее запястье. Еще тогда следовало насторожиться.)

– Лично мне нравится «Шанель». Немножко пахнет… мочалкой лыковой мокрой!

Теперь же все переменилось. Леша чутко улавливал новые оттенки. Все они слегка опустошенно разгуливали по знойному Сен-Тропе, не очень понимая, что здесь вообще можно купить – и себе, и на подарок. Торговых центров тут не было; бутики стояли монументально-дорогие, в тяжеловесной роскоши каких-то кованых дверей, пустые, и даже не пытались бороться за покупателя – отступали куда-то в дремотную тень. Приморские лавочки?.. Все странное, бесполезное: эфирные масла лаванды или мака с наивным, и по шрифту, призывом вспоминать Прованс… Какие-то платочки – что подчеркнула Света – неизвестного состава – шелк ли, не шелк…

– Моя жена любит божьих коровок, – задумчиво, и теперь уже точно сам себе, сказал Кирилл, разминая в руках один из платков, густо населенный коровками.

– Я тоже их люблю! – как бы заметила Света, а как бы и с обидой.

«Ага!» – подумал Леша, который, прячась под завесой из платков (кричащий избыток крашеной материи, как перед зданием ООН), тайно скупал магнитики – друзьям в Казань и московским коллегам по точке… А то и – бесхитростно – в Останкино.

Или так. Кирилл внезапно поссорился с Яной. Может, не поссорился, а просто какая-то неприятность случилась, ведь не скажет (потом рассказал: он увидел, что Яна удалила страницу «ВКонтакте», и испугался, что что-то случилось). Во всяком случае, помрачнел и безотрывно перекидывался эсэмэсками, не поднимая глаз, передоверив себя друзьям на светофорах. Так Света почему-то помрачнела тоже. Ходила за ним, насупленная, поникшая… «Ага», – подумал Леша.

Он внезапно почувствовал себя не уязвленным, а победившим. Ведь он-то оказался сильнее.

Ему интересно было наблюдать за происходящим. Ведь «сверхчеловек» оказался повержен, внезапно и болезненно. Глиняные ноги колосса подломились, когда этого никто не ждал. Уж сколько Кирилл твердил про нравственный стержень. (Нет. Не твердил, конечно. Но это как-то само собой имелось в виду – у человека, у которого все правильно, все честно, все просчитано…) И вдруг! – на глазах у всех, что самое страшное! – быть затащенным в постель, примитивно, пошло, при беременной-то жене, которая ждет в Москве… И все все понимают, посматривают… И главное, Света продолжала тащить дальше – уверенно, властно.

Сокрушительно.

Что происходило в сознании Кирилла – неведомо, но внешне он решил, видимо, «держать лицо». Всячески подчеркивать, что все в порядке, ничего особенного не происходит, и «так и должно быть», все идет по плану… Это, конечно, могло ударить по нему еще больше (что за «сверхчеловек» с такими планами? – это какая мера цинизма?), но и признать, что его с такой легкостью сокрушили, видимо, не мог. Ведь он не способен проигрывать…

И они со Светой принялись играть в пару, в декорациях Лазурного Берега. Чинно гуляли под ручку. Болтали как ни в чем не бывало (Леша догадывался, каких усилий Киру стоило не сбежать на край света, улыбаться, нормальным голосом говорить). Садились рядом в ресторанчике на берегу. Каждый здесь играл свою роль: Света, возможно, что-то доказывала Леше, а Кир что-то доказывал себе: ничего страшного не случилось, он силен, все идет как надо…

Шумело море. Носилась йодистая взвесь. Когда волна била о парапет особенно сильно и туча капель вставала особо густой, было и страшновато, и странно, и странно легко вдыхать – как, видимо, героям старой книжки «Тайна двух океанов», которые на глубине дышали неким «жидким воздухом»… Света по-хозяйски перекладывала из тарелки Кира лучшие кусочки себе, или наоборот, а он – может быть, желая с места броситься в пучину! – как ни в чем не бывало, вчитывался в этикетку вина, потому что понимал немного и по-французски, чмокал губами:

– Кисловатое. Вот с цыпленком я как раз не стал бы сочетать. С твердыми сырами – да.

Гвозди бы делать из этих людей.

За тем обедом Лешу, как капитана команды, много отвлекал Литовченко. Он нудил: может, все-таки уберем ту шутку про негров?

– Ну а почему? – наслаждался Леша, строил из себя дурачка. Еще и курил, зная, что Литовченко не любит табачный дым: но сам же подсел рядом. – По-моему, это смешно… Белый медведь ведь и на самом деле негр… У него черная кожа…

– Ну здесь ведь не принято шутить про негров, – нервничал Литовченко.

– Ну а почему?.. – Леша округлял глаза.

Еще Литовченко ныл, что олигарх Геновский так и не пришел на выступление (и казалось, что в это вкладывалась какая-то скрытая претензия), и, может быть, поехать за ним на горнолыжный курорт в Эльзас-Лотарингию… Но денег уже в обрез…

Франция начинала утомлять.

