Алла Полянская

Невидимые тени

Copyright © PR-Prime Company, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо»», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

1

Кукла лежит в песочнице. В картонной коробке с пластиковым прозрачным оконцем – фарфоровая кукла в смешной соломенной шляпке и клетчатом платье. Песочница почти пуста, даже коты не находят ее интересной, бортики проржавели и кое-где прогнили насквозь – коробка лежит в углу, и сквозь прозрачный пластик доверчиво распахнутыми глазами из нее смотрит кукла. Майя оглянулась – четыре часа утра, еще довольно темно, она всегда в это время приходит на свой участок, потому что никого нет, и весь участок принадлежит ей. Подняла коробку, отряхнула от налипшего влажноватого песка и спрятала в тележку – аккурат под вениками, метлой и лопатой поставлен небольшой ящик – для находок. Откуда взялась эта кукла, Майя даже представить не может, но ей это и неинтересно. Выбросил кто-то, люди чего только не выбрасывают!

Она толкнула тележку, осторожно пробираясь между скамейками в соседний двор. Зябкое сентябрьское утро холодит нос и щеки, пальцам тоже холодно на металлической ручке облезлой тележки, зато колеса не громыхают, Петрович сменил старые на тихоходные, хорошо смазал их, и ее тележка идет практически бесшумно, особенно по голой земле. Майя достает перчатки – работать без них она не может.

Что-то темнеет под детской горкой – Майя оставляет тележку и идет в сторону лежащего предмета. Это куртка-ветровка – добротная, явно дорогая. Майя поднимает ее, осматривает – карманы пусты, ни бумажника, ни ключей, ни привычного мусора в виде фантиков, визиток и прочего. Еще раз оглянувшись, Майя кладет куртку на землю – вряд ли ее выбросили, может, вернутся. Протащив тележку мимо двух скамеек, она наступает на что-то. Наклонившись, поднимает бумажник – из хорошей кожи, увесистый. Хмыкнув, она прячет его за пояс джинсов и снова берется за ручку тележки – участок не ее, сегодня она случайно пошла этим маршрутом, ей захотелось отломить черенок красной герани, выставленной на лоджии первого этажа в соседнем доме. Черенок благополучно устроился в банке с водой в ящике.

Майя быстро уходит со двора, тащит тележку мимо гаражей, тесно прижавшихся друг к другу. Около мусорного бака она остановилась: из ближайшего супермаркета сюда часто выбрасывают просроченные продукты – это дешевле, чем их утилизировать. Майя знает, что немного просроченный йогурт, если его сразу подобрать, на вкус точно такой же, как и нормальный, а подгнившие бананы вполне съедобны.

Но сегодня здесь ничего нет. Майя подбирает пивную бутылку и кладет ее в тележку – тару можно сдать или обменять у бомжей на что-нибудь интересное: статуэтки, кукол, старые альбомы. Люди выбрасывают много чего, что вполне пригодится ей самой, а с местными бомжами у Майи договор – они приносят ей свои находки, а она платит за них либо бутылками, либо мелочовкой.

Из-под бака вытекла какая-то темная жидкость. Майя переступила через ручеек, брезгливо морщась. Что можно было выбросить, чтобы так текло? Ну, народ… Тележка громыхнула, ударившись о бордюр. Майя чертыхнулась и, чтобы выровнять тележку, застрявшую колесом между двумя плитками, нагнулась, задев плечом бак, – рукав скользнул по чему-то мокрому и липкому.

– Вот, блин…

В серых сумерках она увидела, что рукав оранжевой вчера выстиранной куртки измазан чем-то темным. Вздохнув, Майя заглянула в бак.

Сначала она даже не поняла, что там – бесформенная куча чего-то светлого в каких-то пятнах, а потом просто не поверила своим глазам. На дне лежало тело человека, мужчины в светлой рубашке, темных брюках и кроссовках. Рубашка в темных пятнах – Майя поняла, что это кровь. И лужа под баком – тоже кровь, а бортик контейнера, видимо, измазали, когда тело сюда сбрасывали. Майя рывком выдернула колесо тележки из щели в бордюре и поспешила в сторону своего участка. Она понимает, что рукав куртки, измазанный кровью, выдаст ее, а потому снимает ее, отстегивает рукава и прячет их в ящик для находок. Утренний холод сейчас очень кстати – нужно успокоиться. Майя делает несколько глубоких вдохов и ныряет в подворотню – все, она на своей территории и не опоздала совсем.

Ее участок – большой двор с клумбой и детской площадкой, по бокам которого стоят две пятиэтажки. В этих домах просторные светлые квартиры, и люди живут вполне состоятельные и благополучные. Они озаботились и соорудили забор, отделяющий их двор от остальных, вымостили плиткой дорожки и высадили цветы. Майе нравится ее участок – здесь не бывает блевотины и прочих биологических отходов – ворота в заборе на ночь закрываются на ключ, чтобы жильцы могли спокойно спать, не опасаясь за свои автомобили и целостность новеньких качелей и цветов.

Майя ставит тележку на детской площадке и принимается за дело. Прежде чем выйдут жильцы, ей нужно открыть ворота, чтобы машины могли выезжать и въезжать целый день, привести в порядок территорию, полить и прополоть клумбы, вымыть дорожки. Таков уговор – не путаться под ногами у спешащих на работу людей. Майя сноровисто метет двор, специальной шпажкой собирает мусор, ссыпает его в совок и несет к мусорным бакам. Мусор с сухим шелестом сыплется на дно. Майя по привычке заглядывает в бак – на дне, присыпанная мусором, лежит голова фарфоровой куклы. Майя наклоняется и достает ее. Из-под мусора видно разорванное тельце, словно злой великан решил позабавиться. Кукла точно такая же, как та, что попалась Майе в соседнем дворе, даже платье на ней такое точно. Вздохнув, Майя бросает голову обратно в контейнер – она разбита.

Размотав шланг и включив воду, Майя моет дорожки. Осталась самая малость – детская площадка. Майя берет веник и совок – здесь работы немного: почистить урны и подобрать бумажки, да игрушку, если кто забыл, положить на столик посреди площадки, чтоб на виду была – выйдет утром малыш во двор погулять, а машинка его или зайчик – тут, в целости.

Майя достает из тележки маленькие грабельки и чистит песочницу. Листики, мелкие веточки, кошачьи экскременты – все это лишнее в песке, которым играют дети. Под скамейкой лежит яркая шапочка – Майя поднимает ее и кладет на столик. Туда же отправляется связка чьих-то ключей, которая обнаружилась под скамейкой у одного из подъездов, и серебряная зажигалка. Жильцы знают, что Майя никогда не присвоит ничего из найденного – когда-то, еще в самом начале своей работы, она нашла в песочнице маленькую золотую сережку, и та была в тот же день возвращена хозяйке. Майя тогда просто написала объявление и повесила его на столбике качелей. Молодая женщина, пришедшая за сережкой, долго благодарила ее, хотя, если судить по ее виду, могла бы купить таких сережек хоть ведро.

Они разговорились, и женщина, назвавшаяся Милой, предложила Майе работу. Два раза в неделю она моет подъезды этих домов по очереди – конечно, неофициально. Жильцы хорошо знают ее, и, случается, угощают всякими вкусностями. А бывает, что отдают совсем новые вещи.

– Здравствуйте, Майя.

Это Николай Николаевич, жилец из третьего подъезда того дома, что слева от калитки. Он всегда очень рано встает, и они видятся каждый день, а потому здороваются и, бывает, разговаривают. Николай Николаевич иногда угощает Майю всякими вкусными вещами, в последнее время это случается чаще. И он всегда очень пристально смотрит, но Майя знает: он не злой, этот пожилой подтянутый человек с седыми, короткострижеными волосами и внимательными карими глазами. Но все равно рядом с ним ей отчего-то тревожно, и она незаметным движением опускает челку на глаза.

– Доброе утро, Николай Николаевич.

– Мы с вами – ранние пташки. – Он щелкнул кнопкой на брелоке сигнализации, его блестящая большая машина бодро пискнула. – Кстати, вот – угощайтесь.

Он достает из багажника пакет и протягивает Майе. Внутри большая коробка конфет, упаковка печенья и пачка сока. Бросив шланг в клумбу, Майя снимает перчатку и берет пакет.

– Спасибо, Николай Николаевич. Балуете вы меня в последнее время.

– Девочки любят сладкое – у меня три дочери, уж я-то знаю. – Он добродушно смеется. – Вот и вас побалую, почему нет?

– Так то дочери…

– Ну и что. Вы же тоже чья-то дочь.

– Ну, разве что чья-то. Николай Николаевич, я там связку ключей нашла, не ваши ли?

– Где? – Он подходит к столику. – Не мои, но я знаю, чьи. Видите брелок с логотипом? Это Вострецовых, Денис Альбертович работает на фирме, которая выпустила эти брелоки в целях рекламы. Для клиентов – из какого-то сплава, а для сотрудников компании – серебряные. Вот сосед выйдет – отдайте ему. А зажигалка женская, кто-то из дам обронил.

– Все-то вы знаете, Николай Николаевич!

– Я старый уже, многое замечаю. Привык так жить, всегда пригодится – уметь замечать детали. Я вот о чем хотел у вас спросить, Майя. Только не обижайтесь.

– Конечно, Николай Николаевич.

– Вам тридцать лет, да?

– Тридцать два… почти тридцать три.

– А какое у вас образование?

Майя вздыхает. Ей совсем не хочется расспросов.

– Школа только. Потом в ПТУ училась на повара.

– И по специальности не работаете?

– Так не берут нигде в нормальных местах. Даже в заводской столовке только судомойкой берут, а я посуду мыть не хочу, и на завод не хочу, там только комнату в общаге дают, да еще просить надо невесть как, и денег – копейки, а здесь сразу дали квартиру, хоть и маленькую, но свою. И заработать можно больше, если не воруешь и стараешься.

– Вы скоро три года у нас работаете, я все смотрю и думаю – вы можете и должны добиться большего. Откуда вы приехали?

– Так сразу и не скажешь. Отовсюду… Мы, детдомовские, кочуем туда, где дают жилье и заработок. Я сюда случайно попала – моя подруга по интернату, с которой мы вместе кочевали, три года назад умерла от рака. А буквально за полгода до ее смерти объявилась Танина тетка, нашла ее через запрос по Интернату – это Татьяна Васильевна. Танин телефон ей дала наша бывшая воспитательница, мы с ней связь держали – она была как родная. Ну вот – тетка искала Танюшку, а когда нашла, та уже болела сильно, приехать сюда не могла. Но они созванивались, общались… А потом Танюшка умерла, и я позвонила Татьяне Васильевне, что, дескать, умерла племянница ее. А она мне и говорит: приезжай сюда, не обижу и помогу, чем смогу. Я и приехала.

– Где умерла ваша подруга?

– В Суходольске, это городок такой, недалеко от Торинска, где интернат наш был.

– Далеко заехали!

– Мы там выросли, а в Суходольске последние два года жили, Танюшка тогда уже сильно болела, я одна работала в столовке кирпичного завода. А потом… Мне ведь идти некуда было – Раиса Павловна, воспитательница наша, тоже умерла – старенькая была уже. Родни у меня никакой, а как Танюшки не стало, так и вовсе… Вот и приехала сюда, а Татьяна Васильевна, спасибо ей, слово сдержала – устроила работать, квартирку мне выделили – да не ведомственную, в которой живешь, пока здесь работаешь, а потом как знаешь. Жилплощадь выделили из городского фонда помощи бездомным – уж не знаю, как она это пробила, – я бы еще поняла, если б для Танюшки, она-то хоть родня, а я никто, а вот поди ж ты, такие люди душевные бывают. Ну, и я теперь здесь. Выучилась на маникюршу, скоро закончу курсы парикмахеров, а потом уж…

– Татьяна Васильевна – это главбух наш, в ЖЭКе?

– Да. А вы с ней знакомы?

– Конечно. Я в этом доме живу тридцать лет. Конечно, я знаком с Татьяной Васильевной. И мужа ее хорошо знаю, работали когда-то вместе. Ладно, я подумаю, что можно сделать. Кушай конфетки, девочка, что-то ты похудела в последнее время.

Николай Николаевич пошел к своей машине, а Майя снова взяла в руки шланг – вода серебристо блестит на утреннем солнце, лепестки цветов колышутся под падающими холодными каплями. Майя знает, что поливать много не надо, уже не жарко, земля за сутки так сильно, как летом, не сохнет.

Николай Николаевич открывает дверцу машины, а из соседнего двора слышится душераздирающий визг на высокой обморочной ноте. Майя снова кладет на бордюр шланг и смотрит на Николая Николаевича. Он закрывает дверцу и спрашивает у нее:

– Это что такое?

– Не знаю, Николай Николаевич. Там Светка работает, голос вроде бы ее…

Визг переходит в крик:

– Помогите!!!!

Майя, чертыхнувшись, закрывает воду и бежит в соседний двор. Она понимает, что если не сделает этого, будет выглядеть подозрительно, хотя ей совершенно не хочется снова увидеть то, что едва разглядела в утренних сумерках.

Светка, грузная грязноватая тетка лет сорока пяти, орет самозабвенно, не останавливаясь, обхватив голову руками, глаза вытаращены, а рот, в котором не хватает большей части зубов, широко открыт.

– Чего орешь, дура? Детей перепугаешь, спят же!

Майя толкает Светку между лопаток и сильно дергает за руку.

– Там!..

Майя отлично знала, что – там. Она направилась к баку, но Николай Николаевич опередил ее.

– Стойте, Майя. Не надо вам на это смотреть. Идите, работайте.

– А…

– Просто послушайте меня, девочка. Идите, работайте. Не надо вам этого видеть, и замешанной в это быть не советую.

– Как скажете, Николай Николаевич.

Майя уходит, в душе радуясь, что ей не пришлось при свете солнца видеть труп в баке. Нырнув в калитку, она прикрывает ее за собой, словно проводя границу между тем, что происходит там, и своим покоем, и снова включает воду – нужно успеть помыть скамейки, потому что в девять ей надо бежать на другую работу.

– Доброе утро, Майя.

Это Элеонора Петровна, элегантная, очень красивая женщина из первого парадного. Она ездит на синей «Мазде», у нее всегда красивые туфли и блестящие украшения.

– Доброе утро, Элеонора Петровна.

– Там кто-то кричал, или мне послышалось?

– Нет, не послышалось. Это Светка, дворник с соседнего участка, что-то нашла в баке, но Николай Николаевич велел мне не глядеть и отправил обратно. Так что я не знаю, что там такое. А Светка орала, бестолочь, как резаная… всех перепугала небось. Дети спят, опять же…

– Николай Николаевич велел не смотреть? – Элеонора Петровна нахмурилась. – Понятно. Майя, будьте добры, отнесите в бак пакет с мусором, мне просто некогда.

Пакет стоит у заднего колеса «Мазды», Майя поднимает его и несет к бакам. Элеонора Петровна несколько раз отдавала ей совершенно новые, с бирками, вещи – хорошие, дорогие, но по какой-то причине забракованные ее дочерью.

– Элеонора Петровна, я на детской площадке зажигалку нашла…

– Серебряную с гравировкой?

– Да.

– Ну, слава богу, а я думала, что вчера в ресторане на столике ее оставила. Майя, вам просто цены нет. Конечно, в «Вилла Олива» никто бы не присвоил, но ехать туда… Где же она?

Майя метнулась к столику за зажигалкой – рада-радешенька, что нашла хозяйку потерянной вещи. У Элеоноры Петровны слишком чистые туфли, чтобы ей идти к столику на детской площадке – песок, да еще и мокро, а Майе нетрудно.

– Вот, держите. Я так рада, что сразу нашла, чья вещь – ведь я находки всегда на столике оставляю, а зажигалка, наверное, дорогая, мало ли что…

– Спасибо вам большое. Эта вещь мне дорога как память – когда-то отец подарил.

Приветливо кивнув Майе, Элеонора Петровна садится в машину и заводит двигатель. Синяя «Мазда», мигнув огнями, выезжает со двора, Майя собирает шланг и прячет в специальный шкафчик, который запирает на ключ. У нее есть ключи от всех подъездов этих двух домов, и от чердаков, и от подвалов – так же, как от калитки и ворот в этом дворе.

– Доброе утро, Денис Альбертович.

Малышев, молодой и очень красивый мужчина, заметно торопится. Майя знает его жену – это та самая Мила, что устроила ей подработку.

– Доброе.

– Денис Альбертович, я тут ключи нашла…

– Ключи!

Малышев затормозил бег и наконец взглянул на Майю. Его невероятно синие глаза обрамлены длинными густыми ресницами.

– Связка?! Пять ключей и серебряный брелок на цепочке?

– Вот. – Майя протягивает ему ключи.

– Где вы их нашли?

– Под скамейкой около подъезда, подметала, а они там… Николай Николаевич сказал, что это, возможно, ваши, вот я и решила подождать…

– Спасибо. Как вас…

– Майя.

– Да, Майя, простите, никак не запомню, конечно же, Мила говорила… Вы меня просто спасли. Вы даже не представляете, что сделали. Видимо, ключи выпали из кармана, когда я вчера доставал сотовый, дурацкая привычка, знаете ли, все таскать в карманах… я вечером обнаружил пропажу, все перерыл, а они здесь! Вы меня спасли!

– Ничего такого. Нашла связку да подождала, чтоб отдать. Тоже мне подвиг…

– Погодите. – Малышев замешкался, шаря по карманам. – Вот… деньги, возьмите. Я очень признателен.

– Спасибо, не надо. – Майя подняла совок и уложила его на дно тележки. – Нашла – отдала, платить не за что. Удачного дня, Денис Альбертович.

Майя тащит тележку со двора, едва сдерживая слезы. Она и сама не знает, отчего ей хочется плакать – от обиды, хотя ничем ее не обидел этот красивый холеный мужчина, или просто от нахлынувшей вдруг жалости к себе…

– Я не встречал в природе жалости к себе,

Любая птица, коли с древа упадет, закоченев от стужи, —

Не испытает жалости к себе.

Майя очень любит фильм «Солдат Джейн». Ей все равно, что его раскритиковали какие-то пресыщенные критики – этот фильм для нее как руководство к действию и утешение. Множество раз она смотрела его, и строки из Лоуренса, произнесенные шефом Аргайлем, всегда трогали ее до глубины души. Наверное, и Николай Николаевич, и Элеонора Петровна, и красивый синеглазый Малышев – все они страшно удивились бы, узнав, что ей известно, кто такой Лоуренс, но никто не должен слишком пристально вглядываться в нее. И все равно обидно почему-то. Не всегда, но сегодня…

На соседнем участке полиция оцепила мусорные баки, там суетятся люди. Светка что-то рассказывает полицейскому, Майя с удивлением замечает, что Николай Николаевич до сих пор там, стоит и разговаривает с каким-то человеком. Майя избегает смотреть в ту сторону, хотя и понимает, что если совсем не смотреть, это будет выглядеть подозрительно, и пусть на нее никто не обращает внимания, она старается вести себя так, как будто не знает, что там труп.

– Майя! – Николай Николаевич закончил разговор и направился к ней. – Уже закончили?

– Да. А что…

– Там? Человека убили, сбросили в бак.

– Бомжа, что ли? Я их тут почти всех знаю в округе.

– Нет, не бомжа. Вы плакали?

– Нет, что вы, Николай Николаевич! С чего бы мне плакать! Это я умылась из шланга маленько – пыльно очень, испачкалась. А ключи и правда Вострецовых. Денис Альбертович едва не подпрыгнул от радости, когда я ему их отдала.

– Ну, а что я вам говорил.

– Удачного дня, Николай Николаевич.

– И вот еще что, Майя. – Он дотронулся до ее плеча. – Мне нужен номер вашего телефона.

– Да, конечно.

Майя диктовала номер, мысленно прикидывая, сколько у нее есть свободного времени – и по всему выходило, что всюду она успевает. Простившись с Николаем Николаевичем, она пошла в сторону дома.

2

Квартира на третьем этаже кирпичного здания, которую ей выделил ЖЭК, расположена в нескольких кварталах от ее участка, и Майя преодолевает их очень быстро. Заперев тележку в подвале, она поднимается по лестнице. Куклу и банку с черенком герани она перегрузила в пакет с конфетами и печеньем, рассудив, что ящик привлечет внимание соседей, а пакет – нет.

«Хоть бы пятно отстиралось. – Майя прокручивает в памяти события этого утра. – Суматошные все сегодня какие-то. И растеряхи знатные. Ладно, пусть живут, как знают. Главное, я в этом не замешана».

Она входит в прихожую, запирает дверь изнутри на задвижку и с облегчением вздыхает. Она дома, можно расслабиться.

Этот дом был построен сразу после войны: две двухэтажные части, соединенные между собой аркой, над которой была пристроена башенка, там и располагалась ее квартира с отдельным чердаком и двускатной крышей. Пленные немцы отстраивали то, что разрушили, со всей тщательностью, присущей их нации, – даже бездарное руководство строительством не смогло испортить ровной, под линеечку, кладки кирпича, абсолютно безупречных стен и прямых углов, выверенных с педантичной точностью. Правда, когда Майя въехала в эту квартиру, здесь царили грязь и разруха. Старый дом, давно требующий ремонта, четыре квартиры в подъезде – почти в каждой живут семьи с детьми и старухами. И эта однокомнатная халупа под самой крышей, как маленький остров ничьей земли. Третий этаж двухэтажного дома, что само по себе уже нонсенс, а тут одна-единственная квартира, и на лестничной клетке никого, и над головой только крыша и чердак, а под ногами – арка, а не квартира соседей. Но в тот день, когда Майя переступила порог своего будущего жилища, она увидела только пыль, мусор и грязь.

– Помещение нежилое. – Татьяна Васильевна вздохнула. – Тридцать лет почти никто здесь не жил, получердачное потому что. Зато теперь оно твое, не ведомственное, а именно твое, и ты его потихоньку приведешь в порядок, наши мастера помогут: я распоряжусь. И чердак тоже осваивай, остальные жильцы общим пользуются, а этот только к твоей квартире приписан. Помещение выделили тебе по городской программе помощи бездомным. А ты не зевай, работа дворником – это так, на первое время, иди на курсы какие-нибудь, нет денег – я тебе одолжу, получай нормальную профессию, не век же тебе дворы мести, молодая, неглупая, справишься. Ты моей Татьяне была опорой до последнего ее дня, считай, что я долг отдаю, устроила тебя так, как ее бы устроила, она бы этого хотела. Я Петровичу уже задание дала, сантехнику он тебе сегодня установит, без нее никак, начальник вчера еще подписал наряд, выделили ванну почти новую, смесители, а плиту газовую на неделе поставим, пока вот электрическая специально для тебя куплена, а в коробке набор кастрюль и чайник. Не благодари, это коллектив тебе на новоселье дарит, а от меня – вот, ложки-вилки, давай монету взамен, потому что здесь в ящичке и ножи имеются, а ножи не дарят, надо выкупать. Свет наши электрики проведут, и остальное тоже поможем. А сантехнику – это самое необходимое, так что прямо сейчас Петрович установит, он пока трезвый – руки золотые… а вот и он.

Петрович, местный сантехник, пожилой мужик с испитым лицом, и вправду оказался мастером – золотые руки. Майя помнит, как странно выглядела среди столетней пыли и грязи белая сантехника и новые трубы.

– Ты, девка, не смотри, что не из магазина. Все снято мной лично из квартир восьмого дома, что под снос пошел, хранил на всякий случай, резерв всегда нужен, хоть и неучтенный, а, однако ж, не раз пригодился, за это начальник меня и уважает – за хозяйственность, значит. Ну а насчет качества не сомневайся, я фуфло не держу, разбираюсь, значит. Качество здесь такое, что куда там испанскому. У меня имущество это лежало в целости, только ради сиротства твоего отдаю, значит. Все сделал в лучшем виде, Васильевну уважил, опять же, а если надо чего будет по моей части – обращайся, горемыка, чем смогу – помогу. Только водки мне никогда не давай, я в завязке. Даже если просить буду или ругаться – не наливай. Ну, бывай, обживайся.

Майя тогда до ночи отмывала грязные полы, обдирала клочья обоев, газет, выковыривала из щелей тряпки и вату. Мебели у нее не было, и первое время спала она на матраце прямо на полу. Но это неважно, потому что это была точка отсчета. Новая страница.

Сейчас у нее вполне современная квартира. Белые стены, белые потолки, белые двери, белоснежные занавески, белая мебель и покрывало на тахте, сияющий паркет. Она сама все сделала, своими руками – постепенно, по сантиметру приводя в порядок стены, полы, потолок. Майе нравится ее квартира, хотя она многое еще хочет здесь изменить, но и то, что уже есть, ей по душе.

– Ну-ка вылезай.

Она достает из пакета коробку с куклой. На коробке надпись – Габриэль. Это, похоже, имя такое.

– Нет, дорогая. Имя не годится, как и платье. И вовсе ты не Габриэль, ты Луиза, и платье тебе нужно из кружев цвета слоновой кости и золотистой тесьмы, и шляпа нужна… с лентами. В общем, сегодня сооружу, найду только ткань подходящую. Той, второй, не повезло, кто-то разбил ее и выбросил, дикие люди, ей-богу. Не нужна тебе игрушка – вынеси к мусорному баку и оставь, кто-нибудь возьмет – так нет, надо испортить, чтоб никому не досталась… вот народ у нас!

Кукла доверчиво смотрит на нее синими глазами в длинных ресницах, ее рыжие локоны блестят, на фарфоровом личике застыла приветливая улыбка.

– Придумали тоже – Габриэль… Нет уж.

Отложив куклу, Майя вынимает из-за пояса джинсов бумажник, уже изрядно прилипший к пояснице.

– Так, что здесь у нас?

В бумажнике оказалось неожиданно много денег – две тысячи долларов, десять тысяч рублей, кредитные карточки, Майя режет их на мелкие кусочки и спускает в унитаз. Так же поступает и с бумажником. Коробку, в которой нашла куклу, и ее платье она режет на полосы и сжигает на кухне, открыв окно. Мало ли. Береженого Бог бережет. Никаких документов или визиток в бумажнике Майя не нашла и отчего-то рада этому.

– Он просто валялся на земле.

Если б она нашла бумажник в том дворе, который приставлена убирать, она бы ни за что его не присвоила. Но он валялся на земле на чужой территории, никаких указаний на хозяина в нем не было, и Майя поняла, что часом позже его подберет неряха Светка, и тогда две недели подряд ей, Майе, возможно, придется убирать и соседний участок – такое было уже, и не раз. Светка склонна уходить в запои.

Достав из пакета рукав от куртки, Майя брезгливо осмотрела кровавое пятно.

– Угораздило же…

Набрав в миску воды, она утопила рукав и налила пятновыводитель.

Запихнув рабочую одежду в стиральную машинку, Майя наскоро нырнула под душ, переоделась и пошла на кухню. Сварив какао, налила его в чашку, чтоб остывал, а сама запарила овсянку, добавила в нее ложку хрена и вздохнула – времени все-таки в обрез, а надо бы еще почту проверить.

Расправившись с завтраком, она вымыла посуду и убрала ее на полку, тщательно протерев все поверхности. Она любит, когда все сияет чистотой.

В почте оказалось письмо – два ее лота на интернет-аукционе нашли своих покупателей. Майя пишет им стандартные письма и закрывает программу, выключает компьютер и, схватив сумку, идет в прихожую. Через пятнадцать минут она должна быть на работе.

– Хорошо, что рядом.

Огромный супермаркет «Восторг» находится в трех кварталах от ее дома. Его желтые стены ярко выделяются на фоне городских домов, большая стоянка практически пуста – без десяти девять, народ начнет подтягиваться где-то через час.

– Майка, где ты бродишь!

Лилька, ее напарница, нетерпеливо подпрыгивает. Она студентка, подрабатывает здесь так же, как Майя, и они вполне ладят.

– Нормально, че. Как раз вовремя.

Майя переодевается в красную форму работника супермаркета, надевает бейсболку с большим козырьком – она нравится ей, потому что козырек скрывает лицо.

– Идем, там Анка шумит уже.

Они бегут в комнату для персонала, где старшая смены выдает наряды.

– Скобликова и Михайлова, вы на тележках, как всегда. Урны почистите в конце смены, только не забудьте.

Майя довольна, работа непыльная – собирать тележки, которые бросают на стоянке покупатели, и отвозить их обратно в супермаркет. В первой половине дня их не так много, и тут главное смотреть, чтоб никто не наехал на тележку своей машиной, но и это дело нехитрое.

– Все, идите работать.

Майя идет за Лилькой, мысленно подсчитывая время – освободится в час, надо успеть домой, посмотреть почту, если придут деньги, то отослать лот, прибраться в подъездах дома, что справа от клумбы, и успеть на курсы.

– Майка, ты чего скучная такая?

– Ничего. Сегодня в соседнем дворе в мусорном баке труп нашли, представляешь?

– Труп? – Лилька округлила серые глазищи. – Бомж, что ли?

– Да вроде бы нет. Я сама-то не видела, знакомый один сказал.

– Что творится… Вечером из института меня отчим забирает, знаешь? Мама боится меня вечером одну отпускать.

– А, ты говорила, что твоя мать замуж вышла.

– Ага, на старости лет. – Лилька хохочет. – И ребенка родила. У меня теперь брат есть, прикинь? Ему полтора года, шкодливый ангел.

Лилька принципиально не берет денег у матери и отчима – она говорит, что это добавляет ей личной свободы. А потому до обеда она таскает с Майей тележки, а потом сразу едет в институт – учится на втором курсе иняза, там занятия начинаются отчего-то после обеда. Когда они выходят из раздевалки, Лилька становится совсем другой – сразу видно, что она чья-то любимая дочь, и ее работа здесь – просто блажь, и никакой необходимости в ней нет, но каприз есть каприз.

– У матери есть две приятельницы, у них арт-кафе «Маленький Париж», была там?

– Нет, но видела.

– Обязательно сходи, милое заведение. Особенно рекомендую в Кошачий зал заглянуть.

– Кошачий зал?

– Ну, да. – Лилька нетерпеливо машет рукой. – Он украшен фигурками кошек. О, это нечто! Блин, Майка, смотри!

Толстая дама нагрузила тележку выше крыши и не может съехать с бордюра.

– Подождите, не дергайте!

Вдвоем с Лилькой они поднимают тележку и помогают покупательнице довезти ее до машины без ущерба для соседних машин, уже заполнивших стоянку.

– Спасибо, девчонки. – Дама облегченно вздыхает, перегрузив в багажник последний пакет. – Вечно я набираю оптом…

– Приезжайте к нам еще! – Лилька улыбается в ответ. Она умеет вот так лучезарно улыбаться, словно все на свете хорошо, и люди тоже улыбаются ей.

– Так я тебе о чем рассказываю. – Лилька теребит ее. – Майка, ну ты меня слушаешь или нет?

– Да, конечно.

– То-то. Я говорю – у матери знакомые есть, хозяйки арт-кафе. Так с ними несколько лет назад история практически детективная произошла, как-нибудь расскажу – просто поверить трудно, если бы сама не видела, точно не поверила бы!

– Потом расскажешь.

Они разбегаются в разные стороны, и к концу смены тележки становятся неповоротливыми и тяжелыми.

– Скобликова, зайди в бухгалтерию, там где-то расписаться надо.

Анка, молодая и полная, словно вылепленная из ваты, что-то читает в документах. Она всегда разговаривает с ними, не отрывая взгляда от бумаг, и Майя в толк взять не может, что она там постоянно читает.

– Завтра зайду, некогда сегодня.

– Ну, смотри, чтоб завтра непременно, а то ведь карточки меняли третьего дня, а расписались за них не все.

Карточки – внутренние пропуска, дающие право на вход в служебные помещения и на скидку, если сотрудник что-то покупает. Скидка вполне ощутимая, и Майя ей всегда радуется. Но сегодня ей ничего не нужно, и она бежит на остановку – идти недалеко, но если проехать остановку, то экономится время, а его мало, как всегда.

Телефон подал сигнал – пришло смс-сообщение. Майя открывает его – один из покупателей уже перечислил деньги. Удовлетворенно хмыкнув, она выскакивает из маршрутки и бежит домой. На скамейке у подъезда сидит соседка с первого этажа – баба Рая.

– О, снова бегом. Что тебе неймется-то?

– Успею насидеться, баба Рая.

– Это да, успеешь. Старой клячей всегда успеешь стать, так что бегай, пока бегается. Потом и захочешь побежать, да не сможешь.

Майя забегает в квартиру, наспех переодевается. В кладовой находит коробку с нужным товаром – она заранее пакует все предметы, выставленные на аукцион. Сегодня купили статуэтку «Конькобежка» и винтажный графин из розового стекла, и за графин уже пришли деньги. Звук эсэмэски подтверждает еще одну оплату.

– Очень вовремя.

Майя достает с полки коробку со статуэткой и ставит ее в пакет поверх коробки с графином. Открыв почту, она посылает на печать лист с адресами доставки.

– И охота людям этот хлам покупать…

Но бурчит она так, не всерьез. Она отлично знает, что для кого-то эти предметы, которые бомжи сносят ей за копейки, – вожделенные экспонаты для коллекций. Она приводит их в порядок, делает фотографии и размещает на интернет-аукционе, у нее уже есть постоянные покупатели. Ее репутация как продавца очень высока, и Майя дорожит ею, а потому всегда тщательно упаковывает вещи, чтоб, не дай бог, не повредились при перевозке.

Сама она не любит ничего старого, но некоторые найденные вещи оставляет себе. Например, «Девушку с амфорой» – идеально сохранившуюся фарфоровую статуэтку, или книгу «Молдавские сказки» в коленкоровом переплете, с прекрасными иллюстрациями, вот и эта кукла, что нашла сегодня она, тоже поселится в ее квартире, потому что новая. Или старинное Евангелие, выброшенное кем-то в числе прочих старых книг из квартиры умершего старика. Майя любит, чтобы все предметы, окружающие ее, были в идеальном состоянии.

Кукла таращится на нее блестящими, осмысленными глазами, и Майя с нетерпением ждет вечера, чтобы сшить ей достойный наряд – где-то среди вещей, купленных по случаю с раскладок секонд-хенда, есть абсолютно бесполезная кружевная блузка – Майя купила ее только из-за ткани, здраво рассудив, что ее можно будет на что-то перешить – вот и дождалась блузка своего часа.

– Кружев надо метра два и тесьмы золотой… не забыть бы.

Майя предвкушает вечернее удовольствие от пошива нового платья для Луизы, но вечер не скоро, а успеть надо много. Вздохнув, она берет пакет, прячет в карман лист с адресами покупателей и выходит из дома. Бабы Раи на скамейке уже нет, и Майя рада этому, она не любит любопытных, а старухи в ее подъезде все как одна сладострастные сплетницы.

Пройдя под стеной дома, она ныряет в арку, уверенная, что никто из соседок ее не видел.

* * *

Николай Николаевич включает поиск в компьютере. Полицейская база для него закрыта, но можно потом попросить ребят поискать информацию, глядишь, что и выстрелит по старым делам.

– Так, что у нас тут?

Скобликова Майя Петровна… Ну, что ж, озвученная версия вполне совпадает с официальной. Но что-то не сходится, и, наблюдая за Майей, он чувствует смутное беспокойство – нет, не сходится никак. Ну, не выглядит эта женщина как дворник. У нее слишком правильная речь и ухоженные руки, и пахнет от нее совсем не так, как должно бы.

Николай Николаевич набирает номер ЖЭКа.

– Татьяну Васильевну, пожалуйста.

Знакомый голос главбуха звучит в трубке, и Николай Николаевич знает, что вытрясет из дамы информацию прямо сейчас.

– А что случилось, вы ею недовольны? – Татьяна Васильевна, видимо, готова защищать свою протеже. – Майя очень старательная девочка.

– Наоборот, очень доволен. – Он добавляет в голос теплоты. – И потому хотел бы принять посильное участие в ее судьбе. Мне кажется, она способна добиться гораздо большего, чем уборка придомовой территории.

– И не говорите! – главбух враз оттаяла. – Это замечательная девочка. Я…

– Татьяна Васильевна, дорогая, мне бы хотелось более предметно пообщаться с вами. – Николай Николаевич посмотрел на часы. – Если я сейчас заеду к вам, вы сможете уделить мне полчаса вашего времени и рассказать все подробно?

– Конечно, заезжайте.

Кабинет главбуха крохотный и чистый. Сам ЖЭК, расположенный в полуподвальном помещении пятиэтажного дома, полон толпящихся в поисках правды жильцов, и кабинет Татьяны Васильевны похож на тихую гавань в бушующем море коммунальных рифов и страстей.

Николай Николаевич расположился на стуле для посетителей, и Татьяна Васильевна, дама лет пятидесяти, подала ему чашку с чаем. Приготовившись к худшему, он с удивлением обнаружил в чашке напиток, достойный английской королевы.

– На чае экономить нельзя. – Татьяна Васильевна приветливо ему улыбается. – Вы хотели поговорить о нашей Майе?

– Да, хотел. Наблюдая за ней, я сделал вывод, что она достойна лучшего, и собираюсь порекомендовать ее одному моему знакомому, он как раз ищет секретаршу. Хотелось бы убедиться, что мои наблюдения верны: девушка порядочная, чистоплотная, старательная и неглупая.

– Все так. – Татьяна Васильевна отпила чаю и отставила чашку. – Я знаю Майю более трех лет, она стала опорой моей племяннице, когда та умирала, и я…

– Может быть, вы мне расскажете? – Николай Николаевич наклонился к собеседнице и посмотрел ей в глаза. – Мы с вами давно знакомы, и на мою скромность можете рассчитывать, мне бы хотелось как можно подробнее знать все детали.

– Это… это касается только меня, и боюсь, что я не готова…

– Я понимаю. – Николай Николаевич сделал вид, что поднимается. – Я никогда не вмешивался в то, что меня не касается, и понимаю ваши сомнения.

– Сядьте. – Татьяна Васильевна вздохнула. – Просто история не очень красивая, как и большинство семейных историй, но если это надо для Майи… Дело в том, что когда-то давно у меня была сестра. Она старше меня на четыре года, жили мы здесь недалеко, наш отец работал на Севере по вахтовому методу, росли мы с матерью. Потом я поняла, почему отец предпочитал жить где угодно, только не дома. Наша мать была… знаете, такой злой ведьмой, как в сказке. Я до сих пор не знаю, почему она так ненавидела всех вокруг, но мне казалось, что больше всех на свете она ненавидит меня и Лену. Теперь я понимаю, что мы просто были постоянно рядом, вот нам и доставалось больше всех. Когда отец бывал дома, еще как-то можно было жить, но когда он уезжал… В общем, это уже неважно. Когда Лене исполнилось девятнадцать, она забеременела. Конечно, матери она не сказала ни кто отец ребенка, ничего, но такое ведь долго скрывать невозможно. Все грянуло, когда отец уехал на очередную вахту. Мать избила Лену, а потом выгнала ее из дома. Вот как была она в халате домашнем и босиком, в таком виде мать и вытолкала ее за дверь. Я бежала за ней, а сестра шла по улице – как сейчас вижу: халатик коротенький, волосы растрепанные – мать таскала ее за волосы по дому, – лицо в ссадинах, руки в синяках, а я бегу за ней, плачу, а мать кричит во всю глотку, мол, уходите обе и больше не возвращайтесь, шалавы. Вечер был, лето, тепло, мы переночевали в парке, а утром я проснулась – Лены нет, только записка: родится девочка – назову Таней. Я поплакала, а потом пошла домой к своей подруге, родители у нее золотые люди были и хорошо знали, что такое моя мать. Все знали, как потом оказалось… В общем, они приютили меня, купили мне к школе все, что полагается – я тоже ушла в чем была, но они ни с чем не посчитались, хоть денег лишних у них не водилось. Вот у них я и дождалась, пока отец с вахты вернется. Он где-то в море был, я ему ни позвонить, ни написать не могла, осенью вернулся, а тут такое. Бросился он Лену искать, только никто не видел ее, как в воду канула. Уж мы запросы давали в роддома, милиция искала – без толку.

– Кошмар какой-то… Татьяна Васильевна, я понятия не имел!

– Дело прошлое, Николай Николаевич, но без этого я вам ничего не объясню о Майе. В общем, отец тогда забрал меня и развелся с матерью. На суде она попыталась повести себя привычным образом, принялась лгать на отца такое… Он был очень спокойный, тихий человек и совершенно не мог ей сопротивляться. Да и никто не мог. Представьте себе постоянно действующий вулкан, день и ночь плюющийся огнем и раскаленной лавой, – это и будет моя мать. Она нигде на работе не задерживалась из-за своего характера. И на суде принялась за свое, судья-то знать не знал, что она собой представляет. Но за отца вступились все соседи. Пришли в суд, и судье пришлось их выслушать. Уж они ему порассказали! Я и подумать не могла, что они были в курсе всего, что происходило в нашей квартире, а оказалось, они все видели и понимали, но как вмешаться в чужую семью? А на суде людей прорвало, там скорее товарищеский суд вышел, чем обычный бракоразводный процесс. Конечно, родителей развели, отец уволился со своей вахты и поступил на наш сталеплавильный завод, ему там сразу квартиру выделили – он был очень хороший механик, таких специалистов тогда с руками отрывали и берегли. А через год папа женился на нашей новой соседке, вот она и стала мне матерью, которой я не знала до тех пор, брата родила… но все годы до самой смерти папа искал Лену. И ребенка, конечно же. Он так и не простил себе, что сбегал на дальнюю работу, оставляя нас с матерью – ведь знал же, какая она, а развестись боялся – опять же знал, что она будет творить на суде и нас не отдаст ему назло. Оно бы так и вышло, конечно, если б не соседи. Люди тогда, знаете, были не такими равнодушными, как сейчас. А потом папа умер, и я продолжила поиски. У меня уже свои дети большие, я им о сестре много рассказывала и все время говорила: у вас где-то есть двоюродная сестра или брат. Но отчего-то думала, что девочку Лена родила, – вот даже не знаю отчего.

– Интуиция?

– Может, и интуиция, Николай Николаевич. Но больше, наверное, логика. Нас у матери было двое, и у меня две дочери. Думается мне, склонность рожать девочек или мальчиков бывает в семьях не редко.

– Это правда. – Николай Николаевич махнул рукой. – Уж как я сына хотел, а мне жена троих девчонок родила. И у ее матери только девчонки рождались, и у сестер ее тоже, бабье царство, в общем.

– Вот и я это заметила. И буквально несколько лет назад меня осенило: если у Лены родилась дочка, то она назвала ее Таней, как и обещала. И, возможно, девочка сейчас похожа на нее и на меня тоже. И я разослала по детским домам и интернатам фотографию Лены, одну из последних, и написала, что девочку зовут Таня. Не знаю, как меня осенило, будто на ухо шепнули. И что бы вы думали? Приходит мне письмо от воспитательницы Торинского интерната, она писала, что девочка на фотографии – ее воспитанница Таня Степанцова, она не знает ее нынешнего адреса в Суходольске, но телефон есть. И написала мне номер. Я позвонила, еще сомневаясь, трубку взяла девушка с голосом Лены. Я говорить не могла от слез, объяснила ей, кто я такая, она сначала не поверила…

– А что стало с сестрой?

– А Лена, оказалось, умерла родами, успев дать девочке имя и фамилию. Видимо, попала в роддом без документов, вот с ее слов и записали. Потом бы, конечно, все выяснили, но она умерла, и выяснять никто не стал, зачем? У Танюши в метрике Виктория Степанцова указана как мать. Видимо, Лена так назвалась, а в графе «отец» – прочерк. Вот потому мы не могли ее найти все эти годы! Не знаю, почему она так сделала.

– И вы поехали повидаться с племянницей?

– В том-то и дело, что нет. Она приехать ко мне не могла, уже тогда сильно болела, а я собралась, отпуск оформила даже. Меня Майя должна была встретить на вокзале, так мы договорились. Я хотела посмотреть, как там и что, и перевезти Таню к себе. Но в тот день по дороге на вокзал меня сбила машина – пьяный водитель, знаете ли. Я смогла перезвонить Танюше только через несколько дней, когда пришла в себя. Надо было слышать, как она расстроилась! Потом мы созванивались, общались – я лежачая, на вытяжке, две операции одна за другой, но с Танюшей связь боялась потерять, она привыкла ко мне уже, и много чего рассказала, и все у нее: а Майя… а мы с Майей… Майя работала, Танюшку лечила как могла, я им свой телефон и адрес дала, говорю: приезжайте, мы здесь, глядишь, Таню вылечим, все-таки Александровск – город большой, не то что Суходольск. А потом звоню Танюше как-то, а она трубку не берет. И день, и второй. Потом Майя позвонила мне и говорит: умерла Таня. И такое горе у нее в голосе, такая тоска! Они же с детства были вместе, только-то и родни у них, что они сами друг другу, а тут Майя осталась в целом мире одна. Вот я и говорю ей: приезжай, чем смогу – помогу. И через какое-то время она приехала. Глянула я на нее: она тощая, бледная, в куртенке-обдергайке, а уже холодно, рюкзачок у нее в руках с пожитками – всего добра, что барахлишко ветхое, ничего не нажила. Я к начальнику пошла и вот как вам, так и ему все обсказала. Он хороший человек, очень проникся, посочувствовал, и мы устроили Майю как сумели. Однако ж угол свой теперь у нее, и работа какая-никакая есть. А она девочка оказалась замечательная – честная, старательная, воспитанная, чистоплотная, а добрая какая! И умненькая, сразу видно, если б была у нее возможность, то смогла бы и институт окончить, и работать не дворником, а кем получше.

– Вот и я об этом. – Николай Николаевич вздохнул сочувственно. – Относительно вашей семейной трагедии – будьте спокойны, ни одной живой душе не расскажу о том, что услышал от вас. Насчет Майи я уже принял решение, постараюсь устроить ее получше, а там, глядишь, и с образованием что-то решим, поспособствуем.

– Спасибо вам, Николай Николаевич! Сироте помочь – дело богоугодное, а уж я как буду благодарна!

– Пока не за что, дорогая моя, пока не за что. Но спасибо, что доверились мне. – Николай Николаевич поднялся. – Пора, дела не ждут. Зато теперь я смогу рекомендовать Майю со спокойной душой. Вы не знаете случайно, она умеет работать на компьютере?

– Как же! – Бухгалтерша даже руками всплеснула. – У нее дома ноутбук есть, и здесь в конторе, если что зависнет, мы Майе звоним, если она может, то приезжает, всегда наладит, а то и по телефону расскажет, на что понажимать. И по-английски знает! Вот такая девочка!

– Надо же! – Николай Николаевич о чем-то задумался. – Это меняет дело в лучшую сторону. Надеюсь, смогу устроить ее на хорошее место.

Он выходит из здания, садится в машину и едет в сторону своего офиса, обдумывая услышанное.

– Нет. – Он уже принял решение. – Не сходится. Что-то здесь все равно не так. Вот дьявол…

Он развернул машину и поехал по улице, пересекающей трамвайную линию. Круглое здание бара «Козырная семерка» днем закрыто, но Николай Николаевич не смущается подобными пустяками. Для некоторых клиентов этот бар открыт круглосуточно.

Позвонив в дверь, он какое-то время ждет, потом дверной механизм щелкает, и Николай Николаевич заходит в полутемное помещение бара. Проходит через зал мимо стойки и идет в дальнюю комнату, над дверью которой горит светильник. Он уже бывал здесь, но сегодня пришел по довольно странному поводу, и это его нервирует.

3

Матвеев был зол на себя. И ладно бы в первый раз с ним такое приключилось, так ведь нет! Никогда у него не держатся в голове даты – он помнит дни рождения детей, родителей и Панфилова, запомнить остальное для него – задача непосильная. А тут еще свалился большой проект, который нужно разработать очень быстро. И хотя Матвеев подключил к разработке самых опытных сотрудников, дело пока продвигается трудно. Он-то уже видит, что нужно сделать, но этого мало. Ему надо, чтобы ребята тоже это увидели, только тогда они смогут сообща выполнить работу, только тогда творить будет каждый, а не просто механически проектировать то, что он им покажет. Но они пока ничего не видят, Матвеев подталкивает их к этому осторожно, зная, что они должны сами понять то, что понял он.

И когда вчера днем Ника, как ни в чем не бывало, позвонила ему и принялась вещать о каких-то подарках, большом медведе и ботиках со светящимися подошвами, Матвеев почувствовал себя скверно, потому что понятия не имел, о чем она щебечет в трубку, а по ее уверенному тону предположил, что должен знать, о чем речь.

– Макс, ты там что, завис? – Ника прервала свой монолог, не получив в ответ даже мычания. – Ты что, не помнишь?

Матвеев почувствовал, что его загнали в угол. Он начисто забыл о каком-то медведе и ботиках и в толк взять не мог, о чем вообще речь.

– Нет, Никуша, что ты. Просто я занят.

– Врешь, – безжалостно пригвоздила его Ника, и Максим понял, что сопротивление бесполезно. – Забыл, как всегда.

– Ника, понимаешь, тут у нас сейчас…

– У вас там всегда что-то и всегда – сейчас. Но то, что твоим крестникам завтра исполняется год, ты должен был помнить, дорогой мой брат и кум.

Но Матвеев забыл. То есть он, конечно, не забыл, что год назад стал крестным отцом двух рыжих голосистых младенцев – детей Сашки Панфилова, лучшего друга, компаньона и практически брата. Он потом целый год удивлялся, как быстро две крикливые обезьянки превратились в симпатичных ангелочков, очень активных и смышленых. Но то, что год им исполняется именно завтра, он начисто забыл. А ведь примерно недели две назад Ника что-то такое ему говорила… вот дьявол, говорила, точно, но ведь забыл же!

– Никуша, прости.

– То-то. – Она хихикнула. – Это муж меня надоумил. Позвони, говорит, Максу, напомни, он сто пудов забыл. Так и есть. Муж у меня – голова, пальца в рот ему не клади.

– Я бы свой точно не положил. – Матвеев рассмеялся. – Никуш, так что там с медведем?

– Я решила, что медведь нужен все-таки один, но самый большой, какой найдется. Я заказала в «Симбе», но привезут его только завтра, примерно в двенадцать, а мне еще – душа вон – надо забрать торт в «Восторге» и в то же время, в общем, хоть разорвись, не попрусь же я с тортом за медведем, муж завтра занят ужасно, а медведя надо забрать обязательно, но некому, ты же все равно приедешь, так забери его, запиши адрес…

– Ника, не тараторь. – Матвеев вздохнул. – Я знаю, где находится «Симба», но мне совершенно неудобно туда ехать, и потому выдвигаю встречное предложение: я заберу в «Восторге» торт, а ты поедешь за медведем. Идет?

– Ладно. И правда тебе не с руки в «Симбу» тащиться, я как-то не подумала. Только имей в виду, за тортом надо приехать не раньше одиннадцати и не позже часа дня, иначе не видать нам его как своих ушей, лучшие торты в городе только в «Восторге», и если ты опоздаешь, они выставят его на продажу, а тогда уж только мы его и видели. Мне просто вернут деньги, а торт где искать? Так что не опоздай, пожалуйста.

– Что у них за идиотская система такая?

– Ничего не идиотская. Они готовят торт, и им хочется, чтобы он не пропал. Если за ним не приходят, значит, они старались зря – там людям не только деньги важны, но и качество. Это же не обычный торт, а трехэтажный, специальный, он уйдет, может, не так быстро – вот из этих соображений они сразу его ставят на продажу, чтобы продать в течение срока годности. А заказчику просто деньги вернут, и все. «Восторг» – лучший супермаркет, там все очень качественное, они за этим следят просто люто, ты там никогда не купишь тухлятину, можно любой продукт брать не глядя, именно потому они такие правила ввели. Так что не опоздай.

– Я обещаю тебе.

– Так-то лучше. Слушай, Макс, а ведь Лерке и Сашке тоже купить надо бы что-то. Родители как-никак.

– Ага, как-никак. – Матвеев хмыкнул. – Куплю Панфилову спиннинг, пусть на озере упражняется, если время найдет, а ты для Валерии что-нибудь сама придумай, я в ваших женских штучках не силен.

– Заметано. Имей в виду, если ты проворонишь торт, я… я не знаю, что с тобой сделаю.

– Никуша, ну чего я его провороню?

– Да знаю я тебя, снова завозишься на работе – и все, уйдешь в другое измерение, где нет жадных до вкусных тортов граждан, опоздаешь, и…

– Не опоздаю.

Это было легче сказать, чем сделать. С утра Матвеев только на минутку заскочил в офис с твердым намерением тотчас же сесть в машину и ехать в Александровск, но в проекте наметился прорыв, и он задержался, чтобы обсудить некоторые детали, а потом гнал машину по шоссе, думая о том, что Ника умеет быстро ездить, причем совершенно бесстрашно, а он нет.

В «Восторг» он влетел без пяти минут час. Окликнув кондитера, молодого тощего парня в белом халате и белом же колпаке, Матвеев объяснил ему, зачем приехал, и с облегчением вздохнул, когда парень, понимающе кивнув, скрылся за металлической дверью, ведущей в служебное помещение.

– Фамилия заказчика? – Парнишка решил проявить бдительность.

– Булатова, Ника Григорьевна Булатова.

– Понятно. Я как присмотрелся, сразу понял, что это сестра ваша. Похожи вы с ней. Очень позитивная у вас сестрица, мы тут, когда заказ принимали, обхохотались все. Она нам даже нарисовала торт и все, что хочет на нем разместить. Такая веселая барышня.

– Ну, теперь я уверен, что вы мне выдали именно наш торт. – Матвеев усмехнулся. – Она у меня такая, да.

Он поставил высокую коробку в тележку и, придерживая ее, осторожно повел на выход, на ходу соображая, как ему доставить эту конструкцию к месту назначения.

– Здрасьте, дядя Макс!

Матвеев поднял взгляд – девушка в форме работника супермаркета приветливо улыбалась ему. Где-то он ее видел…

– Я Лиля, дочь Ларисы Михайловой.

– Лиля! Конечно же, теперь узнал.

Все дело в бейсболке – эти нелепые кепки с длинными козырьками делают людей удивительно одинаковыми. Возможно, потому, что козырек скрывает лицо и ты видишь человека в форме, а лица не видишь вовсе.

– Это на сегодняшний праздник?

– Ну, да. Вот теперь думаю, как я его довезу.

– Здоровский торт. Небось Ника заказывала?

– А кто ж еще.

Торт и правда привлекал к себе внимание. Он украшен цветами, вокруг которых бродят кошки, наверху сидит рыжий полосатый котенок, придерживая лапой покосившуюся Эйфелеву башню. Или она накренилась, потому что Котофей решил ею поиграть? Только в голове Ники мог родиться такой замысел.

– Очень креативно. Майка! – Лиля даже подпрыгнула, оглядевшись по сторонам. – Майка, ты где?

– Здесь я, чего орешь?

Откуда-то из-за машин вынырнула худенькая высокая девушка в точно такой же бейсболке. Она толкала перед собой пять тележек, собранных паровозиком.

– Майка, иди сюда, смотри, какой прикол!

Девушка поставила тележки на место и подошла ближе. Бейсболку она надвинула на лоб, и виден был только маленький аккуратный носик и пухлые губы, красиво очерченные.

– Ух ты! Вот это красота!

– Майка, познакомься – дядя Макс… ой… ну, в общем. Дядя Макс, это Майя, моя напарница.

– Очень приятно. – Матвеев улыбнулся. – Да, торт красивый, но как его довезти?

– А куда вам везти? – Майя рассматривала котенка, играющего с башней. – Как же это они его сделать умудрились? Наверное, как пирожное-картошку, а потом кремом покрыли. Далеко не довезете.

– Я и близко не знаю, как довезти. Мне недалеко, на улицу Правды, но как?

– Мне почти туда же. Если вы подождете минут десять, я помогу вам – поставим коробку на заднее сиденье, вы поведете, а я ее придержу.

– Это выход. – Матвеев с облегчением выдохнул. – Вы меня очень выручите, Майя. Я подожду, конечно.

– Отлично. – Лиля просияла от удовольствия. – Я бы вам и сама помогла, но мне в институт надо. Пока, дядя Макс, встретимся на празднике!

Матвеев почувствовал себя как человек, который тонул, и ему в последний момент кто-то бросил спасательный круг. Все бытовые проблемы были для него неразрешимыми. Вот Димка – тот бы что-нибудь придумал, сын в свои двенадцать лет парень очень конкретный и здравомыслящий, а Максу все эти проблемы кажутся неподъемными. Проще спроектировать большое здание, чем решить, как довезти трехэтажный торт к месту назначения. Кстати, а куда его везти? Матвеев вдруг понял, что Ника не сказала ему, где будет проходить мероприятие – а может, и говорила, да он забыл – короче, он понятия не имел, куда доставить это бисквитно-кремовое великолепие.

– Ника, я забрал торт, – сообщил он ей по телефону.

– Ой, Макс, тебе цены нет! Я тащу в машину этого гадского медведя, а он реально здоровенный, как мамонт… как два мамонта даже! И как я его…

– Ника, остановись. Ты мне не сказала, где все это будет происходить. Куда торт везти?

– В Озерное, Макс! Конечно же, в Озерное! В квартире все не поместятся, а там два этажа уже совсем готовы, так что… Ой, как же ты его повезешь-то? Он упадет и раскрошится, а если…

– Успокойся. Доставлю как надо. Все, встретимся в доме.

Матвеев вдруг понял, что вполне может и не довезти торт – он ведь сказал своей новой знакомой, что ехать недалеко, но Озерное – это совсем другое дело, сорок километров от города. Если у нее есть какие-то планы, то она не согласится ему помочь, и тогда торту хана, и ему тоже – Ника его попросту убьет.

– Ну, может, не убьет, но расстроится ужасно.

Матвеев вздыхает и начинает лихорадочно прикидывать, как уговорить новую знакомую помочь ему, и ничего креативного, кроме мысли насчет дать денег, ему в голову не приходит, а это, он понимает, в данном случае не очень хорошая идея.

– Все, я готова, едем?

Она переоделась в голубые джинсы и зеленую водолазку, поверх которой набросила такую же светлую джинсовую куртку, украшенную какими-то блестящими штуками. Бейсболка больше не скрывает ее лицо, зато она отрастила челку, за которой не видно ни глаз, ни лба, да еще надела дымчатые очки от солнца. Хотя солнце уже так себе – середина сентября как-никак.

– Майя, тут такое дело… – Матвеев не знает, как ему это произнести. – Оказывается, торт нужно доставить в поселок Озерное, а не на улицу Правды. Честно, я не знал, я думал, что… потом сестре позвонил, а они, оказывается…

– Это где-то час времени, учитывая городские улицы. – Майя вздохнула. – Тогда мне нужно заехать домой и кое-что взять.

– Конечно! – Матвеев с облегчением выдохнул. – А потом я отвезу вас, куда скажете! Простите, ради бога, это случайно получилось.

Майя улыбнулась. Что-то абсолютно детское проглядывает в этом крупном светловолосом мужчине – не то его синие глаза, растерянные и виноватые, не то волосы, растрепанные, светлые, кое-где уже с сединой, не то улыбка – открытая и искренняя. Майя не знает, почему помогает ему, но отчего-то взять и просто оставить его наедине с тортом ей и в голову не приходит.

– Поехали.

Они вместе грузят коробку на заднее сиденье большого серого внедорожника, Майя садится рядом и придерживает ее. Да, сам он довез бы эту конструкцию до ближайшей ямы на дороге.

– Как там, держится?

– Если придерживать, то все устойчиво. Вот здесь остановите, подождите меня немного, я скоро выйду.

Матвеев с интересом рассматривает дом, в подъезде которого скрылась Майя. Такой проект мог родиться только в результате прочтения рыцарских романов. Два капитальных двухэтажных дома, стоящих отдельно, зачем-то соединили вместе аркой и поверх нее угнездили, как башню, еще один – даже не этаж, а словно небольшой отдельный домик – с круглым балконом, полукруглыми окнами и круглым же чердачным окном, похожим на розу какого-то собора. Добавить к этому черепичную крышу, и получится башня, в которой живет Рапунцель.

– Главное, крыши домов давно перекрыли шифером, а там черепица так и осталась. – Матвеев ухмыльнулся. – Непонятно, зачем это вообще было сделано. Надо выяснить, очень любопытно.

Он нашел взглядом табличку с названием улицы и номером дома и, не надеясь на память, записал в сотовом. Ему интересно, кто, а главное – зачем, соорудил это чудо.

– Вот и я.

Майя открыла дверь машины и бросила на пол увесистый рюкзачок. Она успела переодеться – на ней другие джинсы, темные, и темная же куртка-ветровка. Никаких блесток, ничего яркого. Ее темные волосы собраны в пучок, но челка по-прежнему скрывает половину лица.

– Едем. – Матвеев завел двигатель. – Майя, вы меня очень выручили, не знаю даже, как вас благодарить!

– Не стоит благодарности, все мы люди. Бывают ситуации, вроде вашей – ничего смертельного, а решения нет.

– Да, именно! Смешно на первый взгляд, но моя сестра заказала этот торт, очень беспокоилась, а я…

– У вас праздник сегодня?

– Да. – Матвеев улыбнулся, и Майя снова подумала, что его улыбка очень искренняя и мальчишеская. – Моим крестникам исполнился год. Это дети моего лучшего друга и лучшей подруги моей сестры Ники. Кстати, вы, возможно, знаете их обеих, арт-кафе «Маленький Париж» им принадлежит. Вы там бывали?

– Не была, но знаю, где это, видела. Так вот почему Эйфелева башня! А котенок… На таких тортах обычно аиста изображают, малышей…

– Это Ника, она большая выдумщица. Ее муж – директор стекольного завода в Красном Маяке, кстати, в супермаркете, где вы работаете, есть целая полка с изделиями этого завода. Чашки, вазочки и прочая стеклянная дребедень.

– Да, знаю. Красивые вещи там делают. У меня есть набор чашек со стрекозами и рыбками, с чайничком. Все время боюсь разбить – так нравятся.

– Это Ника делает эскизы для их дизайнерского отдела. – Матвеев осторожно объезжает изрядную яму на дороге. – Черт бы побрал эти ухабы… Ну, вот – ее подруга и компаньонка Валерия вышла замуж за моего друга и компаньона Сашку и год назад подарила ему двойню – мальчика и девочку. А мы с Никой стали их крестными родителями. Сегодня празднуем.

– Это тот поселок Озерное, что строится вокруг озера Синий Камень?

– Да. – Матвеев довольно улыбнулся. – Наша фирма выиграла конкурс на застройку, ну и, естественно, сапожник может ходить без сапог, но архитектор не может без собственного дома. Мы с Панфиловым тоже прикупили себе участки, и я сам проектировал наши дома. Но мой пока строится, а Сашка торопился – семейство увеличилось, детей стало втрое больше прежнего, и жить в городской квартире – хоть здесь, хоть в Питере – никак, дети должны расти на свободе и на свежем воздухе, но не в деревню же ехать. Вот где-то так. А вы чем занимаетесь, Майя?

– А допустить, что я просто работник супермаркета, вы не можете?

– Отчего же. – Матвеев снова улыбнулся, глядя на нее в зеркало заднего вида. – Вы там подрабатываете, очевидно. Но вряд ли это основное место вашей работы.

– Нет, конечно. Но я многим занимаюсь и просто теряюсь, что вам ответить.

– Что ж, когда решите, какое ваше главное занятие, скажете мне. – Матвеев осторожно вошел в поворот. – Как наш бесценный груз?

– Ничего, все нормально.

– Не знаю, что бы я без вас делал. Меня подобные проблемы повергают в беспредельное уныние, я совершенно не способен конструктивно их решить.

– Это бывает с мужчинами, не стоит так переживать.

– Да понимаете, смешно же, черт подери! Взрослый мужик, проектирую многоэтажные дома, жилые комплексы и прочее – и совершенно не могу решить, что же делать с этой трехэтажной конструкцией.

– Эту конструкцию нужно перевозить вдвоем. – Майю веселит досада Матвеева. – Один человек ее не перевезет никак. Это же очевидно.

– Похоже, вы правы. И мне повезло, что вы согласились помочь.

Матвеев осторожно повернул и выехал на новую, очень хорошую дорогу.

– Ну, все, конец моим страданиям, сразу наступила хорошая погода!

Майя невольно улыбается. Ее попутчик ничего не делает, чтобы рассмешить ее – а она улыбается, потому что он просто большой ребенок, немного нескладный, слегка растерянный и очень надежный. Она вздыхает. Такой мужчина не может быть один, а даже если он один, она и думать не должна ни о чем, потому что… Потому что нельзя.

– Приехали.

Машина въезжает в открытые ворота – кованые, закрепленные между двумя столбами, сложенными из гранитных плит – Майя отлично знает, сколько стоит подобное великолепие, и снова мысленно одергивает себя – все, проехали, забыли.

Особняк потряс Майю не своими размерами – не так уж он и велик. Два этажа и мансарда под двускатной крышей. Но этот дом единственный в своем роде, это Майя поняла сразу. И башенки, и большие окна, и терраса, и балкон второго этажа, снизу его подпирают колонны. Прочный, основательный – и вместе с тем легкий дом. И очень уютный.

– Это вы проектировали?!

Матвеев с улыбкой смотрит на Майю. Сейчас он рассмотрел ее лицо – большие зеленые глаза в пушистых ресницах, темные блестящие волосы, собранные в узел, длинная шея.

«Ей лет тридцать, может, чуть больше… хотя на первый взгляд кажется, что меньше. – Матвеев удивленно рассматривает Майю. – Необычное лицо, очень завершенное и запоминающееся. Зачем она его прячет?»

– Дом? – Он довольно улыбается. – Да, я проектировал, а строили другие. И до сих пор строят, на третьем этаже, то есть в мансарде, полным ходом идут отделочные работы, до холодов должны закончить. Через пару недель привезут деревья, мы заказали большие, чтоб они уже летом давали тень.

– Это… красиво и очень необычно. Просто восхитительно!

– Спасибо. – Матвеев и раньше много раз слышал похвалы, но отчего-то Майины удивленно распахнутые глаза радуют его невероятно. – Я хотел, чтобы это был дом, в который хочется вернуться.

– Но в итоге вы сделали дом, из которого не хочется уезжать.

Матвеев понял, что должен что-то сказать, но не знал, что именно. Эта женщина совершенно сбивает его с толку.

– Ой, ну наконец!

Майя и Матвеев повернулись на голос, и она стала рассматривать высокую женщину, одетую в синие короткие брючки и красную блузку. Милое улыбчивое лицо, длинные светлые волосы, небрежно забранные в хвост, тонкие лодыжки и тонкие запястья. Она отметила, насколько ее новый знакомый и эта женщина похожи друг на друга. Оба высокие, светловолосые, синеглазые, доверчиво улыбчивые.

– Ника, тут торт этот… куда его теперь?

– Макс, что значит – куда? В холодильник. Сможешь отнести, или я прикачу коляску близнецов, и мы его в ней перевезем?

– Тащи коляску, не хватало его на пороге уронить.

– Ты меня с девушкой познакомишь или дальше будешь столбом стоять?

– Да… – Матвеев смущенно закашлялся. – Ника, познакомься, это Майя. Она согласилась мне помочь привезти торт, иначе бы я не довез. Майя, это моя сестра Ника.

– Рада вам, спасибо, что помогли. Я-то думала, ты с Димкой будешь… – Ника улыбнулась Майе. – Димка – это его сын. А оказалось, что Димка только часам к шести приедет вместе с Пашей и Мареком. И я все думала – как же Макс его довезет… да, надо в коляску его… Мама!

Ее голос, звонкий и абсолютно девчоночий, слышно, наверное, на обоих полюсах, не только в доме.

– Что, Никуша?

Из дальнего окна выглянула женщина. Еще не старая, очень красивая, волосы повязаны косынкой.

– Привези нам коляску малышовую. Макс торт привез, а он здоровенный, тащить страшно, уроним.

– Здравствуй, Максим. – Женщина улыбнулась. – Никуша, я не могу, у меня как раз мусака допекается. Не дай бог, пригорит.

Чертыхнувшись, Ника исчезла в доме. Матвеев с улыбкой посмотрел ей вслед.

– Вы с сестрой очень похожи. – Майя огляделась вокруг. – Здесь будет красиво, когда стройка закончится.

– Да, участок отличный. Разобьют клумбы, посадят деревья, качели соорудим, песочницу и все, что полагается. Да, будет красиво.

В дверях показалась Ника с большой детской коляской, рассчитанной на близнецов.

– Как теперь его вытащить, чтоб не наклонить… – Майя прикидывает, как достать коробку из салона, и по всему выходит, что одному человеку никак. – Максим, вы с той стороны встаньте, я подвину вам коробку, а вы возьмете и сразу в коляску. Ника, вам надо с другой стороны с коляской встать, Максиму так будет удобней.

– Ты права, Майечка, вот умница какая, а я стою дура дурой и сокрушаюсь, что никак мы его не вытащим, чтоб не уронить, а ты уже все придумала!

Они возятся с проклятой коробкой, боясь сделать лишнее движение, и наконец торт возвышается в коляске.

– Три ступеньки… – Ника сердито фыркает. – Надеюсь, этот торт стоит наших усилий.

– Надо коляску поднять. – Майя здесь в своей стихии. – Ника, мы держим торт, а Максим поднимает коляску.

Когда торт оказался в холодильнике, все трое облегченно вздохнули.

– Вот, матьегорастак, сколько с ним возни! Ну, к столу его повезу уже не я. – Ника пригладила растрепавшиеся волосы. – Идемте, медведя покажу.

Она именно так и сказала – идемте, и Майя поняла, что ее тоже приглашают посмотреть медведя. По-хорошему, ей нужно распрощаться с новыми знакомыми и вернуться в город, но как-то так получается, что она покорно идет за Никой в большую гостиную, где посреди комнаты в окружении коробок с подарками восседает огромный желтый медведь с добродушной мордахой и клетчатым бантом на шее. Топтыгин ростом метра полтора, и Майя представляет, какой он мягкий и как будут возиться с ним малыши.

– Ну, как? – Ника с видом победительницы смотрит на них. – Суперский медведь?

– Грандиозно. – Матвеев с любовью смотрит на сестру. – А Лерка что сказала?