Нельзя жить в декорациях. Глаз начинает различать и грубую фанеру, и подклеенность уголка – на бумаге с дрожащими в море лодками, – и уже слышен сочный матерок рабочих сцены.

За обедом Кирилл преувеличенно шутил, лез ко всем с различными расспросами и как будто боялся замолчать – показать хоть тень смятения.

«Сверхчеловек» – как робот, который, пробитый, обгоревший, все равно идет вперед, пусть и теряя управление (удерживал лицо, роняя шестеренки), не теряет главного: убежденного вида, что туда и надо идти.

Леше интересно было проверять его на устойчивость. Качнешь разок, качнешь другой – пошатнется, рухнет или нет?

Первую попытку сделал, когда остались вдвоем в номере: Кир распахнул окно (у него появилась страсть постоянно проветривать), открыл ноут и принялся читать ленту «ВКонтакте» с улыбкой Джоконды. Леша залез в искусственный камин, уселся на черную плитку (ею же был выстлан и душ, напоминая крематорий) и, выждав время, начал.

– Кир, можно задать тебе личный вопрос?

Это была важная деталь – спросить разрешения.

– Да, конечно.

– Ты вообще контролируешь ситуацию?

Леша гордился этой формулировкой, которую сочинял полдня на карнавальных улочках.

– Что ты имеешь в виду? – как ни в чем не бывало переспросил Кирилл и смотрел невозмутимо, а глаза – от заоконных отсветов, что ли, – голубые-голубые.

Леша сам почему-то начал разваливаться, путаться в междометиях, едва выдавливая из себя «Вот это все…»

– Ты про Свету, что ли? – холодно удостоверился Кирилл, после чего прочел короткую и твердую лекцию на тему «Мы с ней оба взрослые люди, к тому же с семьями». И удалился. Нельзя сказать, правда, что отповедь далась ему идеально и он вполне владел собой. Он как-то нервно хохотнул: «Я что, похож на жертву обстоятельств?..» И еще что-то в том же духе, что можно было трактовать и как вопросы к себе…

Кирилл при этом даже предпринял слабую попытку контратаки:

– А что, тебя это как-то задевает? Тебе неприятно?

– Нет, ну что ты, – отвечал Леша и гасил удар нарочитым цинизмом: – Я когда-то с ней потрахался, а теперь потрахайся ты.

Только недавно, когда они катили на минивене из «Шарля де Голля», Леша вдруг вспомнил. Он же видел знаменитое крушение 2000 года, о котором упомянул Кирилл, – в теленовостях. Короткий ролик, снятый проезжающими мимо. Тогда еще мобильных с камерами не было, и такое видео было в диковинку: ведь какова вероятность, что у кого-то окажется в руках включенная камера?.. Снято было очень неудачно. На первом плане раздражающе болтался витой, как у телефона, шнур, здоровый, на полкартинки. Может, это была полицейская машина с висящей трубкой рации. Вертел башкой кучерявый водитель. Может, это зачем-то снимали его, изначально. На заднем плане нечто – лениво, медленно, будто набирая мощь, – проползало в небо.

Как известно, «Конкорд», разбегаясь, пропорол шину шасси какой-то мелкой железякой, потерянной накануне «Боингом»; шина взорвалась; загорелись низко посаженные топливные баки. В двухтысячном «Конкорды» уже были экзотикой. Ну, как какие-нибудь ретро-лимузины, на которых только во время свадеб разъезжают. Этот нес богатых немецких туристов в Америку, к круизному океанскому лайнеру и сам по себе был не меньшим «гвоздем» программы, чем тот круизный океанский лайнер… После чего власти Франции тут же забраковали оставшиеся «Конкорды», но, впрочем, другие богатые туристы, у которых теперь примешивались еще и острые ощущения, оплатили торжественный «последний полет» легенды, года через два… А тогда, при полыхающих двигателях, «Конкорд» не смог остановить взлет – все же пришлось взмывать, но и развернуть машину в воздухе, чтобы посадить, тоже не удалось.

На записи он был похож на тучную рождественскую ель. Гордый нос виднелся из широченного, шире, чем крылья, шлейфа пламени. Дикое, но завораживающее зрелище. А самое дикое то, что по траектории взлета казалось: все так и должно быть. Ну, как ракета – с пламенем, так и сверхзвуковой красавец, будто не обращая внимания на то, что под крыльями, деловито и спокойно набирал высоту.

Деловито и спокойно – Кирилл занимался своими делами, отвечал на какие-то письма, посвистывая, – стирал нижнее белье в ванной, не желая обращать внимания, делая вид, будто все идет как надо…

Вторую попытку Леша сделал, когда они гурьбой возвращались через супермаркет. Запасались вином. Уже на кассе кто-то взял модную пачку жвачки – модную настолько, что коробочка больше напоминала упаковку презервативов, о чем Леша не преминул пошутить и даже осекся, заметив внимательный взгляд Кира. Потом этот взгляд скользнул по сигаретно-жвачным рядам у кассы. Ага! – потирал руки Леша. – Про «резину» вспомнил!.. Но если бы презервативы тут и были, Кир бы постеснялся брать при всех… Они пошли, затаренные, к гостинице – метров сто, Леша увидел аптеку и засек, что Кир тоже увидел. Дальнейшее было делом техники.