– Она не видела еще, в этом же весь смысл – это сюрприз. Она с малышней провела целый день, скоро приедет парикмахер, мама посидит с детьми, а мастер причешет нас, маникюр соорудит. В общем, будем чистить перышки. Еду уже доставили, но мамина мусака – ее шедевр, этого никто, кроме нее, не сделает.

Дверь открылась, вошла невысокая худенькая старушка. Приветливое лицо, улыбчивые светлые глаза – Майя чувствует тепло, волнами исходящее от вошедшей.

– Сынок, а я уже волноваться начала. Звоню Диме, а он говорит, что ты утром еще уехал, а тебе боюсь позвонить – вдруг ты за рулем…

– Да с тортом завозился, мам.

Матвеев прижал к себе женщину и чмокнул ее в макушку.

– Вот, познакомься, это Майя, если б не она, я не знаю, как бы доставил торт.

Старушка повернулась к Майе, ее приветливая улыбка обозначила ямочки на щеках.

– Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь. – Она протянула Майе ладонь с ухоженными ногтями. – Я Лидия Матвеевна, мама Максима.

Майя озадаченно пожала протянутую руку. Если та женщина в окне мать Ники, а эта – мать Максима, то получается, они не родные брат и сестра? Кузены? Но похожи, как две капли воды.

– Майя, ты не поверишь. У нас у каждого – свои родители, но мы все-таки родные брат и сестра. – Матвеев прекрасно понял смятение гостьи. – Идем, выпьем чаю с плюшками.

– Но…

– А потом я отвезу тебя, как обещал, куда скажешь, но если я сейчас не съем чего-нибудь, то по дороге умру от голода и жажды. Мам, там котлеток нет случайно?

– Вот разве что чисто случайно их там целая миска. И пюре есть. Идемте, дети, надо пообедать.

Майю ведут в столовую, усаживают за стол – она совершенно растерялась, а с ней разговаривают так, словно она здесь своя, словно она желанная гостья и ее присутствие в доме – нечто само собой разумеющееся. И обращение на «ты» после возни с тортом кажется совершенно естественным.

– Кушайте котлетки, дети. – Лидия Матвеевна гладит сына по голове, Майя отводит глаза. – Максим, угощай гостью.

– Мам…

– Спасибо, очень вкусно. – Майя только сейчас вспомнила, что не успела пообедать. – Котлеты восхитительные.

– Есть секрет хороших котлет, вам я расскажу. – Лидия Матвеевна лукаво подмигнула. – Когда фарш готов, нужно его отбить.

– Отбить?!

– Да. Набираете полные горсти и бросаете в миску. Чем дольше отбиваете, тем лучше котлеты. Лук трете на терке и добавляете вместе с яйцами, а чеснок, конечно же, не давите, а очень мелко режете и добавляете в фарш перед самой жаркой. Вот и весь секрет.

– Спасибо, я попробую.

Майя не знает, что говорить. Одно дело – просто здороваться с людьми и беседовать о погоде, другое – попасть в такой вот дом, где готовятся к празднику, где все друг друга любят, где непонятно, кто кому кем приходится, а в гостиной сидит огромный медведь, которого не видела хозяйка дома. И самой хозяйки пока не видно, а дух праздника витает в воздухе.

– Макс, надо шары надуть. – Ника разливает в чашки чай. – Потом, когда все соберутся, недосуг будет.

– Дети приедут и надуют, мне Майю надо отвезти.

– А разве она не останется с нами?! – Ника недоуменно смотрит на них своими синими глазами. – Майя!

– Мне и правда пора. Рада была познакомиться.

– Это никуда не годится! У нас тут торт, и… – Ника вдруг наклонилась, резко нырнув под стол. – Ну, конечно, как же я о тебе позабыла!

В руках у нее оказался крупный молодой кот, рыжий, очень откормленный, с нахальной хищной мордой, на которой топорщились роскошные усы.

– Уже примерился прыгнуть на стол. – Ника неожиданно целует кота между ушами. – Ууу, знатная зверюга! Но на стол прыгать нельзя, видишь, мы обедаем.

Майе становится ясно, что в другое время кот гуляет по столу, сколько хочет. Она заинтересованно смотрит на него, а он индифферентно повис у Ники на руках, только взгляд его зеленых глаз все такой же хищный и целеустремленный.

– Лерка просила не кормить его, он растолстел.

– Лерка ни хрена не понимает в котах. – Ника возмущенно фыркнула. – Если они с Панфиловым тощие, это их право, но морить голодом рыжего – это злостное котохульство и преступная халатность. Иди, малыш, я покормлю тебя. Отощал, изголодался, бедняжка, заморили голодом мальчика, волки.

Воркуя над котом, Ника опускает его на пол, и он, видимо, отлично зная, что это значит, бежит за ней.

– Ника, фарша ему не давай! – Матвеев тоже хорошо знает, что означает альянс с котом.

Ника возмущенно смотрит на него, повернувшись в дверях.

– Значит, тебе котлеток надо, а несчастному, умирающему от голода коту – шиш? Не ожидала я от тебя, Максим, такой бегемотской черствости. Три наряда вне очереди. Моешь посуду и вытираешь стол. Идем, мое золотко, идем, моя ласточка клыкастенькая, мое солнышко усатое, идем кушать.

Кот с победным мявом бежит за Никой, а Майя не может сдержать смех:

– Солнышко усатое! Это надо же такое придумать!

– Да, она такая у меня. Просто большое дитя. – Матвеев тоже хохочет. – Ты бы видела ее собственного кота! Она раскормила его невероятно, из крохотного заморыша выросла огромная и наглая до ужаса скотина, и Ника ему все на свете позволяет. Правда, к его чести, надо сказать, он очень культурный кот. Зовут его Буч, такой же, как этот – здоровенный, холеный и нахальный, только серой масти, дымчатый, в полоску. Веревки из нее вьет.

– Кошки – милые создания.

– Кто бы спорил. – Матвеев положил себе в тарелку добавки. – С детства люблю котлеты. Мама мне их в школу давала, так я почти все съедал сразу. Оставалась одна, и уж ее я ел с двумя кусками хлеба.

– Мама… – Майя осторожно смотрит на Максима. – Ты говорил, вы с Никой родные брат и сестра, а мамы у вас разные. Общий отец?

– Нет. – Матвеев задумчиво смотрит на нее. – И мать, и отец у нас общие. Просто они погибли, когда мы с Никушей были совсем маленькими, и так случилось, что нас разлучили. Мы почти не помнили друг друга, пока два года назад случай не свел нас снова, и тогда же выяснилось наше родство. Хоть я и не верю в такие случайности.

– Наверное, ты прав. Иногда что-то ведет нас по жизни, и события, кажущиеся случайными, определяют в дальнейшем твою судьбу.

Как сегодняшняя неразбериха с тортом, подумалось вдруг им обоим, и они, будто по команде, уставились в свои тарелки.

В столовую снова вошла Лидия Матвеевна, в руках у нее блюдо с выпечкой.

– Саша приехал, плюшек вот привез.

– А отец с ним приехал?

– Да, они вместе. – Лидия Матвеевна гладит плечо сына. – Кушай, Максимка, вид у тебя усталый.

– Работы невпроворот, мам. Проект трудный.

– Ну, потом-то отдыхать поедешь?

– Может, и поеду. Майя, ты ешь пирожные, а то сейчас налетят голодающие, ничего тебе не достанется. Потом поедем, не переживай.

– Нормально, я успеваю.

– Вот и хорошо.

– Что хорошо?

Стройная женщина с копной кудрявых рыжих волос вошла в столовую, и видно, что она чем-то расстроена.

– Привет, Лер. Что случилось, с чего шторм?

– Привет, Макс. Ничего хорошего. Эта курица, которую я наняла как парикмахера и прочая, прочая, прочая, – заболела. А позвонила она пять минут назад, и я уже не успеваю найти никого другого, и снова буду как Гаврош-переросток. Мне маникюр нужен и педикюр тоже, я с детьми никуда не могу вырваться, и даже если мастера домой пригласить, они ничего не дадут сделать. В кои-то веки полон дом нянек – и на тебе!

Она плюхнулась на табурет с расстроенным видом. Веснушки на ее лице делают Леру похожей на ирландку, и вся она, худая, стремительная и раздосадованная, очень нравится Майе. Может, потому, что ей вообще нравится этот суматошный дом, полный приветливых людей? Майя отпивает чаю и ставит чашку на стол. Нужно уезжать.

– Ну, вот посмотри, заусенцы!

Рыжая пытается отгрызть заусенец и снова расстраивается.

– Да ладно, Лерка, чего ты.

– Макс, ты не понимаешь. Ну, хотелось мне привести себя в порядок. Я ведь люблю следить за собой, люблю салоны, процедуры всякие… понимаю, что дети маленькие, но я, черт подери, расстроена.

– Может, я смогу вам помочь?

Рыжая, кажется, только сейчас заметила Майю.

– Как?

– У меня в машине рюкзак, там инструменты… для маникюра и всего прочего. Я курсы косметолога окончила и парикмахерские тоже через две недели заканчиваю. Я могла бы…

– Да? Правда?!

Рыжая даже засияла от неожиданно открывшейся перспективы.

– Лер, это Майя, моя знакомая. Она меня сегодня очень выручила с тортом.

– Она, похоже, сегодня исполняет роль ангела.

Майя смущенно улыбнулась и посмотрела на Матвеева.

– Там, в машине, рюкзак…

– Я принесу. – Макс отставил чашку. – Майя, Валерия права. Сегодня ты выступаешь в роли ангела.

Майя мысленно улыбнулась. Она не привыкла так близко общаться с людьми, но в этом доме, похоже, по-другому никак, и ее терзания никого не смущают просто потому, что никто их не замечает.

А еще есть Максим. Майя ловит себя на мысли, что не хочет уходить отсюда. Эти приветливые люди, тепло их улыбок, любовь, с которой они относятся друг к другу, не стесняясь проявлять ее, – все это непривычно. Словно она попала в сказку, которую долго придумывала для себя – но только это чужая сказка, и она в ней чужая.

А так хочется стать своей. Хоть где-нибудь.

4

– Попробуйте салатик.

В тарелке Майи оказывается целая гора овощей. Она поднимает взгляд на рядом сидящего добродушного мужчину с веселыми карими глазами.

– Это мексиканский салат, его Ника откуда-то сдернула, мы все его обожаем.

– Спасибо, я уже сыта.

– Ну так не годится. А как же торт?

– Я сейчас тоже об этом думаю. – Майя старательно поддерживает тон разговора. – Места для него не осталось.

– А это значит, что надо прогуляться. Или потанцевать.

Майя, вздохнув, берется за вилку. Танцевать она категорически не хочет, а прогуляться… Она не готова вести беседы, какие бы то ни было. И ей необходимо проверить свою электронную почту.

– Паша, отстань от девушки. – Матвеев садится рядом с ней на освободившийся стул. – Майя, не хочешь пройтись к озеру?

– Да, я бы посмотрела, спасибо.

– Так пойдем.

Он поднимается и подает ей руку.

* * *

Конечно, она задержалась. Сначала делала маникюр и педикюр Валерии, потом сооружала ей прическу. Подоспевшей Нике тоже понадобился маникюр, от прически она отказалась наотрез – махнув рукой, заявила, что смысла в этой затее нет в принципе.

А потом в комнату, где Майя практиковалась в мастерстве, ввалилась компания – Лилька, наряженная в какое-то немыслимое голубое платье, ее мать, строгая, застегнутая на все пуговицы врач Лариса Михайлова, и малыш в джинсовом комбинезончике, который сразу же перевернул миску с водой, – шкодливый ангел, да. И пока вытирали воду, он умудрился стащить ножницы и поцарапаться ими, подняв оглушительный рев… в общем, когда кутерьма рассосалась, Майя чувствовала себя так, словно на ней камни возили, и подоспевший Матвеев, сокрушенно качая головой, предложил ей прилечь на тахту в комнате для гостей.

Из разговоров она поняла, что Максим приехал один и что у него есть сын Димка, а жены нет, и это отчего-то ее порадовало. Она украдкой рассматривала Димку, но сходства с отцом не было никакого, и она решила, что он пошел в свою мать – а вот где она, Майе спросить было неловко. Но то, что Матвеев один, ее обрадовало.

И, конечно же, ее никуда не отпустили. Валерия нашла в своем шкафу немыслимой красоты кофточку, и Майя, приняв душ, переоделась и причесала волосы. И чувствовала себя неловко за большим столом рядом с добродушным Пашей Олешко и Никиным сыном Мареком, очень красивым парнем, который трогательно ухаживал за ней, предлагая разные кушанья, а потом вдруг сорвался с места и убежал куда-то вместе с Димкой, сыном Матвеева. И она узнала, что такое мусака – невероятно вкусное блюдо из мяса и баклажанов, запеченных в нежном соусе.

Майя почти выучила, кто есть кто в этой компании, запомнила имена и степень родства, но ей все время казалось, что это одна огромная семья – взрослые и дети с видимым удовольствием общались между собой, и было видно, что знакомы эти люди очень давно и связывают их годы прожитых вместе событий.

А еще на празднике была куча малышей. Годовалые рыжие близнецы Максим и Ника, виновники торжества, оказались самыми спокойными. Наевшись каши, они принялись тискать медведя, потом залезли на диван и уснули. Но был еще Лилькин брат Юрик, который, казалось, ни минуты не сидел на месте, и еще одна пара близнецов – беленькие синеглазые девочки примерно его возраста, такие же живые и непоседливые. Кто из них Тина, а кто – Лина, выяснить оказалось совершенно невозможно, хотя их мать, высокая красивая женщина, которую звали Ольга, уверяла, что они совершенно разные, их нельзя спутать. И совсем добило Майю появление еще двоих близнецов, как оказалось, старших сыновей Ольги – тоже абсолютно одинаковых, высоких, очень стильных и взрослых. Такого количества близнецов она никогда не встречала.

– Да, семейка у нас большая. – Матвеев посмеивался. – Ничего, все вырастут, причем очень быстро. А у тебя есть дети, Майя?

– Нет.

– Ну, конечно, ты так еще молода. Ты сегодня спасла наш праздник. Когда хозяйка дома чувствует себя неуютно – это не праздник, а Валерия днем была в отчаянии. Я давно не видел ее такой расстроенной. Ты спасла положение, и благодарность наша огромна.

– Не особенно она расстроилась, что ты…

– Она была очень расстроена, поверь мне, я знаю ее достаточно, чтобы судить об этом. Валерия весьма сдержанная женщина, это Ника – как шальной ветер, эмоции фонтаном, а Валерия – нет, она такая… очень закрытая.

– Они обе очень милые.

– Я знаю. Майя, надеюсь, мы не нарушили каких-то твоих глобальных планов? Потому что ты вот так вдруг попала в наш сегодняшний водоворот, а тут неподготовленному человеку сложно.

– Нет, Максим. Все отлично, и я рада, что осталась – давно так не отдыхала, и люди очень приятные.

– Да. – Матвеев вздохнул. – Мы одна семья, и это уже навсегда. Несмотря на то, что родством связаны только мы с Никой. Ну, детей не считаем. Хотя и они между собой общаются совершенно по-родственному. И малышни родилось в последние годы… ну, ты сама видела.

– Да. Удивительно даже: такие взрослые старшие дети – и вдруг – малыши.

– Так уж получилось, ничего не поделаешь.

Озеро лежит за густым рядом старых деревьев. Оно небольшое, заходящее солнце, позолотив верхушки елей, все еще плещется в гладком водном зеркале. Вокруг выступают из воды синеватые валуны. Видимо, от них озеро и получило свое название.

– Красиво. – Майя восторженно распахнула глаза. – Я и не знала, что тут такое… читала о строительстве поселка, но не подозревала, как здесь красиво.

– Да, места тут замечательные. От Москвы далеко, но расстояние что от Питера, что от Александровска до этого места почти одинаковое. И земля хорошо раскупается, а мы, когда делали план застройки, учли все нюансы, ни одно дерево не было уничтожено. Дома и улицы постарались вписать в ландшафт.

– Получилось отлично. – Майя вздохнула. – А твой дом где?

– На соседнем участке, за деревьями не видно, в следующий раз покажу. – Матвеев дотронулся до ее носа. – Да ты озябла! Все, идем в дом. Там уже, наверное, торт подают. Мы допоздна не засиживаемся – дети маленькие, устают.

Они снова вернулись в дом, где проснувшиеся рыжие близнецы удивленно таращились на трехэтажный торт.

– Ну, первый рубеж пройден. – Алексей, Никин муж, крупный симпатичный мужчина, произносит тост. – Год – это не просто так. Это год, когда они из несмышленышей превратились в осознанных граждан.

Осознанный гражданин в зеленом бархатном костюмчике умудрился ухватить краешек скатерти и потянул – торт угрожающе накренился, и Алексей, бросив бокал, удержал его от падения.

– Максим! – Валерия разжала толстенькие цепкие пальчики ребенка. – Смотри, какая хорошая девочка – Ника. А ты?

– Видать, все-таки не судьба этому торту упасть. – Ника хихикнула. – Все, давайте его, наконец, порежем и съедим, пока снова что-то не случилось, никаких нервов уже не хватает сторожить его.

Она вооружилась лопаткой и ножом и стала накладывать ломти торта в протянутые тарелки.

– Майя! Где же Майя? – Никин голос выдернул ее из задумчивости. – Не зевай, вот, держи кусок, а то тут есть кому трескать торт, как примутся за него, ничего тебе не достанется, вы с Максом заслужили его попробовать, как никто другой. Столько мучений из-за него! В следующем году не буду я такой заказывать, ну его в пень. Столько волнений, а сейчас съедим, и никакого надрыва. В следующем году закажем просто большой… А лучше три – один большой и два поменьше, чтоб можно было составить их и получился один. И на большом – замок будет с башенками, на другом – озеро с кувшинками там всякими, а третий…

– Ника, остановись! – Валерия, хохоча, обняла подругу. – Мы этот еще не съели, а ты уже новый планируешь.

– Время быстро идет, Лерка. Смотри, Марек уже студент.

– Да. Но не слишком быстро, чтобы уж совсем незаметно выросли близнецы. Это был длинный год. Майя, как тебе торт?

– Спасибо, очень вкусно! – Она глотает тающий кусок безе. – Очень необычный.

– В «Восторге» все такое, что ни возьми – хоть десерт, хоть салат, хоть что. И всегда свежее. – Ника отложила лопатку и тоже взяла тарелку с тортом. – Ты должна обязательно прийти к нам в клуб. Арт-кафе «Маленький Париж» – на пересечении проспекта и улицы Сталеваров.

– Я знаю, где это.

– Ну, вот. Обязательно позвони мне, чтоб я была на месте, и я тебе покажу наше заведение. – Ника облизала ложечку. – Черт меня подери, Лерка, до чего же вкусный торт!

– Да, вкусный. – Валерия рассматривает Майю и веселится, глядя на ее замешательство. – Майка, не куксись. Ты теперь от нас никуда не денешься. К тому же маникюр ты делаешь отлично, и прически тоже.

– Я старалась. – Майя улыбается. – Мне хотелось сделать что-то такое… необычное.

– И тебе это удалось. – Ольга, высокая, в длинном струящемся платье, подошла совсем тихо. – Прическа очень тебе к лицу, Лера. И теперь я знаю, к кому обращаться, если мне будет нужен мастер. Майя, ты не против?

– Нет, конечно. Я, правда, визитки еще не заказала…

– Неважно, я запишу твой телефон. – Ольга оглянулась. – Где же сумочка?

– Оль, да я записала, потом тебе дам. – Ника берет Майину опустевшую тарелку. – У нас всегда так – налетим кучей, и все, пропал человек.

Они шутят, и Майе совсем не хочется уходить отсюда – так тепло ей среди этих людей, столько веселой кутерьмы, улыбок, дружеских шуток, детского восторженного визга, и… ощущение безопасности. Она вдруг поймала себя на том, что чувствует здесь себя в полной безопасности – а этого не случалось с ней уже очень давно.

– Мне пора уезжать.

Сказать это было непросто, но нужно – Майя понимает, что завтра снова на работу, снова день, полный забот, и кто знает, когда она освободится. Нужно уезжать прямо сейчас, пока ощущение безопасности не проникло в ее сознание окончательно, потому что за пределами этого дома, без этих людей, все совсем не так. Там другая жизнь, и ей нужно жить одной.

– Ты прямо как Золушка. – Ника хихикнула и легонько толкнула ее в бок. – Линяешь в самый разгар бала. Давай завтра в городе пересечемся, поедем к нам в кафе, я тебя угощу нашими фирменными пирожными.

– Я… я не знаю. – Майе очень хочется согласиться, но она одновременно боится этого. Слишком близко, слишком опасно. – Я до пяти часов работаю, потом мне на курсы, если только после семи.

– Я тебе позвоню и заеду за тобой. – Ника совершенно не замечает ее смятения. – Идет?

– Да… хорошо. Спасибо.

– Макс! – Ника перекрикивает людей в гостиной, сделать это непросто, но ее звонкий голос перекрывает шум. – Макс, ты где?

– Никуша, ты так кричишь, что слышно даже в Питере.

– Макс, Майе нужно домой. Давай собирайся, отвезешь ее.

– Сейчас. – Матвеев смотрит на Майю с улыбкой. – Никуш, я сюда возвращаться не буду, поеду прямо к тебе, Димку тоже возьму.

– Димку мы с Лешкой привезем, дети что-то затеяли на озере, пусть оторвутся. А твои родители здесь ночевать останутся, комната есть свободная.

– Ладно. – Матвеев смотрит на Майю. – Готова?

– Там… рюкзак мой, и вот блузка… надо вернуть.

– Забудь. – Валерия с усмешкой смотрит на нее. – Я тебе ее дарю. Купила, соблазненная ее красотой, да только не идет мне она нисколько, а на тебе сидит словно влитая. Ника, надо бы тортика ей с собой положить и остального.

– Я тоже об этом думаю, Лер. Корзину бы найти…

– В шкафу под лестницей корзины были.

– Ага, точно. Ладно, подождите немного.

На слабые протесты Майи никто не обращает внимания. Ее снаряжают домой так, словно она едет не за сорок километров, а как минимум на Сахалин.

– Макс, корзинку донесешь до самой двери. – Ника поправляет брату воротник. – Майя, завтра я перезвоню тебе, не забудь.

– Да, спасибо.

Она усаживается в машину, где на заднем сиденье уже лежит ее рюкзак и стоит корзина с тортом и прочими вкусными вещами, которые Ника сочла нужным упаковать ей с собой. Майе неловко, но одновременно очень приятно, она отлично провела время, а что на курсы сегодня не попала – не страшно.

Матвеев ведет машину осторожно, вот только молчание немного затянулось. Он не знает, о чем говорить с этой женщиной, такой молодой и неожиданно беззащитной. Он заметил и ее неловкость, и настороженность, ему хочется защитить ее, но вот от чего? От жизни? От врагов? Он ничего о ней не знает, и по какому праву?.. Но расставаться с ней он совершенно не хочет.

– Я видел твой дом. Забавная конструкция.

Это как раз то, о чем он может говорить с кем угодно, то, что ему всегда интересно.

– Да, мне тоже очень нравится. – Майя улыбнулась. – Но когда я туда поселилась, это была просто свалка мусора. Там много лет никто не жил. А я привела квартиру в порядок, теперь на очереди чердак.

– А что там?

– Тоже фактически свалка. Туда жильцы годами стаскивали хлам, который им было жаль выбросить, ну и накопилось за все годы под потолок почти. Я планирую все выбросить – правда, пока не знаю как. Понимаешь, в моем подъезде старухи в каждой квартире, они живут там с момента постройки дома – а если они скажут, что это их хлам… Не хочу скандала.

– Думаю, в этом вопросе я смогу тебе помочь – и с удовольствием помогу, если ты мне позволишь.

– Но как? Это же…

– Это ерунда. – Матвеев рад, что есть отличный повод снова повидать Майю. – Просто поверь мне на слово, и оглянуться не успеешь, как вместо чердака у тебя будет еще одна комната. Или что ты там хочешь соорудить.

– Я пока не думала. Надо для начала убрать оттуда хлам.

– Тогда не будем откладывать дело в долгий ящик, я сейчас донесу корзину до квартиры, мы поднимемся на твой чердак, и я сам посмотрю. Договорились?

– Да. Но… время…

– Это – мое время, и уж своему-то времени я полный хозяин.

Город уже зажег огни. Сентябрьские вечера обычно прохладны и пахнут влажным асфальтом, но длинные, как летом. Матвеев проехал дамбу, влился в поток машин на проспекте, потом свернул на бульвар и, проехав мимо ряда кафе и ресторанчиков, затормозил у дома с башенкой, въехал во двор и припарковался. Фонари желто-оранжевыми огнями освещали тротуар и машины, стоявшие рядом.

– Ну, идем.

Майя потянула с сиденья свой рюкзак, Матвеев взял корзину со снедью, закрыл машину и посмотрел на Майю. Она молча зашагала вперед. Они прошли под окнами высокого первого этажа, и Максим отметил, что его спутница старается держаться поближе к стене.

– Сейчас открою…

Она достала из кармана куртки связку ключей, пискнул, открываясь, электронный замок, и они вошли в освещенный подъезд. Майя стала очень быстро подниматься по лестнице, и Матвеев понял, что она спешит, чтобы не попасться на глаза соседям. Он молча стал подниматься за ней, отметив про себя чистоту подъезда и цветы на подоконниках.

К ее двери вела узкая лестница, и, ступив на нее, Макс почувствовал, как Майя расслабилась. Он молча удивился тому, насколько пребывание во дворе и на лестнице напрягает ее. Словно она чего-то боится. Но спросить он не мог, ему не хотелось показаться назойливым. Захочет – расскажет сама.

– Вот, проходи, пожалуйста.

Он переступил порог квартиры, где Майя уже зажгла свет. Ему еще днем было любопытно, какое же помещение может быть в этой странной башенке, но то, что он увидел, поразило его.

Квартира сияла. Передняя, довольно просторная, выкрашена в цвет слоновой кости, точечные светильники, расположенные по периметру потолка, дают уютный свет. На небольшом полукруглом столике у стены – букет каких-то желтых цветов, Матвеев не сразу понял, что цветы ненастоящие, настолько искусно они сделаны.

– Проходи в комнату, садись.

Майя говорит это из кухни, куда она унесла корзину. Матвеев снимает обувь и проходит. Ему интересна и сама комната, и то, как хозяйка ее обустроила. Многое можно сказать о человеке, просто посмотрев, в какой квартире он живет. Матвееву интерьер всегда говорил о незнакомцах больше, чем внешность, одежда или слова.

Комната большая, с альковом, куда поместилась двуспальная кровать, застланная белым покрывалом, затканным золотистыми цветами, поверх которого таращится стеклянными глазами забавный ягуарчик. То, что это именно котенок, а не взрослый зверь, заметно сразу.

Сияющий паркет тоже явно старый, но отреставрирован идеально. На полу белый ковер с желтыми цветами, в кресле у стены сидит большая фарфоровая кукла в кружевном белом платье с золотистым пояском и золотистой сумочкой, привязанной к руке. Простенок занимают полки с книгами, и книги эти частично написаны по-английски, а те, что по-русски – старые детские, или еще советские – Матвеев с удовольствием заметил среди них трехтомник Марка Твена и «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека. Здесь же новое издание «Мастера и Маргариты» Булгакова. Остальные авторы ему ничего не сказали – Теккерей, Эмерсон, Китс, Рекс Стаут, Энн Райс, Лоуренс, Шолом Алейхем. Впрочем, о последнем он что-то слышал… Матвеев, читающий много специальной литературы, вдруг почувствовал себя необразованным дикарем.

– Ты все эти книги читаешь?

– Да. Эти книги я хочу иметь дома. – Майя вышла из кухни, неся в руках опустевшую корзинку. – Вот, заберешь сразу, чтоб потом не забыть.

– Майя, это мелочи. А вот квартира отличная. – Он рассматривает комнату. – Красиво у тебя.

– Спасибо, я старалась.

У стены стоит горка с посудой, тоже белая. Матвеев с удивлением рассматривал отлично сохранившийся чайный сервиз выпуска сороковых годов прошлого века, фарфоровые статуэтки советских времен, все в идеальном состоянии, несколько явно антикварных шкатулок, старинное Евангелие. Подойдя ближе и присмотревшись, он понял, что горка с полками – самодельная, и цвет ее подобран хозяйкой идеально.

– Это же…

– Я же говорила, что сделала все сама. – Майя вздохнула. – Если покупать или нанимать мастера, дорого получается, а если в Интернете посмотреть, то можно и самой научиться. Здесь только сантехнику и электропроводку делали специалисты, остальное моих рук дело.

– Все?!

– Да. – Майя улыбнулась, и Матвеева бросило в жар от ее улыбки. – Ничего сложного в этом нет, я в Интернете посмотрела, там много разных роликов, что и как делать. Хочешь, кухню покажу?

– Конечно.

Кухня выдержана в том же стиле, что и вся квартира – никакого модерна, только классика. Белый кафель с кантом из маков, белая занавеска, украшенная воланом из белого в маках шелка, белый эмалированный чайник, тоже в маках, и мебель цвета топленых сливок.

– Красиво. Очень стильно, и вообще… Ты любишь маки?

– Люблю. – Майя тронула пальцем округлый бок чайника. – Это цветы, которые вянут практически сразу, как только их сорвали. Нет, есть более стойкие сорта, но они искусственно выведенные, а дикий мак, самый простой, – завянет у тебя в руке, только сорви его. Свободный цветок. Понимаешь? Не живет в неволе, не тешит взгляд своего убийцы. Хочешь им любоваться – дай ему расти на свободе, сорвал – все, красоту свою он тебе не отдаст. Ты понимаешь?

– Да.

Матвеев смотрит на тонкий профиль Майи, на ее длинную шею и понимает, что пропал – эта женщина, такая нежная и вместе с тем твердая, нравится ему, нравится настолько, что он сам себя боится. После смерти жены он никогда не смотрел ни на кого так. Случались краткосрочные романы, начиная которые Матвеев уже заранее знал, что закончатся они ничем, и никогда не знакомил своих любовниц ни с Панфиловым, ни тем более с Димкой. И вот – Майя. Случайная знакомая, встреченная на стоянке супермаркета, а он не хочет уходить от нее, не хочет отпускать. Но и давить нельзя. Она, как дикий мак, не выживет в неволе.

– Очень красивая квартира. Просто не верится, что ты все сама! Ты молодчина, Майя! Это я тебе говорю как архитектор и как человек, разбирающийся в таких делах. Ты не пробовала учиться на дизайнера интерьеров?

– Я думала об этом. Вот парикмахерские курсы окончу и, наверное, пойду на дизайнерские.

– Обязательно! У тебя талант.

– Да ну… – Майя смутилась. – Скажешь тоже.

– Я талант вижу сразу. – Матвеев едва удержался, чтобы не дотронуться до ее щеки. – Я в этом бизнесе не последний человек и совершенно определенно говорю: у тебя есть и талант, и творческая жилка, и отменный вкус. Тебе не стоит тратить свое время, таская тележки в супермаркете.

– Да? – Майя усмехнулась. – Ты не все знаешь. Ладно, идем на чердак, если хочешь посмотреть. Я же вижу, что тебе любопытно.

– Конечно, любопытно. – Он вздохнул. – Я еще днем рассматривал твой дом и удивлялся, до чего странная конструкция. Ума не приложу, зачем надо было такое чудо сооружать.

– Тогда погоди, я фонарь достану.

Майя взяла небольшой фонарик, щелкнула кнопкой, проверяя, исправен ли, – конечно же, он оказался в полной исправности. И проверяла она больше для порядка, к которому у нее, похоже, была просто маниакальная страсть.

– А ключи от чердака?

– Ключи у меня. – Майя открыла дверь и выскользнула на лестницу. – Погоди, дверь закрою.

Заперев дверь, она двинулась к пролету лестницы, ведущей на чердак. На двери висел старый замок, и были врезаны еще два, современных. Зачем навешивать огромный амбарный замок поверх двух врезных, непонятно.

– Эти два я врезала сама. – Майя сняла замок и положила его на пол. – Чтоб дать понять здешним обитателям, что на чердаке им больше нечего ловить – у них есть общий, вход туда в соседнем подъезде.

– Так здесь всего четыре квартиры.

– Да. – Майя вздохнула. – И четыре старухи, которым сутки напролет нечего делать. Дети-внуки кто на работе, кто на учебе, сходятся под вечер, а эти целыми днями дома. Вот они и маются дурью между просмотрами сериалов. Уж ты поверь, я у них как под микроскопом. Входи. Пыльно тут, правда…

Скрипнув, дверь подалась, и Матвеев вошел. Свет фонарика выхватил из темноты какие-то ящики, подшивки старых журналов, сломанные стулья, в углу – шкаф с треснувшим зеркалом. Пыльно, душно, как и полагается быть на чердаке, старые балки, еще вполне крепкие, в паутине, но, даже несмотря на хлам, Матвеев понял – отличное помещение, и его можно соединить с квартирой внутренней винтовой лестницей.

– Если все это выбросить, поменять черепицу, вот здесь сделать окно, то получится отличная мансарда. – Матвеев с интересом рассматривает старый сундук. – Что там, внутри?

– Тряпки какие-то. – Майя вздохнула. – Я боюсь, что старухи заявят на все это права, и как тогда?

– Если заявят – отдадим, пусть забирают. – Матвеев взял у нее фонарик и навел на балки. – Крепкие, хоть и дерево… а здесь можно укрепить, и потолок если подвесной… а можно и так оставить, сделать в стиле старинного замка… нет, плохо, не будет сочетаться с помещением внизу, надо закрывать.

– Макс?

– В общем, я так это вижу. – Матвеев снова оглядел помещение. – Хлам выбросим, это дело недолгое. Черепицу надо менять, коммуникации протянем, не проблема. Можем сделать что-то типа будуара, а внизу будет гостиная: вместо кровати поставишь стол, например, шкафы для книг или же обеденный стол и стулья… в общем, что-то такое. А здесь будет спальня, большая. А можем оборудовать что-то типа спортивного зала, если хочешь.

– Нет, не хочу.

– Тогда однозначно спальня с ванной. Лестницу подведем снизу, из квартиры, а эту дверь уберем совсем. Потолок будет чуть ниже, чем внизу, но не особенно. Окна сделаем по типу мансарды – с двух сторон. Посмотрим, как лучше.

– Звучит отлично. – Майя вздохнула. – Только…

– Все, детали обсудим не здесь. Душно, давай спустимся, я увидел все, что хотел.

– Ага. Идем, надо руки вымыть, пылища.

Она открывает дверь, Матвеев выходит и наблюдает, как Майя тщательно запирает чердак.

– Замок-то огромный…

– Старый потому что. – Она запирает замок. – Но от него ключи есть у всех жильцов, а вот от этих двух ключи только у меня. Идем, грязно здесь и вообще…

Майя открывает дверь в квартиру и идет в кладовую – возвращает на место фонарь и оставляет где-то там связку с ключами.

– Хочешь чаю?

– Чаю? – Матвееву просто очень не хочется уходить. – Да, пожалуй что, и чаю.

– Ванная – там.

Ванная комната большая и чистая, как стерильная. Стены выложены кафелем, цветные вставки с тропическими рыбками и камышом создают ощущение простора. Белоснежная ванна, зеркало сияет, отражая свет.

– Красиво.

– Я старалась. – Майя улыбается. – Пришлось потрудиться, конечно, но результат того стоил.

– Ты и это сделала сама?!

– Конечно. – Майя улыбнулась. – Ты так смешно удивляешься. Идем чай пить, там торт Ника положила очень кстати.

– Нет, уволь, я обойдусь без сладкого. – Матвеев входит в комнату. – Вот, смотри: здесь можно пробить потолок и соорудить винтовую лестницу наверх. Декоративные кованые элементы, деревянные перила – будет красиво. А там, где сейчас кровать, можно сделать еще одно окно и поставить обеденный стол, стулья, буфет уголком, в том же стиле, что и…

Внизу слышится дикий крик – кричит женщина так, словно ее жизни лишают.

– Это кто-то из старух. – Майя смотрит на Матвеева округлившимися от страха глазами. – Надо посмотреть.

Она шепчет, ухватив его за руку, и он инстинктивно обнимает ее за плечи.

– Надо.

Слышно, как в подъезде захлопали двери, крик прервался, слышны голоса, шаги, в дверь Майи кто-то громко стучит, и Матвеев чувствует, как ей не хочется открывать, впускать в свой мирок то, что ломится в него извне. Он отчего-то понял только сейчас: вот эта башенка – ее крепость, ее мир, который она сама создала для себя, чтобы отгородиться от всего, что снаружи.

– Я открою. – Максим решительно отстранил ее от двери. – Майя, что бы там ни было, я не оставлю тебя наедине с этим. Я не уйду.

– Почему? – Она шепчет, глядя на него потемневшими глазами. – Ты ничего мне не должен.

– А просто так. Стой здесь, я сам открою.

Матвеев щелкнул замком, и стук прекратился. В открытую дверь видна сухонькая старушка с растрепанными волосами, одетая в синие тренировочные брюки и голубую футболку. Увидев его, она отшатнулась и прикрыла рот ладонью.

– Что случилось?

Матвеев закрыл собой дверной проем, отгораживая Майю от старухи.

– А… – Бабка от неожиданности попятилась. – А хозяйка где?

– Подожди, Макс. – Майя протиснулась мимо него и вышла на лестничную клетку. – Маргарита Леонидовна, что случилось?

– Раиса труп нашла в подвале.

– Труп?

– Ну, да, спустилась вниз, говорит – хотела банку варенья из своей секции достать, а она и лежит там…

– Кто?

– Женщина. Дворничиха, что соседний двор прибирает. Ты ее знаешь.

– Светка?

– Ну, да, Светка. Лежит, значит, прямо там. Вот я и…

– Так полицию надо вызывать, а не в чужие двери ломиться. – Матвеев возмущенно фыркнул и, взяв Майю за плечи, подтолкнул ее в квартиру. – Идем, малыш. Вы полицию вызвали?

– Вызвали. Но я же должна всех оповестить. А то ведь скоро полиция прибудет, а жильцы спать улягутся.

– Майя пока спать не собирается.

– Конечно, нет. Ведь вы, молодой человек, с ней пришли. – Соседка внимательно оглядела его. – Вот я и подумала, что…

– Напрасно. – Он в упор посмотрел на старуху, и она отвела глаза. – Полицию вызвали – и все, больше никаких телодвижений. Всего хорошего, мадам.

Конечно же, старуха придумала удобный повод, чтобы получше его разглядеть. Матвеев понимает это, как понял и то, отчего Майя так торопилась подняться по лестнице. Скучающие бабки кого угодно доведут до состояния перманентной паранойи.

– Идем, чай допьем – остыл уж небось. – Матвеев подтолкнул Майю в кухню. – Сейчас только Нике позвоню, а то они с Лехой меня уже потеряли, поди.

Но телефон ожил сам, и из него послышался звонкий возмущенный голос:

– Никуша, ну дай же мне сказать…

Матвеев кратко описывает случившееся, а Майя думает о том, что вся эта шумиха очень опасна для нее. И мужчина, который вот так просто закрыл ее собой от опасности, пришедшей извне, опаснее втройне. Потому что он очень ей нравится.

Слишком близко. Слишком опасно.

5

– И вы ничего не видели и не слышали?

Молодой лейтенант, усталый и раздраженный, страшно недоволен всем вокруг и не скрывает этого. Майя, сбегав домой за паспортом, сидит на кухне у Маргариты Леонидовны и следит, как лейтенант пишет протокол.

– Нет. Мы приехали около восьми часов вечера, сразу поднялись в квартиру…

– А где вы были до этого?

– В Озерном, в гостях. – Майя понимает, как для лейтенанта дико звучит ее признание, учитывая, что в графе «место работы» стоит запись – дворник.

– Вот как? – Лейтенант насмешливо щурится. – И у кого же?

– У Валерии Панфиловой. – Майя смотрит за окно, где сквозь еще густую листву желтеет фонарь. – Я была там почти весь день.

– И это кто-нибудь подтвердит?

– Да. Сама Валерия, ее муж, Александр Панфилов, а также доктор Круглов и его жена и Максим Матвеев, с которым я приехала домой, и еще с десяток человек, которые там были.

– Ладно, проверим. Можете идти.

Майя забирает паспорт и выходит из кухни. Матвеев ждет ее у двери. Ей совершенно не хочется, чтобы он уезжал, но завтра с утра нужно идти на службу. И как объяснить ему, почему она работает дворником? Ему – успешному, богатому, пришедшему из мира, где люди строят дома в поселках у озера. Как объяснить – и не солгать при этом? Да никак. Лгать не хочется. Слишком много было в ее жизни лжи, чтобы врать еще и Матвееву.

– Ты как? – Он берет ее ладонь. – Майя, что он у тебя спрашивал?

– Спрашивал, где я была, когда вернулась, и все такое. Макс, я знаю, что тебе пора домой, и…

– Майя, своему времени я хозяин. Идем домой, на тебе лица нет.

Ему хочется обнять ее, прижать к себе и не отпускать. Но она такая холодная и отстраненная, ее лицо превратилось в неподвижную маску, и челка снова скрывает глаза. Она словно отгородилась невидимым щитом от всех, и от него тоже. Это снова девушка из супермаркета – и хотя на ней нет бейсболки, он не видит ее лица, не чувствует, что она рядом, потому что она выстроила прочную стену, сквозь которую не пробиться.

– Макс, ты… ты езжай домой, правда. Твои ждут, а я…

– Я проведу тебя в квартиру и уеду, если выгонишь.

Они молча поднимаются по ступенькам к двери, обитой дубовым шпоном. В квартире горит светильник, и Матвеев еще раз поразился, насколько просто, элегантно и продуманно все устроила хозяйка. Глядя на ее тонкие руки, он представить не может, что она сама все сделала, но понимает в то же время, что она сказала правду, да и незачем врать в таких вещах, могла бы и вовсе ничего не говорить. Нет, это была гордость художника за свое творение. И это тем удивительнее, потому что такие разнообразные отделочные работы одному человеку выполнить сложно, особенно женщине – а вот поди ж ты.

– Так ты знала убитую? – Матвеев усаживается на кухонный табурет и смотрит на Майю, которая застыла у окна, зябко обняв себя за плечи. – Майя!

– Да, знала. Дворником работает… работала. В соседнем дворе.

– Дворником? – Матвеев попытался вспомнить, как выглядит дворник в его дворе, но не смог. – Откуда ты ее знала?

– Да все просто, Максим. Я ведь и сама по утрам работаю дворником – мой участок в двух кварталах отсюда. – Майя в упор смотрит на него бесстрастным взглядом. – Да, представляешь – я сегодня сидела с тобой и твоими друзьями за одним столом, но при этом – вот ужас-то, я работаю дворником в местном ЖЭКе на полставки. Еще на полставки таскаю тележки возле супермаркета и чищу тамошние урны от мусора. А еще я убираю подъезды в двух домах и торгую на интернет-аукционе разным хламом, который приносят мне местные бомжи, и…

– Майя, остановись. – Матвеев подошел к ней и взял за плечи, пытаясь заглянуть в глаза. – Ты расстроена, ты устала и говоришь глупости. Мне совершенно безразлично, кем ты работаешь… то есть не безразлично, конечно, но не в том смысле… черт, совсем запутался, но ты понимаешь. И если это не торговля человеческими органами и не проституция, то остальное нормально. Я ведь просто поинтересовался, откуда ты знаешь убитую. И мне непонятно, что она делала в подвале твоего дома.

– Нечего ей было там делать. – Майя уже взяла себя в руки и подняла взгляд. – В том-то и дело, что ей там абсолютно нечего делать. В подвале оборудованы так называемые секции для угля. Когда-то в доме было печное отопление, и у каждого жильца в подвале имелась своя секция для угля и дров. Это такая кладовка, запирается на ключ. Сейчас жильцы там держат картошку, консервацию разную, хлам всякий, а я в своей храню, кроме картошки, еще и тележку, и прочий инструмент, необходимый для работы. Потому что если держать его там, где хранят все дворники, то нормальный инструмент запросто подменят на ломаный и тележку тоже могут подменить, потом придется скандалить, чтобы вернуть обратно, а нарываться на конфликт я не хочу. В общем, это совсем не те подробности, которые могут тебя интересовать.

– Я сам решу, что меня интересует. – Матвеев, задумавшись, взъерошил волосы. – И что там делала убитая?

– Понятия не имею. Повторяю: ей нечего было здесь делать. Живет… жила она отсюда далековато, подругами мы не были – так, здоровались при встрече, но никаких разговоров никогда не вели. Я ничего о ней не знаю, кроме того, что она была жуткая неряха, не следила за зубами и иногда уходила в запои.

– Тогда, возможно, то, что ее нашли в твоем подвале, никак с тобой не связано.

– Это со мной не может быть связано. – Майя устало прикрыла глаза. – Максим, я изо всех сил пытаюсь выжить, понимаешь? Я работаю дворником, потому что мне дали жилье и потому что после семи-восьми утра я бываю совершенно свободна. Я бегу в супермаркет, там с Лилькой таскаю тележки, у меня есть скидка на тамошние товары – тридцать процентов – а это не что попало. И потом я могу заниматься остальным: убираю в подъездах, отправляю товары, которые покупают у меня свихнувшиеся коллекционеры хлама, бегаю на курсы, а вечерами перевожу технические тексты и пишу статьи на заказ. Понимаешь? Я пытаюсь выжить, и пока мне это удается, как видишь. И мне совершенно не хочется быть замешанной в убийстве, у меня нет времени бегать в полицию и объяснять этим садистам в погонах, что я ни при чем в этой странной истории. Понимаешь? Ведь им очень желательно раскрыть, типа, по горячим следам, а для этого всего лишь требуется повесить убийство на меня.

– Да почему на тебя?

– А на кого? – Майя смотрит на него взглядом, полным отчаяния. – Ну, не старухи же убили ее, они Светку даже не знали. И не их сыновья-дочери-невестки-внуки, у них уважаемая работа в уважаемых офисах. А я дворник, вообще никто, бывшая детдомовка.

– Ты сирота?

– Представь себе. Выросла в интернате. Так кого удобнее представить в роли убийцы, а если учесть, что я знала убитую и остальные никак с ней не связаны…

– Этого ты не можешь точно знать.

– Конечно, не могу. Но вот ведь какая штука: дверь в подъезд закрывается на замок – значит, как-то она вошла, кто-то ее впустил, понимаешь? Ключ есть только у тех, кто здесь живет, а кроме меня, в подъезде живут четыре респектабельных семьи. Хотя иногда старухи уходят, оставляя дверь открытой – подпирают ее камнем, чтоб не закрывалась, потому что пока сидят, иногда ходят домой то за тем, то за этим, потом расходятся, а дверь остается открытой, сколько раз я закрывала ее, не счесть. Но все равно странно это. Что Светке понадобилось в подвале?

– Думаю, со временем это выяснится, а по поводу остального я считаю, что ты напрасно переживаешь. Любой из жильцов мог теоретически впустить убитую в подъезд, заманить в подвал и стукнуть по голове. Или как там ее убили?

– Не знаю. – Глаза у Майи становятся растерянными и испуганными. – Я не спросила у того, что протокол писал… он только и спрашивал, где я была и с кем.

– Таких вопросов пугаться не надо, он у всех это спрашивал – такова процедура. Если точно выяснить время смерти, то можно с точностью установить, что ты находилась в другом месте и никак не могла убить ее, да и вообще – ты здесь ни при чем. – Матвеев берет ее ладонь и сжимает. – Майя, ты целый день была в компании многих людей, причем людей уважаемых, показания которых никто не поставит под сомнение, а значит, все твои передвижения можно с легкостью отследить, и когда бы ни была убита эта женщина, повесить убийство на тебя будет невозможно. А после того, как с полицией пообщается адвокат, которого я уже вызвал на завтра, и вовсе беспокоиться не о чем. Успокойся и постарайся обо всем забыть. Я позабочусь, чтобы полиция не досаждала тебе.

– Почему?

– Потому. – Матвеев отвел взгляд. – Просто потому, что так надо.

– Почему?

– Я так решил. Мне позвонить нужно, подожди.

Матвеев достал из кармана сотовый и нашел в списке контактов телефон Паши Олешко. Его начальник службы безопасности – человек очень предприимчивый, когда нужно решить неприятные вопросы.

* * *

– Вот это странно.

Павел озадаченно смотрит на экран компьютера. То, что он видит, никак не стыкуется с тем, что он уже знает. Скобликова Майя Петровна, тридцать два года, воспитанница торинского интерната, выпускница кулинарного профтехучилища, родители неизвестны. В четырнадцать лет привлекалась к уголовной ответственности за участие в магазинной краже, отделалась условным сроком, судимость давно погашена, после этого в поле зрения правоохранительных органов не попадала. И все бы ничего, если б не два момента: лицо, глядящее на него с экрана компьютера, – совсем не то лицо, что он сегодня с удивлением рассматривал весь вечер. Несмотря на маскировку, на то, что женщина, сидящая рядом с ним, старалась смотреть куда угодно, только не в глаза собеседнику, его не обманули длинная челка и опущенные ресницы. Ну, допустим, что фотография в базе старая и из гадкого утенка нежданно-негаданно вырос лебедь. Такое случается не часто – но допустим.

А вот отпечатки пальцев не меняются.

И сравнительная характеристика тех отпечатков, что он сегодня снял со стакана гостьи, с отпечатками в базе говорит об одном: женщина, которая вечером уехала с шефом и уже косвенно попала в неприятности, – не Майя Скобликова.

– Кто же ты?

То, что шеф заинтересовался ею всерьез, Павел понял раньше, чем сам Матвеев. Он сидел рядом с гостьей и осторожно рассматривал ее. И откровенно веселился, глядя на то, как Майя и Матвеев старательно не смотрят друг на друга, сидя по разные стороны стола. Но уже через полчаса наблюдений Павел точно знал одно: кем бы она ни была, эта Майя, так понравившаяся шефу, но она не разнорабочая в супермаркете, и не маникюрша. Эта женщина прекрасно знает, как вести себя в обществе, а то, как она пользовалась приборами, говорит о том, что она не раз и не два бывала на званых обедах в хороших домах. И никакие рассказы о том, что она в супермаркете таскает тележки, а в свободное время осваивает профессию маникюрши, не отменили того факта, что гостья уверенно держала вилку для устриц, не перепутав ее с вилкой для омаров.

А потому, когда она ушла с Матвеевым, Павел стащил ее стакан и спрятал в своей машине. Он должен был знать, что за птица нарисовалась рядом с шефом, потому что в случайности не верил. Матвеев разрабатывает ответственный и большой проект, который сулит шестизначную прибыль – и вдруг, как по щучьему велению, появляется дама, которой Макс увлекся с полоборота, чего с ним вообще никогда не бывало, а ведь он знает шефа почти пять лет.

Олешко сбрасывает из своего телефона в компьютер фотографию, которую он тайком сделал сегодня вечером, и включает программу распознавания лиц. Без особой надежды на успех, конечно, – база программы сравнительно невелика, всего каких-то двадцать миллионов лиц, но для очистки совести… А пока можно и кофе сварить – вечер, похоже, перестал быть томным.

Компьютер пискнул, Павел поставил чашку на стол и посмотрел на экран.

– Не может этого быть.

Он уставился на экран и не верит ни компьютеру, ни своим глазам, но факт остается фактом.

– Не может быть.

Лицо, глядящее на него с экрана, иногда мелькало в светских хрониках, но не часто, эта женщина всегда держалась в тени. Фотография в базе – один из последних ее снимков. Челка убрана, высокий лоб, брови вразлет, светло-русые волосы подняты в замысловатую прическу, зеленые глаза на смугловатом лице широко распахнуты, в них обещание, и страсть, и нежность. Золушка, встретившая принца. Красивая сказка, дарящая надежду, сбылась в жизни.

Но этого просто не может быть.

Ирина Марьина, жена бывшего владельца холдинга «Гермес», объединившего несколько банков, крупных рекламных агентств и печатных изданий, одного из крупнейших игроков на очень специфическом рынке. Ирина Марьина, жена Леонида Марьина, трагически погибшего в горах во время катания на лыжах, очень известного, очень богатого и, похоже, очень неплохого человека. Четыре года прошло с его смерти, и жена пережила Марьина ненадолго. Множество слухов ходило вокруг этих событий, но слухи – они и есть слухи. А в сухом остатке оказался один факт: около трех лет назад Ирину Марьину сбила машина. Водителя так и не нашли. Как она оказалась одна на темной улице – об этом тоже ходили слухи, но осторожные. Она избегала публичности при жизни, ее мало кто знал, она не была замешана ни в каких скандалах, так что люди посудачили и забыли.

– Вот так начнешь изучать фамильные портреты – и уверуешь в переселение душ. – Павел вспомнил слова великого Холмса и рассмеялся. – Да, история…

Он взглянул на часы, немного подумал и набрал номер Панфилова.

* * *

– По-моему, ты слишком быстро делаешь выводы. – Валерия смотрит на мужа сердито, потому что знает, что он прав. – Они познакомились только сегодня, и она очень молода.

– Лерка, не спорь. – Панфилов посмеивается, видя раздражение жены. – Просто прими это как свершившийся факт – Макс влюбился, и неважно, что они мало знакомы – познакомятся еще. И Майя не так молода, как кажется. Ей лет тридцать пять – тридцать семь, хотя выглядит она лет на десять моложе. И тем не менее. А самое главное – наш Макс ей тоже нравится, и это хорошо. Давай бросай чистить перышки, иди сюда – я устал и соскучился.

– Устал и соскучился – это значит, сейчас уснешь? – Валерия фыркнула. – Отличная перспектива.

– Я, конечно, в итоге усну, но не сейчас. А завтра я дома буду работать, не поеду в офис, разве что возникнет какой-то очень срочный вопрос. А отличный получился у нас праздник, Лерка!

– У нас! – Валерия смеется. – Ника все организовала, вечный двигатель какой-то, а не подруга. И мамы постарались – и тетя Стефа, и тетя Лида. А я так, сидела сложа руки, как королева.

– Ты и выглядела королевой.

– Льстец. – Валерия смотрит на отражение в зеркале. – Хотя прическу жалко разбирать – Майю мне сегодня боги послали, не иначе. А лучше всех, пожалуй, выглядела Ольга Витковская. Вот кто элегантен в любом наряде, хоть мешок на нее надень. Малышки у нее очень живые.

– Броуновское движение какое-то. – Панфилов улыбается, вспоминая возню малышей. – Наши-то еще самые спокойные.

– Ага, спокойные… Максимка едва торт не опрокинул, Ника чуть разрыв сердца не получила!

– А торт получился отменный.

– Да, но слишком красивый, чтобы жить. – Валерия потянулась. – Я обалдела, когда увидела его – котенок, башня, все эти цветы…

Дверь скрипнула – в комнату, ступая мягкими лапами, зашел рыжий кот. Шерсть у него лоснилась в свете ночника, а на мордочке было написано ленивое удовлетворение.

– Ричи, где пропадал, бродяга? – Панфилов с удовольствием смотрит на круглую хищную морду, кот прыгает к нему на кровать, и хозяин гладит его спинку. – Ишь, раздобрел ты, брат, не на шутку.

– Я пыталась посадить его на диету, но Ника заявила, что это котохульство.

Они оба тихо захохотали, это слово смешит их постоянно, как и Никины теории о духовном, интеллектуальном и эстетическом превосходстве расы кошек над людской.

– Ника его сегодня весь день чем-то вкусненьким кормила, и у тети Стефы он что-то питательное наколядовал, к гадалке не ходи. Думаю, тетя Лида тоже дрогнула. Так что кот сегодня, мягко говоря, не голодал, а вот вечером я его и не видела.

– Чем больше в доме детей, тем надежнее прячется Ричи. – Панфилов почесал кота за ушком. – Урчит, как трактор. Быстро растет – помнишь, каким его Ирка притащила? Кроха совсем, в кулаке помещался.

– Еще бы мне не помнить, сама этого поганца из пипетки кормила.

Валерия садится на кровать и тоже гладит шелковистую шерстку Ричи, а он урчит и подставляет ей брюшко.

– Ну, это уж высший знак королевского доверия. – Панфилов осторожно гладит кота. – Что-то есть в Никиной теории, скажи? Вот с чего мы, вместо того чтобы заниматься чем-то интересным, вдвоем ублажаем этого пушистого паршивца?

– Потому что мы живем для того, чтобы он был здоров, красив и счастлив. Спроси у Ники, она подтвердит.

Они снова хохочут, а кот, фыркнув, спрыгнул на пол и растянулся посреди ковра. Несмотря на прелести вольной жизни, он предпочитает ночевать в спальне у своих людей.

Два года назад Ирка привезла его из Красного Маяка – у трагически погибшей кошки остался выводок из четырех двухнедельных котят. Осиротевшую малышню разобрали сотрудники завода, а Ирка, подоспевшая к раздаче сирот, обзавелась пищащим рыжим комочком, полуслепым и настолько маленьким и хрупким, что было непонятно, в чем только душа держится. Они все вместе выходили его, выкормили из пипетки, и сейчас, глядя на крупного сильного кота, трудно представить, каким крохой он попал к ним в дом. Это их общий кот – они тогда только-только официально оформили отношения, Ричи стал первым семейным приобретением. И он платит им всем горячей преданностью, конечно, так, как он сам ее понимает.

Из соседней комнаты послышались возня, сопение, недовольное хныканье.

– Максимка проснулся.

Они по голосам отличают близнецов, к тому же Максим всегда спит гораздо беспокойнее, чем сестра.

Они вдвоем направились в детскую. Конечно, когда близнецы подрастут, у них будут свои комнаты, но пока для них оборудована спальня, вход в которую – только через родительскую почивальню, и никак иначе.

Две кроватки стоят рядом, голубая и розовая. Панфилов подошел к голубой и взял малыша на руки. Тот сразу успокоился и засопел ему в ухо.

– Водички сыну дай.

Валерия подает мужу бутылочку с водой, Панфилов поит малыша, укачивает его.

– Все, спит. Ты иди, Лера, я уложу его и вернусь.

Иногда он думает, что до Валерии у него и жизни толком не было. Он силился вспомнить, что особенного было в его жизни до ее появления и детей, – и не мог. Дни, складывающиеся в месяцы и годы, казались ему одинаковыми. Он боялся вспоминать свою пустую питерскую квартиру и несмотря на час драгоценного времени, требующийся на дорогу, старался каждый вечер ночевать со своей семьей, а иногда и вовсе работал дома, чего ранее за ним не водилось, – прежде он жил в офисе. Сейчас он здесь со своей семьей, а в его питерской квартире живут Ирка и Марек, поступившие в питерский университет. Пока Марек жил один, его совершенно не заботил интерьер, но когда приехала Ирка, первым делом она переделала там все по своему вкусу, оставив нетронутыми только его и Марека спальни.

Уложив ребенка, он вышел из комнаты, едва не споткнувшись о кота, который, недовольно мяукнув, прошел мимо него к детям. Панфилов знает – Ричи никогда не сделает ничего, что повредит малышам. Вот и сейчас кот подошел к одной кроватке, ко второй – Панфилов знал, что он сначала всегда подходит к кроватке дочери – а потом запрыгнул в кресло, стоящее в углу, повозился, укладываясь, и затих. Это значит, что спать он сегодня изволит с детьми.

– Пост сдал? – Валерия уже расчесала волосы, и они свободно падают на плечи. – Не захотел Ричи с нами остаться.

– Он с нами. С нами всеми. – Панфилов тронул локон жены. – Но кот не может разорваться на части. Побыл здесь – пошел к детям. Он считает, что они больше нуждаются в его защите.

– Я склоняюсь к мысли, что все эти шуточные котозаповеди – чистая правда. Вот эта, например: все, что делает кот, – правильно. Ирка его к себе зазывала – побыл немного и ушел. – Валерия поднялась и подошла к окну. – Сань…

Он подошел к ней и выглянул в окно. Луна висела над озером, огромная и близкая. Запах Валерии, такой знакомый и привычный, как прежде, волнует его, и радость обладания не померкла за эти два с половиной года. Это его женщина, и она всецело принадлежит ему, как и он – ей. Важно это, а остальное так. И будет ночь, и день, и будет что-то новое – но вот это не изменится никогда. Это его дом, его дети и его женщина. И больше ему, пожалуй, ничего и не надо.

Завибрировал телефон. Досадливо хмыкнув, Панфилов потянулся за ним через плечо Валерии.

– Сань, кто там еще? – Она лениво взяла халат. – Десятый час…

– Олешко. – Панфилов нажал на кнопку приема звонка. – Да, Паш, слушаю тебя.

Валерия набросила на себя халат и пошла в ванную. Слушать служебные разговоры мужа она не считала лишним, да и скучно это. Если что-то интересное или важное, Панфилов сам расскажет, а рутина ей не нужна, да и говорить в ее присутствии, возможно, не очень удобно – Валерия понимала, что у ее мужа сложная жизнь, и вопросы тоже бывают… всякие. Видимо, что-то все-таки случилось, раз Паша Олешко позвонил сейчас, зная, что дети спят, и Панфилов устал.

Вода окутала ее, и Валерия улыбнулась своим мыслям. Вспоминая праздник, возню малышей, веселье гостей, она думала о том, как счастлива в своем доме, со своей семьей, ведь приехавшая на праздник Ирка тоже сейчас здесь – спит в своей комнате. И все хорошо, праздник действительно удался…

– Лерка, ты долго там?

Она выглянула из душевой кабинки. Панфилов сидел на краешке ванны, и вид у него был растерянный.

– Сань, случилось что?

– Не знаю даже, как и сказать. – Глаза у мужа какие-то беспомощные, а голос звучал озадаченно, и Валерия выключила воду и вышла из кабинки. – Тут Пашка такое нарыл… ты не поверишь!

6

Майя тащит тележку на участок и злится. Из-за того, что Светку убили, ей придется убирать и ее участок, а это время, и немаленькое. Надо вставать раньше на полчаса как минимум. Но Татьяна Васильевна просила, а ей Майя отказать не может.

– Это временно, пока другого дворника наймем. – Татьяна Васильевна вздыхает. – Всего недельку, а если не найдем на ее место другого, то Людка тебя сменит, она тоже рядом работает.

– Ладно.

И вот Майя бредет на Светкин участок, думая о том, что надо бы увольняться из ЖЭКа, хватит этой работы, можно другую найти. И документы у нее теперь все в порядке, и прочее. В общем, пора это дело бросать.

Майя старается как можно скорей прибрать соседний участок – благо мусора немного. Неделя – не так долго, можно продержаться. Тем более что действительно – все рядом, идти недалеко. Майя старается не думать о трупе в контейнере – да мало ли что случается, люди совсем озверели.

– Майка, эй, Майка!

Она поворачивает голову – около детской горки стоит мужик. Майя в предрассветных сумерках не слишком отчетливо видит его лицо, но голос узнает сразу.

– Чего тебе, Макар?

Она знает всех окрестных бомжей. Благодаря им она не шарит по контейнерам с мусором – они это делают за нее, принося ей разные вещи, которые выбрасывают жильцы. И чего только не выкидывают люди! Но у Майи есть жесткий критерий того, что ей нужно, и ее помоечные археологи отлично знают, что именно представляет для нее ценность.

– Светку-то убили…

– А то я не знаю. – Майя в сердцах энергичнее заработала метлой. – Вкалывай теперь за двоих, когда еще замену найдут…

– А до этого в баке труп нашли.

– Макар, скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. – Майя старается держаться подальше от собеседника. – Ты чего хотел-то?

– Я видел той ночью кое-что…

Майя пожимает плечами. Какая разница, что он видел?

– Ты полиции расскажи.

– Не, Майка, мусорам я ничего не скажу, не в масть. – Макар вздыхает. – Я в теремке спать наладился – душно пока в подвале-то… а он, значит, бежит…

– Кто? – Майя без особого интереса слушает рассказ. – Что тебе приснилось?

– А ничего мне не приснилось. – Макар от обиды даже засопел. – Вредная ты девка, Майка, хоть и красивая, а вредная. Наши все тебя боятся – говорят, что ты ведьма.

– Ну, и что? Ведьма так ведьма, зато плачу вам всем исправно.

– Что да, то да, платишь по-честному, никто не в обиде. – Макар сел на скамейку. – Все корячишься на работе… Так я вот об чем толкую. Видал я, как он бежал – проснулся от того, что он о скамейку в темноте споткнулся. Бежал и оглядывался постоянно. Потом куртку бросил, сумку тоже. А потом они его догнали…

– Кто – они? – Майе неприятен этот разговор, но ссориться с Макаром она не хочет. – Ты толком-то говори.

– Двое. Одного знаю, второго никогда не видел. – Макар хмыкнул. – Нет, Майка, мусорам я ни за что не скажу, а только видел я, как они его…

– Зарезали?

– Не, застрелил его тот сукин сын. Но тихо так, хлопок – и все. Глушитель на пистолет навертел, не иначе. Потом они его оттащили и что-то искали, подняли сумку, шарили там, куртку его нашли, в карманах рылись… Куртку бросили, сумку забрали, трупешник в бак затолкали и ушли, а я с перепугу через пять дворов бежал. Даже куртку брать не стал, мало ли узнает кто. Светка, видать, ее подобрала. Лучше б сам взял, хорошая была вещь, добротная. Я тут смотрел потом, но больше ничего не нашел.

– Шел бы лучше работать. – Майя собрала мусор в совок и уложила в тележку инструмент. – Вот на Светкино место и шел бы. Комнату бы тебе выделили…

– Скажешь тоже. – Макар снова засмеялся. – Не, Майка, кто понял жизнь, тот работу бросил. Вот ты надрываешься – а ради чего, если подумать? Ведь вот какая штука: меня все эти, что здесь живут, в грош не ставят, потому что я бомж. Ну их как бы и понять можно. Но ведь и тебя точно так же они в грош не ставят, потому что ты убираешь дворы. И чем ты от меня отличаешься? Или Светку покойную возьми – так и померла в подвале. Но она хоть выпивала, радость в жизни имела какую-то, а ты ведь и не пьешь даже… Хотя я, конечно, уважаю тебя за такую линию. Баба, когда она пьющая, это не дело. Ладно, Майка, заболтался я тут с тобой.

– Так кого ты видел-то, чучело огородное?

– Ээээ, нет, девка, не скажу. – Макар хитро прищурился. – В такое дело не надо никому быть замешанным, меньше знаешь – крепче спишь. Это я тебе только, но ты не болтай.

– Делать мне больше нечего, как болтать.

Майя подняла совок с мусором, уложила его поверх инструментов и потащила тележку к бакам. Скоро осень, и она думает о тонне листьев, которые придется мести, сгребать, стаскивать в кучи… нет, надо увольняться. Хватит.

Высыпав мусор в бак, она потащила тележку к своему участку. Времени осталось немного, и спать хочется зверски.

Наскоро закончив с уборкой, она торопится домой.

Потому что там ее ждет Матвеев. Майя прикидывает, что скажет ему – и не может придумать. Что можно сказать человеку, которого знаешь меньше суток, а он уже провел ночь в твоей кровати? Ну, просто потому, что засиделись допоздна и оставаться одной было страшно. И он остался, но не спать же ему на полу? Вот и спали вместе…

– Может, он ушел уже.

Но Майя надеется, что не ушел. Когда она уходила, Матвеев спал, она выскользнула из квартиры, второпях позабыв написать записку. Просто оставила ему на столике ключи, втайне надеясь, что он ими не воспользуется. Майя оставила тележку около двери опечатанного полицией подвала и поднялась к себе. На кухне позвякивает посуда, и она идет туда.

Матвеев, подвязавшись ее фартуком, варит овсянку. Майя проголодалась, но сейчас просто смотрит на широкую спину Макса, а он помешивает в кастрюльке закипающую кашу.

– Привет. – Он обернулся и улыбнулся ей. – Отличная куртка.

Майя спохватилась, что дворницкая оранжевая куртка все еще на ней. Она забыла ее снять, так торопилась домой.

– Мой руки, будем завтракать.

Майя опрометью бросилась в ванную, на ходу сбросив куртку. Надо же было забыть о ней!

Включив душ, она встает под теплые струи, а сама думает, что же теперь делать и как себя вести. Ничего не надумав, Майя переодевается и снова идет на кухню. Максим уже накрыл на стол и заварил свежий чай.

– Как раз тортик в масть. – Он смущенно улыбается. – Я тут похозяйничал немного. Хочешь, поедем погуляем где-нибудь?

– Мне на работу. – Майя достает салфетки. – Подбросишь меня к «Восторгу»?

– Подброшу. Ешь кашу.

Матвеев готов пнуть себя за бестактность. Ведь знает же, что она таскает эти проклятые тележки в супермаркете, а вылез со своей прогулкой, как маленький. Она, чего доброго, еще подумает, что он не считает ее работу важной.

– Прости, я забыл.

– Да ничего, нормально. – Майя улыбается. – Макс, я так тебе благодарна, что… Вот просто не знаю, как бы я осталась одна. После всего…

Матвеев видит, что она не выспалась, устала, темные тени залегли под глазами, и он знает, что впереди у нее еще весь день, который она проведет, вкалывая без перерыва. Он думает о том, что его женщина не должна столько работать. Эта мысль для него неожиданная и странная. После смерти Томки он ни одну из женщин не рассматривал с точки зрения не то что брака, но даже долгосрочных отношений. Так, баловство, не более. И вот поймал себя на мысли, что прикидывает, как скажет Димке, что Майя будет жить с ними.

Эта мысль его отрезвила. То, что они провели ночь в одной кровати, волнует его – он слушал тихое дыхание Майи и испытывал такое горячее желание, какого не испытывал очень давно. Но он, конечно же, не посмел даже намекнуть. А утром, проснувшись, обнаружил, что Майи нет. Какое-то время он думал, как ему поступить, но просто так уйти не мог – и не хотел. Ключи лежали на столике в прихожей, Матвеев принял душ, потер рукой лицо – щетина слегка отросла, но бриться все равно было нечем – и пошел на кухню приготовить что-нибудь на завтрак.

Он слышал, как пришла Майя и не мог выйти ей навстречу, не знал, что сказать. И, конечно же, сморозил глупость о куртке – не надо было этого говорить, потому что его замечание Майю смутило. И пока она принимала душ, он успел изругать себя на все корки за бегемотство и не знал, как ему себя вести дальше.

И даже совместный завтрак не решил эту проблему.

– Ты когда в Питер поедешь? – Майя разлила чай и пододвинула ему тарелочку с тортом.

– Хотел сегодня, но теперь и не знаю.

– В смысле? Почему – не знаешь?

Матвеев поднял на нее робкий взгляд, и она опустила ресницы. Он понял, что должен объяснить, но как? Вряд ли нормально прозвучит его фраза о том, что он не уедет из Александровска, пока она не согласится уехать с ним. Но другой правды у него нет.

– Подбрось меня до работы. – Майя собрала тарелки и сложила их в мойку. – Если опоздаю, у меня из зарплаты вычтут.

– А потом ты куда?

– А потом уберусь в седьмом доме и на курсы. Попутно загляну на почту, отправлю пару лотов – люди покупают у меня всякое… знаешь, местные бомжи находят в баках и на свалках такие вещи, которые годятся в коллекции, и я…

– Я понял, Майя. А после курсов ты куда?

– Домой. Мне надо еще перевести инструкцию для заказчика.

– То есть, если я правильно понял, ты работаешь дворником, потом таскаешь тележки, потом моешь подъезды в двух домах, потом ходишь на курсы, а ночами переводишь всякое с английского. И торгуешь на интернет-аукционе разной мелочовкой. Все, ничего не забыл?

– Иногда работаю копирайтером.

– Ах, да. Еще и статьи для сайтов пишешь. Все?

– Да. – Майя вытирает вымытую посуду, тщательно протирает полотенцем поверхности вокруг мойки. – А что такого?

– Ничего, кроме того, что при такой нагрузке лошадь свалится, а ты не лошадь.

– Мне нужно как-то выживать.

– Я понимаю. – Он взял у нее из рук чайник и поставил его на плиту. – Ты хочешь иметь нормальный доход и хватаешься за все подряд. Ладно, об этом потом. Я хотел бы сегодня пригласить тебя на ужин. Не возражаешь, если я побуду твоим водителем?

– Зачем?

– Просто так. – Матвеев улыбнулся. – Сейчас отвезу тебя в супермаркет, а в час заберу и отвезу дальше.

– Но…

– Так уж вышло, что я собираюсь задержаться здесь на некоторое время.

– Ну… ладно. Если тебе нужно остаться в городе, то я…

– Отлично. Все, поехали в «Восторг».

На скамейке у подъезда сидят четыре старухи. Майя внутренне сжимается. Всякий раз, проходя сквозь строй соседок, она понимает, что они потом обсуждают ее. И теперь у них есть новая тема для разговора.

– Доброе утро.

– Доброе, доброе. – Баба Рая ехидно смотрит на нее. – Что ж ты вчера так быстро убежала, Майя? Мы у Леонидовны еще посидели, обсудили. Твоя же коллега убита, дворничиха, а ты так безразлично отнеслась.

– Мне нет дела до убийства. Хотите обсуждать – обсуждайте, меня это не интересует.

Соседки гневно зашумели.

– Ишь, какая… – Маргарита Леонидовна презрительно кривит морщинистый рот. – Дворы метет, а строит из себя…

– Ну, да, видали, какова шалава – мужика привела, стыда нет, а ведь глянуть-то не на что, это еще разобраться надо, что за коробки она таскает…

– В полиции ей живо мозги вправят.

Матвеев щелкнул брелоком сигнализации, машина пискнула в ответ, и старухи умолкли. Открыв дверцу, он усадил помертвевшую Майю в салон и обернулся к присмиревшим враз бабкам.

– Я не воюю с женщинами. – Матвеев почувствовал, как тяжелый гнев поднимается в нем. – Даже с такими, как вы. Но если я еще раз услышу от любой из вас то, что вы сейчас говорили Майе, я позабочусь, чтобы вас привлекли к ответу за оскорбление. У меня есть для этого и деньги, и возможности. Надеюсь, второй раз мне вам объяснять не придется.

Сев в машину, он выехал со двора. Ярость улеглась, и только неживое какое-то лицо Майи расстраивало его.

– Не надо было, Макс… Они и так проходу мне не дают, а теперь…

– Что значит – проходу не дают?

– А то и значит. – Майя устало прикрыла глаза. – Как только я сюда поселилась, они принялись травить меня. Нет, ничего явного, но… говорили всякое. О моей работе, о том, что нужно разобраться, кто я такая, и что я шалава. Хотя я никогда никого не приводила! Но – вот шалава, и все. А потом я ремонт делала… Старалась тихо, но не всегда получалось. И коробки с товарами, которые я отправляю… Я беру пустые картонные коробки в «Восторге» – там их много, их просто выбрасывают, а мне позволяют брать. Я товары держу готовыми к отправке, потому что иной раз некогда паковать, а так беру с полки, несу на почту и отправляю. Ну, они видят это…

– А остальные соседи?

– Я их почти не вижу. Все работают, учатся, меня тоже дома почти не бывает – ну, здороваемся при встрече, и все. Не думаю, что они вообще в курсе, что вытворяют милые старушки. Они заняты своей жизнью, им не до меня, а эта хунта всегда на посту, и я для них – постоянная тема для сплетен. Хуже всех та вчерашняя, что приходила. Она единственная живет одна, без семьи, вот ей точно нечего делать, она и колобродит, заправляет этим конклавом. Я-то что, пробежала мимо, а дальше хоть ядом подавитесь, неприятно, конечно, но приноровилась уже. А тут ты… и убийство это. Кто знает, что они вчера полиции наболтали.

– Неважно. – Матвеев взглянул на Майю. – Ладно, как-то разрулим. Я позвонил адвокату, она поедет в полицию и ознакомится с делом. Не надо об этом волноваться. Все, вот и «Восторг», в час я за тобой заеду, договорились?

– Да. Спасибо, Максим.

Он развернул машину и выехал со стоянки, вливаясь в поток. Ему нужно поговорить с Никой. Желание увидеть сестру и рассказать ей обо всем оказалось вдруг настолько сильным, что он выжал педаль газа и достал сотовый.

– Никуша, ты где?

– Дома. – Голос у сестры еще сонный. – Ты приедешь?

– Уже еду. Дети дома?

– Макс, будний день. Дети чуть свет в Питер уехали, все учатся. Мама на рынок пошла – любит ходить на рынок по старой привычке, а Лешка на работе, вестимо. Так ты когда приедешь?

– Уже рядом, через пару минут буду. Вылезай из постели и завари чай, что ли.

– О, дело, похоже, серьезное.

Ника хихикнула и отключилась. Свернув на светофоре на бульвар, он проехал мимо самолета, застывшего на постаменте, мимо дома с башенкой, в которой живет Майя, и нырнул в старый двор. Это хорошо, что Ника дома одна. Не такое это дело, чтоб выносить на голосование.

7

– Макс, это же очень хорошо. – Ника ссадила на пол кота, который мирно спал у нее на коленях, и прошлась по комнате. – Майя показалась мне милой девушкой, очень славной и воспитанной, и я не понимаю, чего ты так переживаешь.

– Я намного старше ее и понятия не имею, как она ко мне относится, мы знакомы всего сутки, а я уже готов предложить ей…

– Руку и сердце? – Ника хохочет. – Отличная новость. И не парься, не так уж намного ты ее старше, как ты думаешь. И нравишься ей, это я заметила еще вчера.

– Да?

– Максим, это очевидно. – Ника фыркнула. – Ты взрослый мужик и не понял этого?

– Понимаешь, мы с Тамарой встретились совсем молодыми, а после… после нее я… в общем, не до отношений мне было.

– Чего ж тут не понять, сама такая. Пока не встретила Лешку, тоже перебирала стрекозлов, но чтоб привести в дом – ни за что. Дома был Марек, не хватало еще, чтоб он… ну, ты понимаешь. А потом появился Лешка, и я поняла: вот он – мой человек, весь мой. И оно как-то само сложилось. Ты уже форсировал события и провел ночь в ее постели.

– Но ничего такого…

– Макс, это неважно. – Ника смотрит на расстроенного брата и откровенно веселится. – Если мужчина не нравится женщине, она выпроводит его среди ночи под дождь, град и камни с неба. И, уж конечно, не впустит его в свою постель, даже если «ничего такого». То, что у вас «ничего такого», говорит только о том, что девушка эта – не какая-то шалава, а что дворником работает и тележки у супермаркета собирает – это фигня. Я вчера у Лильки расспросила о Майе, отзывается она о ней очень хорошо. И я рада, что ты наконец встретил женщину, с которой готов строить отношения, а не просто спать. Давно пора найти себе кого-то для жизни, я уж боялась, что ты решил умереть в одиночестве.

– Все это как-то слишком быстро, и… Вдруг она сочтет меня навязчивым?

– Сейчас жизнь стремительная, Макс. Живи быстро, целуй страстно, умри в костюме пчелы.

– Почему – в костюме пчелы?!

У Матвеева голова шла кругом. Ника носилась по комнате – она всегда делала так, когда о чем-то размышляла, ему уже казалось, что он знает все ее реакции, и вдруг – умри в костюме пчелы. Он живо представил себе: звучит траурный марш, люди скорбно опустили головы – а он лежит в гробу, одетый в костюм пчелы, и над ним торчат усики, сделанные из пружинок, на концах которых болтаются желтые поролоновые шары. Более глупого и невероятного зрелища и представить невозможно, но это смешно, невероятно смешно, если вдуматься.

– Макс, ты как в лесу живешь. Это известный интернетный мэм, направленный против пафосных афоризмов.

– Интернетный мэм?!

– Так, забей, проехали. А вот история с убийством коллеги Майи – интересная. Ты Пашке звонил уже?

– Вчера позвонил. – Матвеев вздохнул. – Сегодня еще не набирал его.

– Тогда действуем так. Иди в душ, приведи себя в порядок, а я позвоню Павлу и распотрошу его на предмет информации. Не может быть, чтобы он совсем уж ничего не нарыл. А потом заберешь Майю и привезешь ее сюда. Под любым предлогом, Макс. А тут уж я…

– Но…

У Ники зазвонил телефон, и она схватила трубку.

– Это Лерка. Все, Макс, ступай в ванную.

Матвеев идет в спальню, открывает комод – там ящик с его вещами. Очень удобно, когда есть во что переодеться. С тех пор как пазл его жизни сошелся и он нашел сестру, Макс часто приезжал к ней, его тянет в ее дом, где неизменное ровное горение счастья согревает и его. Ему уютно рядом с Никой, он тут свой, это еще одна сторона его жизни, которая стала гораздо счастливее с тех пор, как в ней появилась Ника.

Сквозь шум воды он слышит звонок в дверь – видимо, пришла Стефания Романовна с рынка. Матвеев вспоминает, как несколько лет назад такой же звонок в дверь едва не стоил Нике жизни, и понимает, конечно, что те события давно позади, но тем не менее спешит выбраться из-под душа. Наскоро вытершись, он натягивает чистую одежду и, приоткрыв дверь, прислушивается. В гостиной слышен приглушенный разговор. Вмешиваться и спрашивать, кто пришел, – глупо и неудобно, а спросить надо. Мало ли что.

– Ника, я там в машинку шмотки запихнул! – кричит он из ванной, чтоб слышно было в гостиной.

– Правильно сделал. – Ника выглядывает из комнаты. – Побрейся, что ли. На дикобраза скоро станешь похож. Тут Павел пришел…

– Павел? – Матвеев озадаченно смотрит на сестру. – Случилось что?

Он идет в гостиную, где Олешко расположился на диване и попивает чай. – Привет. Ты как здесь?

– А я к тебе, Максим Николаевич. – Олешко вздыхает и отодвигает недопитую чашку. – Присядь.

– Паш, что случилось?

– Ничего не случилось, но кое-что ты должен знать. – Олешко виновато смотрит на него. – Никуша, ты тоже присядь.

– Пашка, так и будешь тянуть кота за хвост? – Ника встревоженно смотрит на брата. – Давай, рассказывай, чего тянешь резину.

– Тут, Никуша, дело такое, что и не знаю, как рассказать.

Олешко снова вздохнул. Он не любит огорчать людей – особенно близких, но и не сказать Матвееву о своем открытии он не может. И неизбежность того, что сейчас должно произойти, угнетает его.

* * *

Майя составила из тележек небольшой «паровозик» и толкала его в сторону навеса, под которым стояли остальные тележки. Где-то на стоянке слышен звонкий Лилькин голос – она помогает пожилому господину перегрузить многочисленные пакеты и коробки в багажник его машины. Майя удивляется – зачем люди покупают столько еды? Целые горы коробок с едой, пакетов, банок, емкостей, запаянных в пластик продуктов – Майя представить не может, как мыслит человек, спускающий состояние на жратву.

– А потом стонут, что толстые.

Она говорит это себе, толкая «паровозик» из тележек, а сама думает о том, что Матвеев скоро заедет за ней. И это наполняет ее ощущением непривычной радости. Она посматривает на часы – до конца смены всего ничего, надо успеть привести себя в порядок.

– Майка, ты молодчина. – Лилька помогает ей выровнять ряд тележек. – Вчера оказалась в незнакомой компании и держалась, как королева.

– Скажешь тоже.

– Дядя Макс тебя домой подвез?

– Конечно. Только никакой он не дядя.

– Ну, не тетя же. – Лилька фыркнула. – Да ты не парься. Просто я привыкла его так называть, а для тебя, конечно, он просто Максим. Как он тебе?

– Милый.

– Не теряйся, он свободен. – Лилька толкнула ее в бок. – Золотой человек, это я тебе со всей ответственностью заявляю.

– Свободен? Что ты имеешь в виду?

– Не строй из себя святую невинность, тебе не идет. – Лилька поправила бейсболку, и стали видны ее серые веселые глаза. – Он вдовец. Жена умерла семь лет назад от рака. Есть старшая дочь, живет и учится в Лондоне, я ее видела всего раз – очень приятная девочка, но вряд ли она вернется сюда. А Димку ты вчера видела. Хороший парнишка, иногда мне кажется, что он в этой семье – самый взрослый. Кстати, у Ники с Мареком та же проблема. Видимо, у них это семейное – такая вот детская непосредственность.

– Так Ника все-таки его родная сестра?

– А то, роднее не бывает. Их разлучили в детстве, и они потерялись, не помнили друг друга, воспитывались в разных семьях, понятия не имея, что приемные. А несколько лет назад оказалось, что их настоящая мать первый раз была замужем за рецидивистом, от которого тоже родила двоих детей. И вот именно старший брат разыскал их и пытался убить. Так они нашлись.

– Кошмар какой. Зачем он хотел их убить?

– Там какая-то история получилась страшная, спросишь у Ники, она расскажет. Кстати, я тебе хотела сказать: маникюр ты делаешь отменно. Бросай метлой махать и начинай нарабатывать клиентуру.

– Сейчас пока никак: вчера в подвале моего дома нашли убитую дворничиху с соседнего двора. И Татьяна Васильевна попросила меня убирать ее участок, пока не найдут человека на место покойной.

– Майка, забей ты на них. Вот еще!

– Как ты себе это представляешь? Люди помогли мне, отнеслись ко мне как к родной, а я им в глаза плюну? У меня никогда не было собственного дома, а теперь есть. А ведь я Татьяне Васильевне даже не родственница, с чего ей мне помогать? Она меня только по Танюшкиным разговорам знала, но помогла же, и разве только она! Я им всем обязана, они поддержали меня в момент, когда у меня земля из-под ног уходила, а я теперь в благодарность уволюсь как раз тогда, когда очень нужна. Лиль, не по-людски это.

– Прости, я не подумала. – Лилька огорченно шмыгнула носом. – Майка, я всегда что-то ляпну, а потом оказывается, что это бестактность. Я все время забываю, что… Как ее убили?

– Не знаю, Лиля. – Майя вздохнула. – Я не спросила. Приезжал полицейский, спрашивал, где я провела день.

– Ты же с нами была!

– Да, но он-то не знает об этом – вот и спрашивал. А потом я домой пошла, и если бы не Максим, не знаю, как бы я пережила эту ночь…

– Он остался у тебя ночевать?!

Глаза Лильки заинтересованно блестят, и Майя краснеет. Хотя краснеть-то ей не с чего, но прямой вопрос подруги подразумевает, что «ночевать» – это не просто ночевать, а…

– Майка!

– Лиль, остался, да. Но – просто переночевал, ничего такого.

– Охотно верю, с тебя станется. Ладно, идем в раздевалку, вон Сурикова уже бежит, ее смена.

Майя направляется в раздевалку, думая о том, что будет, если она выйдет из супермаркета, а Матвеев не приедет, как обещал. И хотя она настраивает себя на то, что ничего страшного не произойдет и он совсем не обязан… но доводы действуют слабо, Майя понимает: если она сейчас выйдет на стоянку и Матвеева там не окажется, она расстроится.

И ее осенило вдруг: произошло то, чего она больше всего опасалась, – в ее жизни появился человек, с которым ей снова хочется ощущать себя самой собой, жить собственную жизнь. Беда только в том, что она не может себе это позволить.

Лилька уже умчалась, а Майя сидит в раздевалке для персонала и уговаривает себя выйти. Она изругала себя последними словами, но пока она сидит здесь, у нее есть надежда, что Матвеев ждет ее на стоянке, а когда она выйдет и не обнаружит его там, это будет значить, что все закончилось, не начавшись. Он поостыл, все обдумал и решил, что она ему не пара, ведь он состоявшийся и серьезный человек, а она дворник, и вообще…

– Так, все. Встала и пошла, хватит ныть.

Майя берет свой рюкзак и, миновав служебный вход, выходит из магазина. Солнце ослепило ее, она шарит в сумке в поисках темных очков, но они, как на грех, никак не находятся. Стоянка заполнена машинами, и Майя, остановившись, разглядывает их, понимая, что если где-то и стоит внедорожник Матвеева, то найти его она не сможет.

А главное – даже позвонить ему не сможет. Они не обменялись телефонами.

– Как глупо…

– Что – глупо?

Майя обернулась на голос – Макс стоял у нее за спиной. Глаза их встретились, и у Матвеева сжалось сердце – зеленые глаза вспыхнули такой радостью, что он понял: она ждала его. И осознание этого наполнило его счастьем. Он ехал сюда и думал, что скажет ей. После всего, что сообщил Павел, после просмотра всех фотографий Ирины Марьиной, чтобы убедиться, что это именно Майя, и никто другой, он думал, что сказать ей при встрече – и не знал. Но ехал к ней, потому что хотел ее видеть. Он настроился, что она солжет ему, но ее глаза, вспыхнувшие радостью, когда она обернулась к нему, – глаза ее не солгали, и остальное уже не имело значения. Майя она или Ирина, какая разница. Это его женщина всецело, как сказала бы Ника. И он будет ее защищать от всех.

* * *

Его разговор с Павлом был не из легких.

– Ты снял отпечатки пальцев со стакана Майи?! – Матвеев нервно мерит шагами комнату. – Паш, ты спятил? Зачем ты это сделал?

– Потому что заявленное содержание не соответствовало истинным техническим характеристикам объекта.

– ЧТО?!!!

– Максим Николаевич, не кипятись и не нервничай. – Олешко с сочувствием смотрит на Матвеева. – Я никогда не делал этого прежде ни с одной из твоих барышень, потому что они выглядели теми, кем были, и я ограничивался стандартной проверкой. Но тут все было не так, и я в толк взять не могу, как никто из вас не заметил вещей столь очевидных.

– Каких, например? – Ника обеспокоенно следила за братом. – Девушка как девушка, милая, воспитанная, умеющая себя вести, очень тактичная. Она мне сразу понравилась и в нашу компанию прекрасно вписалась.

– Конечно. – Олешко усмехнулся. – Никуша, ты сейчас ответила на вопрос – зачем я сделал то, что сделал. Взять хотя бы твою предпоследнюю пассию, Максим Николаич. Эту… как ее… Любочку.

– При чем здесь Любочка?! – Матвееву хочется разбить что-то с грохотом, до того он зол. – Павел, ты перешел все границы! Снимать отпечатки пальцев со стакана моей гостьи! Это…

– Это нормально. Вот помолчите оба и послушайте меня. – Олешко потрогал остывшую чашку и с огорчением отодвинул ее. – Возьмем Любочку. Два раза разведенная бабенка, живет на алименты второго мужа в поисках третьего. В меру красивая, в меру ухоженная, избалованная и отлично умеющая притворяться. То есть выглядела она именно тем, кем и была – глуповатой пустой куклой, умеющей только тратить деньги и трахаться. Или вот последняя, Юля. Деловая, целеустремленная, очень дорого одетая, всего сама добившаяся – и эта выглядела тем, кем была, потому подозрений не вызвала, как и желания ее дактилоскопировать и прогнать по базе.

– А Майя выглядит не тем, кем является? – Матвеев в раздражении пнул диван. – И каким образом никто этого не заметил, кроме тебя?

– Потому что никто не знал о ней того, что знал я, а тот, кто знал, не придал этому значения. – Олешко откинулся на спинку дивана и посмотрел на Матвеева в упор. – Я твой начальник службы безопасности, Максим Николаевич, и я делаю свою работу, даже если тебе это не нравится. А еще я – твой друг и не позволю, чтобы с тобой стряслась беда только потому, что я решал, этично или неэтично сделать то, что я обязан сделать и по долгу службы, и по долгу дружбы. Майя выглядела подозрительно с той самой минуты, когда я узнал, кто она такая, потому что она не могла быть тем, кем себя заявила.

– Паш, ты совсем меня запутал.

– Это потому, Никуша, что вы оба мыслите как обычные люди, а я мыслю как начальник службы безопасности. Когда я увидел Майю, она выходила из гостевой комнаты. Мне сказали, что это твоя гостья, Максим Николаевич. Я обратил внимание на очевидные достоинства дамы и порадовался за тебя. Потом я – так, для порядка – поинтересовался, откуда такая красота прибыла в наш порт, и наивная девочка Лиля вывалила мне всю невероятную историю с тортом. По ходу отвечая на мои наводящие вопросы. Если бы милейшая Лилечка была постарше и поопытнее, она бы тоже почувствовала диссонанс, ведь ее ответы и то, что мы видели, не сходились. Остальные же просто не знали о гостье того, что знала Лиля и теперь знал я, а потому я забеспокоился и присмотрелся к гостье получше. Итак, что я увидел: ухоженное лицо, руки и кожу. Джинсы – неброские, но очень дорогие. Мокасины от известной фирмы. В ушах – два маленьких бриллианта. Волосы вымыты хорошим шампунем, безупречно ухожены, от кожи исходил едва уловимый запах духов – несомненно, дорогих. За столом гостья вела себя безупречно, поддерживала разговор, несколько раз перешла на английский – в беседе с Мареком. Когда подали французские блюда, не задумываясь, взяла вилку для устриц. Я сам эти гадские вилки путаю, она же выхватила нужную автоматически. При этом мне сказали, что выросла она в интернате, работает дворником и разнорабочей в супермаркете, учится на парикмахера и маникюршу. Ну, и что после этого я должен был сделать? Ответьте мне оба. Бывшая интернатовка может выучить английский. Выпускница кулинарного ПТУ теоретически может знать о разнице между вилками. Работающая в десяти местах женщина может позволить себе приобрести маленькие пусеты с бриллиантами, дорогие духи и шмотки. Обучающаяся маникюрному и парикмахерскому искусству дама вполне способна самостоятельно обеспечить своим рукам, волосам и коже наилучший уход. Но вести себя так, как вела Майя, может только женщина, для которой подобные званые обеды с кучей незнакомцев – вещь привычная. Потому я тайком сфотографировал ее и прихватил с собой ее стакан. Теперь можете отказать мне от дома и уволить к чертям собачьим, потому что мне не доставило удовольствия то, что я сделал, но по-другому я не мог.

– Конечно. – Матвеев вздохнул. – Прости, Паш, я наехал на тебя, ты прав, безусловно, прав.

– Если бы я не видел, как вы двое посматриваете друг на друга – по очереди, как дети, ей-богу… Но я понял, что барышня тебя зацепила, а то, что ты ей тоже понравился, было очевидно… В общем, дела наши таковы: твоя новая знакомая – не Майя Скобликова, хотя она от этого не менее прекрасна, зовут ее Ирина Марьина, волосы она, понятное дело, красит, потому что у настоящей Майи Скобликовой были темные. Паспорт она получила новый – два с половиной года назад, вот как прочно обустроилась на новом месте, так и украли у нее паспорт. Якобы, конечно. Ну, при ее-то работе ей живо выдали новый, какая фотография была на старом, сегодня выяснить невозможно, а единственный человек, который знал взрослую Майю Скобликову и может опровергнуть самоидентификацию нашей барышни – воспитательница интерната, Богатырева Раиса Павловна, умерла более двух лет назад. Нет, можно, конечно, съездить в Суходольск на кирпичный завод и найти кого-то, кто знал Майю, или выяснить, где жили Скобликова и ее покойная подруга, но зачем? Отпечатки пальцев в милицейской базе говорят о том, что Майя Скобликова, настоящая Скобликова, никакого отношения к нашей красавице не имеет. Хотя многое сходится – рост, телосложение, цвет кожи и глаз, а волосы можно и покрасить, как видите. Но отпечатки пальцев подделать нельзя. Вот такие дела, граждане.

– И что теперь? – Ника растерянно посмотрела на мужчин. – Паш, она хорошая девушка, вот честное слово! Она коту понравилась, я заметила. И всем понравилась. Она приятная очень, славная, просто не знаю даже, как сказать, но чувствую. Может, с ней несчастье произошло и ей нужна помощь?

– Несчастье с ней, конечно, произошло, но не вчера. – Павел улыбнулся уголками губ. – Никуша, тебе уже на выручку хочется бежать? Но тут, похоже, история очень сложная. Леонид Марьин, ее муж, был весьма преуспевающим бизнесменом. Он строил больницы, помогал школам и приютам, оплачивал лечение детям – в общем, зарабатывая много, он многое и отдавал. Ирина – его вторая жена. Была второй женой. Он овдовел за четыре года до знакомства с ней, от первой жены у него остались дочь и пасынок, которому сейчас уже тридцать четыре года. Дочь живет в Нью-Йорке, ей двадцать восемь лет, она замужем, есть дети, и к нашей истории она отношения не имеет, скорее всего. А пасынок, Артемий Возницын, сегодня стоит во главе бизнеса отчима, который четыре года назад погиб, катаясь на лыжах в Швейцарских Альпах. Сошла лавина, и когда их нашли, Ирина была едва жива, а Леонид Марьин задохнулся – он был старше жены почти на двадцать лет, вот и не выдержал. Согласно завещанию Леонида, Ирине доставалась недвижимость, пятьдесят процентов контрольного пакета и, соответственно – доходов от бизнеса, во главе которого встал пасынок Леонида, Артемий, талантливый бизнесмен, кстати, но еще тот сукин сын. Не знаю, что там было и как, но около трех лет назад Ирину Марьину нашли мертвой на улице, где она в принципе не могла оказаться и тем не менее оказалась. От лица мало что осталось, но в куртке были документы Ирины и ключи от ее московской квартиры. В сумке – ее косметичка и ключи от машины, которая осталась на стоянке во дворе дома, где жила Ирина. Что она делала там, где ее нашли, – неизвестно. Также не удалось разыскать водителя, сбившего женщину, равно как и свидетелей происшедшего.

– То есть вполне может быть, что погибшая, опознанная как Ирина Марьина, была на самом деле Майей Скобликовой? Настоящей Скобликовой? – Ника задумчиво накрутила на палец прядь волос. – Ужас какой. Паш, ты же не думаешь, что она убила эту… Скобликову, чтоб завладеть ее документами?

– Все может быть, но я был бы дураком, если бы не принимал во внимание личность объекта, а увиденное дает мне право предположить, что обмен получился случайным. – Павел с сочувствием смотрит на Матвеева. – Предполагать можно что угодно, а нам надо знать точно. Конечно, я изъял данные о настоящей Майе Скобликовой из архива, компьютерной базы и еще нескольких мест, где были копии. И дело мне тоже привезли, я запер его в сейф, когда все выясним, я эту папку уничтожу. Но это не решает нашей проблемы в целом. Эта женщина не та, за кого себя выдает, и нам нужно точно знать, почему она это делает.

– Макс, ты должен привезти Майю сюда, я позвоню Лерке, они с Панфиловым подъедут, и Лешку с работы вызовем. Привези Майю, вот делай что хочешь, но привези ее сюда.

– Что значит – что хочешь? – Матвеев опешил. – У нее свои планы, работа, я не могу указывать ей. И потом: ну, привезу я ее. Ты думаешь, она станет отвечать на наши вопросы? Да с чего бы ей это делать? К тому же я не позволю вам терзать ее. Я сам разберусь…

– Максим, ты не нервничай только. – Ника старательно рассматривала сотовый, словно ничего интереснее никогда не видела. – И постарайся воспринять спокойно то, что я тебе скажу.

– Я спокоен.

Предчувствие беды штормовым предупреждением звенит в голове Матвеева. Кем бы ни оказалась женщина, в доме которой он провел ночь, он защитит ее от всех, даже от самых близких ему людей, потому что они не знают того, что знает он: эта женщина в принципе не способна ни на что дурное, не то что убить человека с целью завладеть его личностью. Ведь очевидно же: Майя прячется. Она прячет свое лицо за длинной челкой, темными очками и козырьком бейсболки. Она прячет себя, работая там, где невозможно встретить никого из прежних знакомых. Она прячет свою сущность – и это оказалось ей не под силу: все эти книги на ее полках, идеальная чистота в идеально отремонтированной квартире, идеальный вкус, идеальные манеры и… но именно это говорит в ее пользу. Она никогда не стала бы убивать кого-то ради документов и легализации, она придумала бы что-то другое, менее опасное и менее грязное. Очевидно только одно: Ирина Марьина прячется, и это ей вполне удавалось, пока не встретился он, Матвеев.

– Максим, если ты хочешь отношений с этой женщиной, мы должны точно знать, что происходит. Потому что если она прячется – а она прячется! – это значит, что в той ее жизни есть нечто, что может оказаться опасным не только для нее, но и для всех, кто рядом.

Матвеев понимал, что сестра права. Но представив, как он привезет Майю сюда, а здесь она увидит такой комитет по встрече…

– Я сам все выясню. – Предупреждая возражения, он встал. – Я не думаю, что это хорошая идея – налететь на нее, требуя объяснений. И мы не имеем никакого права что-то требовать, а шантажировать ее тем, что мы знаем часть правды, никто не посмеет. Так что – или она сама расскажет о том, что случилось, или будет так, как есть, и вам всем придется с этим смириться.

– Макс, ты ее совсем не знаешь. – Ника поняла, что спорить бесполезно, она достаточно хорошо изучила характер брата. – От кого она прячется? Как у мертвой женщины оказались ее документы и сумка? Что-то здесь не так, ты же сам понимаешь.

– Да, что-то, конечно же, не так. – Матвеев снова раздражается. – Никуша, я все это понимаю, но тем не менее считаю, что мы не имеем никакого права задавать Майе вопросы, а тем более – требовать, чтобы она на них отвечала. Да, она прячется, и у нее, видимо, есть веские основания для этого. Но она должна сама захотеть поделиться с нами. Со мной прежде всего. А если мы сейчас заманим ее сюда, налетим кучей – ну, возможно, что она расскажет из страха разоблачения, но никогда не простит нам столь унизительного вмешательства, как ты этого не хочешь понять?

– Ты прав, Максим. Прости меня, пожалуйста. Езжай к ней. Только все-таки тебе лучше побриться, не то скоро станешь похож на Румцайса.

* * *

И вот теперь он увидел ее на стоянке перед супермаркетом – тоненькая фигурка, густая челка и темные волосы, заплетенные в косу. И он знает, что все это – маскировка для того, чтобы слиться с толпой и не привлекать внимания.

Ее глаза, полыхнувшие радостью, – она ждала его, она хотела, чтобы он приехал. И остальное уже не имеет значения.

– Мне надо сейчас домой, взять коробки и на почту…

– Едем.

Майя усаживается на сиденье, Матвеев заводит двигатель и выезжает со стоянки. Он не знает, что сказать, но говорить что-то нужно. И вопросы, которые он прокручивал в голове, – как их задать?

– Тебе помочь с коробками?

– Ага. Там три, две ничего, а одна громоздкая, там самовар.

– Самовар? – Матвеев удивленно вскинул брови. – Настоящий самовар?

– Ну да. – Майя смотрит на его руки, лежащие на руле, и думает о вещах, весьма далеких от торговли хламом. – Я уже говорила: бомжи здешние роются в баках, а люди чего только не выбрасывают! Недавно умерла старушка в соседнем доме. Наследники квартиру продали, а вещи – на помойку. Хорошо, что я как раз убиралась, вот все и выгребла подчистую: чего там только не было! Антикварные куклы, зеркало в старинной оправе, книги, статуэтки советские. Я людям говорю: зачем выбрасываете? А для них это просто хлам, они квартиру получили, вещи не нужны. Позволили мне прийти к ним и забрать, что приглянется. Это я просто застала процесс вселения, а так – выбрасывают разное, бомжи находят и приносят мне. Я им плачу немного за это, чтоб не баловать. Этот самовар мне на той неделе достался, я его отчистила и выставила на продажу, вот уже и купили его. Но большой он, не тяжелый, а громоздкий, и места много занимает, я рада, что сегодня избавлюсь от него.

Скамейка у дома была пуста, и Матвеев, припарковав машину напротив подъезда Майи, был рад этому – старухи утром разозлили его, и ему совсем не хотелось их видеть снова.

– Подъезд открыт почему-то…

Дверь кто-то зафиксировал камнем, и она не могла закрыться. Отбросив булыжник ногой, Майя вошла в подъезд, мысленно обругав старух – это они оставили дверь открытой. Случалось это уже, и не раз.

– Видишь, что делается? И так каждый день. Как только становится тепло, эти старые курицы выползают на солнце и сидят. И все бы ничего, если б они не оставляли открытой входную дверь. Лень им, видите ли, закрывать ее всякий раз.

– Я тут утром пошумел…

– А, ничего. – Майя быстро поднимается по лестнице. – Может, присмиреют на какое-то время. А это что такое?..

Дверь в ее квартиру была приоткрыта. Матвеев инстинктивно придержал Майю, но она вырвалась и вошла в прихожую. С первого взгляда стало понятно, что здесь побывал кто-то чужой: вещи разбросаны, вывалены из шкафов на пол, книги сброшены с полок, подушки разрезаны, раскурочено кресло, изрезан матрац на кровати, на кухне все крупы высыпаны на пол. Кладовку кто-то тщательно обыскал – все выброшено из коробок, фарфоровые статуэтки разбиты.

– Кто-то что-то искал.

Матвеев достал сотовый и набрал номер Олешко. Пожалуй, без него сейчас не обойтись.

Майя опрометью бросилась к кровати. Отодвинув ее, она подняла часть паркета и запустила руку в образовавшееся отверстие. Лицо ее просветлело.

– Денег не нашли. – Она хмыкнула, пытаясь сдержать нервный смех. – Эти кретины выворотили все наизнанку, но денег не нашли.

Достав деревянную шкатулку, она сунула ее в рюкзак. Под креслом валялась кукла – шляпка слетела, локоны растрепались, глаза смотрят испуганно – Майя взяла ее в руки, поправила прическу, разгладила платье. Сидеть теперь несчастной Луизе совершенно негде. Как и ей самой.

– Павел сейчас приедет. – Матвеев встревоженно смотрит на Майю. – Может, на улице подождем?

– Надо прибраться… Ой!

– Что?

– Ноутбук! Забрали мой ноут! И шкатулку с украшениями! Их немного, но все же!

– В ноутбуке было что-то важное?

– Нет, но он мне нужен для работы. Все документы я храню на сервере электронной почты, так что восстановить их очень легко. Но сам факт! А украшения… их просто жаль.

– Ноутбук я тебе отдам свой, сегодня же. У меня их четыре штуки, а тот, что в машине, забирай хоть сейчас. Не спорь. – Матвеев пресек ее протест на корню. – Украшения купим лучше прежних. Порядок восстановим, кресло, кровать и подушки я куплю новые прямо сегодня, но…

Он не успел договорить – в квартиру вошел Павел, за ним проскользнула Ника.

– Ой, что натворили! – Ника сочувственно посмотрела на Майю. – Обидно-то как… квартира была красивая.

– А будет еще лучше. – Матвеев предостерегающе покосился на сестру. – Я думаю, что…

– Здесь что-то искали. – Олешко внимательно рассматривал картину разрушений. – Что-нибудь взяли?

– Украшения и ноутбук. – Майя огорченно вздохнула.

– Какие украшения?

– Цепочка с подвеской, серьги и колечко с хризолитами, два колечка с цирконами, браслет.

– А вчерашние серьги?

– Они на мне, я их не снимала. Забыла из-за этой суматохи.

Олешко фыркнул, представив, как она мела дворы в серьгах с бриллиантами. Хотя, конечно, это в своем роде маскировка идеальная – кто обращает внимание на дворничиху, а уж тем более – кто предположит, что камни, которые блестят у нее в ушах – вовсе не стекло?

– Ну, смею вас заверить: все это взяли для отвода глаз. Сработали под ограбление, но тут не ограбление.

– Как вы можете это знать? – Майя испуганно смотрит на Олешко. – Ведь забрали…

– Понятно, что они должны были взять что-то ценное. Вот и забрали первое, что сочли ценным: ноутбук и побрякушки, которым цена пару тысяч долларов в совокупности. А вот антикварное Евангелие в отличном состоянии. Лежит на полу, стоит тысяч двадцать вечнозеленых денег. И шкатулочка деревянная, семнадцатого века, похоже. Тоже сумму немалую стоит. И лампа керосиновая – вон, в уголочке на крюке висит. Я такую в музее как-то видел, бронза и цветное стекло, использовалась на кораблях английских аристократов, этих ламп почти не осталось, а эта в идеальном состоянии, и если не подделка…

– Не подделка.

– Ну, вот. – Олешко потер кончик носа. – Нет, дамы и господа, искали здесь что-то, что можно спрятать, например, в банке с крупой. В чашке на полке. В подушке, под обивкой кресла. Искали что-то небольшое. Что еще пропало?

– Я должна проверить лоты, которые лежат в коробках – может, там…

Майя наклоняется над кучей вещей, ее движения беспомощны, тонкие пальцы осторожно перебирают предметы, разбросанные по полу.

– Паш, а полицию ты вызвал? – Ника помогает Майе запихнуть в коробку самовар. – Громоздкий, зараза… нет, давай боком его… ага, вот так. Паш, полиция едет, а мы здесь все трогаем…

– Я не вызывал полицию. – Олешко поднял с пола какую-то книгу и поставил ее на полку. – Не вижу в этом никакого смысла. Сейчас приедет человек, снимет отпечатки – хотя я думаю, что люди, побывавшие здесь, не оставили «пальчики». А потом нужно прибраться и подумать, что могли искать. Майя, что у тебя было такое, ради чего можно устроить вот такой разгром среди бела дня? Ты каждый день работаешь в супермаркете?

– Деньги были, но они их не нашли. И – да, я каждый день до часу дня в «Восторге», уже скоро год.

– Деньги? Нет, искали что-то другое.

– Я не знаю что.

– А твою коллегу убили вчера в этом же подъезде…

– Ну… да. А как это может быть связано?

– Может, и никак, но я думаю, что связь есть. Ничего необычного не было в последнее время?

– Нет… Ах да! Позавчера в мусорном баке Светка обнаружила труп какого-то мужчины.

– Ну вот. А кто он такой, не знаешь?

– Нет, я и не видела его, но не думаю, что это кто-то из местных, иначе я бы уже знала, бомжи бы мне сказали. А он только и сказал, что…

– Кто – он? Майя, говори толком! – Олешко пристально смотрит на нее, он уже сделал свои выводы. – Кто тебе что сказал?

– Макар, бомж здешний. Я сегодня убирала Светкин участок, а он мне и говорит: видел накануне, как убили того, что в баке. Их двое было, одного он узнал. А это значит, что убийца кто-то из здешних жильцов!

– Понятно. Ладно, возьми свои вещи и езжай, пока здесь жить нельзя, да и незачем – тут сейчас люди будут работать.

– Но…

– А пока у меня побудешь. – Ника погладила Майю по плечу. – Поселю тебя в кабинете, там вы с Максом поместитесь оба.

– Но я работаю!

– Вот и отлично, работай. – Олешко набирает номер в сотовом. – А сейчас возьми какие-то шмотки и езжай с Никой и Максимом, не мешай мне работать.

Майя подбирает из кучи вещей на полу белье, какую-то одежду. Ящик с парикмахерскими инструментами тоже нужен. В ванной тюбики с кремами и зубная щетка, Майя идет туда.

– О боже…

Все бросились на ее горестный вскрик. Ванная разгромлена: разбит унитаз, расколот умывальник, кафель. Майя сжимает кулачки, пытаясь не заплакать.

– Зачем?!

– Потому что уроды. – Матвеев понимает, как горько ей смотреть на разоренную квартиру, в которую вложено столько ее труда. – Майя, это все поправимо. Но сейчас надо просто не мешать Павлу работать.

Тот кивает и снова кому-то звонит, а Майя ищет среди осколков баночки с кремами.

– Все? – Олешко уже закончил разговор. – Тогда езжайте. Не волнуйся, все будет хорошо.

Кукла на полу растерянная и одинокая. Майя поднимает ее и кладет в сумку поверх вещей – одно дело книги оставить и хлам из коробок, а другое дело – бросить куклу, которая смотрит на тебя доверчивыми глазами.

– У меня прорва кукол, не таких, как эта, но твоя приживется, пока здесь наведут порядок и ты сможешь вернуться. Макс, бери сумку, что стоишь?

– Мне товар надо забрать, людям отправить. – Майя взяла коробку с самоваром. – И вот еще куклы, их тоже купили…

– Все берем и едем. На почте упакуют, недосуг сейчас коробки искать.

Они выходят из квартиры, оставив Олешко. На скамейке сидят старухи, что-то оживленно обсуждая. При виде процессии, которую возглавляет Матвеев с сумкой Майи, они умолкают.

Он укладывает сумку и коробки в багажник, Майя с Никой садятся на заднее сиденье.

Машина отъехала от подъезда, Майя подняла голову, чтобы посмотреть на окна своей квартиры, которая уже, наверное, никогда не будет для нее безопасной. В окне Олешко смотрит на отъезжающую машину и говорит по телефону. Майя думает о том, что когда-то она вот так же отъезжала от дома – другого дома, и у окна точно так же стоял человек, которому она доверяла, и точно так же разговаривал по телефону, глядя ей вслед. И после этого вся ее жизнь рухнула и разлетелась вдребезги.

8

Буч заинтересованно обнюхал сумку Майи, тронул лапой куклу, прыгнул на тахту. Майя нерешительно протянула к нему руку – кот совсем не против, он хитро смотрит на нее хищными безжалостными глазами и блаженно урчит. Осмелев, Майя взяла его на руки – шерстка Буча пахнет какими-то духами.

– Ага, вы уже познакомились. – Ника внесла в комнату стопку постельного белья. – Его зовут Буч, он избалованная и наглая скотина.

Положив белье на тахту, Ника взяла на руки кота и уткнулась лицом в его шерстку, и он, положив голову ей на плечо, блаженно затих.

– Люблю я его ужасно, конечно. – Ника улыбнулась, и Майя снова поразилась ее сходству с Матвеевым. – Майя, Макс повез маму в поликлинику, мы сейчас одни. И если я тебе не скажу то, что хочу сказать, меня просто разорвет на мелкие кусочки. Хоть Максим и запретил, но я должна это сказать. Только пообещай мне одну вещь. Обещаешь?

– Не знаю. Как я могу пообещать то, чего не знаю? Но если это не луна с неба, то постараюсь.

– Отлично. – Ника ссадила Буча на тахту и села. – Присядь.

Кот снова принялся обнюхивать куклу, а Майя села рядом с Никой. Их глаза встретились, и Майя поспешила отвести взгляд. Она давно отвыкла смотреть в глаза людям, но Ника смотрела на нее с такой сердечностью, что Майя снова подняла взгляд.

– Пообещай мне вот что. – Ника взяла в руки куклу и разгладила ее платье. – Пообещай, что после нашего разговора, каким бы он ни получился, ты не сбежишь отсюда за тридевять земель, дождешься Максима и не станешь на меня злиться.

– Злиться – на тебя? И, конечно же, я никуда не собираюсь бежать. – Майя удивленно смотрит на Нику. – Почему я стану это делать?

– Потому что я собираюсь тебе сказать то, чего ты не ожидаешь услышать. – Ника вздохнула и отложила куклу. – Майя, Максим очень… очень хорошо к тебе относится. Я никогда не видела, чтобы он… В общем, ты ему нравишься.

– Он мне тоже нравится.

– Вот и хорошо. – Ника огорченно вздохнула. – А потому я сейчас нарушу строжайший его запрет, так надо, и все.

– Ника, обещаю, что не сбегу, не разозлюсь и не сделаю ничего экстраординарного. Просто скажи то, что собиралась, и покончим с этим.

– Макс меня убьет… – Ника взяла руку Майи и сжала ее пальцы. – Ладно, как с моста в воду. Дипломатия – не самая моя сильная сторона, матьеерастак. Макс знает, что ты – Ирина Марьина. Мы все это знаем – то есть я, Панфиловы, Макс и Олешко. Все, сказала. Не вздумай пуститься в бега, Макс до того запал на тебя, что просто шею мне свернет, если ты… Нам все равно, Ирина ты или Майя, нам все равно, чем ты занимаешься, – если ты считаешь нужным жить именно так, это твое право. Но скажи мне – лично мне, и больше я никогда не подниму этот вопрос. Как у той женщины, что погибла, оказались твои документы и сумка? Понятно, что она надела твою куртку, а там были документы, сумку ты оставила. Но как это все случилось, я должна знать.

– Ты хочешь знать, не убила ли я Майю Скобликову, чтобы занять ее место, и не подставила ли я ее вместо себя?

– Если без лишних фраз – то да.

– Ответ на оба вопроса – нет. Я не убивала эту несчастную девушку, и я никогда бы не позволила ей надеть мою куртку и выйти в ней на улицу, если бы знала, что она погибнет. Но когда все случилось, я не могла не воспользоваться этим.

– Понимаю. – Ника сосредоточенно о чем-то задумалась. – Мне достаточно твоих слов, я вижу, что ты говоришь правду. Идем чай пить, что ли. Там мама пирожков напекла.

– И ты больше ни о чем не спросишь?

– Нет. – Ника решительно поднялась. – Что бы ни толкнуло тебя на это, ты имела право поступать так, как считала нужным. Если захочешь – расскажешь, как было дело, нет – значит, нет. Больше никто не узнает… ну, Лешке я расскажу, уж не обессудь, а больше – никто.

– А Максим? Что он думает об этом?

– Максим запретил нам даже заикаться о том, что мы знаем. Он настроен защищать тебя от всех. От нас тоже, представляешь? Вот бестолковый! Да разве кто-то из нас станет вредить тебе? В общем, все это подождет. Единственное, о чем я тебя прошу, – не убегай, пожалуйста.

– Нет, Ника, убегать я не стану. – Майя лихорадочно думает, как ей поступить, но она уже обещала не убегать. – Просто правда может оказаться опасной для всех вас, а я не хочу принести беду в вашу семью.

– Глупости. – Ника подталкивает ее в сторону кухни. – Идем пить чай, потом поедем по делам. Я помогу тебе сделать твои, ты поможешь мне с моими. Но с этой минуты, пока все не утрясется, одна ты не будешь. Насколько я понимаю, ты достаточно уже была одна. И вот еще что. Я не могу называть тебя Ириной. Ты прости, но для меня ты Майя, и никак иначе. Ничего?

– Ничего. – Она улыбнулась. – Я и сама для себя давно уже Майя. Но как вы это выяснили? И так быстро?

– Идем, расскажу тебе. – Ника взяла кота на руки. – А потом поедем, дел полно.

* * *

– В общем, Павел Иванович, дело такое: чужих отпечатков, пригодных для идентификации, здесь нет. – Человек с чемоданчиком эксперта снял перчатки и бросил их в отделение для мусора. – Отпечатки, пригодные для идентификации, принадлежат хозяйке квартиры и твоему шефу, Матвееву Максиму Николаевичу. То есть, дама никогда не принимала гостей и очень тщательно следила за порядком, просто маниакальная страсть к чистоте, нечасто такое встретишь. Но я с тобой согласен, что-то здесь искали и, скорее всего, не нашли, раз прихватили цацки и компьютер.

– А может, как раз нашли – и чтобы скрыть это, взяли барахло.

– Нет. – Эксперт защелкнул чемоданчик и поднялся. – Если бы нашли, не стали бы устраивать такой бардак, бить фарфор и прочее. Ведь даже унитаз разбили и умывальник! Это со злости, точно.

– Как думаешь, она знает, что искали?

– Может и не знать. Сколько она живет здесь, около трех лет? Могло быть так, что до нее тут было спрятано нечто, о тайнике узнал кто-то, вот и наведались, тем более что хозяйка ежедневно отсутствует с девяти до часу. В остальное время, насколько я понял, системы нет, а вот с девяти до часу – каждый день. Вот и ответ, а что искали – бог знает, но то, что не нашли, – плохо. Следующим шагом будет похищение хозяйки, чтобы выяснить, а не нашла ли она искомый предмет. Как ты понимаешь, в живых ее после этого вряд ли оставят.

– Тоже верно. – Олешко вздохнул. – Спасибо, Олег Юрьевич.

Эксперт уходит, столкнувшись в дверях с полноватым молодым мужчиной в отлично сшитом костюме. Квартиру нужно привести в порядок – Олешко помнил потерянное лицо Майи, когда она смотрела на разбросанные вещи и уничтоженный фарфор. По счастью, в Александровске есть филиал фирмы «Гнездышко», которая очень быстро, а главное – абсолютно точно – восстановит любой интерьер, вплоть до малейших деталей. Фарфоровые статуэтки и сервиз они найдут, остальное тоже сделают. Квартира будет иметь тот же вид, что до налета, причем здесь вполне можно оставить все уцелевшие антикварные вещи, они никуда не денутся. Олешко улыбнулся, представив, как удивится Майя, увидев, что все вернулось.

Договорившись с представителем фирмы, он оставил ему ключи и вышел из подъезда. Он до сих пор не решил, как поступить с тем, что узнал о Майе, – Павел думал об этом все время, но так ни к чему и не пришел. Понимая, что без Майи эту историю не распутать, он знал также, что его шеф и друг Матвеев не позволит ему спрашивать.

«Может, он и прав. – Павел заехал во двор дома Ники. – Если она столько времени пряталась, значит, были причины, и о них может сказать только она сама. Хотя я, конечно, выясню все без нее, тем более что уже есть ниточки, но это займет какое-то время. А то, что случилось в ее квартире, вряд ли имеет отношение к ее прошлому. Но если кто-то ее опознает – а это вполне можно допустить, – то прошлое догонит ее, и если она так тщательно прячется, значит, там было что-то опасное, поэтому не факт, что она останется жива. Если вместо нее погибла Майя Скобликова, то надо полагать, на Ирину Марьину было совершено покушение, и, скорее всего, не первое. Потому она сделала это. Вряд ли она специально подставила Скобликову вместо себя, а там бог знает, как было на самом деле. Матвеев, конечно, совсем пропал – но, похоже, у них это взаимно. Ладно, время покажет, а я выясню о последнем годе жизни Ирины Марьиной все, что смогу».

Квартира Ники была пуста, только Буч лежал на кухонном столе, лениво свесив передние лапы. При появлении Олешко он приоткрыл глаза и слегка вильнул хвостом – мол, вижу, что ты пришел, рад невероятно, но не мешай спать уставшему коту.

Олешко открыл холодильник и достал кастрюльку с отбивными. Кот заинтересованно поднял голову и уставился на него с хищным интересом.

– Что, брат, мяса хочешь? Продажная ты шкурка. – Олешко выудил из кастрюльки на тарелку пару отбивных и поставил ее в микроволновку. – Слезай со стола, я поесть собрался.

Буч всем своим видом показывал, что всецело поддерживает начинание Павла насчет поесть, спрыгнул со стола и уселся копилочкой около мисок. Усмехнувшись, Олешко положил ему половинку отбивной, достал из микроволновки тарелку и устроился за столом. В квартире Ники он чувствует себя абсолютно свободно. Когда-то она была для него и домом, и рабочим местом – он пришелся здесь ко двору, привык, что ли, и к нему привыкли, считая его практически родственником. А потому ключи ему были вручены хозяйкой самолично еще два года назад – «ой, ну мало ли тебе понадобится, а никого дома не окажется, так что ж тебе, на улице голодному куковать?» – Павел воспользовался ими всего-то второй раз. Ощущение было такое, словно он пришел к себе домой. Павел улыбнулся своим мыслям, ощущая, как уютная тишина этой квартиры умиротворяет его.

Заварив кофе, он достал телефон и набрал номер Панфилова. Как бы то ни было, но второй шеф и друг должен знать о случившемся.

Кот коротко мяукнул и прыгнул на стол – Павел зазевался, разговаривая по телефону, и Буч воспользовался этим, чтобы утащить из его тарелки половинку отбивной, которая по чистой случайности оказалась в тарелке человека – кот никогда не ворует, он просто берет свое.

* * *

– То есть ты совсем не знаешь, как твоя коллега оказалась в подъезде?

Ника вытирает поручни лестницы, а Майя моет ступеньки. Они заканчивают уборку последнего подъезда, вдвоем дело идет веселей.

– Понятия не имею. – Майя вздохнула. – Я вообще никого из них не знаю. Убираюсь рано, и только здесь – с жильцами у ЖЭКа договор насчет меня тоже. Нравлюсь я им, понимаешь?

– Еще бы не понять! Ты и нам всем нравишься.

– Да ну… – Майя сполоснула тряпку, выкрутила ее и взяла ведро. – Воду вылью, и поедем.

– Так что насчет убитой?

– Ах да. – Майя вынесла ведро во двор и выплеснула воду в ливневку. – Нет, я не знаю, почему она там оказалась. Я же говорю – никого из них толком не знала. Ну, при встрече здоровались, и все.

– Понятно. А где жила твоя коллега?

– За мостом, на улице Победы. – Майя собрала тряпки, сложила их в ведро, сняла перчатки, бросила их туда же и заперла в шкафчик около подъезда. – Все, порядок, можем ехать.

– Я вот что думаю. – Ника накрутила на палец прядь волос. – А давай заедем к ней домой, может, она кому-то из близких сказала, зачем пошла в твой дом?

– Я даже не знаю, есть ли у нее близкие. Ну, то есть были они у нее или нет. К тому же их полиция уже, скорее всего, опросила.

– Ну вот и узнаем. – Ника вытерла руки от талька, который был в перчатках, и ей с каждой минутой идея поехать домой к убитой Светке казалась все более привлекательной. – Если даже полиция спрашивала, мы-то об этом никогда не узнаем. Давай же, Майя. А потом в клуб поедем, я тебе все покажу. Во сколько у тебя курсы?

– В полшестого.

– Времени – вагон. Едем.

Они садятся в машину и едут по дворам. Ника ведет осторожно – на внутридворовую дорогу свободно может выскочить ребенок или домашнее животное, старики тоже, случается, не всегда замечают приближение машины и попадают под колеса.

– Вот здесь.

Дом очень старый и, похоже, предназначен под снос. Когда-то оштукатуренные стены сейчас просвечивают ячейками дранки, ветхие оконные рамы с пыльными стеклами, двери в подъездах едва держатся на петлях.

– Вот черт… – Майя оглядывает грязный двор. – Гарлем какой-то.

– Потому и сносят эти бараки. – Ника паркует машину поодаль. – Идем, что зря вздыхать.

Они выходят из машины и идут к дому. Чем ближе подходят, тем явственнее ощущается жуткий запах сортира, исходящий откуда-то совсем рядом.

– Фу, какая воньба… – Ника морщит нос. – Никогда бы не подумала, что совсем недалеко от центра города может быть такая клоака.

– Смотри, табличка строительной компании. Дом расселяют и будут сносить.

– Давно пора. – Ника снова поморщилась. – Здесь даже канализации нет – видишь, во дворе сортир стоит? А жильцы выливают горшки из окон, похоже.

Майя соглашается – пространство под домом залито экскрементами и воняет мочой.

– Чистое Средневековье… – Майя старается не дышать носом. – Хуже всего то, что я не знаю, в какой квартире Света жила.

– А мы сейчас спросим. – Ника решительно идет в подъезд. – В таких домах все друг друга знают, мы позвоним в любую квартиру и спросим, где жила покойная.

– Ника, это идея не очень… В таких домах живут, конечно, разные люди, но я точно знаю, что среди них практически нет трезвых.

– Это-то я и сама понимаю. Но мы посулим за информацию денег, и нас проконсультируют.

– Давай лучше позвоним Максиму. Или еще кому-нибудь.

– Глупости! – Ника фыркнула от возмущения. – Мы и сами отлично справимся.

Майя понимает, что спорить бесполезно, и входит в подъезд вслед за Никой.

Когда-то здесь, наверное, жили счастливые люди: закончилась война, и они переехали в этот дом из землянок. Временно, конечно, но всяко лучше, чем землянка. Сейчас Майя думает, что предпочла бы оказаться среди леса в землянке, лишь бы не видеть ободранных стен, исписанных непристойными словами, не чувствовать ужасного запаха и вообще не находиться здесь. Мысль о том, что в этом доме живут люди, и живут годами, ужасает ее.

– Да, разруха все-таки в головах.

Ника переступает через кучи нечистот и подходит к двери, отличающейся от других тем, что она покрашена совсем недавно. Видимо, здесь обитает местная аристократия.

Звонок не работает, на стук дверь сразу же открывается – видимо, человек в квартире следил за ними в глазок.

– Добрый день. – Ника решила, что отступать не будет. – Мы не слишком побеспокоили вас?

– Нет, входите.

Высокая крепкая старуха отступила в квартиру, пропуская их. Полутемная прихожая чистая, полы натерты до блеска. В комнате видны горшки с растениями, большой аквариум и краешек дивана, застланного светлым покрывалом.

– Вы не из строительной фирмы? – Старуха придирчиво разглядывает их.

– Нет. – Ника уставилась на цветы. – Ой, у вас розовая герань есть! Продадите черенок?

Старуха молча подошла к подоконнику, сняла один из вазонов и протянула Нике.

– Бери.

– Ой, ну что вы!

– Бери на счастье. Зачем пожаловали?

– Спасибо. – Ника рассматривает небольшой цветущий кустик. – Я давно такую ищу… Мы, собственно, узнать хотели, в какой квартире жила покойная Светлана… Майя, как ее фамилия?

– Филатова ее фамилия. – Старуха нахмурилась. – Вы не из социальной службы, часом? Потому что там у них беда…

– Что за беда?

– Значит, не из социальной… Жаль. В восьмой квартире она жила, бедолага. В соседнем подъезде. Там дочка ее осталась, и внучка тоже. Вот ей-то, крохе этой, очень помощь нужна. Потому что, пока была жива Светка, она с малышкой возилась, да и Галка еще как-то держалась, а сейчас с самых похорон она в угаре. Наркоманка, что ж.

– Наркоманка?!

– Ну, да. Здесь все такие – ну, почти все. Хорошо, что дом идет под снос, глаза бы мои на этих алкашей не глядели. А так – расселят нас, перееду в нормальный дом. В восьмой квартире, значит, жила она. Галка и сейчас дома – всю ночь гудели, под утро угомонились, и не выходил никто оттуда. Только наркоманы они, не ходите туда. Мало ли что сотворят…

– А когда вас расселяют?

– На следующей неделе обещались. Я уже и бумаги подписала, буду в Осипенковском микрорайоне жить. Хоть и далеко это, но квартира в приличном доме, я уже была, видела. Сын с невесткой рядом будут. Нам предлагали жилье в новом доме в центре – но опять общее, или же в отдаленном районе – но две квартиры. Так мы согласились на две, молодым надо отдельно жить. Хрущевка, конечно, но соседи приличные. Здесь когда-то тоже нормальные люди жили, а потом одна рвань да пьянь осталась. Светка вон – как мужа схоронила, так и попивать стала, а ее Галка тем временем с наркоманами снюхалась – ну и покатилось. Как еще девочка здоровенькая родилась – непонятно.

– Спасибо за цветок. – Ника погладила старенький вазон. – Так пойдем мы?

– А подружке что ж, с пустыми руками уходить? – Старуха весело подмигнула. – Иди, выбери себе цветок – будет память вам от Валентины Михайловны. От меня то есть.

Майя вошла в просторную гостиную, заставленную старенькой мебелью. С улицы доносилось жуткое зловоние, даже сквозь закрытые окна.

– Да, вот так и живем. – Хозяйка вздохнула. – Ну, теперь уж недолго. Малыш родится в нормальном месте. Невестка, вишь, беременная у меня, жду не дождусь, сын-то, почитай, до сорока лет бобылем прожил и вот женился, жду внука. Ну, что же ты? Выбирай.

Майя оглядела подоконник и взяла небольшой горшок с белой фиалкой. Самая обычная, не махровая, но ее белые лепестки очень нарядные и сияют чистотой.

– Ишь ты, хороший выбор. Я заметила, что всякому человеку свой цветок годится. Вот ты, девонька, чистоту ищешь во всем. Потому тебя простая белая фиалка привлекла. А ты выбрала розовую герань – думаю, тебе хочется, чтобы все на свете были счастливы и светлы, да только не будет так, хоть ты и стараешься по мере сил. Ой, заболталась я совсем, а у вас ведь дело какое-то.

– Дело у нас к родственникам убитой. – Ника потрогала пальцем листок фикуса. – Нашли Свету в доме, где вот она, Майя, живет – в ее подъезде. В подвале то есть. И как Света там оказалась, непонятно. Возможно, она дочери сказала, зачем ей понадобилось туда идти.

– Даже если говорила, вряд ли Галка запомнила – последние мозги наркотиками прожгла. – Валентина Михайловна вздохнула. – А вот накануне Светка вернулась с работы очень довольная, что-то в сумке несла. И на следующий день к ней приходили двое парней – по виду совсем неподходящие ей в знакомцы. Где-то часа в два пополудни это было. Побыли у нее недолго и уехали на синей такой машине. А она сразу куда-то убежала – и видно, что выпивши была, но бежала, даже халат домашний не сняла, поверх него кофту накинула, так спешила.

– А парней этих вы никогда прежде не видели?

– В том-то и дело, что нет. Машина у них стояла там, где ты свою оставила, шли они, особо не таясь, одеты прилично, одному лет тридцать, второй чуть старше. Я бы и не знала, к кому они, но Митрич из соседней квартиры сидел около подъезда пьяный, и я слышала, что они спрашивали, в какой квартире Светка живет.

– Вы полиции об этом сказали?

– Так меня никто и не спрашивал. Ты герань-то сразу не пересаживай, пусть она привыкнет к твоим рукам, потом уж.

– Я так и собиралась. – Ника тронула лист цветка, и запах герани стал ощутимее. – Спасибо вам, Валентина Михайловна, пойдем мы.

– В квартиру-то не ходите сами, мало ли что там.

– Мы осторожно. Очень надо.

Они вернулись к машине молча. Ника поставила горшки с цветами на заднее сиденье, снова заперла дверцу.

– Может, Максиму позвоним? – Майя с опаской посмотрела на развалюху. – Господи, какая там страшная вонь! Эта женщина даже окна открыть не может, вонь пробивается сквозь закрытые рамы!

– Макс нас обругает и запретит мероприятие, знаю я его. – Ника решительно тряхнула головой. – Раз мы все равно здесь, глупо будет не поговорить с дочерью убитой.

– Ладно, идем.

Дверь восьмой квартиры когда-то была обита дерматином. Сейчас от него остались лишь клочья, кое-где видны были следы горения. В подъезде стояла густая вонь, к которой примешивался явственный запах чего-то горелого.

– Стучи. – Майя вздохнула. – Только отойди, а то мало ли что.

Ника громко постучала в дверь – там, где в дерматине дырка. Из квартиры послышался детский плач, и больше ни звука.

– Давай зайдем. – Ника прислушалась, ребенок плакал, не стихая. – Не могу это слышать.

– А как мы войдем?

– Здесь не заперто.

– Так зачем ты стучала?!

– Из вежливости. Вдруг кто-то дома. Эта… Галка, например.

Они открывают дверь и входят в широкий коридор, едва не споткнувшись о лежащее на полу тело молодого парня.

– Вот черт… – Ника идет на плач ребенка. – Майя, осторожно, они здесь все вповалку лежат.

В большой комнате на диване лицом вниз спит девушка. Грязные волосы, грязная мятая одежда, на полу валяются шприцы. Около дивана валяется еще один парень, по виду совсем подросток – по крайней мере, худая спина и тощая шея выглядят так, словно это подросток, лица не видно.

Плач ребенка слышен из соседней комнаты. Войдя туда, Ника долго не могла понять, откуда идет звук – комната под потолок набита какими-то тряпками, ящиками, банками.

– О господи…

Взвизгнув, Майя отскочила – из-под ног метнулась крыса.

Но Ника уже нашла то, что искала. За кучей тряпок стояла детская ванночка, в которой сидела девочка, самое большее – годовалая. Худенькая, грязная, в грязной рубашечке, она сидела на абсолютно мокрой подушке, личико в слезах, и уже даже не плакала, а скорее стонала.

– Малышка…

Ника подняла ее на руки, достала из сумки бутылку с водой, порывшись в лохмотьях, выудила пустую бутылочку с соской, налила в нее воду и дала девочке попить. Ребенок пил жадно, захлебываясь, ухватив бутылочку обеими ручками.

– Я убью эту гадину.

Ника передала девочку опешившей Майе и решительным шагом вернулась в большую комнату.

– Вставай, дрянь, немедленно! – Ника кричала зло и звонко. – Вставай, или я не знаю, что с тобой…

Майя услышала, что Ника осеклась на полуслове. Встревоженная, вошла в гостиную, неумело прижимая к себе ребенка – девочка доверчиво прильнула к ней, и Майя чувствовала все ее косточки, такая она была худая. Девочка продолжала сжимать ручками бутылочку, словно боялась, что отнимут.

Тишина в комнате длилась уже минуту, и Майя вдруг поняла, что тут происходит что-то не то.

– Ника?

Та с ужасом смотрела на лежащих.

– Майя, они все мертвые.

Лицо у девушки, лежащей на диване, синюшное, парнишка на полу выглядит так же, и нет оснований полагать, что третьему повезло больше, но Ника бежит в переднюю.

– Живой!

Она набирает номер «Скорой», диктует адрес, потом делает еще один звонок.

– Семеныч, я сейчас ребенка привезу. Мне очень надо, чтобы ты помог. – Обернувшись к Майе, она забирает у нее девочку. – Поищи какое-нибудь одеяльце или что-то подобное, надо завернуть ее.

Майя открывает шкаф – там стопки сероватого белья. Она тянет верхнюю простыню, здраво рассудив, что в шкафу вещи, по крайней мере, стираные.

– Все, идем. – Ника сноровисто заворачивает девочку в простыню. – Недосуг нам с полицией объясняться. Пусть Павел этим займется, он мастак с ними разговаривать.

Они выходят из подъезда и почти бегут к машине.

– Ты поведешь. – Ника бросает ей ключи. – Только осторожно.

Майя садится за руль и заводит двигатель. Она водила машину очень давно, но руки вспомнили то, что забыла голова. Машина трогается с места, и Майя осторожно едет по улицам – больница, в которую им нужно, находится недалеко.

– Идем.

В приемном покое их ждет хмурый Семеныч. Кивнув Майе, он берет у Ники ребенка и несет в смотровую.

– Во что ты снова вляпалась, ходячая катастрофа? Чей это ребенок?

– Потом расскажу. – Ника уставилась на Семеныча умоляющим взглядом. – Я знаю, ты все можешь. Пожалуйста, помоги мне.

– Ника, ты о чем, собственно? На первый взгляд девочка абсолютно здорова, реакции нормальные, истощена, конечно, анализ крови сделаем, но она практически здоровый смышленый ребенок. Судя по всем признакам, ей где-то год, ну туда-сюда месяц, а небольшое отставание в физическом развитии быстро ликвидируется хорошим уходом, массажами и занятиями. Что еще?

– Я хочу оставить ее себе. Ее мать мы только что нашли мертвой, бабушку убили третьего дня, девочка лежала там в жутких лохмотьях, ты бы видел, как она пила воду! Я не могу позволить отдать ее в приют, хочу оставить ее себе. Семеныч, ты можешь мне помочь, я знаю, у тебя кругом знакомые, я буду ей хорошей матерью, этот ребенок так настрадался за свою короткую жизнь, что подумать страшно – отдать ее куда-то, где всем на нее будет наплевать!

– Ника, остановись.

Семеныч гладит ее руку, и Ника смотрит на него тревожно и ожидающе.

– Ты с Алексеем советовалась?

– Лешка скажет тебе то же, что и я.

– Сегодня ребенок останется в больнице, ее нужно обследовать и сообщить представителям социальной службы, что она здесь. Подожди, не протестуй! Все сделаем по закону. Сейчас езжай домой и поговори с родными – с матерью, мужем, сыном, братом. С котом объяснись. А завтра…

– А если они заберут ее? Это же не детская больница! Они могут прийти и забрать девочку, Семеныч, ты же знаешь!

– Никто никого отсюда не заберет. – Он передает ребенка вошедшей медсестре. – В детское отделение, на санобработку и в карантин. Переодеть, взять анализы, накормить, обеспечить круглосуточный сестринский пост. Я через часок загляну, проверю.

Семеныч снова повернулся к Нике:

– Так вот, никто ее отсюда не заберет. Завтра принесешь ей одежду, игрушки и прочее, что приносит мать в больницу своему ребенку. Бумаги оформим, как полагается. Что за махровое пиратство – воровать детей! Нет, мы все сделаем так, что ни одна собака не подкопается. Ника, так надо. Ты взрослая и понимаешь, что подобные вещи щелчком пальца не решаются, тем более что впереди вся жизнь, и проблемы в дальнейшем ни тебе, ни ребенку не нужны. Сделаем по-моему, но в итоге выйдет по-твоему. Все, уходите обе, надоели мне – сил нет.