Когда поднялись в номер, оставалось только ждать, какой предлог Кирилл найдет, чтобы выскользнуть. Ждать долго не пришлось. Кир взял свой ноут и как-то слишком внятно объявил, что пойдет на полчасика вниз – в Интернет.

– Здесь же теперь тоже ловит!

– Плохо ловит. Видео не потянет.

Какое видео?.. Ага! Леша торжествовал и даже попытался высунуться в окно чуть ли не по пояс, но внизу, увы, ничего не было видно, а пришлось только помахать пожилой паре на террасе.

Но ведь теперь надо обязательно дать понять, что он просек фишку, что его не проведешь!.. Вот Кир приходит. Леша встречает его уверенным тоном: «Ты ведь выходил на улицу?» Кир в ступоре. Или даже робко лепечет «нет». И тогда Леша, выдержав паузу, эффектно и с юморком заключает: «Черт, я проспорил себе пятьдесят центов». – «???» – «Я сделал ставку, что ты побежишь в аптеку». И смущенному Киру, по этому гениальному сценарию, ничего другого не остается, кроме как сознаться, от изумления…

Вот Кир приходит. Леша встречает его уверенным тоном.

– Ты ведь выходил на улицу?

– Нет, – отрезал Кир и начал переодеваться.

Поражение.

«Сверхчеловек» не нуждается в тех, кто хитрее его.

О третьей попытке и рассказывать особо нечего, потому что утром, проследив, что Света уже вышла и отправилась на завтрак, Леша хоть и заготовил шутку на тему «Сегодня смог?», – но не произнес ее достаточно напористо, ворвавшись в комнату, и Кир только посмеялся этому старому анекдоту про лорда и дворецкого. Леша еще попытался пошутить на тему, что всю ночь слышал стоны, но потом сообразил, что между номерами – еще хозяйственная комната, а значит, кто-то стонал там, меж тряпок и ведер, но окончательно запутался и сник.

Не реагируя на его лепетание, «сверхчеловек» продолжает взлет.

XV

Они взлетали, отрывались от полос «Шарля де Голля» даже чаще, пожалуй, чем раз в минуту: пока один самолет разбегался – и тут же закладывал крутой вираж, другой уже начинал разбег следом, выждав едва-едва. В совершенно летнем небе (говорят ли в Париже: «бабье лето»?) они смотрелись как мороженые рыбины: белые, слегка подтаявшие на солнце… Один за другим, один за другим: разные буковки разных цветов, разные гербы и лейблы на хвостовых вымпелах, вот уж действительно: все флаги в гости к нам. Первый час здесь, в длинном-длинном зазеркалье аэропорта, Леша не мог не оглядываться постоянно на витрину, в аккурат за которой самолеты картинно отрывались от земли: все ж таки редкое зрелище. Ну, относительно редкое. Он еще немного удивился, что никто здесь, как говорится, и ухом не ведет, не проследит глазами, как будто это скучное автомобильное движение за окном. Приевшееся… На втором часу и сам перестал реагировать.

На третьем его ждала просто дикая паника.

Это же только представить себе: опустевший вмиг сектор, бесконечные спинки серых сидений – равнодушные пустые ряды, и он один, в ужасе, то хватаясь за барсетку, то выпуская ее. По громкой связи уже дважды прозвучала его фамилия. Притом то, как мило коверкали ее французы (вместо «Латыпов» получалось какое-то «Латипо», да с ударением на последний слог), не забавляло ничуть. Перед ним на кресле лежали сумки Светы и Кирилла – кстати, очень похожие, такой стиль унисекс, тинейджерский с уклоном в инфантильно-мужской… В них – паспорта, билеты, деньги, да бог знает что еще. Поэтому бежать Леша не мог. «Пожалуйста, быстрее, все, мы уже улетаем!» – кричала от стойки тоненькая девушка в блузке «Аэрофлота» (спасибо хоть русские здесь отправляют рейс). «Сейчас, сейчас», – беспомощно, а потому куда тише, кричал в ответ Леша, снова и снова терзая телефон…