9

Матвеев ожидает Майю около большого здания, в котором расположена школа парикмахеров. Он не застал их с Никой дома и решил, что они уехали в «Маленький Париж». Созвонившись с Никой, он узнал, что Майя на курсах и заканчивает в половине седьмого. И вот он сидит в машине и ждет Майю, думая о том, как завести разговор о том, что он знает ее тайну. По всему выходит, что никак.

– Ну и ладно.

Матвеев смотрит, как из большой стеклянной двери выходят молодые женщины, оживленно переговариваясь между собой. Майя вышла одной из последних, и Макс, завидев ее, пошел ей навстречу. Он не видел ее несколько часов, но уже соскучился. Глаза их встретились, Майя обрадованно улыбнулась. Невозможно сыграть это, невозможно подделать эту искреннюю радость в ее глазах. И он почувствовал себя счастливым.

– Едем домой? – Макс берет у нее из рук рюкзачок с инструментами. – Когда у тебя здесь финиш?

– На следующей неделе. – Майя усаживается в машину.

Матвеев закрывает дверцу и садится за руль. Ему надо поговорить с Майей, но он видит, что ее что-то расстроило, и надо спросить, но как?

– Максим, ты деликатен, как гробовщик. – Она смотрит на него с улыбкой. – Мне Ника сказала.

– Что?

– Что твой начальник службы безопасности не зря ест свой хлеб.

– Атомный реактор, а не сестра. – Матвеев чувствует, как напряжение отпустило его. – Я не настаиваю. Захочешь – расскажешь, нет – значит, так тому и быть.

– Максим…

– Некогда мне проверять чувства и хороводы водить. Мне сорок семь лет, я семь лет вдовец, мимолетные романы после смерти жены – все прошли. Если ты согласна попробовать со мной, то мне неважно, Ирина ты или Майя. Мне важно, хочешь ли ты быть со мной. Да, это авантюра – двое суток знакомы, но как есть. Что скажешь?

– То есть вот так, безусловно?

– Условие одно: ты перестанешь вкалывать, как ломовая лошадь. А вся эта история прошлая – она именно что прошлая.

– Хорошо.

Матвеев притормозил у светофора и взглянул Майе в глаза.

– Ты согласна?

– Да.

– Тогда ладно.

Майя понимает, что она сошла с ума, не иначе, но поделать ничего не может. Мужчина, сидящий рядом с ней, притягивает ее и вызывает у нее нежность. Она так устала брести по жизни одна, устала бояться, устала никому не доверять и прятаться…

– Я расскажу, что случилось, всем вам, раз уж так вышло, что вы узнали. Пора каким-то образом покончить с этой историей и жить дальше.

– Только если ты сама захочешь, я не настаиваю.

Матвеев прикидывает, как он скажет Димке, и понимает, что поговорить с сыном придется уже в ближайшее время.

– Приехали.

Они выходят из машины, поднимаются в квартиру Ники, дверь Матвеев открывает своим ключом. На пороге сидит Буч, заинтересованно глядя на вошедших, а в гостиной, похоже, гроза в самом разгаре.

– … поехали туда, ничего мне не сказав! А если бы вам обеим там бошки отшибли? Сама поперлась и Майю с толку сбила, еще ребенка утащили, дурошлепки! Вас могли арестовать за это, понимаешь? И были бы правы!

– Паша…

Голос Ники звучит непривычно виновато, Матвеев вопросительно посмотрел на Майю. Подозрение, что ни в каком клубе дамы сегодня и близко не были, а делали что-то опасное, с каждой минутой крепнет. Он входит в гостиную, где застает в сборе все семейство, включая родителей. Из спальни Марека слышны возня и писк – похоже, там Валерия с детьми. Так вот почему Буч сидел на пороге! Он подумывал уйти куда-нибудь на время от греха подальше – в отличие от рыжего Ричи он никогда не видел маленьких людей.

А вот таких бестолковых видел каждый день. Матвеев понимает, что Ника снова вляпалась в неприятности.

– Что происходит?

– Привет, Макс. – Панфилов устало трет переносицу. – Здравствуй, Майя. Тут наши девочки наколобродили слегка, и Паша немного раздражен.

– Немного? – Олешко хлопнул себя по колену. – Я не раздражен, я взбешен не на шутку!

– Ну ты уж как-нибудь помягче, что ли…

– Леха, ты не понимаешь? Нет, я знаю, что влияния на свою половину ты не имеешь – хотел бы я посмотреть на того, кто осмелится на нее повлиять. Но ты разумный человек, и я обращаюсь к твоему разуму: пока я пытаюсь разрулить все неприятности, убедить полицию сотрудничать и общаюсь с адвокатами, экспертами, представителями фирм по восстановлению разрушенных квартир, наши девочки не нашли ничего лучшего, чем поехать в район бараков, зайти в наркоманский притон, наткнуться там на парочку трупов, утащить оттуда годовалого ребенка… я ничего не упустил, Ника?

– Ну, Паша…

– Никаких Паш! – Олешко в ярости, Матвеев его никогда таким не видел. – Ты не подумала о том, что вас обеих могли там просто убить? Ведь если дело обстоит так, как я предполагаю, то ничего еще не закончилось, а в наличии уже пять трупов!

– Почему пять? – Ника мысленно считает. – Тот, в баке, – один, дворничиха – два, двое наркоманов в квартире – четыре… ой, а что, тот из коридора тоже умер?

– Нет, он пока жив. Зато умер кто-то другой. Местный бомж по имени Макар. Кто-то, не мудрствуя лукаво, задушил его гарротой. Не ранее чем пару часов назад. И хотя на первый взгляд все пять убийств никак не связаны – и полиция их между собой не связывает пока, но я уверен: это звенья одной цепи, и танцы только начались.

– Макар?!

Майя в ужасе прижимает руки к щекам. Этого не может быть, она же с ним разговаривала сегодня утром!

– Вот-вот. – Олешко уже выпустил пар, Стефания Романовна принесла ему чашку чая. – Спасибо, тетя Стефа. Пять трупов за три дня – это вам не фунт изюма. Кто-то убивает людей направо и налево, и я очень хотел бы знать ради чего. Майя, что могли искать в твоей квартире?

– У меня нет ничего такого, ты же сам все видел.

– Ладно. Кому принадлежала квартира до тебя?

– Надо у Татьяны Васильевны спросить. Когда я туда вселилась, там была просто свалка хлама, и все. Татьяна Васильевна говорила, что там никто не жил почти тридцать лет. Я выбросила мусор, сделала ремонт и с тех пор там живу. Третий год уже.

Олешко напряженно думает. Расспрашивать Майю дальше, не касаясь той старой истории, невозможно. Хотя прошлое может и не иметь отношения к сегодняшним событиям, но чтобы понять это, нужно знать, что же произошло два с половиной года назад, когда в Москве на отдаленной улице на окраине города нашли тело женщины, опознанной как Ирина Марьина.

– Ребята, я предлагаю поужинать. – Алексей встал, подошел к жене и обнял ее. – Сделанного не вернешь, а у нас, похоже, есть для вас новости.

– Опять новости? – Олешко картинно заламывает руки. – Дайте мне яду…

– Нет, это хорошие новости. – Алексей с улыбкой смотрит на Нику. – У нас в семье пополнение намечается.

– О боже! – Стефания Романовна едва не роняет чашку с чаем. – Никуша, ты беременна?

– Нет, мама, что ты! – Ника смеется. – Но я нашла готового ребенка. И я думаю, скоро мы сможем забрать ее домой.

Поднялся веселый шум, из комнаты Марека вышла Валерия, держа в каждой руке по ребенку. Матвеев и Майя переглянулись – не время для откровений, как начать?

– Представляете, у девочки нет документов. – Никин голос перекрывает шум. – Семеныч сказал, что нет ни свидетельства о рождении, ни карточки в поликлинике, ничего. Участковый педиатр о ребенке не знает, как и социальная служба. Я не знаю даже, как ее зовут, никто не знает, а малышка еще не говорит.

– И что теперь? – Лидия Матвеевна ласково смотрит на Нику. – Это же непросто – все оформить.

– Семеныч говорит, что все сделают быстро. Завтра поедем в больницу, повезем одежек, игрушки… ну, что полагается.

– А имя? – Панфилов взял у Валерии сына. – Как с именем быть?

– Все просто. Девочку зовут Стефания. Мы с Алешей так решили. Привезем домой, отец Ян окрестит ее, и все. День рождения придумаем сами – соседка говорит, что родилась малышка в августе прошлого года. Стало быть, выберем ей подходящий день рождения, это не проблема.

Стефания Романовна украдкой вытирает слезы. Она была так рада, что дочь, наконец, нашла свое счастье, встретив подходящего мужчину, но то, что дети решили назвать ребенка в ее честь, для нее оказалось уже слишком. Она думает о том, как они устроят малышку, похоже, кабинет придется переделать под детскую.

– С Мареком не понянчилась, так понянчу внучку.

Стол в гостиной раздвинули, чтобы все сели, принесли табуреты из кухни. Стефания Романовна с Никой накрывали на стол, а Майя наблюдала за веселой суматохой и думала о том, что она теперь – тоже часть этой большой семьи. Нужно переступить порог, но как?

– Все будет хорошо, малыш. – Матвеев обнял ее. – Просто доверься мне, и все будет хорошо.

Олешко осторожно наблюдал за Майей и Матвеевым. Сомнений нет, эти двое отлично поладили, и, скорее всего, Майя сама скоро расскажет свою историю. Нужно подождать и не давить. Хотя времени на это нет, и выхода другого тоже. Майе придется научиться им всем доверять – а это непросто после стольких лет жизни на грани света и тени.

– Комнату ей устроим в кабинете. – Ника уже прикидывает, что и как. – Леш, надо купить кроватку, мебель, куклы пусть будут – она подрастет и будет ими играть. Ковер на пол постелим потолще, и шторы завтра закажу.

– Комнату нужно отремонтировать. – Стефания Романовна вздыхает. – Завтра поищу объявления в газетах, мастеров хороших нанять непросто, кого попало в дом не впустишь.

– Это факт. – Панфилов накалывает вилкой шпроты. – Совсем я диету забросил, граждане. Тут вы правы, тетя Стефа, найти хорошего мастера трудно, и дело не столько в качестве, там всего и надо-то, что обои переклеить, дело в том, что молодцы эти часто бывают нечисты на руку, а то и наводчиками работают. Даже не специально, а так, спьяну ляпнут: я там-то и там-то работал, такая-то квартира, и денежки у хозяина водятся. Мало ли кто прислушается. Не надо газетные объявления читать…

– Я могла бы это сделать.

Все посмотрели на Майю.

– Но… – Ника растерялась. – Это строительные работы, и…

– Ника, поверь: Майя это умеет. – Матвеев улыбнулся сестре. – Она в своей квартире ремонт делала сама.

– Что значит – сама? – Олешко удивленно поднял брови. – Я был в ее квартире, все очень красиво и профессионально оформлено.

– Ну, да, сама. – Майя чувствует, что на нее все смотрят. – Когда я поселилась там, это была просто свалка. ЖЭК установил мне ванну, санузел и раковину, плиту газовую тоже выделили, окна застеклили – остальное я сама. В Интернете много обучающих роликов, я их смотрела и делала, как там сказано. Инструмент сначала в ЖЭКе брала, материалы недорогие. Не все получалось сразу, но когда в это въезжаешь, то уже автоматически делаешь, хотя работы было много. А здесь всего-то надо паркет натереть, выровнять стены да обои переклеить, дела на пару дней, а если кто-то помогать будет, и того меньше. Зачем кого-то нанимать, если я могу все сделать сама?

– Майя, а есть на свете хоть что-то, чего ты не умеешь? – Валерия с интересом посмотрела на гостью. – У тебя, похоже, масса талантов.

– Есть, конечно. – Майя смущенно улыбнулась. – Например, я не катаюсь на коньках и совершенно не умею вязать ни крючком, ни на спицах и учиться не хочу, меня это занятие угнетает.

– Понятно. – Валерия вовремя перехватила инициативу у не в меру прыткой дочери, когда та вознамерилась схватить со стола вилку. – Сорока, а не ребенок. Чуть что блестит – только следи, чтоб не схватила. Что ж, проблема решена – завтра с утра купите обои и остальное, а ребята тем временем вынесут из комнаты мебель, и действуйте. Хотя я о себе скажу: мне хоть тысячу этих роликов покажи, я получу представление о работе, но выполнить ее смогу вряд ли.

– Это потому, что у тебя, слава богу, не было в этом крайней нужды. – Майя знает, что ступила на тонкий лед, но надо идти до конца. – А когда у тебя из всех активов – около тысячи долларов, которые были в кошельке на момент твоей смерти, и дворницкая зарплата с перспективой влиться в дружный коллектив дворников, чтобы утратить саму себя, тогда ты будешь изо всех сил стараться сохранить хоть что-то из того, что напомнит тебе о том, кем ты являешься.

– Понимаю. – Валерия кивнула. – Так, может, ты все-таки расскажешь нам? Раз уж мы немного в курсе.

– Расскажу. – Майя опустила ресницы. – Я не думала, что смогу рассказать хоть кому-то, а вас тут так много, и знакомы мы всего ничего… но я устала носить это в себе.

– Майка, мы никому-никому, честно! – Ника обвела собравшихся взглядом. – Правда. Хоть нас тут одиннадцать человек и кот, детей и Буча в расчет не принимаем, они на своей волне, а остальные… Да, ты нас почти не знаешь. Но посмотри на меня. Ты мне можешь поверить?

– Могу. – Майя с улыбкой смотрит ей в глаза. – Тебе – могу.

– Так вот. Я ручаюсь за каждого из сидящих здесь людей. Ручаюсь всем на свете – никто из нас никогда не навредит тебе, а уж тем более – не расскажет то, что сейчас услышит, ни одной живой душе. Но если ты не готова, тогда не рассказывай.

– Шаг сделан, Ника. – Майя вздохнула. – Все так запуталось, и вам нужно знать, откуда что взялось.

– Майя, что бы ты сейчас ни сказала, мое отношение к тебе не изменится. – Матвеев взял ее ладонь. – Неважно, что было когда-то.

– Спасибо, Максим. – Майя опустила голову, собираясь с духом. – В этой истории нет ничего, что меня порочит. Просто… очень страшно вспоминать. Я за эти годы построила совершенно другую жизнь и надеялась, что… В общем, неважно. Да, я – Ирина Марьина, мне тридцать семь лет, и я была женой Леонида Марьина, владельца холдинга «Гермес». Мы прожили с Леонидом почти пять лет, и за эти годы я от него, кроме добра, ничего не видела. Леонид был человек уникальный. Познакомились мы с ним, когда я работала в крупной фирме, торгующей медицинским оборудованием, а он покупал его для детских больниц. И вот ему понадобились кохлеарные имплантаты – этот прибор вживляется в ухо глухого ребенка, и тот начинает слышать. Но ставить его надо до пяти лет, пока формируется речевой центр, потом уже поздно, ребенок будет слышать, но говорить вряд ли. Прибор стоит двадцать тысяч долларов – один, да и операция тоже… в общем, дважды в год Леонид закупал эти аппараты и оплачивал операции нуждающимся детям. Он получал списки больных из Министерства здравоохранения, изучал каждое личное дело и давал детям шанс на полноценную жизнь. При этом родители даже не всегда знали, кому они обязаны. Вот так мы и познакомились. У него к тому времени умерла жена, дочь училась за границей, а Артем, сын его жены от первого мужа, помогал ему в бизнесе. Артем очень толковый, Леонид им гордился – он воспитывал его с трех лет и вложил в него очень много сил. Они были… очень близки. А тут я – почти на двадцать лет моложе Лени, с кучей проблем – у меня мама тогда серьезно болела, отец пил беспробудно… в общем, мне и в голову не приходило, что такой человек, как Леонид Марьин, может заинтересоваться мной. Я работала сутками, чтобы обеспечить маме нормальный уход – она лежала в отдельной палате, там круглосуточно дежурила медсестра… А тут умер папа, я занялась похоронами – и вдруг звонит Леонид и начинает что-то говорить о партии рентгеновских аппаратов, о списке больниц, а я в похоронном бюро выбираю гроб и венки, и надо еще с местом на кладбище решить, и остальное. Он спросил: что у вас случилось? Но не так, знаете, дежурно спросил, а словно и правда хотел помочь. И я ему прямо в трубку расплакалась, потому что папа не всегда же был такой, я помнила его и другим – добрым, веселым. Леонид тогда спросил: где ты сейчас, девочка? Вот так и сказал – девочка. Я назвала адрес. Через двадцать минут его машина была там – не знаю как, в Москве же такие пробки! Он вошел, а я подсчитываю на калькуляторе расходы, думая о том, что если сделать все как следует для папы, то оплатить месяц маминого пребывания в больнице будет нечем и забрать ее никак – тогда я работать не смогу… Леонид отвел меня в машину, усадил и велел ждать. Я, как в тумане, была – перед смертью отец неделю колобродил сутками, маме стало хуже, я с ней в больнице по полночи сидела, потом к папе домой – боялась, что он газ откроет и забудет. Когда Леонид вышел, мне позвонили из больницы. Мама умерла. Я не помню, что делала. Я сидела в машине, Леня что-то спросил, а я только и могла ответить: мама умерла. Он сам набирал больницу, кому-то звонил, что-то решал, я не могла ничего, спала с открытыми глазами, мне кажется. Потом позвонил мой начальник и стал кричать, что я завалила сделку, приехали клиенты, а я болтаюсь весь день невесть где, и смерть родственников – это моя проблема, фирма не должна терять прибыль… Он так громко орал в трубку, что Леонид взял ее у меня и вышел с ней из машины.

– Могу представить, что он сказал твоему шефу. – Валерия злорадно фыркнула. – Таких уродов надо в клетки сажать, а не позволять им с людьми работать.

– Я не знаю, что он сказал. Я туда не вернулась, а Леня нашел другого поставщика – не стал с ним больше работать. – Майя вздохнула. – Он отвез меня к себе домой, уложил спать, наутро мы поехали на кладбище – там уже все было готово, и людей привезли в автобусах – с маминой работы и соседей, родни-то у нас не было. В общем, родителей похоронили, помянули по обычаю – Леня все устроил, я бы это не вытянула. Я больше недели спала в той комнате, что он мне выделил – как сурок. Все слышала, все понимала временами, но проснуться не могла. Доктор приходил, женщина была – медсестра, а я не могла очнуться, ну никак. Мне казалось, что стоит ночь, и зачем меня эти люди будят среди ночи, я понять не могла.

– Нервы и переутомление. – Олешко задумчиво потер кончик носа. – Это бывает при длительном стрессе.

– Ужасно, конечно… – Лидия Матвеевна вздохнула. – Подумать страшно, как иной раз людям достается.

– Меня тогда Леня просто спас. – Майя зябко поежилась. – Не знаю, как бы все это сама вытянула. Я бежала на длинную дистанцию, а на самом финише упала. И Леня поднял меня и помог дойти. Потом мне стало лучше, и мы с ним стали вечерами гулять по его саду. Это даже не сад – скорее, парк. Он приезжал вечером, и мы с ним бродили – сначала молча, потом говорили о том о сем. Он иногда о работе рассказывал, я слушала, случалось – делала какие-то замечания, он обдумывал их и говорил: да, вот здесь ты права, а тут так не получится, потому что… В общем, у нас появились темы для разговоров. А потом наступил момент, когда я поняла: надо уходить, я гощу в его доме слишком долго. Надо возвращаться в свою жизнь, искать новую работу… Я Лене об этом сказала, а он говорит – ладно, что ж. Но мы же будем видеться? Я собралась, и он отвез меня домой. И когда я вошла в квартиру, глазам своим не поверила. В последние пару лет отец пил постоянно, а мама жила в больнице. Можете себе представить, что творилось в квартире. А когда я вошла в прихожую, решила, что ошиблась дверью. Оказалось, пока я болела, мою квартиру превратили в нормальное жилище. При этом не выбросили ничего, что имело для меня ценность: мамино зеркало вписали в интерьер, хотя отец его давно разбил, только рама оставалась – теперь оно в прихожей висело. Ну, и прочее. Я хотела позвонить Леониду, но он явился сам. Он не уехал, оказывается, а съездил в кондитерскую, привез пирожных, и мы сели пить чай. Он предложил мне работу – ему нужна была помощь с благотворительностью, и с тех пор именно я просматривала все списки нуждающихся, отмечала особо срочные случаи, держала связь с больницами и изучала просьбы о помощи в Интернете. Через полгода мы поженились, и пять лет я думала, что счастливее меня нет на свете человека. Рядом был мужчина, которого я любила и который любил меня, я занималась нужным и полезным делом, и у меня это отлично получалось. А потом все рухнуло.

– Майя… – Матвеев обнял ее за плечи.

– Ничего, Максим. Я должна, ты же сам понимаешь. Мы собрались поехать покататься на лыжах. Я не очень спортивная, а Леонид любил активный отдых и всегда немного подтрунивал надо мной, потому что для меня лучший отдых – это поход по магазинам и салонам красоты. Леня принимал меня такой, какая я есть, со всеми слабостями, а я старалась составить ему компанию в его спортивных интересах, если видела, что мне это по силам. Мы плавали, катались на лыжах, ходили на байдарках, играли в теннис, а вот марафон он бегал без меня, тут я его только морально могла поддержать, самой даже подумать было страшно о таком. Мы поехали в Швейцарские Альпы, Леонид очень любил тамошние курорты, а потом он обещал мне неделю в Тулузе, там у нас был старинный замок, он купил его для меня, мы в нем устраивали маскарады. Неделя в снегу компенсировалась неделей костюмированных балов, и это того стоило. Тем более что Лене очень хотелось покататься на лыжах – он был заядлый лыжник, даже летом умудрялся кататься на роликах по асфальту.

– Это как? – Валерия округлила глаза от удивления. – Прямо по асфальту?

– Ну, да. Такие штуки, как ролики, только больше, к ним палки лыжные, и движения почти те же. Леня их очень любил, а без меня ездить ему не нравилось, я должна была присутствовать. Так ему было уютнее. Конечно же, я не возражала, мне очень нравилось, что он любит проводить со мной время. Он был очень интересный, глубокий человек, у него в голове одновременно держалось столько всего! И я была нужна ему. Как он говорил – на счастье. Но, похоже, никакого счастья я ему не принесла.

– Глупости. – Ника нахмурилась. – Он любил тебя. Если Леонид хотел, чтобы ты всегда сопровождала его, значит, он был с тобой счастлив.

– Но то, что случилось…

– А это, Майя, случилось не по твоей вине. – Булатов взял в руки ладонь жены. – Ты сделала счастливым Леонида, вы оба были счастливы, и это главное, ничто не должно омрачать твоих воспоминаний о нем.

– Я понимаю. – Майя опустила ресницы. – Просто я тогда запретила себе думать об этом. Вспоминать. Потому что это было невыносимо.

Как им объяснить, до чего невыносимо было оказаться на улице с рюкзаком, набитым чужими нестираными вещами? И потихоньку покупать свои, выбрасывая чужие, но выбирать осторожно, обдумывая каждую покупку, – такая ли вещь могла оказаться у Майи Скобликовой? Как объяснить им, как страшно было вспоминать момент, когда, стоя перед открытым шкафом в своей московской квартире, она четко осознала: кто-то здесь был, кто-то чужой рылся в вещах, сложив все, как было, но недостаточно аккуратно. И как с замиранием сердца ждала она ответа Татьяны Васильевны, когда ей позвонила. А вдруг та знает голос настоящей Майи? Она подмены не заметила. И еще многое из того, что составило ее новую жизнь, в которой она потихоньку строила подобие старой. Чтобы помнить. Чтобы хотя бы дома ощущать себя прежней. Эти вещицы, белые стены, начищенный паркет – все это давало ощущение, что она осталась прежней. И все это было ложью. Она не осталась прежней, но не стала и той, кем должна была стать. Ее жизнь странным образом протекала в нескольких абсолютно никак друг с другом не соприкасающихся плоскостях. Только иногда она находила в Интернете фотографии Леонида и смотрела на них. Не смея сохранить их в своем компьютере. Потому что всегда чувствовала: Артем подозревает, что она жива. Может, эти люди так не думают, но они не знают Артема. А она всегда знала, что он не успокоится, пока своими глазами не увидит, как она умирает.

– А в фирме кто оставался? – Панфилов заинтересованно посмотрел на Майю. – В отсутствие шефа кто-то должен был держать руку на пульсе.

– Артем остался. – Майя сжала руки. – Он пользовался у Лени абсолютным доверием. И отношения у них были совершенно родственные, казалось, они не вспоминали, что между ними нет кровного родства. Артем был женат на дочери одного московского предпринимателя, который, насколько я знаю, хотел на правах тестя влиться в бизнес, но Леня объяснил ему, что дело – отдельно, а родство – отдельно. Он еще возмущался – в разговоре со мной, конечно… мол, наглость-то какова! Но это было несерьезно. Артем с женой отдельно жили, а в тот день, когда мы уезжали, он ночевал у нас – накануне поссорился с женой, вот и приехал. Мы ужинали, обсуждали предстоящую поездку, они с Леней шутили, что я ради недели балов в Тулузе готова на лыжах бегать. В общем, это был очень приятный вечер, было весело и как-то спокойно. В последнее время мне казалось, что Леня не очень доволен Артемом – упрекал его в черствости, я слышала как-то раз случайно. Но в тот вечер они помирились, а утром мы уехали. Артем оставался в доме, но это был и его дом тоже, так что ничего странного. А на следующий день мы попали под лавину.

Майя зябко повела плечами, словно снег, под которым погребла ее лавина, еще не растаял.

– Ты кратко, – посоветовал Олешко Майе. – Самую суть.

– Если самую суть, то вот: послышались хлопок, треск – и белая туча накрыла нас. Леня только и успел, что толкнуть меня к дереву – там сосна большая росла. Вот по ней я и начала карабкаться вверх, когда пришла в себя. Я доползла по этой сосне к кроне и смогла дышать. Нас искали, я позвала на помощь… но Леня был уже мертв. Задохнулся…

– То есть ты точно слышала хлопок? – Олешко пристально разглядывал собственные ногти. – А полиции ты об этом говорила?

– Меня никто не спрашивал. Сход лавины видели люди, нам практически сразу бросились на помощь.

– Но ты хлопок слышала?

– Да. Могу поклясться на целой стопке Библий – я слышала хлопок. Артем сказал потом, что это какой-то воздушный клапан под снегом был… перед сходом лавины. Да какое это теперь имеет значение? Фактом остается то, что Леня погиб. Я вернулась домой, и снова на меня напала странная сонливость, как тогда, когда я похоронила родителей. Я спала, как потом выяснилось, десять дней, а потом почти полгода не выходила за пределы парка, не выезжала из дома. Приезжал Артем, просил меня опомниться, но все потеряло смысл, понимаете? И я сама словно потерялась и никак не могла осознать, как такое могло случиться. Ну, вот не укладывалось в голове. Не болезнь, не авария, а просто снег. И – все. Леня… он был для меня всем. Я…

Майя судорожно сглотнула. Нельзя плакать. Нельзя раскисать, это уже однажды плохо для нее закончилось. И хотя эти люди надежные и теплые, тем более нельзя. Иначе они сочтут, что она слабая.

– А завещание? – осторожно спросил Алексей. – Леонид оставил завещание?

– Как оказалось – оставил. – Майя смотрела поверх их голов, взгляд ее был полон горя. – Мне остались наш дом и замок в Тулузе… можно подумать, мне были нужны этот дом и этот замок без Лени. И пятьдесят процентов акций, составляющих пакет, принадлежащий Леониду. Остальное он разделил между Артемом и Дашей, его дочерью. И основал благотворительный фонд, которым, по идее, должна была заниматься я. Но дело в том, что, когда я узнала об условиях завещания, все считали: я страдаю психическим расстройством.

– Как это?! – Ника возмущенно вскинулась. – Более здравомыслящего человека, чем ты, я себе и представить не могу!

– Ника, в том кругу это не имело значения. Когда Леня погиб, я была… не в самом лучшем состоянии. Меня осматривал тот же врач, что и раньше, когда я после смерти родителей впала в спячку. Ну, и начали муссироваться слухи, будто я не в себе – а я давала для них пищу, запершись в доме. А потом… Я сама во всем виновата. Мне нужно было сразу вникать в дела, Леня именно этого от меня ждал, а я раскисла, распустилась – и они едва не объявили меня недееспособной.

– Кто? – Олешко уже знал ответ, но хотел его услышать.

– Артем и его жена Катя. Они отчего-то решили, что… да ну, не столько решили, им так было удобней… Пятьдесят процентов контрольного пакета – это много, больше, чем досталось им. Я и сама не ожидала. Я вообще никогда не думала о такой возможности… По крайней мере, так скоро. А тут Леня погиб, и оказалось, что он меня обеспечил. Эти акции и недвижимость… учитывая, что я вторая жена, выскочка, всего-то пять лет мы прожили, а с первой женой больше двадцати… как будто я виновата, что она умерла. В общем, когда дело дошло до психиатрической экспертизы, только тогда я очнулась от спячки. А потом был суд, и я слушала показания врача, слуг, самого Артема… Но судья оказался нормальным человеком и подошел к вопросу по-человечески, а не формально. Он слушал их, а смотрел на меня. Потом назначил независимую экспертизу, и все их построения развалились. Я знаю, что сама виновата, вела себя, как блаженная идиотка, расклеилась и распустилась, но мне и в голову не могло прийти, что они захотят… проделать подобное.

– Обычное дело в богатых семьях. – Олешко с сочувствием посмотрел на Майю. – А когда ты поняла, что они хотят тебя убить?

– Месяца через два после суда, который подтвердил мою вменяемость. Этого они не ожидали – все было подготовлено, их представляла известная адвокатская фирма «Зевс», сам Малышев – если кто не знает, непобедимый и великий адвокат Малышев. Но все развалилось из-за судьи, который не поверил документам и рассказам слуг и врача, а поверил мне и своим глазам и подкрепил свою уверенность рядом им самим назначенных экспертиз, а также повторных допросов челяди и врача. Вот тогда все и вылезло.

– Как Артемий это объяснил?

– Паш, да никак не объяснил. Мы с ним к тому моменту не разговаривали – вернее, он по совету Малышева со мной не разговаривал, а когда я пыталась позвонить, трубку всегда брала Катя и говорила: беседу мы пишем, имей в виду.

– Зачем?

– Я не знаю. Я до сих пор не знаю, зачем им все это понадобилось, ведь у них и так было все, абсолютно все. Они рулили бизнесом, я бы никогда не стала вмешиваться, мне хватило бы хлопот с благотворительным фондом. Но они решили, что я им мешаю. Когда в первый раз я почувствовала недомогание, я подумала, что просто соус был чересчур жирным. Меня рвало, я наелась активированного угля, несколько дней пила зеленый чай, который сама заваривала, и меня отпустило. Второй раз я решила, что устрицы мне повредили – дело в том, что морепродукты иногда вредят, особенно всякие ракообразные. Картина была та же, и я снова пила активированный уголь, только добавила травяной сбор, которому меня бабушка когда-то в детстве научила.

– Какой? – Стефания Романовна очень любила говорить о траволечении.

– По столовой ложке плодов шиповника, березовых почек, зверобоя, ромашки, тысячелистника, календулы, тмина песчаного, корня шиповника, листьев земляники, спорыша, кукурузных рыльцев. Если хотите, я вам запишу потом. Все это залить литром кипятка, может, чуть больше, настаивать ночь, укутав емкость, и пить три раза в день за сорок минут до еды. А при отравлении – три раза в день. Вот я и пила. А потом услышала один разговор… случайно.

– Какой? – Олешко прикрыл глаза, приготовившись слушать.

– Горничная говорила садовнику: она уволить нас не может, потому что ее в дурку запихнут. А садовник ей: греха-то не боитесь?.. А она засмеялась и говорит: а чего ей все, а другим – ничего? Какая ее заслуга в этом? Вот тогда я снова включила мозги. Сопоставила факты, потом осторожно проследила за поварихой и за горничной. Я-то в комнате у себя практически все время находилась, да только был в том доме один маленький секрет, и кроме нас с Леней никто о нем не знал.

– Ход в стене? – Олешко ухмыльнулся. – Можно было догадаться.

– Можно, конечно, если заподозрить, что у меня мозги есть. Они же меня идиоткой считали, им казалось, что только подтолкни меня – и я упаду и им можно будет делать все, что вздумается. А я несколько раз слушала разговоры этих двух. Дом строил Леня, и ход построили по его замыслу. О нем знали он и я, даже Артем не подозревал. И я могла проследить за тем, что происходит в доме. Другая смена прислуги оказалась ни при чем, а эти… В общем, травили они меня потихоньку – яд накапливался в организме, но не давал эффекта, потому что травяной сбор, который я пила, выводит любые токсины. Но я поняла, что никто не собирается оставить меня в покое.

– И ты просто сбежала? Почему ты не уволила прислугу?

– Я боялась, что они снова попытаются объявить меня сумасшедшей, а потому оставила их. Вы поймите, не так уж они были и не правы насчет меня, я тогда действительно была немного не в себе. Я сбежала из дома, чтобы не видеть их и чтобы они не видели меня. – Майя сжала ладони. – Я просто не знала, к кому мне пойти за советом или помощью. И помощью – в чем? У меня не было доказательств, а слухи о моей невменяемости уже просочились. Родители умерли, подруг я не завела, так уж вышло: пока училась, были приятельницы, но потом жизнь всех разбросала. А тут мама заболела, и чем дальше, тем хуже, одну ее оставлять стало опасно, а папа… он просто сломался. И мне пришлось поместить маму в клинику, но не в общую палату, а в отдельную… но это денег стоило, я сутками работала, а отец становился хуже и хуже… В общем, не до подруг было. А потом Леня… Мы очень закрыто жили, мне было неинтересно ни с кем, кроме него, мы много путешествовали, занимались фондом, и снова я ни с кем не завела дружбы. И когда все случилось, оказалось, что я совсем одна и пойти мне не к кому.

Майя замолчала, собираясь с духом. Тишина в гостиной повисла напряженная и звонкая.

– Осень была, октябрь на исходе, я поехала в свою московскую квартиру – хотела побыть одна. Я приехала туда, пошла в ванную, договорилась в салоне о маникюре и прочих процедурах, а потом решила прибраться в шкафу. И увидела, что там кто-то рылся. Понимаете, у меня есть определенная система раскладывать вещи на полках, белье в ящиках. Это был один и тот же порядок, и я всегда замечу, если кто-то там рылся. Леня, бывало, смеялся над моей страстью к порядку, но тут ничего не поделаешь, что есть, то есть. И я поняла, что у кого-то есть ключ от моей квартиры, а впереди ночь, и я одна. Вполне можно при желании обставить мою смерть как самоубийство, никого это не удивит.

– Скорее всего, так они и собирались сделать. – Олешко прикидывал, как бы сделал он сам, случись нужда. – Думаю, именно в ту ночь они и хотели все обтяпать, уж очень случай удобный был.

– Я тоже об этом подумала, а потому набросила куртку, схватила сумку и вышла, воспользовавшись грузовым лифтом, с другой стороны дома. Туда жильцы практически не ходят, он предназначен для доставки громоздких вещей. Я выбежала, практически ничего с собой не взяв – денег около полутора тысяч долларов, рублями немного, карточки банковские… Кольцо было на пальце, которое мне Леня подарил на помолвку, и серьги с бриллиантами в ушах. Может, если бы я хоть немного могла здраво рассуждать, то взяла бы с собой больше денег, драгоценности у меня были в квартире в сейфе. Но я так сильно испугалась, что выскочила, в чем была.

Майя вспомнила ужас, гнавший ее по улицам. Сердце бешено колотилось, звенело в ушах, ей хотелось бежать, но она шла, стараясь не оглядываться по сторонам, чтобы не привлекать внимания. Но сердце билось так, словно сейчас выпрыгнет из груди, и гнал страх – даже не смерти, а неведомой опасности, что вот-вот придет кто-то, кто четко знает, что и как станет с ней делать. Мысль о том, что она может оказаться во власти человека абсолютно безжалостного, и он ее убьет, гнала ее по улицам, и она не могла остановиться и решить, что же делать, куда бежать. В полицию? Они сочтут ее сумасшедшей. Уже едва не сочли, если б не случай. Нет, в полицию нельзя, а куда? И тогда она подумала, что возвращаться нельзя никогда. Ее жизнь закончилась.

– Я побежала через дворы к метро, долго кружила по веткам, пока не поняла, что вечером в темноте не смогу найти, где спрятаться, надо подниматься наверх и, пока светло, что-то решать. Я вышла из метро и села в первый попавшийся автобус, вышла на конечной остановке и очутилась около пригородного вокзала. Мне показалось, что за мной едет какая-то машина, и я забежала в ближайший дом со сквозным подъездом, а за ним был еще один дом под снос, туда я и нырнула. Оттуда, где-то в полукилометре, был виден ряд круглосуточных ларьков, там наверняка были пирожки и бульон, мне есть очень хотелось, но я боялась выйти. Уже совсем стемнело, на улице фонари зажглись, но в доме было темно и холодно, и мне казалось, что кто-то меня ждет там, снаружи. И оставаться в этом доме я боялась – пусто, темно, и кто мешает тем, что ждут снаружи, прийти искать меня в пустых комнатах? С другой стороны, я думала – а вдруг я и вправду сумасшедшая, и все это мне просто кажется, я это придумала? Надо просто поехать домой и выпить успокоительные таблетки. Я все время сомневалась в своем рассудке, понимаете? Я какой-то своей частью не могла поверить, что все это происходит со мной, что это не дурной сон. И тут меня кто-то позвал.

– Майя Скобликова, да? Настоящая? – Ника едва сдерживала волнение.

– Да. Она устроила себе там что-то вроде комнаты – старый диван, столик, два кирпича и котелок, в рюкзачке пожитки какие-то. Она собиралась ехать в Александровск, но застряла – не было денег на проезд, и Майя собирала бутылки, сдавала их и копила деньги. Так она мне объяснила. У меня было ощущение, что она сама с собой разговаривает – все рассказывала, какая замечательная была Танюшка, и как ее не стало, и что Раисы Павловны тоже нет, а теперь ее зовут в Александровск, и она поедет, вот только билет дорого стоит. Я рассказала ей о Лене, о том, почему оказалась там, я даже не уверена, слышала ли она меня, но иногда думаю, что слышала. Она была очень странная девочка, словно сонная, на своей волне. Но мне надо было рассказать кому-то, кто не счел бы меня сумасшедшей, кто просто выслушал бы. Мне надо было успокоиться и привести свои мысли в порядок, и я ей рассказала все как есть. Она слушала, кивала, но сама была как во сне. Или мне так казалось, потому что я тоже была словно во сне. Я спросила у нее: как ты думаешь, я правда сошла с ума? А она говорит – нет, ты просто очень устала. Мы сидели в темноте, свет от фонарей освещал комнату, и я боялась сказать ей, что думаю о тех, кто снаружи. Ну, что они там.

– А как она вообще оказалась в Москве? – Павел хотел прояснить для себя все детали, даже мелкие. – Татьяна Степанцова умерла в Суходольске.

– После смерти Тани Татьяна Васильевна сразу позвала Майю к себе, но кто-то сбил ее с толку, предложив работу в Москве. И она поехала, а работа оказалась рабством в пошивочном цеху, откуда она сбежала – без денег, вообще без ничего, только паспорт смогла сохранить – говорит, что отдала им Танюшкин, никто на фотографию не посмотрел. А потом неделю пряталась в этом заброшенном доме, собирая бутылки и подметая у ларьков за мелочовку. Она есть очень хотела, но вечером стало холодно, а куртки у нее не было, Майя сидела там, завернувшись в рваное одеяло, которое кто-то из жильцов бросил при переезде. И копила деньги на билет, хотела ехать, как все люди, не прячась. Ей это важно было – жить, как все живут. Со смертью подруги она потеряла то, что было для нее семьей. Опору потеряла в жизни, не денежную, а эмоциональную. Они были как сестры, с детства заботились друг о друге, и вдруг она одна осталась, и все наперекосяк пошло.

– И ты дала ей денег и куртку, чтобы она пошла и купила вам еды, потому что сама выйти боялась?

– Ну, да. Я решила, что тот, кто может за мной следить, увидит, что это не я! Фонари горели вовсю, свет в комнату проникал сквозь окна, все было видно.

– Но недостаточно, и человек в машине увидел только куртку. Он не думал, что в доме есть еще кто-то. А уж тем более – женщина твоего роста и комплекции. И примерно твоего возраста. Этого никто не мог предвидеть. – Олешко вздохнул. – Понятно теперь.

– Все случилось очень быстро, понимаете? – Майя отчаянно смотрит на собравшихся. – Если б я знала, что такое может выйти, я бы никогда… До сих пор у меня перед глазами стоит: вот она выходит из подъезда – двери нет, один проем. Она счастлива – я сказала, что дам ей денег на билет, и выдала сумму на еду. Мы несколько часов говорили с ней, и я немного успокоилась, пришла в себя, начала обдумывать, как мне быть, посмотрела, сколько у меня с собой денег, подумала, что смогу продать бриллианты и купить где-то в провинции жилье, завести небольшой бизнес. В общем, прикинула, как и что. Но есть хотелось, а выйти я боялась, и потому…

А потом случилось то, о чем она вспоминать не могла. Просто – не могла. Запретила себе вспоминать.

– Она вышла и ступила на тротуар, потом пошла через дорогу, а эта машина… Было уже темно, да… Я подбежала, когда машина уехала – а Майя лежала там и смотрела на меня. Лицо сильно пострадало, только правый глаз оказался не поврежден. Она сжала мою руку и говорит: может, оно и к лучшему. Я тормошила ее, говорила, что сейчас вызову «Скорую», но сумка-то моя осталась в доме, а в ней телефон! А Майя смотрела на меня, смотрела, а потом говорит: беги. И умерла. Я была в ужасе. Но потом словно кто-то меня толкнул: куртка! Ее убили, потому что на ней была моя куртка!

– И ты…

– Да. Я надела ей на палец свое кольцо, вдела в уши серьги, сбегала за сумкой и бросила ее, только деньги вынула. Сотовый свой оставила, взяла ее рюкзак и ушла. Села в электричку, доехала до Баркина, там купила дешевенькую курточку, сняла небольшую квартиру на сутки, там же покрасила волосы и подстригла челку. В блокнотике был телефон Татьяны Васильевны, я купили дешевый мобильник и позвонила ей. Она сказала: мое предложение в силе, приезжай, чем смогу – помогу. Фотография в паспорте была старая, никто на нее не смотрел, а когда я прописалась здесь, то через некоторое время сказала, что паспорт украли, и паспортистка из нашего ЖЭКа помогла мне получить новый.

– И никто не заподозрил подмены. – Панфилов покачал головой. – Это нормально, в общем…

– Никто. – Майя подняла на них взгляд. – Все отнеслись ко мне с большим сочувствием. Татьяна Васильевна мне много помогала. И я начала строить свою жизнь заново. Как могла, понимаете? Я решила: пусть Артему и Кате остаются все деньги, дома, раз они готовы ради них пойти на любую подлость, на любое преступление. Леня очень любил Артема, растил его, гордился им, а у того не хватило порядочности уважать его последнюю волю. Я решила – мне ничего не надо. У меня есть память, счастливые пять лет жизни – и хороший урок: никогда не раскисать и никому не доверять. Вот и вся история, собственно.

– Ужас какой-то. – Лидия Матвеевна подошла к Майе и обняла ее. – Коля, ты слышал? Как же так? Как это можно?

– Ну, полно, Лидуша. Ничего уже не исправить, и все позади. – Николай Владимирович горько улыбнулся. – Максимка, знай: обидишь Майю – выдеру. Отцовской рукой.

Максим молча сжал руку Майи.

Это его женщина, всецело его. И он не даст ее в обиду никому.

10

– Дикая история. – Панфилов сосредоточенно вел машину. – Паш, что ты думаешь?

– Ясно одно: сегодняшние неприятности никак не связаны с убийством Марьина и покушением на его жену.

– Так я и думал. – Панфилов вздохнул. – Как же противно все знать…

– Мне бы, Михалыч, твое чутье и мой опыт…

– Не надо, ты бы тогда захватил весь мир. – Панфилов коротко засмеялся. – Она когда о хлопке сказала, я сразу понял. Какой там воздушный клапан…

– Да чего ж тут не понять, дело известное. Закладывается небольшой заряд в точку схода лавины – и хватит мощности взрыва петарды на определенной глубине, чтобы лавина сошла. Специалисты умеют это. – Павел очень хотел выругаться, но он никогда не ругался на людях. – Понятно, что Марьиных собирались убить обоих сразу. То-то пасынок приехал с ними проститься, сукин сын, он все уже знал. Вот ведь люди есть на свете…

– Сам не понимаю. Неужели деньги имеют такое значение? И ни привязанность, ни благодарность ничего не значат?

– Ты знаешь, я всегда презирал таких людей. – Олешко думал о том, что встречал подобных слишком много. – Несчастные, ущербные какие-то. Нет, я и сам люблю деньги и тратить их люблю, но есть же что-то выше? Майя это поняла, потому и ушла. Не потому, что испугалась – хотя, конечно, испугалась, хотя в тот момент могла не уйти, а вернуться и плюнуть в их поганые рожи. Но она ушла – противно ей было с ними рядом находиться. Кстати, я тут пробил этого Возницына. Он женат на Екатерине Дробышевой, младшей дочери Василия Дробышева, кличка – Математик, бывшего когда-то одним из больших авторитетов в среде рэкетиров – еще в девяностых. Потом Вася остепенился и пустил честно награбленные деньги в дело, и поднялся неплохо – банк «Лотос» ему принадлежит, несколько сетей магазинов по всей стране. Рыбешка, конечно, помельче, чем покойный Марьин, но ненамного, а вот по ментальности – бандит бандитом. Марьин же был человеком совсем иного склада и, конечно, никаких общих дел с Математиком иметь не хотел, а тот хотел, и очень. Думаю, весь план с устранением Марьина – плод его гения. Когда Ирина выжила, он притормозил, но ненадолго. Ему нужно все, частями он взять был не согласен. Не знаю, как они поладили с Возницыным, но, думаю, милейший Артемий Анатольевич не раз и не два проклял ту минуту, что свела его с Катей Дробышевой.

– То есть ты хочешь сказать, что Возницын был просто статист?

– Я хочу сказать, что если бы все это задумывал Возницын, закончилось бы крушением самолета, например. Марьин не зря упрекал его в черствости. Артем известен своим сволочным характером и жестокостью, один Марьин, бедолага, считал его неплохим парнем, потому что любил его как сына и многое ему прощал. Тот пользовался этим напропалую, а сам… Но об этом позже, пока много неясностей.

– Темнишь ты, Паша.

– Михалыч, информация должна созреть, тогда от нее будет польза, а у меня только разрозненные факты и догадки, которые я собираюсь подтвердить, мне нужно время. Теперь будет легче, потому что Майя рассказала часть истории, и я сделал выводы, подтверждающие мои догадки и позволяющие копать дальше. Только вот что интересно: для Возницына живой Марьин был выгоднее, чем мертвый, но, думаю, понял он это слишком поздно. Потому что пока Марьин был жив, его приемный сын был защищен от происков Математика. Да, любовь зла… Но это все лирика, Михалыч. А сегодняшние неприятности Майи – это то, что произошло совсем недавно.

– Я тоже так думаю. – Панфилов задумался. – Пожалуй, у нас снова проблемы, Паш. Недолго музыка играла…

– Разрулим, не в первый раз. Я хочу глубже покопаться в этом деле, есть несколько зацепок, но полиция сильно усложняет работу. Ладно, прорвемся.

– Не хочешь рассказать?

– Пока только догадки. – Павел устало откинулся на сиденье. – Ты сегодня в Питере ночуешь или дома?

– Дома. Со мной поедешь обратно?

– Поеду, но не с тобой, ты же только вечером выедешь, а у меня дел полно. Поеду сразу после обеда. – Олешко прикинул, как спланировать день, чтобы все успеть. – Майя, похоже, в большой беде. И тут или мы ее вытащим, или неведомые злодеи пустят ее в расход. Матвеев этого никогда не простит, да и мне обидно будет – хорошая она баба, со стальным стержнем внутри, я это очень уважаю. И если понять, за что ее преследуют, я бы вычислил, кто. Но кому она теперь-то помешала?

– Может, действительно дело в прежних хозяевах квартиры?

– Вот и я сперва так думал. – Олешко досадливо морщится. – Час убил, пробивая подноготную, в итоге сбросил все Матвееву, чтоб ему не ковыряться, там история по его архитектурной части, никакого криминала. Дома эти строились в сорок седьмом году пленными немцами по проекту архитектора Ивановского. Товарищ был очень средних способностей, без огонька. А тут проект надо сдавать, и оказалось, что дом-то нужен один, два одинаковых рядом стоящих здания в центре города посчитали заурядным решением. Тогда старались украсить жизнь – только-только война закончилась, люди должны были видеть, что мирная жизнь приходит вместе с красивыми новыми зданиями. Ну, и зарубили его проект. И что он сделал? За ночь нарисовал вот эту башенку, соединил дома аркой, и все, не подкопаешься, хотели один дом – вот вам он, хотели с финтифлюшками? Вот она, башенка. Еще одна квартира, живи – не хочу. И жила там потом актриса местного театра, умерла она давно и квартиру передали в городской резерв. Но поскольку для одного там был большой метраж, а для семьи – недостаточный, так она и стояла, пока ее вообще не вывели из жилого фонда. А вот когда Майя приехала, главбух Татьяна Васильевна Клинг нажала на свои многочисленные связи в коммунальной среде, и квартиру выделили Майе Скобликовой. Вернули в жилой фонд, оснастили сантехникой и газовой плитой и выписали все полагающиеся документы. Никакой романтики, бюрократия сплошная, но забавно, Матвееву понравится.

– Да, история занятная. – Панфилов усмехнулся. – А Макс уже нафантазировал… Гений, что с него взять. Думаю, с Майей получится у него неплохая жизнь, еще и ребенка успеют произвести на свет. С Димкой она поладит, у нее та же страсть к порядку, что и у покойной Томки. Вот только сдается мне, Павел, что старая история с покушением еще даст о себе знать, так что не стоит выпускать из виду господина Математика со товарищи.

– Это понятно. – Олешко сокрушенно вздохнул. – Но вот в последних событиях я логики не вижу. Смотри: убили человека, застрелили на детской площадке. Один из двоих убийц был знаком местному бомжу. То есть это жилец одного из близлежащих домов. Убитый – уроженец города Златоуст, Виктор Игоревич Михайлов, тридцати двух лет, проживал в Якутии, в городе Алмазный. Там находится, чтоб ты понимал, одна из крупнейших в стране алмазных копей. И принадлежала она не кому иному, как покойному Марьину.

– Иди ты! – Панфилов от удивления едва руль удержал. – Так, значит…

– Может, и ничего это не значит, но я в совпадения не верю. Ладно, потом подумаю. Отпечатки Михайлова есть в полицейской базе, девять лет назад он привлекался за драку, получил условный срок, более в неприятности не попадал – до той ночи, когда двое неизвестных гнали его через дворы и пристрелили, отобрав портфель.

– А куртку его нашла и подобрала дворничиха Светлана Филатова.

– Вот именно. При этом куртку в ее квартире впоследствии не обнаружили, но то, что она была, – думаю, возражений нет. Если ее не подобрала Майя, не взял бомж, то, кроме Филатовой, некому, стало быть, она ее и прикарманила. А у нее эту куртку забрали те двое парней, что приходили к ней, по словам соседки. Они ей, скорее всего, наплели чего-то несусветного и просто дали денег. И между делом расспросили, не нашла ли она еще что-то. Там могло что-то еще быть, но они не нашли этого ни в портфеле убитого, ни в его карманах, ни рядом с ним. И Филатова указала на Майю – типа, она там была раньше, так, может, она и подобрала. А потом, видимо, что-то насторожило Свету, и она решила предупредить Майю. А эти двое решили, что ей незачем вот так бегать по району, народ баламутить.

– Может быть, и так. – Панфилов въехал в черту города и притормозил у светофора. – А может, тот, кто убил Филатову и участвовал в убийстве Михайлова, живет в подъезде Майи. Там четыре квартиры, и все жилые, Майя жильцов не знает, но, может, стоит их пробить?

– Может, и стоит. – Олешко задумчиво смотрит в боковое окно. – Понимаешь, Михалыч, Майя могла что-то все-таки подобрать тем утром, а мы не спросили.

– Так всегда же можно это исправить. – Панфилов смеется. – Позвони Майе и спроси.

– Знаешь, я так и сделаю.

Олешко достал из кармана сотовый и набрал номер.

* * *

– Придержи здесь. – Майя приложила полоску обоев к верхнему краю стены. – Вот так. Смотри-ка, узор красивый! А те медведи и зайцы, что ты сперва хотела, у ребенка бы в глазах рябили.

– Ты права, Майечка. – Ника счастливо вздохнула. – Семеныч говорит, Стефка уже немножко поправилась, даже за сутки! Вот что значит уход для ребенка. Вернется Лешка – поедем к ней. Хочешь с нами?

– Поглядим. – Майя разгладила тряпкой полотнище обоев. – Давай-ка заканчивать, совсем немного осталось.

– Ты очень быстро управилась!

– Стены ровные, обои хорошие, с чем тут возиться? Мебель-то когда привезут?

– Завтра обещали.

– Вот и отлично, все высохнет к тому времени.

– Ой, а вы-то с Максом… ничего, что в гостиной ляжете.

– Нет, я домой поеду, Никуша. – Майя соскучилась по своей квартире. – Там порядок надо навести, видела же, что натворили?

– Об этом можешь не беспокоиться. – Ника засмеялась и, спохватившись, умолкла. – Вот же язык мой – враг мой…

– Ника, что ты скрываешь?

– Майка, не дави на меня. А домой вы с Максом поедете послезавтра, и никак не раньше. Больше ни о чем меня не спрашивай, пожалуйста. Ну, я очень тебя прошу, иначе у Макса не получится сюрприз. Ох, и затейник у меня братец, оказывается, очень ему хочется тебя удивлять.

– А что, тебя Лешка не удивляет?

– Он по-другому меня удивляет. – Ника улыбнулась. – Он, может, всякие сюрпризы устраивать не мастер, зато понимает меня, как никто другой. Он уважает то, что я делаю, поддерживает мои начинания, одобряет мои фантазии – ему все это нравится, понимаешь? То, что другие считали моими недостатками и пытались исправить, ему нравится. А мне нравится, что он такой… неизменный, надежный и любящий. Только жаль, что встретились мы не в молодости, а когда половина жизни уже прожита врозь.

– Понимаю…

Майя старалась не вспоминать – ни глаз, полных обожания, ни утренних букетов в ванной и в спальне, ни внезапных поездок на острова или в Венецию, она старалась забыть ощущение счастья, которое дарил ей Леонид, загнала на донышко памяти балы в Тулузе, прогулки по парку, долгие бдения над списками, за которыми были чьи-то судьбы, и они вдвоем исправляли их в лучшую сторону.

Но сейчас, глядя на радостное лицо Ники, она вспомнила и поняла, что не должна приказывать себе забыть. Не заслужил Леонид забвения, не заслужил ее трусливого бегства. Он думал, что она – боец, а она сбежала с поля боя, бросив все, что Леонид строил всю жизнь.

А теперь все усложнилось. Есть Максим, который смотрит на нее, не отрываясь, не смея прикоснуться, который ночью снова был рядом – и ей было спокойно и хорошо с ним. Максима она знает всего несколько дней, а чувство такое, словно она вынырнула из омута, в котором тонула. И есть большая семья, которая может стать и ее семьей. У Майи нет родственников, кроме родителей, и у Леонида не осталось родных, кроме дочери и Артема, а потому у нее нет опыта родственных отношений. Но ей нравятся эти люди, ей нравится клеить обои в квартире Ники и болтать с ней о разных вещах, и смотреть на Буча, который с опаской обходит стороной ведро с клеем. История встречи Ники и Максима потрясла ее, как и остальные подробности довольно страшного приключения. И ей хочется остаться с ними и стать частью их семьи. Она боится своего желания, потому что уже не знает, кто же она такая. И боится, что принесет этим людям опасность и несчастье. Ведь она все еще убегает и не знает, когда перестанет убегать.

Но она точно знает, что возврата к прошлому нет. Она уже не Ирина Марьина, которая бросалась в бега при первом намеке на опасность, не успев подумать ни о чем, кроме вопящего внутри ужаса – три года прошло с того момента, когда она оставила сумку с документами около тела девушки, убитой из-за того, что та надела ее куртку. Она стала Майей – но та Майя была странная, словно спала и видела сны. Она была готова протянуть ей руку помощи, хотя сама нуждалась в такой же руке, и за те несколько часов в пустом доме они успели рассказать друг другу все о своей жизни.

А потом Майя погибла, и в свой последний миг она поняла, почему это случилось, но не стала проклинать или упрекать невольную виновницу своей смерти, а наоборот, велела ей убегать. Она словно передала эстафету новой подруге, подтолкнув ее на дистанции – беги, проживи за себя и за меня.

Убегать постоянно невозможно. У нее была цель, к которой она шла – остаться собой, построить жизнь, которая была бы похожа на прежнюю. И у нее это получалось, хотя Майя всегда знала, насколько это хрупко, ведь на свете есть человек, который никогда не устанет ее искать и рано или поздно найдет, а потому надо прятаться. И она спряталась – там, где ее никто не стал искать.

Но что-то пошло не так, и это очень страшно – но было бы страшнее, если бы она была одна.

Но теперь она не одна. Есть Максим, но как это принять, ведь она уже предала память Леонида? Не будет ли это еще худшим предательством? Она не знает, и это незнание заставляет ее закрываться от всех. Вот только закрыться от Ники оказалось невозможно – она просто не обращает внимания на преграды, выстроенные Майей.

– Буч, что ты делаешь! – Ника хватает кота, который решил поиграть с мотком кромки. – Ну, смотри, ты все распутал! Взрослый кот, а туда же! Майя, посмотри на эту мордаху, разве не красавец?

– Кошки вообще красивые создания.

– А то! Котэ – это величайшее изобретение богов! – Ника целует Буча между ушек и опускает на пол за пределами комнаты. – Сиди тут, нечего лапы в клее мазать, налижешься и будешь блевать. Мам, забери его, а то он в клее увязнет!

Стефания Романовна заглянула в комнату.

– О, а у вас дело движется! – Она оглядела стены и покачала головой. – Очень красивые обои, девочки. Молодцы вы. Заканчивайте и давайте обедать. Иди сюда, Буч.

Она унесла с собой кота и тот особый кухонный уютный запах, который Майя помнит с тех времен, когда была жива и не болела мама, а отец не пил.

– А твоя мама… – Ника осторожно придерживает полоску обоев внизу. – Я держу, не бойся. Так я спросить хотела…

– У мамы была болезнь Альцгеймера. – Майя вздохнула. – Она не сразу проявилась, отец поначалу справлялся, а потом… Она ничего не помнила, никого не узнавала. Отец сломался – они очень друг друга любили, а потом вдруг оказалось, что маме лет пять от силы, и она не помнит даже себя. Она оказалась запертой в своем теле. Родители умерли почти одновременно, и иногда мне кажется, что папа позвал ее за собой, не захотел оставлять. А может, она позвала его – оттуда, где была последние годы. Потому что в теле, которое находилось с нами, моей мамы не было несколько лет.

– Как грустно…

– Так бывает, – Майя старалась не смотреть на расстроенное лицо Ники. – У тебя ведь тоже не самая веселая история получилась.

– Но все равно все закончилось хорошо. Вернее, закончилось все плохое. И у тебя так будет, поверь мне. Мы же теперь вместе. Мы все это одолеем – оглянуться не успеешь!

– Все, давай газеты с пола собирать. – Майя оглядела преображенную комнату. – Кромку завтра приклею, когда обои высохнут и натянутся.

– Натянутся?

– Ну, вот смотри, видишь складки и неопрятные замявшиеся места? Это всегда так. А завтра клей высохнет, и обои натянутся, все будет ровно. И тогда кромку наклеим, клей надо прикрыть чем-то, чтоб не высох. Тащи мешок для мусора, соберем газеты и обрезки и паркет натрем.

– Давай сначала пообедаем. – Ника с тоской смотрит на пол, застланный газетами, на которых лежат горы обрезков.

– Потом пообедаем. Не ленись, это недолгое дело. А то иди обедай, а я тут сама закончу, совсем ерунда осталась.

– Огромное искушение. – Ника, вздохнув, отрывает от рулона мешок для мусора. – Ты даже не представляешь, какое. Сейчас пообедаем и поедем в «Симбу» за кроваткой. А к вечеру наши из Питера вернутся, глядишь, за день до чего-то додумались.

Стефания Романовна несет Майе ее сотовый, наигрывающий Баха.

– Майя, это тебя Олешко добивается.

Она с опаской нажимает кнопку приема. Павла она немного опасается – слишком он разный, чтобы вот так с ходу понять, какой он на самом деле. И слишком быстро меняется.

– Майя, один вопрос, только ответ мне нужен абсолютно честный.

– Хорошо.

Она уже знает, о чем спросит Павел, но тут либо играть по-честному, либо и огород городить не стоит.

– Скажи мне, солнце, что ты нашла в то утро, когда убили парня, которого потом обнаружили в баке?

– Куклу нашла. – Майя вздыхает. – Фарфоровую, в коробке, новую, в песочнице лежала.

– И где она теперь, эта кукла?

– Так я ее с собой привезла, ты видел ее – я при тебе куклу в сумку положила.

– Понятно.

В трубке повисло молчание, и Майя подумала, что Павел о ней забыл.

– Паша?

– Да, я здесь. – Он явно был озадачен. – Скажи-ка мне, а кукла и сейчас с тобой?

– Не совсем. Она у Ники на кровати, мы же в кабинете обои клеим.

– Неважно. – Павел вздохнул. – Значит, это вряд ли кукла… А в чем она была?

– В фабричной коробке из тонкого картона с пластиковым окошком.

– И куда ты ее подевала?

– Порезала и сожгла на кухне. И платье тоже.

– Платье? Какое платье?! – Павел начинает терять терпение. – Майя, ты меня с ума сводишь. Какое платье?!

– Куклино… – Майя не понимает, почему он сердится. – Она в платье была таком… деревенском. В клеточку, с передником и в соломенной шляпке. Мне показалось, что оно ей не идет – она очень красивая, а платье простецкое. Та, вторая, тоже была в таком платье, и я…

– Какая – вторая?!

– В то утро я убиралась, контейнеры чистили накануне… в том дворе каждый вечер вывозят мусор. На дне была вторая кукла, точно такая же, как моя, но разорванная, голова разбита! Я еще удивилась, зачем понадобилось портить хорошую игрушку, ведь можно было отдать кому-то. Потом я об этом забыла, вот сейчас только вспомнила, а тогда я просто пошла домой.

– И дома ты…

– Я сожгла куклино платье вместе с коробкой, а из старой кружевной блузки сшила то, что сейчас на ней, кружев и золотой тесьмы для отделки докупила. И шляпку обшила кружевами, розы из лент сделала. А что?

– Ничего. Это все?

– Нет…

– Майя, видит бог, я сверну твою нежную шейку, если ты не перестанешь испытывать мое терпение. Что мне, клещами из тебя все тянуть? Время секретов, тайн мадридского двора и бриллиантовых подвесок Миледи закончилось. Давай выкладывай все как на духу.

– Подвески были не Миледи, а Анны Австрийской, это раз. Не ори на меня, Павел, потому что я тоже умею орать – это два. Я нашла там портмоне с двумя тысячами долларов и десятью тысячами рублей – это три. Там были еще банковские карточки, две банки «Лотос», одна какая-то заграничная, не помню.

– Где все это добро? Ну, кроме денег, конечно.

– Порезала на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Там не было ни визиток, ни фотографий, ни квитанций – ничего, что указывало бы на личность владельца – кроме карточек, но их уже нет.

– Понятно. – Олешко вдруг захохотал. – У маленькой кошечки оказались весьма острые коготки! Для Матвеева это будет интересным открытием.

– Максим знает о моих коготках.

– Тогда порядок. – Павел снова стал серьезным. – Возьмите куклу и отвезите ее в банковскую ячейку, у Ники она есть. По дороге купите похожую, и держи ее у себя.

– Хорошо.

– Теперь еще вопрос. По минутам расскажи мне, кого и в какой последовательности ты встретила в то утро, о чем вы говорили, что делали.

Майя покорно перечисляет разговоры с Николаем Николаевичем, Элеонорой Петровной и Вострецовым.

– Ты идеальная женщина. – Олешко снова весел. – Я подумаю, не отбить ли мне тебя у Матвеева.

Он отключился, Майя с Никой озадаченно переглянулись.

– Ну, вот в первый раз я от Пашки такое слышу. – Ника задумчиво накручивает на палец прядь волос. – Что это на него нашло?

– Не знаю. Я вообще его опасаюсь немного.

– Да почему?! Пашка хороший.

– Ника, а кто у тебя плохой? – Майя рассмеялась. – У тебя все хорошие. А Павел очень разный и постоянно скрывает, какой он – все время меняется.

– Ну, значит, такой он и есть. Но все равно он очень славный. Иногда немножечко страшный, но это с чужими только. – Ника принялась подбирать с пола мусор. – Так что там с куклой?

– Не знаю, с чего он в эту куклу вцепился. Обычная игрушка, таких полно.

– Тогда едем в банк немедленно, Пашка просто так ничего не делает и зря никогда ничего не говорит. Если велено спрятать куклу – значит, спрячем. А по дороге купим похожую и нарядим в такое же платье, я у мамы видала гипюровую блузку, тоже белую – попросим для общего дела.

– Тесьмы и кружев купить надо.

– Купим. Все, собрала мусор, паркет натрем вечером. Поехали, что ли. Мне надо в клуб заехать, а к Стефке поедем вечером.

– Мне вечером на курсы нужно…

– Черт, забыла совсем. Ну, значит, отвезу тебя на курсы. Думаю, вечером Макс тебя встретит – он в Питер стариков своих повез, ну и работа не ждет, у них сейчас запарка ужасная, без него никак.

Майя чувствует себя виноватой – она даже не поинтересовалась у Максима, как у него дела – а ведь он несколько дней нянчился с ней, отставив все.

– Вот я дура-то…

– Перестань. – Ника участливо наблюдает за терзаниями Майи. – Макс обязательно справится, он же гений. Но ты важна для него, и я рада этому.

– Рада?

– А ты как думаешь? Я не знала Тамару, но по его рассказам, по словам Димки и Панфилова сделала вывод, что она была прекрасной женщиной – преданной женой, хорошей матерью, отличной хозяйкой. Макс в быту – сущее дитя, не накормишь его – он голодный будет сидеть над своими чертежами. И мне очень хотелось, чтобы он встретил женщину, с которой ему бы захотелось разделить не просто постель, но и жизнь. И, похоже, мои молитвы были услышаны – появилась ты.

– Но…

– Никто и не говорил, что будет легко. – Ника выставила за дверь мешок с газетами. – Майя, не мне тебе рассказывать, что отношения – это вообще непросто. Но когда люди понимают друг друга и уважают – все получится обязательно.

– У нас с Леонидом было немного по-другому.

– Он был значительно старше тебя, и тон в отношениях задавал он. Ему хватило мудрости не ломать тебя. Сейчас ты стала старше, и опыта у тебя больше, Макс ненамного старше тебя, и отношения вы будете строить совсем по-другому. Если вам обоим это нужно, конечно.

– Нужно. – Майя улыбнулась. – Я, наверное, нехорошо поступаю по отношению к Лене, ранее мне никто не был нужен, но сейчас все изменилось.

– Глупая ты, Майка. Он тебя к дереву толкнул в последний миг, ты не думала, зачем? Он хотел, чтобы ты спаслась и прожила долгую жизнь – пусть и без него, неважно. Главное, он знал в свой последний миг, что шанс у тебя есть. Так ты что же, думаешь, что он был бы рад, что ты потратила свою спасенную им жизнь на скорбь и добровольную аскезу?

– Нет, конечно, нет. Леня был… очень веселым, позитивным человеком. И…

– Вот и я уверена, что меньше всего он хотел бы, чтобы свою третью кошачью жизнь ты бездарно профукала, прячась и страдая.

– Третью жизнь?!

– Ну, считай. – Ника уселась на пол и жестом предложила Майе сделать то же самое. – При рождении тебе выделили энное количество жизней. Ну, вряд ли девять, это только у котэ их столько, поскольку они – существа высшего порядка. Но три-то тебе точно дали. Три дают всем, не зря же в мифологии любого народа можно встретить волшебное число три. Так вот, считай: первая жизнь у тебя была до момента, когда умерли твои родители. Уверена, если бы тебя тогда не спас Леонид, ты бы или умерла, или умом тронулась, что ничем не лучше смерти, а во многом и хуже. Вот одна твоя жизнь уже прокомпостирована. Идем дальше. События, что случились с тобой в горах и в Москве: лавина, суды, покушения – в результате полная смена личности. Вторая жизнь тоже прожита, ты уцелела. И вот тебе третья – сейчас. Живи ее за себя и за ту Майю – вот так, как я живу за двоих, потому что если бы моя мама не потеряла внезапно и трагически свою малышку, она бы не взяла меня, не вырвала бы меня из рук пьяницы, и кто знает, как бы все сложилось – я должна ей, той Нике, и я живу за нас обеих. И ты должна, понимаешь? Принимай то, что дает тебе судьба, потому что подарки судьбы нельзя отвергать – она ведь и обидеться может, она дама очень своенравная. Я не говорю, что Макс подарок судьбы. Он сложный – часто невнимательный к мелочам, а иногда слишком педантичный. Он нерешительный сейчас, потому что не силен в отношених – в их тандеме с Томой рулила именно она, так же, как у вас с Леонидом тон задавал он. Теперь вам придется научиться строить отношения на равных, и я уверена, что у вас получится. Просто перестань кукситься и постоянно себя одергивать. Жизнь должна доставлять удовольствие, а если у тебя не так, значит, ты что-то неправильно делаешь.

Кот осторожно заглянул в комнату. Его человек отчего-то сидел на полу. Буч подошел и сел рядом. Все идет, как должно идти, чего ж еще желать коту.

11

Вечером разразилась гроза. Осенние дожди не такие легкие, как летние, – они несут холод, сырость, они означают, что лето закончилось, и всему, что цветет и шелестит листьями, пришла пора умирать, чтобы весной снова воскреснуть, подтвердив тем самым круговорот жизни и смерти в природе.

Ложась спать, они с Максимом закрыли балконные рамы, чтобы поток холодного воздуха не беспокоил Майю, она не любила холод. Она проснулась от того, что замерзла. Матвеев спал рядом. От балкона потянуло сквозняком. Рама как-то открылась.

– Вот черт…

Майя выскользнула из постели и направилась к балкону. Надо закрыть окно, и холодный воздух перестанет беспокоить. Она вышла на балкон, стараясь не опрокинуть вазоны с цветами, и взялась за ручку белой пластиковой рамы, которая легко подалась, и грохот падающего дождя сразу умолк, и стало тепло.

Майя бесшумно вернулась в комнату, послушала тихое дыхание Максима. Она совершенно спокойно легла спать рядом с ним и сама себе удивилась – даже с Леонидом они спали в разных комнатах. А с Максимом это вроде бы само собой разумеется, и она вздохнула: Макс, конечно, настоящий джентльмен, но ей кажется, что немного даже чересчур.

Она совсем уж было решила лечь на диван к Матвееву, но передумала и проследовала в ванную. За эти дни она достаточно изучила квартиру Ники, чтобы не зажигать свет. Единственное, что могло оказаться непредвиденным препятствием, – это Буч, и Майя осторожно шла по коридору, боясь наступить на пушистое тельце.

Она не знала, который час, шум дождя за окном – единственный источник звука, очень отдаленный, окна с тройными стеклопакетами – надежная гарантия тишины. Майя вышла из ванной и решила выпить воды – накануне они с Никой приготовили лазанью и переборщили с перцем. Майя направилась на кухню, надеясь, что передвигается достаточно тихо, чтобы не разбудить домочадцев.

Со стороны входной двери она услышала тихое мяуканье Буча – даже не мяуканье, а короткий мяв. Какой-то странный запах струился от двери, и Майя, ухватив полотенце, прикрыла нос и, дыша сквозь ткань, заглянула в глазок. От ужаса она едва не поперхнулась и только через секунду поняла, что за дверью не какие-то чудовища из Апокалипсиса, а двое людей в противогазах. Они держали что-то увесистое, а у Майи зазвенело в ушах, она оступилась и ногой почувствовала безжизненное тельце Буча. От горя и злости сознание ее прояснилось, она поняла: нельзя нырять во тьму, куда настойчиво зовет ее тело, нельзя засыпать. Она услышала, как кто-то ковыряется в замке, и побежала в гостиную к Максиму, но разбудить его не смогла, а ей стало плохо. Она бросилась на балкон и открыла раму, впуская поток холодного воздуха. В голове прояснилось, она заметила, что в прихожую проник свет из подъезда, дверь открыли.

Майя замерла на балконе, не зная, что делать. Свет уличного фонаря освещал балкон и цветы в горшках, и взгляд Майи остановился на небольшом табурете со свинчивающимися ножками.

Кто-то вошел в комнату, Майя ощутила запах табака. Свет фонарика осветил спящего Матвеева, стал перемещаться… Вот он осветил кресло, на котором стоит фарфоровая кукла в белом платье. Человек взял ее и запихнул в свой рюкзак. Но не ушел, а двинулся к двери на балкон. Майя в ужасе замерла за цветочной подставкой, луч фонарика ощупал вазоны, чужой повернулся спиной, и она с силой ударила его по голове ножкой табурета. Брызги дождя изгнали остатки сонливости и прояснили голову. Майя ударила лежащего еще раз и переступила через него. Ей нужно найти второго, пока он не наделал беды.

На кухне что-то звенит, и Майя понимает – там кто-то есть, кроме тех, кого она видела. Темная тень метнулась к ней, и Майя наотмашь ударила нападающего своим оружием, уже понимая, что не остановит его, но собираясь дорого отдать свою жизнь. Эти гады, похоже, убили Буча – его безжизненное тельце пушистым комочком лежало в полоске света. Они заслуживают смерти, даже если Буч просто спит, все равно. Парень приглушенно вскрикнул и отпрянул, на кухне снова что-то зазвенело, разбиваясь, и это совпало с появлением в дверях еще одного чужака. Майя занесла ножку табурета, собираясь добить того, кого уже достала, но знакомый голос за спиной остановил ее:

– Майя, не надо избивать моих людей.

Не поворачиваясь, она смотрит на темные фигуры, замершие перед ней в свете, проникающем из подъезда.

– Предупреждать надо.

– Прости, детка. Опоздали маленько. – Олешко вздохнул. – Ребята, возьмите его и перетащите в машину. Майя, отдай мне дубинку.

– Это ножка от табурета, ее нужно навинтить обратно. Паш, там на балконе еще один.

– О как. Да, детка, не хотелось бы мне застать тебя врасплох в темноте.

Фыркнув, он взял у нее из рук ножку и проследовал на балкон. Послышался звон, приглушенная ругань, тяжелое тело очень трудно вытащить, не свалив вазоны с цветами. Удивительно, как чужак, падая, не уронил ничего.

– Павел Иваныч, мы его возьмем.

– Осторожно, здесь горшки с цветами.

Еще двое парней проследовали через комнату, споро вытащили обморочное тело и унесли, ступая бесшумно, как индейцы. Словно и не было ничего.

– Я там горшок какой-то свалил, земля высыпалась…

– Соберу. Паш, я понять не могу, почему никто не проснулся?

– Я удивляюсь, что ты не спишь.

Вспомнив о Буче, Майя, горестно всхлипнув, бросилась в прихожую. Тельце кота аккуратно отодвинули в угол, и она, наклонившись, уловила его дыхание.

– Что же это?

Олешко смотрит на нее со странным выражением лица, и Майя впервые встречает его взгляд, не боясь и не избегая.

– А ты боец. – Павел провел пальцем по ее щеке. – Это сонный газ, детка. Они пришли не убивать, они собирались просто обыскать квартиру. Что они искали, я выясню совсем скоро, как и то, кто их послал.

– Он куклу взял. Тот, что на балконе. Она у него в рюкзаке. Зачем она ему?

– Куклу? Так я и думал. Отлично, детка, просто отлично.

– Почему ты называешь меня деткой?

– Потому что я не знаю, как тебя зовут. Ты и сама не знаешь. – Павел заинтересованно рассматривает ее, и она осознает, что стоит перед ним в коротенькой ночной сорочке. – Насчет внешнего вида не смущайся, мне приходилось видеть женщин не только без одежды, но и вовсе без кожи.

Узнав цитату из Булгакова, Майя улыбнулась. Более глупого положения, чем стоять здесь среди ночи и цитировать Азазелло, представить невозможно.

– На мой вкус ты слишком худая. – Олешко бесстрастно продолжает рассматривать ее. – Мне нравятся женщины типа нашей Ники.

– Валькирии из скандинавских саг?

– Ну, да. – Олешко задумчиво провел ладонью по ежику своих волос. – Я, понимаешь ли, как и Леха Булатов, предпочитаю в постели крупных блондинок. Может, я немного расист, надо у нас в ку-клукс-клане спросить.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Ну, когда-то же надо нам начинать общаться? Теперь ты меня не боишься, вот я и решил, что самое время нам немного поболтать ни о чем. Тем более что мы только вдвоем здесь.

– А… они?

– Они проспят до утра, а потом будут хотеть пить. – Олешко вздохнул и снова уставился на Майю. – Даже Буч. Ты привыкла спать на животе?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Только так ты могла не нахвататься газа – уткнувшись носом в подушку.

– У нас рама балконная открылась. – Майя покосилась в сторону балкона. – С вечера я закрывала, но она, видимо, как-то сама.

– Ну, вот и ответ. А Буч, скорее всего, спал, уткнувшись носом в собственное брюхо, а потом услышал шум за дверью, полюбопытствовал – это его и сгубило.

– Зато я услыхала возню, а без него бы ни за что.

– Гуси спасли Рим, а Буч спас тебя. И не раз. – Павел снова дотронулся до ее щеки. – Когда все закончится, я буду шафером на вашей с Матвеевым свадьбе. Неплохо было бы тебе маленько потолстеть к тому времени.

Майя сообразила, что это – дружеская беседа, как понимает ее Олешко. Он прощупывает ее, пытается понять, что она собой представляет. Она отчетливо поняла вдруг, кем была до сих пор в его глазах: человеком без индивидуальных признаков. Он был с ней дружелюбен, как бывает дружелюбна хорошо обученная бойцовская собака с гостями хозяев – не рычит, не пытается укусить, но при первой же команде «фас!» без сомнений вцепится чужому в горло. Теперь это изменилось, и Павел увидел в ней нечто, за что ее зауважал.

– Неужели для того, чтобы ты решил, что я достойна войти в круг посвященных, мне надо было кого-то стукнуть дубиной по голове?

Он фыркнул.

– Да. – Его палец скользнул по ее плечу, так щупают товар покупатели в магазине. – Прости, детка, но смысла притворяться не вижу. Либо мы говорим начистоту, либо спокойной ночи, Майя.

– Давай, ошеломи меня глубиной философской мысли.

– У меня целая уйма таких мыслей, но излагаю я их совсем в других обстоятельствах, и ты в них теперь уже не попадешь. – Павел улыбнулся уголками губ. – Да, мне человек интересен только тогда, когда он боец. Я дамочек, которые визжат и ждут защиты, не выношу на дух. Это пустая порода, просто биомасса. Любой должен уметь себя защитить – или умереть. Оказалось, что ты такая, и я рад. Значит, ты боец и родишь бойцов. Вы там с Матвеевым не тяните с этим делом, возраст у вас на исходе, а парочка викингов нам всем пригодится для продолжения породы. Я что тебе хотел сказать. Ты Максима сама расшевели, но тактично, иначе вы еще год будете ходить, как пионеры, он такой… очень деликатный с тобой, потому что видит в тебе не живую женщину, скорее эльфа из сказки, а это никуда не годится. И вот еще что. Определись сама с собой, реши уже что-то, иначе твоя двойственность доведет тебя до логического тупика.

– Паш, и ты не скажешь мне, что разговор этот типа между нами?

– Нет. Ты же не дура, сама все понимаешь. Я на кухне слегка пошумел, соберешь? А то Буч проснется и лапы порежет.

– Соберу. Паш, когда все закончится?

– Думаю, скоро. Все, недосуг болтать, дела не ждут. Бывай, детка. Когда окончательно решишь, как тебя зовут, дай знать. О том, что здесь было, расскажешь им утром, чтобы мне зря время не тратить, пересказывая. Все, пока.

Легонько щелкнув ее по носу, Павел вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Майя выглянула в глазок – на площадке расположились двое охранников.

Подняв Буча, она уложила его в кресло в спальне у Ники. Ровное дыхание спящих успокоило ее, она проскользнула к окну и приоткрыла раму – пусть заходит свежий воздух. На кухне был сдвинут стол, стулья разлетелись, чашка, кем-то забытая с вечера, разбита вдребезги. Майя осторожно подмела осколки, потом принесла влажную тряпку и протерла пол. Вазон на балконе пострадал не критически, Майя восстановила порядок и полила потревоженный цветок.

Ей вдруг очень захотелось принять душ, она взяла халат и снова пошла в ванную. Ей вспомнилась ванная в ее квартире, она захотела домой, но там все разрушено, и даже если бы это было не так, шансов уцелеть в одиночку у нее почти нет. Вспенив гель, Майя блаженно вздохнула: нет большего удовольствия, чем мытье, и моющие средства – величайший дар богов и химии.

– Вот сволочи…

Майя вспомнила, как неслышно скользили тени по квартире, и внутренне сжалась. Ведь если бы они пришли, чтобы убить, то Павел с ребятами не успел бы спасти как минимум двоих.

– Нет, Павел прав, если бы они пришли убивать, то сделали бы по-другому.

Майя включает воду погорячее и задумывается. Вспоминая детали прошлого и сопоставляя их с тем, что ей стало известно, она восстанавливает картину произошедшего и с горечью понимает, что жила действительно как эльф из сказки – видела только то, что хотела видеть, выстроив вокруг себя волшебную страну, которой нет. И вот теперь, если верить Нике, она живет свою третью жизнь, и она наконец начинает обретать реальные очертания.

– Как глупо… Павел прав, во всем прав. Нужно было драться за себя, а я сбежала. И все пошло не так. Мне надо было нанять адвокатов, написать гору писем в прокуратуру и полицию, потребовать вывода капитала из дела, заняться благотворительным фондом – тогда они бы не посмели меня тронуть. А я расклеилась, сдалась и сбежала. Так было легче – начать все сначала, с чистого листа. Я оправдывала себя тем, что мне противно иметь с ними дело, но я оказалась легкой добычей, и они это знали. Я предала Леню, все, что он делал и что ждал от меня, я по глупости и по трусости оставила врагам.

Майя идет в гостиную и ложится рядом с Матвеевым. Холодный воздух от балкона гуляет по комнате, она укутывается в простыню и, прижавшись к Максу, засыпает…

Мама разливает чай, стоя на веранде бабушкиного дома. Осень открыла глаза астр, и они кивают ей махровыми головками – белыми, бордовыми, лиловыми. Отец пьет чай, читая журнал, а девочка с темной челкой вылила горячий чай в блюдце и дует на него так, что летят брызги.

– Майя, так нельзя. – Мама отбирает у нее блюдце и пододвигает ей новую чашку. – Вот, пей как положено.

Майя хочет сказать ей, что эта девочка – не она, но та смотрит на нее умоляющими глазами, и Майя молчит. У этой девочки никогда не было мамы, а теперь есть.

– Дочка, что ж ты варенье не ешь? – Мама пододвигает к Майе вазочку с абрикосовым вареньем. – Кушай, милая, что-то ты бледненькая.

Майя пробует варенье, заранее зная, что знакомый вкус обрадует ее – это единственное варенье, которое она ест. Мама смотрит на нее и улыбается, отец отложил журнал и тоже смотрит.

– Девочка совсем большая стала. – Он улыбается знакомой доброй, немного растерянной улыбкой. – Смотри, Соня, как она быстро выросла.

– А Майя еще маленькая. – Мама смотрит на девочку с темной челкой. – Пей чай, пока не остыл.

На стол прыгает Буч, принюхивается к вазочке с вареньем, родители хохочут, глядя на недовольную мордочку кота, и Майя смеется, потому что все живы и все с ней, а остальное приснилось. Буч на столе напомнил ей другой сон, в нем были те, кого она любит, и если этот сон настоящий, то как же Максим? И Ника, и Павел, и остальные? Нет.

Она идет по дорожке к знакомой калитке, не оглядываясь. За ней – белый холодный вихрь, из которого есть выход. Главное, знать пункт назначения. Теплая рука Максима такая знакомая, и Майя сжимает его ладонь.

* * *

– Я бы очень хотела знать, что здесь ночью произошло.

Ника, растрепанная и воинственная, сидит на краешке дивана и сердито смотрит на Майю.

– Никуша, чего тебе не спится-то?

Матвеев с усилием поднимает тяжелую голову. Магнитные бури, что ли?

– Макс, мне просто интересно, откуда на кухне под столом взялось вот это.

Словно дохлую крысу за кончик хвоста, Ника двумя пальцами поднимает противогаз и демонстрирует его заинтересованным сторонам.

– Я далека от мысли, что кто-то развлекался ролевыми играми. – Ника бросает противогаз на пол. – Кто-нибудь может мне объяснить, откуда это взялось?

– Никуша, помилуй, мы же спали! – Матвеев болезненно морщится. – Ты не могла бы принести мне таблетку от головной боли? Кошмар какой-то… Майя, ты как, в порядке?

– Ага. – Она избегает его взгляда. – Макс, тут ночью кое-что случилось…

– Чашка разбита! – кричит Ника на кухне, хлопает дверцей шкафчика и появляется в гостиной. – И Буч что-то заспался, и Лешка, и мама… Что произошло? Надо бы Пашке позвонить, он…

– Ника. – Майя берет у нее из рук пакетик с таблетками и чашку с водой. – Спасибо. Максим, проглоти и запей. Ника, я пытаюсь вам объяснить, но никак не могу прорваться сквозь ваши позывные.

– Давай. – Ника усаживается к ним на постель, подогнув под себя длинные ноги. – Только усеченный вариант, потому что иначе я лопну от нетерпения.

Майя забирает у Макса опустевшую чашку и передает ее Нике. Нужно рассказывать, но как признаться, что это она принесла беду в дом своей подруги? Хотя Павел велел все рассказать.

– Это я виновата. – Майя отводит взгляд, ей невыносимо смотреть Нике в глаза. – Если бы не я, они бы ни за что не явились сюда.

– Глупости какие.

– Ника, ты же знаешь, что это правда. – Майя расстроенно смотрит на нее. – Пока я не появилась в вашей жизни, вы жили отлично. Я приношу несчастье всем, кого… с кем оказываюсь рядом. Умерли родители, потом с Леней несчастье, теперь вы.

Эта мысль осенила ее внезапно: ведь если бы не она, Леонид, возможно, был бы жив. И Светка, и…

– Майя… – Матвеев осторожно сжал ее плечо. – Не надо. Ты принесла в мою жизнь только радость, я до сих пор своему счастью не верю.

– Ты не знаешь, Максим. Ведь у меня, по сути, даже имени своего нет. И пока меня не было, вы все жили своей нормальной жизнью, а с тех пор, как я свалилась вам на голову, у вас начались проблемы. Я не должна была приходить сюда, это неправильно. Все мои решения неправильны.

– Почему? – Матвеев успокаивающе обнимает Майю. – Ты построила свою жизнь заново.

– Не может быть правильного решения у задачи, условие которой составлено с ошибкой, – вздохнула Майя. – Я построила жизнь из того, что было. Но это изначально неправильно, и теперь мои ошибки могут привести к таким последствиям, что я даже думать боюсь.

– Майя, это все пройдет, а мы останемся. И ты с нами. – Ника гладит ее руку. – Не парься из-за ерунды.

– Но…

– А то, что ты никак не решишь, как тебя зовут, – фигня. Давай мы вообще изменим твое имя, если ты не хочешь это и не можешь вернуть прежнее. Думаю, выбор у тебя еще будет, да он и сейчас есть. Ты вполне можешь вернуть свою прежнюю жизнь. Это хоть и сложно, но возможно. Тут главное с теперешними проблемами разобраться, а там подумаем, что и как сделать.

– Я не хочу прежнюю, тем более что прежней все равно уже не будет. Она была ненастоящая. Все, кроме Лени, было плодом моего воображения.

– Майя, подумай вот о чем. – Матвеев смотрит на нее с болью. Ему невыносимо видеть, что она во всем винит себя. – Подумай о десятках детей, которые стали слышать и говорить, жить полноценной жизнью, состоялись, и все благодаря тому, что твой муж был хорошим, настоящим человеком. Подумай о тех людях, которым вы оба помогли – а их тысячи, учитывая, что твой муж закупал для больниц медицинское оборудование, без которого могли быть потеряны многие жизни, а благодаря ему эти люди живут. Разве это было ненастоящим? Так я тебе скажу: только это и есть настоящее. То, что человек оставляет после себя другим людям. Кто-то оставит парк, в котором мамочки будут мелюзгу выгуливать, кто-то – спасенных больных, а кто-то – спасенные судьбы. Или картины, книги, дома и мосты, и все это расскажет тем, кто придет потом, как мы видели мир. Не бронзулетки, не очередной лубочный храм для кликуш, не счета в банках, а то, что отдает человек другим людям честно и с чистой душой, выполняя свою работу или делясь заработанным, вот это и есть настоящее. В остальном же не надо обвинять себя. Я не считаю, что встреча с тобой принесла мне горе. Все как раз наоборот.

– Короче, голубки. – Ника поднимается и идет к двери. – Я пойду будить своего кота и своего мужа. А вы поднимайтесь и заправляйте диван, подушки к нам в спальню, в шкаф.

Она выходит, закрыв за собой дверь, а Майя растерянно смотрит на Максима.

– Как голова, прошла?

– Почти. – Он осторожно проводит пальцем по ее плечу, и это совсем не тот жест, что у Олешко. – Боюсь только, что я ее потерял.

И в комнате вдруг стало жарко, утренний холод испуганно метнулся обратно на балкон, и Майя знает – так будет теперь каждый день. И каждое утро. И мужчина, который сейчас с ней, предназначен ей одной. И он будет с ней, даже если это последний день в их жизни. Она у них отныне одна на двоих. Этот мужчина настоящий, понятный и теплый, и его безусловная любовь придает смысл всему, что есть в жизни, которую она построила. Неважно, как ее зовут, она – это она, и то, что есть у нее, она сделала для себя сама.

– Наверное, объявлять о помолвке сейчас не время. – Матвеев обнимает Майю, чувствуя, что огонь, бушующий в нем все эти дни, не угас и вряд ли угаснет в ближайшее время. – Но я бы очень этого хотел. Ладно, я что-нибудь придумаю.

Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнул Буч. По-хозяйски прошел на балкон, подошел к большой кастрюле, в которой Ника отстаивала воду для полива цветов, и принялся жадно лакать. Ночное приключение не прошло для него даром.

12

– Пора подвести итоги.

Олешко, наевшийся до благостного состояния Будды, достигшего нирваны, обвел взглядом собравшихся. Это его друзья, люди, которые стали надежной гаванью для него в тот момент, когда он уже готов был возненавидеть весь мир и себя в нем. Они примирили его с ним самим, научили сосуществовать вместе его темную и светлую стороны, и за любого из них Павел готов сделать многое. Потому что уверен – каждый из них сделает для него то же самое. Они знают о нем все, но тем не менее считают его своим другом. Они дали ему то, чего у него не было, – жизнь, в которой есть место ему самому.

– Паш, в части случившегося мы уже и сами разобрались. – Ника осторожно поглядывает на Майю. – Ты просто изложи дело так, как оно обстоит на сегодняшний день, а дальше мы вместе подумаем, как выбраться из этой каши.

– Никуша, из этой каши нам выбраться будет очень сложно, а потому я прошу внимания, ребята. Ничего не упустите, дело запутанное.

– Паш, ты можешь для начала сказать, что это за история с куклой? – Валерия уже уложила детей и довольна, что может посидеть вместе со всеми. – Зачем ты велел отнести ее в сейф, а взамен купить похожую и одеть ее так же? Очень любопытно.

– Лера, всему свое время. – Павел улыбнулся, но глаза его остались серьезными. – Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Итак, класс, прошу внимания.

Они смотрят на него со спокойным интересом, и он снова радостно ощущает их общность, видит, что они готовы рискнуть своим счастьем и покоем ради женщины, которую знают в прямом смысле без году неделю. И никому из них не кажется это ни странным, ни необычным. Человек в беде, не бросать же его!

– История, в которую попала наша Майя, началась давно, и она влетела в нее где-то посередине, оказавшись невольным катализатором множества событий. Итак: есть в Якутии городок с прекрасным названием Алмазный. Название это возникло не от любви к красивому слогу. Именно на этом прииске находятся крупнейшие залежи алмазов, а в тамошних скалах можно отыскать и полудрагоценные камни – аметист, топаз, гранат и прочие цветные стекляшки, которые так милы сердцам миллионов женщин. Но, конечно же, алмазы – самое ценное, что добывается на прииске Алмазном, по имени которого и появившийся город потом назвали. Там же находится фабрика, где гранят камни, превращая их из бесформенных кусков породы в то, что мы воспринимаем как красоту. На прииске находили алмазы разных оттенков – это особенно ценится, потому что цветные бриллианты достаточно редки. Добыча камней ранее была делом государственным, но с развалом Союза дело пришло в упадок, вкладывать деньги в переоборудование старых приисков никто не рисковал, считалось, что они истощены, и маленькие городки и поселки, которые выросли вокруг них, практически умерли. Но в последнее десятилетие прииски поделили между собой люди, далекие от интересов государства, – так уж вышло, что бизнесмены, которым не досталось доли в газо– и нефтедобыче, обратили свое внимание на добычу алмазов. Все началось с того, что пятнадцать лет назад на прииск Алмазный, который на тот момент представлял собой практически руины, приехала геологическая партия. Прекрасно оснащенные специалисты изучили все известные копи, а также окрестности в радиусе двухсот километров вокруг, и город, который когда-то вырос там, потихоньку начал оживать. Реанимировали старую фабрику, завезли новое оборудование, нашли оставшихся в живых и не спившихся старых мастеров по огранке, люди потихоньку наполнили город, и добыча камней стала возрождаться. Нашелся человек, который профинансировал реконструкцию некоторых копей, разведку новых, нанял специалистов, завез рабочих, прииск ожил, и первые алмазы поступили на огранку. Это был Леонид Марьин, который…

– Леонид? Мой Леонид?!

Майя не верила собственным ушам. Ее муж занимался… ну, многим. Но добычей алмазов?

– Майя, что ты знаешь о бизнесе своего мужа?

– Паш, ну что я знаю… У него было несколько банков, издательство, пара телеканалов, сеть рекламных агентств. И предприятие «Гермес» – какое-то производство…

– Вот именно производство алмазов – добыча, огранка, продажа – это и есть предмет деятельности «Гермеса». Остальные виды бизнеса просто обслуживали этот основной – хотя начинал Марьин именно с них, но когда занялся добычей алмазов, все изменилось. Рекламные агентства и банки не приносят дохода, позволяющего построить дороги и инфраструктуру целого края, а также заниматься благотворительностью на миллионы.

– Я… я не знаю.

– Конечно. – Олешко кивнул. – Он не посвящал тебя в свои дела, потому что не видел в этом ни смысла, ни практической пользы. Ты помогала ему там, где действительно могла помочь, где от тебя был толк: ты по образованию хороший менеджер и по призванию, собственно, тоже. Ты несколько лет занималась продажей медицинской техники и прочих подобных товаров, значит, в вопросе разбираешься досконально. Именно это ты и делала для своего мужа, там ты была на своем месте, и он это отлично знал. В остальное же он не посвящал тебя и был прав. Думаю, именно то, что ты практически ничего не знала о его делах, в конечном счете сыграло свою роль в том, что ты до сих пор жива.

– Как это?!

– Майя, если бы ты знала, в чем действительно состоит бизнес Марьина, неужели ты бы не попыталась после его смерти вникнуть в дела, учитывая, что у тебя на руках был нехилый пакет акций и обязанность заниматься благотворительным фондом? Рано или поздно ты бы разобралась, что к чему. По крайней мере, попыталась бы, и как долго ты прожила бы после этого, я не знаю – но, думаю, совсем недолго.

– Я никогда не вмешивалась в дела мужа.

– Правильно. А он, не видя интереса с твоей стороны, со спокойной душой не посвящал тебя в детали. Но детали были, как ты понимаешь. Торговля алмазами, а также готовыми бриллиантами – одно из самых прибыльных дел после торговли наркотиками и оружием. Когда Марьин восстанавливал прииск, он очень рисковал, ведь он действительно был порядком истощен, а в разведку нужно было вкладывать средства, которые вполне могли никогда не окупиться – это дело такое, можно найти искомое, а можно и не найти. И когда Марьин отстраивал Алмазный, это не привлекало внимания, потому что считалось неперспективным. Но когда на торгах в Амстердаме помимо привычных уже южноафриканских бриллиантов появились прекрасно ограненные, чистейшей воды и необычной формы бриллианты из Алмазного, вот тут-то люди, которые в свое время считали Марьина мечтателем, бросились подбирать оставшиеся прииски. Но основные залежи оказались в руках Марьина, и он отклонял все предложения о вступлении в концессию, здраво рассудив, что делиться ему незачем. Конечно, это вызвало недовольство в определенных кругах, но Марьин занял очень жесткую позицию, к тому же его поддерживали жители края, потому что он не просто зарабатывал деньги, он вкладывал их в развитие региона, строил больницы, дороги, оплачивал учебу способным ребятам – если вы знаете художника Андрея Панченко, то это именно Марьин оплатил его учебу сначала в Питере, а потом в Италии. Сейчас это всемирно известный живописец, а двенадцать лет назад он был просто талантливым мальчиком, рисующим на салфетках в придорожной забегаловке, где работал официантом – парень из многодетной, пьющей семьи, без малейшей перспективы и возможности реализовать свой талант. Его рисунки случайно увидел и оценил Марьин, а потому выдернул мальчишку из его, казалось бы, уже предопределенной судьбы, послал в хорошую школу, потом – в художественную мастерскую в Риме. Теперь у него выставки по всему миру. И таких было много – тех, кому Марьин помог. Конечно, его там не просто уважали – его любили, боготворили, и любой чужак, который так или иначе пытался откусить кусок от того, что принадлежало Марьину, или навредить ему, очень часто пропадал в тайге. Думаю, Марьин не знал об этом. Конечно, у него была своя служба безопасности, но криминальные элементы, которые приходили на прииски с целью поживиться, выявлялись самими рабочими, и судьба многих до сих пор неизвестна. Наши люди умеют ценить тех, кто о них заботится, потому что знают – это большая редкость, когда человек зарабатывает деньги и немалую их часть вкладывает в то, чтобы остальные люди жили лучше. А Марьин был именно таким.

– Поверить не могу… – Майя ошарашенно смотрит на собравшихся. – Но… я не знала! Он никогда не говорил мне!

– А зачем? – Панфилов один понимал, что сейчас она чувствует себя будто бы преданной. – Майя, он был старше тебя почти на двадцать лет, вы жили вместе не так долго. Леонид видел, что непосильное бремя может навредить тебе, он тебя берег, он не планировал умереть, не дожив до полтинника, хотя завещание и составил, но он был здоровый активный мужик, кто в таком состоянии думает о смерти? Например, возьми нашу семью. Что знает моя жена о моей работе? Так, в общих чертах. И это не потому, что я не люблю или не уважаю ее, или не доверяю ей, а только лишь потому, что не понимаю, зачем ей это нужно. Какие-то вопросы я иногда с ней обсуждаю – когда уверен, что она может дать мне дельный совет. Но что она может посоветовать, если я решаю, покупать мне балки у одного поставщика или у другого? Она, конечно, послушает, но и все. Понимаешь? А у твоего мужа размах был побольше моего, а значит, и вопросов, которые он не обсуждал с тобой, было тоже больше, и это совсем не означает, что он не ценил тебя или не любил.

– Я понимаю. Просто все это очень неожиданно и странно слушать, словно речь идет о ком-то другом. – Майя вздохнула. – Хотя в истории с благотворительностью Леня вполне узнаваем. Он всегда считал, что человек, который много зарабатывает, должен много отдавать, он и отдавал – множество людей обращались к нему, и он помогал.

– Твой муж был хороший человек. – Стефания Романовна душой болела за Майю, растерянные глаза которой расстраивали ее. – Не надо думать о том, что он не сказал тебе. Саша прав, у него были свои соображения на этот счет, и умирать он не собирался.

– Продолжим. – Олешко налил себе компота и залпом выпил его. – Майя, я понимаю, что все это очень непросто слушать и осознавать, но без этого нам никак. Постарайся спокойно отнестись к тому, что я скажу.

– Я спокойна.

– Ну и отлично. Итак, общая картина понятна. Очень скоро Марьин стал одним из ключевых поставщиков на рынке алмазов. Как вы знаете, это не только камешки для женских цацек. Это и промышленные алмазы, использующиеся в производстве резцов и сверл, ну и много где, кому интересно – Гугл в помощь. Бизнес Марьина процветал, он умел держать все нити в своих руках, человек был удивительно талантливый. И, конечно, он думал о преемнике, и поскольку сына у него не было, а дочь никогда не интересовалась отцовским бизнесом, то вполне естественно, что в роли преемника и ближайшего помощника Марьин видел своего пасынка Артемия Возницына. Впервые Марьин женился еще молодым на женщине старше его на шесть лет, и у нее был трехлетний сын от первого мужа. И Марьин растил его как собственного ребенка, отношения у них всегда были прекрасные. Он дал Артемию отличное образование и стал вводить его в бизнес, где Возницын показал себя с самой лучшей стороны: осторожный, умный, с отменно развитым чутьем на то, как извлечь прибыль, Артемий обещал стать достойным преемником. Когда умерла жена Марьина, они вместе переживали это горе, но потом Артемий женился и переехал в собственный дом, а потом вторично женился сам Марьин. Это, собственно, стало причиной того, что Возницын предал человека, заменившего ему отца.

– Нет, Паша, что ты! Артем очень хорошо ко мне относился!

– Майя, ты просто прими то, что твоя жизнь была не тем, чем казалась. – Павел успокаивающе поднял руки. – Я провел расследование, которое говорит об обратном, а именно: женитьба Марьина на женщине гораздо его моложе и не их круга больно задела Возницына. Он посчитал, что отчим предал память его матери, и к тому же он боялся, что ты забеременеешь и родишь Марьину сына – его собственного, который вполне может со временем отодвинуть самого Артема, ведь, повторюсь, Леонид был очень здоровый и нестарый еще мужик, и такой сценарий мог иметь место. Вы ведь думали о ребенке?

– О детях. – Майя грустно улыбнулась. – Леня шутил, что меньше чем на троих не согласен. Мы собирались завести ребенка в ближайшее время, я даже таблетки пить перестала. О троих я не думала, конечно, но одного мы собирались родить.

– Думаю, Возницын об этом знал. Он очень пристально следил за тем, что происходит в вашей с Леонидом жизни. С другой стороны, его жена и тесть постоянно подливали масла в огонь, исподволь настраивая Артема против отчима. Дошло до того, что они подкупили прислугу в вашем доме – ну, об этом ты впоследствии и сама узнала. Я поручил своим людям найти обеих дам и задать им нужные вопросы.

– Паш! – Ника удивленно округлила глаза. – А успел-то когда?

– Долго ли умеючи. – Олешко самодовольно ухмыльнулся. – Эти две коровы живы, ничего им не сделалось и на вопросы ответили. Да, Майя, за год до трагедии в горах Возницын продвинул в ваш с Леонидом дом двух баб – горничную и повариху, которые следили за вами, подслушивали и докладывали ему. Именно горничная сообщила Возницыну, что противозачаточных в твоем шкафчике больше нет. И они решили действовать.

– Они?

– Майя, к тому времени Возницын уже нехило подворовывал в Алмазном и в любой момент мог погореть, а тогда прости-прощай большой бизнес, а тут он рассчитывал прибрать к рукам все, тем более что был в курсе практически всех аспектов. Марьин доверял Возницыну безоговорочно, хотя в последние годы между ними иногда вспыхивали ссоры из-за благотворительных проектов Леонида и из-за достаточно жестких методов руководства Артема.

– Да. – Майя вздохнула. – Они иногда ссорились, Леня расстраивался. Он говорил, что сам виноват – не объяснил Артему, что важно. А в последние месяцы они помирились, и я радовалась этому. Я хотела, чтобы Леня сохранял эти отношения такими, какими они были до меня, и Артем мне, в общем, нравился. Казался хорошим парнем. Я сейчас думаю, что… может, если бы не я, Леня до сих пор был бы жив.

– Майя… – Матвеев сжал ее тонкие пальцы. – Не надо.

– Правильно, Максим Николаевич. – Олешко, кажется, уже решил головоломку. – Женитьба Артемия на Кате Дробышевой оказалась роковой ошибкой, которую допустил Марьин, а ведь он вполне мог и не допустить этого, если бы в самом начале их интрижки поставил Артемия перед выбором.

– Леня бы никогда!..

– Вот именно. – Олешко едва сдержал желание выругаться. – Именно потому, что он бы «никогда», случилось то, что случилось, и он был обречен – с тобой или без тебя. Василий Дробышев имел большой интерес к алмазному бизнесу Марьина, и, когда Возницын женился на его дочери, Математик рассчитывал, что Леонид согласится на инвестиции, тем более что он запускал еще один цех и оборудование для него стоило очень серьезных денег, а окупиться должно было в лучшем случае только года через три. Но Марьин отказался от сотрудничества с новоиспеченным родственником. Он отлично знал, что собой представляют как Дробышев, так и его дочь. Думаю, к тому времени он уже и к Возницыну присмотрелся более беспристрастно и ограничил ему доступ к некоторым направлениям бизнеса, а тот это сразу заметил. Я изучил финансовые дела Возницына. За три года до смерти отчима на его счет пошли регулярные и значительные финансовые поступления, и вряд ли его жена или тесть о них знали. Беда Возницына в том, что он поверил посулам Дробышева и решил, что после смерти Марьина возглавит бизнес, но не такой человек Василий, чтобы оказаться на вторых ролях там, где он может взять все. Он и взял все, хотя номинально всем рулит Возницын, но он уже ничего не решает. Тесть крепко держит его за яйца, и я думаю, что милейший Артемий Анатольевич сейчас опасается за свою шкуру.

– Дробышев убьет его? – Панфилов что-то прокручивал в голове. – Долю Возницына в бизнесе наследует его жена, вряд ли существует завещание. Но если Возницын еще при Марьине подворовывал с фабрики алмазы, а тем более – обработанные бриллианты, и Дробышев отодвинул его практически сразу, то ему только и оставалось, что продолжать в том же духе.

– Вот именно. У Артема был налажен канал, по которому бриллианты попадали из Алмазного за границу. И канал этот работал до недавнего времени, пока примерно полгода назад не произошло нечто, что поставило под угрозу маленький гешефт господина Возницына. – Олешко снова наполнил свой стакан компотом. – В городе Александровске жил некто Меренков. Бывший майор милиции, он давно вышел в отставку и занялся частной практикой, открыв адвокатскую контору. Но под этой вывеской он оказывал и другие услуги, набрав себе в штат исключительно отставных сотрудников полиции. Они занимались охраной, иногда выбивали долги, оказывали услуги по прикрытию неверных супругов, обеспечивая им алиби. В общем, заработок был стабильным и достаточным, чтобы жить вполне безбедно. Меренков использовал старые связи и частенько давал подработать сотрудникам полиции, привлекая их к некоторым своим делам.

– Это Николай Николаевич?

– Да, Майя, это твой собеседник Николай Николаевич, любитель рано вставать. – Взгляд Павла стал непроницаемым. – И однажды ему повезло. Один из курьеров, перевозящих камни для Возницына, случайно оказался участником ДТП – Меренков задел его своей машиной, и пока ждал приезда «Скорой», взял на сохранение сумку сбитого им курьера. Дня через два, когда курьер пришел в сознание, он очень обеспокоился из-за сумки, и Меренков, заверив его, что она в целости, решил проверить ее содержимое. И внутри банки с морской солью он нашел бриллианты. Курьера выкрали из больницы, отвезли в принадлежащий Меренкову подвал на улице Верхней и пытали. Так они узнали о канале перевозки бриллиантов. Курьер знал только свою часть работы и человека, у которого он брал груз в Алмазном. За этим человеком проследили и в итоге выяснили, как он передает контейнеры, а самое главное – как он их получает. После исчезновения груза вместе с курьером Возницын решил, что парень решил обмануть его, и после тщетных поисков исчезнувшего была показательно убита вся семья курьера.

– О господи… – Стефания Романовна прижала руки к груди. – Паша, откуда ты это знаешь?

– Знаю. – Олешко вздохнул. – Это не такое дело, чтобы можно было что-то оставить без внимания. Второй курьер пропал полтора месяца назад. И тут, как на грех, Меренков отследил следующую партию. Ему бы остановиться, но жадность победила, и подельники нажимали, а потому он решил взять и этот груз и свинтить из страны со своей любовницей. Но на этот раз роль курьера исполнял человек, который никак не мог уйти с камнями, – Михайлов, который сам находил и отправлял курьеров. Он был в курсе, что две партии камней исчезли, и был осторожен в пути, но не знал, на каком этапе пропадают бриллианты. В Александровске Михайлов должен был передать груз, он вышел на вокзале, позвонил работодателю, что все путем, и, видимо, потерял бдительность. А наши красавцы перестарались и убили его. Тащить труп не представлялось возможным, потому они забрали его портфель, в котором лежала коробка с фарфоровой куклой.

– Как?! – Майя ушам своим не поверила. – Ведь я…

– Ты нашла куклу в песочнице. – Олешко самодовольно улыбнулся. – Курьер выбросил ее в надежде, что нападающие, обыскав его сумку и не найдя контейнер, решат, что ошиблись. Он не полозревал, что они знают его в лицо и ни за что не поверят, что алмазов при нем нет. У него было две коробки, о чем знал только он. Одну он выбросил, вторая осталась в сумке и была найдена нападавшими, которые убили его. Но дело в том, что изначально нападавших было трое, одного из них Михайлов достал ножом, и наш фигурант с подельником вошли в раж, а иначе они бы не стали убивать курьера, не убедившись, что контейнер у них в руках. Дилетанты, что ж.

– И что теперь? – Матвеев понял, что дело приняло неприятный оборот, но хотел в этом убедиться.

– А теперь Возницын узнал о смерти Михайлова из полицейских сводок и понял, что и первый, и второй курьеры, скорее всего, тоже убиты. Это привело его в Александровск, он точно знает, где произошла утечка.

– Но почему Александровск? – Валерия была сбита с толку. – Он мог возить свои бриллианты по другому маршруту. И вообще – это были его камни, он мог и сам…

– Сам он не мог. Если бы его с этими камнями застукали, участь его была бы незавидной: если Марьин только выбросил бы его из бизнеса, то Дробышев попросту убил бы его. А потому никто понятия не имел, кто на самом деле стоит за грузом. Знали только убитый Михайлов и еще один человек, который передавал ему камни. Собственно, он и ответил на мои вопросы. А насчет способа, которым перевозились бриллианты… На самолете было нельзя, там пристально досматривают багаж. В обычном поезде велика опасность, что груз украдут. А вот скорый поезд, который делает всего четыре недолгие остановки в пути на крупных узловых станциях и формируется в ста километрах от Алмазного в столице края, относительно безопасен. Александровск – конечная остановка после Питера. Здесь камни передавались человеку, который под усиленной охраной на вертолете вез их в Москву в представительство крупной ювелирной фирмы, где алмазы взвешивали, наносили на них лазером номера и переправляли в Голландию. По документам они значились как ранее ввезенные, номера совпадали, так что проблем не возникало. Наши красавцы нехило ограбили господина Возницына, для которого эти деньги совсем не лишние. К тому же, если Дробышев узнает о том, какой бизнес проворачивал зять, то вскоре его младшая дочь овдовеет – Математик таких залетов не прощает.

– То есть те двое, которых вы поймали у Ники ночью, сказали, что это Николай Николаевич все затеял? – Майя вспомнила людей в противогазах и зябко повела плечами. – Как ты вообще догадался, что дело в кукле?

– Ты сама мне рассказала. Помнишь, я просил тебя подробно перечислить все, что ты делала тем утром, с кем говорила и о чем. Утром ты нашла в песочнице коробку с новой куклой, во дворе подобрала связку ключей и женскую зажигалку, а на дне мусорного контейнера во дворе, где ты убирала, обнаружила части точно такой же фарфоровой куклы, какую нашла часом раньше, и обрывки коробки. Именно около скамейки под фонарем ночью кто-то неосторожно и нетерпеливо потрошил сумку курьера. Именно там этот дебил и раскурочил куклу, а когда понял, что контейнера в ней нет, сильно расстроился, тем более что спросить, где груз, было уже не у кого. Я поражаюсь тупости этого индивида, а он вообразил себя отцом местной мафии, представляете? Ну, это так, лирическое отступление.

– А что теперь?

– Теперь? – Олешко улыбнулся. – А ничего. После того, как они убили курьера, после обыска твоей квартиры Меренков вспомнил, что у тебя в гостиной все-таки была кукла, но в другом платье. Вот он и послал за ней своих людей, а я их пригласил к себе в гости. Они в порыве откровенности рассказали абсолютно все, что знали. Так, собственно, я и вышел на Меренкова.

– Подожди, Павел. – Матвеев обеспокоенно прервал его. – Я одного не понимаю. Ну, допустим, отдали бы мы им этот контейнер. Мы бы все равно для них были опасны, все.

– В том-то и дело. – Олешко вспомнил допрос и мысленно еще раз порадовался, что успел. – Они никого из нас не собирались оставлять в живых.

Молчание, которое наступило после его слов, можно, казалось, резать ножом. Панфилов, давно уже пришедший к тем же выводам, особо не впечатлился, Булатов, за все это время не проронивший ни слова, что-то напряженно обдумывал, но на женщин было жалко смотреть, а в глазах Матвеева появились опасные огоньки, которые свидетельствовали о приближении бури.

– Паш, – Никин голос звучал тихо и бесцветно, – я очень надеюсь, что всем им, всем до единого, было очень больно и обидно.

– Ну почему же – было. – Олешко улыбнулся уголками губ. – Никуша, после того, как они огласили свои планы по уничтожению нашей теплой компании, им, конечно, было больно, но основная боль у них еще впереди. К сожалению, как и наша головная боль. Потому что я выяснил несколько моментов, которые имеют огромное значение. Майя, послушай. То, что я сейчас скажу, имеет отношение к тебе, и я снова прошу: постарайся воспринять это спокойно. Мы не оставим тебя, и с тобой не случится ничего плохого.

– Ладно.

– Я точно знаю, что Возницын в курсе, что ты до сих пор жива. Спектакль, что ты для них разыграла, обманул всех, кроме Артема, который хорошо тебя знал. Твоя часть наследства перешла к нему, у него контрольный пакет, но он знает, что ты жива, и ищет тебя тайком от Дробышева.

– Я знаю. – Майя попыталась справиться с волнением. – Я была уверена, что обману всех, кроме Артема. Потому я пряталась и старалась не попадаться на глаза людям. Очки носила, челку… Наши с Леней фотографии мелькали в прессе и в Интернете, меня мог кто-то случайно узнать. Я знала, что Артем не поверит.

– Он и не поверил. И искал тебя все эти годы. – Павел рассматривал Майю совсем по-новому. – Да, дела… А я думал, ты не знаешь.

– Я же не дура, Паша. Я, может, иногда бываю не совсем в адеквате, может, даже истеричка, но я не дура. Артем не мог признать в той девушке меня, даже учитывая, что лицо было изуродовано. Но… я не понимаю. – Майя едва сдерживает озноб. – Я же никак ему не мешаю. Зачем он меня ищет? Я ничего не собираюсь у него отнимать, мне ничего от него не нужно. Я не хочу больше видеть ни его, ни Катю, никого из них.

– Мешаешь. – Панфилов уже решил уравнение. – Еще как мешаешь, ведь теоретически есть возможность, что ты решишь подтвердить свою личность и потребовать расследования, а также свою часть бизнеса. И гнев Дробышева ударит прежде всего по Возницыну, который в свое время опознал в убитой Майе Скобликовой жену своего отца Ирину Марьину. Другой вопрос, зачем он это сделал…

– Тут как раз все просто. – Матвеев в ярости. – Он хотел забрать себе часть, принадлежащую Ирине. Вот и решил «опознать» тело, справедливо рассудив, что раз она сама надела на труп свои цацки, то объявляться с претензиями не станет, а разобраться с ней по-тихому можно будет потом.

– Именно. – Олешко довольно кивнул, словно учитель, услышавший удачный ответ ученика. – Он искал ее тихо, тайком и почти нашел. Майя, Николай Николаевич в последнее время был с тобой особенно любезен, не так ли?

– Да… Конфетами угощал, предлагал другую работу.

– Он был не уверен, хотел подобраться к тебе поближе. – Олешко указал на челку, закрывающую почти половину лица Майи. – Эта штука затрудняет визуальную идентификацию. Но то, что он наводил справки о Скобликовой, уже доказанный факт. Добрейшая женщина Татьяна Васильевна Клинг рассказала мне, как Николай Николаевич расспрашивал ее, и она ему поведала семейную историю и то, как познакомилась с Майей. И наш друг смекнул, что ты вполне можешь оказаться кем-то другим, ведь Татьяна Васильевна до того дня, как ты объявилась в Александровске, никогда не видела Скобликову. Знала ее с чужих слов, по телефону несколько раз с ней говорила, и все. Видимо, ему тоже бросилось в глаза несоответствие между заявленными качествами и тем, что видели его глаза. Но я успел изъять из архива и компьютерной базы данные о Майе Скобликовой – о настоящей, я имею в виду. Он и его подельники для работы в полиции, может, и годились, но, по сути, они дилетанты, потому и наделали столько ошибок. Полицейского, если он давно в системе, ничему путному уже не научишь, даже если он вышел на свои хлеба, мозги у него набекрень, а если он вкус крови почувствовал – все, убивает без разбору. Корпоративная неприкосновенность – это вещь очень опасная для психики. Потому я их никогда на работу не беру, без толку переучивать, у них в мозгах излом неисправимый.

– Но не раскопал же? – Майя устала бояться. – А значит…

– Ничего это не значит. Он отдал твою фотографию людям, которых пустил по следу Майи Скобликовой. А они вполне могут сравнить фотографию, которую передал им же Меренков, с фотографией Ирины Марьиной. Потому что они ищут Ирину несколько лет.

– И что теперь? – Майя испуганно обводит всех взглядом. – Мне нужно просто уехать, и все.

– Нет, тебе не надо никуда уезжать. – Павел раздраженно фыркает. – Некуда бежать, Майя, как ты этого не понимаешь? И незачем. Где бы ты ни была, рано или поздно они настигнут тебя, только тогда с тобой не будет нас.

– А что еще? – Ника напряженно смотрит на Павла. – Ты сказал – выяснил несколько неприятных моментов. Что еще?

– Швейцарская полиция вновь открыла дело о гибели Леонида Марьина. – Павел прячет взгляд от Майи. – По вновь открывшимся обстоятельствам.

– Каким?

– Никуша, все просто. Произошел аналогичный несчастный случай, но что-то пошло не так, на месте схода лавины оказались люди, которые слышали хлопок, такой слышала и Майя, и на сей раз полиция обнаружила следы самодельного взрывного устройства. Когда погиб Марьин, причину схода лавины не выясняли, но после второго несчастного случая – поискали. И нашли, да. Как и человека, который устанавливал зарядное устройство. Они очень трепетно относятся к вопросу безопасности на своих курортах, а потому любое ЧП расследуется очень тщательно. После того, что случилось с Марьиным, лыжные трассы оборудовали камерами слежения. И на одной из камер был отчетливо виден человек, устанавливающий заряд. Он уже арестован, и дело о гибели Марьина вновь открыто. Думаю, господин Дробышев сейчас очень нервничает. Если киллер укажет на него как на заказчика убийства, то, сами понимаете, у Математика появится нехилая перспектива сесть в тюрьму на всю жизнь. Я думаю, Возницын в этом очень заинтересован.

– Они, как пауки в банке, жрут друг друга. – Майя подумала о том, что когда-то приняла правильное решение. – Противно…

– Малыш, не думай о них. – Матвеев обнял ее за плечи. – Они не имеют больше никакого отношения к твоей жизни.

– К сожалению, имеют. – Олешко не любил расстраивать людей, но куда денешься? – Вчера я отправил Возницыну отчет о пропавших камнях. Думаю, он уже получил его, я жду его звонка или какого-то шага. Его нужно выманить, заставить предпринять что-то.

– Павел! – Ника возмущенно подпрыгнула. – Как ты мог!

– Никуша, так надо. Эта ситуация сама по себе не разрешится, и мы не можем до бесконечности держать в твоем сейфе этот проклятый контейнер. А потому я решил форсировать события. И жду, когда он сделает ход. Он нервничает, и он ошибется.

– А если нет?

– Ника, он уже ошибся. Он предал человека, который считал его своим сыном. И вся его дальнейшая жизнь – это многоходовка из ошибок, которые приведут его к развязке, и развязка эта будет для него неприятной. Так всегда бывает: примет человек неверное решение, сподличает, и все, дальше как снежный ком нарастает: он пытается скрыть то, что сделал, а для этого предпринимает новые шаги, тоже, по сути, ошибочные, и так до бесконечности. И теперь или мы действуем по нашему сценарию, или вообще ничего не делаем и ждем, когда все снова заварится по новой, только тогда исход я ни за что не предскажу. И никто не возьмется.

13

Проект обрел очертания. Матвеев рассматривал чертежи, делал замечания, но его распирало от гордости за своих коллег, учеников, которых он взял совсем желторотыми, неопытными, разглядев в них искру фанатичной преданности делу, которому они решили посвятить жизнь. И теперь Максим знал: уйди он из профессии прямо сейчас, дело его не пропадет, потому что вот она, смена, его продолжение, его бессмертие, если уж такими категориями мыслить.

– Молодцы. – Матвеев обвел взглядом четверых парней. – Я знал, что вы справитесь. Именно так я это и видел, и я рад, что мы в этом совпали. Теперь о деталях…

Они снова вывели на экран проекцию будущего жилого комплекса, спроектированного, как всегда, с учетом особенностей ландшафта. Казалось, холмы и рощи выросли между домами, каждый из которых имел свой неповторимый стиль. И Матвеев радовался, что кто-то вот так же не желает уродовать землю, ломая ландшафт, – можно просто построить так, что дома будут казаться продолжением пейзажа.

Он до вечера сидел в отделе, разбирая чертежи, вникая в детали, споря и соглашаясь. В этом состояла его жизнь, ее привычный ритм, который позволял ему чувствовать себя уверенно. Это было дело, которое он знал и познавал каждый день. Благо Всемирная паутина превратила мир в один большой мегаполис, и Матвеев, редко выезжавший куда-то, виртуально путешествовал по городам мира, удивляясь и восхищаясь. Особенно очаровали его фотографии старого французского квартала в Новом Орлеане – дома, построенные потомками авантюристов, перебравшихся на новые земли, победивших невзгоды и опасности и основавших там новое сообщество – более свободное, чем в Старом Свете, но сохранившее незыблемыми привезенные оттуда традиции. Эти старые дома, многие из которых сохранились и сегодня, манили его, ему хотелось оказаться там, пройтись по улицам, вдохнуть запах чужого житья-бытья, почувствовать ритм, биение тамошней жизни, чтобы потом, вернувшись в холодный слякотный Питер, пить кофе в кафе у Исаакия и думать о том, что нет ему жизни вне этих улиц, побаловал себя, поглазел – и будет.

Жажда странствий выплескивалась в его работах, он любил приносить новое, он соглашался с Микеланджело, но понимал его по-своему, знал, что не годятся на этой земле, увенчанной воздушными березовыми рощами, тяжеловесные конструкции и зеркальные небоскребы. Земля другая, небо другое, да и люди другие, им подавай что-то внятное, но будоражащее душу, пробуждающее глубинную тягу к земле, к своему углу, и можно, конечно, перенять что-то хорошее, но сделать по-своему. Потому что мангровые болота Нового Орлеана – совершенно на другом конце земли, и красота этих дворцов, знававших блестящие балы и изощренное негодяйство, хороша для тех, кто живет там, а нам не годится. Так, поглядеть разве что.

– Я домой. – Панфилов оторвал его от бумаг, и Матвеев поднял на него отстраненный взгляд – не ко времени отвлек, вот тут еще бы доделать. – Ты со мной или к себе? Имей в виду, Димка сегодня у ребят ночует.

У ребят – это значит в старой панфиловской квартире. Димка накрепко подружился с братом и Иркой, и теперь всякий свободный вечер они проводят вместе, спаянные общими воспоминаниями и пережитой опасностью. Студенческая жизнь не поглотила Ирку и Марека, они жили в панфиловской квартире, и ничего, казалось, не изменилось – по очереди готовили еду, убирали, Димка, ночуя у них в отсутствие дома отца, занимал спальню Панфилова, и впускать кого-то в этот привычный и устоявшийся мир они не торопились. Не устраивали вечеринок, не приглашали к себе новых знакомых – им отчего-то не хотелось видеть чужих в доме, который они создали для себя, вернее, просто перенесли из родного Александровска сюда, в Питер. Только мам рядом не было, но быт они наладили привычный, и нет там места чужим.

– Тогда поедем. – Матвеев свернул картинку и закрыл компьютер. – Замотался я сегодня, но очень много успел, ребята молодцы.

– Сам же их и выучил всему, отчего ж не молодцы. – Панфилов посмотрел на часы. – Так едем, что ли?

– Едем, Сань.

Они спустились вниз к машине Матвеева. Забросив в салон портфели, забрались внутрь. Матвеев завел двигатель. Подземный гараж-стоянка был почти пуст, и он выехал на улицу и свернул в переулок – там было не слишком интенсивное движение, и можно было проехать дворами.

– Павел увяз в этом деле по самые уши и что-то явно нарыл, но не говорит, что именно. – Панфилов потянулся к портфелю, лежащему на заднем сиденье, и достал оттуда апельсин. – Будешь?

– Ты его почисти, что ли.

– Ну, это понятно. – Панфилов поддел ногтем кожуру и сноровисто снял ее с апельсина, в машине резко запахло цитрусом, и Матвеев понял, что очень голоден. – Придумали буржуины, понимаешь, резать их дольками прямо в кожуре и есть как дыни, а по мне так-то оно удобнее.

Матвеев молча взял у него из рук половинку апельсина и запихнул ее в рот, чувствуя ароматный сок и понимая, что до Александровска он доедет в состоянии скулящего от голода пса.

– Ты не обедал. – Панфилов снова потянулся к портфелю. – Жениться тебе надо, Макс. На вот, мне Лерка бутербродов соорудила, да не все съел.

На самом деле Панфилов нагло врал. Бутерброды эти сделал он сам за полчаса до того, как появился в кабинете Матвеева. Он точно знал, что друг-приятель не обедал и вообще забыл обо всем, а потому достал из холодильника банку гусиного паштета и сделал два бутерброда – в аккурат чтобы доехать до Александровска и не умереть от голода. Он точно знал, что Матвееву и в голову не придет уличить его во лжи и вообще задуматься над происхождением деликатеса.

– О, в самый раз. – Матвеев выхватил у него из рук аппетитно пахнущий бутерброд и даже заурчал, вгрызаясь в него. – Да, не обедал, замотался и забыл. Не до того было, работа ждать не будет.

– Как говорит моя жена – работа не член, стояла и будет стоять. – Панфилов засмеялся, вспомнив Леру и ее сентенции. – Сам не верю, что сказал это. Ведь столько лет ничего вокруг не видел, кроме работы. Эх, Макс, жизнь-то наладилась, похоже.

– Похоже, наладилась. – Матвеев вздохнул. – Черт, Майе не позвонил даже…

– Ничего. Она умная барышня, поймет. – Панфилов хмыкнул. – Пусть привыкает, ведь ты другим никогда не будешь.

– А никто не становится другим, Сань. В том-то и дело, что люди, заводя отношения, думают: вот он или там она сейчас так себя ведет, а поженимся – исправится, поменяется. И связываются с неподходящим человеком, надеясь, что тот изменится. А с чего бы ему меняться? Пока встречи-букеты-конфеты, все устраивало, а теперь партнер требует меняться? Ну и начинаются скандалы, недовольство – глядишь, разбежались, и все. Нет, так не должно быть. Либо ты принимаешь человека и изначально миришься с его недостатками, либо понимаешь, что его недостатки перевешивают для тебя его достоинства, и не морочишь ему или ей голову, а ждать, что другой человек ради тебя изменится, – глупо, недальновидно и непорядочно. Ну, где-то так.

– Браво! – Панфилов даже присвистнул от удивления. – Много ты об этом думал, Макс.

– Думал. – Матвеев свернул на шоссе и утопил педаль газа. – Просто давно мы с тобой никуда не ездили, Сань. Вот так, как раньше, – вдвоем, без детей, охраны, коллег.

– А ведь и правда. – Панфилов удивился, прикидывая, сколько же времени прошло. – Года четыре мы не ездили вместе, ты прав. А я и не заметил…

– И я не заметил. Время быстро бежит, Сань, – работа, дети, постоянно надо что-то успеть, догоняешь время – а ведь не догоним все равно, оно нас уже обскакало.

– Это правда. Так давай, может, плюнем на все и махнем куда-нибудь, как раньше?

– Сань, ну куда ты махнешь от Лерки и детей? Через два дня изведешься от тоски и сам домой побежишь. А у меня с Майей… кто знает, что будет.

Панфилов заржал. Вот умел он так смеяться – громко, грубовато, когда ответ на вопрос очевиден, но озвучивать его не слишком пристойно.

– Ну, ты чего? – Матвеев покраснел. – Мы… ничего такого.

– Детский сад. – Панфилов, отсмеявшись, потянулся к портфелю за следующим апельсином. – Лерка меня убьет. Не любит, когда я аппетит перебиваю перекусами, а я удержаться не могу.

– Тебе что, тощему…

– Так дело не в этом. – Панфилов снова поддел кожуру. – А насчет Майи ты не переживай. Сложится у вас все как надо, тут главное – беду эту одолеть. Выходит, что неспроста каша заварилась, Олешко сегодня в офисе повертелся, волшебных пенделей кому надо раздал и обратно поехал. Что-то унюхал, а говорить, стервец, не хочет.

– Скажет. – Матвеев соскучился по Майе, он беспокоился о ней, хоть и понимал, что Павел ее охраняет, но ему хотелось позвонить ей, целый день не звонил, еще решит, что он забыл про нее. – Позвони Нике, спроси, как там у них дела.

Панфилов молча достал телефон. Он видел насквозь хитрости друга, и не разделял его нерешительности, и понимал. Такой уж Макс человек, простые вещи усложняет так, что не распутать. Но в итоге, конечно, находит верное решение, а это главное.

Ника отчего-то не взяла трубку, и Саша, чертыхнувшись, набрал номер Валерии.

* * *

Майя торопилась. Отменили последнее занятие по колористике, и она вышла из здания школы на целый час раньше. Не увидев на стоянке ни одного такси, она побежала к остановке маршрутки, думая о том, что за весь день Матвеев так и не позвонил. Но он говорил, что у него много работы, и она понимала – не может Максим все бросить и нянчиться с ней, да и не нужно это. Но позвонить мог бы.

– Ну, значит, не смог. Работа у него важная. Ладно, не беда.

Она торопилась туда, где ей рады, где вечером соберется семья, и серый в полоску кот станет с важным видом таскать из их тарелок принадлежащие ему куски мяса. Ей хотелось оказаться в теплой квартире Ники, прижать к себе Буча и ждать Матвеева. Мысль о том, что можно поехать домой, в свою пустую разрушенную квартиру, ей не нравилась, и хорошо, что Ника взяла с нее обещание ночевать у них, иначе Майя не осмелилась бы навязываться.

У магазина «Эконом» она остановилась. Надо что-то купить к ужину, неудобно так – свалилась на голову, невесть кто, невесть откуда.

Она купила коробку эклеров, соблазненная желтоватым заварным кремом, выглядывающим из них. Пирожные оказались очень свежими, и в коробке их было целых десять штук – значит, на всех хватит. Прихватив баночку кошачьего паштета, на которой был изображен кот, очень похожий на Буча, Майя пробежала мимо кинотеатра имени Маяковского, свернула за угол и оказалась у подъезда Ники, только сейчас обнаружив, что ключа-то у нее нет. Набрав номер квартиры, она подождала, пока голос Стефании Романовны не поинтересовался, кто там.

– Это я, Майя.

– Ой, девочка моя, что ж ты без ключа-то! Сейчас, открываю уже.

Дверь запищала, Майя потянула на себя ручку – и что-то обрушилось на нее сверху, спрессовав тьму, сознание и воздух, ставший враз горячим и твердым.

Стефания Романовна открыла входную дверь, чтобы Майя смогла войти. Прислушавшись, она не услышала шагов. Стефания Романовна выглянула, потом спустилась на один пролет вниз.

– Майя!

Подъезд был гулкий и пустой. Стефания Романовна забеспокоилась. Она спустилась на первый этаж – входная дверь была приоткрыта, что-то держало ее. Нагнувшись, она подняла предмет: круглая жестяная баночка с кроличьим паштетом для кошек, с круглого бока которой лениво смотрел на нее Буч. Стефания Романовна выглянула наружу – перед дверью валялась открытая коробка с пирожными, эклеры рассыпались. Старушка в ужасе попятилась. Захлопнув дверь, она бросилась вверх по лестнице: в квартире был сотовый, надо немедленно позвонить.

– Паша!

Олешко не сразу узнал срывающийся от испуга голос. Но, узнав, окаменел, потому что понял: случилось что-то страшное. Выслушивал сбивчивые объяснения Стефании Романовны он уже на ходу. Добежав до машины, рванул с места, набирая номер Панфилова. Позвонить Матвееву не решился. Он вообще не знал, как посмотрит ему в глаза.

– Черт бы меня побрал, ведь знал же, что у них выхода другого нет, только забрать Майю и вытрясти из нее все. Сети расставлял, а они вон как – с ходу. Сумма там, видимо, колоссальная на кон поставлена, что ж телиться, ясное дело, надо брать девчонку и из нее все вытрясти.

Подъехав к дому, он бросился наверх, попутно заметив раскуроченную коробку эклеров. Дворовая собака уже бочком подбиралась к рассыпавшимся пирожным, и Павел понял, что их Майя уронила, а значит, набросились на нее здесь, на крыльце. Но как она не заметила опасности?

Дверь в квартиру была открыта, Буч настороженно смотрел на него, сидя на тумбочке. В гостиной Стефания Романовна отсчитывала себе капли, на журнальном столике лежала банка кошачьего паштета.

– Я Нике позвонила, и Леше тоже.

Она смотрела на него беспомощными глазами, и он осознал – его вина, он прозевал момент, думал – не сейчас, поостерегутся после нескольких убийств. Только гады оказались совершенно безбашенные.

– Это около дверей лежало?

– Между створками. – Стефания Романовна заплакала. – Мы ей ключи-то забыли выдать, Ника на курсы ее отвезла, и все. Думали, Максим заберет, а она, видать, раньше освободилась и на маршрутке добиралась, позвонить кому-нибудь постеснялась, а потом в магазин зашла – пирожных к чаю взяла и вот паштет для Буча… Такая девочка хорошая, столько горя ей выпало, а она ничего, держится, поднимается и идет – что ж теперь, Паша, будет, ведь убьют они ее, убьют, нелюди!

– Убьют, если получат то, что хотят. – Олешко сжал в руке жестяную баночку. – Только то, что они хотят, лежит в сейфе у Ники, а значит, не убьют. И если я все правильно понял, их нужно ждать здесь, или же ждать звонка с требованиями обмена. В любом случае кто-то из них нарисуется обязательно, и тогда…

Он не договорил. Что будет, он точно знал, и злое предвкушение этого «тогда» остужало его кровь. Он – мастер этого «тогда», не бывало еще ни разу, чтобы человек не ответил ему, когда он задавал вопросы.

– Что же мы Максиму скажем…

– Стефания Романовна, не надо паниковать. – Олешко положил баночку с паштетом в карман куртки. – Я уверен, что Майя жива.

– Я боюсь даже думать, что они с ней делают…

Олешко молча вышел из квартиры и спустился к машине. Он как раз вполне мог представить, что сейчас делают с Майей похитители, и от бессильной ярости готов был кого-нибудь пристрелить, но никого подходящего не случилось.

– Ни черта не стоят все мои ходы и построения, потому что они – дилетанты. Сделали первое, что взбрело в голову.

Он сжал в руке баночку с паштетом. Пирожные, рассыпавшиеся на крыльце, уже подобрали собаки, сиротливо перекатывалась на ветру легкая пластиковая коробка, баночка с лениво ухмыляющимся серым в полоску котом была тяжеленькая и твердая.

– Я ему эту банку в горло засуну.

Он отлично понимал, что произошло. Они следили за ней, Майя зашла в магазин купить что-то к чаю – неудобно с пустыми руками в дом приходить, а потом вспомнила о коте и присовокупила к пирожным баночку паштета. Скорее всего, паштет она купила из-за картинки на коробке, ей это показалось забавным. Вот она бежит к дому, вспоминает, что ключей ей не выдали, звонит по домофону, открывает дверь… вот почему она их не услышала. Майя позвонила, домофон загудел, потом она говорила со Стефанией Романовной, та нажала кнопку домофона у себя, запищал, открываясь, замок – и она просто не слышала тех, кто подошел сзади. Она не ждала нападения и не слышала шагов за спиной, или значения им не придала, занятая своими мыслями.

– Вряд ли они усыпили ее хлороформом, это для них слишком сложно. Скорее всего, просто ударили чем-то по голове.

Он вспомнил, как когда-то лежала в подвале своего дома Валерия. Рыжая голова в крови, лицо синюшное, дыхания почти нет. Но тогда это было не его виной, а сейчас он виноват, не уследил. А ведь знал же, что такое может произойти!

– Ладно. Сделаем свой ход.

Павел сел в машину и поехал через дворы. Вот два дома, огороженные забором. Олешко оставил машину в квартале от нужного дома и пошел к забору. Калитка и ворота еще открыты, и он, презрительно хмыкнув, осмотрел ряды машин и, увидев искомую, прошел под окнами первого этажа и вошел в средний подъезд. Универсальный электронный ключ есть не только у преступников, но и у почтальонов тоже. И у него есть, это уж как водится.

* * *

Матвеев словно оцепенел. Вина навалилась на него тяжелым грузом, ужас от мысли, что сейчас делают с Майей, лишил его привычной рассудительности. Он даже не позвонил ей сегодня, не вспомнил за весь день – слишком много было работы, слишком много людей рассчитывало на него, и слишком большие деньги поставлены на кон. А в итоге никакие деньги ему не нужны, а надо только одно: чтобы его женщина была с ним.

– Макс, Олешко не отвечает. – Панфилов сжал его плечо. – Думаю, он предпринял все необходимое.

– Я понимаю.

Олешко делает все, чтобы найти Майю, а он, Матвеев, сидит в квартире сестры и ничего не может, ну совершенно ничего. И кто он после этого? Беспомощный, ни на что не годный ботан, не смог защитить женщину… которую любит. Матвеев поднял голову и посмотрел на Панфилова. Они всегда понимали друг друга без слов, поймет ли Сашка то, что происходит с ним?

– Макс, он вернет ее. – Панфилов смотрел на него, не отводя глаз. – Слышишь? Он вернет ее уже сегодня, я уверен. Ты же везучий сукин сын, забыл? А потому ты не можешь потерять женщину, с которой собрался провести остаток жизни.

– Главное, чтобы они не покалечили ее.