События развивались как в плохом кино. А какой триллер без бури бушующей?.. Вот где-то там, в Москве, и бушевала буря – непонятно какая, и весь закуток (а «аэрофлотовский» рейс отправляли из закутка, из самого дальнего выхода) названивал родным и близким: кто-то говорил про снег с дождем, кто-то про дождь с ветром, а в некоторых районах Москвы и вовсе было тихо, так что российская столица выступала сейчас такой моделью мира, на китах и черепахах… Но вылет задерживали. Как любят выражаться в отечественных аэропортах – «по неприбытии воздушного судна». Оставив Леше сумки, Кир со Светой куда-то отошли «на минутку», пошататься еще… ловили каждое французское мгновенье? Пара, изгнанная из рая… Ну а дальше все ураганно: всех вдруг и срочно погнали на борт; мгновения тянулись предательски медленно, когда Леша напряженно оглядывал аэровокзал, как часовой на вышке. Сначала он кидал прозвоны, потом писал истеричные и краткие – сбиваясь на ошибки – смс; потом плюнул на все – на расходы – и начал звонить. «Оставьте их вещи и идите в самолет». – «Сейчас, сейчас». Его начинало нервно колотить; ужаснее всего, что Кир не брал трубку. Холодными пальцами, вдавливая снова и снова, Леша с ужасом думал, что они решили остаться. Остаться в зазеркалье. Бросив документы (хотя паспорта, может, и прихватили), деньги (хотя, может) – бросив все… Да они же и намекнули! Леша медленно отнимал телефон от лица. Ну да. Тот разговор про Рудольфа Нуреева ему с самого начала показался странным…

Это случилось, как только они приехали. А приехали они сильно заранее. То ли подстраховался Литовченко, заказав такси к такому времени. (Сам он, кстати, не поехал их провожать, отговорившись какими-то делами – разочарованный, что ли; и довольно сухо простились в холле отеля.) То ли так гнал водитель. Крохотный «Ситроен» (Леша едва не упирался темечком) швыряло в городских волнах, но уверенно выносило на какие-то боковые улочки; проносились пауками навесные фонари; позади интимно шептались. Когда приехали, и бешеный француз еще и любезно помог выгрузить чемоданы, задержались у входа, чтобы Леша смог покурить – напоследок.

Света если и казалась печальной, то, во всяком случае, стойко пыталась шутить. А может, хотела казаться печальной. Играла роль. Леша приглядывался к ней, как к незнакомой, если не как к опасной. Он совсем ее не знал: Света очень изменилась. Как перепахали ее эти несколько лет.

– Это здесь Рудольф Нуреев совершил этот свой «прыжок к свободе»? – спросила она, критически оглядев фасад, похожий на творение из конструктора лего: большие, как для дебилов, цифры – номера выходов, белое на синем… И Леша, решив подыграть, вложил всю возможную манерность в какой-то непонятный пируэт, поломанно отразившийся во многих стеклах.

Посмеялись.

– Нет, вообще-то, это было в Ле Бурже, – ответил Кирилл («даю справку»). – «Шарль де Голль» построили позже… А тогда в Ле Бурже был главный аэропорт Парижа. А уже потом там сделали авиасалон.

– Ага. И уже на авиасалоне там грохнулся ваш «Ту-144» при показательном полете и снес полдеревни, – как-то даже зло добавил Леша.

– Ты, я вижу, почитал Википедию? – Кирилл хохотал. – Нет, твои познания в моей сфере в последнее время просто умиляют!

Так и сказал: в моей сфере.

– А как же. Там еще от звукового удара двухголовые телята в окрестностях рождались.

Впечатлительную Свету вроде даже удалось напугать. Хотя она явно все время притворялась.

– По-моему, ты перепутал с Чернобылем, – сухо ответил Кирилл и прошел в здание.

Леша еще докуривал, несколько уязвленный смешками про Википедию, и припоминал, действительно, черно-белые кадры оттуда, как «Ту-144» – в момент высшего напряжения – почти вертикально стоял над потрясенной Францией, как храм, как стройный колокол.

Но, как ни странно, с ним осталась Света. Возможно, она не сориентировалась вовремя и не успела уйти с Кириллом. Теперь приходилось поджидать.

И молчать вроде как-то нехорошо.

Удивительно: а ведь за всю поездку они, пожалуй, ни разу не оставались вдвоем – да, судя по тому, что не возникало таких неловких пауз.

– Все прыгаешь, скачешь?

Леша не сразу сообразил, что это про его попытку изобразить Нуреева, и ухмыльнулся:

– Ну а что я должен делать…

– Я рада, что у тебя все хорошо.

Приглядывался, щуря глаз от табачного дыма. Что она опять задумала?

– Да и у тебя, я вижу, все прекрасно.

В этом их вымученном разговоре сквозили скрытые обиды. Сам текст ничего не значил.

– Как ты устроилась в Питере?..

– А ты в Москве?..

– А чего ты, кстати, не прямым рейсом, а через Москву?..

– А ты не хочешь со мной лететь?..

Подтексты, подтексты. Питер, Москва. Люди на чужих землях – как захватчики пустых планет, неинтересных им.

В дьюти-фри разбежались. Без оглядки разбежались, как – с облегчением – навсегда. Времени оставалось немало, евро оставалось меньше; Леша пошатался среди бутиков, повыбирал конину шефу. «Хеннеси» стоил дорого, «Наполеона» не наблюдалось, зато небольшая бутылка неведомого арманьяка была, кажется, самое то. Он еще долго не мог понять, что хочет от него кассирша, и не отдавал ей посадочный талон, но все оказалось не так страшно. Ему, наоборот, скостили цену: даже понравилось.