– Что бы ни было – вылечим, вытащим, главное – чтобы они не успели ее убить.

Панфилов произнес то, о чем они все думали, но боялись сказать. Люди, убившие стольких на пути к своей цели, уничтожат еще одну жизнь, что им она.

– Паша сказал: они не убьют Майю, пока не получат желаемое, а оно хранится в сейфе у Ники.

– Да, кукла в сейфе. – Ника тоже была придавлена виной. – Но если они позвонят и потребуют обмена, я куклу сегодня уже не достану, банк закрыт.

– Сделаем так, как скажет Павел. – Панфилов старался успокоить Макса. – Эти мерзавцы не тронут Майю, хоть и привыкли убивать направо-налево, но именно она нужна им живой и здоровой.

– Ты думаешь? – Матвеев с изумлением спросил друга. – И что значит – убивать направо-налево, тебе что-то известно?

– Просто предполагаю. Убили они курьера. А дальше удача отвернулась от них: не найдя искомый предмет в сумке убитого, ублюдки уже жалеют, что поторопились пустить парня в расход. Но сделанного не вернешь, и они решают, что искомое могло быть спрятано в его куртке – под подкладкой зашито, например. Взяв сумку, они, возможно, куртку убитого обыскали не очень тщательно. Но куртки уже нет на месте, а они точно знают, что полиция ее не брала, и сразу прикидывают, кто ее мог взять, справедливо подозревая местного дворника. Выяснив, где живет дворничиха, они посещают ее на дому, дают денег и выкупают куртку. И попутно спрашивают: кто еще мог оказаться на той площадке раньше ее? Филатова, конечно же, указывает на Майю и называет им адрес. Но когда парни уходят, Света начинает соображать и решает, что нехорошо поступила, выдав Майю. А поскольку телефона ее она не знает – Майя говорила, что ни с кем из коллег она дружбы не водила, – Филатова несется к ней домой, чтобы предупредить. И тут я не могу сказать, следили за ней и убили, когда она вошла в подъезд, или встретили ее там случайно, затащили в подвал и там убили. Но, убив Светлану и не застав дома Майю, преступники решают, что достаточно кипеша. Тем временем им надо точно знать, где искомый груз, и тут я вступаю в область догадок. Они каким-то образом поняли, что кукол было две, но при обыске в квартире Майи куклу они не взяли, потому что она не соответствовала описанию, и это понятно – Майя сшила ей другое платье. Но им нужно действовать осторожно – на них висят убийства, и…

– Ну, наркоманы-то сами нашли свою смерть. – Ника вспомнила грязную квартиру и крохотную девочку, умирающую от голода и жажды. – Передозировка – дело такое…

– Не совсем. – Панфилов вздохнул – очень неприятно это рассказывать в присутствии Стефании Романовны. – Павел выяснил, что выживший парень рассказал полиции, как хозяйка квартиры хвасталась, будто дурь ей дал на пробу новый толкач, или по-модному – дилер. Дал бесплатно, типа как рекламу товара. Она укололась прямо при нем и словила кайф, он дал ей несколько уже готовых шприцев с тем, чтобы она приобщила друзей, и она приобщила, так сказать. Этот не умер просто потому, что решил сэкономить дозу, он новичок, и ему не требовалось за один раз столько. Но если бы не подоспевшие врачи, он бы тоже умер, но позже, концентрация наркотика была слишком большой. Дилера покойная не описала, так что, я думаю, парни просто зачищали концы.

– Какие концы, Сань? – Матвеев непонимающе крутит головой. – Кому угрожала кучка наркоманов, кроме самим себе?

– Думаю, дочь Филатовой была дома и видела тех, кто приезжал за курткой. Возможно, и разговор слышала. Ее убрали, потому что пришлось убить Свету – я думаю, они столкнулись с ней в подъезде Майиного дома и решили, что спокойней будет ее заткнуть. А раз уж пошла такая пьянка, то и дочь ее решили не оставлять – история с курткой могла привлечь внимание, вот ее и убрали, чтобы не болтала. Тем более, что никакой сложности это не составило. А бомжа убили, когда он стал шантажировать одного из них. Скорее всего, так и было – если бы он не связался с человеком, которого узнал тем утром, тот бы не узнал, что есть свидетель преступления. А сказать преступнику, что его узнал, бомж мог, только чтобы потребовать денег за молчание.

– Майя рассказывала, как бомж признался, что одного из них знает. – Матвеев кипел от ярости. – Значит, это кто-то из здешних жильцов, бомжи знают всех, кто живет на территории их обитания. Это люди не замечают бомжей, а те замечают всех, это основа их выживания.

– Именно. – Панфилов был рад, что его выводы понятны. – Причем полиция до сих пор не связала эти убийства. Парень, найденный в баке, был застрелен, дворничиха убита ударом по голове, наркоманов списали на передоз, а бомжа задушили. Затейники, однако.

– А может, это были разные убийцы? – Матвеев прикидывает шансы. – Я думаю, тут несколько человек действует.

– Может быть. – Панфилов кивает, соглашаясь. – К гадалке не ходи – бомж решил шантажировать преступника, и тот либо сам придушил его гарротой, либо кому-то приказал и, возможно, перед этим расспросил, кому тот рассказал, что видел, и бомж указал на Майю. При таких условиях ее похищение было делом времени, просто когда она переехала к нам, у преступников задача усложнилась, все-таки одна Майя – это совсем не то, что мы все. А сегодня случилась накладка, и они ее утащили. Но если я все правильно понял, она будет жива до тех пор, пока бандиты не получат контейнер, а он уже лежит в банковском сейфе. Так что жива она, а с остальным справимся. Она сильная, выдержит. Макс, нужно послать охрану к твоим старикам, к детям и ко мне домой в Озерное. Займись, пожалуйста, потому что мне надо срочно позвонить.

Панфилов понимал, что если он не займет чем-то Максима, тот, чего доброго, свихнется – гений, что с него взять, кто знает, что там у них в голове. Панфилов подумал о Павле Олешко, который уже, возможно, распутал узел, нашел недостающие кусочки пазла. И со злорадным удовольствием Саша осознал: если Павел нашел нужного человека, то сейчас этот тип, скорее всего, страстно завидует мертвым.

14

– Ты дебил. Ты же ей голову проломил, что теперь у нее можно узнать?

Голос знакомый, и Майя сквозь пульсирующую боль в затылке пытается вспомнить, где слышала его, но мысли ускользали.

– Да че там… она девка крепкая. Я не сильно-то и приложился.

Этот голос она не знает. Тягучий, густой, он отдается гулом в ее голове, эхо повторяет его многократно, а мир вертится вокруг, и она думает, что, когда она умрет, мир рухнет – ведь он, оказывается, все это время вращался вокруг нее!

Она пытается открыть глаза и не может. Холод накрыл ее, многоголосая тьма взрывается яркими всполохами, и мамино лицо склоняется к ней, и Майя понимает, что времени не существует, она спала и видела какие-то страшные сны, а сейчас они снова дома, и мама будит ее к завтраку, а потом они все вместе пойдут на карусели в парк. Папа купит им с мамой пломбир и будет фотографировать их под всеми деревьями и фигурками сказочных героев. И больше не будет больно, потому что она проснулась.

– Мам!

– Иди завтракать. Заспалась ты сегодня.

Майя хочет встать – и не может, а за столом уже сидит какая-то девочка. У нее темная челка и настороженные зеленые глаза.

– Беги!

Девочка знакома Майе, но почему она здесь, если была во сне, и почему она велит ей бежать? Она не может бежать, куда ей бежать из своего дома?

– Оказывается, у меня две дочки. – Мама ставит на стол еще одну тарелку. – Как же я позабыла-то?

Майя хочет сказать, что не позабыла: у нее одна дочка, но вдруг понимает, что не знает собственного имени. А та девочка за столом… если она – Майя, то кто же…

– Просыпайся!

Майя хочет сказать, что она не спит, но кто-то тяжело толкнул ее, и ей стало больно, очень больно, и голос отчего-то был злой.

– Ты дебил. Ты же убил ее, она мертва. Зачем теперь ее пинать?

Майя хочет сказать, что она жива, но ничего не получается.

– Не, этого не может быть. Я слегонца ее совсем, ну что я, девок никогда не глушил?

– Полюбуйся сам. Она сдохла, потому что ты ей череп проломил, дубина. Как мы теперь найдем камни?

– Может, она и не знала о них.

– Скорее всего, не знала, но контейнер у нее. И, главное, я же видел эту проклятую куклу у нее в квартире, но меня платье с толку сбило. Платье другое было, я понятия не имел, что этих кукол можно переодевать, да и кто бы мог предположить, что она станет это делать? Ладно, труп оставим как есть, потом зароем, а тем временем наведаемся домой к одному из ее друзей. У него детишки и жена, я узнавал. Вот мы прямо к ним сейчас и поедем, пока муж и отец семейства дома у своей приятельницы сидит, думает, как эту кралю найти.

– А если они полицию вызовут?

– Не вызовут. Они уже поняли, что мы настроены серьезно. Все, идем.

– А камни?

– Вот они нам их и отдадут, когда потрясем жену этого. А не отдадут – есть люди, которые найдут контейнер, не беспокойся.

– Смотри… Я-то что, а наши, сам знаешь, и так злятся, что такие деньги лежат где-то мертвым грузом.

– Всему свое время. Свет выключи.

Майя слышит, как они уходят, и не понимает, почему они сказали, что она умерла – ведь она все слышит, все видит и чувствует. Просто ей больно, но если спрятаться во тьму, боль уходит, хотя приходится вспоминать собственное имя, а это тоже больно. Надо спросить у мамы. Уж она точно знает, как ее зовут.

Майя поворачивается и бежит по знакомой дорожке к подъезду своего дома. Лестница отчего-то очень высокая, и ступенек много. И пролеты отсутствуют. Майя садится на ступеньки. Дороги домой нет.

* * *

– Не ори, тебя все равно никто не услышит.

Олешко холодно смотрит на тело, подвешенное к водопроводной трубе. Конечно, поступил он не слишком хорошо, но что он мог поделать, если люди не понимают по-хорошему?

– Кто вы?

Женщина в ужасе вертит головой, пытаясь посмотреть на Павла, но ему не надо, чтоб она его видела. Он еще не решил, что будет с ней делать – это зависит от того, что он получит взамен.

– У меня есть к тебе вопросы. Если ответишь правильно, подождем здесь твоего приятеля, если нет – значит, тебе не повезло.

– Что… какие вопросы? Вы приняли меня за кого-то другого!

Ее голос срывается на высокой истеричной ноте, и Павел морщится. От женщин всегда много шума.

– Давай поиграем в игру. – Он достает из кармана складной нож, сделанный на заказ, какой-то миг смотрит на него, что-то решая, потом открывает одно из лезвий – длинное и узкое, остро заточенное.

– Я задаю тебе вопрос. Если ты солжешь, я отрежу тебе… ну, что-нибудь. Я предоставлю тебе в этом вопросе право выбора.

– Нет, пожалуйста, послушайте! Я ничего не знаю, вы меня с кем-то перепутали!

– Ну, конечно. – Павел рассматривает нож на свет. – Хорошая сталь, черт подери… Ладно, пробный мяч. Расскажи мне о своем приятеле.

– О каком приятеле?! Что вы…

Павел молча проводит лезвием по тыльной стороне руки женщины. Кровь моментально заструилась по коже и начала капать на пол. Женщина взвизгнула – боли нет, но она поняла, что произошло.

– Это так, на пробу. Хорошая сталь, видишь? Я могу развлекаться так часами, но сегодня у меня немного времени, к сожалению. А потому предварительные ласки закончились – еще один ответ типа «я не знаю» или «вы приняли меня за кого-то другого» – и на пол упадет твой палец. Или ухо, тоже будет забавно. Я точно знаю, что ты встречаешься с человеком, который причастен к одной нехорошей истории. И я хочу знать о нем все, что известно тебе.

– Но… В наших с ним отношениях нет ничего предосудительного! Его дочери уже взрослые, а жена давно забросила и себя, и его, а он мужчина со всеми желаниями… послушайте, неужели роман с женатым мужчиной – настолько страшное преступление, что…

– Мне плевать на интимные подробности. – Олешко достает сотовый. – Продолжай, не останавливайся.

– Мы хотели уехать. Он говорил о каком-то деле, после которого он сможет обеспечить дочерей на всю жизнь, и это даст нам возможность вместе уехать за границу. Он даже согласился, чтобы Кристина, моя дочь, поехала с нами, он хорошо к ней относится…

– Вечером того дня, когда утром в баке нашли труп человека, ты была с ним в ресторане «Вилла Олива»?

– Да, была… откуда вы знаете? Мы иногда там ужинаем, но в тот вечер мне позвонила дочь, она не смогла завести машину, и я поехала к ней.

– А он остался в ресторане?

– Да. Какое это имеет значение?

– Ты звонила ему потом?

– Он сам звонил. – Женщина переступает с ноги на ногу – ей больно находиться в такой позе. – Позвонил около трех ночи, я уже спать собиралась.

– Только собиралась?

– Я работала с бумагами допоздна, он знает, что в три часа я еще не ложусь. Он… сказал, что несколько дней будет очень занят.

– И все?

– Да. Больше мне нечего вам сказать. Послушайте… отпустите меня, я ведь даже не рассмотрела вас толком, я никому…

– Номер говори.

– Что?!

– Скажи мне номер его телефона – того, который всегда с ним.

Дрожащим голосом она диктует ему номер. Олешко нажимает кнопку вызова, и когда в трубке послышалось отрывистое: «Слушаю вас!», подносит нож к горлу женщины – она кричит от страха, дрожа всем телом, а человек на другом конце трубки узнает ее голос.

– Я так понимаю, голос ты узнал. – Олешко отходит от жертвы, чтобы слышать своего собеседника. – И знаешь, чего я от тебя хочу.

– Кто…

– Где она?

Молчание в ответ сказало ему больше, чем все слова, которые можно было произнести.

– Ну, что ж. Тогда готовься – то же самое, что сделал с твоей сучкой, я сделаю с твоими девками, по очереди. И не спрячешь их, не устережешь. – Ярость бушует в его голове холодным пламенем. – Буду тебе их по частям присылать, а начну, пожалуй, с пальцев твоей пассии.

– Это случайно получилось. Мой человек не рассчитал… мы не мучили ее. Она просто умерла.

– Вот потому очень непросто умрут все, кто дорог тебе. Когда ввязываешься в такие дела, нельзя иметь столько привязанностей.

Ярость ищет выхода, и человек, который заикается в трубке, во всей мере испытает ее. Проклятые дилетанты! Если бы Майю похитили профессионалы, она до сих пор была бы жива! А эти случайно убили ее.

Павла терзает сожаление и непоправимость случившегося, его ярость должна найти выход. Он вспомнил, как Майя рассказывала о том, что произошло с ней, хрупкая и сильная – она не билась в истерике, не жалела себя, просто удивлялась тому, как поступили ее несостоявшиеся убийцы. И то, что она потянулась к Матвееву, их зародившееся чувство – двое израненных людей смогли перебороть свое горе и решили быть вместе – несказанно радовало его. Он был рад за Матвеева, который застыл в своем несчастье, как застывает муха в капле янтаря, он смотрел на Майю и думал – они с Максом станут отличной парой, потому что оба познали горечь потерь и будут беречь друг друга. А кучка паршивых дилетантов все разрушила. И это ничего для них не значит – ну, подумаешь, чисто случайно убили какую-то бабу, делов-то!

– Я научу тебя страдать. – Павел берется за нож. – Их четверо – одна из них уже у меня, трое твоих дочерей тоже скоро будут здесь. Старшая ведь беременна? Отлично.

– Нет, послушай… я не хотел, чтобы она умерла, этот кретин…

– Ударил ее слишком сильно, да? – Олешко уже понял, с чего начнет. – Сейчас я отрежу ей ухо – красивое ушко, кстати, серьги с бриллиантами ты дарил? Она хороша, хоть уже немолода, но следила за собой. Но уже не так безупречна, я ее маленько поковырял. С твоими девками мне будет веселее, они молодые.

– Послушай же меня… я понимаю, что ты расстроен, я…

– Я не расстроен. Но это ничего для вас не меняет. Где тело?

– Тело? – Собеседник уже забыл о Майе, его заботят собственные неприятности. – На улице Верхней, в доме номер девять есть подвал, дверь обита жестью. Труп там, мы не успели похоронить. Ты сам увидишь, мы не трогали ее, просто этот идиот ударил бабу слишком сильно. Она даже нравилась мне, хорошая девочка была, мне жаль, что она оказалась замешанной в это. Послушай, мы же хотели вернуть то, что принадлежало нам.

– Она понятия не имела о камешках. Просто подобрала игрушку.

– Если бы она поступила честно и…

Олешко хватает висящую женщину за волосы, она кричит тонко и пронзительно, и человек в трубке кричит тоже. Он любит эту женщину, но что с того? Ведь Матвеев тоже любит Майю, и как это ей помогло? Любовь не спасает. Спасает холодный расчет, жестокость, а любовь чаще всего просто мотив для ярости. Павел не знает, что скажет Матвееву, но он найдет тело Майи.

– Если ты запланировал еще что-то, лучше отложи. – Олешко понимает, что следующий ход испуганного и разозленного преступника может быть любым, просчитывать дилетанта – дело неблагодарное. – Иначе развязка наступит раньше, чем ты думаешь.

– Я… я уже никого не могу остановить. Пойми, я не один, а остальные хотят получить свою часть. Просто отдайте нам камни, и…

– Ты, видимо, дурак. – Олешко точными движениями пальцев нажимает на только ему известные точки на теле висящей женщины, снимает свою обмякшую жертву, тащит к металлической клетке, бросает ее туда и запирает дверцу. – Но тебе придется поумнеть. Перед смертью это не лишнее.

Он выходит из помещения, закрывает его и идет к машине. Со стороны он кажется приятным молодым человеком – коренастый, добродушный, коротко стриженные светлые волосы и иронично блестящие карие глаза – ни дать ни взять, менеджер среднего звена с перспективой карьерного роста.

Насвистывая, он садится в машину и отъезжает. Улица Верхняя совсем недалеко. Павел не знает, что скажет Матвееву, но он и не думает об этом.

– Пора поумнеть, папаша. А то ведь считаешь себя хитрей одесского раввина. Ну, уж нет. Хитрей одесского раввина на свете только один человек, и это Панфилов. Правда, он об этом, к счастью, не знает.

Олешко торопится. Слишком хорошо знает, что бывает с трупами, и хочет поскорее забрать тело Майи из подвала. Ему горько думать о ней как о трупе, но он все знает о смерти и понимает, что человеческое тело – слишком хрупкая оболочка…

– Пусть хоть простится с ней по-людски.

Он оставляет машину в соседнем дворе у гаражей и идет в противоположную от дома номер девять сторону. Уже темно, фонари желтовато просвечивают сквозь листву, которая еще не чувствует приближения смерти, хотя уже сентябрь – на улице тепло, даже астры на клумбах чувствуют себя хорошо. Павел, не торопясь, обходит квартал, входит в открытый подъезд какого-то здания. Отсюда отлично виден нужный дом, в торце – ступеньки в подвальное помещение. Павел стоит и смотрит на эти ступеньки, темнота в подъезде пахнет мокрыми тряпками и кошками, где-то слышна музыка, он ждет. Вот мелькнула тень, кто-то вышел из-за угла, прошмыгнул к ступенькам, зазвенел упавший ключ. Павел неслышно прошел несколько метров, услышал, как человек, чертыхаясь, ищет на полу перед дверью ключ. Вот он достал из кармана брюк телефон и включил подсветку – видимо, этого достаточно, чтобы обнаружить ключ. Человек наклоняется, а Павел бьет его в шею и, ухватив обмякшее тело, открывает дверь и вбрасывает его прямо в темноту подвала. Входит следом и зажигает свет – выключатель на стене, справа.

Павел закрывает за собой дверь. Опасно, конечно – если его здесь застанут, это ловушка. Но проклятые дилетанты прислали сюда только одного сообщника – самого крупного, видимо. Догадаться, где сейчас остальные, нетрудно. Это Павел как раз просчитал, а потому дом в Озерном взят под охрану еще вчера вечером, как и питерские квартиры стариков Матвеевых и Панфилова.

Здоровяк на полу зашевелился, Олешко ткнул его в грудь, и он затих. На Павла смотрят белые от ярости и страха глаза. Двигаться парень не может и решил, видимо, что Олешко сломал ему позвоночник.

– Позвоночник твой цел. Но если я не верну тебе возможность двигаться, то в течение пары часов нервы, которые я заблокировал, просто отомрут, и ты останешься таким навсегда, ни один врач не определит, что с тобой. Я тебя даже убивать не буду, ты проживешь годы в таком состоянии.

– Что тебе нужно?

– Вот это конструктивный разговор. – Олешко присел на корточки около лежащего. – Для начала мне надо знать, где тело девушки. Недосуг ваш гадюшник перетряхивать.

– Справа ступеньки, там коридор, вторая дверь слева, и там… послушай, я не хотел. Я не думал, что она умрет. У нее и голова цела, я щупал, ничего не сломано, ни крови, ничего, а она взяла и умерла! Я не хотел этого, правда!

– Конечно, не хотел. – Олешко поднимается. – Но вышло так, как вышло, и ничего не исправишь. Знаешь, смерть – это непоправимая штука. Сегодня ты убил женщину, которая очень дорога моему другу. Мне она тоже нравилась – милая, чистосердечная, целеустремленная, очень чистоплотная – много ли ты сейчас встретишь таких людей? А она все время стремилась к свету. Ну, теперь она его, похоже, нашла, но я надеялся, что…

– Ты же обещал вернуть мне…

– Я? Обещал? Когда? Я только говорил, что если не верну тебе способность двигаться, через час или два процесс станет необратимым, но разве я обещал все вернуть? Ты что-то путаешь, мой друг. Видишь ли, эта женщина не должна была погибнуть. Она должна была выйти замуж за моего друга, родить ему ребенка и жить долго и счастливо. А ты убил ее – чисто случайно, конечно. И ты отчего-то решил, что это каким-то образом облегчит твою участь. Но мы не в суде, и мне безразлично, что ты убил ее случайно, для меня это скорее отягчающее обстоятельство. И я в ярости. Вы, кучка тупых дилетантов, разрушили все мои планы, совершили кучу ошибок и бессмысленных убийств. Те пятеро, кого вы убили, вполне могли продолжать жить, они были вам не опасны, даже курьер. Но по большому счету мне на них плевать, убили и убили, дело житейское. А эта женщина была нам всем нужна живой, а вы убили ее – случайно! Может, по мне этого не видно, но я очень зол, а это значит, что ты останешься здесь. Возможно, через несколько дней тебя найдут.

– Нет, послушай, я тебе все расскажу!

– Все, хватит болтовни. Что ты можешь мне рассказать такого, чего я не знаю? Мне всего-то и надо было забрать тело, и я подождал тебя здесь, чтобы не тратить времени на взлом замка и поиски трупа по всем закоулкам.

Павел достал фонарик и пошел к ступенькам. Когда-то здесь было бомбоубежище, потом его переделали в контору, но для офиса здесь было слишком темно, сыро и холодно, и помещение забросили, заперев на замок. Павел спустился в коридор и открыл нужную дверь. На него повеяло сыростью, запахом свежей земли и смерти. Пошарив по стене, он нашел выключатель, и под потолком загорелась тусклая лампочка. Но ее света оказалось достаточно, чтобы Павел смог увидеть кладбище.

Тело Майи лежало на разрытой земле. Тяжелый запах разлагающейся плоти доносился откуда-то из-под куч глины – по всему видно, не слишком глубоко трупы закапывали: либо поленились, либо не знали, что запах разложения проникает даже сквозь метр грунта, нужна яма метра полтора-два глубиной, в зависимости от климата. Около двери стоят мешки с песком и цементом, лежат лопаты и заготовлено корыто, чтобы мешать раствор – видимо, вопрос с запахом хотели решить радикально.

Павел поднял на руки Майю – почти невесомую, как птичка, ее голова запрокинулась, руки безвольно упали, и он поспешил вынести ее наверх. Он почти бежал, не обращая внимания на вопли лежащего на полу бандита. Он знал, что есть человек, который сможет точно сказать, что здесь произошло. Потому что появилась крохотная надежда, и Павел даже дышать боялся в ее сторону.

Погрузив тело на заднее сиденье, Павел резко сорвался с места, машина выскочила на дорогу и помчалась сквозь туман.

* * *

Валерия уложила детей спать и прилегла на кровать с книгой. С появлением близнецов ее жизнь кардинально изменилась – она уже позабыла, сколько времени отбирают дети, а если их двое, то и вовсе справиться сложно. Если женщина молодая, сильная, ей трудно одной управляться с двумя младенцами, а когда матери под сорок, эта задача практически непосильная. Конечно же, у близнецов есть няня, с которой Валерия чувствует себя гораздо увереннее, но тем не менее оставить с ней детей даже на пару часов она не может. Хотя няня уверяла, что все будет в порядке, и она сама понимала, что вполне можно съездить куда-нибудь, но – не могла, и все. Только когда муж работал дома, она, оставив кучу рекомендаций, выезжала в салон красоты или по магазинам. Но это не приносило ей радости, как раньше: ей казалось, что с детьми произошло что-то ужасное или вот-вот произойдет.

– Никогда не думал, что наседочный инстинкт настолько у тебя развит. – Панфилов посмеивался над ее страхами, хотя сам был ничуть не лучше. – Интересно, когда Ирка была маленькая, ты точно так же себя вела?

– Еще хуже. Я тогда вообще ничего не знала, литературы особой не было, и если бы не Ника, которая уже все прошла с Мареком, я бы и сама спятила, и Мишку довела бы до сумасшедшего дома.

Дела в клубе все чаще падали на плечи Ники, Валерия понимала, что это неправильно, но что она могла поделать? Через три месяца после рождения близнецов Валерия предложила Нике уменьшить свою долю от прибыли, в данных условиях ей это казалось справедливым. Ника обиделась люто, до слез, и она до сих пор помнит ее взгляд, словно Валерия ни с того ни с сего вдруг предложила ей утопить кота.

Больше этих разговоров она не заводила. Близнецы росли, и с каждым прожитым днем Валерия понимала, что скоро она сможет оставлять их с няней даже, чем черт не шутит, на несколько часов – но только когда дома Панфилов – и вернуть себе прежнюю жизнь. По крайней мере, в части бизнеса.

Когда в ее жизнь вошел Панфилов, Валерия изменилась. Уже не надо было тащить ношу в одиночку, муж взял на себя множество ее забот, – сам он, конечно, из-за своей огромной занятости не занимался ремонтом машины или дома, но он умел решать проблемы словно между делом, и те, что раньше казались ей неподъемными, теперь решались как бы сами собой. Валерия всякий раз удивлялась, что Панфилов разделил с ней ее жизнь и ее заботы, словно это самая естественная в мире вещь.

Сейчас, утомленная дневными тревогами, Валерия отдыхала. Она любила свой дом – здесь она спряталась от всего, что случилось в последние дни. Здесь безопасно, дом охраняют, и она блаженно слушает тишину, сознавая, что в этом доме будут расти ее дети, а они с Панфиловым проведут много счастливых лет вместе.

Когда коттедж в Озерном обрел очертания, Валерия без промедления переселилась сюда. Этот большой дом словно вышел из ее сна, повторяющегося с самого детства. Сон был о нездешних местах, где на плантациях хлопка и табака гнули спины негры в белых штанах, а среди вековых дубов стоял дом, а в нем была ее спальня с розовыми обоями, с кроватью под балдахином, с многочисленными подушками и вышитыми простынями, с гардеробом, в котором шляпные коробки громоздились рядом с полками, где стояли бальные туфельки, а вдоль стены висели многочисленные платья. Это был сон о какой-то другой жизни, где ее звали по-другому, и люди были другие – и она тосковала по ним во сне, зная, что скоро проснется и не увидит их лиц, даже не вспомнит, они ускользали от нее сразу, как только она просыпалась. Но во сне она знала всех по именам и что-то еще знала о них, и они были рады видеть ее так же, как она радовалась им.

Гениальный Матвеев уловил все ее потаенные мечты насчет колонн, большого зала, галереи и спален. Дом словно вышел из ее мечты, вырос из ее сердца, она понять не могла, как Максим сумел угадать все с такой точностью. Южные красотки Луизианы, колониальные балы, открытые огромные венецианские окна, в которые ветер доносит запах с табачных плантаций, – все это было смешно и некстати в этих широтах, но будоражило ее фантазии, и Матвеев смог уловить это и выразить в камне. И никто не мог знать о ее снах, где она, наряженная в нежно-оливковый кринолин, плывет по сияющему паркету, открывая бал, и множество свечей сияет в зале, полном нарядных людей, и играют оркестранты в париках и вишневых камзолах… Она росла в этих снах так же, как росла наяву, из маленькой девочки в белом платье и панталончиках она превратилась в молодую стройную девушку, и более уже не взрослела ни на год. Случалось, что она мечтала и фантазировала, тайком сооружая себе подобие кринолина, танцевала одна под музыку, которую помнила, и в этом она никогда никому не призналась бы, но Матвеев как-то смог понять.

– На то он и гений. – Валерия прислушалась – дети спят. Сейчас они уже не просыпаются всю ночь. – Ну что, поиграем?

Она достала из шкафа длинную батистовую рубашку, отделанную кружевами, и шелковый пеньюар цвета шампанского, тоже весь в кружевах и лентах. Этот наряд шился на заказ, предположительно ради Панфилова, и он оценил эту красоту, конечно. Только никто не знал, что иногда Валерия надевала его, украшала волосы блестящими шпильками и кружилась по дому в волнах музыки, слышной только ей одной, и вокруг нее сияли свечи, звенели бокалы, многочисленные гости восторженно смотрели на нее, а она плыла, почти не касаясь ногами блестящего паркета, и ночной воздух с плантаций, запах мангровых болот и цветущего парка смешивались в причудливый аромат старого Юга, по которому она отчего-то отчаянно тосковала во сне. Это была ее тайная жизнь, то, в чем она не призналась бы ни одной живой душе, и только рыжий Ричи был свидетелем ее ночных танцев, уж он-то все понимал, но никто не умеет хранить тайны лучше, чем кошки.

Подсвечник в ее руке осветил стены гостиной.

Валерия полюбовалась на блестящие в свете свечей камни браслета на своем запястье – рука словно выступала из пены, кружева на рукавах пеньюара казались невесомыми, а их узор завораживал своим совершенством.

Валерия посмотрела на себя в зеркало – и замерла. Оно отразило не только ее, но и человека, стоящего сзади. Резко повернувшись, Валерия ударила его подсвечником по голове. Свечи погасли, и чужак, которого здесь не ждали, упал вслед за ними. Вот так на Юге встречают непрошеных гостей.

15

– Это особенности ее нервной системы, только и всего.

Семеныч сердито сопел, подсоединяя Майю к датчикам, тянущимся от аппарата.

– То есть это нормально – что она лежит как мертвая? – Олешко деловито присматривался к линии на экране, показывающей, что сердце Майи все-таки бьется. – Ведь если бы не отсутствие трупного окоченения, я бы отвез ее в морг, а не к тебе, причем – с чистой душой.

– Нет, это не нормально. Но такое состояние – следствие сбоя в ее организме, а не влияние извне.

– Тогда понятно. А то я боялся, что он и правда ударил ее слишком сильно. Много ли ей надо-то, худышке…

Он не хочет вспоминать испытанную им горечь утраты, когда решил, что Майя погибла. Он не был ее другом, не любил ее так, как любил Матвеев, но она нравилась ему, просто по-человечески нравилась. И когда он думал, что Майя умерла, непоправимость случившегося глубоко ранила его, а ведь Павла уже мало что задевало. И когда он поднял Майю и руки ее скользнули вдоль тела – а этого просто быть не могло: трупное окоченение должно было уже наступить – он понял, что Майя, может быть, каким-то чудом еще жива. Она не дышит, у нее не бьется сердце, но есть аппараты, которые точно могут определить, так ли это.

И он оказался прав. Мертвая царевна оказалась Спящей красавицей, а это совсем другой коленкор.

– С ней уже случалось нечто подобное.

Павел рассказал Семенычу историю Майи, тот сердито сопел и хмурился, но Семеныч всегда такой, только Олешко знает: если есть хоть малейший шанс, он его использует.

– Томограмма показала небольшое затемнение в задней части левого полушария мозга. – Семеныч вздохнул. – Скорее всего, порок этот врожденный, и склонность впадать в состояние летаргии была у нее и раньше – судя по ее собственным словам. Опухоль развивалась под влиянием стресса, переутомления, а тут ее ударили по голове – и отключили.

– И что теперь?

– Нужна операция. Она-то сейчас, скорее всего, очнется, но в следующий раз может уже не проснуться. Все это теории, а реалии таковы: у меня нет нужной аппаратуры – это раз, и нет опыта проведения таких операций – это два. А перевозить ее я бы не рекомендовал.

– Выход?

– В Швеции есть доктор Гуннар Свенсон, он преуспел в подобных операциях, я читал его работы, смотрел съемки всех его операций – конечно, тех, что снимали. Но инструменты… – Он вздохнул. – Это целое состояние, Паша, в нашей стране нет такого оборудования, его производят в Германии, и стоит оно… И без доктора Свенсона я все равно не рискну.

– Это ты-то не рискнешь?

– Паш, а я что, Господь Бог? – Семеныч запустил пальцы в шевелюру. – Есть операции, которые в мире делают считаные хирурги, есть технологии, которые только разрабатываются – но это именно в мире, а у нас часто нормального толчка в больнице не найдешь, зеленки, бывает, не хватает, какая там аппаратура, если рентгеновских аппаратов в некоторых клиниках нет – старые сломались, а новые не закупают, потому что деньги разворовываются еще в пути! А голыми руками, будь ты хоть семи пядей во лбу, ничего не сделаешь. Вот и эта операция – я только слышал об этой методике, но с теми инструментами, что есть в моем распоряжении, ее и начинать не стоит, с тем же успехом я могу пациентке горло перерезать, чтоб не мучилась, эффект будет примерно такой же. И у нас еще не самая плохая больница, местный меценат Марконов очень много помогает нам, и тем не менее я не возьмусь ее спасать, боюсь навредить.

– Неважно, Семеныч. – Олешко был рад. – Ты, главное, держи ее здесь, нашу Спящую красавицу, не отпускай, а мы придумаем, как беде помочь.

Сотовый завибрировал в кармане, он достал его и вышел из палаты.

Семеныч поправил датчики на лбу и груди Майи и кивнул медсестре, стоящей рядом.

– Круглосуточное наблюдение. Я ночую здесь, если что – немедленно зови.

– Хорошо, Валентин Семеныч. – Медсестра села на стул около кровати Майи. – Что с ней будет?

– Все, что могло случиться плохого, уже случилось. Будем жить, что ж. И по больнице не болтай, Людмила, понятно?

– Да куда уж понятней. – Медсестра поправила одеяло пациентки. – Худая, бледная, невесть что с ней произошло, не хватало еще, чтоб на нее все зенки таращить бегали.

– Ну то-то.

Семеныч вышел из палаты и огляделся в поисках Павла, но того и след простыл. Вздохнув, он вышел из отделения и прошел к себе в кабинет – надо позвонить жене и сказать, чтоб не ждала с дежурства. Он не сомневался, что Паша Олешко что-нибудь обязательно придумает.

Павел вызывал у Семеныча примерно такие чувства, какие мог вызвать оживший и сошедший со страниц детской сказки джинн – грозный и всемогущий Олешко мог решить любую проблему, его изворотливый мозг просчитывал наперед все ходы, и Семеныч даже представить не мог, как мыслит это человеческое существо.

Голос жены всегда приводил его в состояние восторженной нежности, и он неумело прятал ее под маской деловитой грубости.

– Ларис, меня ты не жди сегодня, я в больнице надолго.

– Хорошо. – Жену всегда веселила эта его грубоватая манера. – Валя, ты пообедал?

– Пообедал. Я не знаю, когда появлюсь дома, так что ты…

– Я привезу тебе ужин. Мы с Юриком заодно прогуляемся.

Он знал, что с женой спорить бесполезно. Сколько раз он давал себе слово держаться и не вестись на ее нежности – и не мог, совершенно не способен был сопротивляться ее мягкой, но неусыпной заботе, и это всегда повергало его в состояние озадаченности. Сначала он думал, что пройдет время, и все станет по-другому, но время шло, а по-другому не становилось, он чувствовал сдержанную нежность жены во всем – в выглаженных рабочих халатах и пижамах, в свежем носовом платке, непонятно откуда взявшемся в кармане пиджака, в ее абсолютной необидчивости – его грубоватая манера ее не обижала, а скорее забавляла, иногда она передразнивала его, и это было смешно и легко, он и сам не понимал, почему так себя ведет, а она смеялась и говорила, что он застрял в позднем пубертатном периоде. Все, что не принимала его первая жена, что обижало ее и ставилось ему в вину, Лариса принимала как должное, с неизменной легкой улыбкой взрослой, умудренной опытом женщины, как будто он действительно был трудным подростком.

Семеныч ухмыльнулся и достал из ящика стола плоскую синюю коробочку. Черт с ним, на день рождения он ей купит что-то еще, а сейчас ему будет очень интересно поглядеть, как вытаращит Лариска свои серые глазищи, как удивится и станет спрашивать, в честь чего это, а он ни за что не скажет. Потому что она и так знает, как сильно он ее любит. Как никого на свете.

* * *

Человек на полу не подавал признаков жизни, и Валерия лихорадочно думала, что с ним делать. Телефон остался в спальне наверху, оставить гостя она не могла. А если он явился не один?

– Валерия Дмитриевна, только не пугайтесь!

Створка венецианского окна приоткрылась, и в комнату скользнул человек, одетый в темное. Валерия сжала в руке подсвечник и прикидывала, попадет ли она ему в голову сразу или надо подпустить его поближе – наверху спят ее дети, и этот невесть откуда взявшийся чужак пройдет туда либо через ее труп, либо никак.

– Валерия Дмитриевна, я Кирилл Маслов, помните меня? Я к вам весной лор-врача привозил, когда у Максимки ухо болело.

– И что?

Мало ли, что ты привозил врача, любого можно купить, любого можно заставить, а чужак в доме среди ночи достоин пули в голову, и за неимением пули – подсвечника.

– Сейчас…

Он двумя пальцами достал откуда-то сотовый, набрал номер, который у него явно в быстром наборе.

– Это я. Один просочился в дом. Нет, она его канделябром ударила. Что значит – каким? Серебряным, судя по цвету металла и характерному блеску. Да, сейчас.

Он осторожно протянул ей телефон.

– Это вас, Валерия Дмитриевна. Павел Иванович.

Не отрывая взгляда от него, Валерия протянула руку и взяла телефон, все так же сжимая подсвечник. Мужик на полу заворочался, и она, не глядя, бьет его ногой куда-то в живот, пальцам больно, потому что бальные туфельки – это не берцы.

– Лера, отбой. Парень свой. Прости, замешкались маленько, но бандит далеко бы не ушел. – Голос Олешко звучит виновато. – Я сегодня везде опаздываю. Как ты?

– Охтыжгребаныйтынафиг!

– Лера, это тлетворное влияние госпожи Булатовой, и оно до добра тебя не доведет. Впусти ребят, они осмотрят дом и заберут труп.

– Он жив.

– Нет, Лера, он уже мертв. Просто он пока об этом не знает.

Это Паша Олешко, которого она никогда не знала. Ника знает его таким, а она никогда не видела того, другого, который живет где-то на дне его улыбчивых карих глаз, и сейчас с ней говорит именно он. Но ей не страшно, она и сама сейчас – другая, из снов о Юге, табачных плантациях и доме с белыми колоннами. И эти двое, похоже, отлично поняли друг друга.

– Ладно.

– Дай трубку Кириллу.

Валерия отдает мобильный парню в темном, тот минуту слушает, потом произносит одно слово:

– Сделаем.

И все. В комнату скользят тени, а Валерия бежит наверх к детям. Рыжий Ричи поднимает свою царственную голову – его потревожили.

– Спят?

Это Кирилл, который следовал за ней по пятам.

– Спят…

Валерию слегка шатает от пережитого – нет, не страха, скорее напряжения, и Кирилл осторожно берет у нее из рук подсвечник, ставший вдруг тяжелым, а сам подходит к столику, наливает немного коньяка и подает ей стакан:

– Выпейте, Валерия Дмитриевна. Красивая у вас эта штука… ну, в кружевах. Вы прямо как королева в замке. Охрана у дома расставлена, внизу ребята караулят, больше никого не будет, это так, для порядка Павел Иванович перестраховался. Отдыхайте, Александр Михайлович в пути уже, вот-вот будет. Всяко прошу прощения за беспокойство.

А вот этого он от Олешко нахватался, думает Валерия и залпом выпивает коньяк. Она ненавидит вкус и запах коньяка, даже дорогого, как этот, но сейчас ей надо выпить, чтобы напряжение, сжимающее тело в пружину, ушло. Охранник исчез так же бесшумно, как и появился, и она сняла украшения, спрятала в шкаф пеньюар и переоделась в уютный халат. Ей нужно поговорить с Никой, ей хочется услышать голос мужа, хочется быть с ними, но дети, спокойно спящие в кроватках, не должны почувствовать ее тревогу. Ей очень хочется закурить – много лет она не ощущала желания курить, бросила давно, когда забеременела в первый раз, но сейчас это желание становится нестерпимым. Можно, конечно, стрельнуть сигарету у охраны – хотя вряд ли. Одним из условий в фирме «Радиус» было как раз отсутствие этой вредной привычки, Олешко настаивал на этом особенно, некоторым охранникам пришлось бросить, а кое-кто вылетел с работы, потому что продолжали покуривать вне служебного времени.

Валерия прикрыла дверь в спальню малышей и набрала номер Ники.

– Лерка, привет. – Голос Ники звучит устало. – Как ты там?

– Ничего. Что у вас?

– Нашли Майю, едем к ней. Саня домой наладился, а мы с Максом в больницу.

– Держи меня в курсе.

– Ага.

– Приезжай завтра к нам, что ли. – Валерии надо кому-то рассказать о том, как глухо стукнул подсвечник по голове чужака. – Посидим, потрещим.

– Не обещаю, но постараюсь. Все, мы приехали. Завтра созвонимся.

Сказка, пришедшая из сна, странным образом переплелась с сегодняшней ночью, и Валерия, отбросив волосы за спину, выходит на балкон. Внизу горят фонари, блестит крыша машины, орут сверчки, от озера ветер доносит запах тины и чего-то, чем пахнет только у рек и озер – травами, камышом, водяными лилиями и сырым песком, запах этот она ощутила первый раз. Может, потому, что искала совсем другой запах? Но табачные плантации и тысячи восковых свечей, освещающих бальный зал, – это где-то во сне, и оливковое платье с нежнейшей пеной кружев – тоже там, как и шляпка с лентами, и ожидание жизни, все это осталось в ее снах, непонятных даже ей самой.

Ворота открылись, по дорожке едет машина. Валерия смотрит, как муж выбирается из салона, джип разворачивается и уезжает. Панфилов стоит внизу и смотрит на нее, и Валерия знает – она остается здесь, с ним. Отныне и навсегда.

* * *

– Она не просыпается.

Медсестра с сочувствием смотрит на Матвеева, а он держит прозрачную ладошку Майи в своей руке и ощущает холод. И только линии на экране с небольшими редкими зубцами свидетельствуют о том, что ее тело живет – просто замерло, затаилось, пережидая опасность. Но как позвать ее, как достучаться? Он не знает, и все, что он может, это сидеть здесь и мысленно просить Майю: вернись, вернись ко мне!

– Макс, нам пора. – Ника кладет руку на голову брата. – Идем, дорогой, это больница, здесь долго нельзя. А завтра придем снова.

– Ты права.

Он уходит, боясь оглянуться.

– Давай заедем к ней домой, там Пашка закончил воевать с «Гнездышком». – Матвеев нащупывает в кармане ключи. – Поглядим, что и как, может, ты что-то посоветуешь.

– Давай.

Они останавливаются около дома с башенкой. Матвеев открывает подъезд – около подвала сиротливо стоит металлическая тележка, ощетинившаяся метлой, граблями, лопатой и вениками. Сердце Макса сжимается – Майины руки каждый день полировали ручки этого нехитрого «инструмента».

– Она проснется, Максим. Вот увидишь. Надо завтра пойти к ней на работу и сообщить о том, что случилось, а то ведь возьмут да уволят за прогулы. – Ника поднимается по лестнице и говорит шепотом: – Просторный подъезд, однако, у нас не такой.

– Этот дом на семь лет старше твоего. – Матвеев открывает дверь в квартиру. – Заходим, что ли.

Он зажигает свет в прихожей и снимает обувь. Да, работники фирмы знают свое дело: если бы он сам не видел разрушения, которые сотворили здесь бандиты, он бы ни за что не поверил, что несколько дней назад эта квартира представляла собой декорацию для фильма об Апокалипсисе.

– Смотри, даже статуэтки такие же нашли, и сервиз снова цел! – Ника берет в руки чашку в цветочках. – Нет, не склеили – это другой, точно такой же.

В ванной полный порядок. Матвеев рискнул переделать все – он помнил, как Майя говорила, что хочет кое-что изменить, и теперь здесь совсем другой интерьер, но хозяйке должно понравиться.

– Кухню тоже привели в порядок. – Ника оглядывает квартиру. – Просто поверить не могу, что она все это сама делала!

– Нужда всему научит. – Матвеев потер пальцем стену – да, окрашено заново, но краска подобрана точно в тон. – Мне бы с Павлом поговорить, но он трубку не берет.

– Макс, не трогайте сегодня его – ни ты, ни Панфилов. Павел сделал все, что мог и что не мог – тоже сделал. И не похоже, что история к концу приближается, ведь эта треклятая кукла до сих пор лежит в моем сейфе. Едем домой, там мама беспокоится.

Они закрывают квартиру и снова едут темными дворами. Ника внимательно смотрит, чтобы случайно не задавить зазевавшуюся кошку – примета хуже некуда, тяжкий груз на совести, и вообще ужасно.

* * *

Павел чувствует, что устал. Которые сутки на ногах – прежде это бывало часто, но времена секретной службы ушли, и вместе с ними ушли в прошлое многодневные напряженные дежурства. Хотя то, чем он занимался там многие годы, осталось с ним, загнанное на дно памяти. Это неприятные воспоминания, и тот, другой человек, который творил те дела, таится где-то внутри. Раньше Павел пытался его изгнать, но пришел момент, когда он понял – это часть его самого, и без этого второго он не будет самим собой.

Сегодня он устал и недоволен собой и окружающими его людьми.

А их несколько, и все они висят у него в подвале, к каждому он найдет свой подход, а потом решит, как с ними поступить дальше, но решение его никому из них не понравится в итоге.

– Я же предупреждал тебя – отзови своих дебилов. – Павел прикидывает, с чего начать, и останавливается на наборе спиц. – Я говорил, чтобы вы притормозили?

– Послушай… не надо. Я тебе уже все сказал. Я не мог их отозвать. А девчонку не вернешь, так уж случилось, что же нам, погибать из-за нее?

– А почему бы и нет? – Павел прикидывает поле деятельности. – Она для меня имеет ценность, а все вы – нет. Ты расскажешь мне сейчас все по порядку. И тогда…

– Ты отпустишь нас?

– Не будь дураком. – Павел коротко и зло засмеялся. – Никто из вас не выйдет отсюда. Но я обещаю не трогать твоих дочерей и внука.

– Ты не посмеешь.

– Не надо говорить человеку с ножом, что он посмеет, а чего нет. – Павел отложил спицу. – Нет, не тот инструмент. Знаешь ли ты, что тело человека – это скрипка, но смычок каждому нужен свой, только тогда скрипка будет петь без фальши и вранья. Можно даже сказать, что я извлекаю из недр этой скрипки правду, потому что под моими инструментами никто не может удержать надетую на себя маску. Только настоящее, только правда. Та правда, которую ты сам себе не осмеливаешься сказать, ты скажешь мне. Все вы, каждый. А потом, конечно, я позабочусь о том, чтобы все сказанное попало по назначению, так или иначе. Был такой гражданин – Харон, может, слышал? Он перевозил души усопших через Стикс. Ну, с лодкой и Стиксом древние перегнули – это был образ, понятный прихожанам. Вот лодка, вот лодочник, вот река, вот деньги на переправу, есть деньги – едешь, нет – торчишь на берегу, как дурак. Но это иносказательно все, понимаешь? Харон – это парень, который вытаскивал души настоящих граждан из водоворота их памяти, забитой несущественными воспоминаниями, которые похоронили под собой то, чем человек по своей сути являлся. Он не то чтоб вез их в лодке, а добывал их суть из недр погрязших во лжи душонок. Есть ведь множество вещей, в которых мы лжем сами себе. Например, мы лжем себе, когда говорим: я толстый, потому что у меня такое телосложение. А на самом деле надо говорить: я толстый, потому что жру постоянно, и повесить табличку с надписью «Отойди от холодильника, жирная сука!» выше моих сил. Или вот, например, изменяет человек жене и говорит себе: это потому, что она не следит за собой и не дает мне. А надо говорить: я изменяю жене, потому что я своим скотским к ней отношением превратил ее в свиноматку, я плевал на нее с пожарной каланчи всю свою жизнь, считая, что она мне должна стирать портки и готовить борщи, а теперь меня эта жирная свинья не возбуждает. И она накапливается, эта ложь… я имею в виду только ложь, которую мы говорим себе и в которую сами начинаем верить. А у Харона задача – выудить из памяти человека то, чем он, в сухом остатке, является: например, похотливым, жадным и эгоистичным сукиным сыном, который плевать хотел на все, кроме своих мелких желаний и пороков. Как тебе моя теория?

– Хорошая, как и всякая теория. А сам-то ты нашел свою суть в куче лжи?

– Давно нашел. – Олешко наконец подобрал подходящий нож. – Я знаю, кем являюсь, я давно посмотрел себе в глаза и честно сказал: я циничный патологический садист, который поставил свои наклонности на службу обществу. Но у меня есть и хорошие черты. Я очень люблю своих друзей и весьма позитивно отношусь к кошкам.

– К кошкам?!

– А, ты ведь не знаком с теорией превосходства расы кошек над человечеством! Есть у меня хорошая подруга, практически сестра, вот она бы тебе всю эту хрень по полочкам разложила с удовольствием и вроде бы шутя, но сдается мне, она и сама в это верит нехило… ну, недосуг мне тебя просвещать сейчас, адептом кошкоцеркви тебе уже не стать в любом случае, а дела наши спешные.

Павел еще раз осматривает нож и удовлетворенно хмыкает.

* * *

Она почти не помнила себя в детстве. Уходящее трансформировалось в настоящее, не оставив сколько-нибудь заметных воспоминаний. Она вошла в юность, имея за плечами пустоту – не запомнились ни подружки со двора, ни какие-то волнения в школе, ничто не тяготило ее, она шла по жизни легко и свободно, пока не заболела мама, а потом оказалось, что все значимые воспоминания связаны именно с ней – когда начались все мамины странности и чудачества, они с отцом смеялись и не понимали, и мама не понимала, смеясь вместе с ними. А потом она пугалась своих поступков. Но вскоре перестала пугаться. И смеяться перестала. И быть – тоже перестала. Ее не стало, по земле ходила враз состарившаяся оболочка, но внутри этой оболочки мамы уже не было.

Вот это оказалось материалом для памяти, который заполнил ничем не омраченную пустоту прошлого, потому что именно горькие потери и счастливые обретения формируют то, что мы называем памятью и прошлым. Родители оберегали ее от первого, потому в ровном движении ее жизни не было и второго, все ее достижения воспринимались как нечто само собой разумеющееся, и только когда стена, воздвигнутая родительской заботой, рухнула, стало понятно, что есть что в ее жизни и нынешней, и прошлой.

Мамы уже не было с ними.

И это оказалось страшно и непонятно, а для отца и вовсе непосильно.

И все это было сном.

Ей снова десять лет, они сидит на веранде бабушкиного дома, в саду цветут шальными яркими шарами георгины, пахнет мята, которой развелось видимо-невидимо, желтые цветы чистотела проглядывают сквозь нежные листья, отец читает журнал «Наука и жизнь», найденный на чердаке, а мама режет запеканку из творога.

И она рада, что все страшное ей приснилось.

Но в том сне было и хорошее. Темные глаза, такие знакомые, смотрели на нее со снисходительной лаской – ну что же ты, девочка, просыпайся, хватит спать! Она не помнила, как зовут этого человека, но во сне он всегда называл ее – девочка. Но она же сейчас не спит! Это раньше она спала, и ей снилась страшная жизнь, где мама была не похожа на себя, где отец пил, дрался и бил посуду… этого же просто не могло быть, потому что мама – вот она, привычно улыбчивая, тихая и все на свете умеющая. И отец, сильный, веселый, знающий ответы на все ее вопросы, он не мог стать злым незнакомцем, не помнящим ни себя, ни ее. Это все ей приснилось.

Но как быть с другим человеком, он где-то там, во сне, – почему же так тоскливо, когда думаешь, что он просто ей приснился? И почему она не помнит имен?

Майя смотрит в сад, там на качелях сидит девочка с темной челкой. На ней цветастое ситцевое платье, на ногах «вьетнамки», она отталкивается тонкими ногами от земли и раскачивает качели, и Майя не понимает, откуда эта девочка в их саду, почему она вообще здесь.

– Майя, иди пить чай.

Это мама зовет девочку, но та не идет, просто смотрит на них из сада, и Майя хочет спросить у мамы, почему она зовет чужую девочку, но понимает, что не помнит своего имени. И пока не вспомнит, не смеет ни о чем спрашивать.

Как можно не помнить своего имени? Разве девочка в саду – Майя? Почему, если Майя – это она сама, а та чужая девочка – не она. Или тоже она? Но как это может быть?

– Просыпайся, девочка.

Серый в полоску кот прыгает ей на колени, трется и урчит, и Майя знает, что это кот из сна, и он каким-то образом нашел ее здесь, его имя она помнит точно – Буч. Она гладит кота, его шерстка знакомо шелковистая, и это тоже – она помнит – из того сна. Кот прыгает на пол, выскакивает в сад и бежит по дорожке, и она бежит вслед за ним, и дорожка через сад заканчивается около забора. Калитка незнакомая, но Буч прыгает на нее и оглядывается – мол, чего встала, идем! Майя открывает калитку – и летит сквозь туман, где чей-то знакомый голос шепчет ей: вернись, вернись ко мне.

16

– Валентин Семеныч, она проснулась.

Медсестра негромко говорит в трубку еще что-то, а Матвеев смотрит в отсутствующие глаза Майи. Рука ее прохладная и легкая, а линия на мониторе уверенная и зубчатая.

Семеныч вошел в бокс, едва кивнув Матвееву, взглянул на показания приборов.

– Ну, что ж, вернулась – и хорошо.

Наклонившись над Майей, он смотрит ей в глаза, щупает пульс, а она отвечает ему ничего не выражающим взглядом, и Матвеев понимает – она не узнает их.

– Ты меня слышишь, Майя? – Семеныч дотрагивается до ее щеки. – Этого еще не хватало…

– Что, Семеныч?..

– Ничего. Подождем, дай ей время.

Матвеев снова берет легкую прохладную ладошку. Глаза Майи смотрят на него, но, кажется, что она где-то далеко отсюда, и Максим мысленно молит ее: вернись, вернись ко мне! Она нужна ему, эта женщина, не похожая ни на кого из тех, кого он знал, совсем не такая, как Томка, но именно с ней он хочет разделить то, что ранее принадлежало ему одному, – жизнь в мире, полном музыки камня, где есть утренние сумерки, пахнущие свежим какао, и ночи, наполненные сверчками, кувшинками и синими камнями круглого озера, и своды старинных соборов, и небоскребы Майами, словно вырастающие из океана и розовые от восходящего солнца.

– Майя!

Зеленые глаза блуждают по стенам бокса, вот ее взгляд остановился на чем-то на тумбочке возле ее кровати. Матвеев тоже смотрит туда – небольшая круглая баночка паштета для кошек, с которой лениво и надменно смотрит Буч. Откуда взялась здесь эта баночка и почему он раньше ее не заметил? Но взгляд Майи становится враз осмысленным и совершенно прежним, она смотрит на него удивленно, а ее ладонь сжимает его пальцы.

– Ну, слава всем богам, кошачьим в том числе. – Семеныч с видимым облегчением присаживается на свободный табурет. – Что-то есть в этой Никиной теории о кошках. Ведь не нас с тобой она узнала, а Буча, паршивца. Майя, ну скажи нам что-нибудь.

– Что? Они думали, что я умерла. Почему?

– Потому что летаргический сон не слишком отличается от смерти – по крайней мере, визуально. Скажи спасибо Павлу, это он усомнился.

– Он был здесь ночью.

– Да уж я вижу, что был, – только он мог оставить этот маячок для тебя. – Семеныч снова щупает пульс Майи. – В целом, похоже, ты в норме, но полежать сегодня еще придется.

– Я знаю, кто там был. Я слышала. – Майя с удивлением вспоминает знакомый голос, который слышала три года подряд. – Мне надо Паше сказать.

– Паша уже и сам знает. – Матвеев только сейчас почувствовал, как отпустило его напряжение. – Ты выздоравливать должна, об остальном мы позаботимся.

– А я же Татьяне Васильевне не сказала…

– Ника утром была на твоей работе и все объяснила. Мне вот интересно, как Пашка-то успел сюда пробраться. Ну, наш пострел везде поспел. Квартиру твою в порядок привели, вот, я фотографии принес, а ванную я велел переделать полностью, посмотри, вдруг не понравится.

Он отдает ей телефон, и она листает фотографии, с радостным удивлением рассматривая ставшие целыми сервиз и статуэтки. И ванную, отремонтированную так, как она и мечтать не смела.

– Красиво…

– Правда, понравилось? – Матвеев очень обрадовался. – Я сомневался, думал – а вдруг ты по-другому хотела, но тебе нравится, и это отлично.

– Нравится. Максим, а как они фарфор так склеили?

– Малыш, они не склеили. Эта фирма специализируется на восстановлении интерьеров, у них огромные склады, там чего только нет! Привезли точно такие же, в идеальном состоянии.

– Поверить не могу!

– Да я сам, когда увидел, обалдел. – Матвеев гладит ее пальцы. – Майя, когда все это закончится… может, ты подумаешь о том, чтобы перебраться ко мне?

– Может. – Майя улыбнулась. – Максим, что-то не так со мной, да? Что-то неправильное, раз я вот так… умираю вдруг.

– Это ерунда. Семеныч знает одного доктора, который прооперирует тебя, и все пройдет.

– Это у меня в голове, Максим. Что-то вдруг случается – как тогда, когда мама с папой умерли… а потом Леня погиб, и это произошло снова. Я знаю, так не должно быть.

– Давай подождем, что нам скажет доктор. Главное, что ты вернулась.

– Это Буч меня привел.

Она не может рассказать ему, как бежала по дорожке за котом, потому что не знает, как – та жизнь тоже была настоящая, и эта настоящая, и она боится думать, что все это может быть просто другим сном. Потому что так хотелось остаться там, где все были живы, но там она не могла говорить, а здесь может. И помнит все имена.

И только серый полосатый кот объединяет оба сна, он как-то может переходить из одного сна в другой и показывать ей дорогу. Но как это объяснить Матвееву? Он решит, что она спятила. Больше всего она боится, что кто-то сочтет ее сумасшедшей. Ведь она помнит, как бежала улицами Москвы, не помня себя от ужаса, не понимая, что делает, главным было бежать, бежать пусть в никуда, но так ужас, сжимающий ее, немного отступал. Это нельзя назвать нормальным поведением, она и сама это понимает, и может быть, те, кто пытался объявить о ее психической несостоятельности, были не так уж не правы?

Майя вдруг ощутила такой страх, какого никогда не знала. А что, если у нее начинается то же, что и у мамы? Пройдет совсем немного времени, и от нее останется одна оболочка, творящая невесть что с безмятежным и сосредоточенным видом?

– Майя, что тебя напугало?

– Ничего, Максим. Мне надо с доктором поговорить. – Она старается не смотреть на него. – Скажи ему, чтобы пришел, когда освободится.

– Что случилось, что-то болит?

– Нет, нет. Просто мне очень нужно спросить у него кое-что.

Если у нее начинается та же болезнь, что у мамы, не стоит дальше что-то предпринимать и строить планы – ни ей, ни Максиму. Она не хочет, чтобы он видел, во что она превратится, и если все так плохо, она сама решит, что делать, – пусть не сегодня, а в течение того времени, когда она еще сможет что-то сознательно решить, а главное – осуществить. Жить годами в виде овоща она не намерена, да и незачем.

– Так я пойду, найду Семеныча. – Матвеев поднялся. – Ты лежи, не вставай. Мы что-нибудь предпримем, чтобы тебе веселей здесь было.

Майя кивнула и снова задумалась. Если все эти странности – признаки приближающейся болезни Альцгеймера, решать нужно что-то уже в ближайшее время. Что-то придумать с имуществом и с погребением – родители и Леонид похоронены в Москве, но кто повезет ее туда из Александровска, если учесть, что документы у нее на другое имя? Впрочем, разницы нет, где будет зарыто ее тело.

Очень странно думать о себе как о зарытом теле.

– Майя?

Семеныч садится рядом и смотрит на нее внимательно и сердито. Глаза у него усталые, и видно, что он и сам устал, но Майе нужно поговорить с ним, и она сбивчиво рассказывает о маме, о том, как странно было поначалу наблюдать за ней, а потом… И как объяснить то, что она в Москве бежала куда глаза глядят, вместо того чтобы обратиться за помощью? Ведь могла бы, сейчас она это понимает, нанять охрану, адвокатов, выгнать прислугу… но вместо этого она побежала, как заяц, не помня себя от страха, а потом уж как с горы все покатилось.

– Нет, Майя. – Семеныч вздыхает и трет подбородок с отросшей щетиной. – Состояние, в котором ты пребывала в Москве, объясняется стрессом и длительным страхом за свою жизнь, вот и произошел срыв. Но кто знает, может быть, именно это спасло тебя. Неизвестно, смогла бы ты противостоять этим людям. И это не делает тебя ни сумасшедшей, ни невменяемой, каждый реагирует на стресс по-своему, психика сама включает режим, наиболее оптимальный для выживания. Об остальном скажу следующее. У тебя нет никаких признаков болезни Альцгеймера, твоя проблема в другом. В задней части левого полушария твоего мозга есть небольшая опухоль. Думаю, это врожденная патология, но под воздействием длительного стрессового переутомления она начала расти. Скорее всего, это случилось, когда ты несколько лет лечила мать и пыталась справиться с пьянством отца, попутно работая сутками. Вот это и подтолкнуло клетки к росту. Опухоль растет очень медленно, но она все-таки увеличивается и, судя по всему, именно она является причиной твоего состояния.

– И какие перспективы?

– Перспективы так себе. Если опухоль оставить как есть, то при следующем стрессе ты вполне можешь не проснуться. А жизнь долгая, стрессов на твоем веку хватит – и что тогда?

– А делать-то что?

– Есть у меня мысли по этому поводу. Пока говорить не буду, но имей в виду: наука – огромная сила, и болезнь твоя поддается оперативному лечению. Так что не бойся, вылечим. Главное, причину я обнаружил, а что делать – решим. Ты отдыхай, Майя, и о плохом не думай. Испугалась небось?

– Испугалась…

– Ну, то-то. Ладно, мне домой пора съездить, не то жена скоро скажет: живи там, где ночуешь.

Входит медсестра и подает Майе какие-то таблетки, она глотает их и снова засыпает. Буч лениво смотрит на нее с этикетки банки кроличьего паштета. А Майе снится снег, белый холодный спуск – ледяная душная пыль, накрывающая ее с головой, под руками шершавый ствол молодой сосны, и она изо всех сил цепляется за него, чтобы не сорваться и не пропасть в бешеном белом вихре.

* * *

Сколько-нибудь значимые вещи происходят всегда в результате неприятностей. Павел Олешко никогда не верил в то, что неприятности могут рассосаться сами собой, и даже если это случается, рецидив не заставит себя ждать и будет иметь гораздо более тяжкие последствия, чем первые проявления несчастья. В этом они с Семенычем сходились полностью, когда-то взаимно удивившись, насколько процессы в человеческом организме сходны с процессами, происходящими с человеком в социуме.

Накануне ночью, стоя у кровати Майи, он смотрел на ее безжизненное лицо и думал о том, что она вряд ли когда-то поймет, насколько разрушительными оказались последствия всего лишь одного ее поступка, когда она подняла в песочнице фарфоровую куклу, принесла ее домой и переодела в другое платье.

– А ведь оставь она это платье на ней, они бы забрали куклу, и на этом бы, возможно, все закончилось. На сей раз.

Но это вряд ли, не похоже, чтобы они на этом успокоились, и кто знает, смог бы хоть кто-нибудь тогда спасти Майину голову.

В большой гостиной Панфиловых сегодня аншлаг – отчего-то решили собраться у них. Ника и Стефания Романовна снова возились на кухне, Валерия, довольная, что может оставить близнецов на мужа, решила составить им компанию, разговоры велись вроде ни о чем, но все знали: скоро приедут Олешко и Матвеев и привезут Майю. И тогда можно будет свести воедино все детали головоломки и решить, что делать дальше, потому что злополучная кукла до сих пор лежит в банковском сейфе Ники. Няню пришлось отпустить на пару дней, чтобы не впутывать постороннего человека в чисто семейные дела. И теперь Валерия привычно прислушивалась к звукам наверху, хотя и понимала, что отсюда ничего не услышит.

– Может, там и нет ничего.

Валерия грызла морковь и пыталась осмыслить произошедшее в ее доме в контексте того, что она уже знала. И получалась неприятная картина, хотя в данном случае пострадал только серебряный подсвечник и их с Панфиловым нервы.

– В кукле? – Ника попробовала соус. – Все, мам, соус готов, заливай и в духовку. Может, и нет ничего, но что-то мне подсказывает, что камни там. И человек, которому они принадлежат, вряд ли скажет: да ну их, наковыряем еще тыщу штук.

– Да уж понятно. – Валерия представила себе эту пресловутую тысячу штук бриллиантов и вздохнула – красиво. Разложить бы их на подоконнике, и пусть бы сверкали. – Но что-то владелец не торопится за своим имуществом. Я вот о чем думаю: а представьте, что завтра с неба упадет метеорит и разлетится на миллиарды таких алмазов, и они будут валяться кругом, как морская галька. Представьте, как владельца этих цацек в сейфе хватит кондратий?

Ника мечтательно улыбнулась.

– Хорошо бы. Дорожки выложить ими, клумбы украсить, ну и прочее. А сороки бы просто осатанели, хватая блестяшки. Я бы сама набрала их целое ведро… нет, два ведра, и пусть бы сверкали, всякие: белые, голубые, желтые, розовые… представляете эту красотищу?

Болтая и смеясь, они нарезали салатов, Стефания Романовна пекла свою знаменитую мусаку, в холодильнике скучал привезенный из «Восторга» шоколадный торт, и Валерии ужасно хотелось хоть кусочек слопать….

Ника, вооружившись лопаткой и ножом, отрезала полоску торта с краю и поставила перед ней.

– Специально взяла прямоугольной формы, чтоб можно было резать без ущерба для его вида. Ешь, Лерка, нечего слюнки глотать.

Они намеренно не говорили о произошедшем – слишком страшно все получилось, и известно было далеко не все, но то, что Майю нашли живой, обрадовало всех. Панфилов долго о чем-то говорил с Павлом по телефону, а потом как-то само собой вышло, что все собрались в его почти готовом доме – здесь, в Озерном.

– Ника, как там твоя малышка? – Валерия с видимым удовольствием поглощала десерт. – Вкусный тортик, я как раз хотела шоколадный, откуда ты всегда знаешь, какой я хочу?

– Ты всю жизнь любила шоколадный, тоже мне, тайна. – Ника закрыла банку с оливками и спрятала в холодильник. – Малявка смешная такая. Я днем к ней приезжаю одна, а вечером с Лешкой вместе. Днем я ее кормлю, потом беру на улицу, и мы гуляем, а вечером гуляем уже втроем. Так вот днем она ходит, хотя пока еще держится за меня, а когда появляется Лешка, она с рук его не слезает, а когда мы уходим, понимает, что остается без нас, и принимается плакать. А мы всего-то три дня к ней ходим, вот откуда она все поняла?

– Дети понимают все сразу, они умеют видеть суть. – Стефания Романовна присаживается на табурет. – Ты меня признала с первой минуты. Вот и твоя дочь понимает – она же твоя. Когда можно будет забрать ее?

– Семеныч с кем-то договорился, и дама из социальной службы уже оформила все документы, скоро будет решение – обещают буквально через неделю. Возможно, забрать нам ее позволят раньше. Да, Лера, сегодня к нам приходила комиссия, жилищные условия проверяла, а мы с Майей такую комнату для Стефки сделали – глаз не отвести! И мебель привезли, и кроватку, и так вовремя – как раз к комиссии успели. Они все сфотографировали, записали и ушли. Потом звонила мне эта тетка из социальной службы – говорит, впечатление у комиссии очень позитивное, все понравилось. А ведь обои эти Майя мне присоветовала, и макет штор тоже она нарисовала – и в итоге смотрится все отлично.

– Хорошо, что ее из больницы отпустили. – Валерия отодвигает опустевшую тарелку. – Хотя, может, и стоило бы ей пока там побыть, но я думаю, если речь идет о такой куче денег, то все равно, где Майя будет находиться, ее найдут где угодно, так пусть лучше с нами будет.

– Майя понятия не имеет о бриллиантах. Да и мы только теоретически. Я хотела посмотреть, так Павел мне запретил даже прикасаться к кукле. – Ника состроила смешную гримаску. – В общем, если он сегодня все не расскажет, я стукну его чем-нибудь по голове, свяжу скотчем и стану пытать: нажарю телячьей печенки с грибами, буду трескать ее у него на глазах, угощать Буча, а он будет на это смотреть.

Женщины смеются, представив себе картину пытки – пристрастие Павла к названному блюду всем хорошо известно.

– Приехали. – Стефания Романовна выглянула в окно. – Девочки, только давайте не пялиться на Майю, никаких ахов-охов и прочего, ведите себя как ни в чем не бывало.

– Мама, это как раз самое трудное и есть, потому что слишком многое произошло, и как ни в чем не бывало не получится!

– Надо постараться. – Стефания Романовна заглядывает в духовку. – Еще минут десять – и готово. Берите Майю и идите, накрывайте на стол.

Всю дорогу в Озерное Майя молчала. События последних дней настолько выбили ее из колеи, настолько не вписывались в тот жизненный ритм, который она тщательно выстраивала долгое время, что Майя словно замерла, пытаясь уловить биение нового ритма, приспособиться к стремительным изменениям. Вокруг нее были люди, которые вдруг ни с того, ни с сего принялись помогать ей в беде – беспокоились о ней, искренне сопереживали, всячески пытались поддержать и утешить, и в итоге – спасли ей жизнь. Ничего не требуя и не ожидая взамен, просто потому, что по-другому не могут.

И она замкнулась, стараясь осмыслить эту новую жизнь, приноровиться к ней, но получался какой-то сумбур: с одной стороны, ей хотелось вернуть прежнюю, понятную, ею самой построенную жизнь, где она ни на кого не рассчитывала и ни к кому не привязывалась. Но после того, как эти люди ворвались в ее жизнь – или она вошла в их жизнь, таща за собой ворох своих проблем, она поняла: возврата к прежнему не будет. Не станет она больше мести дворы, и не потому, что корона на голове засияла с новой силой, а потому что этот этап ее биографии закончился. Ну не сможет она взять и просто забыть светлый бесхитростный взгляд Ники, и по-матерински заботливую Стефанию Романовну, и Пашу Олешко, такого непростого и настоящего – он тоже стал вдруг близким, хоть не совсем понятным, как и Панфиловы, словно скроенные по одному образцу, но оба искренние.

И Максим. Майя поглядывает на него, когда он не видит. И понимает, что этот мужчина теперь принадлежит ей – пусть все у них только начинается, они будут узнавать друг друга и проживут рядом оставшуюся жизнь. Майя хочет видеть именно этого мужчину рядом – с его бытовой беспомощностью, искренней улыбкой и упрямством, он стал вдруг нужен ей, и ее ладонь в его руке согревается. Встретившись с Максимом взглядом, она спешит опустить ресницы – после смерти Леонида она даже не думала о новых отношениях. Она представить себе не могла, что может быть на свете другой мужчина, который вызовет у нее такое же восхищение и уважение. Максим не похож на Леонида, и вместо восхищения он вызывает у Майи чувство невероятной нежности, и это так необычно и хорошо, что отказаться от этого просто невозможно.

Направляясь в дом Панфиловых, Майя думает о том, что это как-то неправильно – она чужая им всем, а они, бросив свои дела, занимаются ее проблемами, хотя она им никто, и с Максимом еще неизвестно, получится ли, и вообще… Она боится, что сейчас станет центром их внимания, и не знает, как сможет это вынести.

А получилось совсем не так, как она думала.

В большом доме царил переполох: маленький Максимка воспользовался тем, что отец на минуту отвлекся, переодевая его сестру, опрокинувшую на себя чашку с остывшим чаем, умудрился дотянуться до занавески, потянул – и она, конечно, оборвалась вместе с карнизом. Вся эта конструкция рухнула на мирно спящего в кресле кота, и грохот пластикового карниза, истошный мяв кота и испуганный рев малолетнего шкодника слились в клубок звуков, и все, конечно же, бросились наверх, Валерия запричитала над испуганным ребенком, а Ника подхватила на руки не менее перепуганного кота и унесла его вниз, исцелять его моральную травму оставшимся после изготовления мусаки мясом.

– Вообще названия этому нет. – Возмущенно хмурясь, она прошла мимо них на кухню, держа кота наперевес. – Привет, ребята. Видали, что творится? Испугали несчастного Ричи, у него едва разрыв сердца не случился. Смотреть за детьми надо, чтоб они котов не пугали!

Последняя фраза была произнесена громче, чтобы Панфилов на лестнице слышал.

– Тебе Ричи дороже моего ребенка! – Саша с дочерью на руках спешно ретировался с поля боя. – Ты представь, что этот карниз мог поранить Максимку.

– Карниз легкий, а твой сын стоял в кроватке, ни хрена бы карниз его не достал. А несчастного кота – достал. Один раз оставили тебя с детьми, и то ты умудрился довести кота до сердечного приступа!

Доведенный до сердечного приступа Ричи неспешно лечил стресс внушительной порцией говядины, мелко порезанной для проведения терапии. Его блестящая шерсть переливалась красивыми полосами, а воинственные усы шевелились, когда он вгрызался в мясо. Над ним стояла Ника и с умилением смотрела, как он изгоняет стресс.

– Майя, давай на стол накроем. – Ника сунула ей в руки коробку с приборами. – Макс, вы с Павлом не стойте, как здрасьте, а берите инструменты и идите, прибейте карниз. Леш, ну ты-то чего руки в брюки? Иди, помоги Майе, отодвинь стол ближе к центру и спроси у Лерки, где скатерть.

– Есть, мой генерал! – Павел, едва сдерживая смех, подтолкнул Матвеева в сторону коридора. – Идем, Михалыч, где у тебя инструменты?

– Под лестницей в чуланчике. – Панфилов, держа дочь на руках, опасливо косится на дверь, за которой уже не слышно рева ребенка. – Вот Ника никогда…

– Сань, девочки вообще спокойнее. – Ника принюхивается к блюду с мусакой, которое мать уже достала из духовки. – Вечно у нас обжирадос какой-то получается, когда мы вместе собираемся.

– Поесть никогда не лишне. – Панфилов с вожделением смотрит на мусаку. – Люблю я это блюдо, прям как Пашка печенку с грибами.

В общем, получилось, что все страхи Майи оказались напрасными. Она сразу попала в водоворот каких-то дел, потом Панфилову срочно понадобилось позвонить, он сунул ей в руки дочь и со словами: «Она спокойная девочка, побудь с ней!» – исчез в своем кабинете.

Майя осталась наедине с малышкой. Усадив ее в кресло, она дала ей в руки игрушечного зайца, найденного здесь же, в гостиной, а девочка, покрутив игрушку, вдруг уставилась на нее внимательными глазами. То, что глаза у нее серые, как у Панфилова, поразило Майю – она отчего-то ожидала, что при рыжих кудряшках должны быть зеленые глаза, но они у нее оказались серые в длинных темных ресницах, а кожа на щечках была такая нежная, что Майя не удержалась и потрогала ее, и девочка ей улыбнулась. Так они таращились друг на друга целую минуту, все звуки в доме ушли куда-то на второй план, и Майя готова была поклясться, что малышка смотрит на нее немного ироничным панфиловским взглядом, словно говорит: да уймись ты, все будет хорошо!

И Майя поняла – да, все будет хорошо, просто нужно подождать.

17

– Собственно, я только хотел объяснить, как обстоят дела. – Павел занял место председателя собрания, вооружившись вилкой и ножом. – Чтоб не терять времени, совместим приятное с полезным, и во время обеда все расставим по полочкам. Я поспрашивал наших гостей о причине их позднего визита. Итак, картина вырисовывается такая. Им нужна была кукла-контейнер, и как только они решили, что убили тебя, им оставалось только взять в заложники кого-то из нас, и я, прикинув шансы, выставил усиленную охрану у этого дома. Они обошли охрану поселка, но мою обойти так просто не получилось, хотя Валерии и пришлось пережить несколько неприятных моментов. Четверых мы угомонили практически сразу, пятый оказался хитрее, но удар канделябром пошел ему на пользу. Шестой остался в подвале на улице Верхней, у него проблемы с двигательным аппаратом, врачи просто руками разводят.

– Они убили пятерых из-за этих камней. – Матвеев недоуменно обводит глазами собравшихся. – Из-за кусков углерода!

– Они убили гораздо больше, чем пятерых. Троих курьеров, дворничиху, бомжа, наркоманов. В подвале на улице Верхней найдены захоронения еще двух жертв, опознать их пока не удалось. Бомж поплатился за свою глупость – он видел Меренкова на месте убийства и решил его шантажировать. Дворничиху и наркоманов грохнули из предосторожности – чтоб не болтали лишнего. Они уже давно перешли некую грань и убивали с легкостью. Все бандиты – бывшие сотрудники правоохранительных органов, где привыкли ни во что не ставить не только закон, но и человеческую жизнь. Все, что мешает получать бабки, уничтожается. А Майю собирались допросить с пристрастием и обменять на контейнер с алмазами. Они пробили всех нас, связи у этого клоуна Меренкова в полиции серьезные, притом что он коллегам еще и заработать давал. Конечно, они не могли взять и просто убить Майю, они подозревали, что о камнях она не знает, как и все мы, но хотели уточнить это. Майе невероятно повезло, причем не раз. В день, когда они искали ее, она оказалась в Озерном, с нами.

– Вот негодяи… А где сейчас Меренков? Паш, ты что, сдал его в полицию?

– Никуша, ну какая полиция. Я объяснил его ошибку с контейнером, рассказал, что он в банковской ячейке, и мой гость остался там, где я его оставил, в печали. Но он успел очень сильно нам нагадить.

– О господи… – Валерия сокрушенно всплеснула руками. – Что еще?!

– В тот день, когда убили курьера, наш друг Николай Николаевич решил проверить одну из своих догадок – чисто ментовская привычка совать нос куда не просят. Он и ранее присматривался к Майе, но стандартная проверка ничего не дала, а потому он отнес ее фотографии людям, которые специализируются на поиске информации. Есть некий бар «Козырная семерка», в котором как раз и сидит человек, принимающий подобные заказы, и этот он передал двоим отморозкам. Эти двое – охотники за головами, если можно так выразиться. Свободные художники, которых нанимают несознательные граждане, желающие навредить ближним. Они получили заказ, но дело в том, что твои фотографии, Майя, у них уже были, и они давно присматривались к окружающим гражданкам в надежде найти тебя. Понимаешь, почему? Они все эти годы искали Ирину Марьину по заказу господина Возницына. А тут приходит какой-то хлыщ и приносит фотографию, на которой – оппа! – она самая и есть. У этих охотников за головами наконец сошелся пазл: Марьину искали все, а нашел какой-то дилетант, сам того не зная. Эти двое отследили тебя и хотели пригласить в путешествие. Узнал я о них чисто случайно – они позвонили Меренкову, чтобы задать пару вопросов, а трубку взял я. Из более близкого общения с этими достойными гражданами я узнал, что господин Возницын уже оповещен о том, что объект найден в Александровске. Представьте его удивление, ведь и камни пропали здесь же, а потому я думаю, что в ближайшее время стоит ждать его в гости.

– То есть эти люди собирались похитить Майю?

– Да, Никуша. Они хотели похитить объект и доставить заказчику, имя которого – Артемий Возницын. Они уже никогда никого не обидят, но плохо то, что Артемий Анатольевич до сих пор хочет удостовериться в смерти бывшей мачехи, а другого способа убедиться в этом, чем поприсутствовать на ее погребении, он не видит, что, конечно, вполне логично, но нас это никак не устраивает. И я думаю, что с господином Возницыным пора разобраться. Меня его нездоровая активность уже слегка напрягает.

– Павел, ты сейчас похож на Кроули. – Валерия с улыбкой смотрит на него. – Отлично сыграно, Король Ада собственной персоной.

– Я надеялся, что кто-нибудь заметит. – Павел ухмыльнулся. – Абзац.

Матвеев с Панфиловым вытаращили глаза, Булатов расхохотался.

– Я-то сижу и думаю – кого он мне напоминает? – Булатов повернулся к Нике. – Никуша, а ведь сыграно!

– Да, Кроули, безусловное сходство, даже пиджак надел похожий.

– Кто-нибудь объяснит мне, что это за цирк? – Панфилов сердито смотрит на хохочущих друзей. – Я не понимаю причину смеха.

– Это потому, что ты не смотрел «Сверхъестественное». – Валерия успокаивающе накрыла ладонью ладонь мужа. – Ты вообще телевизор не смотришь, только новости в Интернете.

– Конечно.

– Вот потому вы с Максом сейчас и сидите с видом папуасов, обнаруживших кофемолку. Панфилов, иногда ты бываешь скучный, как кирпич. – Ника вздыхает. – Спасибо, Паша, повеселил. Кроули – это твоя роль, хотя лично мне нравится Дин Винчестер.

– Ника, Дин Винчестер глуповатый немного. – Стефания Романовна улыбается. – А вот…

– Так, все, перестаньте, меня сейчас стошнит. – Панфилов недоволен. – Потом обсудите свой очередной наркотик. Паш, делать-то чего? Ты уверен, что Возницын знает обо всем?

– Михалыч, когда я что-то утверждаю, я всегда уверен. Люди не любят скрывать от меня правду. Но то, что знали только двое, не отменяет того факта, что Возницын, как я и предполагал, отправил по следу Ирины Марьиной погоню. И те, кто возьмет контракт на Майю Скобликову, сделают то же самое открытие, что и эти двое. Ведь контракт пока действует, и если не разрулить ситуацию, мне придется отслеживать этих из «Семерки».

– Но если Артему я так нужна… – подала голос Майя.

– Не нужна, совсем не нужна. Он ведь ищет тебя совершенно не за тем, чтобы извиниться. Возможно, он действительно опасается, что в один прекрасный день ты объявишься и поднимешь скандал, и он не сможет тебя убрать. А возможно, у него возникли сложности с наследством. Но это так, допущение, нужен аналитик, который разложит по полочкам ситуацию с финансами и активами Марьина и динамикой последних лет.

– Попросим Ольгу Витковскую, она нам не откажет. – Ника задумчиво накручивала прядь волос на палец. – Лариска с ней очень дружит, и хотя мне не хочется ее впутывать, но без нее, похоже, нам не обойтись. Лерка, позвонишь ей? Вы вроде бы чаще общаетесь.

– У нас дети одного возраста, вот и получается часто общаться. Конечно, позвоню. – Валерия достает сотовый. – Но ей придется все рассказать.

– Незачем. – Павел хмурится. – Просто попросим сделать анализ имеющихся цифр, рассказывать о Майе лишним людям не надо.

– Олька и сама все поймет. – Панфилов смотрит, как кот играет мячиком. – Ольга умная, как дьявол. Она же видела Майю, просто не ассоциировала ее с тем старым делом. А только всплывет «Гермес», как она тут же сообразит. Она, конечно, никому не скажет, сомнений нет, но обидится, что мы ее вслепую пытаемся использовать – значит, не доверяем.

– А мы ей доверяем? – Павел недовольно поморщился, он не любит давать информацию людям, которых сам не знает. – Чем больше народа знает о ситуации, тем хуже.

– Паш, ты вообще с трудом доверяешь людям. – Ника состроила гримаску. – Но Олька классная. Просто иногда я чувствую в ней… не знаю даже, как сказать…

– Хищника. – Булатов улыбнулся жене. – Никуша, Ольга – хищник, отлично умеющий маскироваться, но от этого не менее опасный. Эта женщина переступит через кого угодно и сотворит что угодно, защищая то, что ей дорого, а по-настоящему дороги ей только четыре вещи на свете – ну, если четверых ее детей можно так назвать.

– Да. – Ника вздохнула. – Олька классная, но очень… беспощадна к врагам Рейха. Я считаю, что мы можем ей доверять. А вот втягивать ее в эту историю неправильно, нужно поговорить с ней так, чтоб никто не знал. То есть будем исходить из того, что за нами следят, а телефоны прослушиваются. Ну, и когда мне выдадут членский билет Клуба Параноиков?

– Никогда. – Олешко размышляет. – Осторожность и паранойя – разные понятия. Да, втягивать женщину с маленькими детьми в эту опасную историю не стоит, достаточно тех, что есть. Но если она хороший аналитик…

– Паша, она гений! Она единственная в своем роде! – Валерия горячится. – Лариска с ней в одном классе училась, ну и через нее мы с Олей познакомились – но шапочно, кивали друг другу при встрече. А потом мы с Никой попросили ее просчитать нам риски, когда открывали клуб. И она очень быстро выдала нам полный расклад и рекомендации. И денег не взяла, обиделась даже. Мы открылись, позвали ее – мальчишки у нее тогда подростками были, такие забавные, совершенно одинаковые! Вот так и стали общаться, она хорошая тетка, просто очень грустная – внутри. И да, Лешка прав, она хищница. То есть наших понятий насчет ценности жизни, недопустимости насилия и прочего в этом роде для нее в принципе не существует, она такими категориями даже не мыслит.

– Социопат? Интересно… Ладно, вы меня убедили. – Олешко вздохнул. – Нужно поговорить с ней прежде всего мне. Если она то, что я думаю, нам будет проще понять друг друга. Лера, позвони ей, пусть назначит время, я подъеду.

– С тобой она разговаривать не станет. – Валерия насмешливо прищурилась. – Это Олька, тут подход нужен. Поедем вместе, возьмем с собой Майю, потом я слиняю и оставлю вас наедине.

– Ну, или так. – Павел поднялся. – Давай, звони, и поедем, что ли, тянуть нечего, время идет, а от Возницына никаких вестей. И вот еще что. Я вызвал ребят, никто не ходит без охраны. Все остаются в Озерном, но если кто-то куда-то выходит, охранник идет с ним. Хотя лучше было бы не шастать без нужды.

– Мне на рынок надо, здесь продуктов на нашу ораву не хватит… – Стефания Романовна растерянно смотрит на Павла. – Творог закончился, и мяса надо купить.

– Пишите список, вам все привезут.

– Но, Паша…

– Тетя Стефа, без творога можно прожить, а при сложившихся обстоятельствах не стоит вводить в искушение тех, кто может захотеть обменять вас на Майю и камни.

– А дома Буч! – Ника в ужасе округлила глаза. – Нет, мне надо смотаться домой, я не могу его там бросить!

– Хорошо, поезжайте с Лехой прямо сейчас. С охраной.

У Ники зазвонил телефон, она взглянула на номер.

– Это Марек. – Испуганными глазами глянув на мужа, она нажала на кнопку. – Что, сынок?

– Мать, вы там снова во что-то вляпались?! – Голос сына звучит раздраженно.

– Нет, что ты! С чего ты взял?

– Ну, когда я вижу охранников под дверью, и когда они сопровождают меня в универ, Димку в школу, а Ирка тоже обзавелась двумя архангелами, я сразу предполагаю очередной абзац. Мам?

– Нет, сынок, это не то, что ты думаешь. – Ника картинно закатила глаза.

– А что? Мам, дядя Леша дома?

– Да.

– Тогда дай ему трубку.

Но трубку у Ники взял Павел и вышел с ней из кухни. Ника с облегчением вздыхает.

– Детки!

– Ну, а что ты хотела. – Матвеев смеется. – Они делегировали Мареку полномочия как самому старшему, и ты как слабое звено рассматривалась. Они решили, что Марек наедет и ты поведешься.

– А ты бы не повелся?

– Повелся бы, но Димка еще слишком мал, чтоб на меня наезжать. Ладно, давайте подумаем, что нам теперь делать – мы, похоже, в осаде.

– Нечего толкаться всем здесь, пойдем ко мне. – Матвеев хотел показать Майе дом. – Буч и Ричи могут не поладить, скорее всего они будут драться, пока кто-то кого-то не убьет.

– Запрем одного, делов-то. – Олешко раздражается из-за танцев вокруг котов. – Тут опасность для жизни, а вы…

– Запереть одного… Одного – это Буча? Ну, нет. Мы можем остановиться у меня, первый этаж готов. – Матвеев задумался. – Мебели, правда, нет, но кухня уже стоит.

– Раскладушки возьмем, если что. У нас в чулане есть. Леш, сможешь взять отпуск или попросим Лариску, пусть больничный тебе выпишет? – Ника смотрит на мужа. – Да, коты передерутся, зачем нам это.

* * *

Ольга Витковская сидит на пятом этаже огромного здания. Павел знает, кому оно принадлежит, и ревниво присматривается к системе охраны. Человек в сером костюме встречает их в вестибюле.

– Здравствуй, Павел Иванович.

– Здорово, Константин Николаевич.

Они пожимают друг другу руки, как боксеры на ринге, Валерия и Майя переглядываются и одинаково насмешливо поднимают брови – ну, что скажешь, мужчины как дети, им надо соблюдать свои самцовые ритуалы и обязательно выяснять, кто из них круче.

– Кто кого победит, тигр льва или лев тигра? – Валерия шепчет это Майе, и они обе тихонько хихикают, глядя, как парни меряются взглядами, делая вид, что ничего не происходит.

– Чужой против Хищника. – Майя посмотрела на Валерию, едва сдерживающую смех. – Чего это они застыли?

– Может, хватит в гляделки играть? – Валерия делает вид, что смотрит на часы. – А то ведь мне скоро не на циферблат, а на календарь придется смотреть.

– Конечно. Прошу прощения, дамы. – Сероглазый наконец отводит взгляд от Олешко. – Ольга Владимировна ждет вас.

Он провожает их до лифта, заходит вместе с ними в просторную кабину. Чем-то они очень похожи с Павлом, но Майя, приглядевшись, решает, что их Павел все-таки круче, хоть и не разодет в пух и прах.

– Прошу вас.

Они выходят в коридор – широкий, сияющий стенами, выкрашенными в пастельные тона, с растениями в кадках, с белыми дверями и репродукциями картин.

– Уютно. – Валерия оглядывается. – Но пустовато.

– Кабинет Ольги Владимировны за поворотом, первая дверь справа. Пройдем.

Они движутся практически бесшумно – ни на ком нет обуви с каблуками. Из-за дверей слышны обычные офисные звуки: телефонные звонки, работающие принтеры, но людей не видно. Они приближаются к повороту – кабинет Витковской открыт, Ольга лежит около стола, вокруг нее расплылась лужа крови.

Как по команде, Олешко и его спутник вытащили оружие. У Валерии в руке блеснуло что-то металлическое – Майя видит, что это отвертка. Она огляделась в поисках хоть чего-то, что можно использовать как оружие, но ничего подходящего на глаза не попалось. Скользнув в кабинет, она наклонилась над телом женщины. Светлое платье в пятнах, кровь пузырится на ее губах, и Майя понимает, что Ольга жива.

Майя достает телефон и набирает номер Ларисы Михайловой – Семеныч может быть на операции, а Лариса все решит быстро и эффективно. В коридоре звучат выстрелы, хлопает дверь, визжит на высокой ноте какая-то женщина, Майя сбивчиво говорит Ларисе о несчастье, и Ольга открывает глаза.

– Пупсик…

– Что?!

– Телефон… у меня на столе… Пупсику позвони.

Она истекает кровью, и Майя, оглядевшись, хватает светлую кофточку хозяйки кабинета и закрывает ею рану.

– Пупсику… позвони.

– Оля, я позвоню, ты только держись!

– Сейчас… позвони.

Майя хватает со стола телефон Ольги, ищет нужное имя в списке контактов, пальцы ее не слушаются и оставляют кровавые пятна на экране телефона. Странное имя – Пупсик.

– Да, рыбка моя.

– Это… это не Оля. Я…

– Кто это?

– Я… Майя. В Олю только что стреляли.

– Где?

– В кабинете на работе. Я… Она велела вам позвонить, и я…

– Я спрашиваю, попали куда.

– В грудь…

– Она жива?

– Пока жива, я доктору уже позвонила.

– Понял.

Майя приподнимает Ольгину голову, та пытается дышать, но у нее получается плохо, и Майя боится, что она умрет. Что происходит в коридоре, она не знает, все звуки отчего-то стихли, и слышно только хриплое дыхание Ольги.

В кабинет входят трое медиков, Ольгу грузят на носилки, подсоединяют к капельнице и уносят, а Майя сидит на полу, сжимая ее телефон, и пытается соединить вместе свои впечатления и унять дрожь в руках.

– Это из-за меня…

Она смотрит на свои ладони – они в крови, и Майя думает о том, что не появись она здесь, Ольга, возможно, была бы в порядке – сидела бы в этом прекрасном кабинете, занималась своей работой, а вечером вернулась бы к своим малышкам…

– О господи, они еще такие маленькие!

Майя оглядывается в отчаянии – в коридоре шум и беготня, переполох, вот потащили чье-то тело. Валерия прошла мимо кабинета, рукав у нее в крови. Майя машинально сует телефон Ольги в карман и выходит в коридор. Олешко и второй охранник что-то тихо обсуждают, секьюрити оцепили коридор, кого-то ведут с заломленными руками, и он оставляет кровавый след. Майя в ужасе прислоняется к стене, закрывает глаза. Это из-за нее все, она, как магнит, притягивает смерть и несчастья на головы всех, кто находится рядом. И если Ольга не выживет, сиротами останутся две крохотные девочки. И ее сыновья, большие красивые парни, тоже потеряют мать. И все потому, что когда-то она, Майя, сбежала, вместо того чтобы драться.

– Можешь поприсутствовать. – Олешко словно нависает над собеседником, хотя вовсе не выше его ростом, но как-то ему это удается. – Это твои люди продались. И к остальным у меня доверия нет. Ты – другое дело, но не твои люди. Так что можешь присутствовать, но и только.

Майя идет в сторону лестницы. Если сейчас она выйдет из здания, то успеет добраться домой раньше Валерии и Павла, возьмет свой рюкзак – и все, страна большая, документы она себе новые добудет. Может быть, Павел прав – нет, он всегда прав, и бежать смысла нет и некуда, все равно судьба настигнет ее, рано или поздно. Только для этих людей несчастья закончатся, они залечат раны и станут жить, как жили. Нельзя было позволять себе эти отношения, дружбу, все то, что сделало ее счастливой в последнее время. Нельзя было никого впускать в свою жизнь. Слишком больно теперь терять. Череда несчастий говорит о том, что нужно начинать все сначала, даже если это снова будет ошибкой. Эти люди не захотят отпустить ее, а потому нужно бежать. Нельзя, чтобы кто-то был рядом, как та девушка в пустом доме, как… Вот к чему это привело тех, кто хотел ей помочь.

Майя бежит вниз по лестнице, прокручивая в голове, куда она направится на этот раз.

– Далеко собралась?

Павел стоит около двери, ведущей на подземную стоянку.

– Нет, я…

– Детка, только не лги мне. Ты собралась слинять. Хотя бы кровь отмыла, по улицам в таком виде пройти незамеченной сложно.

– Эту кровь с моих рук ничто не смоет.

– Только не надо истеричного пафоса. – Павел подтолкнул ее к двери, за которой оказался туалет. – Вымой руки, на тебя смотреть страшно.

Майя выдавливает из дозатора жидкое мыло, пахнущее сиренью, смывает его – вода бурая от крови, и она снова намыливает руки, снова смывает.

– Только не вздумай глюкнуть, детка. – Олешко наблюдает за ней со странным выражением лица. – Не сбегай от проблем, даже туда, куда ты сбежала от нас в последний раз. Не смей. Не ко времени, понимаешь?

– А ты понимаешь, что это все из-за меня? – Майя в ярости, и хотя Павел не виноват, но он здесь, а значит, ярость свою она выплеснет на него. – Ведь это из-за меня столько народу погибло, и теперь эта женщина. Она видела меня один раз в жизни и согласилась помочь просто по дружбе – а у нее дочкам года по два, крохи совсем, и они могут остаться без матери! Из-за меня! Если она умрет, они ее даже помнить не будут!

Майя плачет, прижавшись к стене. Она так давно не плакала, но невозможно вынести то, что произошло, и невозможно избыть чувство вины, что навалилось на ее плечи.

– Ну, все. Рыдать, уткнувшись в стену туалета, – это, конечно, готично, но непродуктивно. – Павел сжимает ее руку. – Идем, дел полно.

– А… все это? Как?..

– А все это будем решать по ходу. Ребятки уже никуда не торопятся, а нам с тобой надо в больницу. Именно сегодня один из совладельцев фирмы, анализ деятельности которой проводила Ольга, решил, что нужно срочно убрать аналитика и не позволить второму собственнику узнать то, что нарыла госпожа Витковская.

– Так это не…

– Не из-за тебя, уймись. Но ты имеешь к этому косвенное отношение, потому что фамилия заказчика – Дробышев. Вася-Математик почуял неладное на фабрике в Алмазном и решил проверить, не нагревает ли его зятек.

– И Ольга…

– Сделала полный анализ, но киллер сжег на хрен ее компьютер. Не зная того, что знают лишь четверо в этом здании: любой документ, с которым работает любой из сотрудников, автоматически копируется на сервер, даже если сотрудник его не сохраняет – на сервере он останется со всеми правками. И отчет Ольги тоже сохранился. Но тут уж киллер не виноват, он знать этого в принципе не мог. Кроме меня, в курсе здешний начальник службы безопасности Фролов, собственник бизнеса и сама Ольга. Очень ограниченный круг лиц.

– А ты какое отношение к этому имел?

– Я сам создал эту систему, работая на Панфилова и Матвеева, потом рассказывал о ней на семинаре, куда меня пригласили читать лекции о безопасности предприятий, а Фролов был на этом семинаре, как и многие мои коллеги, и когда он предложил своему шефу эту систему внедрить, для консультаций пригласили меня.

– Значит, то, что мы сюда пришли именно сейчас…

– Совпадение из разряда тех, которые я называю промыслом божьим. Довезли Ольгу до больницы живой, а там уж Круглов ее не отпустит ни за что. Тем более, что на днях они получили от спонсоров новое оборудование…

В кармане Майи зазвонил телефон. Незнакомая музыка сбила ее с толку, потом она вспомнила, что сунула в карман телефон Ольги.

– Да?

– Дай трубу парню, который рядом с тобой.

Этот голос Майя уже слышала. Этот абонент записан в телефонной книге под забавной кличкой Пупсик, хотя, судя по голосу, это скорее папаша куклы Чаки, какой там Пупсик.

– Паш, это тебя. Ольгин друг, которому она велела мне позвонить.

Павел берет трубку и какое-то время слушает, нахмурившись, потом кивает, словно собеседник может его видеть:

– Ладно.

Телефон Ольги он прячет в карман и смотрит на Майю, словно прикидывая, что же с ней делать.

– Сейчас едем в больницу. Там я сдам тебя Максиму из рук в руки, и ты мне пообещаешь, что не сбежишь.

– Но, Паша…

– Посмотри на меня, детка.

Их глаза встречаются. Лицо Олешко, всегда приветливое, словно окаменело, глаза холодные и далекие. Будто и не он вел с ней как-то ночью светскую беседу. Сейчас он другой – отстраненный и опасный, но Майя выдерживает его взгляд – все, времена, когда она пряталась, прошли. Больше она не станет ни прятаться, ни бежать.

– Молодчина. – Павел сжимает ее руку. – Ты боец, не смей расклеиваться, это недостойно.

– Хорошо. Паш, а Лера? Где Лера?

– А, черт, забыл совсем. – Олешко расстроенно морщится. – Когда заваруха началась, они стрелять принялись, и один выскочил из кабинета позади нас, Лерка его отверткой достала, но он успел задеть ее ножом, вскользь, прошел по рукаву. Мы его, конечно, успокоили, но… Черт побери, Панфилов меня живьем сожрет.

– Кто они, Паш?

– Местные охранники, бывшие менты. Деньжат по-легкому срубить решили. Для Фролова это удар, конечно, ощутимый. Ну, я всегда знал, что он не дожимает своих. Я его предупреждал еще тогда, когда мы систему ставили, и я пригляделся к его работе, кое-какие замечания сделал. Я ему говорил – не дожимаешь их, а он мне об устаревших методах рассказывал, болван.

– А ты дожимаешь?

– А я бывших мусорских служивых никогда на работу не принимаю, они слишком легко продаются. Мои не продадутся. Но мои и не ходят в этих дурацких костюмчиках. Я их сам отбираю и тренирую, им костюмы такие положены только в дни корпоратива или если для дела нужно. А так они носят одежду, в которой смогут эффективно выполнить боевую задачу, случись необходимость. А я исхожу из того, что такая необходимость может возникнуть в любую минуту, и костюмчики эти – понты для приезжих, а работу работать ребята в них нормально не смогут. По крайней мере, не с той эффективностью. Прав Панфилов, весь этот дресс-код – дикий вздрочь. Все, полезай в машину, едем в больницу.

– А Лера?

– Детка, Лера с Ольгой поехала, не стала бросать ее.

– А этот… который Пупсик?

– А об этом Пупсике забудь, что вообще слышала. И не вздумай проболтаться, даже Максиму.

– Ладно…

– Только сироту из себя корчить не надо. – Павел заводит двигатель и выезжает со стоянки. – Будет возможность – расскажу, что и как, а пока сиди. Вкушающий знание вступает на горький путь, ты в курсе?

– Да ну тебя…

Они едут к больнице, недовольные друг другом. Майя сердится на Павла за то, что тот все время ее ругает и требует повиновения. Она искоса поглядывает на него и думает о том, что он совершенно бесчувственный чурбан, не понимающий ничего, кроме своих сомнительных дел. Но без него она чувствовала бы себя совсем плохо, и эта двойственность ее удивляет.

– Паш, а что полиция теперь?

– А ничего. – Он недовольно косится на нее. – Детка, ты просто переполнена вопросами, это вредно для пищеварения.

– Не называй меня так.

– Почему? У тебя пока нет имени. Как узнаешь, скажешь мне.

– Может, и не узнаю. Я запуталась. Прежняя жизнь оказалась ложью, а в этой в чем моя заслуга?

– Ты не понимаешь? – Павел фыркает. – До чего ты глупая девка, Майка. Ты выжила. На тебя охотились, ты сбежала в чем была, наделала кучу глупостей – и выжила, смогла построить новую жизнь, и лучше многих, я же был в твоей квартире, не забывай. Ты не сдалась, не принялась пить и жалеть себя, не опустилась. Ты сохранила себя, а большего от тебя и требовать нельзя. Все, уймись с самобичеванием и подумай о чем-нибудь хорошем.

18

Павел вел машину по опустевшим улицам. Усталость навалилась на него, в последние дни спать ему пришлось совсем мало, и то, что он успевал отбивать атаки со всех сторон, не радовало его – в какой-то момент он опоздает, а это значит, что погибнет кто-то, кто нужен ему, чтобы его мир пребывал в равновесии. И Павлу надо либо выманить противника из норы, либо его просто физически устранять, а это по многим причинам для него неприемлемо.

Павел оставляет машину на стоянке и идет к дому, ему надо встретиться с человеком, который так же, как и он сам, заинтересован в причинении массы неприятностей господам Дробышеву и Возницыну.

– Спасибо, что согласился приехать.

Парень, что сидит перед ним в тени, надвинув козырек на лицо, говорил с ним по телефону Ольги Витковской. Он угощает Павла хорошо заваренным кофе и пирожными с кремом, сам же пьет черничный йогурт, вставив соломинку в бутылку.

– Как она?

Павел знает, о ком он спрашивает. Что-то связывает его с Ольгой, но Олешко не хочет знать, что именно.

– Выкарабкается, но крови потеряла много. Хорошо, что у моей подруги Ники и ее брата та же группа и резус, прямо там, в больнице, переливание сделали.

– Хорошо.

Они умолкают, Павел с наслаждением отдыхает в удобном кресле.

– Расскажешь?

Олешко задумчиво смотрит на собеседника. То, что этот парень рискнул показаться ему, говорит о том, что жизнь и благополучие Ольги Витковской очень важны для него.

– Пожалуй, что и расскажу. – Павел устало трет переносицу. – Если ты скажешь мне, что тебе до нее? Почему?

– Долгая история. Если кратко – она мне когда-то спасла жизнь. Если более точно – она мой друг, и тот, кто посягнул на нее, уже труп. Просто он об этом пока не знает. У меня не так много друзей, понимаешь?

«У тебя их совсем нет, мне ли не знать, – подумал Павел, на миг вспомнив годы одиночества, чужих городов и холодных безликих квартир, куда он приходил, чтобы принять душ и поспать – каменно, без снов. – Ольга для тебя – единственный друг, то-то ты так реагируешь… Что ж, такой союзник мне сейчас очень нужен».

– Понятно. – Он ставит на столик опустевшую чашку. – А люди, которые сейчас под ударом, – мои друзья.

– И та худышка, что ты сегодня таскал в машине?

– С недавних пор. Как раз из-за этой худышки все и завертелось.

Они смотрят друг на друга, и человек в тени наливает Павлу кофе и берет с блюда пирожное. Каждому из них сложно, но они знают: собеседнику приходится не легче. Они – не те хищники, что охотятся в стае. Но сейчас они нужны друг другу.

– Расскажи.

Павел не привык делиться информацией и этого парня видит впервые, хотя и знает, кто он. Но он с ним одной крови, и оба это чувствуют. Очень уютно, когда не надо притворяться кем-то другим. Очень приятно побыть самим собой и знать, что тебя правильно поняли и при этом не ужасаются. И можно рассказать многое из того, чего он никогда не расскажет друзьям, потому что собеседник мыслит точно так же, как он сам.

– Ну, что ж, тут выбор небольшой. – Пупсик открывает новую бутылку с йогуртом. – Или валить этих двух, или сделать так, чтобы они друг друга завалили сами.

– Валить нельзя. – Олешко вздыхает. Он устал. – Если Майя решит подтвердить свою личность и претендовать на бизнес и доход, ну и на прочее, что ей положено, убийство ублюдков сильно попортит ей жизнь – начнется расследование, и кто знает, на сколько оно затянется и что из него получится, тут предугадать невозможно, ты сам понимаешь.

– Это да. Слишком сладкий кусок, многие захотят от него отгрызть и под это дело обвинить девчонку во всех грехах.

– Именно. – Павел смотрит на часы – половина второго ночи. Немудрено, что он устал, вторые сутки без сна. – Тут надо повернуть дело так, чтобы Дробышев сам захотел вальнуть этого ублюдка. А он захочет, потому что Ольга все-таки успела провести анализ дел в Алмазном, и утечка алмазов ею выявлена. Ведь мог же Дробышев заказать аналитика в Москве, но он нашел Ольгу. С одной стороны, ее репутация, а с другой – исключил малейший риск утечки информации об аудите и о личности аудитора. Чтоб не испортить сюрприз зятю, и чтобы инвесторы не пронюхали, и полиция, в случае, если придется убить Возницына в назидание потомкам. Ольга не отослала отчет, не успела, но он сохранился на сервере, и цифры говорят о том, что, когда он попадет к Математику, канал, по которому бриллианты уходят на сторону, очень быстро прикроют, а причастные лица умрут смертью некрасивой и жутковатой. Эта часть мне более-менее понятна, а вот остальное…

– А что – остальное? – Пупсик откусил от пирожного. – Ну, наши, допустим, перестанут искать Марьину. Контракт на Скобликову снят, я узнавал – никто не заплатит за работу, как оказалось. Заказчик исчез, на связь не выходит, а значит, контракт аннулируется. А вот искать Марьину… Допустим, наши не станут, ладно – хотя контракт существует, так что не факт. А остальные-то будут искать точно, контракт, повторяюсь, есть. А значит, чтобы отменить контракт, нужен финальный аккорд, и очень громкий – с прессой и всеми делами, чтобы о том, что заказчик не заплатит, узнали все заинтересованные лица.

– Я думаю, как без этого обойтись, и понимаю, что никак. Рано или поздно история эта взорвет Интернет и телеканалы. – Павел прикидывает, как ему вывернуться и все успеть, и по всему выходит, что пока никак. – Тут главное – предугадать его шаг.

– А что предугадывать? – Пупсик отхлебнул из бутылки, лицо его – просто сгусток тьмы. – Возницын явится за своими камнями, так или иначе. Вряд ли у него много людей задействовано, ему нельзя доверять в этом деле никому, Вася-Математик – личность, известная своим тупым юмором по отношению к тем, кого он хочет убрать. Его доверенное лицо – Михайлов, а он выбыл из игры, и наш клиент это знает. Сколько у него может быть людей, которым он доверит охоту за камешками? Ведь если их не сопрут сами, то могут шепнуть Математику. Или станут Возницына шантажировать годами. В том-то и дело, что наш красавец сейчас находится в положении короля без королевства. И без армии. Так что выбор у него невелик: явиться сюда самому и постараться взять кого-то из вас, чтобы потом обменять на камни. Схема стандартная, что тут велосипед изобретать?

– Столько-то и я понимаю. Но пока он никак себя не проявил.

– Это потому, что у него нарисовался срочный интерес – отчет, который заказал Дробышев. – Пупсик сжал кулак. Павел понимает, насколько ситуация с Ольгой его задела. – Как он узнал, что проводится аудит, не знаю, но протекло, предосторожности не помогли. А теперь отчета нет, аналитика нет, и можно вернуть себе свое, тем более что ты потрудился сохранить все алмазы, которые за отчетный период сперли эти дебилы. А еще ему очень нужно видеть мертвой твою тощую подружку, он много лет поддерживал на нее контракт, а это значит, что просто фотографиями трупа дело не обойдется, ему нужно лично убедиться, что она умерла.

– Он пока не знает, что Майя и есть Ирина Марьина. Парни, которых послали по ее следам, просто сообщили, что нашли ее здесь, до оплаты контракта всех карт не открыли. Они уже ничего не расскажут, а больше никто не знает. Может, и не узнает, если она не захочет вернуть себе свое.

– Даже если не захочет, он не оставит ее в живых. Зачем ему рисковать? Конечно, он не станет собственноручно ее убивать, но, может, захочет поприсутствовать. Скорее всего, захочет, потому что один раз она от него уже ускользнула. Везение у этой девицы, однако, фантастическое. Сунуться в пустой дом прямо под носом у охотника и обнаружить там точно такую же по тактико-техническим характеристикам особь женского пола. Такое только в книжках бывает. Что тебе до нее? Вам всем? Вы ее даже не знали до недавнего времени.

– Неважно. – Павел наливает себе кофе. – Она в беде, в настоящей беде. И не потому, что сделала что-то нехорошее, а потому, что жадные мрази решили, что она лишняя в их уравнении. Она странная очень, эта тощая девица – эмоциональная, закрытая, перфекционистка просто до маниакальности, но мой друг запал на нее люто. И я собираюсь быть шафером на их свадьбе, понимаешь? Она ему подходит. Вот я и так, и эдак поворачивал ее – подходит она ему, только такая ему и нужна.

– Можешь провести меня в больницу?

Павел понимает, что все это время его собеседник думал об Ольге. Поддерживал беседу, но сам думал о том, что она в больнице и пора бы разобраться с ее обидчиком.

– Поехали. – Павел ставит чашку на стол. – Только прямо сейчас.

Они выходят из квартиры и идут к машине. Холодный воздух прогнал сонливость, и Павел рад этому – он еще многое должен успеть.

– А эти, что в офисе на Ольгу напали? Кто такие?

– Охранники местные. – Павел презрительно сплевывает. – Садись, едем.

Машина освещает стены гаражей, стволы деревьев, они выезжают со двора и едут в сторону больницы.

– Так что с ними?

– С охранниками? – Павел хмыкает. – Ну, как водится. Двоих мы прямо там в расход пустили, а один на вопросы поотвечал.

– И?..

– Ну и все.

– Ага. Это хорошо. – Пупсик поправил козырек. – Мусора ниче?

– Мы им не сказали, что их трое было.

– Ну, это понятно. А то, если что, я б мог пособить.

– Я на эту тему тоже в соплях не путаюсь.

– Тоже дело. А начальник их?

– Его задели немного, но главное, гордыня пострадала, он же себя мнил спецом очешуенным, хоть и предупреждал я его. Нет, он по-своему не дурак, и в деле неплох, но у него множество предрассудков, которые мы не можем себе позволить. Вот и вышло, что его же люди оказались продажными тварями. Впредь ему наука. – Павел тормозит у больницы. – Пошли, что ли.

Они идут мимо приемного покоя, Павел заворачивает за угол и открывает металлическую дверь в полуподвальное помещение.

– Это что?

– Старая котельная, оттуда выход в коридор. Идем, время дорого.

Они проскользнули мимо сестринского поста, на втором этаже обзавелись халатами. Больница спала, ночники на столиках дежурных медсестер едва горели, никого не было.

– Что ж тут, охраны нет?

– Ее охраняют, уймись.

Палата Ольги действительно охранялась. Двое парней внимательно следили за коридором. Завидев шефа, они приосанились.

– Как?

– Тихо. – Один кивнул на дверь палаты. – Там с ней медсестра и Андрюха. Никого не было, все в порядке.

– Мы войдем.

Ольга лежала, опутанная трубками и проводами. Ее лицо было бледным, синие тени залегли вокруг глаз, губы совсем бесцветные. Пожилая медсестра следила за приборами и что-то вязала, поглядывая на цифры и линии, горящие на небольших экранах. Охранник у окна тоже не спал.

– У тебя пара минут. – Павел повернулся к медсестре. – Если надо ноги размять, у вас есть две минуты.

Женщина отложила вязание и вышла, Павел кивнул охраннику, и тот послушно отвернулся к окну.

Пупсик наклонился над Ольгой и вгляделся в ее лицо. Потом погладил ее ладонь, и этот неожиданный жест выглядел неумело нежным и таким настоящим, что Павел отвернулся. Таким людям, как он и Пупсик, полюбить кого-то – настоящее проклятие.

Пупсик оставил на тумбочке киндер-сюрприз и повернулся к Павлу.

– Идем.

Они вышли, разминувшись в дверях с медсестрой.

– Там мой друг игрушку оставил, пусть будет.

– Пусть. Она утром проснется и обрадуется.

Они выходят тем же путем, что и вошли. В машине тепло, Павел почувствовал, что напряжение отпустило его спутника.

– Спасибо, что провел меня.

– Ничего.

– Она выживет. Я смотрел ей в лицо – знаешь, у тех, кто умирает, появляется печать смерти, я всегда ее вижу, но у Ольги такого нет.

– Это мистика.

– Пусть для тебя мистика, а я вижу. – Пупсик повернулся к Павлу, в темноте блеснули его глаза. – Я в деле, брат. Тебе нужен верный человек, чтобы закончить все как следует, и ты можешь на меня рассчитывать.

– Бесплатно?

– Сам знаешь. Он мне заплатит за каждую каплю ее крови, сука. Если бы не твое дело, я б его уже вальнул. Для того и позвал тебя, чтобы выяснить, кто. Мог бы и сам, но проще было спросить. Я знал, что ты скажешь. Но теперь я тебе должен и понимаю, что ты бы тоже их обоих вальнул, если б было можно, но тогда твое дело закончится не так, как нужно. А потому вот мой телефон, когда я тебе понадоблюсь – звони, я приду.

– Ты ее любишь. – Павел смотрел поверх головы собеседника. Не должно остаться недомолвок. – Ты же ее любишь, эту Ольгу. Я прав?

– Прав. Но она этого никогда не узнает. Я ничего не сумею ей дать для нормальной жизни. Так что дам то, что смогу, хотя она этого не узнает.

– Она велела Майке позвонить тебе. Не мужу, не сыновьям, а тебе.

– Она думала, что умирает. Хотела, чтоб я достал того, кто ее заказал. Все, спасибо, что подвез. Езжай, поспи, ты на последнем издыхании, братан.

Павел едет домой, думая о двух странных людях, которых он сегодня узнал. Ольгу Витковскую он встречал и раньше – холеная, элегантная, очень женственная, она вызывала в нем ощущение какой-то надежности. Отличная мать своим детям, состоявшаяся личность, приятная и остроумная, умеющая посмеяться и увидеть смешное. И вдруг он понял, что под этой маской сидел, скрываясь, настоящий хищник, который, даже умирая, думал не о выживании, а о мести. Она решила, что живет последние минуты, и хотела сообщить об этом не мужу, не сыновьям, чтобы услышать их голоса в последний миг – нет, она требовала позвонить человеку, который отомстит за нее. Павел понял то, что давно знал Пупсик. Хищники – невымирающий вид.

* * *

– Красиво.

Дом Матвеева оказался совсем не таким, как она себе представляла. Никаких острых углов, косых линий и стеклянной геометрии, ничего, что нужно натирать тряпками и жидкостью для мытья стекол.

– Нравится? – Матвееву было очень важно видеть впечатление, которое произвел на Майю его дом. – Правда, нравится?

– Это английский особняк. – Майя дотронулась до красных кирпичей, из которых сложены стены. – Я видела подобные в Уэльсе, мы с Леней поездили по Англии, так вот этот дом очень похож, особенно меня рамы оконные умиляют, четко английские.

– Да, мне тоже очень нравится их стиль. Функциональность, надежность и уют.

– И полукруглый эркер, и две башенки по бокам. – Майя оглядывает строение. – Красиво. А наверху можно устроить спальню.

– Значит, устроишь. – Матвеев поднял ее на руки и вошел в дом. – Ну, вот, собственно…

Смутившись своего неожиданного порыва, Матвеев опустил Майю на пол.

Внутри дом оказался в стадии отделки. Гостиная с камином и решеткой, наборный паркет на полу, светлые обои, высокие окна. Майя поймала себя на том, что прикидывает, какие сюда подойдут мебель, ковры, словно и правда рассчитывала жить здесь.

– Обои хорошие, но вот тут нужно будет поставить часы, я как-то подходящие в антикварном магазине видела, а здесь…

– Сделаешь все, что захочешь. – Матвеев с нежностью смотрит на хрупкую фигурку Майи на фоне светлых стен. – Я знаю, у тебя прекрасный вкус. Вот тебе дом – твори.

– Максим…

– Что? – Он уже поборол смущение. – Ты сомневаешься?

– Не в тебе. – Майя вздохнула. – И не в своих чувствах. Подожди, дай мне сказать.

Она подняла взгляд и посмотрела прямо в глаза Матвееву. Олешко прав, больше нельзя прятаться. Или повернуться лицом к жизни, или никак.

– Все говорит об одном: рядом со мной находиться опасно. Все, что имеет отношение ко мне, стало привлекать смерть. Нападение на Ольгу Витковскую было последней каплей. Нет, я не буду больше убегать, я так решила. Я уже не та загнанная испуганная тетка, какой была, когда убегала из Москвы, теряя тапки. Из-за меня погибла Майя Скобликова. Не спорь, Максим, из-за меня. И я обязана перестать убегать – ради нее тоже. Она словно добавилась ко мне, и я стала сильнее, а это чертовски веская причина жить. И я буду жить, не прячась, хватит, набегалась. Но ты же видишь, что происходит? Кто станет следующим, кого убьют или искалечат из-за меня? Я… очень полюбила вас всех, вы меня совсем не знали, а приняли как старую знакомую, беспокоились, помогали. Вы подверглись опасности – из-за меня. И мне нужно уйти, иначе они никогда не оставят вас в покое. Нельзя вам находиться рядом со мной, никому нельзя, и тебе тоже, Максим. Я не могу тебя потерять.

– Ну, да. Это ты отлично придумала. – Матвеев подошел к Майе и обнял ее. – Нет, солнце. Мы преодолеем это вместе. Мы с тобой, Панфиловы, Ника с Лехой, Пашка, который за нас всех глотки грызть будет. Понимаешь? Ты жива до сих пор, потому что мы вместе. А если ты сбежишь, он все равно тебя достанет, но нас рядом не будет. Ты же не хочешь, чтобы он победил?

– Но…

– Не спорь, это очевидно. – Матвеев и сам не верит, что наконец нашлась женщина, с которой он готов снова начать жить. – Мы что-нибудь все вместе придумаем, я рассказывал, как мы уделали нашего брательника? Он, сукин сын, был похлеще этих двоих. Но мы не позволили ему ради каприза отнять то, что нам дорого, и наши жизни ему не отдали тоже, а он очень старался. И психопат был тот еще. А твой Возницын – просто мелкий воришка, выбившийся в господа, и вся заслуга его только в том и есть, что он был пасынком талантливого парня, который дал ему в жизни все, а у него не хватило порядочности быть благодарным. Он получит свое сполна, я знаю этот тип людей. Ничего собой не представляя, они изо всех сил пыжатся доказать всем вокруг свою значимость. Но себя-то не обманешь, и в душе эти персонажи всегда знают, кем на самом деле являются. Мы остановим его, обязательно. Тут без вариантов, Майя. Мне не нужно, чтобы какой-то Возницын нависал над нашей жизнью долгие годы. Я не потерплю, чтобы моя жена прятала лицо, прекраснее которого я не видел.

Майя замерла, прижавшись к Максиму. Он сказал – «моя жена», словно это было само собой разумеющимся, словно вопрос уже решен… и она вдруг поняла – да, решен. И этот мужчина – ее, сейчас они пришли в дом, где будут жить, растить детей и куда их взрослые дети будут приезжать, потому что все дороги будут вести их домой.

– Я понимаю. – Майя обняла Максима, вдыхая его запах. – Но я пока не знаю, как нам это решить.

– Я тоже. – Матвеев стоял, уткнувшись в волосы Майи, и очень жалел, что сейчас сюда нагрянут Ника с Бучем наперевес и остальные. – Я тоже, солнце. Давай подумаем лучше, как мы их всех разместим.

– Ника придет и все придумает. – Майя хихикнула. – Лучше покажи мне кухню. Ты говорил, что ее уже обставили.

– Идем.

Они, обнявшись, идут на кухню. Дом пахнет строительными материалами, свежим клеем, лаком и мастикой, и Майе хочется осмотреть все – и комнаты наверху, и башенки, но больше всего ей хочется оказаться здесь вдвоем с Максимом и не бояться ничего.

– Леш, ну дай мне корзинку.

Голос Ники слышен хорошо, в пустых комнатах он эхом отдается под потолком.

– Давай, Буч, иди.

Майя и Матвеев с любопытством заглядывают в переднюю. Ника вытащила из корзинки кота и подтолкнула его в дом. Буч нервно подергивал хвостом и принюхивался к запахам своего нового жилья, с возмущением понимая, что едой здесь и не пахнет.

– Первым надо кота запустить. – Ника оглядывается и, увидев Майю и брата, улыбается. – Да, тут работы непочатый край. К Панфиловым продукты забросили, мама там приготовит нам что-нибудь поесть, а то здесь пока пусто… Мы заехали в супермаркет, купили два надувных матраца, кресло для Буча, а из дома раскладушку взяли. Но лучше, чтобы здесь была бы хоть какая-то мебель. Леш, кресло надо занести, а то Буч…

– Ника, кресло для кота – это не чересчур? – Матвеев хохочет. – Мы, значит, на полу, а Буч в кресле?

– Когда мы уедем, кресло можешь оставить себе. – Ника хмурится. – И – да, мы посидим на полу, но кот не может, ему нужен уют и комфорт. Ой, Макс, там очень симпатичное кресло – из двух обручей, сверху подушка, красиво, правда. Буч будет в восторге. Леш, а когтеточка где? И куда ее приспособить…

– Никуша, не капризничай. – Булатов с улыбкой смотрит на жену. – Разместимся как-нибудь. Если в твоей квартире разместились, уж здесь сам бог велел. Макс, куда ставить вещи?

– Не знаю… – Матвеев беспомощно посмотрел на Майю. – В гостиную?

– Нет, там же другие комнаты есть. – Майя переглянулась с Никой. – Может, пока в те, что уже готовы?

– Надо посмотреть. – Ника следила за Бучем, который вспрыгнул на подоконник и нюхал раму. – Мальчики, не стойте, несите вещи и складывайте пока здесь. Черт бы подрал этих негодяев, одни неприятности из-за них, а самое главное – я напрочь не понимаю, что мы со всем этим будем делать. Ведь Возницыну смысла нет оставлять нас в живых, точно так же, как и этому… как его… Меренкову. Пока мы живы, мы ему опасны.

Майя обессиленно опирается о стену. Она и раньше думала об этом, но как-то вскользь, и вот Ника сформулировала то, что она и сама в глубине души знала. И это оглушило ее, убило решимость, ее новую жажду жить. Из-за нее может погибнуть Ника. Веселая, смешливая, очень добрая, солнечная Ника. И ее муж, и Стефания Романовна, и Панфиловы. И Максим, который стал ей так дорог. Все они дороги ее сердцу, но Максим…

– Я была права. – Майя отвернулась. – Это из-за меня все.

– Подумай вот о чем. – Ника заглянула ей в лицо. – Рано или поздно ситуация все равно бы выстрелила. Так или иначе, но тебя бы идентифицировали и убрали. Ты же сама всегда понимала, что Возницын прекрасно знал: хоронит не тебя, и пока жива, ты ему опасна. А пока мы вместе, все не так безнадежно. Они хотят получить свои камни, но без меня они ими не завладеют: ведь сейф в банке на мое имя. Мы все будем живы, пока я им нужна. Они не тронут никого, потому что мне надо в банк идти. И пока они решают, как им это провернуть, мы что-нибудь придумаем.

Она говорит, чтобы тревога из-за происходящего не переросла в панику. Майя не должна видеть ее отчаяние, потому что Майино отчаяние, приправленное ощущением вины, может оказаться толчком, который оставит ее за закрытой дверью сна навсегда.

– Идем.

Ника осматривает пустые комнаты. Она думает о том, что для себя не построила бы такой дом, но он отражает ее брата как нельзя лучше. Просто в него нужно вдохнуть жизнь, и, похоже, это теперь есть кому сделать.

– Здесь мы с Лешкой будем спать, а кресло для Буча вот тут поставим. А мама в соседней комнате, на раскладушке. Я купила подушек, вам они и потом сгодятся, и три одеяла. Белье взяла из дома, новые комплекты, тоже пригодятся. Лешка кофеварку вам купил, чашки с завода хотел брат потом подарить, а они сейчас пригодились – красивый сервиз, его в продаже нет пока! Надо же вам как-то обживаться. А вы с Максом в той комнате, что около гостиной. Или как? Может, ты по-другому хотела, а я пришла и распоряжаюсь…

– Нет, я как раз думала, что ты все устроишь. – Майя измученно улыбнулась. – Это же дом твоего брата…

– Майя, – Ника уселась на пол и жестом пригласила ее сделать то же самое. – Давай как-то продвигаться в направлении приоритетов. Это не просто дом моего брата. Это и твой дом тоже, насколько я понимаю ваши с Максом взгляды и хождение за руки.

– Но пока еще ничего не…

– Брось. – Ника фыркнула насмешливо. – К чему эти девичьи затеи? Ты взрослая тетка, Макс тоже вполне большой мальчик. А танцы с бубном нужны тому, кто привержен ритуалам, и к чувствам это не имеет никакого отношения, чувства или есть, или нет. И любовь тоже, или есть – или нет. Остальное – антихристова лжа. А если мужчина тебе дорог, то это твой человек, и тебе совершенно не нужно водить хороводы, чтобы понять, что он твой. И ты реши, дорог тебе мой брат, или ты ему хочешь просто голову поморочить.

– Я?! Морочить голову?!

Зеленые глаза Майи загорелись опасным светом. Мысль о том, что кто-то может подумать, что она ведет с Максимом нечестную игру, возмутила и задела ее. А тут не кто-то, тут Ника, которая должна понимать, но, похоже, не понимает.

– Я морочу ему голову? Да я… чтоб ты знала, он не просто дорог мне. Я… он лучший человек на земле, он… а ты!

Ника хохочет, успокаивающе подняв ладони.

– Ну, слава всем котобогам, наконец ты перестала быть фарфоровой куклой и стала живым человеком. А я уж думала, не дождусь этого момента. Извини, я тебе немного потроллила – ну совершенно нет никакого терпения с этим твоим внутренним дресс-кодом, который ты сама для себя придумала непонятно зачем.

– Чтобы не забыть, кто я такая. Потому что я не знаю с некоторых пор…

– Глупости. – Ника бесцеремонно сгребла в охапку кота, вошедшего в комнату. – Моя ты ласточка хищная… вот до чего я люблю эту наглую скотину, просто сама удивляюсь! Смотри, какие полосочки!

Буч покорно повис в ее руках. Чмокнув его между ушей, Ника отпустила кота на свободу, и он, презрительно дернув спиной, потоптался рядом и улегся к ней на колени. Одно дело, когда твой человек хватает тебя, нарушая твое конституционное право на свободу передвижения и волеизъявления, другое – когда в этом большом доме все неправильно пахнет, кроме твоего человека.

– Видала? – Ника с умилением смотрит на Буча. – Обожаю его. Так о чем, бишь, я толкую… А, вот что. Все эти ритуальные телодвижения с именами, обязательными ходами, правилами – все это глупости. Вот смотри: у одной моей подруги погиб в ДТП муж. Они хорошо жили, а тут он взял и погиб. Убивалась она страшно. А через два месяца неожиданно встретила мужчину, с которым у нее вспыхнули взаимные чувства, каких она никогда не знала. И что ты думаешь? Ее принялись осуждать все родственники и знакомые. Типа, неприлично: только-только муж погиб, и года не прошло, а она, негодяйка, такое себе позволила! Она и сама не рада, но так вышло! И была она в шаге от того, чтоб расстаться с этим человеком. Не потому, что не любила, а из-за приличий! Из-за мнения какой-то тети Клавы и деверя Ивана. Из-за осуждения какой-то вообще левой бабушки из соседнего подъезда и седьмой воды на киселе. Эти люди никогда ничего для нее не значили, и вдруг их мнение стало для нее настолько важным, что она была готова разрушить собственную жизнь, только бы не пасть в их глазах. Мы с Леркой ей тогда вправили мозги. Она плюнула на всех этих людей и уехала с этим мужиком. Вышла за него замуж, родила двоих прекрасных детей. Мы до сих пор общаемся. Она счастлива, мы очень рады за нее, но в этой истории есть одно страшное обстоятельство, и знаешь, какое? Если бы мы с Леркой не увидели ее в тот день в своем кафе – заплаканную, несчастную, и не подсели к ней, не распотрошили бы, чтоб она двум тогда еще незнакомым бабам рассказала о своей печали, – эта женщина своими руками разрушила бы свою жизнь. И ладно бы только свою! Ведь тот мужчина любил ее, любит по сей день, понимаешь? И ее дети никогда бы не родились, не встреть она нас. Зато какая-то тетя-мотя была бы удовлетворена, что ее ханжество дало такие результаты. И бабушка из соседнего подъезда отошла бы в мир иной, зная, что все сделано по правилам. Правда, все эти люди через неделю и не вспомнили бы уже о том, из-за чего так сильно пузырились, но это неважно. Зато дресс-код не нарушен. Некий общественный договор, правила неписаные, будь они неладны, которые имеют свойство влиять на наши жизни, если мы это позволяем.

– Но правила должны быть. – Майя понимала правоту Ники, но не до конца была согласна. – Иначе будет хаос. Каждый станет воротить такое…

– Не надо недооценивать людей. Это чисто ментовская заморочка, знаешь – если дать людям оружие, они будут палить друг в друга без разбору. Так и ты: отмени правила лавочных бабушек, и все примутся творить «такое»! Те, кто способен «такое» творить, творит его и так, им плевать на все правила. А вот нормальные люди отчего-то часто оглядываются на чье-то мнение, переживают, как выглядят в глазах знакомых и соседей. Конечно, правила должны быть. И они есть – не убий, не укради… помнишь? Десять заповедей. Остальное – девайсы, которые придумали в разное время разные люди, чтобы держать за яйца глупых сограждан. Все эти комитеты перманентно возмущенных бабушек, все эти тети-моти и разной степени близости родственники, зачем-то взвалившие на себя непосильную ношу борьбы за нравственность людей, жизнь которых их совершенно не касается, – их мнение смело можно игнорировать, а их самих – посылать подальше, потому что твоя жизнь – это только твоя жизнь, и никто ее за тебя не проживет. Понимаешь, о чем я толкую? Только ты сама вправе себя судить. И только ты сама вправе решать, как тебе поступить. А ты ведешь себя так, словно у тебя за спиной стоит воспитатель с ремнем, и ты должна давать ему поминутный отчет. Попустись маленько, Майка, жизнь – удивительно прикольная вещь, и она должна приносить удовольствие.

– Но видишь, вся эта история…

– Она закончится так или иначе. – Ника поднялась, взяв на руки кота. – Все пройдет, а мы останемся. Идем, вещи разберем.

19

Панфиловский дом совсем рядом, рукой подать, но у двери их ждут четверо охранников. Кивнув им, Матвеев идет в сторону соседнего особняка, рука Майи в его руке. Ника с мужем идут за ними. Они молчат, потому что, несмотря на веселые разговоры и суматоху обустройства, тревога царит в душе каждого из них. Страшнее смерти терять тех, кого любишь. Страшнее потери – ожидание потери, мысли о том, что могут сделать с тем, кто тебе дорог.

– Не думай об этом.

– Что, Майя?

– Ты сейчас думаешь о том, что нам делать, и не знаешь. – Она сжимает ладонь Матвеева. – А Ника права, они пока не причинят нам вреда, потому что Ника должна привести их к ячейке, и она должна быть в нормальном состоянии, чтобы охрана банка не заподозрила неладное и не вызвала полицию.

– Я знаю. – Матвеев сжимает ее руку. – Мы выстоим. Только ситуация уж больно запутанная и странная. И как только мы отдадим то, что Артем хочет получить, он сделает все, чтобы убрать всех нас, потому что мы ему опасны. А есть люди, которые этим деньги зарабатывают. И тут уже не убережешься никак, не будешь ведь всю жизнь в бронированной камере сидеть, да и не жизнь это – ходить, постоянно оглядываясь.

Майя чувствует, как злость поднимается, заполняя ее всю. Она редко злилась, но сейчас она в ярости – и больше не боится.

– Пусть он меня боится. Они оба. – Майины глаза сузились от гнева. – Максим, они убили Леню, захватили его бизнес, они убили бы и меня – я случайно жива осталась. А теперь им еще и ваши жизни понадобились? Пора показать им, что не всегда получаешь то, чего хочешь. Они оба должны за это ответить, полицию и суд я сюда впутаю только тогда, когда буду точно знать, что кто-то из них сядет на всю оставшуюся жизнь. И я придумала, как это сделать.

– Браво. – Олешко смотрит на нее, стоя в дверях панфиловского дома. – Браво, Майя. Давно пора. Только формулировка не та. Не ты придумаешь, а мы придумаем все вместе. Так и будет. Кто-то из них пойдет прямиком в ад, а кто-то сядет в тюрьму. Выбор не богатый, но другого у них все равно нет.

* * *

Страх – это не эмоция. Это вещество, которое проникает в кровь, пропитывает все сосуды, пронзает мозг и в узел стягивает кишки. Это не сразу происходит. Просто в какой-то момент опасения появляются, и не надо слишком многого для этого – случайно оброненная фраза, перехваченный взгляд, маленькая нестыковка во вполне невинном процессе шопинга. И вдруг понимаешь: что-то не так. Сначала это забывается, но потом вспоминается снова, и не так, как забытая мелодия песни вдруг всплывает в голове. Всегда есть что-то, что выталкивает воспоминание на поверхность памяти, и опасение, появившееся когда-то, возникает снова.

И оно уже не забывается. О нем начинаешь думать, себе же говорить: нет, это паранойя, не может быть! Но где-то внутри понимаешь – может, и находишь этому «может» массу обоснований. Правда, они не вяжутся с твоей картиной мира – но ведь картина меняется. Нужно просто больше информации.

А потом приходит страх. Он начинается с привычки запираться в ванной, когда купаешься. Посмеиваясь над собой, щелкаешь замком и только тогда возносишься в нирвану мыльной пены и прочих процедур. И дверь в ванную заперта. Смешно, конечно, а все же.

А потом в какой-то момент садишься в машину и думаешь: надо бы проверить тормоза, и вообще. Мало ли. И все равно не веришь себе. Не веришь, а страх растет. Потому что замечаешь то, что раньше проходило мимо внимания. Слова, взгляды, смех, случайные, казалось бы, вещи, но они укладываются в определенную систему.

И когда осознаешь размер угрозы, тогда уже поздно пить боржоми, надо что-то делать. Но как раз это самое сложное и есть. Потому что приходит понимание: все, что сейчас идет наперекосяк и грозит рухнуть, убив обломками тебя, – дело твоих рук. Результат ошибки, которую уже нельзя исправить.

А потом раздается звонок, и хорошо знакомый голос говорит:

– Приезжай завтра, мы с ребятами поохотиться решили, присоединяйся.

И этому голосу отказать нельзя. И потому, что некогда ты совершил то, чего делать нельзя, но поздно, ничего не вернешь. И остается только подчиниться, думая при этом, как бы уцелеть, и понимая, что уже никак. Разве что голос, диктующий из трубки, умолкнет навсегда. Куда там приглашение, на охоту? Ну-ну.

* * *

Очень сложно войти в дом, куда ты принесла беду.

Майя боится смотреть на друзей. Они с Максимом проходят в гостиную и садятся на диван. Молчание осязаемое и тревожное, Панфилов постукивает пальцем по столу, сосредоточенно о чем-то думая. Майя же боится шевельнуться. Она пообещала не убегать, но как быть?

– Самое смешное, что этих дурацких камней в кукле может и не быть. – Валерия решила разрядить обстановку. – Вот такая канитель и переживания, а их там не окажется, мы же не видели, есть они или нет.

– Это вы не видели, а я видел.

Павел достал из кармана что-то маленькое и положил на стол. Казалось, это звезда упала с небес и засияла чистым голубоватым сиянием.

– Что твой Сильмарилл, блин! – Ника осторожно тронула бриллиант пальцем. – Леш, ты только посмотри, как сверкает!

– Да я уж понял. – Булатов, до этого молчавший, горестно вздохнул. – Будет тебе Сильмариллион, куда ж я денусь…

– О как! – Валерия подозрительно взглянула на Панфилова.

– Лерка, ну что ты в самом деле… Ну, купим. Но…

– То-то. – Валерия потрогала камень мизинцем. – И когда только успел вытащить… Знаете что, ребята. Нет у меня желания отдавать этим проходимцам куклу. Не из-за алмазов этих даже, а просто назло.

– Поглядим. – Павел тоже тронул камень пальцем. – Парни, не вздыхайте, если все пойдет так, как я запланировал, дамы получат свои бриллианты без ущерба для семейного бюджета. А знаете, что самое смешное во всей этой истории? Ни за что не угадаете, а потому скажу сразу. Эти дебилы не смогли продать камни – просто не знали, кому и как.

– Что ты хочешь этим сказать? – Булатов, видимо, тоже сложил в голове пазл. – И где же камни теперь?

– Вот.

Олешко достал из кармана пиджака небольшую плоскую коробку и открыл ее.

– Ох, матьтвоюсразворотапоперек!

Ника протянула руку и взяла несколько камней. Солнце осветило стол, и алмазы в ее ладони засияли нездешним светом.

– Извини, Лешка. – Ника добыла из горки крупный голубоватый камень и посмотрела сквозь него на свет. – Извини, любимый, но сейчас я получила множественный оргазм, блин.

– По крайней мере, теперь я знаю, что ты не останешься без него, когда я состарюсь.

Комната взорвалась смехом, женщины потянулись к алмазам.

– Дамы, это просто куски углерода. – Панфилов с удивлением посмотрел на Валерию, завороженно рассматривающую горстку бриллиантов. – Лерка, опомнись, ты же никогда не была сорокой!

– Была, Сань. – Валерия не может глаз отвести от блестящих граней бриллиантов. – Оказывается, была.

– Все женщины любят украшения. – Олешко достал из кучки крупный камень. – Просто одни готовы в этом признаться, а другие – нет. Женщина, которая любит цацки, однозначно любит секс.

– Павел! – Ника с опаской взглянула на мать. – Что за теории?

– Никуша, не будь ханжой, это наблюдение из жизни. Просто иногда мужья об этом не знают. – Олешко бросил бриллиант Майе. – А ведь все это принадлежит тебе. Их здесь тридцать четыре штуки, и я даже приблизительно не могу назвать их стоимость, но это шестизначное число. А эти дебилы просто держали их у себя – они убивали людей, не зная, что с ними делать. Теперь это твое.

– Да? Отлично. – Майя полюбовалась необычной огранкой камня и бросила его в коробку. – Тогда берите, девочки, все, что нравится. Я угощаю.

Ричи прыгнул на стол и, осторожно ступая между тарелками, принюхался к содержимому коробки. Потом, молниеносно схватив с тарелки Олешко кусок печенки, урча, прыгнул на пол и пристроился перекусить под креслом, всем своим видом выказывая презрение ко всему, что не годится в пищу. Эстетика несъедобного ему неведома.

– Все только начинается. – Павел устало трет переносицу. – Помнится, я вам говорил, что послал нашему другу Возницыну письмецо о том, что якобы мне предложили купить камни, и нет ли у него специалиста, который оценит бриллианты. Я сфотографировал несколько штук и послал снимки ему. Он ответил сразу. Спросил, кто мне предложил купить алмазы, а я прикинулся лохом, выложил ему все о Меренкове. Тому это уже никак не повредило, его песенка была спета после похищения Майи, но я не хотел убирать его сам, мне было нужно, чтобы он выложил ребятам Возницына все, что знает. Не далее как вчера господина Меренкова нашли убитым со следами пыток на теле. Труп пытались скрыть посредством утопления, но он всплыл в прямом смысле слова. Я думаю, господин Возницын уже знает от Меренкова о нас. Как и о том, что контейнер с камнями находится в сейфе Ники – я сам снабдил Меренкова этой информацией, мне нужно было, чтобы он поделился ею с нашими новыми друзьями. И я думаю, что Возницын вскоре объявится, так или иначе. Ему нужны алмазы, и он активно зачищает места, где наследил. С одной стороны, он пронюхал, что Математик заказал аудит Ольге Витковской, и ему пришлось решать вопрос быстро и радикально. Охранник, который стрелял в нее, получил от Возницына аванс в размере ста тысяч долларов, его подельники тоже. Они трое дежурили на этаже, и ему пришлось подкупить всю группу, чтобы они прикрыли друг друга. Но сейчас Возницыну обязательно нужно вернуть бриллианты. Думаю, он собирается сбежать из страны. Математик слишком крепко держал его за яйца, но и Артем предпринял некоторые шаги, чтобы обезопасить себя.

– Как Ольга? – Майя боялась услышать ответ. – Паша, она…

– Она жива. – Павел взял из рук Валерии чашку с кофе. – Тяжелая, стабильная. Выживет и будет вполне здорова со временем, конечно. Отчет, который она делала для Дробышева, я пошлю ему завтра. А сейчас нам нужно заставить выйти на нас Возницына – самого, а не его шестерок. Он должен сделать ход, и я поставил его в положение, когда надо латать дыры на всех направлениях. Но самая большая его проблема – горячо любимый тесть, господин Дробышев, который уже прикидывает, как бы избавиться от зятя, совершенно лишнего в его раскладах, но пока он не нашел приемлемого способа его убрать.

– А что, есть какие-то обстоятельства, кроме существующих? – Булатов хмурится. – Что еще мы должны знать?

– Скоро все скажу. – Павел смотрит на всех бесстрастным взглядом. – Действуем по порядку. Нам нужно свалить далеко не самых безобидных людей и сделать это так, чтобы ни одна собака не поняла, что мы их подставили.

– Как мы это сделаем? – Матвеев исподлобья смотрит на Олешко. – Паш, а ты не слишком перемудрил на этот раз?

– Ничего я не перемудрил. Кстати, включим телевизор.

Валерия молча щелкнула кнопкой пульта. На экране появилась заставка новостного канала.

– … на бизнесмена Василия Дробышева. Киллер промахнулся на какой-то миллиметр, пуля оцарапала щеку Дробышева, пострадал охранник. Ведется расследование, основные версии покушения пока не озвучены, но уже ясно, что это связано…

Олешко выключил телевизор и отложил пульт.

– Ну, вот так и творится история. – Удовлетворенно хмыкнув, он налил себе кофе. – Человек, который «промахнулся», – большой спец. Сейчас Математик думает, кто мог с ним так поступить, и версий у него немного, а когда я пошлю ему отчет Ольги, то и вовсе не останется.

– Значит, кто-то специально промахнулся?.. – Ника смеется. – Ну, Паша, ты хитер.

– Нам нужно, чтобы эти пауки сами друг друга сожрали. А для выжившего у меня есть в запасе тюремный срок за организацию убийства Леонида Марьина. Уголовное дело по факту его гибели снова открыто, и уже есть тот, кто ответит за смерть Леонида. Все это, конечно же, получит широчайшую огласку в прессе, по телевизору и в интернет-пространстве, чтобы все до единого отморозки, у которых есть фотография Ирины Марьиной, сразу поняли: за контракт им никто не заплатит. Это снимет их с хвоста Майи навсегда. Но нам нужно продержаться еще буквально несколько дней, и эти дни будут не легкими и не простыми.

– То есть ты хочешь, чтобы кто-то из них убрал второго, потом на оставшегося повесишь организацию заказного убийства, и Ирина сможет без риска быть обвиненной в убийстве Майи Скобликовой заявить о своих правах? – Панфилов ухмыльнулся. – Дьявольский план, вполне достойный тебя.

Майя представить себе не могла, как Павлу удалось провернуть такую комбинацию. Но мысль о том, что где-то сейчас кипят страсти и планируются ходы, всецело ошибочные, спровоцированные изворотливым умом Олешко, показалась ей забавной. Она вспомнила, как бежала по Москве, подгоняемая животным ужасом, – после всех покушений, после того, что несколько недель слышала в своем доме, она неслась, как загнанный зверь, без мыслей, без плана, в никуда, подгоняемая инстинктом, боясь своего безумия… А эти люди все видели и радовались, что довели ее почти до психушки. Они загоняли ее, как дичь. Просто потому, что им хотелось отобрать у нее деньги. Как будто своих им было мало.

– Вот теперь пусть Артем сожрет ту же похлебку, которую варил для меня. Они оба пусть сожрут ее. – Майя сжимает кулачки. – Надеюсь, им обоим сейчас очень страшно.

– Думаю, да. – Олешко улыбнулся Майе – по-настоящему тепло и дружески. – Да, они оба сейчас лихорадочно просчитывают ходы, исходя из ложных предпосылок и вводных, которые я им дал. Теперь я жду звонка любому из нас, но я думаю, позвонит он Нике. Как я уже говорил, он уже в курсе, что камни в ее сейфе. Господин Меренков вряд ли утаил это, судя по списку повреждений на его теле. Дилетанты, грязная работа. Впрочем, задачу оставить его в живых они не ставили, конечно.

– Но он же сказал им, что ты допрашивал его и отпустил. – Булатов задумчиво крутит в руках кофейную чашку. – Он заподозрит подставу.

– Ни за что. – Олешко радостно осклабился. – Леш, ну я же не дурак. Он думал, что сумел от меня сбежать. Но он был мне уже не нужен, а убивать я его не собирался, он был нужен мне живым именно для того, чтоб он рассказал им, где камни. Ну, те, из последней партии, как и те, что я у них отнял. Мне было нужно, чтобы это от него исходило, а не от меня. Я пока в глазах господина Возницына – простофиля, желающий купить бриллианты по сходной цене, голос в трубке. Он понятия не имеет, кто я такой. Но только так я мог вывести его на Меренкова, а он – указать на Нику и Майю, и на всех нас, а Возницын не заподозрил подставу.

– Хитер. – Панфилов даже головой покрутил в восхищении. – Да, Павел, дай тебе точку опоры – и ты захватишь власть над миром.

– Я и без этой точки могу, но зачем? Нет ничего более скучного, чем власть. – Олешко потянулся к вазочке с выпечкой. – Сиди там один, как болван – ни водки выпить, ни с друзьями в сауну съездить, а мороки не оберешься: того и гляди конкурент объявится или еще чего стрясется. Покушения какие-то или недовольство граждан, костерящих тебя на все корки по углам. Нет, мне не нужна власть над миром, тем более, что все эти полоумные теоретики мировой закулисы и всемирных масонских заговоров – попросту шизики. С таким же успехом можно вещать о власти рептилоидов. Нет, ребята, все это не приносит удовольствия, а я с некоторых пор люблю жить в свое удовольствие, понимаете? Так что мир я захватывать не стану, мне вполне достаточно время от времени развлекаться так, как мы сейчас развлекаемся. Это смешно и придает жизни вкус.

– Паш, ты ужасный циник. – Ника вздохнула. – Мне Ольгу жаль…

– С ней все будет хорошо. – Павел пододвинул ей блюдо с пирожными. – Ольга была в опасности с того момента, как Дробышев обратился к ней. Как о проведении аудита узнал Возницын, мне еще предстоит выяснить, но то, что произошло с ней, – издержки ее работы, мы к этому отношения не имеем. Скажу вам больше: то, что мы там появились именно в тот момент, – невероятное и счастливое совпадение. Ведь не приди мы туда, она просто истекла бы кровью, а так уже через полчаса после выстрела она была на операционном столе у Круглова. Ольге сказочно повезло. Так везет, может, раз в жизни. И благодаря этому теперь у нас в деле есть гражданин, который помогает мне разворошить этот гадюшник, и он делает это, чтобы отомстить за Ольгу. Это профессионал, он отложил все свои дела для того, чтобы помочь нам. И я думаю, что все у нас получится, как я планирую.

– Кто? – Валерия была заинтригована. – Это Пупсик, да?

– Ты знаешь о Пупсике? – Олешко удивленно поднял брови.

– Я случайно… Просто услыхала разговор Ольги по телефону, я не подслушивала, честное слово! Выводы сделала, но спрашивать не стала.

– Кто это – Пупсик? – Ника заинтересованно вскинулась. – Что это за имя?

– Ника, я не могу… – Валерия беспомощно посмотрела на подругу. – Секрет не мой, и узнала я его случайно, выяснять у Ольги не стала…

– И правильно. Она бы тебе никогда не сказала. – Павел задумчиво потер подбородок. – Да, некто Пупсик. По профессии – свободный художник, я бы сказал. Конечно, странная кличка у него, но тут уж выбирать не приходится. Парень он вполне профессиональный, в этом деле – очень мотивированный, а потому пригодный для моих целей. Своих ребят, как вы понимаете, я в некоторые дела впутывать не стану – и ради них самих, и ради нас. Незачем нам лишние люди, незачем многое знать посторонним. Мало ли, как жизнь повернется. Мы даже детям этого не расскажем, а уж чужим и подавно. Пупсик в этом плане мужик надежный. Сам я не могу быть одновременно в нескольких местах, а именно это мне сейчас и надо. Гражданин Пупсик вызвался помочь на общественных началах. Очень он зол на наших фигурантов из-за Ольги.

– Ладно. – Панфилов поднялся и подошел к окну. – Я тут наводил справки… Дробышев не просто так заказал аудит. Дело даже не в утечке камней, он ее, скорее всего, и не заметил – он не до такой степени знает все тонкости производства, его всегда интересовала только прибыль, а прибыль упала, у инвесторов возникли вопросы. И упала она не из-за воровства алмазов, оно существовало еще при Марьине и на общие цифры не влияло. И не потому снизилась прибыль, что упал спрос. Тут другое оказалось, и повеселила меня новая информация немало.

– Сань, не томи. – Валерия толкнула мужа в бок. – Давай, удивляй.

– Лерка, тут не удивляться впору, а премию Дарвина выдавать. Ну, вот смотрите, это азы: для успешного бизнеса нужна команда профессионалов, а профессионалы – люди мало подверженные чинопочитанию. Они сродни гениям и знают себе цену, топтать себя не позволят. А у Возницына была такая манера руководства, что профессионалы практически покинули его бизнес. Он стал нанимать людей, демонстрирующих личную преданность, но очень средних в плане знаний. Пока был жив Марьин, все эти танцы с бубном вокруг субординации его мало волновали, он сам был человек творческий и команду подобрал такую же. Марьин в бизнесе был тем, кем Макс является в архитектурном деле – гением. А Возницын был просто хорошим управленцем. Вот суть их конфликта: Моцарт и Сальери. В нашем с Максом тандеме та же самая расстановка сил: он Моцарт, я Сальери. Но я знаю, что творения Моцарта будут радовать публику только тогда, когда я, бездарь и посредственность, обеспечу хорошую логистику, если так можно сказать. Мы с самого начала дополняли друг друга, и ни одного из нас это никогда не напрягало.

– А Марьин?

– Макс, наш бедолага Марьин не искал своего Сальери. Он искал преемника, и как истинный талант видел: пасынок образован, но без искры божьей. Мало того, Леонид, приглядевшись, понял: Артем высокомерен, зависим от собственного больного самолюбия, к людям относится жестко, а часто – просто жестоко, но Марьина беспричинная жестокость отталкивала. Потому он начал потихоньку отстранять Возницына от некоторых направлений в бизнесе, и между ними все чаще возникали споры. Это как раз и стало причиной того, что Дробышев легко склонил Возницына к идее убрать Марьина. Последней каплей стало опасение, что молодая жена родит отчиму наследника, а Марьин вполне смог бы воспитать из него преемника, ну что ему тогда сорок семь лет всего исполнилось, он был здоровый и полный сил мужик. Вот так и возник преступный сговор, выражаясь языком полицейских протоколов. Возницын был уверен, что без отчима он сможет руководить бизнесом более эффективно, только просчитался. Все его идеи оказались гораздо менее интересными, чем он предполагал, и команда, работающая на Марьина, дала ему это понять не раз – даже когда Леонид был жив. Когда же его не стало, Возницын принялся наводить порядок так, как он его понимал, а вышло то, что вышло. Талантливые ребята в течение короткого времени покинули фирму, несколько из них, объединившись, создали свой успешный бизнес, остальных расхватали конкуренты, «Гермес» продолжал по инерции какое-то время держаться на плаву, но запас прочности и инерция, заданная Марьиным, закончились, и у Дробышева возникли вопросы. Он, недолго думая, нашел лучшего финансового аналитика и заказал аудит.

– То есть Возницын не смог вести дела, потому что ему не выказывали того уважения, на какое он рассчитывал? Как-то глупо звучит…

– Лерка, это для нас глупо звучит, а для посредственного человека с очень больным и воспаленным самолюбием – это вполне логично. К тому же Возницын очень любит подхалимаж, как многие люди подобного толка, падок на лесть, а ни Марьин, ни его команда были не по этой части. Они даже не понимали, зачем это нужно. Мало того, он и сам отлично знал, как далеко ему до отчима и до членов его команды, каждый из которых был в своем деле не просто профи, а художник. После смерти Марьина, как я уже сказал, Возницын за пару лет так «талантливо» управлял делами, что все профи послали его по известному адресу. Я одного сманил к нам, вернее, одну. Это Полина Большакова, наш главбух. Я помню ее статьи в нескольких профильных журналах, и когда команда «Гермеса» начала сыпаться и спецов охотно стали приглашать на работу серьезные конторы, я связался с ней и убедил ее переехать из Москвы в Питер, бессовестно обольщал я ее – и она в итоге согласилась. Я ни минуты не пожалел об этом, и именно с ее помощью сейчас выяснил картину того, что произошло.

– И что же произошло? – Ника уставилась на Панфилова во все глаза. – Вот считала я, что Возницын негодяй и кретин…

– Ника, он не кретин. – Панфилов ухмыльнулся. – Он просто посредственный человечек. И все его знания, полученные в хороших заведениях, не отменяют того, что личностные его качества – дерьмо. И когда погиб Марьин, милейший Артемий Анатольевич стал строить из себя козу в сарафане, и перед кем – перед ведущими спецами «Гермеса», которые не один год работали с Марьиным и видели разницу между ними, а следовательно – никакого чинопочитания выказывать ему не собирались. Нашего друга это обидело. Сильно обидело, и сдержать обиду он не смог. Даже ради пользы дела. Его где-то научили, что незаменимых нет, но это неправда. Есть команды, потеряв которые ты теряешь бизнес. Такие команды создаются не один год, и пока они работают на тебя, по миру ты не пойдешь. Но людей нужно уважать. Не ты платишь им деньги, это они приносят тебе прибыль. Их знания, их талант, их труд. Возницыну этого никто не объяснил в престижных учебных заведениях. Марьин знал это, но тоже не научил пасынка. Думал, что это вещи очевидные, а вот ни хрена они не очевидные. Я много раз сталкивался с долбодятлами, которые строили работу в своих конторах примерно так: нечего церемониться с персоналом, его за воротами как грязи. И когда я слышу это в разговоре с заказчиком, то всегда требую предоплату. Потому что с таким подходом к людям бизнес долго не протянет. И когда Возницын начал руководить сообразно своему пониманию процесса, ребята Марьина один за другим ушли, а на их места пришли люди с более гибкими позвоночниками, но гораздо менее профессиональные, оттого и упала прибыль. Именно это, скорее всего, и содержится в отчете Ольги Витковской, как и расклад по утечке алмазов.

– Да, Михалыч, ты, как всегда, на высоте. – Олешко вздохнул. – Мне бы так уметь… Да, именно так дело и обстоит. И сейчас наш красавец мечется меж двух огней: с одной стороны, ему нужно забрать камни, с другой – не допустить нового аудита. Он ведь не знает, что отчет Ольги сохранился. Но очень скоро он об этом узнает, и тогда случится нечто интересное. Тут есть еще одно обстоятельство. Дело в том, что брак Возницына вот уже скоро два года – просто фикция. И если он разведется с женой, то согласно контракту она получит очень немного, и Возницын обязательно попытается выбросить Математика из дела, которое тот уже считает своим. А вот если Катя станет вдовой, то…

– То она получит все. – Ника презрительно щурится. – Тогда почему Возницын до сих пор жив?

– Видимо, потому, что он далеко не дурак. – Павел долил себе остывшего кофе. – Вот это как раз то положение дел, о котором спрашивал Леха. Причина, по которой Математик терпит Возницына среди живых. Дело в том, что Артем, разъехавшись с женой, написал завещание и копию его послал тестю. Если Артем погибнет или умрет, то его часть контрольного пакета отходит не Кате. Он отдает ее государству, а недвижимость распределяется по благотворительным фондам. С последующим изменением формы организации компании и с продажей недвижимости в пользу благотворительных организаций. Вот потому он до сих пор жив. Дробышев не может допустить, чтобы то, что он уже считал своим, ушло из рук. Но если мы докажем, что они оба участвовали в организации убийства Марьина, Майя сможет опротестовать завещание мужа в той части, где речь идет о Возницыне. И как следствие – завещание Артема утратит силу. А тогда все будет принадлежать ей, кроме небольшой части, которая принадлежит дочери Марьина, миссис Маргарите Йорк, живущей в Бостоне. Возможно, впоследствии можно будет выкупить у нее ее долю. Вот так-то, граждане. Именно потому нам обязательно надо довести дело до конца, иначе эти два сукина сына останутся безнаказанными и будут и дальше омрачать жизнь Майи, а это недопустимо.

– То есть Дробышев будет теперь его беречь? – Матвеев разочарованно морщится. – Тогда получается, что он сделает все, чтобы сохранить жизнь Возницыну.

– Не думаю. – Павел снова стал холодным и отстраненным. – Не забывай, кто такой Дробышев. К нему нельзя применять обычные мерки цивилизованного человека. Несмотря на успешный бизнес и длительное пребывание среди вполне воспитанных людей, Вася-Математик по сути все равно бандит, и живет он до сих пор по понятиям. И вполне может плюнуть на прибыль от «Гермеса», какой бы она ни была, чтобы удовлетворить свою жажду мести. То есть деньги для него – не единственный мотив. А потому, как только он прочитает отчет Ольги, за жизнь господина Возницына я не дам даже сушеного таракана. В той среде крысятничества не любят, оно наказуемо.

Майя смотрит на Павла во все глаза и пытается свести воедино свои впечатления от этого человека. Она видит, что никого не удивляют и не смущают частые перемены в нем, словно это не один человек, а двое или даже трое. Как они уживаются в одном теле, совершенно непонятно, и один из них – очень страшный, да и остальные не сахар. Но Майя уже не боится Павла. Потому что их теперь связывают общие воспоминания. И эти воспоминания тоже довольно страшные, но что с того?

– Мы здесь, чтобы обеспечить эффективное выполнение задачи по охране. – Павел обводит взглядом всех присутствующих. – Я не собираюсь облегчать жизнь этому ублюдку. Ему сейчас нужен заложник, предмет для торга. Он ведь не может просто позвонить и потребовать возврата своего имущества. Дети и родители охраняются так, что муха не пролетит. Вы все здесь. Лариса с детьми – под охраной в квартире, Круглов в больнице. Здание нашего предприятия в Питере переведено на военное положение, клуб тоже охраняется, местная полиция согласилась помочь. Возницыну нужно что-то для торга, и он ищет это, а мы ждем. В итоге он сделает единственное, что может в данной ситуации, – предложит нам поделиться. Ну, а дальше посмотрим.

* * *

Страх поднимается из недр его сознания и сжимает в тугой узел все внутренности. И хочется бежать, бежать без оглядки, бросив все. Но бежать некуда.

Телефонный звонок, надо ответить.

Усилием воли подавив дрожь в руках, нужно заставить себя принять звонок.

– Думал, что вальнешь меня, и все?

– Нет… это не я, клянусь!

– Или ты приедешь завтра, или разговор будет совсем другой.

– А что ты сделаешь? Убьешь меня? Тебе от этого пользы никакой.

– Удовольствие – тоже польза. – В трубке раздался смешок. – Нет, убивать тебя я не буду. Но определиться нам придется, как ни крути. Тем более что моя дочь сама хочет развода. Приезжай.

– Когда управлюсь с делами, дам знать.

Страх остался в трубке, которую хочется швырнуть о стену, но смысла в этом нет. Его вообще нет. И то, что сделано, уже не исправишь.

– Не понимаю, зачем я так поступил.

То, что сделано, было ошибкой. Он и раньше так думал, но гнал эти мысли, а сейчас четко осознал: он ошибся, его подтолкнули к этому, и он согласился, чего делать было нельзя. Потому что с тех пор все пошло наперекосяк. И даже Ритка, с которой они вместе выросли, которую он катал в коляске, гордясь ее льняными кудряшками и голубыми глазами, даже она стала чужой и холодной. И не поможет в случае чего.

Некуда бежать. Совсем некуда. А главное – незачем.

* * *

– Он здесь.

Голос его Павел знает очень хорошо. И он ждал этого звонка.

– Он один?

– Конечно, не один. – Пупсик фыркнул презрительно. – Такая трусливая мразь никогда не придет одна. С ним его начальник службы безопасности и несколько ребят из охраны. И пара серьезных мужиков по найму. Похоже, они по контракту.

– А что за контракт?

– Пока не знаю, но выясню. Остановились в «Шератоне», в пентхаусе, естественно.

– Понял.

– Продолжаю наблюдение, конец связи.

Павел откинулся в кресле и закрыл глаза. Его план был прост и вместе с тем сложен, потому что у него нет достаточного количества людей, которым можно довериться целиком, а привлекать к его выполнению своих друзей он не хотел. Он не мог ими рисковать – они хорошие люди, смелые, отважные, они не откажутся, и даже сами рвутся в бой, но он не смеет так рисковать. Потеря любого из них станет незаживающей раной для всех остальных, омрачит навсегда их жизнь. И тогда все окажется зря. А потому никто не полезет на рожон без крайней необходимости.

В комнату, где сидел Павел, проскользнул рыжий кот. Вскочил на стол, прошелся и улегся перед клавиатурой компьютера, высокомерно глядя на Павла. Его рыжая шерсть с красноватыми полосами, белоснежная грудка и лапки в белых носочках шелковисто блестели в свете лампы, а шикарные усы и уши с кисточками придавали его красивой голове царственное величие.

– Хорош ты, шельма, и знаешь это, вот что любопытно. – Павел протянул руку и погладил кота. – Хорош, не отнять. А был-то – глянуть не на что!

Ричи надменно взглянул на него и прыгнул на пол – видимо, решил, что его обязанности хозяина дома по отношению к гостю исполнены.

– Остается только ждать. – Павел вздохнул и потянулся к кофейнику. – Ненавижу ждать.

Он прикидывал так и эдак, и по всему получалось, что фигуранты встретятся здесь, и очень скоро. И после этого в доме Панфилова, возможно, придется делать ремонт.

– Хорошо, хоть Валерию с детьми услали. И тетю Стефу уговорили с ней поехать.

Лерка наотрез отказывалась покидать свой дом и мужа, но дети не могли оставаться там, где могут прогреметь выстрелы, а потому ее спешно эвакуировали под усиленной охраной туда, где их никто искать не станет.

Павел взял журнал и принялся разгадывать кроссворд. Но тот оказался слишком легкий, и ему стало скучно. Он налил себе кофе и пил его уже остывшим, прокручивая в голове план действий. И когда он совсем уж было приготовился задремать, снова зазвонил телефон. Номер не определился, но Павел принял звонок:

– Сделано. Готовьтесь.

– Понял.

Павел поднялся и пошел в гостиную.

Ника с Майей рассматривали какие-то журналы, он краем глаза увидел, что это глянец со свадебными платьями. Мысленно усмехнувшись, он присоединился к мужчинам, играющим в покер. Павел не любил карточные игры, считая их имитацией азарта, и редко присоединялся к друзьям. Тем более что, как ни странно, в покер в их компании почти всегда выигрывал Булатов, и этого Павел понять не мог. Не Панфилов, который знает все и на три метра под землей видит, не Матвеев, всегда невозмутимый, умеющий просчитать что угодно, а Булатов. Обычный, в общем-то, мужик, хороший, надежный – но вполне заурядный. На первый взгляд. Потому что выиграть в покер у Панфилова никому, кроме него, не удавалось. И Сашка, похоже, тоже не знает, как это получается.

Павел наблюдал за игрой. Ему ни разу так и не удалось понять, как Булатову удается обставить в покер самого Панфилова. И на этот раз тоже, похоже, выигрывает он. Ну, что ж, есть над чем поразмыслить – потом.

Телефон звонит на столике под кипой журналов.

– Ника.

Кивнув Павлу, она берет трубку и включает громкую связь.

– Слушаю вас.

– Госпожа Булатова?

При звуках этого голоса Майя сжала губы, глаза ее стали холодными и колючими. Павел мысленно усмехнулся – последние недели сделали из женщины, убегающей от всего на свете, как заяц, настоящего бойца. Просто вытащили на свет то, чем она, по сути, и являлась.

– Да.

– У вас есть вещь, принадлежащая мне. – Голос в трубке ровный и вежливый. – Я хотел бы получить ее обратно.

– Ну, да. – Ника фыркнула. – Еще бы вы не хотели. Но дело в том, что о свойствах этой вещи я узнала совсем недавно и теперь думаю: какие вы мне можете дать гарантии, что я буду продолжать жить и здравствовать после того, как отдам вам ее? Тем более что у меня нет ни единой причины вам вообще что-то отдавать. Вы кто такой?

– Я тот, кому принадлежит контейнер, что хранится в вашем сейфе.

– Ну, судитесь со мной. – Ника хихикает. – Молодой человек, вы меня за кого держите? Камешки стоят такую сумму, что я даже думать о ней боюсь. И вы предлагаете мне вот так просто, за здорово живешь отдать их вам? Ну, нет. Или вы докажете, что они ваши, и я подумаю – или я больше не стану с вами разговаривать.

– Напрасно вы так, Ника.

– А что вы мне сделаете, Артемий Анатольевич? Ведь алмазы эти вы официально объявить своими не можете, иначе о вашем небольшом алмазном гешефте узнает тот, кто знать не должен, и вам этого не хочется по понятным причинам. А мне-то какой интерес их вам отдать?

– То есть вы отказываетесь.

– Пока – безусловно. Тем более что у меня есть для вас сюрприз. Камешки в любом случае принадлежат не вам. Мне они подарены настоящей хозяйкой.

Ника протянула телефон Майе, и та, злорадно сощурившись, вдруг стала похожа на рассерженную кошку, взяла трубку и произнесла:

– Здравствуй, Артем.

Молчание на том конце бальзамом пролилось на сердце Майи. Столько раз она представляла, как это будет, когда Артем наконец настигнет ее, и всякий раз понимала, что в живых он ее не оставит. Но сейчас она твердо знает – он не победит. Панфилов прав, и как она сама этого раньше не понимала – Артем Возницын никакой не эпический злодей и не Доктор Зло. Он просто мелкий, вороватый, неблагодарный мерзавец. Вот и Леонид это, видимо, понимал, хоть и не хотел верить. Что в итоге стоило ему жизни. Но свою жизнь Майя ему не отдаст – в ней теперь сила двух сердец. Той женщины, что погибла около пустого дома, приняла смерть и знала, что этим спасает ее – а это очень веская причина не отдавать свою третью жизнь просто так.

– Здравствуй, Ира.

Ее давно уже никто так не называл. И в этот момент она поняла – Ирины больше нет, она умерла от страха когда-то давно на московских улицах, она заблудилась в ветках Московского метро и до сих пор не вышла оттуда, она осталась в пустом холодном доме без окон, кутается в рваное одеяло и трясется. Страх остался и умер с ней.

– Значит, ты все-таки решила вернуться. – Возницын говорил тихо, но было слышно каждое слово. – Что ж, я рад. Я тебя искал.

– Ну да. – Майя презирала его так, как сама от себя не ожидала. – Но не нашел, пришлось тебе помочь. Ты тупой никчемный лузер, Артем. И самое смешное знаешь что? А то, что ты и сам это прекрасно понимаешь.

Она знает, что ее слова ранят его в самое сердце. Все годы, что он жил в тени Леонида, он отдавал себе отчет: ему никогда не сравниться с ним, он никогда не станет таким легким, блистательным, обаятельным и талантливым. И это знание ранило его так, что он решился на предательство, что стало самой большой ошибкой в его жизни.

– А ты изменилась.

– Все люди меняются, Артем. Кроме тебя. Ты как был никем, так и остался – никем. И когда я вернусь, а это будет очень скоро, я тебе припомню все, что ты сделал. И с Леонидом, и со мной, и так по мелочам наскребу. И я докажу почти все. Так что теперь ты убегай, и ты бойся. А брюлики из Алмазного я подарила своим подругам, они им пришлись по душе.

Трубка умолкла – абонент отсоединился. Майя протянула телефон Нике и вопросительно посмотрела на Павла.

– Молодцы, девочки. Разыграно, как по нотам. – Олешко почувствовал азарт охотника. – Ну, что ж, загоним дичь? Отчет Ольги Витковской три часа назад лег на стол Васе Дробышеву. Думаю, он уже въехал в порядок цифр и сейчас сидит и думает, что же ему делать с зятьком – в смысле, застрелить, повесить или утопить. Потому что Вася-Математик, судя по этому отчету, последний лох, которого напарил обычный ботан, и теперь над ним все будут смеяться. Вот такими категориями Вася мыслит, тут уже ничего не поделаешь.

– Они придут сюда? – Панфилов заинтересованно смотрит на карты на столе. – Да, Леха, в игре тебе везет фантастически. Снова обчистил меня до трусов.

– Пять долларов – это до трусов? – Булатов улыбнулся. – Поставлю тебе пиво, не плачь.

– Думаю, у него нет другого выхода. – Павел тоже рассматривал карты. – Иначе как везением я это не назову, а везение – вещь иррациональная. Они рыпнулись в питерскую квартиру к детям, а их там давно в помине нет, как нет в квартире Матвеевых наших милых стариков. Я вывез их из города и спрятал.

– Паш! – Ника удивленно округлила глаза. – То-то Марек перестал отчет требовать, а я и рада!

– Так нужно. – Павел посмотрел на Майю. – Что ж, похоже, ты в шаге от того, чтобы вернуть себе прежнюю жизнь.

– Мне и нынешняя нравится. – Она с улыбкой повернулась к Матвееву. – Я подумаю, стану ли что-то доказывать или возвращать.

– Ради Леонида – станешь. – Максим говорит это ей, и сердце его теплеет. – Ради его памяти. И мы все тебе поможем. Я его должник. Если бы он не погиб, ты никогда бы мне не досталась.

Майя понимает, что Максим прав. Если бы Леонид остался жив, у них уже был бы ребенок, а может, и двое. И она жила бы в том мире, который Леонид построил бы для нее, как Алиса в Зазеркалье – в мире, которого на самом деле не было. Но она бы никогда об этом не узнала.

– Но что теперь будет? – Булатов собрал карты. – Что он сделает?

– Он знает, где мы находимся, его спецы уже отследили сигнал. – Павел мысленно в нетерпении потирает руки. – И они попытаются проникнуть сюда. Думаю, подтянули частное охранное агентство из разряда тех, что не гнушаются грязной работой.

– Но…

– Михалыч, нам именно это и надо. Потому что с другой стороны на всех парах сюда едет Вася-Математик. Он тоже отследил звонок Возницына и знает, где он находится. Так что будет весьма непросто сделать так, чтобы только один из этих джентльменов остался в живых, что нам нужно позарез. Двое нам ни к чему, это затянет судебное разбирательство. А потому я тоже попросил помощи – в своем бывшем агентстве, и мне эту помощь предоставили.

– Что?! – Ника возмущенно подскочила. – Снова твои одинаковые негодяи?

– Не такие уж они и одинаковые, Никуша. – Павел примирительно поднял руки. – Но если начнется пальба, нам придется изъять полицию из уравнения, мы же не хотим нежелательной огласки? Тем более, что мои ребята хоть и хороши в деле, но я вовсе не хочу, чтобы потом пришлось ходить на допросы и писать горы показаний. А моя бывшая контора заткнет всех с лету, и полиция отвернется и будет смотреть в сторону столько, сколько нужно.

– А взамен? – Панфилов тасует карты. – Не за так же они будут стараться.

– Конечно. – Павел ухмыльнулся. – Дело в том, что господин Дробышев обидел весьма влиятельного человека. По старой бандитской привычке, помноженной на неприкосновенность миллионера, решил, что он тоже большая куча дерьма и может вести себя так, как ему вздумается. Но человек оказался злопамятным, а связи его – впечатляющими. И теперь некоторые бизнес-проекты Математика будут проходить под совсем другим флагом.

– Какое негодяйство! – Ника в сердцах швырнула журнал. – Один бандит обидел другого, а тот решил поквитаться при помощи государственной службы, которую содержат на налоги граждан! Это никуда не годится, как вы не понимаете?

– Так устроен мир, солнце, тут мы ничего не можем поделать – пока, по крайней мере. Да, все силовые ведомства обслуживают интересы денежных мешков. Это уже ни для кого не секрет. А мы можем воспользоваться этим в своих интересах – не корысти ради, а токмо…

Все засмеялись, вспомнив бессмертный персонаж, гениально воплощенный на экране великим Пуговкиным.

– И сколько у нас времени? – Матвеев встал из-за стола. – Как быстро они могут оказаться здесь? Кто-то вообще их видел?

– Конечно. – Павел взглянул на часы. – Спать мы сегодня не ложимся. Нам ведь нужно не просто, чтобы они сюда явились. Нам необходимы неопровержимые доказательства того, что они знают: Майя – это Ирина Марьина, которую они хотели убить, как убили ее мужа, нужно, чтобы они это сказали вслух. Иначе процесс над ними затянется на годы, а это чревато тем, что данные граждане попытаются пустить нас всех в расход по очереди или вместе, нам любой вариант не годится – живи с оглядкой, поди, знай, когда к тебе прилетит. Надо здесь и сейчас навсегда отсечь их от нас и от денег. Чтобы это была не просто победа, а категорическая, окончательная, которую никто не сможет оспорить, в результате чего к Майе не возникнет вопросов ни у кого, кроме журналистов. Понимаете? И сейчас мы либо сыграем эту партию, либо сушим весла.

– Паш, это понятно. – Матвеев улыбнулся. – Я ведь к чему спросил-то… Мы хоть поесть успеем? Там мать наготовила всякого-разного, а я проголодался…

Олешко взглянул на Максима и вдруг захохотал. Это оказалось неожиданным, но смех его был таким заразительным, а напряжение настолько сильным, что общий хохот разрядил обстановку.

– Я ему о глобальных задачах… – Олешко, отсмеявшись, вытер выступившие слезы. – А он мне – Паш, поесть бы чего!

Телефон зазвонил неожиданно, Ника показала Павлу на дисплей – номер не определился.

– Бери.

Она потянулась к телефону, пытаясь угадать, кто это может быть. Все умолкли, и тут в комнате погас свет.

– Тихо, без паники. – Голос Панфилова в темноте был все такой же спокойный. – Сейчас включится аварийный генератор.

Свет замигал, и лампочки снова включились. Кто-то спускался сверху, шаги были все ближе, и Майя с Никой взялись за руки и прижались друг к другу. Павел смотрел на них со смесью нежности и насмешки – девчонки, они в любом возрасте девчонки, если не обабились к сороковнику, то останутся забавными навсегда.

– Я мог бы убить вас всех прямо сейчас.

Возницын вошел в гостиную со стороны передней. По ступенькам спустились люди в масках, скрывающих лица, и Майе подумалось, что все ее сны о том, как ее настигают, – вот они, сбылись. Но страха не было. Есть ярость, сожаление, но страх умер вместе с частью ее самой, той, что осталась на московских улицах, и то, что беспокоило ее все эти годы, – просто фантомные боли.

– Охрана у вас – дерьмо. – Возницын ухмыльнулся. – Привезли им воду, а они приняли и напились, даже не поинтересовались, кто и откуда. Спят теперь, смешно смотреть.

– Они ждали доставки. – Олешко спокойно смотрит на вошедших. – И что теперь?

– Ничего особенного. – Возницын оглядел гостиную и собравшихся. – Мелюзгу припрятали? Это хорошо. Не люблю убивать детей.

Майя застыла. Это было сказано так буднично, словно о чем-то обыденном. И она вспомнила, как Павел рассказывал о семье убитого курьера, тогда ее сознание отказалось воспринимать услышанное, потому что слишком страшной была информация. А теперь Майя поняла: все правда. Он убил Леонида и уничтожил семью пропавшего курьера. И один бог знает, кого еще. Как же она не замечала, каков он? А вот Леонид, видимо, начал понимать, но она не вникала, не интересовалась. И муж не мог с ней этим поделиться, потому что она была слабой.

– Здравствуй, Ира.

Глаза Артема были холодные и злые. Он слишком долго искал эту женщину, она очень опасна, она несла ему угрозу, и все годы он боялся, что она вдруг объявится, поднимет шум в прессе. И вот она перед ним, и пистолет, рукоятку которого он сжимал в кармане, сегодня оборвет ее никчемную жизнь. Потому что простить ей свой страх он не сможет. Годы страха и напряженного ожидания – не месяц, не год, а годы. Зависеть от мелкой сопливой бабенки – это еще и унизительно. Но сегодня все закончится.

– Здравствуй, Артем.

Майя встретила его взгляд и поняла – она не боится. Невозможно бояться того, кого презираешь. А она презирает Артема, и ничто уже не заставит ее его бояться. И убегать от него она ни за что не станет.

– Выглядишь отлично. Надо же… Поговорим, как деловые люди. – Возницын кивает, и люди в масках занимают позиции по периметру комнаты. – Как я уже сказал, у вас есть то, что принадлежит мне. Камни. Ну, а теперь и вот эта женщина. Мне они нужны, и я их получу, так или иначе. Есть два варианта. Либо я это получаю и мирно ухожу, а вы живете как раньше, я даю слово, что вас более никто не потревожит, либо я буду пытать господина Матвеева, Ника Григорьевна, а вы будете на это смотреть. Когда он умрет, кто-то другой займет его место, ночь длинная. Я не могу пытать вас, Ника, это неразумно, учитывая то, что вы должны пойти в банк – а вы туда пойдете в любом случае, только уже совсем на других условиях.

– Ничего личного, просто бизнес? – Панфилов тасует карты.

– Именно, Александр Михайлович. – Возницын кивнул. – Я понять не могу, как вы-то с вашим деловым чутьем ввязались в эту авантюру? Ведь это было очевидно: я не отдам ничего, принадлежащего мне. Никому и никогда. Леонид Марьин, упокой, господи, его душу, этого не понял и попробовал отодвинуть меня. Вы должны были извлечь урок.

– Дело в том, Артемий Анатольевич, что урок был извлечен. – Панфилов сдавал карты. – Сыграем? Ночь длинная.

– Я не играю в карты. – Возницын был сбит с толку невозмутимой манерой Панфилова, и его маска грозного капо немного подтаяла. – Бессмысленно.

Панфилов раздал карты, и четверо потянулись к ним.

– Нет, не бессмысленно. – Саша сделал ход. – Ставлю пятьдесят центов. Так вот, Артемий Анатольевич, покер – интеллектуальная игра. Но, как и любая игра, он замешан на определенной доле случайности и в меньшей степени – иррационального везения. Но в покере нельзя делать ставку на везение – надо рассчитывать на шанс, который у тебя в руках. Даже если это совсем крохотный шанс, даже если его на первый взгляд и вовсе нет, но если в колоде есть еще карты, он может выпасть внезапно. И просчитать появление этого шанса либо с умом воспользоваться выпавшим и сорвать банк – это и есть высший пилотаж. В нашей компании четверо. Как вы думаете, кто при любых раскладах выигрывает в покер?

Возницын понимает, что Панфилов просто подхватил его игру в капо, но выйти из образа он уже не может. Это уязвляет его самолюбие, он не должен выглядеть смешным.

– Вы?

– Нет, Артемий Анатольевич. В том-то и дело, что вы исходите из того, что знаете о каждом из нас из официальных источников. А мы знаем друг друга близко много лет. Так вот, не буду вас мучить неизвестностью. В нашей компании из четырех игроков практически всегда выигрывает Алексей Петрович. И знаете, почему?

– Скажете мне?

– Потому что он не азартен. Совершенно. Он относится к игре как к математической задаче, а покер – это и есть своеобразная задача со многими действиями. Но, кроме того, Алексей Петрович понимает суть игры. А она заключается в том, что ее правила нарушать нельзя. Понимаете, о чем я говорю?

– Честно говоря, не совсем и начинаю терять терпение.

– Удваиваю. – Олешко взял карту. – Один.

– Принимаю. – Панфилов положил на стол монету. – Макс?

– Принимаю.

– Момент, Артемий Анатольевич. – Панфилов смотрит в карты. – Так вот, о чем я говорю… Никогда нельзя садиться играть в покер, не имея на руках козыря или хотя бы надежды на перспективу его получить. И уж точно никогда нельзя садиться за стол с шулером. И я думаю – если мое мнение для вас что-то значит, – что вы сели играть не с тем человеком, оттого случилась эта ситуация. Сначала игру вели вы, но потом вы оказались за столом с человеком, который на шулерстве собаку съел. А ведь всего-то и требовалось честно играть изначально, но вам это оказалось не под силу. А ошибка в любой игре ведет к проигрышу, рано или поздно, сколько бы ходов ни было при этом сделано.

– То есть?

– В карточной игре это просто потеря денег. Но иногда на кон ставится нечто большее, чем деньги, – например, уязвленное самолюбие. Видите ли, Артемий Анатольевич, садясь играть, никогда не нужно сбрасывать со счетов личностные качества партнера, иногда это важнее, чем везение, чем козыри и выпавший шанс. Делать ставку только на деньги – ошибка. И я думаю, очень скоро, прямо сейчас, нас посетит еще один Дух Рождества. Будем считать, что вы – Дух прошлого Рождества, а следующим будет Дух нынешнего. Ну, знаете, это из Диккенса – тебя посетят три духа… Неужели не читали?

Возницын ошалело смотрит на Панфилова, на играющих в покер мужчин, и до него начинает доходить комизм ситуации. Полная комната вооруженных людей, он в роли капо ди тутти, и светский разговор, из которого он, по сути, не понял ничего.

Он молча достал пистолет. Его рука все это время сжимала оружие, и рукоятка нагрелась, он хочет убить всех, кто здесь есть, чтобы не казаться себе таким ничтожным. Но проклятая баба с безмятежными синими глазами смотрит на него иронично и весело. Она не боится его – несмотря на то, что он вооружен. И сейчас он сделает то, что собирался. Хватит болтовни, все беды в делах от пустой болтовни. Марьин считал, что людей нужно слышать, разговаривать с ними – но зачем, ведь людишек так много, и они не всегда соглашаются, и… да к черту. Пусть Математик забирает что хочет, только ничего у него не выйдет, потому что, если он, Артем, исчезнет, все дело со временем перейдет к государству. А с государством тестю не справиться. Возницын злорадно ухмыльнулся – если забрать камни, которые эта проклятая баба спрятала в свой сейф, то можно не беспокоиться о будущем. Поселиться там, где тепло, и ничего не делать. Почему эта мысль раньше не приходила в голову? Пусть Дробышев тогда попрыгает, интересно было бы посмотреть.

Вот только никого из этих нельзя оставлять в живых. Не потому, что они ему опасны, – если он собирается поменять пароли и явки, не все ли равно, что и кому они о нем расскажут? Просто они видели этот его бездарный спектакль, который ему всегда удавался с людьми подневольными, но никогда с теми, кто никак от него не зависит. И сейчас вдруг в голову пришла мысль – а может, с зависимыми это тоже не удавалось, просто они молчали и не смели его высмеивать? Ярость поднялась в нем так быстро и так горячо, что ему захотелось стрелять – по всем, и по охране тоже. Потому что и они видели его в глупом положении.

– Ни один из вас мне, в общем, не нужен. – Возницын посмотрел на Майю. – А ты – менее всех. Ты вползла в дом моей матери как змея и решила, что ты что-то собой представляешь. Ты знаешь, как мы смеялись, когда ты металась, как загнанная крыса? Но ход с трупом был неплох, тебе повезло, ты использовала свой шанс. И обманула всех, кроме меня. Когда мы убили Марьина, ты спаслась – везучая тварь. И во второй раз тебе это удалось, но видишь – от судьбы не уйдешь. Ты умрешь, потому что ты должна была умереть еще тогда вместе с ним.

– Я знаю. – Майя прищурилась. – Ты убил Леню не из-за денег. Ты убил его потому, что он узнал, какое ты ничтожество, и больше не хотел иметь с тобой ничего общего. От того, что его не стало, ты не перестал быть ничтожеством. Ты не способен даже поддерживать в работоспособном состоянии то, что было налажено до тебя.

– Взять ее! – Возницын ткнул в Майю пистолетом. – Я тебе покажу, кто здесь ничтожество. Поднимите ее!

Фигуры у окон не шелохнулись. Возницын прицелился, и выстрел громыхнул в комнате, как взрыв. Игроки повернулись к двери – массивная фигура в темном плаще застыла на грани света и тени. Круглое лицо, нос картошкой, мясистые губы, зачесанные назад седоватые волосы – и неожиданно цепкие глаза, замечающие все. И темный плащ, закрывающий вошедшего почти до пят.

Возницын прижал к себе раненую руку, на полу валялся ненужный пистолет. Охрана у окон не шелохнулась.

– Ты решил, что можешь меня обмануть, а потом убрать.

Это был голос Математика – низкий баритон, немного хриплый. Вася осматривал компанию в гостиной.

– Дешевка. – Дробышев презрительно сплюнул. – Ты думал, что сможешь надуть меня и слинять. И прислал ко мне киллера.

– Это не я, клянусь!

– А кто? Больше некому. Только одного ты не учел. Все охранные фирмы, которые занимаются подобного рода делами, – мои. – Дробышев рассмеялся и подошел к играющим. – Что за цирк вы тут устроили? Ну-ка, все на диван к своим бабам!

Мужчины молча встали. Пройдя через комнату, они остановились, глядя на Дробышева. Молчание стало почти осязаемым.

– Камни мне нужны прямо с утра. – Дробышев расположился в кресле. – Ты пойдешь в банк и принесешь их мне. Остальные будут ждать. Через час после открытия банка ты должна быть здесь с камнями. Каждые десять минут просрочки я буду убивать кого-нибудь из твоих дружков.

– Тогда вы их не получите. – Ника с вызовом уставилась на Дробышева. – Никогда.

– Я просто убью вас всех, а потом доберусь до остальных. Где бы они ни были, вечно прятаться они не смогут.

– Вы убьете нас в любом случае. – Панфилов задумчиво смотрит на Математика. – Вам нет смысла оставлять нас в живых.

– Не надо искать смысл там, где его нет. Если алмазы будут у меня, живите, как жили, мне до вас дела нет. Это не вы меня обманули и ограбили, и я как человек справедливый понимаю: в том, что случилось, вашей вины нет. Я знаю, кто виноват. Но если станете упираться, я решу, что вы хотите меня кинуть, а это будет уже совсем другой разговор. Никто не смеет меня кидать.

– Безусловно. – Панфилов рассматривает свои ногти. – Марьин вас не кидал, но вы же его убили?

– Он меня оскорбил. – Дробышев нахмурился. – Он не захотел иметь со мной дела, проклятый чистоплюй, потому что я, видите ли, заработал начальный капитал не так, как он! Этот чванливый сукин сын сидел в кресле и разговаривал со мной так, словно я пришел к нему милостыню просить! Вот потому я его убил. Смешная получилась штука с этой лавиной. Интересно, как ты выжила.

Его взгляд остановился на Майе.

– Уж мы старались изо всех сил, чтобы твоя смерть нас позабавила. Смерть бывает смешной, знаешь? – Дробышев ухмыльнулся. – И мы повеселились, конечно, а ты в последний момент возьми и сделай такой финт. Главное, меня обмануть сумела! А этот гад все знал с самого начала, но промолчал. Ну, сегодня ночь откровений. Станцуй для меня напоследок.

Дробышев выстрелил, и Возницын упал, схватившись за ногу с воем и ругательствами.

– Ты решил, что можешь меня безнаказанно кинуть, а потом убрать? Нет, парень, шалишь. Ты оказался никчемным мужем для моей девочки, даже в постели никуда не годился. И мало того, что развалил налаженный бизнес, так ты еще посмел покушаться на меня! Ты решил, что напишешь завещание, и все, спасен? Денег у меня много, парниша, а честь – одна, но ты решил, что можешь выставить меня дураком перед всеми? Нет, не выйдет, такого залета я бы и родному сыну не простил, если бы он у меня был. Так что теперь…

Возницын катался по полу, схватившись здоровой рукой за ногу. В какой-то момент он выпрямился, метнувшись, схватил лежащий на ковре пистолет и выстрелил. Пуля расколола вазу, стоявшую на подставке, а выстрел Математика расколол Артему голову.

– Вот тварь… – Дробышев обвел взглядом собравшихся. – Ковер придется выбросить. Жаль, конечно, только все договоренности отменяются. Я не могу оставить вас в живых. Камни из ячейки я как-нибудь достану, есть и другие способы, будет сложнее, но это дело такое. Извините, ребята, вы лишние свидетели. В машину их всех. И падаль эту унесите, я придумаю что-нибудь с ним.

Охранники молча направили оружие на Дробышева.

– Видите ли, Василий Данилович. – Олешко подошел к нему и разоружил. – Вы допустили ту же ошибку, что и покойный Артемий Анатольевич. Вы считали охрану своей. А она – моя. Маски, Василий Данилович, – вещь, знаете ли, очень смешная. Никогда не знаешь, кто под ними, даже если уверен, что знаешь.

В комнату вошел рыжий кот, недовольный громкими звуками и неприятными запахами. Осторожно переступив через осколки разбитой вазы, он принюхался и презрительно фыркнул. У людей странный способ охотиться.

20

Крыша дома была шершавая и теплая. Осень выдалась сухая и солнечная, и это здорово. После того, как уладятся дела, можно поехать на пару недель отдохнуть – куда-нибудь на теплые моря, где в воде скользят яркие рыбы, а неспешные медузы колышутся, похожие на зонтики с оборками, сотканные из легкой кисеи и кружев, где песчаные пляжи и горячее солнце, стройные девушки и сладкие коктейли.

Но дело прежде всего.

Винтовка – самая красивая вещь на свете. В ней все соразмерно, строгие линии выверены и подогнаны до миллиметра, ничего лишнего, все подчинено одной цели, и так элегантно, что если бы винтовка была женщиной, на ней пришлось бы жениться.

Прицел готов, место присмотрено. Вчера он уже был здесь, чтобы изучить позицию. Что ж, работу нужно сделать. Он не любит быть в долгу, но дело не в этом. Человек, с которым жизнь его столкнула, – такой же, как он сам. Но и не в этом дело тоже, таких, как он, много. Ну, пусть не много, но встречаются.

Просто тот человек так же верен дружбе, а это не что попало. Друзьями нельзя разбрасываться. И его беспокойство за одного из друзей было таким осязаемым, когда они пили кофе в какой-то квартире… он видел, как мужик беспокоится, все его мысли были о друзьях, которым он не мог помочь.

Человек на крыше хмыкнул и посмотрел в прицел. Он умел ждать.

Он не скажет тому, с кем пил кофе, что он сделал. Зачем? Ему и самому давно хотелось это сделать, но в здравом размышлении он решил, что не делать это будет гораздо лучше… хотя теперь все изменилось, и он сделает работу. И неважно, что никто не узнает.

Этот поймет. И в следующий раз, когда они снова станут пить кофе, им будет о чем помолчать.

В прицел видны ступеньки и большая дверь. Удовлетворенно хмыкнув, он полюбовался винтовкой и снова посмотрел в прицел. Нужно не пропустить момент, когда цель встанет наилучшим образом.

* * *

– Смотри, она уже знает, как достать конфеты.

Стефка, хитро улыбаясь, влезает на стул и запускает ручонку в конфетницу. Схватив две штуки, она протягивает их Нике:

– Ня!

– Что, моя радость, ты конфетку хочешь?

– Мама, ты! Ня!

Стефка протягивает Нике карамельки, а она хватает ее на руки и прижимает к себе:

– Моя девочка золотая, она маму угощает!

Валерия с улыбкой смотрит на Нику. Стефка дома третью неделю, и Валерия, глядя на нее, думает: помоги, Бог, этой девочке вырасти не самой избалованной во Вселенной. Булатов и Ника просто тают перед ней, а Стефания Романовна от счастья все время улыбается.

– Марек когда приезжает?

– Ой, Лерка, они в субботу приедут. И Димка тоже. Они из-за Стефки каждую неделю приезжать будут, Марек ею играет, как куклой, Стефка его уже запомнила и очень радуется. Называет его «Мак», дети его теперь тоже так дразнят.

Стефка берет конфету и идет в коридор, где из-за угла с опаской поглядывает Буч. Он уже понял, что этот крохотный человек будет жить с ним, и думает, что, возможно, это не так уж плохо, его стая увеличивается, правда, это небольшое существо в иерархии стаи стоит совсем низко, оно какое-то бестолковое и не оказывает ему, Бучу, должного почтения, но это не страшно.

Стефка кладет перед ним конфету:

– Ня!

Буч нюхает и снисходительно смотрит на нового члена стаи. Этого человека еще учить и учить, как вести себя с котом.

Стефка становится на четвереньки и со счастливым писком прижимается к пушистому боку Буча. Кот обреченно вздыхает – нет, он не против того, что его красота повергает нового члена стаи в такой восторг, так и должно быть, но все-таки выражать восторг можно и потише.

– Макс и Майя когда возвращаются?

– Не знаю, Лерка. – Ника смотрит, как Стефка теребит кота. – Майя должна дать показания на предварительном слушании, а потом все эти адвокаты… Жену Возницына тоже арестовали. В общем, суд, похоже, затянется, а Максим с ней, не может же он ее бросить…

– Конечно. – Валерия вздохнула. – Как ты думаешь, Дробышева посадят?

– Пашка говорит, что должны. Самое главное, что ему предъявили обвинение и взяли под стражу. Запись того, что случилось у вас дома, в распоряжении суда, и Дробышев готов признать вину. Швейцарцы подсуетились, доказательства какие-то прислали насчет того, что это они с Возницыным заказали убийство Марьиных. Майя уже дала несколько интервью разным изданиям, и у нас во дворах журналисты шныряли – шутка ли, сама Ирина Марьина работала дворником! Это же сенсация почище убийства. В общем, Семеныч боится, что вся эта шумиха может повредить Майе. А потому, как только слушание дела закончится, она поедет в Швецию, доктор Гуннар Свенсон согласился ее прооперировать. Они вместе с Семенычем сделают это.

– Ну и отлично. – Валерия налила себе сока. – Смотри.

Кот улегся на ковер, а Стефка, положив головку ему на теплый бок, задремала. Буч недовольно постукивал хвостом по полу, но не вставал – новому человеку полезно поспать рядом с котом. И вообще поспать – всегда полезно.

– Спят. – Ника улыбнулась. – Ты знаешь, все-таки когда у тебя ребенок в молодости и когда сейчас – это две большие разницы. Воспринимается совсем по-другому.

– Ну, мне-то не говори об этом. – Валерия отрезала себе шоколадного торта. – Слушание затянуться может, вот что плохо… А Димка с Майей поладят ли? Он у нас такой… своеобразный.

– Они виделись несколько раз. – Ника вздохнула. Второй кусок торта из соображений сохранения остатков фигуры есть нельзя. – Ему сложно, ей тоже – своих-то детей у нее нет. Это мы с ним поладили с лету когда-то, так ведь у меня свой мальчишка вырос, я к Диме отнеслась как к собственному ребенку, и все. Ну, и характер у меня помягче. А у Майи так не получается, она другой человек. Но в итоге дело вроде бы сдвинулось с места.

– Как это?

– Макс хочет устроить настоящую свадьбу – с фатой, гостями и прочим. Говорит, что их детям, когда они родятся, будет интересно посмотреть фотографии, где папа с мамой – жених и невеста. Мы с выбором платья маялись неделю, не меньше, но так ничего и не выбрали. И Майя говорит Димке: помоги мне, пожалуйста, я совсем растерялась, все платья слились в одно. Димка взял журналы и вечер напролет листал их. И выбрал! По-моему, это платье не самое красивое, но Майя говорит – все, закончились мои страдания, вот это я и надену. Димка, конечно, виду не подал, но очень был рад. А потом она его научила полки вешать – сверлить стену, забивать дюбели… Максим умеет, но он же вечно занят, блин! Майя тоже все умеет. И в компьютерах она разбирается, как оказалось. И они с Димкой за эти две недели связывались по скайпу сто раз, не меньше, обсуждая то мебель, то ковры, потом насчет дверных ручек сцепились. В общем, поладили они, я думаю. Просто отношения пока приятельские, но, учитывая Димкин характер, да и Майин тоже, большего пока ждать нечего. Я думала, будет хуже. Теперь бы операцию пережить, но когда она будет, неизвестно.

– А предварительное слушание когда?

– Вчера было и сегодня тоже. – Ника поднимает Стефку с ковра и относит в кроватку. – Я никогда ее не укладываю, если она не хочет. А она побегает-побегает и сама засыпает.

– Может, и правильно.

Они идут в кухню допивать сок. Валерия снова кладет себе на тарелку кусок торта.

– Павел когда вскрыл куклу, я просто дыхание затаила. И видела же алмазы, но интересно было до смерти!

– И не говори! – Ника подливает ей сока. – Их там было всего девять штук, мы и больше видели, но все равно…

– А Сашка говорит – углерод.

– Много мужики в этом понимают. Я себе колье закажу – как у принцессы Дианы!

– Там жемчуг был, Ника.

Телефонный звонок слышен из гостиной, где остался сотовый.

– Ника, включи телевизор. – Олешко весел и почему-то очень доволен. – Быстро!

Ника щелкнула пультом, шел выпуск новостей.

– …только что. Возникла давка, паника, тело Дробышева лежит на ступеньках, и он, безусловно, мертв – отсюда мы видим, что пуля вошла в голову, практически взорвав ему череп. Понятно, что это работа снайпера, стрелявшего из крупнокалиберной винтовки – то есть били наверняка. Ангелина?

– Да, Иван. Напоминаю зрителям, что репортаж нашего корреспондента в режиме стрима ведется от здания окружного суда, где готовится к рассмотрению одно из самых громких уголовных дел, которые когда-либо рассматривались в судах нашей страны. Это организация убийства Леонида Марьина, владельца…

Ника выключила телевизор, и они с Валерией переглянулись.

– Пупсик?

– Видимо, да. – Валерия вздохнула. – Я у Ольги так и не спросила о нем.

– И не надо. – Ника налила себе сока. – Я думаю, это месть за покушение на Ольгу. Не простил он Дробышеву ее страданий, как видишь. Тут я понимаю его целиком и полностью, страшно подумать, ведь она могла тогда погибнуть!

– Да точно бы погибла, если бы нас туда не принесло. Конечно, Семенычу пришлось потрудиться, зато Ольга снова как новая. Виделись позавчера, похудела, Валерка и мальчишки с нее пылинки сдувают, но веселая, молодец.

– Слава богу. – Ника прислушалась. В комнате Стефки было тихо. – Ты знаешь, я никак не привыкну. Ночью проснусь и иду к ней посмотреть. Она спит, как ангел, и я так сильно люблю ее, что время от времени забываю даже, что это не я ее родила. А насчет Ольги… Семеныч говорил, что ему очень боязно оперировать друзей, но и не оперировать – стремно, а вдруг чужой накосячит? В общем, нервов нам эта история потрепала немерено.

Телефон снова зазвонил, Ника, взглянув на входящий номер, схватила трубку:

– Да, Макс, как вы там? Конечно, я видела. Классный выстрел, прямо в дыню… то есть я хотела сказать, ужас какой… Когда? Ну, слава яйцам, мы уж заждались.

Положив телефон на стол, она на миг задумалась.

– Ника, ты что? – Валерия толкнула ее в бок. – Зависла? Немедленно говори, что он сказал? Ну же!

– Сказал, что через пару дней они уладят все дела, требующие присутствия Майи, а остальное оставят адвокатам, те разберутся. Майя уговорила вернуться к управлению «Гермесом» троих из бывшей команды Марьина, они согласились. После этих громких разоблачений они не смогли ей отказать в память о покойном шефе. Видимо, человек он был действительно очень хороший. Ну, вот эти ребята и станут с адвокатами разбираться, от них пользы будет больше, чем от Майи. А ей нужен покой, после ночи в вашем доме у нее голова все чаще болит, Семеныч просто из себя выходит – боится: если она снова уснет, то уже не проснется.

– Ужас какой… – Валерия вздохнула. – Не понимаю, хоть убей, как нашему Павлу удалось все это так лихо провернуть?

– Лер, ну сколько раз говорено. Вашу гостиную оборудовали записывающей аппаратурой. Охранники из фирмы Дробышева сели в автобус, где были еще люди из той же фирмы, готовые напасть на охрану поселка. А та к тому времени должна была спать – в питьевую воду добавили снотворного. Ну, они и сделали вид, что спят, вот Дробышев и выдвинулся, когда его наблюдатель доложил, что можно ехать. А тем временем по дороге в Озерное автобус, в котором ехали бандиты в масках, остановили и задержали, движение по шоссе продолжил точно такой же автобус с такими же парнями в масках, но уже из другого ведомства. Все те же серые личности, с которыми продолжает якшаться наш Павел.

– Лихо. Как можно было это незаметно провернуть, я диву даюсь.

– Темно было, Лерка, и люди там тренированные. Давай лучше подумаем, что мы Максиму и Майе на свадьбу подарим.

– А свадьба когда? – Валерия заглядывает в спальню Марека, где мирно спят ее близнецы. – Тебе все-таки нужно приучать Стефку самой ложиться в обед.

– Не хочу я ее заставлять. – Ника прислушивается к тишине. – Свадьба будет сразу, как они вернутся. Майе срочно нужна операция, Семеныч говорит, опухоль растет.

– Хорошо, что Дробышева убили. Вот я знаю, что нельзя так говорить, а все равно не жаль его ничуть. Теперь Майя сможет уехать…

Они переглядываются, пораженные внезапной догадкой. Ведь гораздо интереснее было бы оставить Дробышева гнить в тюрьме, для него это намного страшнее смерти, но кто-то убил его, хотя смысла в этом вроде бы уже нет.

– Ну, нет. – Ника гладит Буча, вскочившего на стол. – Не может быть.

– Не будем об этом думать. Убил и убил, его сто раз надо было убить за то, что он сотворил.

Но обе они думают о человеке со странной кличкой Пупсик, которого они никогда не видели, но который открыл Майе дорогу туда, где врачи помогут ей начать новую жизнь.

* * *

Майя бежит по дорожке к веранде, где мама разливает чай. Буч бежит рядом с ней, его шерсть блестит в лучах прохладного сентябрьского солнца.

– Хорошо, что ты пришла.

Майя садится в старенькое плетеное кресло, застланное толстым покрывалом с утятами. Это покрывало из ее детства, им застилали когда-то ее кроватку. Она помнит, как мама учила ее считать, показывая этих утят, и ей уютно и тепло.

– Съешь печенья, милая. – Мама подвигает к ней плетеную вазочку со свежим печеньем. – Ты же любишь такое.

– А папа где?

Майя впервые может говорить в этом сне. Имена больше не имеют значения.

– Папа? – Мать смеется. – Отец повел Майю смотреть на кувшинки, она никогда их не видела. В этом году кувшинок очень много на озере.

Майя берет из вазочки печенье и откусывает. Знакомый с детства вкус радует ее. Никто не умеет печь такое печенье, только ее мама.

– Я уеду, мам.

– Я знаю. – Мама смотрит знакомо, и Майе вдруг очень хочется остаться с ней. Придет отец, они вместе станут читать статьи из старых журналов и ходить на озеро. И будут клеить бумажные фонарики для новогодней елки, и мама испечет печенье, и вечерами они будут сидеть на веранде и смотреть, как угасает закат…

Но нужно уходить. Буч сидит на столе и смотрит ей в глаза, и Майя знает – он из другого сна, там те, кого она любит. И ей без них теперь совсем никак.

– Мы здесь останемся. Майя еще маленькая. – Мама гладит ее волосы. – Красивый кот, но совсем не дело, что он садится на стол.

Буч прыгает на пол и бежит по дорожке. Майя знает – там, за кустами жасмина и боярышника, находится калитка. Буч оглядывается – ну, что же ты, идешь или как? Она встает, поправляет сбившееся покрывало.

– Мне пора, мам. Папе привет. И Майе.

Она поднимается из-за стола. Ей пора уходить, она берет на руки Буча, а мама с улыбкой смотрит на нее. В саду пахнет осенью, астрами и мятой. Опустевшие качели качает ветер, доски пола на веранде влажно блестят, и Майя понимает: этот сон закончился. Больше она сюда не придет, пора оставить их в покое. Она бежит по дорожке, обсаженной астрами, запах осени кружит голову, Буч прыгает на столбик калитки и оглядывается.

– Иду я, иду.

Майя открывает калитку, и золотистый туман окутывает ее. Чьи-то теплые руки трогают ее щеки:

– Вернись ко мне, малыш.

Она открывает глаза.

Солнце пробивается сквозь плотную белую занавеску, белые стены сияют чистотой. Майя поворачивает голову – отчего-то ей больно, хотя боль не сильная, а какая-то далекая.

– Майя!

Она поднимает взгляд.

Максим смотрит на нее с тревожным ожиданием. Рядом Семеныч и еще какой-то человек… это шведский доктор, который успокаивал ее перед операцией.

Операцией? Значит, все позади?

– Ты молодец, Майя. – Семеныч говорит своим обычным густым басом, но в голосе его звучат ласковые нотки. – Все теперь будет отлично. Тут к тебе пришли, ты как, готова гостей принять?

Майя улыбается.

– Ну, хорошо. – Семеныч поворачивается к двери. – Так, заходим – только тихо!

В палату входят Димка, потом Ника с малышкой на руках, и ее муж, и Паша Олешко… Майя не верит своим глазам – Панфиловы, Лариса и даже Лилька, даже маленький Юрик, который, завидев отца, тут же потребовал взять его на руки.

– Мы ненадолго. – Ника поставила на столик огромный букет. – Ой, Майка, ты должна поскорее выздоравливать, потому что здесь красоты всякой полно, тебе обязательно это нужно увидеть, некогда лежать!

– Ника!

– Все, Семеныч, молчу.

Майя смотрит на них и думает о том, что это люди, с которыми она хочет быть вместе всю жизнь. И они приехали сюда только затем, чтобы она, открыв глаза, сразу поняла – она не одна. Майе хочется плакать, хотя она понимает, что это глупо – плакать от радости. Она счастлива снова увидеть всех, к кому так стремилась там, во сне, по ком она так скучала, что не захотела остаться на теплой веранде среди осенних астр.

Павел что-то кладет на тумбочку около вазы с цветами. Майя видит: это круглая банка кошачьего паштета, с которой лениво и высокомерно смотрит Буч. Глаза Павла иронично блестят.

– Ну, что, с возвращением?

– Все, уходите, ей нужно отдыхать. – Семеныч выгоняет честную компанию из палаты. – Я еще зайду, Майя, постарайся уснуть.

Но ей не хочется спать.

Максим садится рядом и берет ее ладонь.

И сон, где его не было, остается сном, в который больше нет возврата.

Content

Алла Полянская
Невидимые тени

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20