Иногда он видел и пару, изгнанную с Монмартра. Сквозь многие стекла, как в автомобилях в пробке, видел он, как они заходят в парфюмерный, о чем-то невесело переговариваясь… Не то что бы он следил. Как они заходят в ювелирный. Колечко на память? Ах, ну да, ну да… В последние дни они совсем слетели с катушек.

Когда сошлись уже в закутке, откуда отправлялся «Аэрофлот» – к назначенному времени, и мигала «задержка», и поползли разговоры про бурю, Леша видел, Света сжала руку Кирилла.

Еще загадывал, не позвонит ли Кир своей жене. Узнать. Что да как. Что происходит в Москве. Как она. Что с ней. Но… не позвонил. А может, позвонил позже, когда они пошли шляться обратно в дьюти-фри. Леша остался: впервые за все эти дни он ощутил себя в своей тарелке, точнее – в этом стихийном пятне своих, сложившемся в одном из уголков далекого чужого мира. Как же он устал быть чужим, быть совершеннейшим инвалидом, безъязыким и безухим (это Кир – как рыба в воде…).

Русская речь звучала слева и справа; Леша радостно прибился к какому-то бару, или, точнее, кафе – одному из многих, где долго гремел монетами, набирая на виски с колой. Избавляться от мелочи, не трогая крупные. Заповедь покидающих зазеркалье. О, как кайфовал он, что теперь все понятно. За столиком рядом шумная распальцованная компания анализировала жратву на рейсах «Аэрофлота», Air France и AlItalia, а девочка в отчаянии рассказывала (ее никто не слушал):

– Мы с ним, короче, решили выйти, короче, вышли, вернулись, бабок нету… Короче, решили всех обыскать… – Она заплакала…

И чем дальше (по второму кругу) – тем отчаяннее.

За другим столиком сидели все-таки американцы, быстро и громко трепались на гортанном английском… Почему не англичане? Леша, конечно, не разбирал акцентов. (Леша, конечно, притормаживал, приминая языком покалывающий коктейль: не хотелось выпить слишком быстро, а ради второго пришлось бы менять последнюю сотню – сдавать на растерзание, на мелкие купюры.) Но у британцев особые лица… Как будто подчерненные, где надо, вытянутые, как надо – в породу: как подчерняются, высветляются и вытягиваются лица углом зрения кинокамеры; осветителем; гримером; режиссером. Припоминался газетный шум, дискуссия на тему, надо ли раскрашивать старые фильмы. И в газетах подробно описывалось, почему результат будет плачевным: для черно-белых съемок артистам-мужчинам тушью красят глаза, артисткам губы красят зеленым – и вот тогда на пленке получается то, что надо. Прогони все это через компьютер (фрагмент будущих «Семнадцати мгновений» показали по телевизору) – и тут же вылезет: лица расплываются в персиковую кашу, и мир весь расплывается – кричаще и жизнерадостно, с бьющими элементами красного… Все расплылось – вот это и есть американцы. Да, Леша не знал языков, но здесь, в среде, лишенной речи и понимания, все в нем будто обострилось: обоняние, осязание…

Или даже дар предчувствия: рывком допил виски с колой, и тут же объявили срочную посадку на борт. И тут же все побежали. (Кроме американцев, к которым Леша потерял всякий интерес, мечась среди кресел.) Минут пять, шесть, и все было кончено. Не зная, не понимая, что делать (о, это ужасное чувство, когда отбывает твой самолет или корабль), он снова и снова терзал мобильник и, уже не надеясь, услышал-таки беззаботное кириллово: «Але?..»

Видимо, заорал так убедительно, что Кир и Света мчались к нему через весь «Шарль де Голль» бегом… Такой же нервной рысцой они преодолели свистящую всеми ветрами «кишку» – бесприютно-железную, как гараж, одинаковую во всех странах… из прессы на входе нетронутой осталась только «Российская газета»… а впрочем, было не до прессы, и следом за ними тут же завинтили и задраили Запад.

Уже взлетели, а Леша так и не перевел дух.

Хорошо, что было вино. На этих международных рейсах надо знать маленькую хитрость. Вслух стюарды предлагают только «сок апельсиновый, яблочный, томатный, воду, колу, спрайт». Вино надо спрашивать. Вот тогда они невозмутимо лезут в закрома тележки, где есть красное и белое в литровых картонных пакетах.

Хорошо, что был арманьяк. Потому что второй раз бесплатное вино не дают. Полет долгий, утомительный, настроение как-то располагало, и Леша, махнув на шефа рукой, достал пакет с логотипом дьюти-фри. Распечатали бутылку. Передавали туда-сюда – втроем. Леша не жалел подарка: он чувствовал, что это необходимо. Как композитор чувствует, какая нота нужна. Ведь рядом разворачивалась мелодрама.

Ну, например, тихая дискуссия о том, как Света понимает слово «нравиться». В диапазоне – от любви до простой человеческой симпатии. Они степенно шарили по диапазону, в ритме ничего не значащей светской беседы; чуть слышно, но нудно гудел пластик… Похоже, она как-то неловко (или наоборот) призналась в легкой влюбленности. Кирилл спокойно дал понять в ответ, что «не понял». «Сверхчеловек» подобрался, да. Ей пришлось выкручиваться…

Подслушивать свою бывшую девушку – это унизительно? А ведь он, Леша, мог бы сейчас сидеть на месте Кира, и она бы так же трогательно прощалась с ним. Или не прощалась? Он ведь не Кир, повязанный по рукам и ногам, и ему, по большому счету, не так важно, куда было валить и куда переместиться дальше – Питер, Москва…

– Так странно, что мы здесь втроем, – сказал он (неожиданно для себя), когда в очередной раз передавал бутылку.

– Рядом? – тут же нашелся Кирилл. – Да, ведь могли посадить и на разные места…

Но речь, конечно, шла не об этом, и все это понимали. Так странно. Судьба сделала круг, да не один.

– Мы должны разбиться, по законам жанра, это последние минуты, – посмеялась Света.

Ее защитная реакция: все высмеивать. Хоть что-то осталось прежним.

– Не каркай.

– А почему бы и нет.

– Почему мы не сделали это втроем напоследок, ведь во Франции это модно? – Света продолжала развлекаться.

Да, пожалуй, она развлекалась. Если не веселое, то спокойное наблюдение за тем, как страдают ее мужчины. Ну, это ей хочется думать, что страдают.

Но и мужчины не так просты.

– Вы услышали, нам сказали, что самолет носит имя Юрия Гагарина? – говорил Кирилл с холодной усмешкой. – Странно называть самолет именем разбившегося летчика, да?

– Это ты к чему?

– К тому, что мы должны разбиться.

То есть пассаж про «сделать это втроем» он спокойно пропустил мимо ушей…

Подолгу молчали, слушая самолетный гул, потом Света продолжала тихонько капать Кириллу на мозги: «Мы могли бы встречаться иногда, ведь Москва и Питер близко», – на что Леха не выдерживал и злорадно встревал с тем, что могли бы встречаться в «Сапсане»; голубки начинали говорить еще тише.

Прикладываясь к бутылке и прикрывая глаза, чтобы лучше слышать, Леша едва улавливал приглушенные слова, тезисы, практически целую философию:

– Сейчас трудно прекратить такие отношения… Когда все доступно и можно зайти на страничку «ВКонтакте», посмотреть фотки, написать…

Как обычно, после того, как покончили с ужином, у туалета в хвосте выстроилась очередь, и три немолодые тетки из очереди отчаянно флиртовали с подтянутым, безупречно обшитым, стройным, как солист балета, стюардом:

– Накормили вы нас, напоили, теперь мы сюда пришли…

Какое счастье.

Стюардесса-девушка же бегала с анкетами, бланками деклараций, разыскивая иностранцев, а потом хорошо поставленный голос зачитал (явно в записи) гражданам Российской Федерации что-то в духе: приготовьте документы…

– Ну что, ребятки, пришло время отвечать?

– Да уж, чужая жизнь кончилась.

Разговоры Светы о том, что хорошо бы провести вместе хотя бы вечер – «не завтра, пусть хоть через год», и за шумом двигателя скорее уже угадывались ее фантастические прожекты – съездить когда-нибудь в Париж же, но вдвоем…

Это, кстати, здорово мешало.

При снижении двигатели самолета начинают постоянно менять режим работы, обороты, постоянно меняется их тон, и ухо не успевает привыкнуть, чтобы отбросить шум, выделяя человеческую речь.

На посадке тяжело подслушивать. Оказывается.

Москва выныривала как из преисподней.

А они даже поцеловались – напоследок. Леша старался не смотреть (все же единственный раз сжалился и отвернулся), смотрел на то, как старается крыло, снижая самолет. Какой-то каменный век. Со скрипом закрылков, гондол – все на тросиках, на веревочках, как труп на шарнирах. Обнажая щели, как плохо связанные деревяшки.

А они даже поцеловались – напоследок. Может быть, Кир рассчитывал на то, что освещение выключат, как это и положено. (Хотя… Леша подумал, что Киру плевать – смотрит на них кто-нибудь или нет. Некоторое бесстыдство, как у породистой кошки, вышколенной, которая при посторонних, без хозяев, спокойно лезет на стол. Тоже – черта «сверхчеловека»…) Но лампы, наоборот, врубили на всю мощь: самолет опаздывал, какие-то французы не попадали на стыковочный рейс; стюардесса бегала, хлопотала, обещала, а потом начала собирать и уводить их куда-то к выходу прямо в процессе посадки и чуть ли уже не выбрасывать в люк.

Поцелуй напоследок.

С толчком и с грохотом выбило из-под зада шасси – как выбивают стул.

…В ночном, горячечно сосредоточенном Шереметьево толпа быстро рассеивалась. Сначала все неслись, стуча каблуками и каблучками, по бесконечным пустым переходам, потом старались опередить друг друга к кабинкам паспортного контроля… где все равно шло быстро, и только пограничники (или менты?) отловили какого-то перепуганного иностранца, у которого что-то было не в порядке с визой. Иностранец плохо понимал и едва говорил по-русски, вопросительно сбиваясь на английский, но тут уж гордо не понимали пограничники (или менты?), наслаждаясь своей властью… Быстро же похватали багаж. Несмотря на то, что рейс опоздал, машины за ними еще не приехали. Кир долго и настойчиво выяснял по телефону у Яны, где она едет – уже в Химках или еще нет. За этой беготней и звонками потеряли Свету. Натурально. И стояли растерянные, потрясенные, как много лет назад. Кир пытался ей дозвониться…

Пока толпа бежала по пустым керамогранитным дорогам ночного Шереметьева, Света тихо отсеялась: транзитным пассажирам (а она летела в Питер) надлежало сворачивать куда-то вбок, и она свернула, не окликнув, не попрощавшись. Видимо, специально. Исчезла, как никогда не была. Они стояли растерянные.

Это долгий-долгий взрыв звезды: от вспышки, ослепившей, отравившей и поглотившей всех, – до холодного и невзрачного «белого карлика» в финале.

Неведомая смерть.

– Слушай, надо отметить наши гастроли!

С Кириллом вдруг что-то случилось.

Такой спокойный, рассудительный – «сверхчеловек» даже в самых сложных ситуациях, – он вдруг вцепился в руку Леши, с лихорадочным взглядом, и почти умолял – предлагал немедленно выпить.

И все так взволнованно, спешно, как будто речь шла о чем-то неотложном, и тут же поволок изумленного Леху к каким-то полночным палаткам, редко разбросанным по зоне прибытия. Леша не настаивал ни на каком «отмечании», но с любопытством наблюдал за этим странным жестом: так торопливо (быстрей, пока не приехали!). Кир выбирал чекушку коньяка. У продавщицы не было сдачи с пятитысячной купюры. Точнее, не было мелочи, и надо было (по ее же лукавым советам) набрать на тысячу. Кирилл остервенело – он не сдавался! – хватал что попало; какой-то дорогущий пакет сока, который потом сразу и выбросил; пачку самых дорогих сигарет – разноцветных, «Собрание» – которые тут же подарил Лехе… Быстрее. Быстрее. Леша тихо удивлялся. Остервенело Кир сворачивал шею коньяку; отойдя куда-то в пустынный угол зала, к модерновым багажным тележкам, они принялись торопливо глотать теплую горечь, передавая бутылку друг другу, как у конвейера; как школьники в антракте – в сортире театра. Чекушка небольшая, но – в таком темпе и на двоих – и этого много.

Даже Леше было не по себе. Посмотрев почти случайно в сторону, он увидел группу ментов, которые болтали со стюардессами, что ли. (Черт возьми, все здесь в форме, не разберешь.) Леша отметил про себя, что на них глянули. Черт, это же не Париж – запоздало подумал он; и точно, одна из стюардесс незаметно сделала знак – уходите.

Дважды намекать не пришлось. Леша утащил Кирилла на улицу, в ослепленную прожекторами ночь, в холод, к таксистам настойчивым. Там они забурились куда-то в уголок, возле урн… Действительно, холодно. Пар валил изо рта, красиво подсвечиваясь мощными лампами. Коньяк, впрочем, не давал замерзнуть.

– А что за буря тут была? – интересовался Леша у таксистов.

– Какая буря?! Не было никакой бури…

Пили молча. Им будто нечего было сказать друг другу, или они знали все друг о друге.

Нервозная обстановка: машины приехали. Киру позвонила Яна, а шеф еще раньше скинул Леше эсэмэску – с тем, у какого выхода припарковался. Шеф в очередной раз позвал Леху в свою компанию, но на сей раз не в купеческий ресторан, а на рыбалку на какую-то турбазу… В область ли, в Тверскую ли область… Окрестностей Москвы Леша так и не изучил; шеф как-то подгадал только, чтобы двинуть туда через аэропорт и подобрать его.

Коньяка оставалась едва ли не половина. Леша думал, что тем безумное празднование (непонятно чего) и ограничится, и даже взялся за сумку, но Кир сказал, неожиданно серьезно:

– Нет. Мы должны допить. До конца.

И продолжали, давясь. Жизнь ускоряла ход.

Прожектора и так превращали все в сцену, а появление зрителей в машинах, перед которыми надо обменяться прощальными объятьями, и вовсе придавало происходящему оттенок безумия. На них глядели автомобили, на стометровом киноэкране, меж звезд обильных. Шеф ржет как мерин. Изнемогают, хотят машины. Невыносимо. Невыносимо.

Наконец-то этот коньяк закончился. Быстрее, быстрее, выбросив звонкую бутылку похватали багаж за ледяные ручки и побежали разыскивать, кто – где.

«Хаммер», ожидавший Лешу, нашелся первым. Шеф подмигнул фарами. Леха сначала протянул пятерню в темный салон, где состоялось размашистое рукопожатие, потом уже повернулся к Киру:

– Ну что… Пиши-звони…

Никогда не знаешь, что сказать напоследок.

– До встречи в эфире, да.

«Хаммер» круто набирал скорость, будто готовясь взлететь; Леша, отнимая от стенки ремень, почему-то улыбался – огни бежали и бежали, стелясь отражением в отполированном стекле, – и подумал, что был слишком жесток, пожалуй. «Сверхчеловек» все равно победит. Потому что он – из породы победителей. И надо только желать ему этой победы. «Хаммер» уносился, и задние фары долго еще не сходили со сцены – богатой россыпью давленой и недавленой ягоды.

Кириллу же не пришлось соваться для приветствия в темноту салона: Яна сама ловко выскочила с водительского места, зачем-то даже схватилась за ручку чемодана, прежде чем они обнялись и поцеловались; Кирилл долго стоял, прижимая ее к себе, с волнением ощущая живот через ее пальто и собственную куртку; затопленный нежностью до самых глаз, он погладил этот живот.

– Он стал больше, да, – засмеялась Яна, и они снова поцеловались.

Сзади сигналили. Торопливо покидав вещи, они продолжили разговор уже в машине, еще и подождав, пока Яна аккуратно, озираясь, выведет их на большую дорогу.

– В руль еще не упирается?

– Я не перестану водить, не надейся, – она снова смеялась. – А ты потренировался в Париже?

Кирилла перекосило, прежде чем он понял, что она имеет в виду.

– Водить? – он неуверенно засмеялся. – Да, я думал взять там что-нибудь напрокат, там же в Европе это на каждом шагу… Но как-то не собрался… Времени не было…

Неуверенность.

– Да я вижу, что веселье нон-стоп, – Яна посмотрела с игривой выразительностью, явно намекая на то, что от Кирилла пахло коньяком. Посмеялись.

Неуверенность.

Они уже выбирались на МКАД, где в позднеосенней взвеси, как субмарины в воде, шли нескончаемые фуры, и их машина ныряла средь этих гигантов, как легонькая лодочка.

– С французами встречался?

– Что ты имеешь в виду?!

Яна снова расхохоталась.

– Там все французы. На каждом шагу… – Кирилл быстро сориентировался.

– Нет, с этими вашими… Друзьями-авиаторами…

– А, ты об этих, которые приезжали… Какие же это друзья… Так, коллеги, я уж и не помню, как кого зовут…

Помолчали.

– А то я думала, вдруг тебя позовут во Францию работать…

Все это в шутливом тоне.

– …Переедем во Францию… Родим еще, потом еще… Буду домохозяйкой…

– Или я домохозяином.

Кирилл поддерживал шутку. Он вдруг почувствовал, что его отпустило. (Если честно, он очень боялся встречи с Яной.) Ему внезапно стало очень хорошо.

– …Ну а что, изобретатель ненужных вещей, чем мне там заниматься? Между прочим, со звуковым ударом и не очень-то надо бороться. Я никогда это не говорил, но… Это критично для больших лайнеров. Но ни «Ту-144», ни «Конкорд» никогда больше не поднимутся в воздух. В больших лайнерах ведь возят обычных людей. А обычные люди не будут отдавать колоссальные деньги за сверхзвук, чтобы выиграть несколько часов. Если пассажирский сверхзвук и будет, то только бизнес-джеты. А у них удар не так критичен. Можно потерпеть… Но это – тс-с! – большая тайна. То, что наша работа, может быть, и не так-то уж нужна…

– Наша работа и правда не нужна. Я тут отказалась делать один сюжет…

Яна несколько путано, но по-прежнему весело, поведала историю, как ей поручили сюжет из зала суда, где девушку-вожатую обвиняли в том, что утонул мальчик. Редактору был нужен трэш и фарш. Типа того: пусть вожатая стоит на коленях перед родителями мальчика, рыдает и просит прощения. Но судья сказал: где же вы раньше были? – на прошлом заседании все так и было, так что теперь уже вряд ли… А мама мальчика, к которой Яне пришлось ехать, тоже не требовала крови, и вообще была очень сдержанна, – Яна чувствовала себя полной дурой… Но редактор все требовал чуть ли не провоцировать ужасающие сцены встреч, раскаяния и проклятий… В общем, Яна спорила, редактору не нравилось, и все поползло к расставанию с этим чудесным телеканалом.

– Черт, надо отпраздновать то, что мы теперь никто и никому не нужны. Кроме друг друга. Жаль, тебе нельзя вино, а то я привез. Французского.

– Будем выживать тут?

– Да. Родим еще, потом еще.

Почему-то обоим было очень весело. Это плюс к некой взвинченности. Яна ехала быстрее обычного, да почти гнала.

Заиграл телефон, и на дисплее высветилось: «Леха».

– Чего он? Забыл чего-нибудь? Вроде лишних чемоданов не прихватили…

– Сейчас выясним, – отвечал Кирилл, в голосе его сохранялось почти ликование, и из трубки раздалось почему-то тоже ликующее:

– Алло! Алло! Кир, ты?..

Content

Игорь Савельев
Zевс

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV