Андрей Кокотюха

Охота на маршала

Вот уже зазвучали трофейные аккордеоны,

Вот и клятвы слышны – жить в согласье, любви, без долгов…

И все же на Запад идут, и идут, и идут эшелоны,

А нам показалось – почти не осталось врагов.

Владимир Высоцкий. О конце войны

© Кокотюха А., 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2014

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Вступление первое

Страх и риск

Окрестности Каменец-Подольского Апрель 1944 года

– Оружие не сдам.

Гонте стоило немалых усилий произнести эти слова спокойно.

Хотя внутри бурлило, клокотало. Могло взорваться в любой момент – и Дмитрий не пожалел бы. Все равно его участь уже наверняка решена.

Это читалось в глазах полкового особиста.

За начальником особого отдела водилась привычка смотреть на собеседника не отрываясь и не мигая. Казалось, он пытался соревноваться с жертвой – а вот кто кого пересмотрит, кто первый отведет взгляд. Так истребители в воздушном бою идут на таран. Но, скорее всего, особист гипнотизировал. Точнее, пытался гипнотизировать, чуть сузив глаза, буквально сверля ими визави, вгоняя в трепет, ступор. Даже парализуя.

Эту его манеру уже успели испытать на себе многие. За нее полкового чекиста окрестили Удавом. Очень удачно вышло: прозвище перекликалось с фамилией особиста – Вдовин. Принял он особый отдел чуть больше месяца назад, предшественник ушел на повышение.

Если глаза – открытая книга, то командир разведроты Дмитрий Гонта читал во взгляде начальника особого отдела свой приговор большими буквами. Со времени своего назначения Василий Вдовин успел выявить в полку с десяток неблагонадежных солдат и, что очень важно, офицеров. Главный обвинительный пункт Вдовина обычно сводился к фразе: «Распустил вас товарищ маршал!»

Речь шла, конечно же, о командующем Первым Украинским фронтом Георгии Жукове, невероятно популярном в войсках. Правда, Гонта старался не думать о том, что их маршал может себе позволить возражать лично товарищу Сталину. А такие слухи ходили.

И если кто забывался, позволяя себе вслух сказать, что Жукову, мол, даже Сталин не указ, – тому прямая дорога была в особый отдел.

Вряд ли Вдовин умел читать мысли. Хотя по лицам, кажется, научился. Гонте хотелось, чтобы этот капитан, которому не было еще и тридцати, прочел по выражению его лица, как он, боевой офицер, к нему относится. Но понимал: даже если до Вдовина дойдет, выводы он вряд ли для себя сделает. Ведь, похоже, совсем ошалел от собственной безнаказанности. И осознания беспредельной власти над бойцами и командирами. Однако в удавьих глазах особиста четко читался приговор, вынесенный им лично еще до передачи дела в трибунал.

Да и дела пока еще не было. Впрочем, за Василием Вдовиным не заржавеет.

– Не дури, капитан, – процедил он, не отводя взгляда и не опуская руки. – Давай сюда.

– Забери.

– Говорю же – не валяй дурака. Стану силой отнимать – хуже будет.

– Кому?

– Остынь, капитан. Сдай оружие по-хорошему. Как положено арестованному.

Сдерживать себя Гонте становилось все труднее. Дать бы ему сейчас в рожу, расквасить до крови, чтобы юшкой умылся, пару зубов своих, белых и ровных, на землю выплюнул. Тогда все решится сразу же. Отпадут всякие ненужные, откровенно лишние разговоры и движения.

Драка. С офицером НКВД. К тому же – явное нападение на сотрудника особого отдела. Это, в лучшем случае – разжалование в рядовые. Затем – штрафной батальон. Искупайте вину кровью, бывший капитан Гонта.

Пусть так.

Пускай даже убьют в первом же бою, когда штрафников бросят на прорыв, в мясорубку. Зато Дмитрий сделает то, что все это время хотел сделать каждый в его роте. Скорее всего, половина личного состава полка давно точит на Вдовина-Удава зубы.

Отпустить чувства сейчас, поступить, как душа просит, – получить глубокое удовлетворение. Но и признать поражение. Гонта же хотел еще побороться.

– Сам не дури, капитан. Ты сука, но мужик не глупый.

– В смысле?

– Наморщи ум, как говорит один мой взводный, гвардии старший лейтенант Борщевский. И сложи два и два, как советует всем другой мой взводный, гвардии лейтенант Соболь.

– У тебя в роте, как я погляжу, что не гвардеец, то умник.

– Не без того, – охотно согласился Гонта. – За линию фронта дурням нельзя. Немцы ведь не глупее.

– Вот, кстати, и расскажешь товарищам в особом отделе фронта, как читал своим подчиненным разлагающую лекцию о преимуществах противника. Понося при этом высшее руководство Красной Армии! – Особист моментально оседлал любимого конька. – Заодно объяснишь, почему завел подобные разговоры именно теперь, когда по всем фронтам ведется успешное наступление. И главное – это ты сам додумался, что противник сильнее, или повторяешь антисоветские мысли командующего фронтом?

– При чем здесь командующий?

– Который год в армии, капитан? Пора бы уразуметь.

– Чего ж я не уразумел, по-твоему?

– Командующий фронтом всегда прямо или косвенно имеет отношение к тому, какие настроения среди полковых офицеров.

– Не больно ли мудрено, капитан?

– Так сам же сказал – не глупый я мужик. Или передумал, я уже дурак, по-твоему?

Гонта стиснул зубы и решил отвести взгляд.

Ладно, пусть особист радуется маленькой победе. Сейчас Дмитрия всерьез обеспокоило другое.

А именно: как бы Вдовин не отпраздновал победу поважней. Ведь капитан, возглавлявший особый отдел отдельно взятого полка, только что вольно или невольно подтвердил – под Жукова, командующего Первым Украинским фронтом, понемногу, тихой сапой копают.

Кто и за что – вникать в подобные тонкости хитрой и одновременно беспощадной политики командир разведчиков не собирался. Все расклады в высших эшелонах узнать все равно не удастся. Но играть против командующего фронтом Жукова в угоду особому отделу Гонта был не намерен.

Поглядел в неровный прямоугольник окошка, в котором каким-то чудом уцелело грязное стекло. Ответил, не поворачивая головы:

– Не передумал. Сволочь ты, но не дурак. Потому должно у тебя, товарищ капитан, хватить ума на то, чтобы не вывести меня отсюда под конвоем. Да еще и безоружного. Мои хлопцы – народ отчаянный. Меня уважают, ценят как своего командира. Я с ними на передке не первый год. Ваньку Борщевского раненого как-то на себе волок. От всей группы только мы двое остались да «язык», майор фрицевский. Считай, двоих я вытащил. Потому морщи ум, Вдовин.

– Болтаешь много. Кто из твоих орлов против особого отдела рыпнется?

– До конца меня дослушай, капитан. Особый отдел – это одно. Твоя персона – совсем другое. Увидят мои разведчики, что ты меня арестовал, – твой «виллис» из расположения не выпустят.

– Допустим. А дальше? – парировал Вдовин. – Время военное, передовая. Сопротивление представителю власти. Тут уже не трибунал, как бы до расстрела на месте дело не дошло. Подумай о своих ребятах. Скажи: пусть без эксцессов.

– А зачем доводить до такого? Капитан, прошу как человека: не играй с огнем.

– Огонь – твои хлопцы?

– Верно понимаешь. Делаем так. Мы выйдем отсюда спокойно. Вместе, без конвоя. Дойдем до машины. Декорация такая, что мы просто в штаб фронта собрались проехаться. Оружие сдам, когда за расположение выедем. Это я тебе, Вдовин, обещаю. А вот все остальное про меня пусть решают в особом отделе фронта. Там-то поумнее тебя люди сидят, разберутся.

– Ну-ну…

Особист слушал разведчика и напряженно думал, взвешивал услышанное, оценивал все «за» и «против» ситуации. В которую загнал себя сам, преследуемый острым желанием арестовать командира разведроты за антисоветскую агитацию и пропаганду.

По сути, капитан Гонта подставился сам. Ведь знал же – Вдовин усиленно ищет повод свести с ним счеты.

Капитану удалось отбить у особого отдела своего разведчика, сержанта Золотарева. Тот вернулся с задания на тридцать шесть часов позже, чем ожидалось. К тому же не выполнил его – «языка» не привел. Чем, как следовало из рапорта Вдовина, умышленно усложнил полку выполнение поставленной боевой задачи. Особиста интересовало, где Золотарев пропадал все это время и не перевербовал ли его враг.

При других обстоятельствах шансы выкарабкаться у разведчика оставались минимальные. Но Гонта активно вмешался. И это удачно совпало с переходом полка в наступление.

Разворачивалось оно успешно. Их гвардейский полк в кратчайший срок взял Каменец-Подольский и продвинулся на западном направлении ближе к Хотину[1]. Потому рапорт капитана Вдовина по поводу сержанта Золотарева застрял где-то между инстанциями, очень скоро потерявшими к бумажке всякий интерес.

Что же, следует признать: реванш начальнику особого отдела взять таки удалось…

И вот сейчас, отметил Дмитрий, капитан лихорадочно думает, как бы ему не потерять лицо.

– Пусть рискнут, – молвил он наконец. – Поглядим, у кого наглости хватит. Думаешь, напугал? Я, Гонта, при таком раскладе банкую наверняка. Не одному болтуну вроде тебя язык прищемлю – целый заговор в гвардейском полку раскрою. Понял, нет? Меня за такое, глядишь, в звании повысят.

– Так ты для этого? – вскинул брови разведчик. – Тогда добро пожаловать на грешную землю, товарищ капитан. Пойдут на тебя мои ребята гурьбой. Возьмешь ты всех на карандаш. С тебя станется. Теперь прикинь хрен к пальцу. И подумай.

– О чем? – подозрительно спросил Вдовин.

– А о том, что под носом особого отдела зрел и развивался заговор в полку. Который ты проворонил. На предшественника свалишь? Так что место для дырки орденской рано ищешь. Не забудь – Жуков обязательно вмешается. Маршалу сильно захочется узнать, откуда это у него в хозяйстве, в отдельно взятом гвардейском полку столько врагов завелось. Причем сразу. И коли ты, капитан, целый заговор в особом отделе фронта предъявишь, наживешь личного врага в лице самого товарища маршала.

Говоря так, Гонта многозначительно нацелил указательный палец на давно не беленый потолок хаты, в которой расположился особый отдел.

– Мудришь. – Теперь в голосе Вдовина звякнули нотки сомнения.

– Рискни, проверь, так ли уж крепко мудрю. Думай, нужен ли тебе такой враг, как маршал Жуков Георгий Константинович.

Их взгляды вновь скрестились. И теперь уже глаза отвел Вдовин.

– Много берешь на себя, капитан, – выдавил особист, все-таки стараясь оставить последнее слово за собой и сохранить лицо. – Не знаю, кто кому сказал, что Жуков горой встанет за таких, как ты. Маршал, насколько я знаю, вообще людей не слишком ценит. Скольких бросал под пули, не думая о потерях…

– Однако люди за ним идут, – отчеканил Гонта.

– Ладно, верь своему богу. – Особист с видимым раздражением повел плечами. – И послушаю тебя потому, что мне как начальнику особого отдела бардак в полку ох как не нужен. Особенно накануне очередного наступления. Потому двинем, капитан. Пистолет сдашь, как договорились.

Ответа не было. Вдовин, сочтя вопрос исчерпанным, подошел к столу и принялся укладывать нужные ему бумаги в старый, но вполне добротный, даже представительский кожаный портфель. А капитан Гонта машинально провел большими пальцами обеих рук под ремнем вокруг талии, ровняя складки на кителе. Затем одернул его, коснувшись кобуры, машинально поправил фуражку.

Хотелось верить, что он вернется обратно в свою роту.

Ну а если не вернется…

Что же, третий год войны приучил Дмитрия быть фаталистом.

Со стороны арест командира разведроты таковым не выглядел, как и хотелось Гонте.

Офицеры спокойно, даже как добрые друзья, вышли из хаты, в которой временно разместился особый отдел. Причем Вдовин позаботился о том, чтобы оказаться под лучшей из возможных крыш в поселке. Даже штаб расположился в школе – здании старом, с виду добротном, построенном, похоже, еще при царе-батюшке. Вот только с одним изъяном: дальнее крыло разрушило попадание снаряда, и с той стороны вместо стены была дыра, наглухо заваленная кирпичом.

Позже Гонта узнал: по дикому, почти невероятному стечению обстоятельств хату, приспособленную под особый отдел, где также расквартировались и его сотрудники, при немцах занимал начальник местной вспомогательной полиции. По мнению капитана, подобное совпадение обрело некий дополнительный, скрытый и тонкий смысл.

Стараясь не глядеть по сторонам, тем самым не давая Вдовину повода обозначить подлинную суть происходящего, Гонта легко запрыгнул в открытую кабину «виллиса». Особист сделал молчаливый знак головой, требуя подвинуться.

Дмитрий и не подумал пошевелиться.

Начальник особого отдела обошел машину сзади, примостился с противоположной стороны. Это стало сигналом для усатого старшины Орешкина, прикомандированного к отделу водителем: он завел мотор, «виллис» тронулся с места.

Уже когда проехали последний пропускной пункт и старшина взял курс на восток, к месту расположения штаба фронта, Вдовин, опять ни слова не говоря, протянул руку. Гонта вытащил свой ТТ из кобуры. Слегка подкинув его на ладони, в движении легко перехватил оружие за ствол. Не вручил – сунул особисту. Тот, щелчком вынув обойму, чуть привстал, пряча пистолет в правый карман галифе. Обойму поместил в нагрудный, зачем-то легонько прихлопнув по карману ладонью: дело, мол, сделано. После чего одарил разведчика торжествующей улыбкой – вот так, дескать, нынче он победитель. Вероятно, ожидал ответа. Но Дмитрию вообще расхотелось обмениваться с капитаном даже дежурными фразами.

Демонстративно отвернувшись, он стал глядеть по сторонам.

На его родине, в черниговском Полесье, весна наступала обычно позже. Тот край считался северным, более холодным. Зима из тех краев уходила долго, но зато времена года сменялись как-то внезапно, иногда даже стремительно. Вот только сейчас злой слякотный март из последних сил грозил заморозками – и в одно прекрасное утро слякоть резко сменялась сухостью, мягким теплом. Леса же спохватывались от спячки резко, словно труженики по звонку старательно накрученного с вечера будильника.

Здесь, на Подолье, где Гонта, уроженец Бахмача, раньше никогда не бывал, весна напоминала изнеженного лежебоку. Он уже проснулся, дал о себе знать, но вставать не спешит. Ворочается с боку на бок, потягивается, зевает. Медленно и уверенно готовит всех вокруг к тому, что вот сейчас спустит с кровати левую ногу, затем – правую, еще немного – и поднимется весь. Уже проснулся, уже заявил о себе, но еще не активен, еще не расцвел.

Глядя на третью военную весну, которая медленно, но уверенно просыпалась вокруг, Дмитрий Гонта вдруг с особой для себя остротой осознал: а ведь его из этой весны увозят. Надутый, исполненный гордости за хорошо проделанную работу особист Вдовин сделает все возможное, чтобы испортить строптивому, слишком уж независимому командиру разведчиков всю оставшуюся жизнь. Или же значительную ее часть – уж непременно.

С какого-то момента Дмитрий даже перестал задаваться вопросом, для чего тому это нужно. Видимо, капитан не все еще знал о правилах военного времени. Если работа Гонты и его разведчиков – ходить за линию фронта, не зная всякий раз, вернутся они или нет, то боевая задача таких, как Вдовин, – оформлять дела. Получается, каждый из офицеров делает на фронте свою работу. Один рискует жизнью за линией фронта, другой – выполняет разнарядку по выявлению изменников среди своих.

Ну, вот так как-то…

Пока Гонта размышлял о весне и задачах, стоявших перед офицерами НКВД, «виллис» свернул на проселочную дорогу.

Если ехать по ней через лес, можно основательно срезать крюк, сократив путь и выиграв время. Дмитрия, который так и не успел до войны освоить технику, всегда удивляло, как водителям удается найти в незнакомой ранее местности самые короткие пути. Решив наконец, что шофера дорогу чуют, он перестал занимать голову подобными мыслями, отдав водителям должное.

Машину трясло. Но это не помешало капитану воспользоваться случаем и попытаться хоть немного вздремнуть вот так, сидя на заднем сиденье. Прикрыл глаза, опустил голову, настроился на сон. Могло получиться, ведь фронтовик любую передышку старался использовать хотя бы для дремоты.

Удалось: то ли на несколько минут, то ли на несколько секунд.

А потом грянула длинная автоматная очередь, мгновенно вернув Гонту в реальность.

Открыв глаза, он машинально схватился за кобуру.

Тут же вспомнив – пустая.

– Оружие дай! – рявкнул он капитану.

Вдовин, будто забыв о существовании разведчика, тянул свой пистолет, как-то не очень ловко, где-то чем-то зацепившись.

Пока тащил, стрекотнуло второй раз.

Пригнувшись к спинке сиденья, Гонта все-таки успел отметить: били не прицельно, поверху, больше пугая, сбивая с толку. И видимо-таки добились своего.

Уходя с линии огня, Орешкин резко вывернул руль вправо, тоже пригнувшись, практически ложась всей грудью на баранку. Скорость он при этом не сбросил. Поворот получился резким, старшина чудом избежал столкновения с ближайшим к нему стволом. Однако в следующее дерево врезался левым боком – той стороной, с которой сидел Вдовин. Особист потерял равновесие, завалился на разведчика, при этом таки умудрился наконец выхватить свой пистолет.

Пальнул сразу же, перед собой, метя в белый свет как в копеечку. Бил на звук очереди, но откуда именно стреляли, ни он, ни тем более Гонта пока что понять не могли.

Удержался за рулем и Орешкин, успевший ударить по тормозам. Тут же сполз на пол. Подхватил автомат, выкатился из «виллиса» с правой стороны, двигаясь слишком уж неуклюже.

Оттолкнув от себя особиста, Гонта тоже выбрался из машины. Укрывшись за задними колесами, почувствовал себя беспомощным: оружия ведь как не было, так и нет.

– Пистолет! – вновь крикнул Вдовину.

Однако тот словно не слышал – опять выстрелил куда-то перед собой. Только после этого ужом выполз наружу, пристроившись возле капитана.

Оба тяжело дышали.

– Чего? – переспросил наконец особист.

– Оружие отдай.

– Арестованным не положено!

– Идиот! Не видишь, что делается?

– Не вижу! – огрызнулся Вдовин.

Это таки было правдой. Кто стрелял и с какой стороны противник, впрямь оставалось загадкой.

Однако в следующую секунду они услышали выкрик Орешкина:

– Немцы!

И тут же впереди, между деревьями, на которых только-только стали распускаться свежие весенние листья, мелькнули фигуры в касках и пятнистых маскхалатах.

Немецких.

Это разведчик определил сразу.

Тут же, словно для того, чтобы попавшие в засаду окончательно убедились, кто перед ними, до них донеслось несколько отрывистых немецких фраз.

– Откуда? – спросил Вдовин.

– Шут его знает, – процедил в ответ Гонта. – Может, десант… Или из окружения кто выбирается.

– Знать бы, сколько их…

– Верни ТТ – отобьемся.

Ничего не ответив, Вдовин сменил позицию. У Дмитрия мелькнула мысль попытаться отобрать у особиста свое оружие силой. Тут же отбросил ее. Начнется возня, и немцы, сколько бы их там ни было, успеют обойти их, зайти с тыла и расстрелять в упор.

Тем временем Орешкин, подхватив автомат, по-пластунски пополз под прикрытие густого кустарника.

Скользнув взглядом в том направлении, Гонта зацепился за неглубокий, но вполне пригодный для оборонной позиции овражек. Лихорадочно соображая, как же ему быть, разведчик снова вернулся к идее попытаться отнять у Вдовина свой пистолет. Но слева вдруг обозначилось движение.

Особист выстрелил на звук.

В ответ коротко огрызнулся автомат.

Все внимание офицеров, вооруженного и безоружного, на какое-то время переключилось на левую сторону. Когда ветки хрустнули справа и послышался громкий вскрик, Гонта понял, еще не успев развернуться обратно: опоздали.

Движение слева и выстрел оказались примитивным отвлекающим маневром. Противник успел зайти с другой стороны. И сейчас в овражке, куда скатился Орешкин, маячила фигура немецкого солдата в маскхалате.

До «виллиса» с той стороны было каких-то три десятка метров.

Гонта отчетливо понял: немцы, кем бы ни оказались, откуда бы ни взялись, легко и быстро сделали их.

Со своим пистолетом Вдовин не сможет ничего. Разве что в отчаянии попытается рвануть вперед, прорваться, запетлять между деревьями. Словно читая его мысли, особист приподнялся на все четыре, на миг принял спринтерскую стойку, рванул с места, будто выполнял спортивный норматив на беговой дорожке. И дал стрекача, помчавшись от машины вперед по кратчайшему расстоянию – к широкому стволу дуба.

На передовой Василий Вдовин не был никогда.

Это Гонта знал точно.

Не принимал особист боя с немцами – также не подлежащий сомнению факт.

Однако, спасая жизнь, капитан НКВД действовал, словно опытный воин. Двигался грамотно и вполне мог добежать до укрытия, уцелеть, прикрыть огнем отход разведчика.

Но противник не оставил ему шанса. В какой-то момент Гонте даже показалось – со Вдовиным играют, дают ему шанс до последнего. Но стоило ему добежать до дуба, как автоматные очереди, выпущенные одновременно с двух сторон, буквально срезали его на бегу, даже развернули.

Взмахнув руками, пошатнувшись и выронив пистолет, особист рухнул спиной на ствол. Сполз по нему. И замер в нелепой позе.

Когда человека убивают, совсем не к месту отметил Дмитрий, поза его обычно неуклюжа, позорна, даже унизительна. Люди не должны уходить из жизни вот так. Им предназначено природой жить до старости, встречать смерть в собственных постелях.

Теперь и его очередь умереть.

Гонте не хотелось, чтобы его тоже расстреляли лежачим.

Он поднялся, фиксируя движение противника с двух сторон.

Руки невольно поднялись на уровень плеч. Сдаваться разведчик не собирался. Инстинкты срабатывали сами по себе, врага просто нужно подпустить поближе, выиграть время.

Один из немцев выступил из-за дерева.

Со своего места капитан мог хорошо рассмотреть его.

Разглядел.

И все равно до конца не поверил – слишком уж невероятным оказалось происходящее.

Потому что Гонта узнал противника еще до того, как тот опустил «шмайсер» и свободной рукой снял каску, открыв бритую голову.

Тому же, кто вывел из строя старшину Орешкина, даже не надо было разоблачаться – достаточно оказалось выкрика:

– Как дважды два, командир!

В «немцах» командир разведроты узнал своих взводных: лейтенанта Павла Соболя, до войны – учителя математики, и старшего лейтенанта Ивана Борщевского, который при каждом удобном случае брил наголо идеально круглый череп. Что выделяло его среди прочих, не позволяя спутать ни с кем.

Но легче капитану от этого не стало.

Нереальность и явный ужас происходящего обрушились на Гонту моментально.

Нет такого человека, который хотел бы погибнуть на войне. Но в этот миг капитан подумал: лучше бы на них напали настоящие немцы. Диверсанты или солдаты, выбирающиеся из окружения. И лучше бы он сейчас принял смерть – нелепую, как любой насильственный уход из жизни в полном расцвете сил.

Двое офицеров Красной Армии, переодевшись немцами, устроили засаду на «виллис» начальника особого отдела полка. И на глазах своего комроты убили капитана НКВД Вдовина.

Смертный приговор для вчерашнего школьного учителя и выпускника Оренбургского военного училища уже звучал в ушах Гонты. Прямо здесь, в лесной тиши. Хотя, конечно же, никто вокруг ничего не слышал. Вокруг вообще стояла слишком уж спокойная, какая-то убаюкивающая тишина.

Место для операции выбрано со знанием дела, выстрелов никто не услышит, но…

Черт возьми!

– С ума сбрендили!

Ничего другого в голову не пришло. Да и «сбрендили» в данной ситуации – явно не совсем точное и верное объяснение происходящего.

– Ага, двинулись мозгами, – охотно подтвердил Соболь. – Ты правда хотел, командир, чтобы эта пакость тебя в особый отдел фронта доставила? Хотя… Если что – все вопросы вон к товарищу лейтенанту. Это он ум наморщил. Мое дело – поддержать инициативу. И спасти своего командира.

Пока Павел объяснял, Борщевский подошел к «виллису», вытащил из-под сиденья портфель особиста.

Открыл, быстро перебрал бумаги.

Сейчас он вел себя точно так же, как если бы группа перехватила немецкую машину. Шерстя трофейные документы, оценивая важность добычи. По-прежнему не находя слов, так и не поняв, какие нужны – благодарности, отчаяния или порицания, Гонта глянул в сторону овражка, где лежал без движения Орешкин. Перехватив взгляд командира, Соболь поднял руки, выставил перед собой, словно собираясь сдаться.

– За кого ты нас держишь, командир? Сержанта отключили по науке. Главное в нашем деле – чтобы он успел перед этим фрицев срисовать. Засек, я так мыслю. Как по-немецки шпрехали, тоже слыхал.

Гонта даже не спрашивал, кто говорил: Соболь еще до войны, в институте, освоил язык вероятного противника довольно хорошо. Борщевский между тем разложил документы Вдовина на капоте «виллиса», приготовил зажигалку.

– Засада. Ежу понятно. Как отбились – это уже, командир, ты сам ум морщи. Главное – побольше про то, как наш Удав героически погиб в неравном бою с фашистами. Откуда фрицы тут, в нашем тылу взялись, нехай себе те, кому надо, головы ломают.

Красно-синий огонек «катюши»[2] вспыхнул, лизнул тонкую стопочку рапортов и докладных. Листы занялись разом.

– Гори, гори ясно, чтобы не погасло, – известную детскую присказку лейтенант произнес, словно заклинание.

Тем временем Соболь, опустившись на колени перед мертвым особистом, ловко и быстро обыскал труп. Нащупал и вытащил из его кармана пистолет Гонты, подбросил на ладони.

– Твой, командир? – И, получив в ответ молчаливый кивок, спросил: – Обойму он что, выкинул?

– В кителе глянь, Павло.

Капитану очень хотелось вмешаться в действия подчиненных.

Более того – приказом запретить все, что здесь происходит.

Однако Гонта понятия не имел, к чему приведет команда: «Отставить!» Потому продолжал быть зрителем разворачивающейся специально ради него драмы. Более того – точно угадывал каждое следующее действие.

Для Дмитрия Гонты это предугадывание не представляло особой сложности. До войны у себя в Бахмаче он служил в милиции. Даже ожидал повышения, документы ушли по инстанции перед самой войной. Вот только вместо ожидаемой должности начальника розыска получил в июне 1941 года в подчинение взвод таких же добровольцев. И отправился на фронт, даже не успев пройти вместе с ними минимальную подготовку. Это потом были ускоренные офицерские курсы, когда немцев отбросили от Москвы.

Отыскав обойму и зарядив командирский ТТ, лейтенант Павел Соболь вскинул пистолет и за несколько секунд опустошил ее, паля в разные стороны. После протянул бесполезное оружие Гонте.

Поймал автомат Орешкина, брошенный Борщевским. Перехватил наперевес и, не убирая палец со спускового крючка, расстрелял весь диск, кладя пули веером.

Затем, обойдя командира и на ходу тронув его за плечо, заглянул в кабину «виллиса». Отыскал возле водительского места запасной диск. Сменил его, перезарядив автомат, снова дал короткую очередь в белый свет как в копеечку. Только после этого с чувством выполненного долга опустил ППШ.

– Все, командир. Пока старшина был без сознания, вы с товарищем капитаном приняли бой. И отбились. Его убили, на войне такое бывает.

– А где немецкие трупы?

– Ну, это уже высший пилотаж! – развел руками Борщевский. – Никто сюда не вернется и трупы шукать не станет. Свидетель очухается, ты ему байку задвинешь. Старшина потом с твоих слов станет петь, даже если это и не понадобится специально.

– Как дважды два, – вставил Соболь.

Только сейчас Гонте захотелось курить.

Похлопал себя по карманам, ища папиросы. Уловив желание командира, Борщевский извлек из недр немецкой формы тощенький кисет. Нашлась тонкая папиросная бумага. Капитан не мог припомнить случая, когда бы подчиненные сворачивали ему «козью ножку»[3], тем более – раскуривали ее. Но сейчас он позволил Ивану не только соорудить, но даже прикурить ее.

Когда брал у него папиросу, почувствовал легкую дрожь в руке.

На его, командира разведывательной роты, глазах, при его фактическом попустительстве, даже соучастии, только что совершилось воинское преступление. За которое на фронте не предусматривалось даже суда. Приговор выносится и приводится в исполнение немедленно. И расстрелять обоих должен он, капитан Гонта. После чего самый верный ход – застрелиться самому.

Конечно, так поступать он не собирался.

Гонта сделал одну большую затяжку, не рассчитал, зашелся кашлем. Павел Соболь участливо похлопал командира по спине.

– По Удаву никто не заплачет, командир. Эта сволочь давно напрашивалась. Я тут послушал бойцов… Короче, не мы сейчас, так другие желающие при первом же удобном случае подстрелили бы товарища капитана в спину. Одна беда – в атаку не ходит. На передке такую суку не выпасешь.

– Было дело, – подтвердил Борщевский, тоже закуривая. – Завалить такого кабана просто так, чисто по злости, не обставившись, – плохо. Засыпаться можно, что нежелательно. Лучше уж мы, чем кто-то зеленый. Скажешь нет, командир?

Убит не просто офицер НКВД – целый начальник особого отдела. Расследование проведут обязательно.

– Ничего я вам говорить не буду. – Гонта сделал вторую затяжку, послюнил палец, затушил папироску. – Если по уму, благодарить должен. Только… Павло… вы как из расположения ушли?

– Когда и кто пасет разведку, командир? – Удивление Соболя было искренним. – Особый отдел к тебе давно подбирался. Думаешь, отдадим волкам своего ротного? – Он согнул правую руку в локте, сжал кулак, хлопнул левой по локтевому сгибу. – Вот чего они давно не видали! Ты ж сам нынче сказал – можешь не вернуться.

– А роте без командира нельзя, – вставил Борщевский. – Неправильно это.

– Форма трофейная. Как можно путь срезать – тоже известно. Попутная полуторка. Марш-бросок. Переоделись по нормативу. Немецкое подпалим и закопаем, как дважды два. Не тушуйся, командир, выход продуман. Говорю же, Ванька ум наморщил. У него котелок варит, сам же знаешь.

Хватит.

Гонта принял решение и больше сдерживать себя не собирался.

Выпустив из руки разряженный пистолет, капитан решительно шагнул к Соболю, стоявшему ближе.

Резко и крепко обнял, коротко и сильно прижал к себе.

Миг – и обнимались уже все трое.

Сейчас их не разделяли звания. Не было старших и младших, ротных и взводных, командиров и подчиненных. Здесь, в лесу, волю чувствам давали боевые товарищи. Двое из которых только что на свой страх и риск спасли жизнь и честь третьего.

– Спирту бы, – буркнул Соболь.

– Наморщим ум и найдем, – заверил Борщевский, разжимая объятия и чуть отступая назад. – Тем более повод есть.

– Что? – спросил Гонта, по привычке расправляя под ремнем складки на кителе.

– Именинник, – подмигнул Соболь.

– Не понял…

– Письмо от жены получил.

Женился Иван Борщевский за несколько месяцев до войны, сразу после выпуска из училища, когда прибыл по месту службы в Киевский военный округ. Уходя на фронт, взял с собой фотографию жены, которую умудрился сохранить до сих пор. Встречались Иван и Анна недолго, прожили вместе еще меньше. Но у Гонты, Соболя и остальных, с кем Борщевского свела война, создалось четкое впечатление: все они знали жену лейтенанта бо́льшую часть своей жизни. Иногда даже казалось – Анна где-то рядом, в одной с ними части, служит в медсанбате: до войны как раз окончила медицинский.

Она осталась в Киеве. Муж понятия не имел, успела ли она уехать. И только прошлой зимой получил первую весточку.

Анне таки удалось покинуть Киев. Причем ей крупно повезло. Перед самой войной один их общий приятель устроил Борщевскую медиком на Киевскую киностудию. Поэтому, когда началась эвакуация, Анна как сотрудник студии выехала в Туркмению вместе со всеми. А писать не могла, потому что все завертелось быстро. Нужно было брать только самое необходимое.

В спешке же случилось, как написала она мужу позже, самое страшное. Анна потеряла записную книжку с номером его полевой почты. С тех пор писала настолько часто, насколько было возможно в условиях военного времени.

Каждому письму Иван Борщевский радовался, как ребенок. Гонта, чья семья, как он узнал, была расстреляна зимой сорок второго вместе с другими заложниками, взятыми за убийство партизанами немецкого гауптштурмфюрера[4], всегда искренне разделял его радость.

Но только не теперь.

– Письмо – это хорошо. Только если вот это, – Гонта обвел рукой вокруг, – всплывет, как было, Анна твоя может получить даже не похоронку. Знаешь, кем станет жена офицера, который убил не просто другого офицера, не просто сотрудника НКВД – начальника особого отдела полка?

– Знаю, – ответил Борщевский.

Вдруг замолк. Бросил короткий взгляд в сторону овражка, проверяя, не пришел ли еще в себя отключенный специальным приемом старшина Орешкин.

Видимо, что-то ему показалось не так, он кивнул Соболю.

Тот быстро подошел к лежащему. Глянул, тронул, показал большой палец – нормально, свидетелей пока нет. Но к товарищам решил не возвращаться. Остался рядом со старшиной, присел, чтобы полностью контролировать и тем самым обезопасить ситуацию. А Борщевский продолжил, только снизил голос, заговорил громким шепотом:

– Понимаю, командир, чем мы все сейчас рискуем. И что времени мало у нас, тоже понимаю. Только я и другое знаю. Мы ведь земляки с тобой, если не забыл. Я в селе под Глуховым родился. Ты – в Бахмаче. По карте глядеть – не так уж и далече. Километров сто, не боле. Ты должен помнить, как у нас люди, было время, с голоду пухли.

– Я тогда в армии служил. Но когда вернулся… – Гонта сглотнул внезапно образовавшийся во рту вязкий ком. – Не хочу вспоминать.

– А надо! – Иван начинал заводиться. – О таком не забывают, командир! Или ты мне сейчас скажешь, что война тоже забудется, как только закончится? А она – кончится! Ты был в армии тогда. Ты паек получал. Не голодал. Я тебя в этом не виню, вообще ни в чем тебя не виню. Только когда у нас в селе кушать стало нечего, я себе два года лишних приписал. Чтобы по возрасту в армию пойти, понял! Сказал, метрику, мол, посеял. Поверили. Иначе бы меня как комсомольца записали в дружину. Дали бы винтовку, поставили за родным селом в оцепление – никого не выпускать! Приказ такой был! Если не периметр охранять – так по хатам ходить, с повязкой на рукаве – народный дружинник! Вместе с такими вот, – Борщевский показал на труп особиста, – у людей последнее отнимать! Спрятанное, вишь, от родной власти! Нехай люди с голоду дохнут!

– Почему из армии обратно не вернулся?

– Куда? В родное село? Скажу. Представил, что надо будет смотреть в глаза тем, кто остался в живых, – и не смог! Написал рапорт. Послали дальше, в училище, готовить из меня офицера! Так я от голодной смерти себя спасал! Думаешь, простил себе?

– Ты не говорил, – выдавил Гонта. – Я не слышал.

– Нет, командир! Я – сказал! Ты – услышал! Павло – тоже все слышал, и все мы все знаем! Так что совесть никого из нас не мучает! Не своего мы здесь в засаде ждали, не нашего человека! Врага мы ждали, командир! Как там было у товарища Молотова? Наше дело правое?[5] Вот и сделали мы сейчас, как я считаю, правое дело! Они же хуже фашистов, командир! Они же своих стреляют, сволочи!

– Ты не заговаривайся.

Гонта одернул взводного скорее из-за того, что должен был так реагировать как старший по званию, а не потому, что действительно был не согласен со старшим лейтенантом.

– От таких, как Вдовин, боеспособность армии падает, – гнул свою линию Борщевский. – И все, командир, хватит об этом. Давай доведем наше дело до конца. Как думаешь, он сообщил что-то о тебе своему начальству?

– Подготовил документы. Все должны были рассмотреть там, на месте. Арестовать меня вот так, прямо, все-таки не рискнул.

– Выходит, со стороны это выглядит так, будто вы просто поехали вместе в особый отдел фронта? – уточнил Борщевский.

– Так и есть.

– Тогда наше дело, как ни верти, правое. Верно, Соболь?

– Как дважды два, – подтвердил тот.

– Ну, стало быть, погнали мы обратно в расположение.

К Ивану Борщевскому снова вернулось прежнее спокойствие. Он даже не сдержал улыбки. Когда этот крепкий парень двадцати восьми лет, выглядевший, как все мужчины на войне, старше своего возраста, улыбался, лицо его становилось будто бы игрушечным. И бритая голова с чуть оттопыренными ушами это впечатление усиливала.

Трудно, практически невозможно было поверить, что этот добродушный парнишка мог, не раздумывая, полоснуть финкой по вражескому горлу.

Выпрямился и Соболь, отряхнул прелые листья с колен.

– Снимаемся, Ваня. Правильно приказ понимаю, командир?

– Я ничего никому сейчас приказывать не могу.

– А и так все понятно. Как дважды два.

Бывали ситуации, когда эта присказка, намертво вошедшая в обиход бывшего учителя математики, всерьез раздражала не только Гонту. Она бесила всех, кому так или иначе приходилось общаться с лейтенантом. Но сейчас она странным образом успокаивала капитана. И все, что произошло, уже перестало казаться ему таким уж тяжким преступлением. Влекущим необратимые последствия.

– Давайте, – кивнул Дмитрий. – Осторожно только смотрите.

– Могила, командир. Сам же знаешь.

– Не каркай. Язык дурной…

– А ты сплюнь – полегчает.

Позже Гонта сам себе не мог объяснить, зачем послушал своего взводного и суеверно сплюнул через левое плечо.

Трижды, как велели неписаные правила.

Разведчики, переодетые немцами, скрылись среди деревьев, прихватив с собой для достоверности портфель Вдовина. А Гонта не спешил приводить Орешкина в чувство сразу. Немного постоял, опершись на капот «виллиса». Смел при этом золу от сгоревших бумаг. Вдохнул полной грудью лесной апрельский воздух. И подумал: ребятам своим доверяет полностью.

Общая тайна их сегодня не слишком связала. Они и без того не раз рисковали жизнями друг за друга. Но все равно Гонта предпочел не говорить Соболю с Борщевским о том, какую отдаленную цель преследовал Вдовин его арестом.

Ведь все гораздо сложнее.

Рыли под командующего фронтом.

Их фронтом.

И копал полковой особист под маршала наверняка не по личной инициативе.

Медленно, вряд ли слишком успешно, однако, судя по всему, уверенно собирали материал на маршала Жукова.

Любой, какой получится.

Всякая, в большинстве случаев косвенная мелочь непременно оформлялась документально. И подшивалась где-то кем-то в одну – а может, уже и не одну – стандартную картонную папку с обязательной надписью «Дело №…» на титуле.

Дмитрий Гонта не знал, зачем ему, капитану полковой разведки, втягиваться вот так же, косвенно, в непонятные, неподвластные его разуму чужие игры.

Перекурить бы эти мысли. Да вот беда – папирос-то и нету…

Из овражка донесся слабый стон. Слава тебе Господи, старшина оклемался.

В который раз расправив складки на кителе и по устоявшейся привычке одернув его, капитан приготовился завершать эту неожиданно разыгравшуюся драму.

Как и предполагали, все обошлось.

Вернувшись в часть с телом Василия Вдовина, полегшего в неравном бою с немцами, выходящими из окружения, они со старшиной еще долго отвечали на однотипные вопросы как устно, так и письменно. Однако никаких расхождений в показаниях в процессе допросов выявлено не было.

Старшина подтвердил: своими глазами видел, а ушами слышал фашистов. Бой принять не успел: напали сзади, из засады. Когда очнулся, всерьез думал, что уже на том свете. Но увидел товарища капитана Гонту. Он и пояснил, как они вместе с товарищем капитаном Вдовиным заняли у машины круговую оборону.

Сам же Дмитрий также особо не упражнялся в красноречии. Объяснил: остался в живых, потому что повезло. И сделал вывод, очевидный для дознавателей, – видимо, проявили себя не диверсанты, а перепуганные окруженцы. Диверсионная группа легко уничтожила бы троих противников, боясь обнаружения. Если же солдаты выходят из окружения, передвигаясь по тылам с огромной опаской, они могут только показать зубы. И, встретив отпор, сдать назад, в схватку не ввязываться.

О том, зачем Гонта ехал с Вдовиным в особый отдел фронта, дознаватели спрашивали без особого энтузиазма. Старшина Орешкин этого не знал и знать не мог. Он вообще старался не вникать в дела товарища Вдовина, в чьем подчинении находился. Объяснения же Гонты прозвучали слишком уж обтекаемо.

Но при этом ни у кого не возникло ни малейших сомнений: особисту и командиру разведчиков было что сказать в особом отделе фронта. Поскольку планы Василия Вдовина оборвала вражеская пуля, его похоронили. Отправили известие родным. В полк прислали нового особиста.

А вскоре наступление по всему фронту продолжилось.

И происшествие забылось.

На войне каждый день кого-то убивают.

Ничего необычного.

…Через пять месяцев, когда разведка проверяла возможности перехода через Вислу, капитан Гонта повел группу сам. Велел идти только добровольцам, весь строй дружно сделал два шага вперед. Тогда Дмитрий сам назвал тех, кто пойдет с ним. А через несколько часов, отходя под шквальным минометным огнем, командир был тяжело ранен, пока прикрывал уцелевших.

Когда и как это случилось, Гонта не понял. Не мог восстановить все в памяти и позже, придя в себя в госпитале. Контузия оказалась не такой уж тяжелой, а вот левую ногу доктор грозился отнять – слишком все плохо, как он утверждал. Упрямство капитана вряд ли возымело на медика нужное действие. Видимо, доктор сам не был до конца уверен в том, что его приговор окончателен и обжалованию не подлежит. Потому дал шанс не столько раненому ротному, сколько самому себе.

Ногу сохранить удалось, хотя даже после операции хирург сомневался в этом. Затем еще несколько месяцев Дмитрий учился ходить. Делал это с особым удовольствием: опираться поначалу приходилось не только на костыль, но и на молоденькую рыжую медсестру.

Комиссовали капитана подчистую в конце сорок четвертого. За это время его полк уже дошел до Европы, вел бои в Силезии. Именно оттуда в начале сорок пятого пришло известие – без вести пропал старший лейтенант Иван Борщевский. Мертвым его не видели, но с задания не вернулся. Как и группа, которую взводный повел за линию фронта.

А ведь это Ваня тогда, у Вислы, пер его на себе…

Получив печальное известие накануне выписки, свою последнюю ночь в госпитале Гонта провел, выпросив у рыжей сестрички спирту: сидел в коридоре у открытого окна, курил в форточку, пил его, не разводя и не закусывая, а перед глазами стояло почему-то лицо Анны, жены, теперь уже – вдовы Ваньки Борщевского. Ей должны были сообщить. Но уже тогда Гонта решил отправить ей письмо от себя лично.

Обратный адрес имелся. В личных вещах старлея хранились письма от Анны.

Дмитрий обязательно напишет ей.

Расскажет, как геройски воевал ее муж.

Как спасал ему жизнь, не раз и не два.

Напишет.

Как только вернется домой – ведь родной город Бахмач уже свободен.

Вступление второе

Алхимия войны

Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, Главное управление имперской безопасности Август 1944 года

Пятое управление. Криминальная полиция. Всего лишь.

Когда Густав Винер понял, что его вызвали не в гестапо, а привели в кабинет обычного полицейского следователя, он даже в какой-то момент сам мысленно пожелал в чем-нибудь признаться. Изменой делу Великой Германии это все равно не будет. А остальное обойдется.

Нет, инженер не чувствовал за собой никакой вины. Мысль возникла спонтанно: любой, кого окликнет шуцман[6] на улице, уже невольно ощутит себя нарушителем чего-нибудь. Однако Винер быстро взял себя в руки, отдавая себе отчет: криминальная полиция ему, офицеру, предъявить ничего не сможет. Для этого в рейхе есть другие инстанции. Стало быть, предстоит обычный разговор, и он приготовился отвечать на вопросы.

Хотя, по сути, военным Густав не был. На службе оказался по чистой случайности: гражданский человек не может выполнять задания рейхсфюрера, такого просто не будут принимать всерьез. Хотя, впервые облачившись в форму и встав перед зеркалом, Винер и сам не смог принять себя с должной серьезностью.

Начать с того, что мундир плохо сидел на его вызывающе непропорциональной фигуре. Когда Густав отбрасывал тень, она всегда своей формой напоминала некое подобие груши. Голова была похожа на большую фасолину, и на ней с трудом держалась шляпа, не говоря уже об офицерской фуражке. Винер не мог похвастать солидным достатком, однако ему приходилось раскошеливаться на постоянного портного – этот мастер точно знал потребности Густава и шил костюмы, скрывающие изъяны сложения и в то же время не висевшие мешком.

Тем не менее Винер чувствовал себя неуклюжим. Даже в армейской форме он видел в большом трюмо отражение сугубо штатского человека, который слабо разбирался в военных делах. Если ему что-то вменят, то всегда есть вполне логичные и исчерпывающие, как считал Густав, объяснения. Он выполнял приказ. Причем – не просто приказ уважаемого им господина Виммера: он и другие, с кем довелось работать за эти два года, получали приказы непосредственно от рейхсфюрера Гиммлера. Значит, находились у него в прямом подчинении. Получается, он, Густав Винер, тоже находился если не в прямом, то косвенном подчинении у второго после фюрера человека в рейхе. Раз так, то какие могут быть специальные вопросы к нему, тем более – у криминальной полиции?..

Его не арестовали – просто приехали утром, когда семья только села завтракать. Разрешили доесть, даже выпить кофе. Хотя какой там кофе, когда война кругом, так, морковный суррогат… Уже когда одевался, поймал себя на том, что не потрудился спросить у этих двоих господ в штатском документы. Пришли, задали вопрос, он ли инженер Винер, пригласили проехать с ними для важного разговора. И ни Густав, ни его жена Грета не возразили: немцы были так воспитаны и вот уже десять лет готовы к тому, что в любой момент в любой дом могут прийти люди в плащах и шляпах. Молчание которых красноречивее любой зажигательной речи доктора Геббельса.

Тем не менее он не боялся встречи с неизвестным. Даже предупредил Грету: вероятнее всего, вернется к обеду, в крайнем случае – к ужину. Фрау Винер успела привыкнуть, что с некоторых пор ее супруг имеет прямое отношение к неким секретным проектам государственной важности, курируемым самим Гиммлером, даже несколько раз пережила внезапные исчезновения мужа. В первый раз подумала – больше его не увидит, но после, когда Густаву позволили дать о себе знать, успокоилась и в других случаях принимала внезапные отлучки Винера стойко.

Сердце забилось сильнее, когда черная машина подъехала к пользующемуся дурной славой зданию на Принц-Альбрехтштрассе. Мелькнула мысль: вызывает рейсхфюрер, хотя раньше подобного не случалось, слишком мелким казался Густав сам себе по сравнению с ним и важными государственными делами, которыми занимался великий человек.

Поэтому вполне объяснимой была следующая мысль – везут в гестапо, и там начнется страшное… Именно потому, что он слишком мелок для того, чтобы им озаботился лично Гиммлер, свою песенку Винер считал спетой. Даже попробуй он воззвать к имени рейхсфюрера, гестаповцы только злобно рассмеются, после чего станут бить еще сильнее. Всякий в рейхе знал, что происходит в тайной полиции с теми, кого туда доставили даже по ошибке. Пока все прояснится, несчастному непременно сломают как бы между прочим пару ребер.

Крыло, в котором располагалось Главное управление криминальной полиции, да и сам вид следователя его успокоили. В кабинете, куда завели Густава, за столом сидел не ретивый мальчишка, только что надевший форму и стремящийся выслужиться, обвинив в чем-нибудь и посадив как можно больше немцев. Это был мужчина под сорок, в очках с толстой старомодной оправой, аккуратно подстриженный, с начавшими седеть висками. Костюм был старательно выглажен, со знанием дела повязан простой, но вполне дополняющий внешний облик галстук. Запах кельнской воды не перебивал сигаретного дыма, скорее, органично дополнял его – если подобное сочетание ароматов вообще допустимо.

Полностью поддерживая фюрера в его борьбе с курением в рейхе, Винер тем не менее даже обрадовался, вдохнув эту смесь. Ведь сейчас ему придется иметь дело с чиновником старой закалки, который уже всего достиг, не будет гнать лошадей, и в чем бы ему ни предстояло сейчас разобраться с помощью Густава, этот опытный господин непременно разложит все по полочкам. И не наделает лишнего.

Взглянув на вошедшего поверх очков, следователь кивнул на стул, приглашая присесть. Какое-то время он молча просматривал бумаги – занимался ими, когда Винер вошел, и, видимо, не хотел прерываться. Но процесс тянулся недолго. Подравняв небольшую стопку документов, следователь закрыл картонную папку, отодвинул в сторону, вытащил из ящика стола пачку сигарет, вопросительно взглянул на Густава. Тот покачал головой, даже выставил руку перед собой: мол, пожалуйста, вы же в своем кабинете. Чикнув спичкой и прикурив, следователь поправил очки, выпустил сизый дым в сторону, задал первый вопрос:

– Господин Винер, так я понимаю?

– Именно так, герр…

– Моя фамилия Кнопп. Я следователь крипо[7]. Отдел, в котором я служу и куда вызвали вас, занимается, помимо прочего, выявлением фактов мошенничества, а также экономическими преступлениями. Здесь расследуют случаи незаконного получения средств из казны рейха и, выражаясь казенным языком, нецелевого их использования.

– Согласен, – брякнул Густав, теперь уже окончательно перестав понимать, зачем он здесь и какое имеет отношение к роду деятельности именно этого отдела криминальной полиции.

– С чем вы согласны?

Винер постарался поскорее собраться с мыслями, ответил:

– Всякий, кто незаконно получает казенные средства, особенно когда Германия ведет кровопролитную войну на два фронта, вне всяких сомнений, подлежит наказанию.

– Рад, что вы сразу же готовы сделать признание, – спокойно проговорил Кнопп.

Густаву показалось – он ослышался.

– Признание? Какое… в чем мне… В чем я должен признаться?

– Вы ведь работали с Карлом Хейтельманом в районе Хегау, не так ли?

– Именно так. Но сразу хочу уточнить: я был подчиненным Хейтельмана, сам Хейтельман выполнял указания господина Виммера. А он, в свою очередь, руководствовался приказами, которые отдавал рейхсфюрер СС Гиммлер.

– Допустим, мне это известно.

– Не сомневаюсь, герр Кнопп, что криминальная полиция прекрасно информирована. – Густав старался говорить спокойно. – Не имею ни малейшего представления о том, что вы собираетесь предъявить Хейтельману…

– Почему именно Хейтельману?

– Вы же заговорили о нем…

– На самом деле, господин Винер, речь пойдет о вас. И не советую прикрываться именем Йозефа Виммера, тем более – упоминать всуе рейхсфюрера. Вот, ознакомьтесь.

Следователь открыл папку, взял лежавшие сверху машинописные листы, сколотые канцелярской скрепкой, пододвинул к собеседнику.

– Автограф оставлен на каждой страничке. Рука Хейтельмана вам знакома, надеюсь?

Можно даже не всматриваться.

– Да… Это его подпись…

– Мы можем устроить вам очную ставку. Если у вас, господин Винер, такое желание возникнет. Читайте.

Густав почувствовал внезапную предательскую дрожь в руке. Взяв листы, сильно стиснул их подушечками пальцев, чтобы унять выдающий его состояние тремор, принялся за текст. Уже после первых двух абзацев страх сменило искреннее возмущение. Винер выкрикнул, даже не думая сдерживаться:

– Хейтельман такой наглец, что обвиняет во всем этом меня? Да это же его идеи, его приказы! Отдавать их – не мой уровень, господин Кнопп!

– Вы не дочитали до конца. – Следователь сохранял типичное чиновничье спокойствие.

– Я могу сам рассказать, что там дальше!

– То есть изложенное – все же правда?

– Правда – но о деятельности Карла Хейтельмана! Не о моей, поймите вы наконец!

– Вы дочитайте до конца. – Следователь взял новую сигарету. – Потом и поговорим о сути изложенного. Вы ведь только начали. Вдруг дальше обнаружите откровенную ложь.

Вновь закурив, Кнопп словно отгородился от Винера легкой пеленой сизого дыма. Вздохнув, Густав продолжил чтение. Много времени изучение документа не заняло. Следователь как раз успел докурить и выжидающе взглянул на собеседника.

– Итак? Вы готовы признать, что были организатором мошеннической операции, в результате которой фактически списаны и украдены сотни тысяч рейхсмарок из казны?

– Господин следователь, я только выполнял приказы Хейтельмана!

– Изложено все верно?

– Да, верно! Только все идеи принадлежали Хейтельману! Он приказывал – я выполнял! В чем моя вина, если я состоял у него в подчинении?

– Хорошо. – Лицо следователя сохраняло нейтральное выражение. – Тогда изложите мне свою версию событий.

– Готов даже письменно!

– Это обязательно, господин Винер. Но сперва расскажите своими словами. И старайтесь покороче, у меня нет времени слушать сюжеты многотомного авантюрного романа. А еще лучше, если я буду задавать вопросы, а вы – отвечать. Итак, начнем с самого начала. Где и когда вы познакомились с Карлом Хейтельманом?

Густав постарался максимально собраться с мыслями и, как того требовал следователь, говорить коротко и предельно ясно.

– Я поступил под его начало в конце позапрошлого, тысяча девятьсот сорок второго года. Тогда в рамках проектов, которые курировал профессор Виммер… Не знаю, могу ли говорить о таком… Но раз негодяй Хейтельман все равно упомянул это в своем так называемом признании…

– Вы находитесь в Главном управлении РСХА, господин Винер. Здесь хранятся многие тайны. Продолжайте.

– Гм… Так вот, профессор Виммер выполнял личные распоряжения рейхсфюрера и чуть раньше был привлечен им для работы в одном из военных проектов «Аненербе»[8]. Кстати, именно Виммер пригласил Хейтельмана, тот уже обратился ко мне…

Президентом организации был Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС. Первого января 1942 года «Аненербе» была передана в состав Личного штаба рейхсфюрера. На базе «Аненербе» возник Институт военных исследований. Йозефу Виммеру, немецкому ученому-физику, Гиммлер поручил организацию поиска залежей полезных ископаемых.

– Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду. Вот на что это сейчас у вас похоже, господин Винер. – В голосе следователя прозвучало легкое раздражение. – Все это не относится к сути дела. Еще раз повторяю вопрос: где и когда вы впервые столкнулись с доктором Хейтельманом?

Густав судорожно сглотнул.

– Конец сорок второго года, генеральный округ Житомир, рейхскомиссариат Украина. Тогда Виммер проверял сведения о наличии близ этого украинского города залежей золота и платины…

– И тогда же вы впервые пошли на сознательный обман, не так ли, Винер?

Уже без непременного «господин» – это не ушло от внимания Густава, ударило по ушам сильнее даже самой грубой брани. Но он и тут старался не показывать виду.

– Все, что изложено Хейтельманом, верно с точностью до наоборот! Это не я подал ему идею привозить на место исследования речной песок и землю, специально заранее обогащенные палладием, иридием и другими элементами платиновой группы! И не я придумал добавлять в песок или грунт бурый железняк как доказательство того, что под Житомиром можно найти золото!

– Однако вы – химик, причем дипломированный, – парировал Кнопп. – Для вас не составляло никакого труда подделать результаты исследований. Говоря грубо, вы подогнали задачку под ответ. А в результате ваши бесполезные работы регулярно и щедро финансировались до тех пор, пока вы не поняли: хватит рисковать. Разве не так?

Густав глубоко вздохнул.

– Я знал о том, что Хейтельман блефует. Он честно признался – если мы не дадим профессору Виммеру, а значит, и рейхсфюреру, реальную надежду, проект свернут, группу распустят. Работы будут продолжаться, но уже с другими людьми. А вот в чем я согласился тогда с Хейтельманом – так это в том, что в условиях военного времени мы не можем себе позволить потерять работу.

– За счет обмана и мошенничества?

Ответил Винер не сразу, нужно было подобрать слова.

– Видите ли, герр Кнопп… Дело в том, что Хейтельман был уверен – золото и платина там есть. Обстоятельства требовали быстрого положительного результата. Он говорил: надо выиграть время.

– Может быть – оттянуть?

– Именно выиграть, господин следователь! Мы ведь не совершали преступлений…

– Однако вошли в сговор с целью регулярно получать немалые суммы из государственной казны! Кроме того, Винер, ваш шеф, Хейтельман, понятия не имеет обо всем, что связано с химией. Поэтому мне кажется более убедительным, что идею привозить на места исследований заряженный нужными химическими элементами грунт подали ему вы! Так что, следуя букве закона, вы являетесь организатором крупного мошенничества, и не только этого. В районе Хегау[9], год назад, вы разве не повторили тот же фокус, только в еще более крупных масштабах? – Следователь подался вперед, оперся локтями о стол. – У вас, Винер, абсолютно атрофированы понятия совести и страха. Разве нет?

– Почему…

– Я вам объясню, Винер. Не вы один оказались таким предприимчивым. Я веду подобные дела уже не первый раз. Можно сказать, здесь, в Пятом управлении, меня считают профильным специалистом… Так вот, весной на вашем месте сидел и оправдывался профессор Рольф. Знакомы с ним? А, не важно… Профессор Рольф хоть пытался дать своим действиям некое научное или околонаучное объяснение. Например, уверял: следы золота, которые проявлялись во время его экспериментов и тоже, конечно же, оказались фальшивкой, могли оставить очки ассистента. У них золотая оправа, вот химические препараты и вступили с ними в реакцию. Но вы даже такой путь к отступлению для себя не подготовили, Винер!

Густав подавленно молчал. И впрямь не находил слов для оправдания. Разве что мог повторить правду, в которую следователь вряд ли хотел верить: его статус в «Аненербе» был ниже статуса Хейтельмана, и значит, человеку, считавшемуся его шефом, не пристало выполнять распоряжения подчиненного. Тем более – воплощать в жизнь сомнительные планы, не проверив все с врожденной немецкой тщательностью.

Видимо, Кнопп пригласил Густава не для того, чтобы разобраться, кто в этой истории больше виноват. Вновь закурив, следователь вынул из ящика стола несколько чистых листов бумаги и положил их перед Винером.

– Теперь можете написать и вы. Поверьте, криминальная полиция – не репрессивная машина. Мы работаем здесь для того, чтобы досконально разобраться в каждой ситуации. И наказать истинных виновников. Если вы только выполняли приказы Хейтельмана – это существенно меняет дело в вашу пользу.

Когда Винер старательно и подробно писал свое объяснение, он не знал, что его бывший шеф Карл Хейтельман умер пять дней назад в камере от разрыва сердца.

После Хегау они какое-то время числились в той же группе под руководством Виммера. Но с начала нынешнего года Густава особым распоряжением привлекли для сотрудничества в другое подразделение, где химик занялся наконец своим прямым делом – вместе с коллегами взялся за военные разработки, позволявшие применить свои знания по прямому назначению[10]. Работа захватила Винера полностью. Он успел позабыть о делах под Житомиром, в Хегау и других районах, связанных с изысканиями профессора Виммера, даже считая все, за что сейчас приходилось оправдываться, чем-то вроде забавного анекдота. Вот только нынче стало не до смеха.

Не знал Густав Винер и всей предыстории своего вызова в крипо. Сначала был донос на Хейтельмана, и не один. Но особой реакции не последовало: доносить друг на друга для того, чтобы убрать некоего человека со своего места и занять его самому, в рейхе считалось обычной практикой. Тем более что сфера деятельности Хейтельмана находилась не просто под патронатом СС, а курировалась Гиммлером лично. Однако дело решил отчет частного детективного агентства, которое действовало по заказу одного крупного промышленника: Хейтельман, расширяя поле своей деятельности, решил сыграть с ним в те же игры, что и с государством, пообещав выявить несметные залежи железной руды и выбив под этот проект немалое финансирование. Однако, если предыдущая деятельность могла утонуть в бюрократическом море, то долго окучивать частное лицо, к тому же человека, давно бывшего на короткой ноге с бонзами Третьего рейха, не удалось.

Полученный отчет возымел мгновенное действие, повлек за собой ряд тщательных проверок, и деятельность Хейтельмана вскрылась, начиная с генерального округа Житомир. Обрабатывать его принялись в криминальной полиции, после дело вполне прогнозируемо забрало к себе гестапо, но скончался Хейтельман не от пыток – третью степень устрашения не успели даже применить, – он умер, испугавшись одной только перспективы оказаться в руках палача. Но до того времени все же успел расписать в деталях, какую роль во всей этой афере сыграл его помощник Винер. И опровержения самого Густава носили формальный характер: очную ставку следователь Кнопп между ними провести не мог, отвечать же за содеянное кто-то должен.

Вот почему в тот день задержанный Винер не вернулся домой.

Ему предъявили обвинение, отвели в камеру, и, припугнув его перспективой оказаться в гестапо, следователь быстро получил признания, оперативно закрыв дело. Затем Густав Винер оказался в Дахау, но, будучи химиком, попал на «Фарбениндустри»[11], считая, что ему еще крупно повезло. Так он протянул год, и в конце апреля следующего, тысяча девятьсот сорок пятого, вышел на волю вместе с другими узниками, освобожденными американской армией.

Винер мог остаться там же, в Мюнхене, даже предложить свои услуги американцам – он кое-что знал, работая в «Аненербе», и эти знания могли сослужить Густаву хорошую службу. Но его тянуло к семье, о которой он с февраля не имел сведений, известно ему было только о бомбардировках Восточного Берлина, где находился их дом. Поэтому, не встретив особых препятствий, бывший заключенный, а значит, пострадавший от нацистов инженер-химик через три недели после освобождения добрался наконец домой.

Эта часть Берлина уже находилась под контролем советской администрации. Дом, конечно же, не уцелел. Но жена и дети выжили, сейчас обитали в подвале, их кормили русские полевые кухни, и Густав снова понял, как ему повезло – его судьбе теперь мог позавидовать всякий.

Переведя дух и осмотревшись, Винер принял решение, отправился в комендатуру, долго ждал, пока его примут.

А после, поведав немаловажную для собеседников информацию, получил дополнительный паек, крышу над головой для себя и семьи, новые возможности.

До тех пор, пока за ним не пришли, как в тот раз. Только теперь Густаву предстояла еще более дальняя дорога…

Часть первая

Военные трофеи

(19–23 марта 1946 года)

1

Однополчане

Украина, Черниговская область, город Бахмач

Разбрызгивая мартовскую грязь, мотоцикл начальника милиции с ревом подкатил к крыльцу управления.

Гонта, даже через полтора года после выписки из госпиталя упорно не желая считаться с тем, что уже никогда не будет так ловок, как раньше, надавил на педаль тормоза и лихо спрыгнул с седла. Тут же случилось то, что бывало в большинстве подобных случаев: Дмитрий неловко встал на левую ногу, она отдала быстрой тупой болью, которая, впрочем, тут же прошла – разве что капитан на мгновение потерял равновесие.

Беззлобно ругнувшись, Гонта одновременно поприветствовал взмахом знакомого железнодорожника. Тот как раз выходил из располагавшейся недалеко от управы строительной конторы. Она, как и большинство городских учреждений, разместилась там временно. Бахмач, крупный и стратегически важный железнодорожный узел, сильно пострадал уже в первые месяцы войны. А когда выбивали немцев, пробывших здесь два года, от города, в котором Дмитрий родился, вырос и откуда уходил на фронт, не осталось камня на камне.

Комиссовавшись по ранению и вернувшись домой в конце сорок четвертого, Гонта не узнал здесь ничего. Собственно, узнавать-то особо и нечего было – уцелели редкие здания, под бомбами и снарядами разлетелись некогда аккуратные дома и старые уютные, сохранившиеся даже с царских времен здания и усадьбы. Теперь же люди ютились в землянках и наспех, своими руками восстановленных домах, отапливаемых железными «буржуйками». А то и просто приспособленными под печи бочками из-под горючего, в которых, когда стояли холода, огонь поддерживали все время, пока не ложились спать. Кое-кто умудрялся приспособить такой агрегат под плиту. Сверху укладывали плотный лист железа и на нем, раскаленном снизу докрасна, варили нехитрый суп, картошку, словом, все, чем удавалось разжиться для пропитания.

Но когда Гонта вернулся, в разрушенном городке уже вовсю кипели восстановительные работы. И здесь за всех впряглись путейцы. Бахмачский транспортный узел находился на стратегически важном московском направлении. Потому «железку» подняли в первую очередь. При этом железнодорожники вкупе с женским населением занимались в Бахмаче практически всеми строительными работами. Под комендатуру, райком, милицию отдали все чудом уцелевшие сооружения, и некоторое время все местное начальство вынуждено было руководить, как говорили люди, буквально друг у друга на головах. Так же пришлось на первых порах трудиться и самому Дмитрию – ничего другого, кроме должности начальника милиции, ему предложить не смогли.

Из хромого отставника неважный борец с бандитизмом, и Гонта отдавал себе в этом отчет. Однако в его пользу работали два неоспоримых факта. Первый – до войны Дмитрий все-таки послужил в органах. И второй – в милиции, как, впрочем, в любой обезглавленной войной организации, был огромный недокомплект. В подчинении Гонты оказались вчерашние партизаны или такие же, как он сам, комиссованные по ранению мужчины разных возрастов. Они освоили науку бить врага, но в большинстве своем не представляли, чем занимаются правоохранительные органы. Правда, пока не закончилась война, все выглядело проще: действовали жесткие законы военного времени, позволяющие расстреливать на месте преступников всех мастей.

После войны дела пошли иначе. В милицию не одного только Бахмача потянулось пополнение с фронта. Многих, конечно, приходилось обучать, особо рвущихся в бой – сдерживать, вводить в новую для них специфику службы. Правда, высшее руководство никак не могло разобраться, в чьем же подчинении находятся органы милиции. Даже сейчас, когда ситуация, что называется, устаканилась[12], Гонте часто поступали совершенно противоречивые указания и инструкции, составленные в разных инстанциях и подписанные разным начальством. Тем не менее Дмитрий уже освоился на своем месте. И милиция, помимо своих прямых обязанностей, тоже принимала посильное участие в восстановлении разрушенного города.

Да и здание собственного управления сотрудники решили довести до ума самостоятельно. К концу прошлого года справились, не без помощи путейцев, конечно же. Здание было не ахти каким просторным, милиционеры разместились там впритык, и все-таки это лучше, чем когда вокруг вечно гудящий человеческий муравейник.

Отряхнув бурые брызги с шинели, Гонта двумя резкими движениями соскреб грязь с подошв хромовых сапог о край деревянного крыльца. Обувка была его тайной гордостью. Анна, жена, увидела их на базаре: продавала пару незнакомая женщина, как оказалось – учительница, присланная по разнарядке из Сум на работу в недавно отстроенную школу. Анне повезло еще и потому, что за совершенно новые офицерские сапоги учительница просила дорого, к таким ценам в Бахмаче не привыкли. Люди приценивались, но брать не спешили.

Разговорившись с незнакомкой, Анна узнала: на самом деле направление из области в район учительница приняла радостно. Найти работу в Сумах было сложно, тем более что муж ее – майор, вернувшийся с фронта без обеих ног. Сперва пил радостно, празднуя победу, и женщина радовалась не меньше. Затем оказалось, что хоть какое-то пособие даже ему, воевавшему, выколотить непросто. В военкомате отдавали честь, жали руку и посылали в собес, где на его медали и ордена старались не глядеть, городя какую-то нелепицу про то, что, дескать, много вас тут таких.

Рабочую карточку безногий майор получить не мог, так как не работал. Решение вопроса с пенсией затягивалось. А оформляться как иждивенец жены, получая, по сути, детский паек, боевой офицер категорически отказывался. Когда однажды от отчаяния попробовал он на своей четырехколесной тележке просить милостыню на вокзале, его через несколько часов окружили и откатили в сторону местные криминальные аборигены. Оказалось, чтобы просить подаяние на этой территории, нужно получить «добро» от некоего Лешего, отдавая ему часть заработка. Майор рассвирепел, обложил уголовников матом, пригрозил милицией. Ушлые ребята сами сдали его в отделение, без зазрения совести доложив дежурному: вот, товарищ начальник, нацепил форму, обвешался орденами, выдает себя за героя, позорит честь советского воина-победителя. Конечно же, в милиции разобрались быстро, майора отпустили, обидчиков пообещали наказать, хотя майор уже стал понимать – никому нет дела до того, чем живет тяжело раненная войной страна. И теперь уже запил с горя и от беспомощности.

Такой, со слов учительницы, была предыстория этих новеньких хромовых сапог. Она не смогла долго терпеть, пошла в военкомат, хлопнула дверями нескольких кабинетов, и результат оказался хоть и действенным, но парадоксальным. А именно: майору выдали новенький комплект офицерского обмундирования. Включая сапоги, не нужные ему по понятным причинам, однако в нынешнее голодное и холодное время ценившиеся чуть ли не на вес золота. Тут как раз уладились и ее хлопоты насчет работы: в Сумах мест нет, но вот пришел запрос в областной отдел народного образования из города Бахмача, предоставляют жилье…

Долго женщина не думала. Муж также согласился сменить обстановку, им выделили половину частного дома, далековато от школы, но все же крыша над головой, не полуподвал. Да еще можно рядом небольшой огородик затеять. Майор перестал так сильно пить, решил пока здесь же, на базаре, осваивать сапожное ремесло. Благо местный сапожник, сидевший в деревянной будке, служил, как выяснилось, на одном с ним фронте, Втором Белорусском…

Как в известной поговорке, сапожник должен быть без сапог. Самую большую ценность женщина берегла на крайний случай, который сейчас и подступил. Новое место, новые люди, новая жизнь. На первое время, пока освоятся, деньги очень нужны. Отсюда – высокая цена, учительница боялась продешевить. Анна же, прикинув, кому такое богатство может уйти, если не купить их мужу немедленно, уговорила женщину спрятать товар, подождать немного, сама же побежала к ближайшему патрульному милиционеру, попросила срочно связаться с начальником, майором Гонтой. Крайне важное дело, просьба супруги.

Дмитрий тогда не заставил себя ждать, прикатил быстро, разогнав ревом своего мотоцикла спекулянтов, не горящих желанием попадаться ему на глаза, и, когда узнал, что случилось, – выругался. Анна не обиделась, выдержала паузу и с терпеливостью педагога, справляющегося с десятками шалопаев, снова объяснила ситуацию, попросила мужа занять денег, клятвенно заверив – она лично вернет долг. Проворчав что-то вроде «будут бабы еще мои долги отдавать», Гонта согласился померить сапоги. По счастливой случайности, они сидели на ноге как влитые, размер совпал идеально. Анна все-таки оказалась умницей, и Дмитрию разве что прибавилась дополнительная забота: беречь новый предмет своей гордости от грязи.

Даже на фронте, когда все вокруг тому не способствовало, он старался при каждом удобном случае помыться, побриться, постираться и почиститься. Когда же отвоевался, надраенные до блеска сапоги и подтянутый внешний вид независимо от обстоятельств превратились для Гонты во что-то вроде маниакальной привычки.

С обмундированием пока что дело обстояло туговато. Больше половины милицейского личного состава носили свое, армейское. Особенно это касалось участковых. Некоторые вообще ходили на службу в сержантской или старшинской, много раз стираной форме, которую от военной отличали синие погоны нового, милицейского образца. Оперативники вообще переоделись в штатское, хотя младшему офицерскому составу как раз выдали после войны комплекты новой формы.

Сам Гонта тоже долго не хотел менять зеленый армейский китель на милицейский. И перешел на синюю форму только тогда, когда вместе с мундиром и шинелью получил новенькие майорские погоны. Правда, если кто-то из подчиненных по-прежнему являлся на службу в чем привык, Дмитрий относился к этому с пониманием. Синее сукно было добротным, поэтому женщины часто перешивали форму, превращая милицейские кители и шинели в полупальто и жакеты, умудряясь при этом даже выглядеть модно.

По привычке одернув шинель, проведя большим пальцем руки под ремнем вокруг талии и поправив портупею, Гонта, настолько легко, насколько позволяла плохо гнущаяся нога, взбежал на крыльцо, потянул на себя дверь, шагнул в узенький предбанник дежурки, ответил на приветствие чуть подавшегося вперед при виде начальника сержанта.

И тут же все понял.

Случившееся читалось на лице дежурного, который, как и многие в управлении, не скрывал того, что знает о сути происходящего. Майор не обсуждал это с личным составом, а тем офицерам, кому действительно надо было это знать, объяснил один раз. Больше вопросов не возникало, однако знание проблемы отнюдь не означало ее понимания. Впрочем, Гонта и сам не до конца понимал, как все случилось и, что важнее, будет ли из создавшейся очень непростой ситуации какой-либо выход хоть когда-нибудь. Потому, ни о чем не спрашивая дежурного сержанта, сразу подошел к немолодой женщине, одетой в старую телогрейку, обутой в мужские кирзовые сапоги, и с теплым, пусть даже чуть порванным в нескольких местах шерстяным платком на плечах – скинула, когда вошла, в помещении было не холодно.

– Опять, тетя Вера? – спросил он коротко, зная ответ наперед.

– Снова, – кивнула она, взглянув на майора виновато. – Ну не могу я больше терпеть, Григорьич… Тебя уважаю, только сил уже нету. Пробовала сегодня с утра участкового на него вызвать, чтобы тебя лишний раз не дергать…

– Дергайте, тетя Вера, чего уж там. Крест-то мой, как ни поверни.

– А ну как ты тоже с ним справляться перестанешь? Они же там драться завелись, тот… твой-то… Михалычу лицо разбил. Как бы не сломал чего. Тот, другой, с ним который, сразу ноги сделал, только власть увидел. Этот… сам же знаешь, в бутылку полез сразу… Хоть и хватит ему их, бутылок этих-то…

Гонта стиснул зубы.

Заиграли желваки на скулах.

Это никогда не закончится. Или завершится так плохо, как ему совсем не хочется.

– Участковый там?

– На месте. Этого-то скрутил кое-как, но все равно говорит: беги, Михална, за товарищем майором.

– Тогда что же, пошли… Поехали, то есть.

Не глядя на дежурного и, как всегда бывало в таких случаях, быстро передвинув все запланированные на сегодня дела, Гонта взял тетю Веру за плечо и мягко подтолкнул перед собой. Когда вышли на улицу, кивнул на коляску своего мотоцикла, и женщина послушно полезла в нее, сразу же устроившись там, словно большая птица в гнезде.

Взревел мотор.

От управления до дома тети Веры ехать пятнадцать минут, по здешним меркам – далековато. Однако в последнее время Гонта слишком часто ходил и ездил туда из любого конца города, обычно – в самый неподходящий для этого момент. Но другого выхода у него просто не было.

Когда приехали, не помог хозяйке выбраться из коляски, даже нескольких секунд терять не хотелось. Толкнул калитку, прохромал через небольшой дворик, когда входил в дом – сапоги о половик вытер скорее по привычке, чем действительно боясь здесь наследить. Грязь всегда можно вытереть. А вот картину, виденную Дмитрием за несколько последних месяцев в разных вариациях и увиденную сейчас вновь, не сотрешь ничем.

Навстречу ему шагнул участковый, старшина Антипенко. Лицо впрямь разбито, даже кровь запеклась в уголке рта – милиционер утерся тыльной стороной ладони.

Ремня на нем не было.

Им участковый крепко скрутил руки сидевшего на полу и прислоненного к стене парня, которому, как знал Гонта, тридцать лет исполнится только в следующем году. Он был босой, в стираных галифе, разорванной тельняшке – подарок товарища по госпиталю, морячка, Гонта знал и это, – сильно пьяный и с растрепанными волосами.

Вот к чему Дмитрий не мог привыкнуть дольше всего.

Старший лейтенант Иван Борщевский всегда на его памяти наголо брил свой идеально – так уж постаралась природа-матушка – круглый череп.

– О, гражданин начальник!

Выкрик Борщевского убедил майора – его бывший взводный не так пьян, как хочет казаться. Сейчас, как и в предыдущие разы, им двигали злость и отчаяние. Тем не менее начинать очередное выяснение отношений с Иваном при участковом начальник милиции не собирался, потому обратился к Антипенко, сознательно стараясь не смотреть на боевого побратима.

– Что на этот раз?

– Получка вчера подоспела, – охотно пояснил старшина. – Там же, на станции, и начали гулять.

– В буфете?

– Где ж еще! Дома, тута, значить, не ночевал, загудели у Кольки Снегиря. Этот, – Антипенко кивнул на Ивана, – аванец весь тут же спустил. Это Снегирь похвастался, жинке еще кричал: гляди, мол, ни копейки не пропил, Борщу скажи спасибо, вот кто человечище…

– Ты уже и Снегириху успел опросить?

– Куда? Колька сам доложился! Потому, говорит, она их обоих у себя и терпела. Ладно, то вчера было. Сегодня у них выходной, не их смена. Вот Ванька и приволок Кольку с собой сюда. Где-то по дороге успели на старые дрожжи сообразить. Иван давай командовать Михайловне: мечи, говорит, на стол, хозяйка. Та давай его корить, Снегиря вообще гнать стала. Борщевский, ясное дело, разбушевался. Давайте, кричит, зовите вашего милицейского начальника. И, гм… – Антипенко кашлянул, явно скрывая смущение. – Про супругу вашу еще…

– Матом? – Майор знал, что в адрес этой женщины Борщевский ничего грубого себе не позволит в любом состоянии.

– Да нет. Просто поминал всуе, как говорится, – и быстро перевел тему, закончив рапорт: – Снегиря я прогнал. Борщевский ваш полез с кулаками, пришлось дать ему чутка по темечку, уж простите. Чтобы успокоить да связать. Михайловну сразу за вами послал, кто же, кроме вас-то, ему даст укорот…

– Не за что извиняться, старшина. Верно все сделал. Сам цел?

– Кажись, зубу капут. Все равно там дырка была…

– Я договорюсь с Наумычем, он мне должен. Так что с зубом придумается, – тут же успокоил Гонта.

Прошлой зимой, когда нормально заработала наконец городская больница и при ней нашлось место вернувшемуся из эвакуации старому зубному технику Семену Наумовичу, его ограбили и чуть не убили охотники за золотом. Считается, у стоматологов оно имеется, и грабители не так уж и ошиблись. Шли по наводке, отняли все, но уже через три дня Гонта лично вернул Наумычу все, что бандиты не успели продать. Нашли при обыске в той же хате, где обоих положили при попытке сопротивления, и потерпевшего привезли на опознание. С тех пор доктор считал себя вечным должником «господина майора», как он называл Дмитрия, не простившись со старорежимной привычкой.

– Во-во, полечи зубик! – пьяно хохотнул Борщевский. – Ум для этого морщить не надо.

– Морщить-то нечего! – отозвалась появившаяся в дверях тетя Вера. – Ума нету у тебя, Ванька! Совести тоже, стыда! На войне же был, а такое творишь…

– Разве я творю?

Сейчас Борщевский говорил на удивление трезво, глядя снизу вверх в лицо Гонте. Майор, как часто между ними бывало, принял вызов; не отводя взгляда, сказал, обращаясь к Антипенко:

– Ремень свой забери.

Участковый присел, легким толчком повернул Ивана на бок. Сопротивления не встретил, освободил тому запястья, привел себя в надлежащий вид.

– Спасибо, старшина, свободен. К Наумычу все-таки зайди, передашь от меня привет. Все сделает.

Бросив руку к козырьку фуражки, Антипенко вышел. При этом Дмитрий обратил внимание: кобура застегнута, и вряд ли участковый спрятал пистолет, зная о скором появлении Гонты. Старшина скорее всего даже не пытался применить против разбушевавшегося Борщевского оружие. Поскольку утихомиривать Ивана ему было не впервой, майор знал, не трудясь даже наводить специальные справки: пистолет при этом Антипенко всегда держал в кобуре. Бывший командир взвода полковой разведки Борщевский был если не опытнее, то уж точно ловчее старшины-пехотинца. Но и со своей стороны Иван никогда не пытался разоружить милиционера.

Понимая, что и она сейчас здесь лишняя, под каким-то предлогом удалилась из комнаты на двор тетя Вера. Оставшись с Борщевским наедине, Дмитрий снял фуражку. Утер ладонью враз взмокревший лоб. Пригладил ежик волос, спросил, глядя на Ивана сверху вниз:

– Так и будешь валяться, гвардеец?

– Тебе-то чего? – парировал Борщевский, но все-таки неспешно поднялся, оперся о стену.

Все-таки он был пьян сильнее, чем пытался убедить себя Гонта. Не зная, куда пристроить свой головной убор, положил на старый круглый стол, расстегнул две верхних пуговицы синей шинели, чуть ослабил портупею.

– Мы уже много раз пытались поговорить нормально, Ваня. Не получается.

– Наморщи ум, командир, и угадай с трех раз почему.

– Ага, уже командир, значит… Ну, раз командир, тогда, может, послушаешь меня наконец и уедешь из Бахмача? Легче и проще станет всем.

– Легче уже не будет никому, – последовал ответ. – Ты меня что, выгоняешь вон из города? Может, еще приказом оформишь? Если такие приказы, чтобы прогнать человека откуда-то, в нашей стране вообще бывают.

– Бывают.

– Верно, командир, извиняюсь, забыл. Это когда кого посадят и человек отсидит, ему с его справкой нельзя проживать в таких-то городах. Только Бахмача твоего это вряд ли касается. И потом, ты меня еще посади. Павло же вон сидит…

– Знаю, – слишком резко оборвал его Гонта, не желая говорить на эту не менее больную для него тему с Иваном, тем более – нетрезвым и непредсказуемым. – А ты каждый раз, когда мне об этом напоминаешь, забываешь сказать: я не имею к посадке Соболя никакого отношения.

– Не имеешь, командир.

– И вытащить его тоже не могу отсюда, из Бахмача. Хотя будь я не тут, а в Киеве, тоже не смог бы. Так что давай не за Пашку поговорим, а за нас с тобой.

– За рыбу гроши, – парировал Борщевский. – Не срастется у нас с тобой поговорить по душам, командир. Не уеду я отсюда никуда. Всех моих, кто не умер от голода десять лет назад, в войну поубивало. От села одни трубы остались. Я сам мертвый был. А жена моя…

– Хватит! – Теперь Дмитрий выкрикнул, даже топнул ногой. – Точно что за рыбу гроши! Ни я, ни тем более Анна перед тобой ни в чем не виноваты! Сколько можно выпендриваться, в конце-то концов! Боевой офицер! За линию фронта десятки раз ходил, с того света вернулся! А ведешь себя как… – с языка чуть не сорвалось «баба», но Гонта вовремя сдержался, справедливо сочтя сравнение излишним в такой ситуации, – как я не знаю кто или что… Уже все, кому надо и кому не надо, знают, что твоя персона здесь, в городе, неприкасаема. Пока я тут начальник милиции, во всяком случае. Из последних сил терплю.

– Это называется чувство вины, командир. – Голос Ивана вновь прозвучал трезвее, чем он был на самом деле. – Ты грехи замаливаешь.

– Я в Бога не верю. Так что замаливать – это к богомолкам, я тебе молельный дом покажу. Ходят старушки, икону там приладили, тихо, никому не мешают… А вины моей, повторюсь, в том, что с похоронкой на тебя какая-то канцелярская крыса поспешила, нету. Вот сколько можно об этом говорить? Каждый раз одно и то же.

…А произошла обычная для военного времени история.

Правда, развитие эти неприятные, банальные, можно сказать – совсем не оригинальные события получили слишком уж неожиданное для всех участников. Вместо радости оттого, что все остались живы, на немало хлебнувших за военные годы людей обрушилось горе. Причем никто из них не знал, когда и как это все закончится.

Пропавшего без вести старшего лейтенанта Ивана Борщевского поспешили записать в список погибших. Похоронка на мужа догнала Анну, когда та уже вернулась из эвакуации обратно в освобожденный от немцев Киев. Молодая женщина, как положено, горевала, хотя их жизнь в законном браке продолжалась меньше года. Конечно же, была между молодым командиром и без году неделя выпускницей медицинского большая, крепкая любовь, их разлучила война, Анна ждала мужа, радовалась, что может писать ему, всегда перечитывала по нескольку раз ответы.

Но первые вдовьи слезы выплакались, надо как-то жить дальше, и молодая вдова неожиданно подумала: а ведь мужа-то она помнит не очень хорошо.

Врозь они находились дольше, чем жили вместе. Да и в то время Иван, как всякий военный, с супругой проводил время не часто. Обычно это были застолья, собирались коллеги, их жены, пили за товарища Сталина, крепость оружия, непобедимость Красной Армии, пели песни из «Веселых ребят», «Трактористов» или дружно тянули «В далекий край товарищ улетает…»[13], танцевали под Вертинского. Так проводили время все в гарнизоне, и много позже, оплакивая погибшего мужа, Анна нет-нет, да и ловила себя на мысли: нравилось ли ей все это? О таком ли мечтала, и вообще – мечтала ли о чем-либо, кроме как выскочить, по примеру большинства подружек, поскорее замуж за командира Красной Армии.

В этот непростой период раздумий Анну Борщевскую нашло письмо, подписанное Дмитрием Гонтой. Незнакомый офицер сразу же пояснил: служил с Иваном в одном полку, даже в одной разведывательной роте. Был ему не просто командиром, но и другом, тем более что разница в возрасте между ними не слишком большая. Писал, что узнал о гибели фронтового друга в госпитале, сам комиссован по ранению, сейчас вернулся в родной город Бахмач, и главное – не считает Анну чужим человеком. Ведь Иван много о ней рассказывал, хвастался каждым письмом, бережно хранил фото красавицы-жены и даже, если верить Дмитрию, воевал не за Родину, а прежде всего – за нее, Анну. Уходя на очередное задание и сдавая документы, всегда доверял снимок супруги только ему, как самую большую для себя ценность. Заканчивалось письмо вежливыми словами: мол, не пропадайте, Анна, крепитесь, можете писать в любое время, особенно – если помощь нужна.

Так между ними завязалась переписка. А после войны, ближе к осени, Анна Борщевская решила съездить в гости к Дмитрию Гонте. Сперва ей хотелось расспросить его подробнее, каким же все-таки был ее погибший муж. Очень надеялась ярче вспомнить его для себя, ведь забывать героя вдове вроде бы не положено. Как случилось, что вскоре Гонта и Анна стали жить вместе, объяснить не только друг другу, но и себе никто из них сначала не мог, после – уже не хотел.

Новый, тысяча девятьсот сорок шестой год они встретили мужем и женой. Анна взяла его фамилию, к тому времени успела уволиться с киевской студии, оставила друзьям и подругам новый адрес: пишите, как говорится, письма. Здесь, в Бахмаче, нашлась работа в железнодорожной больнице. Послевоенная жизнь начинала налаживаться, рана, нанесенная давешней похоронкой – затягиваться, покрываться плотными рубцами.

До тех пор, пока в январе не объявился в Бахмаче живой и здоровый Иван Борщевский.

Случилось так, что перед началом наступления в Нижней Силезии[14] его взвод выслали в разведку – нужно было выяснить возможность форсирования одной из тамошних рек. Немцы накрыли группу огнем, когда разведчики уже возвращались обратно. Бо́льшая часть группы погибла, а тяжело раненного и к тому же контуженного комзвода отнесло течением. Ему чудом удалось выбраться из ледяной февральской воды, и там, на берегу, Иван потерял сознание. Когда его наконец подобрали санитары, документов при нем, разумеется, не оказалось. Так же, как и знаков отличия. Разобраться с ним толком времени не было, важнее – спасти жизнь. Это доктору удалось, понадобилась не одна операция, делали в полевых условиях, поэтому окончательно пришел в себя старший лейтенант Борщевский только тогда, когда войска уже вошли в Померанию[15]. Ну а канцелярия тем временем уже сделала свое дело, зачислив Ивана Борщевского в пропавшие без вести, не вернувшиеся с боевого задания, считай – мертвые.

За все время, пока Иван валялся по госпиталям, ему таки удалось восстановить себя среди живых. Об этом, конечно же, со временем узнали в родном полку. Однако никто не потрудился исправить ошибку, сообщив комиссованному к тому времени Гонте, что Борщевский нашелся и выжил. Война стремительно шла к завершению, и то, о чем думает хромой начальник милиции в каком-то провинциальном Бахмаче, никого не волновало. Да и сам Борщевский понятия не имел, как разыскать не только командира, но и жену. Письма, написанные из госпиталя, когда он смог писать, вернулись обратно с пометкой «адресат выбыл». Несколько месяцев старший лейтенант болтался по госпиталям, позже даже попал в крымский санаторий, так что в этом вихре потерялся сам и, главное, на долгое время потерял тех, кого очень хотел отыскать.

Осенью сорок пятого Иван Борщевский, в которого полгода госпиталей в буквальном смысле слова вдохнули новую жизнь, наконец вернулся в Киев. Здесь он сразу занялся поисками Анны. И выяснил только одно: уволилась и уехала, не сказавши адреса. Правда, ближе к концу года адрес таки нашелся. Иван мог узнать его и раньше, если бы близкие подруги Анны не решили пожалеть героя войны, скрыв от него правду. Борщевский сперва не поверил: найдя одним махом сразу двух близких людей, он тут же потерял обоих. Нужно было собраться с мыслями, принять решение, в конце концов – спросить у кого-нибудь совета. Хоть у Пашки Соболя, тот как раз тоже отыскался.

Да только по традиции беда не приходит одна.

Лейтенант Павел Соболь не только в роте, но и во всем полку считался везунчиком. С начала войны на передовой, а ранило школьного учителя всего дважды. И то шальные пули оцарапали, словно гвоздем зацепило. Демобилизовался везучий разведчик в конце августа прошлого года. А уже в ноябре попал в НКГБ по доносу.

Что-то не то кому-то сказал в ресторане по поводу того, как партия, правительство и лично товарищ Сталин относятся к героям войны. К фронтовикам, ковавшим победу в то время, как эти самые, из Политбюро ЦК ВКП(б), и разу не появились на фронте. Но указания великим полководцам, вроде товарища маршала Жукова, давали, небось, наперебой. Подробностей случившегося Борщевский не знал, навести справки было не у кого, и вот тогда решение пришло само собой. Собрав нехитрые пожитки, Иван отправился в Бахмач, где сразу направился в управление милиции – в гости к начальнику.

С той минуты, как фронтовой друг, давно похороненный, перешагнул порог его кабинета, и до сих пор майор Дмитрий Гонта, к своему величайшему стыду, так и не смог найти для себя ответ: действительно ли он рад внезапному воскрешению Борщевского. И не менее неожиданному появлению того не просто в его – в их с Анной жизни. До сих пор будто видел себя со стороны: вместо радостного крика и крепких объятий – неловкое, даже какое-то стыдливое молчание. Ведь Гонта сразу же, по глазам бывшего взводного понял: Иван приехал не просто так, знает все и сам не до конца понимает, чего хочет от своего бывшего командира.

Потому воскрешение Борщевского из мертвых прошло слишком уж буднично. Мужчины коротко пожали друг другу руки, а затем Иван сам, не дожидаясь, пока Дмитрий станет подыскивать подходящие и нужные слова, начал разговор: Павло арестован. Новость огорошила Гонту, но в то же время, по логике парадокса, оказалась палочкой-выручалочкой, помогшей ему оттянуть как можно дальше важный и неприятный для обоих мужчин разговор. Связавшись тут же, при Борщевском, с нужными инстанциями, с кем-то поговорив спокойно, на кого-то повысив голос, а от одного из невидимых собеседников даже потребовав некоторых действий, он в конце концов развел руками.

Ситуация оказалась даже сложнее, чем бывает в подобных случаях: как выяснилось, бывший гвардии лейтенант, командир разведвзвода Павел Соболь на одном из допросов не выдержал и ударил офицера госбезопасности. Хотя Павлу, как и Борщевскому, не было еще тридцати, допрашивал фронтовика, как удалось разузнать Гонте в процессе телефонного разговора, вообще какой-то сопляк. Сведения, конечно, не совсем точные, но вроде бы завела Павла фраза чекиста о том, что во время войны особые отделы и вообще весь НКВД работали, надо признаться, не всегда на должном уровне. Не всех врагов выявляли. Вывели бы вовремя на чистую воду таких вот, как Соболь, врагов, да побольше, – немец, глядишь, и до Киева бы не дошел. А то развели, понимаешь, в войсках паникеров с дезертирами да прочий антисоветский элемент…

Гонта поставил на место Соболя сперва Борщевского, после – себя, и вывод сложился однозначный: они поступили бы точно так же, как Павло. А касаемо Ивана, так этот вообще мог вырвать наглому сопляку кадык. Пусть это стало бы последним, что он мог сделать на этом свете. Непременно попытавшись утащить энкаведешника с собой. Только, отдав себе в этом отчет, Дмитрий понятия не имел, что и как можно и нужно сделать для спасения Павла. Ответа Борщевский ожидал, также не питая особых иллюзий. Сказал только: «Ты, командир, ближе к системе, наморщи ум. Глядишь, повоюем еще».

И тут же, без перехода: «Анна – как?»

Тем сырым ноябрьским вечером все трое собрались дома у Гонты за столом. Анна плакала, мужчины пили, разговора не получилось. Дмитрий пытался оставить Ивана ночевать, на что получил в ответ грубое: «Третьим, командир?» Понимая, что Борщевский пьян, в полной мере сознавая исключительную сложность создавшегося положения и даже отдавая себе отчет, что сейчас чувствует Анна, майор все равно не стерпел – ударил. Одного раза оказалось достаточно: Иван, неожиданно для бывшего командира, ответил, метя не в лицо – в грудь, сбил Гонту с ног, отбросил к стене, только дальше ни один из мужчин продолжать не захотел. Подхватив вещмешок, Борщевский ушел в ночь.

Утром Гонта, страдая от всего, от чего только можно, включая жуткое похмелье, лично принял, как рассказал после жене, остатки Борщевского от дежурного по линейному отделу на железнодорожной станции. Иван, со слов милиционера, пил в буфете до самого закрытия, угощая всех подряд и собрав вокруг себя кучу благодарных люмпенов. А когда рабочее время кончилось и заведение стали закрывать, устроил дебош, требуя водки. Даже грозил невесть откуда взявшимся пистолетом. При этом, сообщил дежурный, понизив голос до шепота, дебошир поносил не только товарища майора Гонту, но и поминал всуе таких людей, что, не будь дежурный сам фронтовиком и не уважай он начальника милиции изо всех сил… Короче говоря, сдать Борщевского из рук в руки товарищу майору дежурный счел своим долгом сегодня. Однако на будущее, пряча глаза, предупредил Гонту: рано или поздно вынужден будет сигнализировать, иначе на него самого уйдет сигнал – дескать, не отреагировал на выходки антисоветского характера.

Поговорить с проспавшимся Иваном у Дмитрия не получилось. Но решение Гонта принял быстро, как на фронте в критической ситуации: отпускать далеко от себя Борщевского не стоит. Иначе рано или поздно окажется либо на дне, либо – там же, где Соболь, даже, может быть, в соседней камере: гипотетически подобное начальник бахмачской милиции допустить мог. Поэтому, легко выяснив, что в Киеве, как и ни в одном из населенных пунктов Советской Украины и тем более – в масштабах всей страны, Ивана Борщевского никто не ждет и ничего не держит, Гонта предложил бывшему взводному остаться здесь.

На квартиру одинокого фронтовика взяла сердобольная Вера Михайловна, потерявшая в войну мужа, брата и сына. Была еще невестка, но ее угнали на работу в Германию, и с тех пор вестей от нее не было. Так что крышу над головой, угол и какой-никакой стол Иван в Бахмаче получил. Помог начальник милиции и с работой, похлопотал за фронтового друга и устроил грузчиком на железнодорожной станции. Для кого это делает – для него, для себя или для Анны, – майор объяснить не мог да не очень-то и хотел. Жена с тех пор справлялась о бывшем крайне редко, разве с учетом того, что законный супруг жив, переоформила надлежащим образом документы, перестав числиться вдовой офицера, вышедшей замуж повторно, – просто ради соблюдения бюрократических формальностей оформила с Борщевским настоящий, законный развод.

Но всякий раз, когда Иван срывался в пьяный загул – а такое за несколько месяцев со дня его появления случалось все чаще, – сперва квартирная хозяйка, затем работники милиции, никого, кроме майора Гонты, в известность об этом не ставили. Анна же, от которой Дмитрий не скрывал ничего, что касалось ее бывшего мужа, всякий раз на некоторое время замыкалась в себе.

То ли начинала отдаляться от Гонты понемногу, маленькими приставными шажками, то ли казалось это майору…

Молчали мужчины.

Тикали старые хозяйские ходики.

Дмитрий заговорил первым, стараясь держаться так, словно ничего особенного не произошло:

– Так что дальше, Ваня? Нагуляешься когда?

– А я не гуляю, командир, – парировал Борщевский.

– Пусть так. Повторю вопрос: уехать не надумал?

– Напомнить тебе, что ты же сам меня тут и уломал остаться? Гонишь теперь…

– Уламывают девок. Я по-хорошему хотел.

– Ага, очень хорошо. Ловко так. Усыновить вместе с Анькой, вот будто так и надо… С ложечки кормить… Я бы вам по хозяйству, дрова колол бы…

– Надоело, Иван. Одна и та же песня. Бесишься, чего хочешь – не ясно. Кому жизнь поганишь – непонятно. Жить здесь ты не можешь. Думал – сможешь, теперь понял – ошибочка вышла.

– А я где-то в другом месте иначе смогу? – ощетинился Иван.

– Ты так мне и не ответил, как Анна должна была поступить. Сколько раз спрашивал тебя, ответа нету. Вернулся ты, живой, даже подлечили, хоть сейчас в бой, если понадобится. И жена твоя, мужа похоронившая, меня сразу же бросает, перечеркнув все, что между нами было? Так ты думал, а, Иван?

– Сам не знаю, как думал.

– Вот-вот, потому-то и валяешься сейчас на полу пьяный, с мордой разбитой да рваный… Боевой офицер, разведчик, медали вон, ордена…

– Не бери на понт. Медали я заслужил. Жизнь такую после войны – нет. И ты, командир, прекрасно это знаешь.

– Знаю. – Гонта подошел к сидящему вплотную, присел напротив, заговорил тихо: – Знаю, Ваня. Получше тебя. Потому что знаний обо всем, что делается вокруг, у меня побольше твоего. Так уж сложилось, Иван. И наши с тобой дела касаемо того, кому Анна законная жена, а кого, как ты постоянно толчешь, предала, мелочи на самом-то деле. С Аней все в порядке будет, пока я живой, на своем месте да живу с нужной оглядкой. А вот если ты у меня здесь доиграешься, Борщевский, так же, как Павло уже нарвался, и не один он, кстати, – вот тогда женщине нашей… – майор специально сделал нажим на последнем слове, произнеся его, тут же повторил: – нашей женщине, Иван, очень плохо будет. Вот сам и наморщи ум. Соображай, считай – война кругом. Только воюем не с фрицами по ту сторону нейтральной полосы, а будто туда, за линию фронта, попали хрен знает за каким заданием. Колечко вокруг, и уцелеть надо. Пока положение на этом фронте не изменится.

Чувствуя – вот сейчас нашел для Борщевского нужные слова, Гонта медленно выпрямился. Слегка подтянул и поправил портупею. Одернул шинель, взял со стола фуражку.

– Ляпнешь по пьяной лавочке вот об этом нашем разговоре – сам понимаешь, чем для всех это кончится. Так сильно невмоготу – закройся здесь, в комнате, пей себе молча. Еще лучше – к нам заходи.

– К вам?

– К нам. Анна будет рада. Хватит уже, давно пора всем успокоиться и дальше жить. Мирное время все-таки, тишина, как говорится.

– Уже не гонишь из города?

– Сам гляди. Легче тебе станет – правда, уезжай. Устроиться помогу, люди сейчас не только в нашем районе нужны. Я тут все-таки кое-какой вес пока имею. Но решишь, что переболел всем этим, – оставайся, будем вместе держаться. Как тогда, на войне. Тебе решать, Ваня, короче говоря.

Надев фуражку, Гонта нашел взглядом зеркальце на стене, поправил головной убор, выровняв козырек с помощью растопыренной под углом ладони, снова машинально поправил портупею.

– И рубаху свою полосатую сними. Михайловна постирает и зашьет. Ее-то хоть не обижай. Кормит тебя, денег за койку не берет, хотя сама еле концы с концами сводит. Хлопот вокруг тебя чего-то слишком много… разведчик. На предмет прийти к нам в гости – думай. Анину просьбу передаю, чтобы ты знал…

2

Хозяин

Россия, Подмосковье, город Кунцево

Увидев Сталина, грызущего мундштук трубки, и при этом не учуяв в его недавно проветренном обслугой кабинете запаха табачного дыма, Берия понял: Хозяин снова не в духе.

Вот уже многие годы эта привычка подтверждала подозрения не только всесильного главы НКГБ, но и остальных, входящих в ближний круг единоличного правителя огромной страны: где-то происходит что-то не так, как товарищ Сталин замыслил. Начался ход событий, не на шутку обеспокоивший, встревоживший и вызвавший его недовольство. А значит, событие происходило отнюдь не из разряда рядовых.

Для Хозяина мелочей не было ни в одном деле. Но если он не курил, а держал в зубах либо незажженную, либо вообще не набитую табаком трубку, значит, повод для беспокойства появился довольно-таки серьезный. Не очередное желание свести с кем-то давние счеты либо сменить одну политическую фигуру на другую – такие решения давно стали для Сталина обыденным делом. Можно даже сказать, развлечением.

Но здесь случай не тот.

Обычно в подобных ситуациях Лаврентий Павлович понимал: Хозяин таким образом сигнализирует о вполне реальной опасности. И от него, не просто главного ответственного за порядок в стране, но и недавно избранного единогласным решением члена Президиума Центрального Комитета партии, потребуется принятие быстрого решения. Результат которого – локализация и последующая ликвидация угрозы, которую Хозяин в очередной раз почуял.

Зная Иосифа Сталина давно, Лаврентий Павлович научился предугадывать ход его мыслей. Но в то же время приобрел привычку страховать себя от ошибок, которые делали в разное время очень многие, кто пытался, образно выражаясь, бежать впереди паровоза.

Тем более что Берия знал причину сегодняшнего утреннего вызова на ближнюю дачу. Она была озвучена не так уж давно.

С некоторых пор Сталин окончательно переселился сюда, в Кунцево. Официально загородная резиденция, как и несколько ей подобных, считалась дачей. Но именно это двухэтажное строение в пригороде Москвы стало теперь главной резиденцией Хозяина.

В Кремле он появлялся все реже. И если приезжал в свой тамошний рабочий кабинет, для ближнего круга это было неким сигналом: дела в стране развиваются так, как того хочет товарищ Сталин. Нужно лишь обсудить и утвердить рабочие вопросы.

Местом же главных, наиболее непростых решений, он выбрал кабинет в кунцевском особняке. Который, по сведениям, полученным Берией от обслуги, Сталин почти не покидал. Здесь ел, спал, работал, принимал особо доверенных людей, обсуждая с ними и принимая решения, о которых не всякий должен знать.

…Тогда, три недели назад, когда Хозяин впервые откровенно заговорил с Берией о том, что его остро беспокоило, он так же неспешно прохаживался по кабинету.

Сшитые по спецзаказу сапоги из мягкой кожи делали шаги бесшумными. Сталин не ходил, а будто крался, стараясь, видимо, не тревожить лишним шумом даже самого себя. Мундштук пустой трубки он привычно грыз зубами. И этим же мундштуком ткнул в передовицу разложенного на столе свежего, датированного двадцать третьим февраля номера «Красной звезды»[16].

– Жуков, – проговорил он зло, даже еще раз постучал мундштуком по странице, повторил, не находя, видимо, других слов: – Жуков.

– Что-то не так, товарищ Сталин? – спросил тогда Берия, придав своему тону как можно больше официальности. Хотя здесь, на ближней даче, оставаясь с ним один на один, мог себе позволить назвать вождя по имени – Иосиф. Или даже Кобой, по давней партийной кличке: будучи еще Иосифом Джугашвили, тот носил ее, занимаясь до революции подпольной работой в Грузии, подписывая так свои первые статьи и воззвания в большевистской печати.

– Пишут все верно. – Злость никуда не исчезла, даже усилилась, но только в интонациях – внешне Сталин продолжал сдерживать себя. – Правильно пишут, Лаврентий. Как и положено, когда День Советской Армии: хвалят боеспособность, непобедимость русского оружия, заслуженно пишут, как наши войска сломали хребет фашизму. И заслуга в этом – маршала Советского Союза товарища Жукова! – Здесь Хозяин повысил голос, глаза недобро блеснули. – Великий полководец получился, если внимательно прочитать.

И, уже не желая сдерживаться, Сталин выругался матерно – коротко, без загибов. Никогда в мате особо не упражнялся, да только именно такая, словно выплюнутая сквозь пожелтевшие от табака зубы брань демонстрировала настроение Хозяина четче и точнее, чем самые длинные, близкие к истерике тирады.

– Жуков популярен в войсках, – сдержанно и ровно проговорил Берия. – Я уже просмотрел эту газету. О заслугах в нелегкой победе над Гитлером товарища Сталина как Верховного Главнокомандующего тоже упоминается постоянно.

Сколько именно раз авторы «Красной звезды» вспомнили о Хозяине в этом праздничном номере, Берия решил не уточнять. Оба прекрасно понимали: не указывать в связи с победой над фашизмом, да и вообще – не вспоминать о величии товарища Сталина и его учения где бы то ни было, в любом контексте, советские газеты – от заводской многотиражки до «Правды», органа ЦК партии, – не рисковали. Однако Берия сразу же понял: говоря правильные вещи, он по сути, разозлил Сталина еще больше. Невольно сказав то, что бесило Хозяина уже давно.

– Вот именно, Лаврентий – «тоже»! – Мундштук снова ткнулся в развернутый газетный лист. – Сначала – товарищ Жуков, а уже после, для приличия – товарищ Сталин! Капитуляцию в Берлине принял Жуков! Парад Победы на Красной площади – Жуков! На белом коне! Ты понимаешь, Лаврентий, что такой расклад может стать только началом?

После этих слов Берия ждал если не обвинений в свой личный адрес, то хотя бы укоров. Ведь Сталин решил не лететь в павший Берлин, чтобы принять у немецких фельдмаршалов капитуляцию вместе с союзниками, не в последнюю очередь вняв его, Лаврентия Павловича, советам. Немецкая столица горит, армия противника разгромлена и в панике разбегается. Но отдельные группы еще вооружены и способны огрызаться. И там по-прежнему передовая, ведутся локальные бои. Сталин же не может появиться в Берлине тайно. Значит, намекнул тогда Берия, вполне может найтись фанатик, даже не один, готовый рискнуть и покуситься на жизнь Верховного. Если здесь, в Москве, на своей территории, охрана непробиваема, то кто знает, как дело пойдет на территории хоть и разбитого, однако же – врага. Все придется организовывать на ходу, вдруг да упустят брешь.

Конечно, Сталин испугался.

И отдавал себе в этом отчет.

Потому капитуляцию и принял Жуков, став в одночасье маршалом Победы. При желании Хозяин мог, конечно, обвинить Лаврентия Павловича в политической недальновидности. Не учел, дескать, важности момента. Однако ожидания не подтвердились: в том, что напугали, он никого не обвинил.

Ну а насчет парада на Красной площади Берия сам решил промолчать. Ведь был прекрасно осведомлен, по какой причине Сталин сам не выехал на белом коне.

Знали об этом, кроме самого Хозяина, еще двое: Николай Власик, начальник его личной охраны, и Василий, младший, самый сложный из сталинских наследников. Власик, ясное дело, держал язык за зубами – проболтался в пьяном угаре Васька, мальчишка-генерал. Ляпнул где не надо, как на его глазах отец дважды упал с лошади, не удержавшись в седле. После чего махнул рукой: пускай Жуков верхом катается. Помолчал, добавил: «Авось его при всем честном народе норовистый конь тоже скинет, вот конфуз-то получится».

Не получилось: маршал – военная косточка, начинал кавалеристом, легко справился с лошадью, и не только Красная площадь – весь мир потом аплодировал маршалу Победы. Зарубежная пресса – та вообще восхищалась Жуковым, ставя его в один ряд с величайшими полководцами.

Тогда Берия начал догадываться, что гложет Хозяина. Чтобы подтвердить догадку, сказал осторожно:

– Жуков – военный. Он не политик и никогда в эти игры не играл.

– У тебя с памятью плохо, Лаврентий? – мгновенно отреагировал Сталин. – Де Голль – генерал, а руководит французским правительством. Кто там у нас еще – Тито? Премьер Югославии. И этот американец, Эйзенхауэр – кстати, нашего Жукова большой друг, – тоже, похоже, в правительство метит. Так что сегодня армией командует, завтра, глядишь, захочет руководить государством. Или не так?

– Со стороны Жукова ничего подобного ожидать не стоит, – все так же уверенно ответил Берия.

– Значит, Сталин, по-твоему, разучился думать?

Встретив хитрый и одновременно жесткий взгляд, Лаврентий Павлович решил смолчать, ожидая дальнейшего развития темы. И оно последовало. Держа в руке пустую трубку, покачивая ею в такт движения, Сталин прошелся по кабинету, продолжил, уже не глядя на Берию, будто беседуя сам с собой:

– Разве не ты мне докладывал, Лаврентий, что народ ропщет? Война закончилась, люди выстояли, а где лучшая жизнь? Где должное уважение к героям? Они все, – рука Хозяина очертила в воздухе неправильной формы круг, – почувствовали себя победителями. Что делает человек, когда побеждает? Он считает – ему, победителю, позволено все. Мы можем допустить, чтобы всем вокруг было позволено все?

– Нет, – коротко ответил Берия.

– А как ты думаешь, что может получиться, если народ однажды станет вспоминать товарища Жукова чаще, чем товарища Сталина? Он тщеславен, наш маршал Победы. Рано или поздно до него дойдет: за ним, по одному его слову поднимется вся армия. Не отдельные воинские формирования, не определенные рода войск – за Жуковым встанут все вооруженные силы Советского Союза. А народ их поддержит. Потому что товарищ Жуков принес ему победу над фашизмом! Вернулись мы к тому, с чего начали. Да, Лаврентий?

Берия снова ответил не сразу.

– Опасения, конечно, есть, – проговорил он, прекрасно понимая: сейчас с Хозяином лучше не спорить. – Тем более народ и правда разболтался, пока мы воевали.

И вновь промолчал: ослабить гайки, закрученные с его, Лаврентия Павловича, помощью, перед самой войной распорядился именно Сталин. Который в полной мере отдавал себе отчет: поражения первых месяцев войны и стремительный прорыв немцев через Украину на подступы к Москве объясняются, среди прочего, тихой ненавистью к власти. Это потом, когда люди в полной мере осознали, что немцы оказались, мягко говоря, ничем не лучше, началось организованное сопротивление. Потому – да, законы военного времени были суровы, только именно эта строгость, по логике парадокса, позволила людям вести себя свободнее. Ведь все сражались за Родину, каждый человек был на вес золота, волей-неволей с населением приходилось считаться.

Теперь же даже тем немногим вольностям, которые успел вкусить народ-победитель, должен прийти конец.

И здесь Берия в принципе готов был согласиться с Хозяином. Если победителей возвращать в то же стойло, откуда они вышли, вчерашние бойцы с командирами, которых массово демобилизовали, а тем более действующая армия, могут проявить недовольство. Вот тогда на первый план может выдвинуться фигура маршала Жукова.

…Они в тот день еще о многом говорили. Когда Берия попрощался, Сталин, словно его осенило только в тот момент, напомнил, как полтораста лет назад началось восстание тех, кого в истории называют декабристами. С одной стороны, сказал Хозяин, это была вроде как прогрессивная часть дворянства. Выступили против царского самодержавия, так же, как много позже они, большевики. Но ведь с другой-то – вышли против императора военные. Они самого Наполеона победили, по Европам прошлись, тоже вольницу почуяли: вот они какие, победители. Только в тот раз на простой народ военные не опирались, даже не думали о нем. Теперь время иное, да и народ другой: только недавно оружие держал, у многих оно даже на руках осталось, и вообще, вооружить страну именно Жукову вполне по силам…

Тогда, возвращаясь в Москву, Берия уже понимал, для чего Сталину понадобился подобный разговор именно с ним. Осталось найти решение. А вот этого Лаврентию Павловичу как раз и не поручили открыто. Хозяину очень нравилось озвучить некие мнения, либо же – что чаще случалось – опасения как бы невзначай. И сразу после этого услышать не просто хор, соглашающийся с прозорливостью вождя, но также главное – конкретные предложения по поводу того, как нужно действовать в том или ином случае.

Выходило – товарищ Сталин лишь наводил на мысль. Зарождал сомнения. Ну а все остальные только выполняли сталинские рекомендации.

Конечно же, неся за происходящее личную ответственность. Тогда как Сталин оставлял за собой абсолютное право либо возвышать старательных исполнителей его воли, либо – карать, если нужно было сыграть строгого, но справедливого правителя, которому в определенный момент перестала нравиться политическая недальновидность – если не глупость – соратника.

Лаврентий Берия справедливо относил себя к той немногочисленной категории входящих в ближний круг Сталина, на которых не распространялись риски сперва возвыситься, поддержав инициативу Хозяина, а после впасть в немилость. Теоретически от смены окружения никто не застрахован. Да взять хотя бы опыт предшественников Лаврентия Павловича: плохо закончили как Ягода, так и Ежов[17]. Не говоря уже о руководителях ведомства меньшего масштаба. Хоть взять, для примера, того же Балицкого…[18]

Но именно себя Берия с полной уверенностью относил к категории неприкасаемых: успел доказать, что нужен Хозяину на своем месте как никто другой.

Особенно теперь, после войны, когда нужно не только продолжать успешно налаженную лично Лаврентием Павловичем работу по проектам создания нового для страны вооружения[19], но и разгребать грязь, хлынувшую потоком уже после войны.

Потому сейчас он приехал в Кунцево, держась уверенно, чувствуя себя во всеоружии и подготовив для Хозяина четкий, наиболее приемлемый в создавшемся положении способ решения так беспокоившей того «проблемы Жукова». И тем не менее не форсировал, дожидался вопроса. Вместо этого Сталин сказал, вынув изо рта обгрызенный мундштук:

– Два дня назад я говорил с Жуковым по телефону. Напомнил нашему маршалу – Эйзенхауэр и Монтгомери их правительствами из Германии отозваны. Пора бы и ему возвращаться домой. Что скажешь?

– Встретим, – коротко ответил Берия.

– Чем? Должности для него нет. Заместитель Наркома обороны уже не нужен, Генштаб возглавит Василевский, флот – Кузнецов. Ему остаются сухопутные войска.

Берия пока не совсем понимал, к чему ведет Сталин, ответил уклончиво:

– Тебе решать, Иосиф.

– Ты сказал – встретим. А если подробнее?

Берия собрался, приготовившись к самому главному, выдержал короткую паузу, заговорил:

– Жукова ты отзываешь из Германии надолго. С чем обычно возвращаются победители? С трофеями, Иосиф. Каждый победитель имеет право на военные трофеи. Во все времена, от сотворения мира, ему давали три дня на разграбление города. Но что украшает победителя? – Стекла очков блеснули. – Настоящего победителя украшает скромность. Тем более, если речь идет о таком великом полководце, как маршал Советского Союза Жуков Георгий Константинович.

– Неужели нескромен? – Сталин изобразил удивление, и одновременно в его взгляде появился заметный интерес. Он даже оживился, перестал грызть пустую трубку, словно забыл о ней – а потом и вовсе положил на стол, обошел его, чуть приблизился к Берии. – Личную нескромность проявляет? Жадность обуяла? Неужели нахапал много? Ай да маршал Победы, ай да Жуков, ай да сукин сын!

– Несколько вагонов с его трофеями ушли из Германии, пока маршал еще находился там, – доложил Берия. – Но, по моим данным, это только первая, малая часть. Хотя и этого при желании будет достаточно для демонстрации того, что маршал Жуков – обыкновенный мародер.

– Даже так?

– Я ж говорю – при желании. Подобное поведение маршала Жукова может и должно, просто обязано возмутить многих офицеров, причем не только из высшего командного состава. Пойдут соответствующие рапорта. Все они непременно лягут на стол товарища Сталина. И вот именно тогда он должен будет поставить зарвавшегося и зазнавшегося Жукова на место. Кто знает, достоин ли будет человек, лишенный такого важного для офицера качества, как личная скромность, командовать сухопутными войсками страны? Я бы с трудом доверил такому человеку обычный военный округ…

– Хватит, – прервал его Сталин, сделав рукой неопределенный жест. – Пока, Лаврентий, по поводу личной нескромности товарища Жукова мне ни одного сигнала не поступало. Значит, он уже начал паковать трофеи, набрал их вагонами, и это – только начало?

– Именно так. Путь следования вагонов известен и контролируется. Я уже отдал соответствующие распоряжения.

Имелись еще кое-какие детали, касающиеся того маршрута.

Но о них Берия решил Сталину пока не докладывать.

Пусть будет сюрприз.

3

Запасной путь

Украина, Черниговская область, город Бахмач

Машины появились в половине второго ночи.

На крыше караулки прожектор установили в тот же день, когда взвод охраны заступил на пост, и его свет направили в сторону колонны, как только в холодной тишине мартовской ночи до часового донесся шум моторов. Сперва загудело вдали, со стороны станции. Но почти сразу же в темноте блеснули фары, стали уверенно приближаться. Сначала часовой видел только пару, но тут же сзади мигнула вторая, затем – еще, и уже через минуту рядовой, держа автомат наперевес, докладывал вышедшему на шум командиру взвода: к охраняемому объекту приближаются три грузовых автомобиля.

Тогда-то дали свет.

Луч выхватил из ночи три крытых полуторки, следовавших одна за другой по направлению к железнодорожной ветке, которая никуда не вела. Это был запасной путь, пост выставили двое суток назад, и командир взвода, младший лейтенант Игорь Дорофеев, получил четкие указания: без особого распоряжения не пропускать сюда никого. Не важно, когда и на чем приедет желающий попасть на охраняемую территорию. Не имеет значения, кем представится и какие документы покажет. Может козырять любой фамилией, ссылаться хоть на самого Господа Бога – как раз на этот, крайний случай младший лейтенант имел приказ послать его в Бога, душу и мать одновременно.

Три вагона, которые должен был охранять взвод Дорофеева, загнали в самый конец недавно проложенной колеи. Дальше запасной путь не просто обрывался: края рельсов оградили сложенными одна на другую шпалами, причем в три ряда. Дорогу предполагалось тянуть и дальше, но пока здесь заканчивался запасной путь. Под караульное помещение оборудовали один из пакгаузов, расположенный к охраняемым вагонам ближе остальных. Всю территорию не оцепляли и не охраняли. Станция Бахмач считалась не просто узловой – она по-прежнему оставалась одной из важнейших железнодорожных развязок. Сюда часто поступали вагоны с грузами, необходимыми для восстановления как станции, так и пристанционных территорий, не говоря уже о самом городе. Нужные вагоны загоняли на тупиковую ветку, и грузчики трудились у пакгаузов, иногда в две смены. Транспорта на железной дороге все еще катастрофически не хватало. Нужно было как можно скорее освободить его, а после – и пакгаузы, освобождая место для новых грузов.

Поэтому жизнь здесь не прекратилась с появлением трех вагонов и приставленной к ним охраны. Просто, как понял младший лейтенант Дорофеев, теперь, на время выполнения его взводом поставленной задачи, рабочий день грузчиков сократился на одну, ночную смену. Это, как понял взводный, существенно снизило темпы работы. Но, похоже, мужики, трудившиеся у пакгаузов, не особо расстраивались по этому поводу. В первый день кое-кто – кажется, из старших – пытался заговорить с ним и бойцами, интересовался, откуда служивые да что такое важное стерегут. Но, услышав в ответ короткое: «Не положено!», караульных оставили в покое. Уже на второй день считали их пост привычным явлением, словно так здесь было всегда. А вагоны, как и их содержимое, явно перестали всех вокруг интересовать.

Признаться, Дорофеев сам не знал, что охраняет его взвод. Даже не пытался полюбопытствовать, считал: ответ на данный вопрос не входит в выполнение поставленной боевой задачи.

Именно боевой: младший лейтенант, как практически все его бойцы, успел повоевать меньше полугода. Командовал ровесниками, с несколькими ребятами даже вместе, в одном эшелоне, отправился на фронт, воевал на Первом Белорусском, первый бой принял на Одере, а офицерское звание получил, отличившись в районе Бреслау. Погоны вручили в госпитале, ранение оказалось несерьезным, уже в апреле Дорофеев догнал своих, принял командование своим первым взводом и, когда немцы капитулировали, никому, даже самому себе не желал признаваться: а ведь хотелось дальше бить врага, не навоевался…

Вот почему, когда его, девятнадцатилетнего, неожиданно доставили сюда, в Бахмач, и поставили охранять три вагона на запасном пути, младший лейтенант воспринял это обычное задание как полноценную воинскую операцию, подойдя к выполнению задачи с полной ответственностью.

Командира взвода не предупредили о появлении грузовиков. Его вообще не поставили в известность, сколько охрана должна здесь находиться. Но пока Дорофеев отвечал за все, что происходило на вверенной ему территории, решения принимал он и только он. Поэтому, приказав осветить машины прожектором и подняв людей по тревоге, двинулся навстречу небольшой автоколонне, на ходу расстегивая кобуру. За ним, в нескольких шагах, держась с левой стороны, шел боец с автоматом.

Остальные быстро оцепили периметр.

Между тем угрозы от полуторок не исходило. У Дорофеева мелькнула мысль – заблудились люди. Судя по всему, машины шли пустые. Вполне могли прибыть за каким-то грузом, заплутать в ночи. Нужно проверить документы и путевые листы. Ведь просто так грузовики по ночам, да еще в районе узловой станции, кататься не станут.

Выйдя в свет фар, Дорофеев жестом велел головной машине остановиться. Махал левой рукой, правая все еще лежала на кобуре, пальцы расстегнули заклепку.

Он не смог не только достать оружие и задать положенные в таких ситуациях вопросы – даже не смог понять, что случилось, почему головная машина вдруг резко рванула вперед, летя всей массой прямо на него. Не успел увернуться, инстинкты не сработали: Дорофеева ударило, отбросило в сторону, яркий слепящий свет фар – вот последнее, что недовоевавший младший лейтенант увидел в своей жизни. Второй грузовик, свернув чуть в сторону, специально переехал тело колесами, давя голову, словно тыкву.

Шедший позади Дорофеева боец растерялся. Однако в его распоряжении оказалось немного больше секунд, чтобы успеть сорвать с плеча автомат и выйти из-под света фар, избежав столкновения с грузовиком. Это не спасло солдата: длинная очередь, выпущенная из кабины головной машины со стороны пассажира, не оставила ему ни малейшего шанса. Одновременно рявкнул автомат из машины, переехавшей взводного, – метили в слепящий прожектор, били прицельно, потушили в момент.

Территорию теперь освещали только фары полуторок. Из крытых кузовов на ходу высаживались вооруженные автоматами и пистолетами люди – кто в военной форме, кто в гражданской одежде. Выживи кто-то из бойцов в короткой схватке, больше напоминающей бойню, он непременно рассказал бы: напавших было меньше, но действовали они четко, слаженно, профессионально, быстро и уверенно. Света фар трех машин оказалось достаточно, чтобы пуля достала каждого солдата. Среди них было несколько первогодков, даже не успевших понюхать пороху, – и они просто растерялись, не понимая, кто стреляет в них и убивает в мирное время.

Нападавшие сразу же, как и было договорено заранее, разделились на две группы. Первая стремительно локализовала сопротивление, догоняя и добивая солдат. Вторая тем временем сбивала замки с вагонов. С тем, что стоял ближе всех, справились быстро. Два других оказались заперты крепче, чем ожидалось, но проблему решили быстро: в дужки висячих замков сунули по динамитной шашке, короткий фитиль догорел быстро, рвануло – и вот уже напавшие споро перегружали содержимое вагонов в крытые кузова. Нескольких выставили в охранение, но, судя по тому, как уверенно действовали остальные, специально командовать ими не было необходимости, план нападения был продуман с точностью до минуты – группа работала буквально по секундомеру.

Управились очень быстро. Где-то далеко уже ревела тревожная сирена, нужно было скорее давать деру, однако невысокий крепкий мужчина, руководивший операцией, пока не спешил.

Ему нужно было сделать еще одно, пожалуй, самое важное дело.

Только когда его люди щедро полили вагоны бензином из заранее приготовленных канистр, а после он сам поджег тот, к которому стоял ближе, и они вспыхнули, крепыш с чистой совестью посчитал операцию законченной.

Три крытых полуторки на полной скорости исчезли в ночи, провожаемые отблесками пламени.

Начальник областного милицейского управления появился в кабинете майора Гонты, когда начальник милиции лично допрашивал начальника станции.

И от этого утомительного процесса взопрел.

Не потому, что это было первое вооруженное ограбление, которым Дмитрию приходилось заниматься. Наоборот, еще во время войны сперва бывшие полицаи, не успевшие уйти с немецкими хозяевами, потом – дезертиры, многие из которых в недавнем прошлом были уголовниками, да и обычные бандиты, остававшиеся такими при любой власти, несмотря на военное время, промышляли на освобожденных территориях. Грабили все, что можно было ограбить, особо наглые атаковали продуктовые базы воинских частей, в людей стреляли без содрогания. И как раз на усиление борьбы с разгулом бандитизма бросали пришедшее в органы пополнение из числа фронтовиков. Поэтому картина, которую застал Гонта на станции у запасного пути возле пакгаузов, для него, к сожалению, чем-то невиданным не была.

Но вот уже битых три часа Дмитрия всецело занимало другое.

Начальник милиции безуспешно пытался получить простой и ясный ответ на элементарный вопрос: что похищено из уничтоженных огнем вагонов. Соответственно, почему для их охраны выставили специально присланный взвод солдат. И, раз уж содержимое вагонов было для кого-то очень важным, почему не поставили охранять груз подготовленных бойцов из подразделений МГБ. Или хотя бы опытных, желательно обстрелянных бойцов, взятых из ближайшей воинской части. Нет, груз, который для кого-то явно был настолько важен, что его загнали на тупиковую ветку стратегически важного железнодорожного узла, поставили под охрану зеленых мальчишек.

Ладно, решил Гонта. Ответы на этот и другие вопросы появятся только после того, когда он выяснит, чей груз и что было в вагонах. Однако такой элементарный вопрос, который решал обычный просмотр сопроводительной документации, повис в воздухе, став чуть ли не главной загадкой случившегося. Начальник станции Игнат Николенко, худой, с красными глазами, рано постаревший и все время, даже летом, простуженный, занял на этой высоте неожиданно крепкую оборону.

Майор надеялся взять Николенко измором. Даже немного взбодрился, когда, стукнув в дверь для порядка и открыв ее, не дождавшись ответа, вошел подполковник Юрченко. Взмокший Гонта успел скинуть фуражку. Потому не козырнул в ответ на приветствие – просто вытянулся. А скукоженный, казалось, еще сильнее похудевший, почти растаявший в воздухе за эти несколько часов начальник станции посмотрел на гостя с явно читающейся в глазах надеждой на спасение – эти искорки от взгляда Гонты не ускользнули.

Но в следующий миг майор понял: Николенко смотрит мимо начальника УМВД. Ведь следом за ним вошел высокий офицер с погонами подполковника, в котором Гонта не узнал – почуял сотрудника МГБ, и тут же понял: не ошибся. А еще догадался: Игнат Николенко знал этого подполковника, видел его раньше. Что подтолкнуло майора к не очень хорошим для него выводам: во всем происходящем каким-то боком замешаны чекисты, и более того – подполковник либо вызывал начальника станции к себе, либо, что более вероятно, приезжал в Бахмач лично. Город невелик, начальник милиции знает если не обо всем, происходящем здесь, то о многом. А вот о визите на узловую станцию целого подполковника госбезопасности, да еще, можно сказать, в режиме минимальной огласки, даже секретности…

История, и без того скверная, сразу же обрела для Дмитрия еще более неприятный запах.

– Работаете? – быстро спросил Юрченко, пожав майору руку, и, не дожидаясь очевидного ответа, кивнул на своего спутника: – Знакомьтесь, товарищи офицеры.

– Майор Гонта, – представился тот старшему по званию. – Начальник городского…

– Знаю, майор. Лишнее. Подполковник Коваль, начальник УМГБ области.

Дмитрий уже слышал о том, что на эту должность нового человека назначили совсем недавно. Вот только фамилия не закрепилась в голове, да и голову есть чем постоянно занимать.

– Я пересекался с Журовым…

– Переведен, – ограничился подполковник коротким ответом, давая понять – личность своего предшественника и его отношения с Гонтой, какими бы они ни были, он обсуждать не намерен, вместо этого сказал: – Я тут справки наводил, товарищ майор. Воевали вместе, хотя вы вряд ли об этом знаете.

– В смысле? – Дмитрий, не ожидая такого поворота, даже слегка растерялся.

– Первый Украинский, сорок четвертый год. Особый отдел фронта. Ну а вы – командир разведывательной роты двадцать первого гвардейского стрелкового полка.

– Бывший.

– Бывших командиров не бывает. Как и бывших офицеров. Я к тому, что задачи мы с вами выполняли разные, но враг у нас был общий. И били мы его на одном фронте. Так что общий язык, надеюсь, найдем быстро. Возражений нет?

– Никак нет, товарищ подполковник.

– Отлично. Тогда давайте-ка сразу выйдем на два слова. Товарищи пока здесь пообщаются.

По-прежнему чувствуя приближение чего-то неладного, Гонта быстро взглянул на Юрченко. Начальник областной милиции кивнул. Судя по всему, он не собирался беседовать с Николенко, уже не так заметно испуганным, даже слегка воспрянувшим духом. Этот обмен взглядами не ускользнул от Коваля. Но подполковник никак не отреагировал на подобную попытку проявить субординацию – просто повернулся и вышел из кабинета первым. Поэтому Гонте ничего не оставалось, кроме как, накинув шинель, последовать за ним.

Они прошли по коридору, на ходу отвечая на приветствия, вышли на улицу, где моросил мелкий неприятный дождик, зарядивший еще с утра, и отошли за угол здания.

Когда Коваль достал из кармана шинели пачку «Казбека», предлагая Дмитрию закурить, тот вдруг почему-то представил себя и нового знакомого пацанами, стащившими у одного из их отцов папиросы, чтобы затихариться подальше от посторонних глаз и в безопасном месте подымить.

– Разговор будет, майор, – сказал Коваль, сразу же отбрасывая лишние политесы и переходя на «ты». – У тебя на хозяйстве ЧП, есть соображения, кто в округе такой наглый?

– Они появятся, товарищ подполковник, как только я выясню, почему бандиты оказались в данном случае такими нахальными и дерзкими.

– То есть?

– По предварительным данным, они приехали на трех грузовиках, были хорошо вооружены и пустили в ход оружие сразу, без колебаний. Более того: наверняка зная, что пальбу услышат и в ружье поднимут не только личный состав милиции, но и подразделение МГБ, они не думали останавливаться.

– И какие выводы, майор?

– Ситуация, как на фронте, товарищ подполковник, разве нет? Противник нанес решительный удар на опасном для себя участке фронта. Риск огромный, но есть ситуации, которые его оправдывают. Во всяком случае, так считает противник. Преимуществом нападавших стала внезапность. Слабой стороной охраняемого объекта – личный состав. Однако рисковали они не потому, что охранять вагоны на тупиковой ветке поставили мальчишек сопливых. Их привлекло содержимое вагонов. Качество охраны в данном случае – вопрос второй, хотя наверняка была проведена предварительная разведка.

Сейчас Гонта не просто говорил – он докладывал, шестым чувством понимая: ответы на все интересующие его вопросы новый начальник УМГБ знает. И вызвал его не просто покурить, даже не для того, чтобы выслушать доклад, не содержащий ничего секретного, а только очевидные вещи. Затянувшись, Дмитрий замолчал в ожидании, и долго ждать не пришлось.

– Ты все правильно просчитал, майор, – проговорил Коваль. – При других обстоятельствах мое вмешательство никому здесь не нужно. Разве только подтянуть живой силы, когда надо будет этих бандитов брать. Силами милиции ты точно не справишься. Тут, как я погляжу, понадобится войсковая операция. Ты грамотный офицер, Гонта, ты их вычислишь. Но, – подполковник выдержал короткую паузу, – есть обстоятельства, которые должен знать ограниченный круг лиц. Сразу скажу: даже начальство твое непосредственное, подполковник Юрченко, введен в курс дела только в общих чертах. Ты должен знать больше.

– Намного?

– Нет. Но достаточно для того, абы знать, что искать. Кого – покажет время и результаты оперативных мероприятий. Ты прав, здесь надо понимать, что взяли.

– Это военная тайна? – усмехнулся Гонта.

– Можно и так сказать. Короче говоря, майор, никаких документов на груз тебе никто не покажет. Хочешь – считай, что это мое личное распоряжение. Хотя… Ладно, – Коваль махнул рукой, – да, я распорядился никому не показывать документацию. Тебе достаточно знать, что три товарных вагона отцепили от состава, следующего из Германии в направлении Москвы. По пути следования их уже несколько раз загоняли на такой вот запасной путь, чтобы позже прицепить к другому составу. Вагоны эти, майор, должны были привлекать как можно меньше внимания, и это просьба… – Оборвав фразу на полуслове, Коваль с многозначительным видом ткнул пальцем вверх. – Понятно?

– Не совсем, товарищ подполковник.

– Понятно, – снова отмахнулся Коваль. – Говорю же тебе – будешь знать ровно столько, сколько положено для того, чтобы по возможности оперативно вычислить и поймать преступников. И в свете последних событий – особо опасных, майор, преступников. Или ты с этим не согласен?

– Полностью согласен, товарищ подполковник. Что было в вагонах?

Коваль хмыкнул.

– От ты ж упертый, Гонта… Трофеи, майор.

– Трофеи? – переспросил Дмитрий, словно не веря собственным ушам. – Какие трофеи?

– Военные трофеи. На вполне законных основаниях, по праву победителя взятые в Германии старшими офицерами советской группы войск. Думаю, Гонта, тебе, боевому офицеру, не нужно долго и сложно объяснять, почему они доставляются в Москву в обстановке строгой секретности?

– Если только в двух словах.

– Хорошо, – легко согласился Коваль. – Во-первых, вещи очень дорогие, сами по себе представляющие определенную ценность. То, что во-вторых, вытекает из этого обстоятельства: советские офицеры, победившие в тяжелой войне, принесшей горе в каждую семью, могут показаться… как бы помягче выразиться… не слишком скромными. Как подобает победителю. Сейчас страна только начала оправляться от ударов, люди работают над ее восстановлением, не щадя себя. И в это самое время военные озабочены тем, как бы вывезти из Германии и других освобожденных от фашизма стран Восточной Европы некие материальные ценности. Не могут же они разделить это все с народом, верно? – Коваль помолчал. – Ладно, я тебе более конкретный пример приведу. У моей жены есть шелковый халат, трофейный. Красивый, я бы даже сказал – шикарный. Из отменного материала. Это трофей, я привез его с фронта в чемодане и, заметь, майор: не снимал с трупов. Немецкая фрау, с виду – ровесница моей Любы, совала мне эти тряпки в обмен на тушенку, хлеб, мыло: они все хотели жрать и заросли грязью! Понимаешь?

– Так точно. Вот только к чему…

– А к тому, майор! – Коваль повысил голос. – Мою Любу из-за этого халата ненавидят соседи! Только потому, что у нее есть этот долбаный шелковый халатик, она разругалась с несколькими подругами, у которых такого нету! И это, майор, происходит с женой сотрудника управления государственной безопасности! Зависть и жадность! Это не измена Родине, не шпионаж в пользу врагов, за это нельзя судить и сажать! Но не только я, даже там, в первую очередь там, – его палец снова нацелился вверх, – понимают, какое отношение у народа может сложиться к победителям, если вагоны с военными трофеями пойдут по нашим железным дорогам открыто. Речь, как ты сам понимаешь, не об одном шелковом халате… с этими… китайскими драконами вокруг талии. – Он снова помолчал, затем заговорил уже тише, ровнее: – Вмешиваться в оперативно-розыскные мероприятия УМГБ, как ты понимаешь, прямо не должно. Бандитизм и борьба с ним есть дело милиции. А то, что поработали уголовники, пусть и хорошо вооруженные, – факт, не подлежащий, как по мне, сомнению. Потому ваша, – здесь Коваль сделал особый нажим, – товарищ майор, задача предельно проста. Найти банду, обезвредить ее, вернуть награбленное.

– Если не удастся возвратить все в полном объеме?

– Не беда. Основную часть бандиты все равно так быстро не смогут реализовать здесь, в Бахмаче и окрестностях. А мне… нам нужна именно основная часть похищенного. И конечно же, никто не должен знать, кому все это добро принадлежит. Ты мне его только отыщи, майор. Место найди, где они все прячут. Получишь благодарность, может быть – медаль, премию в размере оклада, что-то еще… Слыхал, жилищные условия у тебя стесненные, негоже так жить начальнику милицейского управления. Словом, зачем я тебе все это объясняю? Теперь понятно, наконец?

– Никак нет, – отчеканил Гонта, стараясь смотреть прямо в глаза собеседнику.

Они чуть сузились, стали злыми.

– Что еще?

Дмитрий привычным жестом поправил ремень, проведя под ним большим пальцем, одернул китель, затем – края расстегнутой шинели.

– Я должен знать, что похитили. Не думаю, что немецкий воздух.

– Смешно. – Коваль и не думал улыбаться, в очередной раз выдержал короткую паузу, потом повторил: – Смешно. Но правильно.

Расстегнув несколько верхних пуговиц шинели, подполковник сунул руку за отворот, порылся немного, вытащил несколько сложенных вчетверо листов бумаги, протянул Гонте.

– Опись. Не я ее делал. Только ничего, она все равно подробная настолько, насколько это было возможно. Ищите вещи. Откуда они взялись, куда следовали, кто владелец, документы на груз – все опускается, все побоку. Задавать только те вопросы, которые имеют прямое отношение к поимке особо опасной банды. По пустякам свое начальство дергать не стоит. Подполковник Юрченко в курсе, я с ним договорился. Информировать о ходе розыска меня лично. Еще вопросы?

– Никак нет, товарищ подполковник.

– Ну, разобрались, выходит. – Коваль даже изобразил некоторое подобие улыбки. – Тогда действуй, майор. И кстати, Дмитрий Григорьевич, воевали мы с тобой на разных участках, факт. А вот знакомые общие по фронту есть.

– Знакомые? – Гонта удивленно вскинул брови.

– Ну да… Точнее – были они, общие знакомые. У вас в полку особым отделом командовал некий Вася Вдовин. Помнишь такого?

Особист по прозвищу Удав.

Грохот.

Это мимо проехал куда-то по разбитому шоссе крытый брезентом грузовик.

Начальник УМГБ машинально повернул голову на звук, что, как посчитал позже Гонта, если не спасло, то помогло: Коваль не успел заметить резкую перемену в лице собеседника. Когда же их взгляды снова встретились, отвернулся Дмитрий – слишком сильно затянулся, не рассчитал, дым пошел не туда, прокашлялся, закрывшись рукой.

– Тьфу, зар-раза… – Он перевел дух.

– Не жадничай, – поучительно проговорил Коваль. – Ты как год не курил, майор.

– Нервы.

– У разведки – нервы?

– На фронте справлялся. А тут, когда такое… Еще можно угоститься?

– Держи.

Подполковник достал пачку, раскрыл, протягивая собеседнику, но тут же закрыл, великодушно отдал початую:

– Бери всю.

– Вот спасибо! – Гонта раскрыл пачку, кивнул Ковалю: – Ну, теперь вы угощайтесь.

Подполковник хохотнул, взял папиросу и, когда оба снова закурили, повторил вопрос:

– Так помнишь Вдовина, нет?

Теперь Гонта уже мог отвечать спокойно:

– Был. Молодой парень вроде…

– Да, таким и погиб. На засаду, говорят, нарвался где-то под Каменцем… Тогда немчура из окружения прорывалась, всякое могло статься. Наводил я справки по своим каналам, интересовался кое-чем… Вася мне вроде как сын…

– Сын?

– Почти. Вместо сына. Если хочешь – ученик мой. Протеже, так сказать. В общем, я его когда-то в органы рекомендовал, в люди вывел. Теперь вот здесь тебя встретил. Случай, меня ведь в другое место назначить хотели. А вишь: мир тесный, шарик круглый…

4

Пепел

Город Бахмач, узловая станция

Никто не сказал Густаву Винеру, почему сюда, на место, где сгорели вагоны, нужно идти даже не в сумерках, хотя в марте еще темнело рано, а именно глубоким вечером, когда вокруг совсем темно.

Немцу объяснили, зачем он здесь, когда везли по дороге из Киева в какой-то город с коротким названием, которое при всей его простоте Густав с первого раза не запомнил. Переспросив, тут же уточнил у сопровождающего моложавого офицера, свободно говорившего по-немецки:

– Этот… Бахматч… правильно?

– Бахмач, – поправил офицер.

– Да, Бахмач… город, куда мы едем… Он далеко от Житомира?

– Километров триста. Может, чуть больше, – услышал он в ответ, и офицер тут же добавил: – В другую сторону.

– Что-что?

– Житомир, говорю, в противоположной стороне. Чего он вообще вам дался, Житомир этот, а, Винер?

К нему здесь обращались нейтрально. Почему-то еще с Берлина повелось. Называть его господином сотрудники советской государственной безопасности не собирались. А от обращения «товарищ» их, как и остальных русских, с кем приходилось общаться за этот неполный год, тоже что-то сдерживало.

Густав от подобного отношения не страдал.

Так же, как от четкого осознания факта: не все, кто вокруг него, настоящие русские.

Например, несколько часов назад его вместе с неразговорчивым офицером доставили на самолете из Москвы в Киев. Сейчас везут по территории Украины, вокруг живут украинцы, тоже славяне, их также в рейхе считали неполноценной нацией. Только на самом деле для Винера все вокруг оставались русскими – ну разве возникнет необходимость общаться с цыганами или евреями. Вот так, очень просто, освобожденный из концлагеря и теперь сотрудничающий с победителями немец решил для себя национальный вопрос.

Как, впрочем, и многие другие. После того, как его подробный и обстоятельный рассказ привлек внимание именно тех людей в советском секторе Берлина, на чей интерес Винер и рассчитывал, он почти сразу обеспечил семью достойным по меркам того голодного времени пайком. Сам же, оказавшись значительно ограниченным в передвижении, военнопленным при этом не был. Его довольно-таки быстро перевели в категорию засекреченных сотрудников, и Густав получил примерно тот же статус, который ему обеспечила работа в проектах «Аненербе».

Когда две недели назад в Берлине все нужные приготовления для нового проекта, теперь уже с новыми хозяевами, были завершены, Винера, как и планировалось, отправили в Москву. Семья приняла это нормально. Тем более что к тому времени им удалось сменить многолюдный подвал на приличную квартиру в одном из домов, чудом уцелевших от бомбежек.

Конечно, на Винеров многие, знавшие их, глядели косо. Однако Густава такой подход, признаться, задевал мало. Ведь еще не так давно он улавливал к себе подобное отношение за то, что сменил штатский костюм на военную форму и активно сотрудничал с немецким режимом.

Всегда, при любой власти, отыщутся люди, готовые подозрительно, даже с ненавистью и бессильной злобой смотреть на тех, у кого с этой властью не возникает проблем, даже наоборот – нечто вроде мирного соглашения. Возможность заниматься своим делом для Винера зачастую была важнее режима, который ему это предложит. И вообще, супруга привыкла к частым отлучкам мужа, так что ничего принципиально нового в их жизни не происходило.

Нынешняя катавасия началась внезапно.

Сперва Густаву, ничего толком не объяснив, приказали собираться. Затем была ночь, машина, куда-то ехали, какой-то аэродром, вероятнее всего – военный, других просто не было. Самолет, снова без лишних комментариев, несколько часов полета, Винер даже не представлял куда. И вот – посадка в Киеве. Затем его отвезли куда-то, дороги не разглядел, они по-прежнему ехали в ночи. Там, куда прибыли, были комната, кровать, стол и окна с видом на какой-то серый лес. Густаву велели отдыхать, он поспал, так и не получив ни одного разъяснения. А потом опять вечер, машина, путешествие сквозь темную мартовскую сырость в неизвестном направлении…

– Так причем Житомир-то? – переспросил офицер, выводя Винера из задумчивости.

Тот вздрогнул, словно от времени ожидания ответа впрямь зависела его жизнь, пояснил:

– Я бывал в тех краях. Житомир, окрестности.

– Давно?

– В сорок втором.

– И что?

– Ничего… Просто вспомнилось. Думал, места увижу знакомые…

– Если бы увидели знакомые места – что из того?

Этот сухой вопрос окончательно загнал Густава в тупик, он решил отмолчаться, и, похоже, сопровождающего это устроило. Оставшуюся часть пути не общались, Винер за это время даже успел вздремнуть немного, хотя за день от нечего делать успел выспаться на киевской базе. Открыл глаза, когда их ЗИС-110[20] сильно тряхнуло – хоть они двигались в ночи, видимо, свернули с относительно укатанной дороги на более колдобистую.

Вертя головой в разные стороны, Густав пытался определить хотя бы местность, куда его привезли. Вскоре услышал характерный шум проезжающего вдали состава, решил – где-то рядом железная дорога, и довольно скоро убедился в этом. Впереди замаячили огни станционных семафоров, машина притормозила недалеко от опущенного шлагбаума, пропустила еще один поезд и, когда его подняли, медленно двинулась дальше.

– Ну, куда теперь? – спросил водитель.

Сидевший на пассажирском сиденье офицер не успел ничего ответить – впереди, в темноте, маякнули проблесковые огни, и ЗИС поехал в обозначенном направлении. Видимо, их ожидали, решил Густав, причем время прибытия рассчитали если не точно, то очень близко к реальному. Следуя за огнями, их машина проехала еще дальше вперед, вокруг снова стало темно, и единственное, до чего додумался Винер, – здесь какие-то задворки большой железнодорожной станции. Вероятнее всего – тупиковая ветка.

Фары выхватили из ночи очертания пакгаузов. Ведущее авто притормозило, их машина тоже остановилась. Все, включая водителя, вышли, и Густава сразу же охватила смесь запахов влажного после недавнего дождя воздуха и свежей гари.

Они приехали на место какого-то пожара. Горело недавно.

И в следующий момент Винера осенило. Он, конечно, задаст вопросы. Хотя ему наверняка уже и так готовы все объяснить. Но, сложив в голове простое уравнение, компонентами которого были узловая станция, московское направление, цель его доставки из Берлина в Москву и, наконец, запасной путь, где если что и могло гореть, то только вагоны, Густав понял, что случилось.

Страшно ему не стало. Охватила горечь – ведь он, возможно, приехал на пепелище своих больших надежд.

Пока он так размышлял, из ведущей машины уже вышли несколько человек. Офицер жестом велел Винеру следовать за собой и, подойдя, бросил руку к козырьку фуражки.

– Майор Лужин!

– Подполковник Коваль! – ответил на приветствие тот, к кому обращался сопровождающий, сразу после этого коротко пожал Лужину руку, повернулся к немцу: – Это и есть Винер?

– Так точно, товарищ подполковник.

– Ладно, давай уже хоть здесь без казарменных рапортов. – Руки Густаву подполковник не подал, казалось, даже потерял к нему на время всякий интерес. – Скажите, Лужин, для того, чтобы все выяснить, надо ехать обратно в Москву?

– Даже в Киев не нужно, – ответил тот. – Достаточно обеспечить условия здесь, на месте.

– Что для этого понадобится?

– Ничего особенного. Необходимое оборудование мы привезли с собой. Походный вариант, если можно так сказать. Просто охраняемое помещение, отдельную комнату. Этого достаточно.

– Тогда надо везти нашего… вашего специалиста в Чернигов. Недалече отсюда, но там немец будет под моим личным присмотром. Аникееву, который здесь на хозяйстве, головной боли меньше. Еще что-нибудь?

– Материал для работы.

– Такого добра… – Коваль хмыкнул, исправился, – такого дерьма кругом полно. Здесь ничего не трогали. Периметр оцепляли даже без специальных указаний. Но сейчас поступило указание охрану снять. Не надо привлекать внимание, кому нужно сторожить пепел и золу…

– И то верно, – согласился Лужин, повернулся к Густаву, перешел на немецкий: – Вы уверены, что сможете точно определить, что именно сгорело?

Винер уже успел немного освоить русский. Даже разобрал фамилию и звание встретившего их офицера. Густав не сомневался: он тоже из МГБ, с ним не имели дела сотрудники других ведомств. Пока что он понимал язык плохо, говорил еще хуже. Однако общий смысл разговора таки уловил. Отчасти подтвердил свои подозрения и все-таки, делая вид, что совершенно ни о чем не догадывается, поинтересовался:

– А что могло сгореть? Или что должно было сгореть?

– Ничего не должно было сгореть! – раздраженно огрызнулся Лужин.

– Но ведь что-то же сгорело?

Вопрос был очевидным. Видимо, даже сопровождающий его офицер не имел всех полномочий отвечать на него немцу. Потому снова обратился к Ковалю по-русски:

– Он хочет знать, зачем его сюда привезли.

– А ему-то какое дело? Пускай занимается своим.

– Так или иначе, товарищ подполковник, сгорело или могло сгореть как раз то, что имело отношение к работе Винера. Он должен понимать, зачем его привезли сюда и какого лешего от него хотят.

– То есть, – резко спросил Коваль, – вы сами не уверены, что вагон сгорел вместе с содержимым?

– Не уверены в Москве, товарищ подполковник. Именно потому сюда, к вам, направили вместе со мной не рядового специалиста, а этого немца. Выходит, ему при любом раскладе придется объяснить ситуацию.

– Мне бы кто растолковал, какого рожна происходит, – проворчал Коваль.

Ночь освещали только фары двух автомобилей. В их свете появилась человеческая фигура, которая быстро шла от пакгауза.

– Товарищ подполковник!

– Что там еще, Аникеев? – недовольно спросил Коваль.

– Осмотрели кругом, как вы и приказали.

– Ну?

– Человек в пакгаузе.

– Какой, к чертовой матери, человек?

– Не знаю, – хрипловато отрапортовал Аникеев, невысокий офицер с капитанскими погонами, и, чуть помолчав, добавил: – Пьяный, похоже.

Коваль сплюнул, зыркнул на тихо стоящего рядом сутуловатого железнодорожника:

– Николенко, кто там у тебя?

– Не могу знать, – выдавил тот.

– Начальник станции, а не знаешь, что у тебя в хозяйстве творится? Может, ты чужое место занимаешь, а, Николенко?

– Да не развожу я здесь пьяных, ну товарищ подполковник! – заныл Николенко. – Мало ли кто тут может быть! Охрану-то сняли! Грузчики работали. Может, из них кто завалялся…

– Вот именно – завалялся! – согласился Коваль. – Ладно, пошли глянем. Лужин, будьте тут пока. Растолкуй своему, гм, нашему немцу, что тут к чему, раз уж последнее слово за ним остается.

Лужин заговорил с Густавом по-немецки, подтверждая самые худшие его опасения. Водитель ЗИСа и немолодой сержант, шофер машины Коваля, курили и о чем-то тихо переговаривались. Остальные двинулись к пакгаузу, следуя за лучом фонарика в руке Аникеева.

Когда вошли, он сразу же направил пучок света на мужчину в грязных галифе, таких же замызганных сапогах, старой телогрейке и картузе, наполовину закрывавшем лицо. Он лежал, точнее – валялся на деревянном поддоне, уложив под голову свернутый в несколько раз мешок, а другим прикрывшись, словно одеялом. Коваль присел, и его тут же обдало густым перегаром, хотя дышал спящий ровно. Видать, спал крепким безмятежным сном основательно выпившего человека.

– Тьфу, зараза! – проговорил в сердцах начальник станции, разглядев спящего получше.

– Знакомый?

– Ванька это, товарищ подполковник! Борщевский Ванька, грузчик тутошний.

– Очень содержательная информация. – Коваль выпрямился, брезгливо отступил от спящего на шаг. – Он тут живет у тебя или как?

– Есть ему где жить. Только там длинная история, товарищ подполковник…

– А ты короче.

– Надоел квартирной хозяйке до печенок! Квасит постоянно, баба от него ушла, говорят. Хозяйка, ясное дело, постоянно в милицию жалуется. Участковый к ним замучился ходить. Вот, я гляжу, Ванька и взял себе моду после своей смены прямо тут, в пакгаузе спать. Сливу ведь заливает…

– Работнички у тебя, – буркнул Коваль.

– Других нет, – развел руками Николенко. – Тем более за Борщевского наш начальник милиции просил, сам. Служили они, говорят, вместе… Этому деваться некуда, в войну всех потерял, бабу – считайте, после войны…

– Меня все это не касается, – раздраженно бросил Коваль. – Его что, сегодня не могли убрать отсюда?

– Так говорю ж вам – не слежу за грузчиками! Еще этого не хватало, тут вон дела посерьезнее!

Аникеев переложил фонарик в левую руку. Правой расстегнул кобуру, вынул пистолет. Снял с предохранителя, спокойно вытянул руку, наводя ствол на лежащего.

– Отставить, – велел Коваль. – Убери.

– Свидетель, товарищ подполковник. – Аникеев не спешил опускать оружие.

Коваль потер пальцем переносицу, переступил с ноги на ногу.

Затем шагнул вперед, сократив расстояние между собой и спящим.

Коротко замахнулся.

Сильно двинул Борщевского носком в живот.

Пьяный грузчик тихо застонал, хотя этот звук можно было принять и за сонное ворчание. Не открывая глаз, спящий заворочался на поддоне, перевернулся на противоположный бок и замер. Размеренное сопение крепко спящего возобновилось.

– Видал?

– Я бы все равно его убрал, товарищ подполковник.

Однако, говоря так, Аникеев все-таки опустил пистолет.

– На кого спишешь труп? Не бродяга, поди. К тому же знакомый майора Гонты. Этот нам как раз очень нужен. Станет лишние вопросы задавать, получатся новые сложности. Его убивать придется, а дело того не стоит, Аникеев. Валандаться с каждым пьяным… А ты бы, Николенко, вообще меры принял.

– По поводу?

– Железнодорожная станция и прилегающие к ней объекты – не ночлежка, – сказал Коваль поучительным тоном. – Тем более такая стратегически важная, как Бахмач. Начальника милиции привлеки, раз это его дружок. И хватит, пошли, времени в обрез.

Когда они уже собрались выходить, пинка спящему, не удержавшись, отвесил уже Аникеев, метя пониже спины. Эффект получился тот же, спящий даже не пошевелился. Коваль ничего не сказал подчиненному, и троица покинула пакгауз.

Там уже кипела работа.

При свете фар – другого освещения не было – один водитель держал раскрытый мешок, другой, орудуя саперной лопаткой, нагребал с земли и бросал внутрь мешка золу. Командовал Лужин. Стоявший рядом с ним немец при этом что-то говорил ему по-немецки.

Дверь пакгауза за спинами Коваля и остальных так и осталась приоткрытой.

5

Маршал Победы

Город Бахмач, окраина, лес

– У нас гости.

– Добрый вечер. Мы здесь с Анной Петровной чаи гоняем.

Жена и незнакомый полковник сказали каждый свое почти одновременно, и оба синхронно поднялись из-за стола, когда Гонта переступил порог комнаты. Увидев старшего по званию, майор заученно отдал честь. Гость кивнул, отвечая на приветствие, – фуражка и шинель аккуратно висели на большом гвозде, вбитом в стену вместо крючка для одежды.

– Меня тут супруга ваша еще покормить собралась. Но мы договорились, что чаю достаточно.

– Пила бы и пила, – подхватила Анна, улыбнувшись мужу. – Давно такого не пробовала. Даже до войны. У него вкус другой.

– И запах, – промолвил Дмитрий, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

Свежая заварка впрямь наполнила скромное жилище начальника милиции необычным ароматом. Даже не будучи особым знатоком чая, Гонта тем не менее сразу нашел ему определение – довоенный. Да, такой уютный запах свежей заварки можно было учуять в гостях по большим праздникам. Когда в печах пекли пироги с вишнями или яблоками. А в старинных, чудом сохранившихся старорежимных фарфоровых посудинах для заварки запаривали настоящий, листовой, купленный в кооперации на развес чай.

В городах побольше традиции такого вот чаепития были крепче. В Бахмаче же очень многие по старинке заваривали и настаивали листья смородины, вишни, добавляли мяту или высушенные побеги зверобоя. Но все-таки заваривать и пить настоящий чай до войны понемногу начинали повсеместно. Впрочем, такого аромата Дмитрий вспомнить не мог.

– Английский, настоящий, – объяснила Анна.

– Ты откуда знаешь? – вскинул брови Гонта.

– Когда я работала на студии, в эвакуации, там все приучились пить зеленый. А как-то приехал к нам поклонник одной актрисы. Да я рассказывала тебе…

– Ну-ну, помню. – Майор засек боковым зрением, что гость заметил сознательное затягивание времени. – Который на военном самолете с цветами прилетал? Генерал авиации?

– Он самый. – Анна широко улыбнулась, при этом подмигнув полковнику. – И такое у нас случалось, Игорь Сергеевич. Ой, вы же не познакомились, товарищи офицеры.

– Мурашко. – Гость протянул руку. – Полковник Мурашко.

Дмитрий крепко пожал ее.

– Гонта.

– Знаю. Давайте сразу по-простому, без церемоний, Дмитрий Григорьевич. У меня вообще-то коньяк с собой есть. Тоже трофейный, французский. Настоящий.

– Тоже? Почему – тоже?

– Чай, – пояснил Мурашко. – Подарок британских союзников. Высший сорт. Поставляют прямиком из английских колоний в Индии. Нельзя ехать без подарка, но я перед Анной Петровной уже извинился: банка была чуть початой.

Теперь Гонта увидел на комоде продолговатую жестянку с надписью «Earl Grey» и еще какими-то мелкими буквами по-английски.

– Ничего, – легко отмахнулась Анна. – Не так уж сильно. Все равно надолго хватит.

– Зато коньяк не почат и пахнет так же приятно, – заметил Мурашко.

Разговор чем дальше, тем больше начинал приобретать явно абсурдный оборот.

– Так что там с актрисой вашей и этим ее генералом? – напомнил Гонта, даже не пытаясь изменить его течение.

– Ничего особенного. Просто он как-то чай ей презентовал. Кстати, точно в такой же коробочке. Артистка, ясное дело, всех угощала, у нас вообще принято было делиться. Чай, шоколад, даже ликер несколько раз привозил, откуда добывал – непонятно. Правда, потом его, по слухам, сняли с должности. За аморалку. – Улыбка Анны получилась грустной. – Прилетать перестал. А запах настоящего чая запомнился. Такая история.

– Всякое случалось на войне, – согласился Мурашко. – Жизнь не стояла на месте. Да и теперь не стоит. Ну, Дмитрий Григорьевич, может, за знакомство?

Гонта взглянул на Анну.

– Вы же не коньяк пить приехали, товарищ…

– Игорь Сергеевич.

– Да, Игорь Сергеевич. Давно меня ждете, кстати?

– Не так чтобы очень. Около двух часов. Ваша супруга меня развлекает, и она прекрасная собеседница. Слушал бы и слушал. Я ведь, знаете, грешен – большой любитель кино. Анна Петровна столько всякого разного знает, особенно сплетен…

– Так уж и сплетен, – снова отмахнулась Анна.

– Пусть не сплетен, – легко согласился Мурашко. – Все равно много такого, о чем редко услышишь. Своей супруге расскажу кое-что.

– И тогда вы станете сплетником, – заметила Анна.

– Ну, это же не военные тайны! – развел руками полковник.

– Верно, – согласилась Анна и тут же сменила тему: – Ну, с вами мы поговорили, Игорь Сергеевич. Теперь вам, наверное, с мужем моим побеседовать нужно. Я вас оставлю, товарищи офицеры.

– Спасибо за понимание, – быстро ответил Мурашко. – Только, наверное, правильнее будет нам оставить вас и не морочить больше голову. Если, конечно, перед этим мы все вместе все-таки не решим выпить коньяку за знакомство. Или с устатку, как, Дмитрий Григорьевич? У вас же тут, как я слышал, крупное ЧП…

На стене тикали старые ходики. Двадцать два восемнадцать.

– Обождет.

– Происшествие?

– Коньяк обождет. Вы правы, заболтались мы совсем, время позднее. Давайте выйдем, раз надо поговорить.

Поправив портупею и недовольно взглянув на забрызганные мартовской грязью сапоги, Гонта чуть было не решил почистить обувь прямо сейчас. Но, прогнав от себя эту совершенно лишнюю в данной ситуации мысль, дождался, пока Мурашко снимет с гвоздя шинель с фуражкой, пропустил его впереди себя. Поймав на лице жены тень тревоги, бросил Анне успокаивающий взгляд.

А затем вышел вслед за гостем.

Сперва Гонта похромал было к калитке.

Но потом передумал, подошел к оставленному во дворе мотоциклу, оперся на сиденье. Мурашко уже накинул шинель, принялся застегивать ее, приводя себя в порядок. И Дмитрий решил обождать, пока гость не начнет наконец разговор, ради которого неожиданно приехал к нему.

Кстати, само появление полковника уже породило у бывшего командира разведчиков сразу несколько вопросов. Гонта даже решил начать с них – ответы многое бы объяснили. Например, почему гость приехал затемно к нему домой, наверняка зная и о событиях, встряхнувших город, и о том, что начальник милиции сейчас должен находиться на рабочем месте. Или же вот: на чем именно добрался сюда армейский полковник, которому по должности положены машина с водителем и даже охрана в сопровождение. Ведь никакого транспорта в окрестностях Дмитрий не засек, даже с учетом темной, безлунной ночи. Сапоги гостя чистые, чище даже, чем у него самого. Понятно, майор ехал на мотоцикле, грязь летела из-под колес, брызги пометили края синей шинели. Мурашко же словно прилетел по воздуху.

Точнее – прибыл на машине, сидел всю дорогу в салоне. Где его транспорт, где свита, пусть даже небольшая…

– Вы правы, товарищ Гонта, – прервал полковник его размышления. – Я не коньяк пить приехал. Хотя одно другому не помешает.

– Мы ходим кругами, как дети малые, товарищ Мурашко. Давайте уже напрямую. Судя по тому, что вы приехали сюда скрытно, о нашей встрече и тем более о разговоре никто, как я понимаю, знать не должен.

– Вы верно понимаете. О вас наводили справки, выводы подтверждаются.

– Кто наводил? Зачем наводил?

– Послужной список офицера – не особо секретная информация, – усмехнулся полковник. – А своим послужным списком вы можете только гордиться. Давайте заново знакомиться, так вам меньше придется объяснять. – Он снова протянул руку. – Полковник Мурашко, Игорь Сергеевич. Киевский военный округ.

– А должность?

– Я служу в штабе. Больше вам ничего пока не нужно знать. Тем более что эти знания не дадут вам ничего. И ничем не помогут. Кстати, я заметил ваш интерес к моей обуви и одежде. Разведка, что уж тут скажешь… Пришел сюда, разумеется, не пешком по грязи. Моя машина здесь, неподалеку. Учитывая, что в Бахмаче сейчас слишком много офицеров МГБ, включая непосредственно начальника областного управления Коваля, лучше никому из этой структуры не знать о моем появлении в Бахмаче.

– Мне кажется, у вас и подполковника Коваля общий интерес.

– Возможно.

Гонта понял – сейчас Мурашко сам вытягивает из него базовую информацию. Не хочет первым начинать разговор, ради которого решил сыграть здесь в шпионов или партизан. По большому счету он прав: сотрудник штаба Киевского военного округа, причем явно не обычный порученец, докладывать начальнику милиции города Бахмач ничего не обязан. Ему по должности, как и по статусу, не положено.

Мурашко ждал от Гонты вопросов. Знал, о чем станет спрашивать майор. И привез ответы.

– Ограбление на железной дороге, – проговорил Дмитрий. – Вчера… гм, если совсем уж точно, – он поднес ближе к глазам наручные часы, – то даже сегодня, около двух ночи. Суток еще не прошло. Разграблено и сожжено три товарных вагона. Действовала хорошо вооруженная банда, прибыли на трех грузовиках.

– Появление лично начальника областного МГБ вас не удивило?

– Нет. – Сейчас майор говорил правду. – Когда такое случается, от начальства отбоя нет. Бандитизм – не новое явление, Игорь Сергеевич. Особенно, когда кругом оружия полно. В лесах целые арсеналы можно сыскать. Автоматы, пулеметы, боеприпасы. Почистил, смазал – и вперед. Если такую банду надо ликвидировать, автоматчиков присылают как раз по прямому приказу МГБ. Милицейское руководство обязано согласовывать такие решения с руководством органами госбезопасности на местах.

Полковник помолчал, явно собираясь с мыслями. Гонта понимал: офицер из штаба округа тщательно подготовился к встрече с ним и этому разговору в ночи. Просто сейчас, по убеждению Дмитрия, собеседник прикидывал, как максимально коротко и предельно ясно растолковать начальнику милиции суть вопроса, ради решения которого он вынужден соблюдать строжайшую конспирацию. Наконец Мурашко снова спросил:

– Вы знаете, кого искать?

– Есть кое-какие соображения.

– А по поводу того, что забрали бандиты, у вас соображения есть?

– Даже список похищенного, – снова усмехнулся Гонта. – Военные трофеи, вагоны следовали из Берлина в Москву.

– Откуда у вас список?

– Подполковник Коваль лично передал. Объяснил, почему вагоны оказались на запасном пути, почему выставили охрану, почему все нужно держать в тайне и желательно не афишировать.

– А конкретнее?

– Если станет широко известно, что советские офицеры, в частности – высший командный состав, везут из Германии вагоны, набитые добром, народ может неверно это истолковать. Что в перспективе подорвет основы безопасности государства-победителя.

– Вы тоже так считаете, Дмитрий Григорьевич?

Теперь короткий тайм-аут взял Гонта.

– Я вот как считаю, Игорь Сергеевич. Мое дело как начальника милиции – в кратчайший срок найти и обезвредить особо опасную банду. Вернуть награбленное. Дальше, как мне пояснили, этим займутся другие инстанции. Мне лично ни холодно, ни жарко оттого, что офицеры вывозят от немцев набитые добром эшелоны. Мою веру в силу и мощь нашей армии это не пошатнет.

– Хорошо, – проговорил Мурашко. – Значит, вы не знаете, кому конкретно принадлежит именно этот груз?

– Коваль, скажем так, не рекомендовал интересоваться документацией.

– Откуда у него список, вы тоже не потрудились прикинуть?

– На то они и госбезопасность, чтобы о таком знать.

– Все верно, товарищ Гонта. Все правильно и очень грамотно. На этом они и строят свои расчеты.

– Кто – они?

– Коваль и высшее руководство, чьи приказы он выполняет. Конкретно – здесь, в Бахмаче. Ни у кого и никогда не возникает, не должно возникать никаких вопросов к НКВД – или МГБ, как эта организация сейчас называется. Суть не в названии. Главное, Дмитрий Григорьевич, у вас тоже нет желания задавать подполковнику Ковалю, как и любому другому сотруднику МГБ, никаких вопросов. Разве нет?

– Так точно, – коротко ответил Гонта.

Он сунул в рот папиросу, размяв перед этим гильзу. Чиркнул спичкой.

– А если я вам скажу, что груз, который находился в вагонах, принадлежал лично маршалу Жукову Георгию Константиновичу? И что вагонов почему-то оказалось три, хотя с самого начала их было два?

Рука замерла, не донеся огонь до папиросы.

Спичка быстро догорела, обожгла края пальцев.

Вскрикнув, Гонта бросил ее под ноги. Туда же выпала изо рта папироса.

– Жукову?

– Именно так. Об этом информирован подполковник Коваль. Он же ввел в курс дела ограниченный круг особо доверенных лиц из числа подчиненных. Указания он получает из Москвы, причем лично от заместителя председателя Совета Министров СССР Берии Лаврентия Павловича. Это известно из достоверных источников, назвать которые вам, как вы, надеюсь, понимаете, я не могу. Не имею права.

Гонта прикрыл глаза, пытаясь собрать воедино внезапно зароившиеся мысли.

– Выходит, – произнес он, – Берия… товарищ Берия лично заинтересован в том, чтобы преступление раскрыли и похищенные трофеи вернули Жукову… товарищу Жукову?

– У Берии иной интерес. – Теперь на часы взглянул Мурашко. – Двадцать три ноль пять. Давайте прогуляемся до моей машины, Дмитрий Григорьевич. Договорим по пути. Тем более мы только начали.

Штабная «эмка»[21] поджидала их на самом дальнем краю соседней улицы.

Пока офицеры шли к ней в темноте, полковник больше говорил, а Гонта – слушал, перебивая только изредка, чтобы уточнить некоторые моменты, прежде всего для себя. Ведь, поняв наконец, что же происходит и в центре какой невидимой схватки он оказался, майор пытался найти ответ на, пожалуй, самый важный для себя вопрос: какую роль в происходящем предстоит сыграть лично ему?

А в том, что обе стороны уже подготовили для него роли, Дмитрий не имел ни малейших сомнений.

– Своей нынешней должностью в штабе округа я обязан лично Жукову, – объяснил по пути Мурашко. – Когда он еще командовал нашим округом до войны, я при нем начинал. Потом – фронт, тоже одно время довелось повоевать под его началом. Вы ведь тоже воевали у него?

– Было дело. Первый Украинский. Но лично, как вы сами понимаете, не был знаком с командующим.

– Зато я достаточно хорошо знаю Жукова. Во всяком случае, мне так кажется. Он не ангел, но никто не свят. Особенно, когда идет война. Такая кровопролитная, в которой мы победили совсем недавно. Полгода, считайте, прошло.

– Всего ничего.

– Именно так, Дмитрий Григорьевич. И вряд ли вы станете спорить, что победой наша армия во многом обязана военному искусству Жукова.

Здесь Гонта ответил сдержанно:

– Ну… это решать историкам… так я считаю.

– Согласен, историки еще скажут свое слово. Но сейчас как раз решается, каким оно, слово истории, будет в конечном итоге. Жуков – маршал Победы. Как вы думаете, многим это нравится, особенно – в верхах?

– Я не обсуждаю «верха», товарищ полковник. – Гонта чуть убавил шаг. – Если вы намерены развивать подобную тему, сочту нашу встречу и весь этот разговор провокацией.

– И снова согласен, – кивнул Мурашко. – Однако расстановку сил в общих чертах я вам обрисовал. Кому-то выгодно сейчас если не сразу свалить, то уж точно дискредитировать Жукова как полководца, кузнеца нашей победы, личность, в конце концов. Основания для таких выводов очень просты. Судите сами, делайте выводы, вы же боевой офицер, опытный и умелый разведчик.

Как раз в этот момент впереди замаячила «эмка». Мурашко предупреждающим жестом дал понять собеседнику, что пока нужно прерваться. Когда оба сели в салон, водитель, армейский старшина в новой, с иголочки, форме, что не укрылось от взгляда Гонты даже в темноте, завел мотор – и они двинулись вперед. Отметил Дмитрий и тот факт, что полковник не сказал шоферу, куда именно надо держать путь. Видимо, все, происходившее в данный момент, было организовано и четко спланировано.

Стратегическая войсковая операция, не иначе.

Так, молча, мужчины сидели в машине, пока «эмка» не выехала за черту города, на окраину, и не двинулась, свернув с дороги, к виднеющейся в ночи лесной стене. Ехать по полю легковушка могла с еще бо́льшим трудом, чем по мокрому грязному шоссе, однако водитель оказался опытным, уверенно нажимал на педали и рычаги, и в конце концов «эмка» углубилась в лес. Когда она скрылась за деревьями и верхушки сосен закрыли луну, оставив фары единственным источником света в кромешной тьме, водитель нажал на тормоз.

Все тем же жестом Мурашко пригласил Гонту выйти из машины. Шофер остался внутри. Офицеры прошли чуть вперед, и тут же из-за деревьев прямо под свет фар шагнул молоденький капитан. Дмитрий сразу узнал форму – связист.

– Готово? – спросил Мурашко.

– Десять минут, товарищ полковник, – отрапортовал тот.

– Отлично. Ожидайте на месте.

– Есть ожидать на месте!

Капитан растворился в темноте, а Мурашко, повернувшись к Дмитрию, заговорил снова:

– Времени осталось немного. Потому сообщаю вам исходные данные. А выводы, как уже сказал, делайте сами. Трофеи в вагонах, все эти ящики с посудой, коврами, мебелью, драгоценностями – список у вас имеется – действительно принадлежат маршалу Жукову. И, как нам известно, они получены не мародерским способом. В конце концов, Жуков, как любой победитель, имеет на них право. Если вы захотите обсудить моральную либо же этическую сторону вопроса – всегда пожалуйста, но это позже. Два первых вагона с маршальскими трофеями были прицеплены по личному распоряжению начальника штаба Жукова к военному эшелону, следующему из Берлина. По пути следования был получен приказ следить за передвижением вагонов. Позже пришла информация: в хвост по чьему-то распоряжению прицепили третий вагон. Что внутри – не знает никто, однако логика в этом действии была.

– Какая?

– Дополнительный груз автоматически попадает под охрану, обеспеченную маршальским вагонам. Все очень просто. Ладно, много лишнего. Опуская ненужные подробности, скажу: в Киеве вагоны должны были прицепить к другому составу. Так уже делали дважды по пути следования. Но именно в Киеве они исчезли. Причем – все три, включая, гм, третий лишний. Руководство округом, которое получило указания по поводу вагонов лично от Жукова, приняло максимальные меры. Задействованы были все необходимые для розыска пропажи ресурсы. Результат: эти вагоны с трофеями Жукова были сперва загнаны на запасной путь киевской железнодорожной станции, а после – прицеплены к эшелону, который доставил груз сюда, в Бахмач. Здесь их опять загнали в тупик, выставили охрану. Все делалось по прямому указанию органов УМГБ. И сами понимаете, Дмитрий Григорьевич, без ведома центрального аппарата ничего этого не могло произойти. Готовы сделать первый вывод?

Гонте очень этого не хотелось.

– Трофеи Жукова увели по указанию Берии.

– Правильно. А зачем?

– Скажите сами, товарищ полковник. Вы уже давно знаете ответ.

– Хорошо, – легко согласился Мурашко. – Давняя вражда между Берией и Жуковым в войсках известна. Мы с вами прошли войну, оба были на передке. И прекрасно знаем, какую функцию выполняли органы тогда еще НКВД во время войны и сколько человеческих судеб поломали сопливые лейтенантишки из особых отделов. Не говоря уже о более высоком руководстве, как в центре, так и на местах. Берия хочет дискредитировать Жукова. Предъявить маршалу военные трофеи как доказательство личной нескромности. Отсюда он сможет плясать дальше: власти у Лаврентия Павловича сейчас более чем достаточно для обвинения Жукова в присвоении чужих заслуг, стратегических планов, побед. Вы хотите, чтобы я назвал фамилию того, кому Берия предъявит доказательства против Жукова? Трофеи – только начало.

Гонта искренне хотел отмолчаться – все вырвалось само собой.

– Товарищ Сталин ему не поверит.

– Берия – заместитель председателя Совета Министров. Он курирует ряд очень серьезных вопросов, касающихся государственной безопасности и обороны. Товарищ Сталин поверит ему, Дмитрий Григорьевич. И Жукова не будет. Берия уничтожит его. У вас есть вопросы или сомнения на этот счет?

Вместо прямого ответа Гонта спросил:

– Получается, ночное нападение… Вы хотите сказать…

– Нет. Подполковник Коваль своим появлением и активным вмешательством косвенно подтвердил – у МГБ что-то пошло не по плану. Они делали все возможное, чтобы не привлекать к вагонам лишнего внимания. Их, как я понимаю, должна была выявить случайная проверка. Вскрывают пломбы, видят ящики с добром. По документам это – собственность маршала Жукова. Историю поворачивают так, как выгодно его врагам, и в ближайшей перспективе маршал Победы попадает под мощный каток. – Выдав это, Мурашко перевел дыхание. – Вот почему МГБ заинтересовано, чтобы похищенные трофеи нашли. И при этом желает оставаться в стороне, всем занимается милиция. Вы роете землю, дело-то громкое. А когда все будет найдено, владельца этого, гм, добра установят по тем же документам. Дело заберет себе УМГБ, передаст в Москву. Да, вот еще. – Мурашко прокашлялся в кулак. – Хочу сразу предупредить – случившееся, я имею в виду, вооруженное ограбление с человеческими жертвами, самому маршалу не выгодно. Когда был обнаружен след вагонов, у нас только составлялся план мероприятий. Не исключалось прямое столкновение с УМГБ, важно было нанести упреждающий удар… Однако, повторюсь, того, что случилось прошлой ночью, не ожидал никто. Вот, теперь все.

– Ладно. Допустим, – проговорил Гонта. – Что нужно от меня управлению госбезопасности в лице Коваля, я знаю. Чего хочет от меня командование Киевским военным округом?

Вместо ответа Мурашко посмотрел на часы, окликнул темноту:

– Капитан! Двадцать три пятьдесят. Все готово?

– Так точно, товарищ полковник! – ответила ночь. – Можем.

Мурашко тронул Гонту за плечо.

– Пошли.

Миновав «эмку» и пройдя еще немного вглубь леса, они оказались на небольшой полянке. Ее освещали две «летучих мыши»[22], одну держал уже знакомый капитан-связист, другую – еще один офицер, чьих погон Гонта не мог рассмотреть. Зато света фонарей хватало, чтобы разглядеть нечто, похожее на не слишком громоздкий чемодан – в такие граждане пакуют вещи, собираясь в длительное путешествие. Но Дмитрий даже при таком освещении сразу опознал передвижной узел связи особого назначения.

– Дай.

Мурашко взял у капитана его «летучую мышь», подошел поближе, подсвечивая, пока связист, опустившись на корточки, колдовал над портативной станцией. Гонта имел представление о радиусе ее действия: если это личный узел командующего крупным подразделением, связь могла работать на расстоянии более сотни километров. Учитывая же секретную миссию штабного службиста Киевского военного округа, майор взял на себя смелость допустить: в распоряжение полковника выдали именно передвижную станцию особого назначения.

Прослушать ведущиеся по ней переговоры можно было лишь в том случае, если скрытно подключиться непосредственно к проводу. Однако в данной ситуации подобный ход не представлялся возможным: именно для соблюдения режима максимальной секретности связисты вывезли узел сюда, на городскую окраину, в лес. Деревья к тому же служили дополнительными естественными антеннами.

Видимо, капитан услыхал наконец ответ на другом конце провода. Потому что, не вставая, протянул Гонте снизу вверх эбонитовую трубку. Длины провода хватало, чтобы Дмитрий мог говорить, не приседая по примеру связиста. Он приложил трубку к уху.

– Слушаю.

– У аппарата Жуков.

Еще не совсем отдавая себе отчет в том, что действительно слышит его ровный голос, Гонта невольно выпрямился, встал «смирно», левая рука напряженно вытянулась вдоль туловища.

– Здравия желаю, товарищ маршал Советского Союза!

– Кажись, на одном фронте повоевать пришлось?

– Так точно, товарищ маршал!

– Не рапортуй, будет. Запросил данные на тебя, майор. Жаль, не встретились раньше. Сейчас, говорят, тоже воюешь, а?

– Приходится. Фронт другой, товарищ маршал.

– Понимаю. – Голос в трубке по-прежнему звучал ровно. – Тебе уже все рассказали? В курс дела ввели?

– Так точно.

– Хочу, чтобы ты знал, майор. У меня всякое бывало, много раз дерьма хлебнуть пришлось. Про барахло, которое в вагонах, думай, как себе знаешь. Обо мне тоже думай, как думается. Отчет тебе, Гонта, давать не намерен. Не тебе с меня спрашивать. И не тем, кто спросить собирается. Если кому охота сапоги о Жукова вытереть – пусть, дело привычное. С дерьмом смешать меня многие пытались, хотят до сих пор и хотеть будут. Тут уж ничего не попишешь.

Жуков замолчал, видимо ожидая ответа, но Дмитрий не нашел ничего лучше, кроме как снова сказать:

– Понимаю, товарищ маршал Советского Союза.

– Врешь, майор. Ни хрена ты не понимаешь. Да тебе и не надо того понимать, про что я давно знаю. Но одно дело – меня в говно макать. И совсем другое – вытирать ноги о народ, который воевал, вытерпел и победил. А те, о ком тебе сейчас рассказали, как раз и хотят наш народ измазать. Не будет веры Жукову – себе люди тоже перестанут верить. В свои силы, в то, что продержались все эти годы. Кем становится победитель, который теряет веру в свою же победу? Знаешь, майор?

Гонта знал.

– Никак нет, товарищ маршал!

– Стадом такой народ становится, Гонта. А у стада нету к себе уважения. Я знаю, о чем говорю, майор. Больше повторять не стану. Ты меня услышал?

– Услышал, товарищ маршал.

– Хорошо. Тогда вот что я тебе хочу сказать, Гонта. – Голос на том конце провода по-прежнему звучал жестко, ясно и ровно. – Ты не у меня в подчинении. Приказывать я тебе не могу и не имею права. Поэтому прошу – найди все это долбаное барахло. Только там же, где его схоронили, – там и уничтожь. Пусти по ветру. Не смотри, что там, ни о чем не думай. Запали все к поганой матери! Пускай МГБ вместе с Берией зубами щелкают, как собаки голодные! Эти сволочи еще обломают о Жукова свои гнилые клыки! – Маршал, на какой-то миг повысив тон, снова заговорил ровно: – Личная просьба, майор. Не думаю, что тебе, фронтовику, захочется играть на стороне подонков и изменников Родины из МГБ.

– Изменников?

– Рано или поздно это докажут, майор. Не я, так другие. Они хотят народ-победитель сделать стадом. Выходит, это измена и есть. И хватит, я все сказал. Получится – буду благодарен, сам понимаешь. Только еще раз тебе скажу – не ради Жукова старайся, ради людей.

– Я понял, товарищ маршал.

– Помогать открыто, прямо, людьми или чем еще, я тебе не могу, сам понять должен. Но если что-то смогу для тебя сделать сейчас – говори. У нас мало времени осталось.

Решение пришло, когда Жуков еще только начал говорить.

– Можете, товарищ маршал. Но не мне.

Пашка Соболь.

– Кому? Почему не тебе?

– Это нужно для дела, товарищ маршал. Думаю, вашего вмешательства будет достаточно.

Чтобы изложить суть вопроса и рассказать о старшем лейтенанте Павле Соболе, хватило минуты. Может быть, даже меньше: оказывается, слишком часто думал о своем бывшем взводном Гонта, нужные слова сами складывались.

Жуков выслушал.

Коротко ответил.

И потом связь прекратилась.

Часть вторая

На шаг впереди

(24–28 марта 1946 года)

1

Воспоминания и размышления

Берлин, район Карсхорст, штаб Советской военной администрации в Германии (СВАГ)

Он вернулся, чтобы сдать дела.

Кратковременная остановка в Киеве вряд ли могла вызвать подозрения Хозяина. Правда, оставался еще Берия, но что-то подсказывало Жукову: товарищ Сталин окоротил его. Вряд ли надолго, учитывая новое назначение, полученное Лаврентием Павловичем меньше недели назад и значительно расширяющее его полномочия.

Берия наверняка не оставит его в покое. На этот счет Георгий Константинович иллюзий не питал. Пусть в Москву маршала отзывают по приказу самого Сталина, а значит, он понадобился Хозяину рядом, в пределах досягаемости. Шесть последних лет Жуков общался с руководителем страны чуть ли не ежедневно, если не лично, то по телефону – уж точно. Поэтому маршал приобрел достаточно опыта, чтобы прийти к выводу: близость к вождю отнюдь не делала неприкосновенным ни его самого, ни большинство других приближенных.

Наедине с собой Жукову удавалось оставаться не так часто, как хотелось. В те редкие минуты он вспоминал достойных офицеров, которым предъявляли нелепые обвинения, оперативно судили и быстро приводили смертные приговоры в исполнение. Все они до последнего момента свято верили: расправа вершится за спиной товарища Сталина. Несколько раз за прошедшие годы маршал всерьез готовился разделить участь генералов Павлова, Григорьева, Коробкова и других опытных кадровиков, которых он в свое время хорошо знал. Они были расстреляны по приговорам военных трибуналов уже в начале войны – как трусы, паникеры и дезертиры[23].

Но в то же время Жуков отдавал себе отчет: он нужен Хозяину.

Хотя бы потому, что был и оставался военным. Не претендуя ни на какие высокие посты в правительстве, не стремясь занять чужое место и участвовать в партийных аппаратных играх. Здесь – поле для более мастеровитых игроков. Особым умением отличались Берия и Маланья – так, по слухам, члены правительства, приближенные к Сталину, называли, когда за глаза, а случалось – в глаза, Маленкова[24].

Но, будучи отличным стратегом, оценивая происходящее вокруг себя прежде всего с точки зрения кадрового военного, Георгий Константинович также отдавал себе полный отчет: его уязвимое место – именно в неумении плести партийные интриги, строить козни да выстраивать многоходовые комбинации. Конечная цель которых – убрать с черно-белой доски политических шахмат неугодные фигуры.

Жукову негласно, с риском для карьеры и даже жизни, помогали верные люди. В войсках их было очень много. Собранной ими информации Георгий Константинович доверял. Вот почему не слишком удивился, узнав, что за исчезнувшими в Киеве, а вскоре неожиданно нашедшимися в Бахмаче вагонами стоит не кто иной, как Берия. Наоборот, странным образом, случившееся помогло маршалу вздохнуть спокойно и почувствовать себя уверенно. Ведь наконец-то завершился очередной, слишком затянувшийся для него здесь, в советской зоне оккупации Берлина, период неопределенности.

Получив вызов в Москву, Жуков тотчас же отправился к Сталину. Тот принял его в Кунцево, на ближней даче. Разговор получился недолгим, но обстоятельным и деловым. Лично от руководителя страны он получил новое назначение – сдав дела в Берлине, следовало принять командование сухопутными войсками. Заодно – вступить в должность заместителя министра советских вооруженных сил. При этом маршал все время держал в голове новость об исчезнувших вагонах. Поэтому ждал, когда же Хозяин, с присущей ему тайной страстью к неожиданным эффектам, спросит о трофеях, которые где-то потерял товарищ Жуков, – и вот они совершенно случайно отыскались. Следующим вопросом непременно будет нечто вроде: «А зачем вам столько немецкого барахла, товарищ Жуков? Чего вам не хватает здесь, дома? Чем не обеспечили маршала Победы партия и правительство?»

Признаться, Георгий Константинович меньше всего хотел оправдываться именно по такому поводу. Маршал вообще не любил оправдательных речей, из-за чего часто спорил с Хозяином, к тому же – в присутствии членов Военного Совета и тех, кого товарищ Сталин приблизил к себе особо. Жуков не подозревал – был уверен в том, что никто, включая Берию, не позволял себе возражать Самому.

Конечно, Жуков в полной мере постарался воспользоваться вызовом в Москву. Встреча со Сталиным. Затем – опять на самолет. Короткая посадка на аэродроме дружественного маршалу Киевского военного округа для дачи необходимых страховочных указаний. Возвращение в Берлин.

Только здесь маршал понял: а ведь его умение возражать руководителю страны уже само по себе является важным обстоятельством, работающим против него. Подобное понимание, в свою очередь, уверенно подталкивало его к мысли, которую Георгий Константинович гнал от себя давно. И чем упорнее прогонял – тем скорее она возвращалась.

А именно: маршал с трудом допускал, что Берия способен сделать в его направлении хотя бы полшага без молчаливого согласия Сталина.

Он не собирался быть таким наивным, как казненные в начале войны боевые, преданные стране и партии офицеры.

Маршал скользнул взглядом по массивным напольным часам, стоявшим в углу, – явно антикварной вещи. При этом машинально отметил: неплохо было бы поставить их в новом кабинете, нужно отдать соответствующие распоряжения службе, занимающейся трофеями. Теперь Жуков не допустит подобного головотяпства.

Он не видел своей вины в том, что берет их по определенному практиками войн во все времена праву победителя. Другое дело, если это право подлец Берия пытается сделать разменной картой в своих играх. Ничего, предупрежден – значит, вооружен.

Следующий транспорт станут охранять намного лучше, ошибки непременно учтут.

Стрелки на циферблате показывали – оставалось меньше получаса до прихода его зама, генерала Соколовского, которому нужно начинать понемногу сдавать дела. Ведь именно он должен принять руководство СВАГ. Еще двадцать восемь… нет, двадцать семь минут никто не посмеет побеспокоить. Разве телефон зазвонит…

Жуков снял трубку, положил рядом с аппаратом, повернул один раз диск, чтобы не мешали гудки. Немного подумав, сделал то же самое с телефоном правительственной связи. Здесь на передней панели корпуса диска не было, маршал просто положил трубку, отвернув ее от себя. Прошелся по кабинету, закурил, повернулся к портрету товарища Сталина.

Со стены смотрел статный красавец во френче с мудрым и в то же время строгим взглядом: так на своих детишек глядят любящие отцы. В жизни он разительно отличался от многократно тиражированных изображений: невысокий, рябой, голос часто негромкий, слегка медлительный, и самое главное – взгляд. По нему настроение Сталина в данный момент, его отношение к собеседнику либо же к тому, о ком шла речь, определялось намного лучше и точнее, чем если бы Хозяин высказывал его вслух.

Когда же это началось между ними?

По кабинету стелился сизый дым крепких трофейных сигарет. Глядя на портрет, Жуков попытался зацепиться хотя бы за что-то, дающее надежду на самоуправство Берии, то, что, приложив определенные усилия, можно попробовать доказать Сталину.

Маршал вспомнил, как шесть лет назад, весной сорокового года, он, еще генерал, впервые докладывал лично Самому об итогах операции на Халхин-Голе[25]. Тогда товарищ Сталин произвел на Жукова самое благоприятное впечатление. Он даже отказывался верить слухам о том, какой это хитрый, жестокий, безжалостный, страшный человек.

К тому времени Георгий Константинович успел подзабыть о том, как чудом уцелел. Ведь через некоторое время офицеров, под чьим командованием ему довелось служить до 1937 года, арестовали, обвинили в заговоре против руководителей партии и правительства, подготовке военного переворота, судили и расстреляли[26].

Правда, незадолго до начала войны, в мае сорок первого, Хозяин косвенно напомнил ему, чем чревата самостоятельность в суждениях.

Жуков представлял Сталину план, выполненный Генштабом по его личному указанию. Опираясь на данные разведки, он предложил не тянуть время, не играть на нервах, а самим нанести превентивный удар. Документ, составленный в единственном экземпляре, являл собой развернутый план действий РККА. Их конечная цель – реализация сталинской военной доктрины: бить врага на его территории.

– А не кажется ли вам, товарищ Жуков, что вы с вашим опытом пошли на поводу у паникеров? – спросил тогда Сталин, отодвигая от себя подготовленный документ на нескольких листах. – Или того хуже – провокаторов. То, что вы предлагаете здесь, на самом деле спровоцирует Германию на вооруженное столкновение. Не мне вам объяснять, кому выгодна подобная провокация. Или, – он прищурился, – вы тоже видите в подобных провокациях свою выгоду, товарищ Жуков? Помнится, были в нашей армии офицеры, готовые пойти на любую провокацию, чтобы выставить советское правительство в неприглядном свете.

Конечно же, Жуков понял все намеки. С тех пор до самого начала войны лично накладывал десятки резолюций на донесения, из которых все явственнее свидетельствовало: от начала войны его страну и Германию отделяют уже не месяцы, а дни. Тем не менее он всюду писал: на провокации не поддаваться.

Когда все началось, Жуков поначалу решил: теперь ему станет проще убеждать в своей правоте Сталина, на тот момент уже Верховного Главнокомандующего. Ведь сами события подтвердили – к его недавним предложениям следовало вовремя прислушаться. Однако принимать собственные решения Георгию Константиновичу стало, наоборот, еще сложнее.

Сперва, выполняя приказ Ставки, он бросил силы Западного фронта в район Дубно. Где, оказавшись в ситуации полнейшего отсутствия координации всех подразделений и окунувшись в хаос, не смог сделать ничего для выполнения поставленной задачи. Контрудар не удался. Западного фронта вскоре не стало. Член Военного Совета Николай Вашугин застрелился от отчаяния…

Доклад Верховному о катастрофическом положении на всех фронтах вызвал только гнев Сталина. Он обвинил всех вокруг в измене и трусости, и лишь по прошествии определенного времени Жуков осознал: судьбу Вашугина он вряд ли разделил бы, не такой у него самого характер, а вот рядом с генералом Павловым и другими козлами отпущения в те нелегкие дни вполне мог очутиться.

Затем Сталин обрушился на Жукова, когда тот заявил о невозможности дальше удерживать Киев. Услышав от Верховного:

– Не мелите чепуху!

Он снова понял, чем это может грозить, и все равно твердо ответил:

– Если вы считаете, товарищ Сталин, что я как начальник Генштаба способен молоть чепуху, мне здесь делать нечего! Прошу освободить меня от этой должности и отправить на фронт! Там от меня будет больше пользы!

Жуков помнил, как кровь стучала в висках, а мир вокруг ходил ходуном, словно на Москву в один миг обрушился бомбовый дождь. Тогда Верховный выгнал его из кабинета, и Георгий Константинович ожидал ареста как минимум в ближайший час. Но не прошло и сорока минут, как его вернули. Сталин велел сдать дела маршалу Шапошникову, самого отправил на Ленинградский фронт. Правда, такая мягкость Верховного не укротила Жукова: он, даже приняв от Ворошилова командование указанным фронтом, и дальше оставался сторонником сдачи Киева с целью сохранить сильно потрепанные в боях войска.

Маршал старательно погасил окурок о дно массивной пепельницы. Подумал – и достал новую сигарету. Вертя ее в крупных, крепких пальцах, Георгий Константинович снова посмотрел на портрет, наводивший на все более серьезные размышления.

Да, нужно в конце концов признать – Сталин его не любит.

Уважает как профессионала, военачальника, полководца – однако не видит в нем, Жукове, послушного исполнителя своей воли. За годы войны маршал с трудом мог воскресить в памяти ситуацию, когда Верховный не поставил бы под сомнение очередной его план, встречая сопротивление Жукова, готового любой ценой отстаивать свои позиции. В конце концов предложение маршала в чуть измененном варианте уже исходило от самого Сталина на заседании Военного Совета. И теперь спорить с Верховным не было причин.

Однажды, совсем недавно, до маршала дошли неосторожные разговоры. Дескать, воевал товарищ Жуков, а победитель – товарищ Сталин. И не будь все время Жукова рядом, кто знает, мог ведь Верховный зимой сорок первого сдать Москву так же, как отдал осенью Киев, а сам потом изобразить из себя фельдмаршала Кутузова… Разумеется, маршал переспал ночь, после чего вызвал к себе начальника особого отдела, указал, где искать говорунов и какую беседу с ними нужно провести. Но хоть пьяные болтуны понесли наказание, они же, сами того наверняка не желая, дали Жукову подсказку.

Он был нужен Сталину в дни войны.

Верховный – человек штатский. Бывший революционер, подпольщик, политик, но в военном деле разбирался слабо. Слов нет, учился на ходу, что от Жукова не ускользнуло. Да, у Хозяина этого не отнять. Потому выносил рядом с собой того, кто упрямо не желал слыть холуем, позволяя себе спорить с вождем. Ведь отлично понимал: с такими, как Ворошилов, Буденный или Берия, стране войну не выиграть.

А теперь вот терпение лопнуло.

Войну должен выиграть Иосиф Сталин, а не Георгий Жуков. Вот так обязан думать народ-победитель.

Маршал закурил, глубоко затянулся.

Пускай даже он сейчас непозволительно плохо думает о руководителе страны. В конце-то концов, Жуков получает новое назначение, пост высокий, пользу родине он еще готов приносить. Да, ему хочется ошибаться насчет планов Сталина. Непрост он, только ведь и сам маршал не безгрешен, тоже не святой и в этом сам себе готов был признаться.

Но даже если товарищ Сталин пока не допускает мысли, что маршал Жуков способен отнять у него победу, все это вполне может вложить в его голову Берия. А уж о подозрительности и мнительности Сталина и его разрушающей способности чувствовать, искать и находить вокруг себя всевозможные заговоры, знал не только Георгий Константинович.

Выходит, реальная опасность.

И охота на него началась, кто бы что ни говорил.

Правда, дичью маршал Жуков не привык быть даже в военное время. Кое-что он уже предпринял, дальше видно будет. Но выпускать ситуацию из-под контроля тоже нежелательно, даже непозволительно.

Мыслей по поводу происходящего роилось в голове еще множество. Отвлек уверенный стук в дверь, и посетитель тут же вошел, не дожидаясь ответа. Знал – его ожидают.

– Разрешите, товарищ маршал?

– Заходи, Василий Данилыч.

Генерал Соколовский вошел, прикрыл за собой дверь. Офицеры отдали друг другу честь, затем пожали руки. Они были знакомы давно, успели повоевать вместе и после обязательных церемоний всегда переходили на «ты».

Сейчас им предстояли дела – Соколовский должен готовиться принимать командование в восточном секторе Германии.

2

Военный совет

Черниговская область, Бахмач

– А поворотись-ка, сынку!

Но рассматривать гостя Гонта не стал – выкрикнув так, тут же сгреб Павла Соболя в охапку. Обнял, как не обнимал, кажется, ни одну женщину, громко похлопал по спине. И с трудом сдержался, чтобы не заорать от радости на всю управу, если не перепугав или насторожив, то уж точно – взбудоражив сотрудников.

Разжав наконец объятия, отступил на шаг, теперь уже критически осматривая боевого друга. Он наблюдал многих людей, как мужчин, так и женщин, выходивших из тюремных дверей. Потому знал, как они выглядят. Даже готовился прочесть в глазах бывшего офицера-разведчика и такого же бывшего школьного учителя математики примерно то же, что обычно излучали взгляды большинства освобожденных. Но, к своему удивлению, увидел там только задорные огоньки. Если они и светились злостью – то здоровой, азартной, деятельной. Даже знакомый и привычный румянец на щеках Соболя не пропал, разве стал чуть бледнее.

– Ты как? – спросил Дмитрий, сам понимая – вопрос глупейший, но ничего другого в голову сейчас не приходило.

Вместо ответа Павел задрал пальцем верхнюю губу, показывая дырку во рту.

– О! Зуб выбили, суки.

– Вставим. У нас тут в городе специалист есть – то, что надо.

– Не-е-е! Пускай! – Убрав руку, Соболь цыкнул сквозь дыру. – На память. Злее буду, командир. И помяни мое слово – до этих паскуд еще доберусь. Они меня зря отпустили, сволочи. На свою голову, считай.

– Языком не болтай! – чуть повысил голос Гонта. – Уже вон раз докаркался.

– Ага, нехай только попробуют боевому офицеру рот закрыть…

– Ша, я сказал! – Майор даже строго притопнул ногой. – Тебя не для того оттуда вытаскивали, чтобы ты здесь на новую статью и реальный срок намитинговал. – И, упреждая возможные вопросы, тут же коротко и емко закрыл их: – Думаешь, Павло, тебя арестовали по ошибке, отоварили по морде в запале, после разобрались, за головы схватились да и выпустили на свободу с чистой совестью? Извиниться, небось, позабыли? Ну да ты их прости за это, люди служивые, занятые, чего с них взять. Скажи еще, не за того приняли.

Если взглянуть со стороны, выглядел Соболь и впрямь подозрительно.

Чуть мешковатые, пузырившиеся на коленях гражданские брюки были заправлены не в привычные для времени и погоды кирзачи, а в сапоги с высокими голенищами, сбитыми сверху навроде гармошки: такую обувку блатные окрестили прохорями. Кроме того, на нем был относительно новый, только очень грязный, когда-то светло-серый вязаный свитер, поверх него – добротная кожаная летная куртка. Удивил головной убор: надень Павло для довершения образа типичного представителя городской шпаны кепку-малокозырку, еще куда ни шло. Но немного шишковатую голову Соболя увенчивала сбитая набекрень черная, с ярко-красным верхом мерлушковая кубанка. Стянув шапку, Павел вытер тыльной стороной лицо, хмуро усмехнулся, снова обнажив дырку на месте выбитого верхнего клыка.

– Приняли меня как раз за того, за кого надо. И ты, командир, как дважды два это знаешь. И что выпустили меня тоже не по ошибке, усек, когда меня на улице какой-то хмырь штабной окликнул.

– Штабной? Почему штабной? Что за штаб?

После встречи, организованной в лучших традициях разведывательных мероприятий, Гонта не мог поверить, что полковник Мурашко так подставился, прислав к человеку, чуть не ставшему «врагом народа», одного из своих офицеров.

– Откуда я знаю, какой там у него штаб! – отмахнулся Соболь, опускаясь на скрипучий расшатанный стул с изогнутой спинкой; кубанку небрежно бросил на рабочий стол хозяина кабинета. – Я что, на штабных за войну не насмотрелся? Командир, ты мне глаза завяжи, я штабную крысу по запаху учую! А то вообще – по повадкам, нехай на нем даже формы нету по чистой случайности.

– Вот сейчас точно не допёр, – признался Гонта.

– Зато я все просек, командир, как только этот хмырь меня окликнул.

Хлопнув себя по карманам куртки, Павел дал понять – куревом не богат. Дмитрий, поняв без слов, выложил перед ним пачку «Севера», достал из кармана и бросил спички. Поймав коробку, Соболь отложил ее в сторону, с торжественным видом вытащил из кармана американскую зажигалку, подкинул на ладони.

– Глянь, не забрали. Могли ведь зажилить, суки поганые.

– Ты ж детей в школе учил. Я-то думал, ты с высшим образованием, только на фронте некультурный.

– Сколько я в той школе поработал… Год, считай. – Соболь, щелкнув зажигалкой, прикурил, поднес синий огонек Гонте. – Школа, думаешь, какая там у нас была? Послушал бы ты тех детишек на переменках… А, ладно, один хрен учителя математики в мирное время пока никому не нужны. Тем более когда, считай, пятый год пошел, как потерял квалификацию. Не, командир, ты меня высшим образованием не подкалывай.

– Я завидую, Павло. У меня вообще никакого нет, курсы разные, практика да нога вот… Не отвлекайся, ты про штабиста какого-то начал.

– А, ну там короткая история, командир. Утром – с вещами на выход. Сколько там у меня тех вещей, одна зажигалка… Когда брали, одеться только дали… Значит, отпускают меня, ничего толком не объясняют. Выхожу на свободу. Постоял, подумал – идти к базару ближайшему, где мужики толкутся, да у них шакалить, чтоб налили фронтовику, который только из кутузки, или же на квартиру пешкодралом топать. Там у меня заначка есть, да и сосед вроде ничего мужик, с понятием, правая рука по локоть оттяпана, наш человек. – Соболь затянулся. – Ладно, пошел домой. Шакалить у ларька гвардейцу… оно, сам понимаешь… Захожу за угол, прохожу квартал. И тут окликнули по фамилии. Гляжу – мужик незнакомый, твоих лет где-то, может, чуть старше. В штатском, только идет ему гражданка, как корове седло. Туда, сюда… Ничего толком не прояснил. Езжайте, говорит, товарищ Соболь, из города Киева подальше, эдак за сто первый километр. Объяснил, куда и к кому. Его «эмка» ждала, я видел, в самом конце улицы. Просек, конечно, без тебя не обошлось, как фамилию твою услыхал. А уж кого ты подтянул, чтобы меня оттуда, – глаза взметнулись вверх, – выцарапать, понятия не имею.

– Придет время – узнаешь.

– Мне без разницы вообще-то. – Соболь говорил сейчас совершенно искренне. – Другое занимает. Ты вот расстарался, небось рисковал. И, мыслю так, дал понять, что я тебе тут, в городе Бахмаче нужен. Именно сейчас понадобился. Хотя я ведь и раньше, еще когда отвоевал, знал, где ты да что.

– Письмо написал.

– Ага, ты ответил. Звал, было дело. Да только понял я сперва – недосуг тебе. После у меня весь этот камерный театр начался… Вообще если честно, – Соболь снова обозначил ту же хмурую усмешку, – либо я тебе тогда не особо нужен был, либо ты плохо звал.

– Чего тебя из Киева сюда, в какой-то Бахмач заманивать.

– Однако же позвал. И вот я тут, здрасьте, кушайте меня с маслом. Кстати, насчет пожрать… Я бы не отказался, командир. Сюда на попутках добирался. Шоферня, сам понимаешь, мужики хорошие. Подвозить подвозят, куревом угощают, а вот пошамать у них нечего.

– Предусмотрено, Паша.

Гонта достал из ящика стола и выложил перед Соболем на стол завязанный узелком белый в горошек платок. Развернул, выложив перед Павлом четвертинку черного хлеба, ломоть пожелтевшего, старого, но от этого не менее аппетитного сала и два яйца, сваренных вкрутую.

– Червячка заморить тебе пока хватит.

– А то! Еще бы…

– Это – вечером, – перебил Гонта. – Подкрепись, погуляй пока. Особо не светись, город маленький, новые люди на виду. Управлюсь тут с делами – прошу ко мне. Там и поедим, и поговорим.

– Разговор, небось, важнее за покушать. Как дважды два.

– Верно. Только раньше вечера не поговорим все равно.

Павел пригладил пятерней волосы.

– Командир…

– Да?

– Слыхал я, Ванька Борщевский тоже тут где-то…

– Тоже верно.

– И про жену его… твою… Тьфу, твою мать, запутался совсем. Хорошо, что у меня нету ни своей жинки, ни… Тьфу ты, ну вас у баню!

Он чуть не сказал «чужой». Но тут же, окончательно зайдя в тупик с этим нерешенным для себя вопросом, замолк. И, словно только теперь найдя себя достойное занятие, принялся сосредоточенно чистить яйцо.

Гонта хлопнул Соболя по плечу.

– Все ты правильно слышал. Мы тут сами, все вместе, не до конца со всей этой петрушкой разобрались. Тебе и подавно не стоит нашу личную жизнь в голову брать. Будет чем котелок занять, это я тебе обещаю. Ты рубай, рубай пока… Да, Иван тоже придет сегодня.

Подойдя к двери, Гонта взялся за ручку, замер на секунду, обернулся.

– Вообще-то не знаю, Павло, будет он или нет… Борщевский твой… наш… Сам его просил, лично. Чуть не в ноги кланялся. Хотя… какое чуть – считай, взаправду поклонился. Так-то вот.

Переступив порог, Соболь увидел Анну – и сразу понял, почему ему вдруг сразу стало уютно в одной комнате с этой женщиной.

Следующим пришло озарение: а ведь и Дмитрий Гонта, нынешний законный супруг, и Ваня Борщевский – бывший, потому и злой на весь мир, испытывали рядом с ней те же ощущения. Не чувства – здесь другое, это больше напоминает ощущения. Войдя в дом и, как положено гостю, поздоровавшись с хозяйкой, Соболь внезапно поймал себя на мысли: здесь никогда не было войны.

Точнее – чудом, которому еще предстояло найти разумное объяснение, военные годы не коснулись самой Анны.

Женщина, конечно же, была красива. Не возбуждала, не провоцировала мгновенного желания обладать ею. Наоборот, при внешней простоте, встретив боевого друга своего мужа открытой улыбкой, Анна всем своим видом сдерживала любые порывы постороннего мужика распушить перья. Даже самые объяснимые. Ведь понятно, что после нескольких месяцев в тюремной камере из молодого здорового мужчины рвался наружу кавалер.

На самом деле назвать ее красавицей, либо же более легкомысленно – красоткой, не повернулся бы язык ни у Павла, ни у любого другого уважающего себя мужчины. Она не ослепляла, даже не подходила под определение шикарной дамы. Хотя в ее манере держаться угадывался определенный шик – не здешний, провинциальный, именно городской. В хорошем смысле этого слова – мещанский. Но чаще всего полнота картины довершалась соответствующим гардеробом. Наличием которого жена бахмачского начальника милиции, как и следовало ожидать, похвастаться не могла.

Только дело все равно не в платьях, чулках, туфлях и шляпах.

Красота Анны была довоенной.

Это моментально бросалось в глаза. Затем охватывали, держали крепче и не отпускали ощущения того, что войны вокруг вроде как и не было, все тяжелое, страшное, голодное и кровавое осталось там, за окнами, стенами, порогом. От Анны исходил мир, женщина буквально излучала покой, создавая нужную атмосферу одним своим присутствием.

Вот почему всякий мужчина, уставший от войны, невольно тянулся ближе к этой женщине. Не хотелось иметь ее тело, вернее – хотелось не сразу. Да, желание мужчины, изголодавшегося по женскому теплу, женскому запаху, женской ласке, даже по терпеливому женскому любовному сопению вполне можно понять. Но тот, кто не раз видел смерть, а затем избегал ее тем невероятным образом, которым можно отсрочить конец жизни только на войне, намного больше желал просто побыть наедине с ней – женщиной из другого, мирного времени.

Соболь понимал теперь и Гонту, и еще больше – Борщевского. Особенно в минуты, когда Иван, пользуясь передышкой, доставал старательно завернутое в плотную бумагу фото жены из недр своего вещмешка. Даже с фотографии Анна своим видом, зафиксированным объективом фотографа взглядом излучала мир, напоминала о времени, когда вокруг не стреляли. И, что важнее всего, давала веру в медленное, но верное приближение конца войны.

Пережив первый короткий шок от внезапного возвращения в довоенное время, Соболь стянул с головы кубанку, артистично пристукнул каблуками своих прохорей:

– Павел. Или Павло, если так вам удобнее.

– Или Павлик, – проворчал у него за спиной Борщевский.

– Мне все равно, Анна… – Соболь не закончил фразу, подвешивая вопрос об отчестве.

– Просто Анна. У нас без церемоний.

– Да, Павло, в нашей большой семье никто не церемонится.

Если Иван Борщевский и собирался своим приходом испортить кому-то настроение, у него это пока плохо получалось. Хотя бы потому, что Анна, видимо, привыкшая к подобным выступлениям, даже внутренне готовая к ним, на выпады бывшего супруга не реагировала. И при этом особо не старалась – у женщины все получалось естественно.

– Тогда тем более, – широко улыбнулся Соболь. – В таком случае, можно звать меня, как угодно. Обязательно условие при этом – только на «ты».

– Брудершафт непременно выпьем, – кивнула Анна.

Но смотрела не на Павла и не на Гонту, как раз вошедшего и замыкавшего короткую процессию. Женщина не спускала глаз с Борщевского, тот не мог не почувствовать это – и, к удивлению не только Соболя, но и Гонты, прекратил ворчать.

Поводов же для удивления фронтовой друг, а с некоторых пор – чуть ли не главная причина головной боли, сегодня дал Дмитрию немало. Ни Анна, ни тем более только что появившийся Павел не имели об этом понятия. И Гонта решил для себя: ничего никому объяснять не станет. Достаточно того, что Иван не просто заговорил с ним первым, к тому же без обычной ругани. Он, Борщевский, сам явился к нему в управу с самого утра.

Более того – возник раньше, терпеливо караулил бывшего командира и нынешнего недруга, никак не привлекая к себе специального внимания. Хотя прекрасно знал, какой живой интерес вызывает у милиционеров одно лишь его появление. Те предвкушали очередной спектакль с неизменным вмешательством товарища майора. Только на сей раз Иван обломал даже самые смелые ожидания милиции.

Он пришел совершенно трезвый.

Надел Борщевский пусть старые, но – непривычно чистые брюки. Из-за весенней грязи он заправил их в старые кирзачи. Гимнастерку носил навыпуск, без ремня. Она, застегнутая под самое горло, виднелась из-под распахнутого пальто, перешитого квартирной хозяйкой из офицерской шинели. А самое главное, что сразу же отметил для себя Гонта, – под дерматиновой кепкой были не свалявшиеся, давно не мытые каштановые волосы. Иван старательно обрил череп, как всегда делал на фронте. Когда Дмитрий подошел к нему утром, протягивая руку, Борщевский сперва снял кепку, провел ладонью по жесткому ежику, проговорил, словно оправдываясь перед майором: «Воши, зараза», и лишь потом сжал его пятерню своей.

Уже после, в самом начале короткого разговора, выяснилось: мужчины искали встречи друг с другом.

Дмитрий собирался задать несколько вопросов Борщевскому. Тот ведь был на станции своим, и мимо его внимания не проходило даже самое незначительное событие. Как раз искал нужные подходы к нему, ведь как-никак совсем недавно майору вновь пришлось утихомиривать однополчанина. Однако тот внезапно появился сам, приятно удивив внешним видом и чистым дыханием. А причину разительных перемен не пояснил. Ему и без того было что сказать Гонте.

Борщевский пришел не с ответами, нужными майору, – но с подсказками.

Стоило завести разговор, как Дмитрий понял: продолжать его надо не сейчас и не здесь. Заодно лишний раз получил подтверждение собственной правоты – направление поисков выбрано верное. Теперь, после услышанного от Ивана, он не сомневался – другого плана действий, кроме как уже намеченного, при сложившихся обстоятельствах нет.

И быть не может.

Пусть даже отчаянность замысла равна той истории двухгодичной давности, в лесу под Каменцем, о которой неожиданно напомнил начальник УМГБ Коваль. А риски для всех троих с учетом мирного времени возрастают: войне конец, стрельба – не норма, чрезвычайная ситуация.

Соболя и Борщевского, на которого, как надеялся Гонта, тоже можно рассчитывать, майор мог ввести в курс дела только у себя дома. Что сразу же породило проблему, которую Дмитрию абсолютно не хотелось решать именно теперь: надо уговорить Ивана переступить порог его дома.

Сейчас у Борщевского как раз наступил очередной длительный период умышленного избегания Анны. Однако он мог так же неожиданно смениться навязчивым, не менее продолжительным желанием поговорить с ней. В подобных случаях Иван становился несносен. Анна стыдилась бывшего мужа, не скрывая – и коря себя за это одновременно. На счастье, как ее, так и самого Дмитрия, от которого ситуация часто требовала вмешательства, длилось такое обычно недолго.

Гонта даже заготовил речь. Но, к его величайшему удивлению, Борщевский не заставил себя упрашивать слишком долго. Согласился прийти вечером в гости, покочевряжившись больше для виду…

– К столу сразу проходите, мужчины, к столу!

Анна пригласила без обычной в таких случаях бабьей хлопотливости, спокойно и одновременно настойчиво. Гвоздей в стене на всех не хватило, поэтому Гонта по долгу хозяина кинул свою шинель на диванный валик, подтянул портупею, шагнул к столу.

– Товарищ майор! – изобразила гнев жена, и Дмитрий, картинно хлопнув себя по лбу, отстегнул портупею вместе с кобурой, бросил поверх шинели.

– С пистолетом нельзя за стол, – объяснила Анна, обращаясь при этом исключительно к Соболю, тут же перевела взгляд на Борщевского: – Иван, теперь еще раз скажу, при всех: ты не прав. Свои собрались, мне стесняться нечего. Говорю тебе прямо: двери для тебя открыты в любое время, мог бы заходить почаще. Так что не знаю, в честь чего такой праздник, что ты снизошел. Только за это надо поскорее выпить!

– И за знакомство! – Соболь азартно потер руки. – Потом – за встречу, за победу, за содружество родов войск…

– Водки не хватит.

– Хватит, хозяйка, хватит. Кончится – еще возьмем.

– Давайте хотя бы по первой накатим, – сдержанно сказал Гонта. – Там поглядим.

Перехватив взгляды, которыми они обменялись с Борщевским, Павел понял – здесь намечается не просто встреча фронтовых друзей. Решив до поры помалкивать, он раньше всех устроился за столом, оккупировав колченогий табурет. Остальные расселись на стульях, тоже разнокалиберных – когда выделили жилье, Гонта меблировался, как придется, находя и чиня стулья сам. Столярничал редко, сколотил все грубо, зато держалось крепко.

Анна, признаться, ожидала, что Борщевский хоть как-то ответит на ее слова. Иван же пропустил их мимо ушей, сосредоточившись на закусках. В большой миске по центру стола – картошка, отваренная в мундире. Рядом – другая миска, поменьше, туда хозяйка вывалила американскую тушенку из двух банок, приправив для запаха жареным луком. Довершали картину еще две миски солений: в одной огурцы, в другой – помидоры.

– Вот, все сама, – не преминула сказать хозяйка. – Прошлый год, первый урожай после войны. Вдвойне символично.

– Почему – вдвойне? – не понял Павел.

– А я первый раз в жизни сама и огородничала, и солила, и вообще… – охотно пояснила Анна.

Соболь вдруг понял: слова женщины предназначены только ему. Ведь и Борщевский, и Гонта наверняка знали, что в былые времена хозяйка дома не слыла огородницей.

– Что так? – спросил он для поддержания разговора – ведь именно для того, чтобы убрать все неловкие паузы, Анна его наверняка и завела.

– Да вот так! – Она картинно развела руками. – Я ведь сама русская, коренная. Кто-то в роду был из уральских казаков. Только мне, похоже, этой крови передалось меньше. Вот ничего по хозяйству делать не умела, хоть ты тресни! Бабушка в семье все делала, хотя одни женщины в доме, если батю не считать. А замуж я рано выскочила – наши девчонки тогда все так, наперегонки. Особенно военные были в чести, у нас же училище-то в городе как-никак. Зенитчики.

– Был зенитчик – стал разведчик, – вставил Соболь. – Как говорится, превратности войны. Скажи, Иван?

Борщевский сидел за столом с каменным выражением лица, изо всех сил делая вид, будто беседа его никак не касается.

– А Ваня другое может подтвердить! – Анна, явно увлекшись разговором, легонько толкнула Павла в плечо. – Когда мы с ним поженились и его из Чкалова[27] в Киев перевели, я на первых порах еду в офицерской столовке брала, носила в судках да разогревала. Потом освоилась немного. Дальше – война, эвакуация, какие в Туркмении огороды… Тут вот когда освоилась, взяла пример с местных женщин. Соседка обучила. Наука оказалась нехитрая, тем более свой огородик есть, какое-никакое подспорье… Хохлушкой становлюсь здесь у вас. Так что вот, пробуйте.

Соболь отбил ладонями дробь по краю стола, пропел, точнее – проговорил речитативом частушку:

– Эх, огурчики да помидорчики – Сталин Кирова убил в коридорчике!

– Не болтал бы, – спокойно заметил Гонта, хотя прозвучало это не предупреждением – просто советом.

– А чего? Разве нет? Люди кругом поют…

– И допеваются! – Теперь Дмитрий чуть повысил голос. – Одни поют, другие анекдоты травят, третьи просто болтают. Сидят все по одной статье. А вытащить, как вот некоторых, удается не каждого.

Борщевский, не желая встревать в подобные разговоры, просто взял из миски огурец, с хрустом отхватил зубами сразу половину, кивнул, жуя, показав большой палец не Анне, а Гонте.

– Э-э! Куда? Нельзя! – с деланным возмущением выкрикнул Павел. – Закуска же! Куда на сухую? Командир, ты-то куда смотришь?

– Коней придержи, математик, – снова заметил Гонта, но все-таки взял бутылку казенной водки, легко справился с пробкой, разлил по стаканам, не забыв при этом и жену.

– Мне меньше, каплю совсем! – предупредила Анна. Майор сделал, как просила, поднял свой: – Давайте за встречу, мужики.

Чокнулись, выпили. Заметив как бы невзначай, что Борщевский не опрокинул сразу все, а ополовинил, Соболь хотел было высказаться по этому поводу. Но наткнулся на взгляд Гонты. Понял – Дмитрий увидел то же самое, однако советует промолчать. И воздержался от лишних комментариев, так же вкусно захрустев огурцом.

Некоторое время все молча жевали. Наконец Гонта снова потянулся за бутылкой. И тут же Анна, будто получив некий сигнал, накрыла свой стакан рукой, легко и быстро подхватилась.

– Ну, приятного аппетита, мужчины. Пошла я, пока не поздно.

– Куда? – вырвалось у Соболя. – Без хозяйки что за стол?

– Вам и без меня интересно, – последовал ответ. – Да и у меня дело есть. Платье перешить надо. Портниха далековато отсюда живет, минут тридцать пешком. Вдова, детишек двое, только тем и кормится, что шьет да перешивает. И как раз сегодня только свободна, заказов нет. То-то я и напросилась.

Выпорхнув из-за стола, Анна быстро накинула пальтишко, запахнулась в платок, подхватила заранее, видимо, приготовленную матерчатую сумочку. Ноги сунула в резиновые боты.

– Не страшно одной-то? Темно ведь…

– Кого мне бояться, Паша? У меня муж вон начальник милиции. И вообще, не впервой.

Гонта остался сидеть, словно прирос к стулу. Даже не обозначил движением свое желание проводить жену хотя бы до дверей. Борщевский – тот вообще старательно ел картошку с тушенкой. Как только за Анной хлопнула дверь, Иван так же молча допил остатки водки, призывно поставил пустой стакан обратно на стол. Гонта разлил остатки из бутылки на троих, однако выпивать не спешил.

Только сейчас, в неожиданно тревожной тишине, нарушаемой лишь тиканьем старых ходиков, Соболь начал понимать: главный разговор еще предстоит. А всего происходящего не знал пока лишь он один. Не спросил – выплюнул короткое:

– Что?

Гонта поставил стакан.

Чуть отодвинул его от себя.

И рассказал о трофейных вагонах все с самого начала.

– Получается, командир, ты тут между двух огней, откуда ни глянь, – проговорил Соболь, когда Дмитрий закончил. – Как дважды два, к бабке не ходить.

– Без тебя знаю, – отмахнулся Гонта, затем достал папиросы. – Обычно Аня гоняет, когда в хате накурено. Сейчас можно. Я этим стенам доверяю, на двор с таким не рискну.

Мужчины дружно задымили.

– Получается, находить трофеи нельзя и не найти их – себе дороже. Правильно мыслю?

– Если в общем – верно все, Паша, – согласился Гонта. – Только там еще нюансы есть. И мне совсем это перестает нравиться. Окончательно.

– Нюансы? Тю, а разве может быть еще хуже?

– У Ивана спроси. – Гонта кивнул на молча курившего Борщевского.

– Ваня-то тут каким боком?

– Расскажи ему сам, Иван. У тебя лучше получится.

Борщевский сбил пепел в приспособленную специально для этого пустую банку из-под тушенки. Провел ладонью по бритому черепу, взял свой стакан, повертел, затем вернул на стол, затянулся.

– Значит, дела такие, Павло. Я на станции, считай, всю дорогу отираюсь. Сколько в Бахмаче обитаю, столько там кручусь. Меня давно замечать перестали. Если на каждого пьяного внимание обращать… Ладно. – Он разогнал вокруг себя дым. – Ну а я все фиксирую. Опыт фронтовой, его, гм, не пропьешь… Да… Вот, засек я эти вагоны чуть раньше. Их в самый-самый тупик отогнали. Охрану сразу выставили. Причем, Павло, не зеленых пацанов, которых там положили. Видел я тех автоматчиков. Кого-кого, а бывалого воина я узнаю в любом, так сказать, виде. Да и ты тоже, и… командир.

Гонта и Соболь в унисон отметили – этот «командир» дался Борщевскому нелегко. Он, вновь признав майора своим старшим, словно перевалил наконец через высокую гору. Или же преодолел некое важное для себя препятствие. Но ни один из них не подал виду, лишь Дмитрий кивком подбодрил Ивана: давай, мол, дальше. А Соболь не сдержался – спросил:

– Получается, охрану сменили?

– Меньше чем за полдня, Павло. Быстро, в сумерках уже. Движения особо никто и не заметил. Эка невидаль! Одни бойцы выгрузились из кузова машины, другие загрузились. Солдат кругом мало, что ли? Смена караула. Считай, обычное дело. Я сам так думал, пока через сутки всех на месте не положили. И еще кое-что было… В общем, я потом уже серьезно ум наморщил. Тогда и к майору подался.

– Об этом чуть позже, Иван, – жестом остановил Гонта. – Надо, Паша, чтобы ты понял, хорошо понял то же самое, что уже сложилось у нас. Ведь я, пока он ко мне не пришел, сам не до конца во всем разобрался. А после сразу срослось.

– И какая картинка выходит? Гебешники сначала поставили сильную охрану, потом ее нарочно ослабили, чтобы груз проще было взять?

– Наоборот, Павло, – качнул головой Гонта. – Мыслишь верно, выводы неправильные. Они ведь, те, из МГБ, вагоны у Жукова увели. И от Жукова же прятали. Военные трофеи между тем усиленно искали. Мыслимое ли дело – самого маршала Победы обнесли! Особисты в Киевском военном округе дело свое добре знают. Поэтому усиленная охрана вагонов на запасном пути в Бахмаче, к тому же охрана серьезная, непременно привлекла бы внимание. Его, внимание это, как раз зелеными солдатиками и отвлекали. Тактика не ахти. Но в нашем случае вполне могла бы сработать. Тем более что держать вагоны под такой охраной долго никто и не собирался! План МГБ я уже до вас довел. Они не грабили сами себя. И не понимают, как такое вообще произошло, кто посмел. Кстати, я уже наверняка могу сказать, чьих это рук дело. Тут вариантов особых нет, но это – чуть позже. Иван ведь не все еще рассказал.

– Что еще? – вскинул брови Соболь.

Теперь Борщевский уже решил не сдерживаться. Медленно, со вкусом допил свою водку, закурил выпитое новой папиросой, чуть закашлялся – слишком глубокой оказалась затяжка.

– Там не только в трофеях дело.

– Не только?

– Груз Жукова – два вагона, – напомнил Гонта. – В тупик загнали три. Коваль из УМГБ не скрывает: очистили и сожгли три вагона. – Он показал три пальца. – Полковник Мурашко, который из Киевского округа, искал два. – Дмитрий опустил один палец. – О третьем понятия не имеет. Чего еще прицепили к охраняемому маршальскому транспорту – хрен его знает.

– И Коваль еще, – вставил Борщевский. – С Аникеевым.

– Это еще кто?

– Начальник местного МГБ, районного. Я несколько ночей назад решил там, в пакгаузе, переспать. Поддал не так чтобы крепко, просто такие здесь у нас дела… Не тянуло меня домой, Павло, не хотелось на квартиру. То отдельная история, я про другое: придремал на поддоне, проснулся от разговоров…

Его история вышла еще короче. Только Иван закончил, Соболь сжал кулак, несильно стукнул по столу:

– Вот суки! Слышь, командир, у меня тут мысль родилась, еще в тюрьме, в камере. Даже в Бога тогда поверил, не вру. – Он быстро и неуклюже перекрестился. – Думаю, вот сделал бы боженька так, чтобы я на волю вышел. Взял – и вышел! Тогда бы я против энкаведистов, паскуд недоделанных, открыл бы свой личный третий фронт! Или партизанскую войну им объявил! По одному стал бы подлавливать да приводить приговор в исполнение! И так – пока не поймают!

– Прям партизан. Народный мститель.

– А хоть бы и так, Ванька! Долго не повоевать таким манером, понимаю. Живым бы не дался, но с собой еще нескольких точно забрал! Думал, на фронте на них нагляделся… Ладно, тогда время такое, могли переборщить с бдительностью. Не как Вдовин наш, то отдельная песня, этот контра – пробы ставить негде. Хорошо, проехали, пусть военное время позволяло слишком уж бдеть. Так они же, подонки, и после войны людей щемить продолжают! Самые первые враги народа и есть!

– К чему ты это сейчас сказал? – спокойно спросил Гонта.

– Ко всему! – Теперь свою водку махом допил уже Павел, выдохнул, прикрыв рот сложенной в ковшик ладонью, тоже закурил, заводясь еще сильнее: – Кабы меня энкаведешник вот так носаком саданул, я б точно не сдержался!

– И чего бы добился?

– Они убить Ваньку хотели!

– Хотели, – вновь вступил Борщевский. – И могли, Павло. Собирались уже. Если б раскусили, что не пьяный вусмерть, не пить бы мне сейчас с вами водку. Только до меня им меньше всего дело там было. А вот тебя, математик, как раз там не хватало. По-немецки кто-то с кем-то там шпрехал. Ты бы послушал, разобрал, вообще все намного яснее стало бы.

– А так?

– Ну, подглядел я – двое старших офицеров МГБ и какой-то немчура насыпают в мешок пепел с того места, где горели вагоны.

– Выводы?

– Ум мы с Иваном вместе морщили, – снова вмешался Гонта. – Если складывать, как ты любишь, два и два, рисуется у нас вот какая интересная картинка. – Сейчас он говорил то, что, видимо, давно обдумал и взвесил: – Прицепили лишний, непонятный вагон к двум маршальским сзади. По-другому не получается. Когда их загоняли в тупик, «кукушка»[28] толкала сцепленные вагоны задом наперед. – Дмитрий для наглядности изобразил руками, как все происходило. – Выходит, тот вагон, лишний, который был в хвосте, на запасном пути оказался первым с краю. Ближе всех к пакгаузу, где устроился Иван. А пепелок с пожара оттуда брали. С того места, где именно тот, третий вагон располагался. Почему другой пепел не интересовал всю ту компанию? Запалили ведь все вагоны. Какие мнения, разведка?

– Сам же сказал – вы с Иваном ум наморщили. Значит, знаете все.

– Да нет, брат, не все. Теперь у тебя столько же информации. Сделай свой вывод. Поглядим, совпадет ли.

Павел потер переносицу.

– МГБ знало о третьем вагоне. Выходит, эти ваши Коваль с Аникеевым имели понятие, что в нем было. И немец, который с ними был, тоже как-то ко всей истории с вагоном причастен. Сдается мне, они потеряли какой-то свой, личный груз. К трофеям Жукова он не имеет ни малейшего отношения. Для чего им пепел – ответить не готов.

Гонта и Борщевский переглянулись.

– Направление мысли верное, Павло, – согласился Дмитрий. – Однако нюанс имеется. Все это, вместе взятое, очень напоминает одну большую подлянку. Задумали ее там, – указательный палец ткнулся вверх, – и что-то мне подсказывает: без личного участия Берии Лаврентия Павловича здесь точно не обошлось.

– Абсолютно согласен. Если ты это хотел услышать, командир.

– Не только. Пора к главному переходить: что мы со всем этим должны теперь делать?

Задавая вопрос, Дмитрий Гонта не ожидал услышать ответ.

И Соболь с Борщевским, зная своего бывшего командира, это поняли сразу же.

Решение майор для себя уже нашел. А боевых товарищей собрал, чтобы озвучить его.

Тем не менее Иван прокашлялся, то ли для солидности, то ли впрямь запершило в горле, проговорил затем:

– Ты для этого нас, меня и Пашку, позвал, Григорьич? Сам додуматься не можешь? Лады, слушай тогда. Мы не должны делать ни-че-го.

Мерно тикали ходики.

Звук этот походил на размеренные удары поминального колокола – так, во всяком случае, подумалось Гонте, стоило услышать ответ Борщевского. Даже Соболь не ожидал от Ивана ничего подобного, поэтому рот его сам невольно открылся, подтверждая искреннее удивление.

Иван же, оглядев присутствующих, кивнул, продолжил:

– Мы с Соболем тут вообще не при делах. Пашку только вон из тюрьмы выпустили. Да и то – твоими стараниями. Глядишь, опять упакуют, за тунеядство. Я – грузчик на станции. Ты у нас начальник милиции. Бандитов ловить – твоя задача.

– Бандиты тут не главное. В этой истории, Ваня. Говорю же, след известен. Вычислить, накрыть – дело времени. День, два, не больше. Но об этом позже. Я о другом…

– Понятно мне, Григорьич, о чем ты! Сам, похоже, не уразумел до конца, чего тебе, начальнику милиции, надо сделать, чтобы и бандитов стреножить, и МГБ не разгневать, и маршалу пособить. Так повторяю тебе опять: Павло и я ничего со всем этим знанием делать не должны. Разве напьемся сегодня, как говорится, в три звезды. Обсудим под стакан, как паны дерутся, а мы свои чубы подставлять им не хотим. Смысла нет. А ты, товарищ майор, садись и пиши письмо в Москву, в Кремль. Лично товарищу Сталину.

Гонта опешил.

– Ты это серьезно, Борщевский… или шутки у тебя такие?

– Хороши шуточки! Именем Сталина у нас не шутят, Григорьич. Распиши ему подробно, в деталях, как Берия хочет опорочить в его глазах славное имя товарища Жукова. Вряд ли товарищ Сталин знает о том, что гадючит Берия у него за спиной. Пока бандитов словишь, письмо дойдет. А там Сталин лично вмешается. Как ты раньше ум не наморщил?

Слушая его, Дмитрий Гонта не находил правильного ответа. Возразить здесь нечему. Слова Борщевского в полной мере соответствуют такому положению дел в стране, каким его видят обычные граждане. Иван же, понемногу заводясь, собирался, похоже, продолжать развивать мысль. Но оборвал его не майор – Борщевский внезапно будто захлебнулся своими же словами, когда его перебил громкий, чуть истеричный, однако же – совершенно искренний смех Соболя.

Павел хохотал, откинувшись назад. Смех заглушил тиканье ходиков и заставил Ивана побагроветь.

– Чего ржешь? – грозно спросил он. – Ржешь чего, как конь перепуганный?

Ответ получил не сразу. Соболю понадобилось какое-то время, чтобы успокоиться немного. Только после этого он ответил:

– Ты, Ванька, будто в одной камере со мной все это время сидел.

– Чего?

– Ничего! Понятия у тебя те же, разговоры такие же, вера точно такая.

– Какая – такая?

– Рассказываю. – Павел выровнял дыхание. – Меня сперва держали отдельно. Потом, когда дело начали жевать, сунули в общую камеру. Разный народ там парился, уголовников много было. Так вот, один, по кличке Червонец, всякому, кто считал себя несправедливо арестованным, советовал писать товарищу Сталину лично. Мол, распустилась страна, вождю народов про каждого человека знать недосуг. Потому и творят кругом, что хотят. Только товарищ Сталин на таких козлов и управа. Бывало, некоторые велись, даже просили помочь составить письмо. Считали Червонца сведущим в таких вопросах человеком. А я, Ваня, сразу просёк – это вор так развлекается.

– Верно просёк, – согласился Борщевский.

– Оп-ля? С чего это верно, когда Червонец советовал людям сделать то же самое, что ты сейчас – командиру? – Резко подавшись вперед, Соболь налег грудью на стол, чуть подвинув перед собой пустой стакан и посуду. – Или ты тоже шутишь сейчас, а значит, будем мы с тобой, Ваня, долго ругаться. Или на самом деле разучился складывать два и два. Я тогда послушал Червонца, послушал, поглядел на людей, которых тот обнадежил. Затем выбрал время, когда все спали, подлез к гаду, прижал за кадык, шиплю: «Какого хрена, паскуда, людям мозги полощешь?» Знаешь, что ответил вор Червонец? «Учу, – говорит, – дураков уму-разуму. Раз сидят здесь и верят, что Сталин ничего не знает обо всем этом, тогда пусть сидят дальше с этой верой. Поймут раньше, дойдет позже, не раскумекают совсем – каждому свое. Коли такие дурни – нехай подыхают себе в собственной дурости».

Он ждал ответа. Иван молчал, и Соболь закончил с нотками триумфа в голосе:

– Вот еще что растолковал мне Червонец напоследок. Я, говорит, вор-домушник. Ломал замки, брал все, что можно барыгам скинуть. Бывало, говорит, последнее забирал у людей, и ничего, совесть не мучает. Потому что, Паша, говорит он мне, я – вор. Отсижу, выйду, дальше воровать стану, пока сызнова не поймают. Только знаешь, мол, мужик, в чем разница между нами? Я, говорит, знаю, за что сижу. И никакой Сталин мне не поможет. Такие, как я, воровать будут при любой власти. А ты, Паша, за какие грехи чалишься? Да и все эти овцы, которые Сталину жалуются, – они-то за что сели? По какой статье в родной дом полетят?

– Почему родной дом?

– Это блатные так исправительно-трудовой лагерь называют, – охотно пояснил Соболь. – Для них барак за колючкой – дом родной. И Сталин твой… наш дорогой и любимый товарищ Сталин все обо всем знает. В стране, сломившей, как говорят тебе по радио, хребет фашистской нечисти, без ведома Сталина не делается ничего. Думаешь, Берия у вождя за спиной орудует? И кому командир письмо напишет о беззаконии Берии, можешь себе представить? Хотя в одном ты прав, Иван. Извини. Прости великодушно.

Соболь прижал руку к груди со стороны сердца.

– Чего это ты? – не понял Борщевский.

– Зря я не сдержался. Не смешно все это. Грустно, Ваня, видеть и понимать, за что воевали. И за кого теперь нас всех держат. Убедил тебя, нет?

Снова трое мужчин какое-то время слушали только тиканье ходиков. Наконец Иван, старательно избегая взгляда Соболя, проговорил, тщательно подбирая выражения:

– Не прав ты в одном, Павло. К вору меня приравнял. Хотя… если Червонец твой так говорил, ворюга-то поумнее меня оказался. И больше не надо про такое говорить, Соболь. Я услышал. А ты другое вспомни: как имя Сталина людей в атаку поднимало.

– Ну а ты тогда…

– Хватит, я сказал! – Борщевский повысил голос, вполсилы стукнул кулаком по столу. – Не надо писать товарищу Сталину. Не выход. Тогда другое к тебе предложение, Григорьич, раз уж мы здесь. Может, пусть себе товарищи Берия и Жуков сами разбираются? Между собой? Маршалы ведь оба, разве нет?

– Правильно! – тут же парировал Гонта, чуть подавшись вперед. – Верно говоришь, Ваня! Ну их к нехорошей маме! Тем более, как ты заметил, вас двоих эта петрушка не касается никаким боком! Подумаешь, тебя чуть не кокнули! Заснул пьяный не в том месте и не в то время! Жалко, но ничего не попишешь! Мне-то дальше выгребать, как ни верти! Одному принимать все решения! Я бы принял, работа моя такая – бандитов ловить. Снова прав ты, Иван. Но, мужики, – он заговорил спокойнее, даже снизил голос до полушепота, – если бы не принесла нелегкая полковника Мурашко, никак не сложилась бы картинка! Не знал бы я, куда приткнуть твои, Борщевский, наблюдения на станции! Не сделал бы нужных выводов! Словил бы бандитов. Вернул награбленное. В конце концов, нас-то каким боком касается, чего и сколько вывозит из Германии маршал Жуков? Думаете, только он один? Вот! – Гонта выставил вперед согнутую правую руку, хлопком сжав место сгиба левой пятерней. – Мне до этого барахла дела нет. Да и вам, я думаю, тоже… Одна беда, мужики: знаем мы, для чего МГБ закрутило всю карусель. Даже просчитали – дело там может завертеться намного серьезнее! Хотите честно? Я уважаю Жукова! Кто бы там чего про него ни говорил – уважаю. С ним люди победу связывают. Не с Берией Лаврентием Павловичем, не с НКВД или МГБ, не с особыми отделами – с бойцами и командирами. Даже товарищ Сталин тут ни при чем, хотя о нем я дальше молчать стану. И тебе, Соболь, настоятельно советую. От греха подальше, для общей безопасности. Так, нет?

– Ага, – саркастически ухмыльнулся Борщевский. – Не будем больше за Сталина. Давай, и правда, за победу. И ты согласись, Григорьич, – лучше нас с Пашкой видишь и знаешь, где бойцов и командиров армии-победительницы родная власть видит. На каком месте вертит. И куда конкретно имеет.

– Не всех.

– Ясное дело, кто-то сам пристроился, кого-то пристроили. Но если брать по большому счету…

– Не по тому счету берешь, Ваня! – довольно грубо прервал его Гонта, теперь уже поднявшись во весь рост, упершись кулаками о поверхность стола и глядя на фронтовых друзей с высоты своего роста. – Забудь пока! Или вообще забудь о нашей встрече, разговоре этом, кто да что языком пьяным молол!

– Не таким уже и пьяным…

– Тем более! Я вот не знал бы, что делать, не окажись ты рядом! И не будь у меня возможности вытащить Пашку из дерьма! Да, я уже кое-что прикинул, решил. Вот, хотел с боевыми друзьями посоветоваться. Больше-то и не с кем. Писать Сталину я даже не думал. Павло сейчас растолковал мне самому, почему нельзя этого делать. До того, как его послушал, не понимал, почему столь очевидный выход мне не подходит. Остается быть между ними, МГБ и армией.

– Берией и Жуковым, если совсем точно.

– Так тоже можно сказать, Павло. Короче говоря, как два огня ни назови, между которыми я оказался, один меня точно спалит. Либо Жуков, либо Берия. И этот вариант более вероятен. А с вами возможность для маневра у меня появилась.

– У тебя?

– У нас всех, Иван, – тут же исправился Гонта. – Не в Жукове дело. Не в трофеях, мать их так. А в том, чтобы не дать сволочам, настоящим врагам народа из МГБ, выиграть сейчас. Как ты там говорил, Соболь? Хочешь их по одному переловить? Так нет нужды! Мы можем вставить фитиля не Аникееву из местного МГБ. Даже не Ковалю – бери выше! Умыть самого Берию, как идейка? Вы со мной?

Борщевский и Соболь переглянулись.

– Голосовать станем или прикажешь?

– Приказывать не могу, Иван. Не имею права. Просить тоже. Если откажетесь – пойму. Пойду вон в лес, спрошу у кукушки, сколько мне жить останется после того, как все завертится. Ну а если встреваете, тогда изложу план боевых действий.

– Прямо так и боевых? – переспросил Соболь.

– Иначе никак. Повоевать придется, – развел руками Гонта. – В общем, решайте. Только вместе. Соскочит один, другой ничем делу не поможет.

В прокуренной комнате повисло молчание, нарушаемое лишь несмолкающими ходиками. Наконец Борщевский уже привычно прокашлялся, снова провел себя по бритой голове.

– Раз есть план боевых действий – так уже ставь боевую задачу… командир.

– Пора бы, – подтвердил кивком Соболь. – Какая наша задача?

Словно только сейчас увидев, что он единственный, кто не выпил, Гонта махом опрокинул содержимое своего стакана в рот, крякнул, отер губы тыльной стороной ладони.

– На удивление простая она, мужики. Вам надо быть всего лишь на шаг впереди меня.

3

Третий вагон

Город Чернигов, областное управление МГБ

Подполковнику Ковалю удалось не только уцелеть во время громких чисток в органах.

Он, тогда еще лейтенант двадцати пяти лет от роду, своевременно и благоразумно подписал важные показания, ничего не скрывая от старших товарищей, ведь речь шла о выявлении скрытого врага. После чего был дан старт громкому разоблачению группы шпионов в рядах НКВД, работавших одновременно на Англию и Японию. А Коваль получил повышение и удержался на плаву.

Служа с тех пор в органах уже одиннадцатый год, а в прошлом году, сразу после войны, возглавив УМГБ области, Коваль был уверен: он с высоты своего опыта способен многому дать объяснение. Тем не менее так и не мог понять до конца, как следует воспринимать Густава Винера.

Кто он: пленный, который обязан сотрудничать с победителями ради спасения собственной шкуры и во искупление грехов нацизма? Или же – немецкий товарищ, по доброй воле помогающий органам делать одно общее дело? Которое очень важно для оборонного потенциала советской армии – и при этом, как подозревал подполковник, поможет высшему руководству МГБ реализовать планы относительно маршала Жукова в полной мере.

Иначе третий вагон просто не трудились бы прицеплять к двум другим, набитым маршальскими трофеями.

А то, что его прицепили не перед отправкой из Германии в Москву, а уже в Киеве, Коваль выяснил по своим каналам. Действовал осторожно. Помогали старые товарищи, связанные с ним общим прошлым и приученные не задавать лишних вопросов. Особенно когда известно – их начальник провинциального управления МГБ задает, выполняя личный приказ Берии. Вот так Лаврентий Павлович, сам того не подозревая, стал надежным щитом, прикрывавшим чуть большее, чем требовалось, любопытство подполковника. Разумеется, в первую очередь – профессиональное.

Удовлетворив его, Коваль получил результат: третий вагон, прицепленный на запасном пути киевской железнодорожной станции, не имел к трофеям Жукова никакого отношения. Однако, проверив документы на груз, бывшие у начальника станции Бахмач, которые пока рано было пускать в ход, Коваль своими глазами увидел: этот вагон значился вместе с другими двумя как принадлежащий маршалу. На него составили отдельные бумаги, из которых следовало: опломбировали и прицепили его к ним еще в Берлине. Итак, МГБ закручивало какую-то крупную комбинацию, раз всю дорогу проводилась столь серьезная работа.

Будучи человеком отнюдь не глупым, Коваль вполне отдавал себе отчет: подробности операции так и останутся для него закрытыми. Не возражал, признавая: имеются вещи, стоящие выше его понимания. В конце концов, существуют разные уровни допуска к информации. А начальник пусть и крупного, областного, однако в масштабах всей огромной страны – провинциального управления МГБ даже до среднего уровня не дотягивает. Понимание всех раскладов Коваля никоим образом не задевало. Подполковник еще в непростом 1937 году понял, как важно держать дистанцию и соблюдать субординацию.

Тем не менее основные положения предполагаемой операции он знал. Достаточно было указаний, полученных по телефону от Лаврентия Павловича. Руководитель масштаба Берии не часто снисходит до личного разговора с начальником областного управления, пусть даже область географически расположена не так уж далеко от Москвы. Однако опытному подполковнику оказалось достаточно услышанных ключевых фраз.

А именно: проверить сигнал, который поступит в ближайшее время касаемо вагонов непонятного происхождения, охраняемых солдатами срочной службы на запасном пути узловой станции Бахмач. Выяснить, что по документам, предоставленным на месте, груз принадлежит маршалу Советского Союза Жукову Георгию Константиновичу. И доложить об этом выше по инстанции. Так как принимать решения по поводу дел, в которых фигурируют такие персоны, не входит в прямую компетенцию подполковника Коваля. Больше ничего предпринимать не нужно. В дальнейшем – только выполнять указания. Да и то – если в них возникнет необходимость.

Несколько дней назад все пошло не по плану. Начальник Черниговского УМГБ убедился в этом, доложив о бахмачских событиях в Москву и услышав в ответ длинную матерную фразу Берии. Из чего следовало: оказывается, это он, подполковник Коваль, не уберег вагоны. Даже если переложить ответственность по эстафете на Аникеева, легче не станет – с самого Коваля меньше не спросят. Но невольно подтвердились и прежние подозрения подполковника: третий вагон, ограбленный и сожженный вместе с остальными, имел для реализации планов Лаврентия Павловича значение даже более важное, чем два других.

Затем появились московские гости – майор Лужин и этот странный немец, Густав Винер. Выглядел он полным тюфяком, как внешне, так и повадками напоминая Ковалю врагов народа из числа всякой там профессуры и прочей так называемой интеллигенции, мутившей воду еще до войны. Через кабинет Коваля с тридцать седьмого по сороковой годы включительно подобных умников прошло великое множество. Позже он узнал, что не все получили заслуженное – высшую меру или возможность исправиться трудом в лагере; даже сам поднимал документы, позволяющие пересмотреть некоторые дела и переместить отдельных умников из лагерей в специальные ОТБ. Что ж, пускай приносят пользу родине хотя бы там, в «шарашках»…[29]

Немного поразмыслив, Коваль решил: Винер представляет для органов примерно такой же интерес, что и враги народа, работающие в закрытых учреждениях. Договорившись с самим собой больше не морочить себе голову статусом немца, полковник заставил себя не обращать на этого Густава особого внимания. И сосредоточиться на работе.

Коваль еще раз внимательно прочитал документы, с которыми ознакомил его Лужин.

Ничего не изменилось. Как с первого раза, так и теперь до подполковника не вполне дошел их смысл. Московский майор сидел напротив, закинув ногу на ногу, и явно ожидал от Коваля какой-то реакции. Винер, которого тот привел с собой, тихо устроился на стуле у стены. Подполковник дочитал до конца, делая вид, что пытается глубже вникнуть в суть изложенного. Затем с подчеркнутой аккуратностью положил документы в картонную папку, даже завязал тесемки симпатичным бантиком.

– Что скажете? – поинтересовался Лужин.

«Интересно, чего он от меня ждет? Ничего не скажу».

– Если я правильно понял, – начал Коваль, стараясь говорить как можно увереннее, – экспертиза, проведенная нашим… Не знаю, как его называть…

– Инженер Винер. Достаточно.

– Понял. Значит, инженер Винер смог провести свои исследования в полевых условиях…

– Не совсем в полевых, – тут же поправил майор. – Но и не в идеальных. Однако, если вы поняли, какие выводы он сделал, даже таких условий оказалось достаточно для выявления обмана.

– То есть, в золе, взятой на месте сгоревшего вагона, не обнаружено… гм… чего-то там? Я не знаю подробностей, товарищ Лужин. И понятия не имею, что должно было находиться в том вагоне.

– А я, товарищ подполковник, мог бы не показывать вам этих вот документов вообще, – парировал Лужин. – И если бы наш инженер Винер заявил, что все сгорело, моя миссия тут же завершилась бы. Свое задание я выполнил бы. И доложил бы Лаврентию Павловичу о прискорбном результате.

– Для кого прискорбном?

Видимо, этот вполне обычный вопрос майору чем-то понравился. Полуобернувшись, он коротко бросил Винеру несколько фраз по-немецки, услышал ответ, кивнул и снова переключился на Коваля:

– Правильно спросили, товарищ подполковник. Инженер Винер сейчас вот ответил – сгори содержимое вместе с вагоном, он бы очень расстроился. Как-никак результат его работы. Не полностью, конечно, однако – в том числе его. Винер очень хочет приносить пользу нашей стране. Сами же должны понимать: разгромлен всего лишь фашизм, война с другими проявлениями мирового империализма еще впереди. Потому работа, которой занимался Винер по приказу нацистов, будучи узником Дахау, для нас крайне важна. Согласны?

– В подробности не посвящен, однако вам верю на слово, – кивнул Коваль.

– Но если бы огонь уничтожил содержимое того вагона, оставалась бы уверенность: оно не попало в чужие руки. – Лужин снова сказал что-то немцу, тот коротко ответил, майор перевел: – Винер говорит, пришлось бы начать все сначала. На это может уйти какое-то время, только мы, по большому счету, особо никуда не спешим. Создаются другие оборонные проекты. Однако выводы наш инженер сделал неутешительные. В вагонах, судя по структурному анализу продуктов сгорания, не было ящиков и контейнеров, в которых транспортировался груз. Дальше думайте сами.

Хорошо, хоть здесь ответ ясен.

– Бандиты забрали его с собой.

– Именно так. Но зачем жечь вагоны, когда достаточно просто ограбить? Зачем тратить на это время, которого у нападавших и без того не так уж много? Да, товарищ подполковник, есть во всей этой истории подробности, в которые вы не посвящены. Однако, надеюсь, вы, даже имея небольшой объем информации, понимаете: содержимое третьего вагона для обычных бандитов ценности не представляет. Вскрыли вагон, сломали ящик, увидели то, что внутри, – и решили с этим не возиться. Добра из двух других вагонов без того хватает. Тем не менее они перегрузили ящики из вагона в кузов одной из своих машин. А потом – сожгли все три вагона. Как вы думаете, для чего?

Ковалю с некоторых пор перестал нравиться тон москвича, младшего по званию. Но будучи опять же неглупым и опытным в своем деле человеком, подполковник представлял себе уровень полномочий, которыми наделила майора Москва. Поэтому принял подобную манеру ведения разговора как должное. И выдвинул версию:

– Предполагаю, товарищ Лужин, нападавшие дали понять: часть добычи, ненужную им, они решили не оставлять никому. Кстати, сгори вагон вместе с ящиками, – ладонь легла на завязанную папку, – я, даже примерно зная о характере груза, понял бы действия бандитов. Заметают следы, избавляются от смертного приговора. За похищение такого груза меньшее не полагается, ведь верно?

– Вижу, мы движемся в верном направлении. Хорошо, тогда еще один вопрос. Допустим, нападавшие не знали, что в том злополучном вагоне. Просто перегрузили ящики, не теряя зря времени. Разберемся, дескать, потом. Имел бы смысл в таком случае пожар?

– Нет. – Отвечая так, Коваль был совершенно уверен.

– Сами догадаетесь? Я хочу услышать правильный ответ от вас, товарищ подполковник. Я должен понимать, в какой мере вы осознаете важность случившегося и насколько верно оцениваете ситуацию. Если вы поможете мне сделать такой вывод, я получу все основания доложить Лаврентию Павловичу о том, насколько верно вы представляете суть случившегося и какие меры готовы принимать.

И здесь полковнику не пришлось долго думать.

– Бандиты были информированы о содержимом всех трех вагонов. Точнее, не так, – тут же исправился он. – Знали, что там трофейное барахло. Но когда увидели содержимое третьего вагона, поняли, во что влипли. Проще, конечно, не трогать его. Или предать огню. Но что-то заставило их попытаться убедить нас: груз, не нужный обычным грабителям, сгорел.

Теперь Лужин говорил с Винером чуть дольше обычного. Немец отвечал так же коротко, односложно и, судя по тону, утвердительно. Завершив разговор, майор опять повернулся к Ковалю:

– Я перевел ему, о чем мы говорим. Он тоже согласен: интересующий нас груз попал не к случайным людям. Кто-то из нападавших – явно не примитивный бандит. Для того, чтобы понять, что в ящиках, надо иметь хотя бы поверхностные знания. Поди догадайся теперь, как они свой неожиданный трофей используют.

– Немец так думает?

– Причем тут немец! Это мои выводы! И вы с ними согласны, как я вижу!

– Да. Наверняка бандитов кто-то навел. Они сами не знали, какая добыча придет в руки. Хотите, чтобы и тут я сказал первым? Добро, скажу: вот уже несколько дней уголовники представляют реальную угрозу интересам нашей государственной безопасности. Похоже на правду?

– Очень похоже. Я рад, товарищ Коваль, что у нас здесь и сейчас появилось обоюдное понимание ситуации. Следовательно, ваша задача – держать руку на пульсе. Кто там, на месте, занимается делом, напомните мне?

– Милиция. Вооруженное ограбление – компетенция структур МВД. Руководит лично майор Гонта, начальник милиции. Мы с ним, как оказалось, даже некогда на одном фронте воевали…

– Лирика, – отмахнулся Лужин. – Пускай этот ваш Гонта работает. Больше, чем тамошняя милиция знает, им, сами понимаете, и не надо знать. Как только Гонта вычислит банду, подключайте наших бойцов. Милицию побоку, дело УМГБ забирает себе. Надеюсь, все образуется за несколько ближайших дней.

– Я тоже надеюсь.

– Вот и славно. – Лужин взглянул на часы. – Война войной, а обед по расписанию. Не присоединитесь к нам?

– Обязательно! Нам теперь всем надо хорошо питаться!

…Подполковник Коваль счел излишним посвящать майора Лужина в то, что уже успел запросить из Москвы справку о майоре Гонте.

Когда узнал, где тот воевал, внутри шевельнулось что-то тревожное. Словно отголосок далекого эха давно ушедших событий. Коваль никогда не успокаивался, получая подобные сигналы. Для понимания, откуда слышен звон, хватило одной ночи. Поспал подполковник недолго, открыл глаза еще затемно в полной уверенности: а ведь некоего капитана разведки полка, особый отдел которого возглавлял его младший товарищ и надежный друг Василий Вдовин, допрашивали в связи с гибелью того в бою.

Тогда проверяли версию о нападении диверсантов. Потому подключили только-только образованный СМЕРШ[30]. Потом диверсанты отпали, но докладные, составленные смершевцами, Коваль тогда запросил. Сотруднику особого отдела фронта не отказали, он их внимательно изучил – и за что-то странное зацепился.

Потом появились другие, более важные дела.

Но теперь сомнения двухгодичной давности напомнили о себе, когда в поле зрения Коваля неожиданно попал не просто майор Гонта – тот самый Гонта, гвардии капитан, к которому Вася Вдовин проявил профессиональный интерес.

А потом погиб в том же бою, в котором предмет его интереса, Дмитрий Гонта, геройски уцелел. Отбившись от немцев без единой царапины.

Подполковник Коваль не спешил вводить майора Лужина в курс своих не пойми откуда взявшихся подозрений. Пока достаточно сделать повторный запрос в Москву.

Он знал, кто и как поможет получить материалы дела, которое сотрудники СМЕРШа завели два года назад.

4

«Язык»

Черниговская область, Бахмач

– Дурак ты, Хомич! Институт кончал, свыня, а все равно дурачок! Чего лыбишься? Я вообще беспризорник был! А в детдоме плохо учился! Со мной учителя воевать перестали! Знаю буквы – и ладно! Я газеты только для раскурки и растопки понимаю, сечешь? Но даже я знаю, Хомич: вот это вот называется го-бе-лен! И его, дурня ты кусок, на стену вешают! Не ковер, смекаешь?

Если рыхлый, испуганный, обливающийся потом толстяк и собирался что-то промямлить в свое оправдание, Костя Дубовик не оставлял ему такой возможности. Каждое сказанное слово вбивал в приоткрытый рот своей жертве, словно припечатывал.

Кулаком.

Хотя с этим было сложнее: полноценного кулака Костя сжать не мог ни правой, ни левой рукой. На левой не хватало указательного пальца. Верхние фаланги среднего и безымянного тоже пришлось отнять. На правой в госпитале удалось сохранить все, лишь на месте мизинца торчал обрубок.

Военврач считал чудом, что саперу удалось сохранить обе руки. Дубовик в чудеса не верил, ему больше нравилось им самим придуманное объяснение: мол, сапер ошибается один раз, но и повезти ему однажды тоже может.

Так или иначе, с оружием Костя даже покалеченными руками научился управляться ловко. Когда явился прошлой весной устраиваться в милицию, Гонта сперва сильно засомневался.

Да, согласился начальник, война не закончилась, в тылу бандитизм, работы навалом, недокомплект. Однако не до такой же степени, чтобы брать на оперативную работу комиссованного, у которого, извините, полторы руки.

Тогда старший сержант Дубовик не обиделся. Просто попросил Дмитрия дать ему пистолет и автомат, вывезти за город, в лес, а там товарищ майор все увидит.

Вернувшись обратно в управление в компании уже довольного собой фронтовика, которого по уму следовало бы считать инвалидом, Гонта впервые за долгое время растерялся. Впрочем, это состояние майор быстро преодолел, приняв от Кости заявление и поставив на довольствие.

Дубовик был одним из трех оперативников, формально числившихся в отделе уголовного розыска. На самом же деле четкого разделения обязанностей у сотрудников отдела милиции города Бахмача и Бахмачского района не было. И в ближайшем будущем не предвиделось. Милиция занималась всем, от грабежей до пьяных драк. Конечно, такое положение дел невероятно утомляло. Поэтому, когда Гонта велел бросить все силы розыска на расследование громкого бандитского нападения, сотрудники не скрывали облегчения.

Каждый понимал – передышка временная. Вычислив банду, придется уступить место МГБ, о чем Гонта сразу и честно предупредил.

Среди оперативников, как и вообще среди вверенного ему личного состава, не было никого с опытом работы в органах. Однако они взяли бандитский след довольно быстро, лишний раз убедив Дмитрия: вот что получается, если упорно двигаться в одном направлении, а не распыляться по мелочам.

Героем дня Гонта по праву считал именно Дубовика.

Это ведь Костя вычислил, где находится «французский гобелен ручной работы с изображением льва и львицы перед спариванием». Именно с таким описанием он значился под номером двадцать шесть в полученном от начальника УМГБ списке похищенных ценностей.

Всего там было указано сорок три позиции, и оставалось полагаться на цепкую память вчерашних фронтовиков. Ведь самих предметов никто из них, включая Гонту, в глаза не видел. А некоторые названия вообще не поддавались разгадке. К примеру, Дмитрий хоть и служил в милиции раньше, не готов был, глядя на ювелирное изделие, ответить, диадема перед ним или нет. Между тем в перечне трофеев значились даже две диадемы.

Поэтому Гонта решил чуть позже особо отметить Костю. Как именно – придумается. Пока же он вместе с остальными стоял и молча наблюдал, как Дубовик ловко и агрессивно работает с подозреваемым.

Звали того Лев Карпович Хомич. Навела на след Люська Молдаванка, по паспорту – Людмила Леонидовна Топорчук, получившая прозвище благодаря факту своего рождения в Бессарабии. Каким ветром занесло двадцатилетнюю девушку аж в Бахмач, никого из ее знакомых мужчин не интересовало. Их больше волновала сама Люська из парикмахерской, которая вела достаточно свободный образ жизни. Делить койку Молдаванка предпочитала не с мелкой шушерой. Призналась как-то в доверительном разговоре: одно время терлась возле уголовников, больше не хочет. Теперь предпочитала держаться мужчин серьезных. Как вот Лев Хомич, ответственный работник ОРСа[31].

На оперативной связи в милиции, конкретно – у Дубовика, девушка легкого поведения состояла с тех времен, когда еще вертелась в уголовной среде. Позже, опять-таки в откровенной беседе, пояснила Косте: оборвала все, связывающее ее с уголовщиной, лишь только подписалась давать информацию милиции. Дубовик оценил ход: Люська Молдаванка обезопасила себя одновременно и от милиции, и от преступных связей. Ведь если нет этих связей, не о чем и докладывать милиции. Ну а коли нет нужды стучать, так и не засветится однажды перед не знающими жалости уголовниками.

Начав розыск, оперативники раскидали нужную информацию веером.

Что-то из награбленного непременно должно всплыть, причем – в ближайшее время. Версию выдвинул сам Гонта, как только все сошлись в едином мнении, чьих это рук дело. Представляя состав и понимая характер банды, Дмитрий предположил и остальные с ним согласились: в вагонах искали, помимо прочего, продукты. Не найдя их среди сгруженного в кузова трофейного барахла, бандиты непременно станут искать способ совершить натуральный обмен: к примеру, толкнуть какую-нибудь диадему за картошку, крупу, хлеб и сахар.

Общую оценку трофеев Гонта представлял себе весьма приблизительно, допуская – для бандитов ценность каждой вещи определяется количеством продуктов или денег, которые можно за нее получить. Поэтому прикинул: нужно по возможности контролировать в ближайшие дни не только городской базар, но и прочие места, где сосредоточены продуктовые склады. Рядом с продуктами или продуктовыми карточками всегда есть люди, к которым давно пора внимательно присмотреться. И Люська Молдаванка старалась общаться только с этим контингентом.

Она получила нужные инструкции от Дубовика. Услышав, что в обмен на любовь может получить в подарок вещь, взятую с серьезного убийства, девушка сама испугалась. И через два дня по условленному каналу связи вызвала Костю на свидание. Так он, а затем и Гонта узнали: на полу в квартире ответственного работника ОРСа Льва Хомича появился новенький ковер. То есть на вид не такой уж и новый, просто три дня назад, когда Люська встречалась с кавалером для любви в той же комнате, коврика с двумя львами на полу не было. Да к тому же хозяин предложил, со слов Молдаванки, обновить ковер, изобразив страсть прямо на нем. На полу, словно лев со львицей.

Остальное – дело техники. Толстый снабженец, как с налету выяснил Костя, выменял гобелен со львами на три буханки хлеба, мешок крупы и четыре банки американской тушенки. Дальше Дубовик сгреб Хомича в охапку, искалеченные руки хватку не ослабили. Наоборот, кажется, перепугали жулика еще сильнее, да еще в придачу к Костиному рыку:

– Когда?

– Вчера! – проблеял Хомич и тут же искренне, даже не пытаясь вызвать к себе жалость, просто констатируя факт, как бы предупреждая, признался тем же дрожащим голосом: – Товарищи, я обмочусь сейчас.

– На здоровье! – Дубовик вновь тряхнул его. – Можешь хоть обосраться! Штаны тебе поменять никто не даст! Так в камеру и пойдешь вонючий! У нас там уже сидит контингент, и тот народец не сильно любит, когда к ним кидают вонючку! Думаешь, тебя там помоют?

– Не надо! – снова заблеял снабженец, неуклюже маша вокруг себя полными, но какими-то ненастоящими, тряпичными руками. – Не надо! Я все скажу!

– Что ты скажешь? Что ты, морда твоя жирная, можешь мне тут сказать?

Гонта понял – пора вмешиваться. Шагнув вперед, коротко приказал:

– Пусти его, Костя. Правда обоссытся, еще замараешься. Хватает вонищи тут без его дерьма.

Дмитрий нарочно держался грубо. Немного переигрывал. Но это лишь помогало – колоть Хомича нужно было немедленно, не оставляя ему шанса оценить создавшееся положение трезво.

Так разведчики «потрошили» захваченных «языков».

Захватили снабженца быстро, без лишнего шума. Информацию от Люськи получили утром, но брать Хомича в жернова решили под вечер, дома. Благо, тот жил один, а вот внезапное исчезновение начальника вызвало бы подозрения на службе. Гонта допустил, что Льва Карповича могли пасти «клиенты». А топорно сработать, дать им сигнал тревоги майор не имел права.

Ослабив хватку, Дубовик резко оттолкнул снабженца. Тот, пытаясь устоять, засеменил ногами, упал задом на краешек дивана, не удержался и сполз на пол, прямо на разложенный вместо ковра гобелен со львами. В следующий миг Гонта повис над ним, отрывисто велел:

– Встать.

Не кричал, однако подобный тон подействовал на толстяка намного сильнее. Опираясь о край дивана, Хомич выпрямился, изо всех сил стараясь сохранить хотя бы в собственных глазах остатки достоинства. Вытер блестящий от пота лоб, уже не блеял – словно рапортовал:

– У меня язва, товарищ…

– Чего?

– Извиняюсь… Гражданин майор, язва у меня. И сердце. Нельзя мне в тюрьму.

– Ты думал, мы тебя дома оставим? Под домашним арестом? Ты вообще думал о чем-нибудь, сволочь? Людям жрать нечего, а ты тут со своей язвой…

– Излишки это!

– Ага, излишки? Откуда они у тебя взялись, расскажи мне? Еще лучше – напиши! Подробно, как у графа Льва Толстого в романах! И признание твое чтобы тянуло, крыса тыловая, на первый том «Войны и мира»! Ясно тебе?

– Ясно! Ясно, гражданин майор! Во всем признаюсь, про все напишу! Только не надо меня в общую камеру! Язва у меня, пузырь плохо держит, когда сердце колотится! Там же такой контингент… Сами же знаете…

– Я, Хомич, все знаю. Добре, что ты тоже имеешь понятие, что тебя ждет, морда. Поэтому предлагаю тебе такой вариант. Роман свой излагаешь прямо тут. Во всех подробностях. Вспоминаешь и старательно записываешь, что, когда, куда, кому, сколько. Глубину раскаяния своего отдельно пропишешь. С тобой останется наш сотрудник, не вздумай дурить.

Этот решение пришло только сейчас. Войти в дом незаметно удалось. Получится ли вывезти Хомича в управление, не привлекая внимание, – тот еще вопрос. Поэтому Гонта решил рискнуть. Пока с задержанным побудет кто-то из оперативников. Уже максимум через час он пришлет сюда пару милиционеров, пускай скрытно выводят «языка».

– Понял меня? – переспросил он грозно. – Бумага есть в хате?

– Найду, найду! Обязательно найду! – Снабженец так интенсивно закивал головой, что Дмитрий подумал – сейчас оторвется, покатится просто ему под ноги.

– Ладно. Пока быстро говори, откуда гобелен.

– Вы про коврик?

– Он дурку валяет, товарищ майор, – послышался из-за спины голос Дубовика, отчего голова Хомича стала втягиваться в плечи.

– Время тянешь, сволочь. Откуда гобелен?

– Не знаю…

– Что ты сказал сейчас?

Пора заканчивать спектакль – Гонта всерьез начал терять над собой контроль после этой фразы.

– Вы не поняли… не поняли, гражданин майор! Я не знаю, откуда он у него… Коврик… Гобелен… Не представляю, откуда он его выкопал…

– КТО?!

– Васька! Васька Кривой! Я просил его… велел не приходить… не появляться в городе без дела… А он говорит – как раз по делу! Вот, говорит, возьми, вещь стоящая, иностранная, трофейная…

– Так и сказал – трофейная?

Вместо ответа голова Хомича вновь интенсивно затряслась.

– Кривой откуда знает? Он же сявка вокзальная?

– Понятия не имею! Не поверил! Покажи, говорю! Показал. Гляжу – правда, дорого вещь стоит. Поторговался я, конечно…

– Хватит. Прекращай свой словесный понос.

Ну вот. Теперь майор Гонта уже наверняка знал дальнейшее направление поиска.

– Костя, Петро, слышали? – спросил он, не оборачиваясь.

– Мелковат Кривой для этого, – отозвался Петро Синельников, направленный сюда, в Бахмач, прошлой осенью по разнарядке из военкомата. Бывшему командиру стрелкового взвода было все равно, где служить в мирное время: семья погибла под бомбами в сорок третьем, когда широким фронтом шло наступление на киевском направлении.

– Не его уровень, – согласился Гонта, машинально поправляя портупею и одергивая гимнастерку, убирая складки. – Только никто и не говорит, что Кривой был в том деле. Но где-то он гобелен взял. И, мыслю я, цепочка тут короткая. Значит, быстро мне Кривого пред ясны очи. Юрченко! – окликнул майор третьего опера, самого старшего по возрасту из всех троих, служившего в разведке на Втором Белорусском. – Останешься здесь, с нашим писателем. Пускай пишет, пока рука не отпадет. Я – в управу. Вопросы будут?

– До ветру мне можно? – осторожно, словно боясь услышать отказ, спросил задержанный.

Вытрясти показания из мелкого вора Васьки Кривого оказалось еще проще.

Здесь Гонта тоже все рассчитал верно. Хомич, жулик и спекулянт, наловчился сбывать налево все, что мог раздобыть, пользуясь служебным положением. Не испытывая особой потребности в продуктах, он скупал, чаще всего за бесценок, дорогие вещи у всякого, кого продавать их заставляла нужда. С барыгами старался дела не иметь, обоснованно опасаясь – они рано или поздно приведут к нему милицию. А вот напрямую у воров брать не гнушался. При этом Хомича и ему подобных не волновало происхождение добра, которое попадало в руки.

Им, и без того перепуганным, однако не имеющим прямого отношения к уголовной среде гражданам, приходилось втолковывать: какую-нибудь брошку довоенной работы, купленную по случаю для жены или любовницы, могли снять с трупа. Да и то – не до всех сразу доходило. Личностям же вроде Васьки Кривого, рецидивистам, не нужно специально объяснять, чем грозит хранение и сбыт добычи, взятой на «мокром» деле. Кривой, известный не только в городе, но и во всей округе вор, признавал вину, если брали с поличным. Однако, когда предъявить ему граждане начальники ничего не могли, занимал прочную, непробиваемую оборону. Васька славился репутацией человека, близко не рискующего подойти к чему-либо, связанному с «мокрым». И пользовался этим в полной мере. Это, прежде всего, очень помогало ему самому, когда где-то совершалось очередное убийство с целью ограбления.

Зная умение Кривого держаться подальше от подобных случаев, милиция даже не тратила на него время. Однако военное и послевоенное время внесли коррективы. Дело в том, что закон суров, но он – закон. Поэтому вор-рецидивист Кривенко Василий Игнатьевич, 1903 года рождения, осужденный в мае 1941 года, войну и оккупацию пересидел в лагере за Уралом. Окончание срока подошло к маю 1945 года. После чего гражданин Кривенко вышел на свободу с чистой совестью, вернулся в родные края, осмотрелся и понял: полностью избегать всего, что так или иначе связано с убийством, у него пока не выйдет. Единственный выход – по возможности сводить такие контакты до минимума.

Здесь, понял Гонта, как раз был такой случай. А еще Дмитрий лишний раз убедился в своем умении чувствовать природу таких, как Кривой. Майор рассчитывал на то, что Васька просчитал ситуацию давно. И уже ввязываясь в нее, представлял, какая опасность грозит, если «граждане начальники» напрямую соотнесут его с человеком, рядом с которым он оказался. Стоило Кривому перешагнуть порог кабинета, Гонта увидел выражение лица задержанного и понял: не ошибся. Значит, недолго придется возиться.

Его ввели Дубовик и Синельников. С ходу поздоровавшись, Васька тут же задал майору короткий вопрос, услышал такой же короткий ответ. Затем Кривой поднял руки, скованные наручниками, перед собой на уровень груди и заявил:

– Хочу признаться чистосердечно. Бес попутал, Дмитрий Григорьевич. А вот они – свидетели.

– Мы твоего договора с бесом не слыхали, – заметил Костя.

– Ага. И не видели, как он тебя путал, – добавил Петро. – Так что, Кривой, ты тут девочку из себя не строй. Такие, как ты, девочками даже не рождаются… сдается мне.

– Со всем согласен, граждане, – покорно признал Васька. – И все равно, гражданин майор, мы можем с вами остаться тет-а-тет?

– Чего еще по-французски знаешь? – усмехнулся Гонта.

– А это разве на французском? Я думал, просто так.

– Что – просто так?

– Ну, вроде присказка у интеллигентов такая.

– Ладно, интеллигент, поговорим. Обождите, хлопцы, пока. Передохните чуток.

Дубовик с Синельниковым охотно подчинились. За несколько даже не дней – суток, истекших с момента нападения на станцию, предложение немного перевести дух оба услышали от своего начальства впервые.

А через пятнадцать минут после того, как за обоими закрылась дверь, Дмитрий Гонта не просто получил подтверждение своим подозрениям. О том, кого надо искать, догадывались не только Дубовик и Синельников. Главного подозреваемого определили в первые же часы. Других версий не было, кажется, ни у кого из сотрудников городской милиции, включая участковых. Вор Васька Кривой лишь окончательно и безоговорочно их подтвердил.

Ведь, только войдя, уточнил, о ком именно от него хотят узнать граждане начальники, верно ли он все понимает. А подчиненные не удивились, услышав это.

Но Гонта, оставшись наедине с задержанным, после короткого и предметного разговора узнал, где наверняка окопались и прячут награбленное бандиты.

Банда Ржавого.

Больше некому.

И теперь лично для майора Гонты начиналась самая сложная часть задуманной им операции. Он во что бы то ни стало должен сейчас выиграть время. Причем не только у МГБ, но и у своих подчиненных. От которых тоже придется пока скрыть место, где базируется вооруженная до зубов группа Григория Ржавского, военного преступника по кличке Ржавый.

По поводу него имелось отдельное указание – живым можно не брать.

– Расклад, мужики, следующий.

С того момента, как Гонта определил Ваську Кривого в камеру, обратный отсчет начался. Пульсировали минуты, и Дмитрию не хотелось тратить время попусту. Поэтому, пока мчался на мотоцикле домой, где ожидали Соболь и Борщевский, сложил в голове окончательный план. На обсуждение не выносил: просто собрался огласить его бывшим разведчикам. Решение принято, теперь они получали конкретное задание. Выполняя которое, должны действовать по обстоятельствам – как на фронте.

– Итак, дано. Ржавский Григорий Филиппович. Год рождения – одна тысяча девятьсот десятый. Место рождения – город Чернигов. Рост средний, волосы русые, глаза голубые, об особых приметах пока не сообщается.

– Что значит – пока? – не понял Иван.

– Могли появиться. Он в розыске уже полтора года. Судя по документам из архива абверкоманды, шрамов на морде, как и ничего другого, чем бы он выделялся, у Ржавого не было. Кто знает, вдруг теперь есть… Дело не в этом. Вот, любуйтесь и слушайте дальше.

Выложив на стол фотографию, с которой смотрел мужчина среднего возраста без особых примет, Гонта продолжил:

– Осужден за бандитизм в тридцать девятом. Бандитское нападение на инкассаторов, с убийством. Дело прозвучало громко, хорошо помню, как по району рассылали ориентировки. У нас-то по большей части тихо, убивали не часто, слава богу… Так, ладно. Значит, кличку свою Ржавый уже тогда носил, а вот главарем банды не был. Подрезали инкассатора финкой, такую же нашли при обыске там, в «малине», где банду накрыли. Кто убивал – по-моему, тогда точно не установили. Никому на себя брать такое дело неохота, доказательств никаких. Пальцы с рукоятки вообще сняли женские: содержательница притона, где они тихарились, любовница одного из бандитов, сало ею резала. Понятно, на дело с лихими ребятами не ходила. Я это к тому говорю, чтобы понятно стало, почему главаря подвели под высшую меру по совокупности, а остальным навесили крупные срока. Дальше так. Весной сорок второго бандит Ржавский подал заявление на фронт, желая сражаться за Родину, за Сталина и искупить вину кровью. Был зачислен вместе с такими же в штрафную роту, подробности в деле есть, нам сейчас они не нужны. Ну а летом того же года дезертировал.

– Следовало ожидать, – кивнул Соболь.

– Явление знакомое, – подтвердил Гонта. – Сдавшись в плен, попал в диверсионную школу абвера. О его подвигах там тоже известно, но пропустим. При отступлении немцам удалось уничтожить не все документы. Среди сохранившихся нашлось личное дело Ржавского, снят в немецкой форме. Куда он девался, не знает никто, хотя некоторых курсантов удалось захватить. Не видели Ржавого ни живым, ни мертвым. Но летом прошлого года здесь, по округе, пошла пошесть[32] бандитских нападений. Была засада, чуть не накрыли, группа прорывалась с боем. Осталось двое убитых, одного тяжело ранили. В больнице умер, но его успели допросить. Так выяснили, что главарь банды – тот самый Григорий Ржавский, вооружены они трофейным оружием. Состав – десять человек.

– Семь, – вставил Борщевский. – Уже семь.

– Не скажи. – Гонта закурил. – Кто знает, может, с того времени у них пополнение было. Обращаю ваше внимание, мужики: Ржавому нечего терять, и, кроме того, он прошел специальную подготовку в школе диверсантов. Пускай даже ускоренную, но кое-чему обучен. Есть там еще двое бывших курсантов, вовремя сделавших ноги. Остальные – сброд: полицаи бывшие, каратели. Не успели уйти с хозяевами, схоронились кто где.

– Они, выходит, больше двух лет по лесам партизанят? – Удивление Борщевского было искренним.

– Я в тылу, Ваня, с сорок четвертого. Положение обязывает ковырять ситуацию. Если тебе интересно, поясню. Когда началось массовое бегство, о своих цепных псах хозяева думали в последнюю очередь. Подразделения вспомогательной полиции или оставляли прикрывать отход, или просто бросали на произвол судьбы. Полицаи уходили подальше от мест, где успели нагадить, потом каждый был уже сам за себя. Самые ушлые обзаводились фальшивыми документами, смешивались с обычными людьми. Освобожденные территории, бардак, все способствовало. Тю ты, у нас в районе история была: полицай из Богодухова с документами красноармейца попал в госпиталь, там его даже подлечили, комиссовали. Типус пристроился в одном селе у вдовы, мужиков-то не хватает. Так филонил почти год, пока не раскусили. Удрал в лес, около месяца ловили. – Гонта снова закурил. – Я трачу время на этот разговор только затем, чтоб вы понимали, с кем придется иметь дело. Ну и картина нападения косвенно подтверждает: бандитов таки не меньше семи.

– Согласен, – вновь кивнул Павел. – Глядите, мужики: они на трех машинах приехали, если ошибки нет.

– Почва влажная, мягкая, – напомнил Гонта. – Следы трех автомобилей, верно все. К тому же свидетели есть, видели колонну.

– Вот и считаем. – Соболь загнул сразу три пальца. – Уже трое, за баранками. Да в каждой кабине по бойцу. – Он сжал кулак и согнул мизинец другой руки. – Допустим, еще один человек болтался где-то в кузове. Информация о составе банды какой свежести, командир?

– Осень прошлого года.

– Точнее?

– Ноябрь.

– Еще точнее?

– Конец месяца.

– Значит, считай – декабрь. Когда они активизировались в округе после того?

– Легли на дно. – Гонта заметно оживился. – Слышь, Павло, а ты правильные вопросы задаешь. Не думал в органах послужить?

– Благодарствую, – последовал сдержанный ответ. – С органами я уже познакомился слишком близко, чтобы там еще и работать.

– Понял, извиняюсь. Проехали. Значит, что имеем? Только сейчас припоминаю – никто о Ржавском не слыхал, почитай, до конца этого января. Поговаривали, убрались они совсем. А с началом февраля опять началось. Видать, уходили, зализали раны, отлежались. Может, где еще пошуровали. Теперь вернулись. Ржавый – главарь, ему в родных местах командовать ловчее. И если за это время к ним никто не примкнул… – майор выдержал паузу, подводя в уме окончательный итог, – если никто к ним не присоединился… Таки да, хлопцы, семеро их должно быть.

– Как дважды два.

– Вот. А база у них на старой усадьбе, это километров десять на север, в лес.

– Если, конечно, твой «язык» не соврал, – вставил Борщевский.

– Вряд ли. Ему не выгодно. Наоборот, Васька опытный, ситуацию прокачал, как положено. Зачтется такое признание обязательно. Тем более бояться мести Кривому не надо. Я на пальцах изобразил: скорее всего, никого в живых не оставят, всех покрошат автоматчики. Кто уцелеет – вышка, без вариантов. Кривой еще и героем станет при хорошем раскладе.

– Что за усадьба?

– Одно название, вообще-то. До революции местный богатей жил. Так, уездный князек. Потом селяне все разгромили, растащили. Долго была чем-то вроде дома с привидениями. – Гонта усмехнулся. – От города хоть недалеко, однако и не рядом. Под учреждение не приспособишь. Хотели коммуну создать для беспризорников, потом что-то вроде лагеря детского. В конце концов приспособили под склад. В войну там немцы пленных держали. Теперь вот пустует. Но крыша над головой есть, а главное – подвалы. Мыслю так: трофеи складировали там, обитают рядом. Жрать нечего, вот и решили помаленьку скидывать добро в обмен на продукты по своим каналам. Должны были влипнуть, я предполагал.

– Наша задача какая?

– На удивление простая. – Дмитрий взглянул на часы. – Пока текст песенки, которую мне один на один спел Васька Кривой, никто, кроме вас, не знает. Декорация – задержанный думает. Я возвращаюсь назад, снова его вызываю. Кривой уже должен все обдумать, написать мне признание. Дальше я даю информации ход. Долго волынить не смогу, но пока доложу, пока в области переварят, пока примут решение… Короче говоря, автоматчики могут выдвинуться из Чернигова часа через три.

– А здесь разве солдат не хватает?

– Уточняю расклад, Ваня. Начальник УМГБ дал понять: все контролирует лично. Значит, и автоматчиков пришлет из области. Если вообще сам с ними не прискачет. Так что нам нужно всего лишь быть на шаг впереди полковника Коваля. У нас три часа, не больше. Считайте, вам двоим надо совершить диверсию. Уничтожить вражескую базу стратегического значения. А я прикрываю тылы и занимаюсь обеспечением. Так что, подбиваем бабки?

– Валяй, командир, – сказал Соболь. – Расклад понятен в целом, но закрепить не мешает.

– Добраться к старой усадьбе. Ликвидировать банду Ржавого. Если трофеи там же – уничтожить. Лучше всего – подпалить, но по ситуации. Если трофеев Жукова там не окажется, найти способ вычислить, где все спрятано. Тогда снова получаем выигрыш по времени, ведь Коваль все равно не узнает ничего. Мы же, так или иначе, уничтожим груз, но уже чуть позже. Только сдается мне, барахло там, где Ржавый. У него не такой широкий выбор мест, где можно схоронить добро. Принимается?

– Трое на одного, – ухмыльнулся Борщевский. – Нормальный расклад, Григорьич. Фронтовой. Помнишь, как в сорок третьем под Бурлуком…

– Отставить воспоминания. – Ладонь Гонты легонько хлопнула по столу. – Вопросы еще будут?

– Ты про обеспечение говорил, командир, – напомнил Соболь.

– Все в мотоцикле. Ну, в коляске то есть. Неучтенного оружия навалом, конфискуем скорее, чем успеваем оформлять. Автоматы, пистолеты, револьверы, даже гранаты есть. Все боевое. Пошли вооружаться?

– Хоп!

Хлопнув от нетерпения в ладоши, Соболь вскочил первым и быстро вышел из дома во двор. Поднялись и Гонта с Борщевским, двинулись за ним. Но у дверей Иван неожиданно остановился, несильно сжал Дмитрию локоть.

– Погоди. Два слова еще.

Ожидая чего-то подобного в свете недавних разговоров, внутренне даже угадывая, что хочет сказать Борщевский, майор обернулся. Глаза встретились.

– Ну?

– Пашке знать не обязательно. Ты послушай. Я и дальше уверен: товарищ Сталин ничего не знает. Руководителя просто не информируют обо всех безобразиях в стране. Она большая, наш Бахмач на карте – тьфу. У Соболя свои счеты с МГБ, он в университете учился, математику знает. Думает иначе. Не будь здесь Павла, я бы разговаривать с тобой не стал, веришь?

– Верю. – Ответ прозвучал так же искренне, как и сказанное.

– Если бы и стал, то лишь для того, чтобы потом сесть и написать в Кремль, лично товарищу Сталину, какие дела Берия творит за его спиной. Тебе не с руки – мне сподручно. И не думай – Анна, все наши дела сюда никак не касаются. Наоборот, расписал бы я в письме своем обстоятельно, как начальник УМГБ по приказу Берии давит на тебя, фронтовика, героя войны, гвардейца. Вступился бы ради Анны. Ей же спокойнее, если у тебя нету неприятностей.

– Спасибо, Ваня.

– На здоровье. Мне надо, Митя, чтобы ты знал: не за тебя я сейчас с Соболем вдвоем на твое задание пойду. Ржавый пацанов положил на станции, зеленых совсем. Только служить начинали, на войну опоздали, видал я такую детвору. А государственная безопасность на маршала Жукова капканы ставит. Тоже, считай, на армию. Не Жуков голодом мое село заморил, Митя. Там не бойцы Красной Армии в оцеплении стояли, абы люди не выползали за околицы. Товарищу Сталину донесли про неурожай, сами здесь свои порядки наводили… гады… Главное: я офицер, кадровый. Берия открыл охоту на Жукова – выходит, на всех военных. Согласен?

– За честность еще раз спасибо, Иван.

– Ради бога. Так что не за тебя иду, Григорьич. За себя.

Отпустив локоть майора, Борщевский зачем-то провел ладонью по бритому черепу. Шагнул через порог, что-то вспомнил, повернулся, добавил:

– Вообще… Я вот наговорил тебе тут сейчас… Так это я себе, Митя. Не тебе.

5

Усадьба

Лес, район Бахмача

Мартовский день понемногу серел.

Марш-бросок от городской окраины до лесной стены удобнее и логичнее всего делать в сумерках. Но обратный отсчет не остановить, время играло против разведчиков, в том числе – время суток. Им нельзя ждать, когда все еще не слишком поздний мартовский закат начнет вступать в свои права. Хотя Соболь с Борщевским вооружились, своим главным оружием сейчас оба считали фронтовой опыт, удачу и навыки проведения диверсионных операций, которые пришлось воскрешать.

Оказалось, нужно для этого совсем немного. Когда сперва Павел, а затем Иван увидели в мотоциклетной коляске боевое оружие, оба потянулись к нему сразу. Сработали не так уж давно забытые инстинкты. Соболь, откинув прикрывавший содержимое коляски брезент, не знал, о чем подумал Борщевский, когда открылся этот небольшой арсенал. Сам же Павел позже, когда оба молча двигались по направлению к лесу, мысленно признался себе: после пережитого за несколько последних месяцев ему хотелось вновь взяться за оружие независимо от повода. Разделял ли Иван его желание, Павел понятия не имел. И пока спрашивать не собирался.

Они вообще не разговаривали. Когда уходишь на очередную операцию, соблюдать молчание – это неписаное правило. Что у Борщевского на уме, Соболь решил выспросить попозже. Если, конечно, после того, как выполнят задание, у него останутся к фронтовому другу какие-то вопросы.

Лётную куртку Соболь оставил дома у командира. Вместо его единственной пристойно выглядевшей одежи Гонта раздобыл другу старый, чуть отдающий бензином ватник. Кубанку Павло крепче насадил на голову. Не скинул и прохоря, они успели притереться к ноге, передвигаться в них было очень удобно. Борщевский тоже не мог похвалиться разнообразием гардероба. У вокзального грузчика имелось два вида одежды: рабочая и та, в которой прилично выйти, чтобы не приняли за бродягу. Облачившись в перетянутую офицерским ремнем стеганую зеленую телогрейку, галифе, зашитые в разных местах грубыми стежками, Иван больше походил на разведчика, идущего за линию фронта. Бритая голова, видеть которую Соболь за все военные годы привык, довершала перевоплощение – Павлу впрямь показалось, что они перенеслись назад, совершив путешествие во времени, как в читанной когда-то книге товарища Герберта Уэллса[33].

Светлое время суток создало, пожалуй, главную проблему для разведчиков. Гонта жил не на окраине, поэтому из города надо было выбираться, идя по улицам с оружием средь бела дня. У Дмитрия не было возможности незаметно вывезти их на окраину. А двое мужчин с автоматами, которые не похожи на военных и не служат в милиции, привлекали внимание, особенно – в свете последних событий: бойню на станции Бахмач не скоро забудет. Выход нашелся: Гонта перевез автоматы в мотоциклетной коляске сам и оставил в заранее оговоренном месте. Соболю с Борщевским осталось лишь спокойно пройти туда пешком, вооружиться и окончательно привести себя в полную боевую готовность.

Гонта предложил небольшой выбор. Неучтенного пока оружия в милиции, как он сказал, было достаточно. Однако ни весь арсенал, ни даже большую его часть майор вывозить не собирался. Поэтому подобрал оружие на свое усмотрение, и Соболь тут же захватил себе ППШ – к нему прилагалось даже два сменных диска. Их Павел рассовал по карманам, за ремень брюк сунул немецкий парабеллум. Борщевскому достался «шмайсер», к нему прилагалась только одна обойма, но Иван, немного подумав, автомат все-таки решил взять. Из оставшихся пистолетов, чуть поколебавшись, выбрал ТТ. В придачу к уже имеющейся обойме Дмитрий отдал ему свою.

Гранат оказалось только две, и Борщевский не возражал против того, чтобы ими вооружился Соболь – в бытность свою взводным Павло слыл одним из лучших метальщиков роты. Кто-то в шутку поговаривал: вчерашний школьный учитель швыряет гранаты с математической точностью. Тот не возражал, однако вернул одну ребристую «лимонку» Ивану – две сразу утяжеляли карманы.

Перед тем как выдвигаться, разведчики, вспомнив правила, попрыгали. Убедились: ничто не гремит, не звенит, движения также не сковывает. С тем и отправились.

Для ориентировки на местности карта не понадобилась. Борщевский, давненько обитавший в Бахмаче, представлял, где находится усадьба. Хотя сам там никогда не был: заброшенный особняк не представлял для Ивана ни малейшего интереса. Автоматы Гонта припрятал в разрушенной снарядами хате, самой последней на окраине. Этот отправной пункт и конечную точку – массив леса – разделяло метров пятьсот открытой местности. Непаханое поле нужно пересечь по диагонали, оставаясь незамеченными. Ползти по-пластунски разведчикам было привычнее. Вот только сумерки никак не вступали в свои права, и как знать, чье внимание привлекут двое вооруженных мужчин, ползущих по чернозему, как весенние черви. Неумолимый ход времени не оставлял разведчикам иного выхода: преодолеть опасное расстояние одним отчаянным рывком.

Соболь и Борщевский побежали одновременно. Командовал Иван – просто кивком уточнил у Павла, готов ли он, получил утвердительный жест в ответ и дал отмашку. Мужчины двигались споро, слаженно, широкими скачками, стараясь одновременно ступать, куда надо, не попадая в рытвину, при этом поглядывая по сторонам. При малейшем подозрительном движении оба готовы были распластаться на земле. Поэтому, когда Соболь внезапно упал, в следующий миг за ним рухнул Борщевский. Но Павел тут же подхватился, матерно проворчал что-то про яму, пригнулся и дунул дальше, словно заяц.

Стараясь поспеть за ним, Борщевский внезапно понял: теряет дыхание, куда-то пропала знакомая по войне сноровка, хотя и тело, и то, что находилось под черепной коробкой, делали, что положено, словно сами собой. Согласившись с совершенно несвоевременной мыслью, мол, пить надо меньше, и отбросив дурацкий вывод подальше, Иван сосредоточился на рывке, вложил в преодоление последних сотен метров побольше сил и наконец добежал до ствола старой сосны, тут же укрылся за ним, сполз по нему на землю, оперся спиной, перевел дыхание. Рядом, в кустах, восстанавливал дыхание Соболь. Сперва дышал громко, отрывисто, но вскоре дыхание выровнялось, до Ивана донеслось:

– Ты как?

– Порядок, – бросил Борщевский, также не повышая голоса, и поправил ремень автомата.

– Тогда не сиди. Как дальше?

– За мной.

Последний раз вдохнув, Иван выпрямился на выдохе. Павел вырос из-за кустов, выжидающе глянул на друга. Вместо ответа Борщевский показал рукой направление, затем выдвинулся вперед и, поскольку других вариантов не было, сам повел их маленькую группу.

Теперь они опасались лишь одного: обнаружить себя в лесу. Хотя, учитывая состав и характер группы противника, вряд ли Ржавский догадался выставить на подступах к усадьбе пост. Выводы оказались верными: добираясь до места и передвигаясь с максимальной осторожностью, практически бесшумно, словно две лесные тени, разведчики так ни на кого и не наткнулись. Разве что шумели несколько раз ветки впереди, только это на поверку оказывались самые обычные лесные звуки.

Когда наконец впереди среди деревьев замаячила старая усадьба, сумерки окончательно поглотили все вокруг, погрузив окружающий мир в то зыбкое состояние, когда еще не темно, но уже не совсем светло.

Они зашли сбоку.

К фасаду усадьбы изначально проложили широкую дорогу. Лес, росший по обе стороны, делал ее похожей на широкий живой коридор. Со своего места даже в условиях ограниченной видимости разведчики разглядели остатки шлагбаума. Точнее, обломки столбов, на которых он крепился. Вероятнее всего, установили его немцы, оборудовав в усадьбе лагерь. В подтверждение тому Соболь наткнулся на небольшой спутанный моток колючей проволоки. Вероятно, раньше ею обносили периметр. Пройдя вперед еще несколько метров, на такой же колючий моток наткнулся Борщевский, отбросив его ногой.

Дальше предстояло двигаться еще тише и осторожнее. Теперь разведчики не спешили, шли крадучись, рассредоточено. От дерева к дереву передвигались в шахматном порядке, прикрывая друг друга. Когда приблизились настолько, чтобы открылся достаточный обзор, Иван внезапно поднял руку.

Опасность.

Прижавшись плечом к дереву, легко перехватив автомат, выставив ствол перед собой, Соболь вгляделся в сумрак. Сразу увидел то же, что и Борщевский: из-за угла когда-то белого, а теперь слившегося со всем вокруг, облупленного и оттого посеревшего здания неспешно выступил часовой.

Со своего места разведчики не могли рассмотреть его, как следует. Но для них было достаточно увидеть автомат на плече. Вероятно, никакого нападения здесь не ожидали. Караульный был выставлен для порядка и просто обходил вверенную территорию, даже спокойно курил, чего на посту допускать нельзя. Видимо, Ржавый на правах старшего охрану наладил. Однако эти часовые имели очень слабое представление о правилах несения караульной службы. Разведчикам не пришлось долго ждать, чтобы получить очередное тому подтверждение: дойдя до угла, караульный остановился, повернулся лицом к стене и, повозившись немного, принялся мочиться.

Они подошли уже настолько близко, что могли почувствовать и заметить другие признаки того, что внутри здания есть люди. Легонько потянуло дымом. Борщевский переместился чуть правее, огибая усадьбу и подбираясь к ней с тыльной стороны. Теперь он увидел оконный проем, подмигивающий огоньком: там жгли костер. Ясно, крыша над головой, даже местами дырявая, обеспечивала пусть слабую, но все-таки защиту от дождя. Стены могли создать уют, укрывая от ветра.

Только все равно ведь холодно, вместо окон и дверей зияли темной пустотой прямоугольники. Соболь даже невольно представил, какие там, внутри, гуляют сквозняки. Поежился, словно самого протянуло.

– Что? – одними губами спросил Иван.

Вместо ответа Павел качнул головой, проводил взглядом исчезнувшего за углом часового, затем молча ткнул себя пальцем в грудь, показал на здание, сделал круговое движение кистью. Язык жестов не был универсальным. Каждая группа разрабатывает знаки под себя и для себя, не всякий посторонний при всей их простоте способен их расшифровать. Описания подобной грамматики нет ни в одном учебнике. Но зачем он нужен, если Соболь и Борщевский осваивали ее на практике – за линией фронта. Поэтому Иван понимающе кивнул, чуть дернул головой вверх, обозначая вопрос. Павел вытащил из-за голенища финку. Борщевского это вполне удовлетворило, теперь пришел его черед жестами рассказывать о своем плане. Получив одобрение, повел плечом.

Ремень автомата скользнул вниз.

Иван перехватил оружие.

Разведчики снова замерли, дожидаясь, когда же часовой появится в поле их зрения снова.

Еще раньше, когда тот, справив нужду, скрылся из виду за углом, Соболь зафиксировал время на циферблате часов. В войну зрение обоих привыкало к темноте быстро, освоилось и сейчас, даже не пришлось подносить ближе к глазам часы – трофейные, скромные, подарок соседа по койке в госпитале. Тот ушел тихо, спокойно, не проснулся после операции. Словно предчувствуя смерть, вечером без лишних предисловий протянул их Павлу: «Сохрани, лейтенант, если что».

Часовой обогнул периметр здания за двенадцать минут. Видно, ходил прогулочным шагом, неспешно. Когда фигура вновь скрылась за углом, Соболь дал отмашку.

Пригнувшись, Борщевский скользнул вглубь сумерек.

Слившись с темнотой, Павел лишний раз проверил, чтобы закрепленный за спиной ППШ не сковывал движений, стиснул в кулаке рукоять ножа. А затем, выбрав для себя кратчайшую траекторию, несколькими широкими прыжками преодолел расстояние от своего укрытия до стены особняка. Налетев на нее, прижался плечом, убедился: дышит ровно, действует уверенно, окончательно представив себя на той стороне, где повсюду враги, а сам он выполняет боевое задание, от успеха которого зависит исход если не всей войны, но одного короткого ее отрезка – так уж точно.

Оконный проем, из которого тянуло дымом, теперь был слева от него.

Прислушавшись, Павел уловил негромкий гул мужских голосов. О чем говорили, Соболя не интересовало. Он старался сейчас загнать подальше несвоевременные мысли о том, что там, внутри, на этот раз не фашисты. Обычные советские парни, встретив которых в городе средь бела дня, даже не допустишь мысли: вот идет враг. Понимая – с таким настроением вообще не стоило браться за подобное дело, Соболь легонько махнул свободной левой рукой перед собой, словно отгоняя ненужные думы, как тонкую паутинку в бабье лето. Затем сделал полшага вперед, подался, не устояв перед искушением заглянуть.

Он увидел то, что ожидал: темные фигуры, сгрудившиеся вокруг металлической бочки. В ней горел костер. Павел попытался пересчитать их, но путали тени, отбрасываемые на стену. В конце концов, подумал он, если часовой один и версии Гонты верны, внутри остается шестеро. Допустим, бандитов со временем и стало больше. Но вряд ли намного. Даже допущение, что против них не шестеро, а, скажем, восемь или даже девять бойцов, не могло принципиально повлиять на успех простого плана, над которым им с Иваном даже не пришлось долго ломать головы. Все решили те же молчаливые жесты.

Они не ошиблись в расчетах. Соболю хватило было короткого взгляда, чтобы убедиться: на противоположной стороне большого зала также есть окно. Значит, план сработает, и завершить операцию можно очень быстро. При удачном раскладе – за несколько секунд, если пойдет сбой – несколько минут. Пусть на стороне противника численное преимущество – главным оружием опытных бойцов по-прежнему оставалась внезапность.

Двенадцать минут.

Хотя нет: уже одиннадцать. Хватит для того, чтобы Борщевский обогнул здание с другой стороны, дождался и пропустил часового. А затем – подобрался к противоположному окну, занял позицию у проема.

Нагнувшись, Соболь нырнул под окном, подкрался к углу, замер, превратившись в слух. Даже задержал дыхание, ожидая, когда услышит звуки шагов часового. Вскоре услышал: тот топал, громко сопел и покрякивал, видимо, не замечая за собой всего этого. Рука крепче сжала нож. Сомнения Павла больше не терзали – приближался враг.

Выступив из-за угла, часовой, вблизи – не слишком крепкий, хотя достаточно рослый мужчина с автоматом, не сразу заметил прижавшегося к стене противника. Соболь дал ему возможность увидеть себя, убедился – реакции никакой, скорее изумление, чем готовность мгновенно реагировать, поэтому, распрямившись пружиной, метнулся навстречу.

Сейчас тело действовало само по себе, мозг отключился. Он уложился в одно движение: атакуя не прямо, а зайдя сбоку, Соболь одновременно ударил, перехватил падающее тело за шею левой рукой, быстро и крепко пережимая горло, правой пробил лезвием финки грудь, метя точно в сердце. Предсмертный хрип заглушило сдавленное горло, тело моментально обмякло. Чуть попятившись, Павел мягко опустил его на влажную землю, выдернул финку, вытер о телогрейку часового, сунул обратно за голенище.

Один есть.

Дыхание по-прежнему оставалось ровным. Вновь скользнув взглядом по циферблату, Соболь подкрался к окну. Теперь уже тянуть время не стоило, обратный отсчет шел неумолимо.

Достав из кармана гранату, он плавно отогнул усики чеки, потянул кольцо и, встав напротив оконного проема, прицельно метнул ребристое яйцо внутрь, прямо в центр большой комнаты. Рвануло, когда Павел отошел в сторону, снимая в движении автомат. Сразу после взрыва лесная тишина наполнилась криками, но через несколько секунд прогремел еще один взрыв – это Борщевский кинул свою гранату с противоположной стороны.

Теперь пора.

Держа автомат наперевес, Павел появился в оконном проеме, поливая свинцом перед собой. Из окна напротив отозвался автомат Борщевского. Зал на первом этаже бывшего особняка, предназначенный то ли для приемов, то ли для уездных балов, отлично простреливался с двух сторон. Уцелеть под перекрестным огнем, да еще после короткой бомбовой атаки, тем, кто засел внутри, было практически невозможно.

Однако где-то разведчики просчитались – темнота огрызнулась в ответ.

Со своего места Соболь видел перевернутую бочку, в которой все еще не погас огонь. При его тусклом свете по залу металось несколько теней: видать, гранаты достали не всех. Снова ударили три одиночных выстрела. Один получился почти прицельным – пуля просвистела в нескольких миллиметрах от лица Павла. Он ушел с линии огня, поменял позицию, дал очередь в ответ.

– ПАША, УХОДЯТ! – ворвался в звуки ночного боя рев Борщевского, и в следующий миг Иван уже запрыгивал внутрь со своей стороны.

Кто-то из уцелевших выстрелил в его сторону. Борщевский не спрыгнул – свалился с подоконника, и Соболю в первый момент показалось – его достали. Но Иван, в перекате меняя позицию, попытался вскочить на ноги. Два выстрела из темноты прижали его к земле, Соболь послал в ответ длинную очередь, прикрывая друга, и сам тоже запрыгнул внутрь здания.

Стало темнее – крыша и стены закрывали звездный свет. Но Соболь смог оценить расклад. Вокруг бочки-печки лежало несколько неподвижных тел. Один из лежащих чуть шевелился, но беспокойство доставлял не он. В глубине здания, ближе к ведущей на второй этаж полуразрушенной лестнице, маячила вооруженная фигура. С противоположной стороны, у двери, тоже кто-то двигался. И неожиданно для самих себя бывшие разведчики сами потеряли преимущество, имевшееся у них меньше минуты назад.

Каким-то непостижимым образом уцелевшие во время первой атаки бандиты рассредоточились в разных концах зала. И Соболь с Борщевским теперь сами оказались меж двух огней. Но зато соотношение сил сравнялось.

Похоже, уцелевшие противники поняли то же самое, что и бывшие разведчики: можно навалиться вдвоем на одного, однако в таком случае никто не прикроет спину. Поэтому высокая фигура, оказавшаяся ближе к выходу, огрызнулась двумя выстрелами в сторону Ивана, мигом рванув наружу. А второй противник, двигаясь быстро, но как-то неуклюже, бросился по лестнице вверх.

Перепрыгнув через бочку с автоматом наперевес, Павел повел стволом, ловя движения косолапого. Палец нажал на спуск, и Соболь тут же громко заматерился – патроны кончились, запасного диска не было. Словно чуя это, неуклюжая фигура задержалась на ступеньках. То ли он оказался неплохим стрелком, то ли пуля – шальной: левое плечо Павла слегка обожгло. Нырнув в сторону, отшвырнул ненужный автомат, не собираясь тратить время на смену диска. Рванув из-за пояса парабеллум, он бросился за косолапым, стреляя на ходу. Краем глаза засек – Борщевский кинулся за высоким, уже успевшим прорваться в лес.

Ладно. Побегаем.

Поправив кубанку, Соболь устремился вверх по лестнице.

Когда Иван выбежал из особняка на крыльцо, в первый момент ему почудилось – высокий потерялся.

Бандит оказался на поверку довольно шустрым, однако, судя по всему, не слишком опытным в военном деле. Это Иван понял, оказавшись в дверном проеме. Сперва решил – повезло. Ведь противнику достаточно было укрыться за ближайшим деревом, чтобы расстрелять со своей позиции того, кто бросился в погоню: иначе, кроме как через парадный вход, враг выйти не мог. Именно так поступил бы сам Борщевский. Готовился тут же сбить высокого с прицела, качнуть маятник вправо. И замер – в него никто не собирался стрелять. Воспользоваться крошечным преимуществом бандит не захотел, сразу же помчался вперед, не разбирая дороги.

Иван выпустил в него остаток магазина, не надеясь достать, – просто от отчаяния. Бегает высокий, судя по всему, прытко, в лесу ориентируется неплохо. Ловить его сейчас, в темноте, не представлялось возможным. Но и дать ему уйти тоже нельзя. Конечно, они получили от Гонты другой приказ. Уничтожить нужно не преступников, а их добычу. Только Иван уже сам не собирался останавливаться. Его вел вперед азарт – он снова ощутил забытый вкус сражения.

Сменив магазин, Борщевский выпустил вслед убегающему веер пуль, разрывая вечер выстрелами. До этого момента Иван не представлял, в какую именно сторону побежит высокий. Надеялся, что у того сдадут нервы и он обозначит себя. Надежда оправдалась – в ответ лесная темнота ощетинилась двумя пистолетными выстрелами. Борщевский, чуть набычившись, рванул на звук. Достигнув ближайшего дерева, оперся плечом о ствол, дал новую очередь. Лес вновь откликнулся. На этот раз выстрел был один, но и этого хватило, чтобы Иван по вспышке определил, куда нужно двигаться.

Дальше бежал легко, стараясь не упускать из виду высокую фигуру, которая мелькала впереди меж деревьев. «Шмайсер» теперь мешал, Борщевский без сожаления отбросил автомат в сторону. Не сбавляя темпа, выхватил ТТ, на бегу скинул предохранитель, дослал патрон в патронник, припустил быстрее.

Расстояние между ним и высоким сокращалось. Беглецу то и дело приходилось оборачиваться на бегу, что чуть замедляло его движение. Несколько раз он пытался отстреливаться, но палил не прицельно, скорее по привычке показывал зубы. Борщевский нарочно не отвечал, строя пусть слабый, но все-таки – расчет на том, что высокий решит: у того, кто за ним гонится, кончились патроны. Он не знал, какое у бандита оружие, значит, понятия не имел, сколько выстрелов высокий уже сделал и сколько осталось в запасе.

Судя по всему, сам беглец в какой-то момент перестал контролировать собственные силы – стрелял все чаще, тем самым давая Ивану возможность мчаться на выстрелы. Когда расстояние между ними сократилось критично для высокого, он в очередной раз обернулся, собираясь теперь-то уж точно подстрелить противника.

Выстрела не последовало.

Борщевский отчетливо услышал сухой щелчок. Зафиксировал, как беглец замер в неожиданной растерянности – и теперь сделал уже финальный, отчаянный рывок, налетая на бандита с силой пушечного ядра. Прямо в движении замахнулся, метя зажатой в правой руке рукояткой пистолета ему в голову. Удар вышел прицельным. Когда высокий, сбитый с ног, упал на землю, Иван, по инерции рухнувший сверху, решил – расколол череп, словно спелый арбуз. Но противник оказался на диво живучим и крепким, тут же попытался скинуть Борщевского, извивался под ним скользким ужом, и тому не оставалось ничего, кроме как припечатать его к земле вторым ударом.

Крик боли, перешедший в стон, был обманчивым. Высокий вовсе не собирался сдаваться, из последних, воистину нечеловеческих сил стараясь высвободиться из тисков Ивана. Крепкая пятерня схватила его за горло, Борщевский вцепился в запястье, пытаясь убрать ее, – и тут лежащий под ним наполовину оглушенный противник сделал со своим телом что-то неуловимое. Изобразил движение, за которым Иван не поспел, – и вдруг сбросил его с себя, в следующее мгновение навалившись сверху.

В этот момент Борщевский удивился, как это тело продолжает извиваться. А мозг совершенно спокойно отмечал: видать, противник – один из тех, о ком предупреждал Гонта. Сейчас он схватился с бывшим курсантом немецкой диверсионной школы. Ускоренного курса подготовки вполне хватает, чтобы сопротивляться, даже когда в голове звенит от полученного удара. И сразу же Иван получил спасительный импульс: это последние силы, которые дает агония.

Поэтому, довольно легко высвободив прижатую к земле правую руку, по-прежнему крепко сжимавшую пистолет, Борщевский приставил ствол к телу противника. Дважды нажал на спуск. Когда тело дернулось, обмякло и заметно потяжелело, он не мог остановиться – палец надавил на курок еще трижды.

Скинув теперь уже мертвого противника, Иван поднялся не сразу. Он сел, опершись руками о мокрые прошлогодние листья за спиной, замер, переводя дыхание. Ощущение, что война продолжается, только никто вокруг этого не замечает, усиленно стараясь привыкнуть жить без войны, не покидало его уже давно. Только сейчас, когда он снова, как на фронте, убил человека, даже не одного, оно обострилось. Переходя тем самым в уверенность.

Борщевский поднялся, сунул пистолет в карман галифе, склонился над неподвижным телом. Убедившись – высокий все-таки убит, он не стал всматриваться в его лицо. Зачем? К чему знать, как он выглядит… Переступив через некрасиво лежащий труп, Иван зашагал обратно к старой усадьбе.

Не спешил. Что бы там ни происходило, Павло сам справится.

Лестничный пролет Соболь одолел быстро, взлетев на второй этаж ночной птицей.

Была опаска – косолапый начнет палить сверху, сейчас у бандита выгодная позиция. Однако никто не выстрелил, и, оказавшись этажом выше, Павел сразу понял почему. Лестница поворачивала влево, заводила в темный коридор, по обе стороны которого располагались комнаты. Точнее – то, что от них осталось. Видимо, второй этаж разгромили давно и основательно. Если немцы какое-то время впрямь держали здесь пленных, окна комнат должны быть забраны решетками. Либо, что вероятнее, тут, на верхней площадке, торчали караульные. Отсюда идеально простреливался нижний зал. Прежние хозяева располагались в апартаментах. А когда проходил какой-то прием, вполне могли стоять здесь, обозревая гостей сверху вниз и заодно демонстрируя собственное величие.

Придя к этим выводам мгновенно, Соболь сразу сосредоточился на другом: в какой из комнат засел единственный, судя по всему, уцелевший враг. Держа парабеллум перед собой в вытянутой, согнутой в локте руке, Павел гнал от себя мысль, что в это самое время бандит прыгает вниз из какого-нибудь окна. Вряд ли косолапый нарвется на Борщевского. Если все произойдет именно так, они упустят не просто одного из преступников – от возмездия уйдет военный преступник, предатель и бандит, стрелявший в своих, а еще – в мирных жителей, чему тем более прощения быть не должно.

Судить его никто не собирался, Павлу просто хотелось найти гада, молча привести в исполнение тот приговор, который косолапому и так вынесут.

Рука продолжала водить пистолетом по темному коридору. Не сдержавшись, Соболь набрал полную грудь воздуха, выкрикнул:

– Э! Брось оружие! – но сразу понял бессмысленность призывов.

Ответом была тишина. Не находя скорого решения, он еще раз поправил свободной рукой кубанку. Постоял, чутко вслушиваясь в ночные звуки. Потом сделал несколько шагов назад, подойдя к перилам, местами разбитым, но все еще крепким, снова глубоко вдохнул. Затем гаркнул, не оборачиваясь:

– Ваня! Командир! Под окна ставайте! Эта сука щас вниз сиганет!

Нащупав носком сапога какой-то камень, Соболь резким ударом отфутболил его вниз. Рядом разглядел второй – и тоже швырнул, стараясь создать как можно больше шума, опять рявкнул:

– Какого хрена там возитесь! Эти дохлые все! Потом оприходуем, последнюю суку упустим!

Фразу закончил матерно, заковыристо, длинно – так на фронте потрошил «языков», огорошивая немцев набором непонятных и пугающих своей агрессией словосочетаний. Сейчас он ни на что не надеялся, действовал так, как вела интуиция, максимально обнаруживал себя, шумел и ругался. Наступил момент, когда Павел сам вдруг уверовал в собственную растерянность, ему это понравилось – значит, поверит и противник. Если, конечно, в самом деле не сиганул вниз, навострив подальше лыжи, а засел. Затаился, выжидая удобного для себя момента, чтобы ускользнуть по-тихому.

Небольшой любительский спектакль был рассчитан на одного зрителя. Который должен убедить себя: его нехитрый маневр раскусили. Соболь ставил десять к одному, что первоначальный замысел бандита был предельно простым – пропустить погоню вперед. На его месте Павел поступил бы аналогично. Раз так, не нужно считать врага глупее. Наоборот, появился шанс подыграть ему – пусть демонстрирует прозорливость. Хотя бы самому себе…

Продолжая громко ругаться и вести себя как слон в посудной лавке, Соболь затопал обратно. Скинув по пути еще какой-то подвернувшийся под ноги мусор, он, дойдя до верхней ступеньки, замер, неслышно развернулся, по-кошачьи прокрался обратно. Поцарапанное шальной пулей левое плечо вдруг напомнило о себе, дернув несильной, но довольно-таки резкой болью. От неожиданности Павел чуть не вскрикнул, сдержавшись в последний момент, буквально проглотив крик. Прикусил нижнюю губу, отступил к стене, вжался спиной, выставил перед собой пистолет.

Приготовился.

Если сработает – он выиграл. Не сработает – противник просто не слышал его. Потому что успел уйти тем же предполагаемым путем: через окно вниз. Хотя на его месте Соболь не стал бы так рисковать. Всего-то второй этаж, но с другой стороны – сигать придется в ночь, спасаясь бегством. Когда бежишь средь бела дня по пересеченной местности, нога может, встретив малейшее препятствие, подвернуться, маневренность станет меньше. Зачем далеко ходить: совсем недавно, чуть меньше часа назад, Павел сам влетел в рытвину. Здесь же задача для беглеца сильно усложняется. Сигануть предстоит не менее чем с трехметровой высоты. Даже днем есть опасность неудачно приземлиться. Тем более – в темноте. И пусть повезет, ноги останутся целыми: невозможно спрыгнуть, не нашумев.

А уж шум-то косолапому, кем бы он ни был, совсем не нужен.

Но не успел Соболь окончательно убедить себя в правильности собственного замысла, как шорох, донесшийся из глубины темного запущенного коридора, подтвердил – нет ошибки. Все по плану. Несостоявшийся из-за войны учитель математики просчитал противника. Теперь тот медленно крадется, собираясь воспользоваться своим не новым, но часто срабатывающим замыслом: пустив погоню впереди себя, улизнуть за спинами обманутых.

Один осторожный шажок.

Другой.

Третий.

– ПАВЛО!

Это выкрикнул снизу Борщевский, появившийся так не вовремя.

С этой секунды все завертелось.

Соболь больше не думал ни о чем – метнулся из засады наперерез беглецу, паля перед собой для острастки. Бежать бандиту было уже некуда – и он тоже рванул навстречу, не пытаясь нырнуть под выстрел или исполнить какой-то другой маневр. Он нашел другой выход – заорал что есть силы, подбадривая, подстегивая себя. Налетев на Павла, врезавшись в разведчика всей массой своего тела, он не остановился, давя его, невольно вынуждая пятиться. Разведчик еще мог перехватить инициативу, но противнику удалось выиграть у него несколько секунд. Прежде чем Соболь попытался ударить, бандит подтолкнул его к дыре в полуразвалившихся перилах, навалился сильнее, пытаясь сбросить вниз.

Он не оставил Павлу выхода.

Рука разжалась. Парабеллум выпал.

Соболь двумя руками цепко, мертво обхватил косолапого. Рванул на себя, через себя, подтолкнул коленом снизу, беря на прием, – и вот связка из человеческих тел уже летела вниз. Павел не думал, что получится. Он просто в последнее мгновение, пока они уже падали, но еще не гробанулись, извернулся, неимоверным усилием разворачивая противника, – и опомниться не успел, как стукнулся об пол. Тело, в которое вцепился, смягчило удар.

– Паша! Живой?

Еще звенело в голове. Подоспевший Иван тряс за плечо, и Соболь, громко выдохнул, скатился с неподвижного противника. Затем неспешно, отведя предложенную Борщевским руку, выпрямился, слишком спокойно для такого момента сдвинул съехавшую на глаза кубанку обратно на макушку. Сказал, не играя искренне удивляясь:

– Ты глянь. Как влитая. На месте.

Фонарик нашелся в кармане одного из убитых.

Нащупал его Иван, обыскивая второго из четверых, лежавших вокруг бочки. Плоский, квадратный, немецкий, батарея работала. Осветив лицо его владельца, Борщевский убедился – никогда его раньше не видел. Ни один из пятерых, включая того, с кем схватился Соболь, не оказался Гришкой Ржавым. Его портрет каждый из бывших разведчиков закрепил в памяти навсегда.

Теплилась слабая надежда – это его Иван догнал и убил в лесу. Но уже было ясно: одного тела они не досчитаются. Павел первым произнес то, о чем подумал Борщевский:

– Этих четыре. Мой – пятый. Твой – шестой.

– Есть вопросы, – согласился тот. – Я, конечно, схожу, проверю…

– Ладно, сходишь. Только погоди, труп врага никуда не денется. Если Ржавого убил ты, выходит, банда здесь сидела не в полном составе. Тогда сведения у командира неверные, их было меньше.

– Или наоборот – больше. Этих Ржавый оставил на базе. Сам взял пару человек да пошел куда-то по своим бандитским делам. Наморщи ум, математик. Такое может получиться?

– Всякое может получиться, – в тон ему ответил Соболь. – Давай сначала вон у человека спросим.

Один из сидевших у костра все-таки уцелел. Это фронтовики заметили сразу, осмотрели раненого, убедились: осколком посекло голову, жизнь держалась в нем на честном слове. Но возникал другой, вполне естественный вопрос – а как долго он протянет? Гонта наверняка уже сообщил Ковалю. Сюда мчится не меньше роты автоматчиков, они застанут в старой усадьбе разгром, а их начальство захочет узнать, кто это опередил карательные органы.

Допуская, что бандит доживет, Соболь с Борщевским прекрасно понимали: когда его приведут в сознание и допросят, все равно ни черта не поймут. Да, раненый мог слышать, как Иван громко окликнул Павла по имени. Что это даст МГБ и лично подполковнику? Ничего. Но, с другой стороны, Коваль наверняка решит разобраться, кто это такой шустрый, какие наглецы лишили его вещественных доказательств в деле против маршала Жукова? И обязательно сопоставит Гонту, Первый Украинский фронт, разведку, всплывет Борщевский, с которым их бывший командир на ножах из-за жены. Дальше кто-то непременно вспомнит появление в милицейском управлении еще одного боевого товарища. Поднимут бумаги, выплывет Соболь, арест, причина ареста, кто вмешался, чтобы выпустили…

Нет, при желании начальник областного УМГБ клубочек размотает. Это если получит живого свидетеля. Еле-еле, но все-таки – живого.

Однако ни Павел, ни Иван не хотели добивать раненого. Каждый, исходя из боевого опыта, отдавал себе отчет: будь сейчас война, будь они за линией фронта и лежи перед ними немец, фашист, вряд ли у кого-то дрогнула бы рука. Здесь же никто из них понятия не имел, с кем имеет дело. Возможно, даже вероятно, это – предатель, изменник Родины, военный преступник. Но Соболь с Борщевским теперь, более чем через полгода после окончания войны, видели суд, приговор и смертную казнь. Да, захватив таких, как этот, по закону военного времени каждый имел право стать судьей и палачом, расстреляв мерзавца на месте. Только вокруг мир, а значит, надо привыкать жить по иным законам.

Хотя, судя по операции, за которую взялись оба, до прощания с войной еще ох как далеко…

– Занимайся. Я гляну на своего, совесть очищу.

Взяв у Павла фонарик, Иван отправился в лес. Соболь, вновь присев рядом с раненым, нащупал нить пульса на шее. Бьется, но еле-еле. До операционного стола доживет, если отправить прямо сейчас. Только нужно ли спешить, вот вопрос…

Услышав слабый стон, Павел понял – тот очнулся, наклонился ближе, вглядываясь в лицо раненого.

– Эй, слышишь меня?

Веки на залитом кровью лице вздрогнули, поднялись. Блеснули белки глаз. Губы прошептали:

– Больно…

– Знаю. Ты говорить можешь?

– Убили… меня…

– Не до конца. Живешь пока. Ты кто? Зовут как?

Изо рта высунулся кончик языка. Раненый попытался облизать губы.

– Пить…

– Нету воды. Я найду. Как тебя звать?

– Найди… Горит все… Там…

Слабо дернулась рука. Глянув в указанном направлении, Павел рассмотрел в темноте прямоугольный контур предмета, прохожего на небольшой ящик. Выпрямившись и подойдя, увидел перевернутую канистру. Поднял, взболтнув. Внутри плеснуло. Свинтил крышку, понюхал. Вода, свежей не пахнет, чуть отдает металлом. И все-таки вода. Поднеся канистру к лежащему, Соболь, не видя иного выхода, наклонил ее, полил струйкой на лицо, стараясь, чтобы хоть немного попало в приоткрытый рот. Удалось: раненый несколько раз глотнул, хрипло задышал, затем произнес совсем уж неожиданное:

– Спасибо… браток…

– Не за что. Кто ты? Имя.

– Лось…

– Какой лось?

– Кличка… Лось… Лосев я… Мирон…

– Ржавый где?

– Ушел… Ржавый ушел… Нету…

– Так.

Подозрения переросли в уверенность. Видя, что Мирон Лосев скоро снова может потерять сознание, и неясно, когда оно к нему вернется, Павел сильно тряхнул его за плечо. Понимал – раненому больно, каждый резкий жест отдается в голове, полосует острым кинжалом. Но потрошить единственного, кто пока способен говорить, нужно как можно быстрее.

– Куда ушел? Мирон, куда ушел Ржавский?

– Не докладывает… нам… Отвозил… это… свое… Потом назад…

Новое дело. Соболю сложившиеся обстоятельства уже совсем переставали нравиться. Операция, которая должна была решить вопросы, порождала их на выходе еще больше.

– Что отвозил? Мирон – что и куда отвозил Ржавый?

– То… Из вагонов… Ящики… Ездили с Метлой… Потом… остался Кривой…

– А Ржавский?

– Утром еще… ушел утром.

– Куда, зачем?

– Не сказал… ничего… Амнистия, говорил… Всем нам будет амнистия… За это…

Или Мирон Лосев сам не понимал, о чем говорит, или его понять невозможно. Соболь склонялся ко второму.

– Так. Метла где?

– Тут… где-то был…

Ну, хоть что-то. Значит, некий Метла, единственный из банды, кто знал, куда и зачем уезжал главарь, убит вместе с остальными. Поэтому не имеет значения, кто он такой. Соболь снова тряхнул раненого.

– Сколько вас всего было здесь?

– Семь.

– С Ржавым?

– Да… Пить…

Хорошо, хоть тут не ошиблись. Павел снова наклонил над Лосевым канистру, теперь щедро полив его лицо, продолжил:

– Трофеи где?

– Там…

– Точнее. Не молчи!

– Там… Подвал там… Все… Ржавый что-то увез, а так все…

Соболь легонько хлопнул себя по бедрам, пружинисто выпрямился. Хватит. Даже если раненый знает больше, сейчас из него ничего связного уже не вытянуть. Намного важнее, чтобы то же самое из него не вытряс подполковник Коваль. Грех, конечно, нехорошо такого желать. Только, понимая, что по всем статьям неправ, Павел тем не менее теперь очень хотел, чтобы Мирон Лосев поскорее отмучился.

Услышав шаги, он обернулся. Это вернулся Борщевский, с ходу сообщил:

– Не тот.

– Уже знаю. Ржавого здесь не было. Еще новость – тут мы с тобой всех, кроме атамана, положили.

– А куда делся?

– Позже вместе ум наморщим. Есть пара мыслей. Пока шевелись, подвал надо искать.

– С этим что? – Иван кивнул на раненого.

– Если Бог за нас не решит, надо самим придумывать. Пока другим займемся.

Подвал отыскали не сразу, но, приняв во внимание обратный отсчет, довольно скоро.

Создатель особняка не мудрствовал лукаво. Господа входили через парадный ход в большой просторный зал, где радушный хозяин проводил приемы, пышные и не очень. Яства с напитками лакеи носили из кухни. Если где и обустраивать подвал – только с непарадной стороны. Через кухню, с черного хода, наверняка заходили слуги, управляющие, прочая обслуга поместья.

Соболь с Борщевским наткнулись на него, обойдя здание с тыла. Здесь же, почти у самой стены, стояла полуторка. Грузовик заметили только теперь потому, что раньше никто из них не заходил к усадьбе с тыльной стороны. Иван понимающе кивнул, Павел показал большой палец. В том, что от похищенных трофеев их отделяет всего с десяток метров, они убедились, увидев тяжелую дверь – не просто единственную из уцелевших, но и запертую на большой висячий замок.

Искать ключ никто не собирался. Ловко забравшись через оконную дыру внутрь, Соболь быстро вернулся обратно с брошенным ППШ в руках. Сменив диск, навел ствол на замок. Погладив пальцем спуск, передумал, перехватил автомат, несколько раз сильно ударил прикладом по замку. Атака не удалась. Тогда попробовал Борщевский – с тем же успехом. В который раз коротко и заковыристо матюкнувшись, Павел движением фокусника снова перевернул оружие, нажал на курок, уже не раздумывая, поливая дверь и замок беспрерывным градом пуль. Диск расстрелял в момент, но и запоры не устояли: два удара прикладом и один ногой окончательно довершили дело.

Вниз вели массивные старые ступени, не тронутые не только временем, но и, похоже, войной. Соболю вновь пришла несвоевременная мысль: интересно, как хозяйственные немцы использовали это помещение? Каземат, комната пыток, склад, что-то еще? Отбросив и ее, он пропустил вперед Ивана с фонариком, двинулся за ним. Спускались осторожно, словно там, внутри, взаперти сидели, дожидаясь незваных гостей, духи с призраками. На ходу Павел даже сменил очередной, последний диск, как бы собираясь давать нечистой силе достойный отпор.

Спуск оказался не слишком глубоким. Десять ступеней вниз, затем поворот влево – и опять десять ступеней. Когда они закончились, фонарик осветил унылое, мурованное камнями помещение, больше напоминающее склеп, чем подвал, где прежние хозяева хранили добро. Пройдясь по мрачным стенам и потолку, луч уперся в сложенные деревянные контейнеры.

Маркировка по бокам. Военный груз, стратегический.

Их поставили небрежно. Просто сгружали с машин, волокли сюда, сваливали, даже не особо стараясь разобрать. Подойдя вплотную, Борщевский отбросил взломанную крышку ближайшего. Содержимое свалено как попало. Видимо, бандиты все-таки рылись, рассматривая добычу и стараясь понять, насколько быстро все это получится реализовать. Судя по списку, прочитанному Гонтой, да и по самому содержимому, открывшемуся Ивану с Павлом, сбагрить такое в маленьком Бахмаче и не засветиться было ох как сложно.

– Ткани, – сказал он, проводя рукой по кое-как уложенному сверху продолговатому рулону. – Похоже, чистая шерсть.

– Такое оптом сбагривать надо, – заметил Соболь. – На обычный базар с ними не попрешься. Через мануфактуры пропускать, иначе никак. Есть поднаторевшие дельцы, с войны еще осели. Видел пару раз эти морды в коммерческих ресторанах.

– Или женам служащих спихивать, – поддержал Борщевский. – На станции тоже всякого насмотрелся. Вагоны, бывает, разгружаю, подкатывает какая-то шкура в погонах на «эмке», слово за слово – и уже денщики тащат бостончик на заднее сидение.

Соболь поддел дулом доски крышки соседнего контейнера, словно боясь испачкаться. Сунул руку внутрь, проверяя содержимое.

– Каракуль. Все по описи. Принимать будем?

Вместо ответа Борщевский обошел пирамиду ящиков, сбросил наугад еще одну крышку. Подсветил, заглянул внутрь, присвистнул.

– Чего там?

– Сам глянь. Оцени.

Подойдя и взглянув, Павел хмыкнул:

– Тут ювелира надо.

Достав распахнутый кожаный несессер, он вытащил первое, что лежало сверху, – элегантный портсигар. Поднеся ближе к свету, зачем-то постучал по крышке пальцем, пожал плечами, заметил:

– Не сильно я в этом разбираюсь, Ваня, но сдается мне – серебро.

– Портсигары серебряные, двенадцать штук, – процитировал Борщевский по памяти одну из позиций списка. – Кулоны и кольца в количестве, не будем говорить сколько, здесь где-то обретаются.

Подбросив портсигар на ладони, Павел кинул его обратно, проговорил:

– Это в огне не сгорит. Я сильно удивляюсь, зачем они все это тут оставили. Ладно ткани, их не скинуть так сразу. А золото-серебро очень даже, за живые деньги вполне сойдет. Даже еще и лучше.

– Мыслишь ты правильно, Павло. Только подумай: не сразу же, не на следующий день таким добром светить. Потому они и гобелен приволокли. Мало ли… Ковер себе и ковер. На него как раз меньше внимания обратят, жулики быстрее драгоценности засекут. Тут я с Гонтой согласен, плюс обстановку в городе знаю. На станции жулья полно, считай, почти с каждым здороваюсь. Водку не пью в их компании, но это такое дело…

– Ты к чему?

– К тому, Павло: верно все. Дело громкое. Про Ржавого в округе давно слухи ходят. С ним или с теми, кто от него, местные жулики чаще всего дел вести не хотят. Потому тот тип, Кривой, быстро раскололся. Драгоценности тут, и вот тебе наглядный пример: в ближайшее время их никто сбывать не собирался. Или же – не здесь. Тут только склад. Они наверняка сами еще не до конца поняли, что со всем этим изобилием делать.

– Положим, Ржавый кое-что понял.

– То есть?

– Ладно, потом. Что тут еще у нас?

Содержимое осмотрели быстро, не роясь, лишь убеждаясь окончательно: там преимущественно рулоны различных дорогих тканей, свернутые и даже не распакованные ковры, гобелены, ворох женских шуб. Отдельно стоял обитый досками старинный секретер, если верить описи – красного дерева. Завершив осмотр, Соболь взглянул на часы.

– Времени почти не осталось, Ваня.

– Зачем? – спросил тот, словно не слыша.

– Что – зачем? – не понял Соболь.

– Понимаю – военные трофеи. Только ведь это все в одну квартиру не влезет. Даже маршальскую, большую.

– Ты бывал у Жукова дома, или как?

– А ты, Павло, думаешь – он в конуре обитает? Или в казарме? Нет, я ничего, маршал Победы, полководец, имеет право. Пускай у него даже дача где-то под Москвой. И все равно – зачем ему столько?

– Товарища маршала собрался обсуждать? Может, даже осуждать?

– Просто мысли вслух. Я бы… А, ладно. – Борщевский махнул рукой, вновь сосредоточился. – Говоришь, времени у нас мало?

– Немного.

– Тогда проверим, как это барахло горит. В полуторке наверняка бензин найдется.

– Пошукаем, Ваня, поглядим. Только портсигары и прочее пожаром не возьмешь.

– Найти их тоже ведь никто не должен, правильно?

– Дилемма, – согласился Соболь.

– Решаем просто, Павло. С собой берем.

– Нам зачем?

– Зубным врачам толкнем по дешевке. Или на водку обменяем, – буркнул Борщевский и, чувствуя, что друг не понимает, пояснил уже серьезно: – Нельзя спалить, надо просто спрятать. Его тут немного. Зароем в землю до поры.

– До какой?

– Не задавай дурных вопросов, Соболь. Главное – чтобы чекисты всего этого здесь не нашли, на пепелище. Дуй за бензином, сам же торопил.

Пока Павел ходил к грузовику, Иван отодвинул ящик с драгоценностями в сторону. Пошарив по подвалу, поискал и нашел брезент, частично накрывавший контейнеры. Расстелив его на полу, перевернул ящик. Сперва показалось – слишком много, сложно уносить. Но скоро разобрался: такое впечатление создают чемоданы, портфели, несессеры. Стоило вытряхнуть на брезент содержимое, кучка получилась не такой внушительной. Хотя, если припрятать где-то рядом, подождать какое-то время, а потом понемногу носить на черный рынок, хватит, конечно же, не на всю жизнь – но надолго. Это если не зарываться и действовать с опаской да оглядкой.

Застав его за этим занятием, Соболь, вернувшийся с канистрой, ухмыльнулся:

– О! Правильно, Ваня! Даешь сокровища Али-бабы и сорока разбойников!

– Поговори мне еще… – буркнул Борщевский. – Помог бы пока.

Вдвоем, держась за разные концы брезента, они увязали не слишком большой, но все-таки достаточно внушительный узел. Больше обсуждать было нечего, оставалось завершить начатое. Время, казалось, ускоряло ход. У Соболя даже мелькнуло опасение, как бы их тут не застали солдаты, приближаясь быстрее, чем рассчитал Гонта.

Он щедро полил бензином контейнеры с трофеями. Для страховки снова сходил к грузовику, слив остатки горючего из бензобака, оказавшегося почти полным. Завершив работу, отступил, давая Борщевскому возможность кинуть в небольшую бензиновую лужицу горящую спичку.

Вспыхнуло тут же. Пламя безжалостно устремилось вверх, мгновенно охватило груду добра. Пыхнуло жаром, горячее облако обдало мужчин, но отступать они не торопились. Решили, не сговариваясь, обождать, пока огонь начнет пожирать ковры, ткани, меха и другую пищу. И только убедившись, что пожар способен в короткое время уничтожить все внутри, по очереди покинули подвал.

Для верности Иван прижал дверь снаружи найденной неподалеку крепкой палкой. Брезентовый узел закинул на плечо, сказал:

– Лопаты здесь нету. Просто подальше отнесем. Тут ставок недалеко есть, утопим… пока…

– Недалеко – это сколько примерно?

– Километров десять. Может, меньше. Все равно отсюда надо ноги делать поскорее, Павло. Или не согласен?

– Как дважды два, – кивнул тот.

Но при этом убираться не спешил. Через окно влез обратно внутрь, пересек зал, ставший полем боя, склонился над раненым Мироном Лосевым. Тронул за плечо, коснулся щеки. Реакции не было, глаза того оставались открытыми, глядели, казалось, прямо на него – и будто бы не видели.

Подушечки пальцев поискали нить пульса на шее.

Не нашли.

Рука медленно стянула кубанку с головы.

– Верил бы в Бога – перекрестился бы, – проговорил Павел то ли себе, то ли умершему.

Не удержался – опустил ему веки. Немного подумав, подхватил первый попавшийся пистолет, из тех, что валялись рядом. Тоже армейский ТТ, обойма почти полная, без одного патрона, и то ладно. Поставив на предохранитель и сунув за ремень, под ватник, Соболь быстро покинул усадьбу.

Время и впрямь будто ускорило свой бег.

Пора уходить.

К обещанному пруду пришли, сделав ненужный крюк. Борщевский сам толком не знал дороги, вел наугад, двигаясь не столько к цели, сколько в заданном направлении. И хотя они в конце концов вышли, марш-бросок занял больше часа. Впрочем, мужчины теперь уже никуда не торопились.

Хозяйственный Иван непонятно как наткнулся возле усадьбы на кусок крепкой проволоки. Ею закрутили узел на брезентовой торбе, выбрали место в кустах, где помельче, осторожно опустили ее под воду. Еще раньше, для полной уверенности, что не всплывет, Павел отыскал на берегу и положил внутрь несколько не слишком крупных камней. Холодная вода приняла маршальский клад на хранение, сомкнулась над ним. Соболь, вытерев руки о штаны, сказал:

– Вот мы с тобой, Ваня, вроде богатые люди. А с другой стороны глянуть – так лучше про это место забыть навсегда.

– Может, и забудем, – пожал плечами Борщевский. – Как ты вообще себе представляешь, что со всем этим Гонта должен делать? Сообщить товарищу маршалу Советского Союза – мол, все путем, только вот портсигары ваши да колечки с кулонами сберегли, припрятали? Можем вернуть, если такое добро для вас что-то значит.

– Злой ты, Ваня.

– Зато правдивый. Нет, Паша, вот правда – как ты себе видишь дальнейшую картину? Мы эти ценности себе заберем, государству сдадим, или нехай наш Дмитрий Григорьевич сам разбирается? Допустим, Жукову вернет или… не знаю.

– Оставим, как есть, – подытожил Соболь. – Главное – доблестные товарищи чекисты его не найдут и ничего никому не предъявят. Живых там не осталось. Вместо мехов найдут кучу пепла. Как так получилось, пусть сами разбираются, у них служба такая. Где-то бегает Гришка Ржавый, живой свидетель. Чего-то там спрятал в отдельном месте. Только он вряд ли дурак, сам сдаваться не пойдет, ноги сделает подальше из этих мест. Выходит, ни свидетелей, ни доказательств.

– Хорошо бы, – вздохнул Борщевский. – Так что, покурим да пошли обратно?

– Покурить можно, – согласился Павел. – А обратно – это куда? В город, к командиру домой?

– Сегодня я уже к нему не шел бы. Нечего светиться, время горячее. Сперва вернуться в город надо. Потом ко мне на квартиру завалимся, хозяйка привыкшая. Скажу – дружка фронтового встретил. Не совру, кстати.

– Принимается. Потом – что и как?

– Давай до завтра доживем, Павло.

– Обязательно доживем. Чего нам сделается.

Обратный путь занял больше двух часов. Пришлось дать крюк, чтобы пройти в город с другой окраины. Когда добрались, часы показывали без малого десять вечера. Тетя Вера не удивилась времени, для беспокойного жильца это было даже рановато. Удивилась другому: Иван привел гостя, и оба при этом казались совершенно трезвыми. Приятное изумление принесло свои плоды: радушная хозяйка не только собрала мужчинам на стол, но и сама достала из закромов бутылку самогона.

Пришлось кстати – нервы у обоих все еще были натянуты. Крепкое спиртное отпустило, подарило легкость. Как-то сразу потянуло в сон. Иван после коротких препирательств уступил Павлу диван, сам устроился на полу. Оба заснули почти сразу, спали неожиданно крепко.

А разбудила тетя Вера.

Когда Борщевский, растормошенный ею, вырвался из сна, не сразу понял, который час. На станцию ему сегодня не идти, специально так договорился с приятелем, чтобы поменяться. Тому выгодно, ведь Иван выходил вместо него в субботу. Обычно на работу поднимался сам, хозяйка старалась без нужды жильца не будить. Собрался спросить, что вдруг стряслось, но слова застряли, когда увидел в комнате Анну.

Сразу сел, громко окликнул:

– Паша! – и когда тот тоже проснулся, взглянул на Анну, чувствуя – сейчас услышит что-то очень страшное.

Анна стояла прямо, как гипсовая статуя. Схожесть придавала нездоровая бледность лица. Такой белой Иван видел свою бывшую жену лишь однажды, когда переступил порог ее с Гонтой дома, воскреснув из мертвых.

– Что? Аня – ЧТО?

– Митя… – проговорила она чуть слышно, одними губами.

– Что – Митя? Аня – ЧТО Митя? Живой?

Резко поднявшись, забыв о том, в каком он виде, Борщевский ступил к ней, крепко сжал руками за плечи.

– Анна, он – жив?

– Не знаю…

Она не ответила – чирикнула, словно подала голос раненая птица.

– Не знаешь, живой он или нет? Да встряхнись ты, в конце-то концов!

– Там и не узнаешь… Не поймешь…

– Где – там, Анна?

Отбросив ненужную сдержанность, Иван сделал то, чего никогда не позволил бы себе при других обстоятельствах: коротко замахнувшись, ударил Анну по щеке раз, другой. Третьей пощечины не понадобилось. Она выдохнула полный отчаяния ответ:

– Арестован. Час назад лично начальник УМГБ за ним приехал.

И только теперь Борщевскому пришлось ее удерживать – глаза закатились, подогнулись ноги, Анна потеряла сознание.

Часть третья

Государственная безопасность

(29–31 марта 1946 года)

1

Измена Родине

Черниговская область, Бахмач Киев, штаб Киевского военного округа

Поддаваться панике начальнику УМГБ по должности не полагалось.

Ощущения, которые испытывал в настоящий момент подполковник Коваль, были не то чтобы совсем уж паническими. Скорее появилась тревога, которую чем дальше, тем больше усиливало полное непонимание происходящего. А вот этого Коваль допускать был не должен.

Любое непонимание возникает из-за неверной оценки событий. Она же, в свою очередь, может косвенно указывать на недостаточную профессиональную подготовку того, кто оценивает. В конечном итоге все подводит к неприятному не только для начальника УМГБ, но для любого человека при должности выводу: он занимает не свое место. Хуже, если эта мысль придет в голову вышестоящему руководству. Тогда дело совсем плохо.

Амба.

Именно это вызвало нежелательную для подполковника панику. Коваль был уверен в себе. Он понимал – находится на своем месте, работу исполняет хорошо. Служит преданно. И на своем бастионе надежно защищает безопасность государства. Однако было важное обстоятельство, заставлявшее Коваля нервничать.

Происходило же вот что.

Подполковник, будучи человеком на своем месте, прекрасно знал, как работает Система. Потому отдавал себе отчет: в течении ближайших дней он обязан если не справиться с поставленной задачей, то хотя бы найти ответы на ключевые вопросы. Иначе там, наверху, в Москве, руководство получит все основания усомниться в его компетентности. Что последует за подобными выводами, лучше не прогнозировать.

Интуиция подсказывала: арестованный по его приказу начальник местной милиции должен знать большинство ответов. Велев майору Гонте сдать оружие, Коваль все равно в глубине души сомневался, что поступает правильно. Арест выглядел более чем странно. Как ни крути, именно Гонта в короткий срок установил не только преступников, но и место, где они скрываются. Да, на отправку солдат понадобилось время. Только Коваль, лично выехавший в Бахмач, оказался в тупике, когда начальник районного МГБ Аникеев доложил: кто-то умудрился перестрелять в старой усадьбе банду Ржавского. А похищенные трофеи сгорели в подвале. Вот с этого момента Коваль и почувствовал тонкий, возможно – иллюзорный намек: майор Гонта что-то скрывает.

Начальник УМГБ при иных обстоятельствах мог прижать фигуру позначительнее начальника милиции. Без особых последствий для себя. Нынче все усложнялось.

Во-первых, рядом постоянно находился Лужин, держа при себе Густава Винера, как собачку на поводке. В статусе немецкого товарища Коваль пока не разобрался окончательно, да и не слишком хотел. Подполковника больше тревожил статус московского майора. Несмотря на разницу в званиях, полномочия Лужина, вне всяких сомнений, были шире и масштабнее, чем у самого подполковника. В конце концов, именно посланник Берии представлял для Коваля сейчас определенную опасность. Поймет, что руководитель управления МГБ со своими обязанностями не справляется, доложит по инстанции – и вполне может получить приказ поступить с Ковалем так, как тот сам поступил с Гонтой несколько часов назад. Стало быть, подполковник должен делать поправку на Лужина, а это существенно ограничивало его собственные возможности.

Во-вторых, надо учитывать строгую секретность самой операции, ее дальний прицел и фундамент, на котором она покоилась. Это – личная и взаимная неприязнь члена Политбюро ЦК Компартии Лаврентия Берии и Георгия Жукова, Героя Советского Союза, маршала Победы. Не будь такой серьезной и небезопасной составляющей, Коваль смело мог бы рассекретить все деликатные обстоятельства дела, тем самым ускорив приближение момента истины. Сейчас даже Аникеев не имел права знать всего.

Как результат, Коваль оказался фактически один на один с ситуацией, которая внезапно как бы сама собой разрешилась – и тем самым усложнилась еще сильнее. Теперь счеты Жукова и Берии отошли на второй план. Пропавший вместе с военным преступником Григорием Ржавским груз прямо касался вопросов государственной безопасности. Личный представитель всесильного Берии вряд ли захочет, чтобы ответственность за проваленное задание легла на него. И если в самое ближайшее время подполковник не получит нужную ниточку, потянув за которую, размотает сложный клубок, майору Лужину придется искать «стрелочника». Начальник областного УМГБ – подходящая кандидатура.

Наконец – пункт третий, тоже важный. Ставя несколько дней назад на Гонту, подполковник лишь приказывал начальнику милиции выполнять свою работу. Надо признать, Коваль не ошибся: майор, бывший полковой разведчик, дело знал добре. Однако суть необъяснимых пока подозрений состояла в том, что именно Гонта попал в ограниченное число людей, посвященных в суть происходящего настолько полно, насколько позволяла ситуация.

Проще говоря, Гонта знал, что нужно искать. При этом понятия не имел о содержимом злополучного третьего вагона. И уж тем более – о том, чьи трофеи бандиты захватили на самом деле.

О связи вагонов с персоной маршала Победы в Бахмаче знал только один человек – начальник районной управы капитан МГБ Аникеев. И то не до конца. Вряд ли немцу вообще говорили что-либо о Жукове. Зато Винер имел непосредственное отношение к тому, что везли в третьем вагоне.

Груз представлял для Лаврентия Павловича Берии ценность даже более важную, чем победа в невидимой постороннему глазу борьбе с Георгием Константиновичем Жуковым.

Поэтому, рассудил подполковник, Берия, возможно, махнул бы рукой на потерю трофеев как вещественных доказательств… скажем так, личной нескромности маршала Победы. Вряд ли этим эпизодом ограничатся. Раз за Жукова взялись на самом верху, его прижмут не сейчас, так позже. Маршала уже отозвали из Берлина, наверняка пакуются новые вагоны с трофеями, и охоту можно продолжить. Капкан непременно захлопнется. Но вот бесследного исчезновения груза, который был в третьем, неучтенном вагоне, Берия не простит.

Никому.

Опасения Коваля на этот счет московский майор наверняка разделял. Лужину, как и ему самому, хотелось если не вернуть те контейнеры, то хотя бы получить неоспоримое подтверждение: все сгорело, бандиты замели следы, подобного предвидеть не мог никто. Но неуклюжий немец ранее доказал – ничто не сгорело. А нынче, с рассветом, Коваль и Лужин привезли Винера в старую усадьбу, на место пожара. Немец обследовал пепелище, что-то пояснил куратору на своем языке. А майор перевел: мол, теперь даже экспертиза не понадобится. Того, что они ищут, в подвале нет. И, возможно, никогда не было.

Коваль вздохнул. Придется снова вернуться к той же точке отсчета, на которой стоял, когда его ввязали в эту странную историю.

«Итак, пройдемся еще раз», – мысленно сказал он себе.

Шайка военных преступников, возглавляемая предателем и изменником Григорием Ржавским, уже там, на станции, могла убедиться: содержимое контейнеров третьего вагона не представляет для них никакой ценности. Почему не бросили в таком случае? Они и без того завладели жирной добычей… Тем не менее они имитируют уничтожение ненужных ящиков в ярком пламени. Вскоре кто-то предает огню все трофеи, уже по-настоящему. Вот только груз, имеющий государственное значение, снова уберегли, сохранили и спрятали.

Обсуждать ситуацию с Лужиным и Аникеевым – толочь воду в ступе. Коваль вместе с ними осмотрел не только пепелище, но и усадьбу, ставшую полем боя непонятно кого с кем. Подполковник на обратном пути, трясясь в автомобиле, сделал неожиданное открытие. Которое лежало на виду, надо было лишь сопоставить очевидные факты.

Первый: о том, что украдены и сожжены не просто военные трофеи, а имущество маршала Жукова, знало ограниченное число лиц. Сам Коваль, Лужин и капитан Аникеев.

Второй: еще меньше народу знало о содержимом третьего вагона. Это те же плюс Густав Винер. И Аникеева ввели в курс только в самых общих чертах.

Но о месте, где скрывается банда Ржавого и, возможно, хранится все похищенное, знал, кроме него самого, только один человек.

Майор Гонта.

Вот третий факт, который у начальника милиции вряд ли получится оспорить. Или же придется назвать имена тех, с кем он поделился этой информацией.

Причем – и это надо понимать! – бывший разведчик вычислил Ржавского и его людей раньше Коваля. Насколько раньше? Как быстро сообщил? Не тянул ли время? Если тянул – для чего Гонте все это? Не играет ли майор некую свою игру – или, может статься, не свою? От офицера, десятки раз ходившего за линию фронта лично, вполне можно ожидать любой хитрой комбинации. Гонта не из тех, кто боится рисковать. И снова вопрос – а для чего? С какой целью?

И все-таки не желание получить ответы подтолкнуло Коваля к решению арестовать Гонту. У него уже появились другие вопросы к майору. А вот если бы они не возникли, кто знает, может, подполковник и стал бы копать в другом направлении.

Правда, со своими, личными вопросами Коваль снова оказывался с Гонтой один на один. Он чувствовал: майор далеко не так прост. И кто знает – вдруг, потянув за одну, вроде совершенно постороннюю ниточку, он размотает один за другим оба клубка…

– Странно себя ведешь, майор.

– В чем странность, товарищ подполковник?

– Хотя бы в том, что отвечаешь вопросом на вопрос. По-еврейски как-то выходит.

– А евреи здесь при чем?

– Какие евреи? – Коваль не собирался скрывать откровенной издевки. – Кури пока, майор.

Когда Гонту ввели в кабинет Аникеева, занятый на это время подполковником, тот распорядился расковать арестованного. Затем молчаливым кивком попросил хозяина кабинета выйти. В сущности, Аникееву было чем сейчас заняться. Надо оформить кучу протоколов, бумажную работу тоже должен кто-то организовывать. Ничего другого после того, что произошло в усадьбе, делать было не нужно. Хоть бы с бумагами управиться, не затягивать. Так что повод удалить Аникеева из кабинета был отнюдь не формальным. Лужин же вообще пока не хотел светиться нигде и ни перед кем. Прояснять ситуацию приходилось Ковалю, и, с учетом накопившихся к Гонте вопросов, подполковник не возражал.

А майор, в свою очередь, не возражал против папиросы. Когда утром Аникеев с двумя солдатами лично явился к нему в дом и велел сдать оружие, Дмитрий как раз собирался позавтракать после тревожной ночи. С того времени он не смог не только заморить червячка, но даже перекурить. Отобрали курево вместе с портупеей, не дали накинуть шинель. Аникеев сперва велел одному из солдат срезать пуговицы с форменных брюк майора. Тут же наткнулся не только на прямой взгляд арестованного, но и на короткий вопрос: «Может, погоны снять попробуешь, капитан? Или партбилет тебе сдать?» Ответив: «Надо будет – снимут и заберут», Аникеев все-таки сбавил обороты. Наручники Дмитрий покорно позволил надеть на себя, когда вывели во двор. Перед этим обнял Анну, коротко прижал к себе, шепнул: «Ване передай – осторожно», затем отстранил, проговорил громко: «Я скоро вернусь, Аня. Ошиблись товарищи, разберутся. Ты ж сама понимаешь, какие дела». И вышел, уже не оглядываясь.

Теперь же возможность покурить натощак могла не только немного ослабить натянутые нервы. Она элементарно забивала чувство голода, так некстати проснувшееся и напомнившее о себе. Затянувшись и выдув струю дыма в сторону, Гонта выжидающе посмотрел на Коваля.

Сейчас у Дмитрия не было вообще никаких мыслей. Ошибок в своих действиях не видел. Позиции свои считал сильными, хотя понимал: бодаться с МГБ и победить в подобном поединке никто в стране не готов. Жуков – живой тому пример: Гонта не сомневался, что любые предъявленные маршалу обвинения, даже самые абсурдные, будут доказаны. От приговора Берии маршала не уберегут ни всенародная любовь, ни популярность. Что уж тут говорить о его собственном положении… Единственно верной для себя тактикой сейчас Гонта выбрал молчание и ожидание. Пусть Коваль сделает первый ход. Должен же подполковник сказать, в чем…

– Странно, майор, странно. Сидишь, куришь, не возмущаешься. Не кричишь, что ни в чем не виноват. Товарищем Сталиным не грозишь. Кстати, не хочешь на его имя жалобу в Кремль написать? У меня почти каждый с этого начинает.

Ну вот, подполковник словно прочитал его думы и разгадал намерения.

– Я пока не услышал, за что арестован, товарищ подполковник.

– А сам не понимаешь?

– Нет. Банда уничтожена. Трофеи, правда, тоже. Сам видел. Да и вы видели все… Вернуть не удалось, признаю. Это – вина? Меня расстреляют?

– Обиделся, – хмыкнул Коваль. – Ничего, почти все обижаются на твоем месте. Для тебя лучше ничего не шурупать, майор.

– Это еще почему?

– Если ты ничего не можешь объяснить, и я в это поверю, с дорогой душой отпущу. Лично извинюсь, поедем к тебе, жена на стол соберет. Коньяк раздобуду, Аникеева третьим возьмем. Помиримся, дружбу сведем, вместе посмеемся. Годится?

– Может быть, – осторожно ответил Дмитрий, все еще не угадывая, куда клонит подполковник.

– Тогда давай сначала, лады?

– Лады.

– Кто бандитов вчера ночью положил?

Гонта ожидал такого вопроса. Его бы задали ему независимо от того, был бы он арестован или докладывал бы о произошедших событиях. Потому ответил мгновенно:

– Не знаю.

– Чего не знаешь, майор? Криминогенной обстановки в районе? Хреновый из тебя тогда начальник милиции.

– Писать рапорт? По служебному несоответствию? Могу.

– Успеешь еще написать. И не только рапорт. Даже так: рапортом своим подотрешься. Чистосердечное признание облегчает участь. Не расстреляют, на лесоповал поедешь. Устраивает?

– Пока я не понимаю, за что арестован, товарищ подполковник. – Гонта снова смотрел собеседнику прямо в глаза. – Вагоны с военными трофеями советских офицеров ограбила банда Григория Ржавского. За ней уже давно гоняюсь не только я, у себя в Бахмаче, – группа известна всей округе. Сам Ржавский и его пособники – не обычные уголовники. Это дезертиры, мародеры, предатели, одним словом – военные преступники. Относительно которых есть специальное указание: если окажут сопротивление при обнаружении и попытке задержания – живыми можно не брать.

– Казенные речи толкаешь, майор.

– Ничего я не толкаю! – Дмитрий начал заводиться. – Рапортую, если уж на то пошло!

– Рапортуй. Только тон ниже.

– Слушаюсь.

Со стороны могло показаться – Гонта немного кривляется. Так оно и было, пусть даже офицеру не подобает вести себя так, особенно в разговоре со старшим по званию. Но для Дмитрия такое поведение стало чуть ли не единственным способом хоть как-то защитить себя. Глобально Гонта понимал: ему отсюда не выйти. Он прекрасно знал, чего ждать от МГБ. Отпускали не часто, органы советской государственной безопасности редко ошибаются. Но сейчас он ощущал себя не просто работником милиции – вернулся военный. Здесь – передовая, нужно прокачать и оценить неприятеля. А для того наука тактика не предусматривает ничего иного, кроме попытки вскрыть оборону противника.

В ситуации Дмитрия Гонты это означало выяснить причину ареста. И чего добивается Коваль. Тот же говорить не спешил, и майору ничего не оставалось, кроме как повторить:

– Слушаюсь, товарищ подполковник. Есть на полтона тише. Виноват. Не пойму, правда, в чем именно. Однако согласен – органам виднее.

– Продолжай, продолжай. – Закурив снова, Коваль подтолкнул собеседнику пачку папирос. – Интересно рассказывал, правильно все, по делу. Давай дальше, майор.

Гонта закурил, используя короткую паузу, чтобы ровнее выстроить ход мыслей.

– Вчера вечером я получил полную информацию о том, где скрывается банда Ржавого. Письменное признание пособника бандитов у меня в сейфе, в папке, под замком. Выполняя инструкции, я тут же доложил об этом вам, лично. И ничего не предпринимал своими силами, ожидая вас. Я буквально понял поставленную задачу, так же четко довел ее до своих подчиненных. Может, ошибкой стало то, что я не приказал хотя бы проверить сведения уголовника Кривого? Возможно, следовало оставить милиционеров в засаде по периметру усадьбы, дожидаясь подкрепления из Чернигова? Но распоряжений от вас на этот счет я не получал. Или что-то пропустил?

– Ничего ты не пропустил, майор, – легко согласился Коваль. – Действовал точно по инструкции. Бандиты были на месте, украденные трофеи – тоже. Не обдурил тебя твой уголовник. Вопрос, как ты понимаешь, в другом. И мы к нему возвращаемся. Кто положил там, на месте, людей Ржавого? Не дилетанты орудовали, не случайные люди. Конкуренты, другая банда?

– Не исключено. – Гонта ответил сдержанно.

– Вот снова кругами ходим. Раз ты, начальник милиции, не представляешь, чьих рук это дело может быть, то, выходит, неважнецки работаешь.

– Готов написать рапорт.

– Опять за рыбу гроши! До фонаря мне твои рапорта! Зачистили банду Ржавого аккурат перед нашим появлением. Конкурентов ты не исключаешь. Территорию они делят, сферы влияния, так? Я, майор, знаком с оперативной обстановочкой! Ни один залетный, пришлый, ни черта не сможет Ржавому предъявить! Сказать почему, или сам докумекаешь?

– Нечего тут кумекать особо. Ржавский здесь давно пасется. При любых раскладах его территория, – признал Гонта.

– О! Значит, либо ты не в курсах, что в округе объявилась новая, хорошо вооруженная и крепко подготовленная преступная группа, – либо знаешь, но по каким-то причинам молчишь.

Глаза Дмитрия сузились. Он напрягся.

– Вы мне сейчас шьете пособничество уголовникам или даже врагам народа, так надо понимать?

– Понимай, как хочешь, – отрезал Коваль. – Только для тебя ситуация со всех сторон плохая, майор. Соображаешь, почему? Поясню.

Отодвинув стул и поднявшись, подполковник прошелся по кабинету, смерив его неширокими шагами из конца в конец. Постоял немного у окна, обернулся, зашел к сидящему сбоку, примостил зад на краешек стола.

– Допустим, забрела в твои края стая, о которой доблестная милиция пока ничего не успела разузнать. Бывает, война кончилась, первую мирную зиму как-то пережили. Не только четвероногие звери оголодали. Двуногим тоже кушать хотца. Я даже готов поверить в случайные совпадения: мол, надумали одни бандиты у других отбить жирную добычу. Смысл было сжигать трофеи к чертовой матери?

Только сейчас до Гонты дошло: ошибся, просчитался, не подумал так далеко. Если начнет искать объяснения сейчас, судорожно, – сгорит факелом. Продолжит в несознанку играть – тоже проколется, пусть чуть позже. Спасительная мысль пришла сама, и Дмитрий выдал в ответ:

– Мы ведь оба подвал осматривали, товарищ подполковник. Верно, огонь все пожрал. Затушить успели, но в тех грудах ничего не разобрать. Судя по спискам, меха да ткани. Товар деликатный, быстро сгорел. А вот драгоценностей-то никто в куче золы не нашел. Там солдаты палками ковырялись, щупами рыли – ничего. Золота, серебра – нету.

– И что?

– А то: сбежать с ним легче. Засыпались бандюги на гобелене. С кулонами, кольцами, брошками да портсигарами бродягам всегда легче работать.

– Значит, твоя версия: все-таки была другая, не здешняя стая. Покрошили залетные хищники людей Ржавого в мелкий винегрет, забрали ту часть трофеев, с которыми легче нырнуть, а остальное – в огонь?

– Я этого не утверждаю. – Гонта продолжал говорить сдержанно. – Пока все может выглядеть именно так. Возможно, тутошняя наша милиция впрямь проворонила. Работы выше крыши, людей не хватает.

– Да, не хватает людей, – повторил Коваль.

Взглянув мимо Дмитрия, убрал ягодицы со стола. Неспешно обошел его, вновь устроился напротив арестованного, поставил локти на усеянную мелкими царапинами столешницу, переплел пальцы рук, проговорил, словно не обвиняя, а как-то неуклюже оправдываясь:

– Не подходит.

– Что – не подходит?

– Не годится, майор. Неплохое предположение, при иных обстоятельствах такого объяснения вполне хватило бы. Но никуда они не денутся, эти самые обстоятельства… другие…

Гонта не просто почуял ловушку. Что-то еле уловимое подсказывало: он в нее уже попал. Так и не расшифровав, какие же силки плетет для него подполковник. Потому предпочел промолчать, ожидая от своего визави продолжения.

И оно незамедлительно последовало. Еще сильнее подавшись вперед, уже почти опираясь грудью о поверхность стола, Коваль отчеканил:

– Среди убитых бандитов Григория Ржавского не опознали. Его там или не было, или ему удалось уйти, когда заваруха началась.

– Я знаю. Сам опознавал. Личности сейчас устанавливаются, и…

– Забудь, майор, о тех личностях. Понятно? Забудь. Скажешь, Ржавский сам своих бойцов поубивал? Один – шестерых. Такое может быть?

– Всякое может быть. – Отвечая, Дмитрий по-прежнему был уверен – хоть говори он, хоть слушай, все равно подполковник вот-вот захлопнет ловушку.

– Давай поверим, что Ржавский такой ушлый. Обучался в школе абвера, получил навыки кое-какие. Уделал всех. Кого сразу не положил, отловил по очереди. Еще проще допустить, что Ржавский с кем-то сговорился. Не семеро их всех было, как по твоей оперативной информации, а… не знаю… восемь, десять… Ладно, майор, не гадаем, не цыгане. Пока все выглядит так: почуял военный преступник Ржавский жару за спиной, быстро всю гоп-компанию зачистил, драгоценности забрал, остальное подпалил. Версия годится, как, майор?

– Как рабочая, – последовал ответ. – Исчез Ржавый, не нашли ценностей на пожаре.

– Так точно, – легко согласился Коваль. – Принимается. При обычных обстоятельствах – полностью согласен. Но, как ты уже слышал, есть кое-что… Ломает всю красивую схему, с корнем рвет.

Распрямив спину, подполковник достал из ящика тонкую папку, видимо, приготовленную заранее. Раскрыл, вынул несколько отпечатанных на машинке листов, подвинул через стол к Гонте.

– Ознакомься, майор.

Дмитрий сперва наклонился ближе, чтобы читать, не прикасаясь к документу руками. Сразу понял, что со стороны это выглядит глупо. Взял листы, с которых Коваль машинально, однако предусмотрительно снял металлическую скрепку. В мудреном тексте запутался сразу. Осилил начало, дальше пошло еще непонятнее, но Гонта, закусив губу, пересчитал сызнова.

Теперь начал вникать в суть, но легче от этого не стало. Наоборот: как дошло все и сразу, ему, прошедшему войну офицеру, стало впервые за месяцы мира по-настоящему тревожно. Затем тревога перешла в медленно нарастающий страх – не только за себя. Кусочки собранной информации, которые до этого момента никуда не ложились, наконец легли в общую мозаику. Внезапно пришла разгадка замысла более опасного, чем тот, о котором предупредил полковник Мурашко из штаба Киевского военного округа. И Гонта наконец-то осознал и оценил, в какую игру втянулся помимо своей воли.

Пришлось отдать себе отчет: даже располагая полной информацией, все равно вряд ли он смог бы отказать Мурашко – считай, самому Жукову! – в помощи. Только действовал бы иначе. А вписывая в опасную игру своих боевых друзей, непременно предупредил бы, на что идут. Кто знает, согласились бы они – особенно Ванька Борщевский…

– Ну? – поинтересовался Коваль, заметив, что Гонта уже все прочел. – Тебе надо специально объяснять, что такое измена Родине, или сам догадаешься?

Чтобы не выдать себя, Дмитрий снова принялся читать документ сначала.

Давал понять – закрепляет пройденный материал. На самом деле мысли стремительно и хаотично вертелись, а Гонта пытался остановить процесс и отсеять ненужные. Те, которые сбивали с основной линии.

А она такова: полковник Мурашко ничего не сказал, даже не намекнул: кроме трофеев маршала, в вагонах будет что-то еще. Вероятно, штабной офицер сам не знал этого. Иначе вряд ли скрыл бы столь важную информацию. Сразу же встал на место рассказ Борщевского о странных ночных событиях у пакгаузов, когда на пепелище появились Коваль и местный особист Аникеев.

Получается, начальник УМГБ в курсе дела. Источник информации подполковника только один – МГБ СССР, Лаврентий Павлович Берия. Он же – негласный, если опять-таки верить Мурашко, куратор операции, которую Гонта уже назвал для себя «Охота на маршала».

И отсюда – самая плохая для Дмитрия новость.

Шансов выйти живым у него после сделанного открытия практически не остается.

Что ж, выходит, и терять ему нечего. Помирать – так с музыкой.

Аккуратно положив машинописные листы на стол, Гонта легонько отодвинул их, кашлянул, спросил:

– Это все… гм… тоже военные трофеи советских офицеров, товарищ подполковник?

– Вагон с этим прицепили к трофейным. С целью конспирации. И безопасности транспортировки. Сам понимаешь теперь – его содержимое могло привлечь внимание наших врагов. Война ведь продолжается. И в ослаблении советской военной мощи заинтересованы те же вчерашние союзники. Но давай опустим политинформацию. Что мы тут имеем, майор? Вернее – кого? – Коваль отвлекся, вновь закуривая, продолжил: – Григорий Ржавский, как известно, проходил специальную подготовку в разведывательно-диверсионной школе абвера. Я более чем уверен: остальным бандитам то, что в ящиках, могло показаться ненужным. Его не продашь и не скушаешь. Но Ржавский наверняка разобрался, с чем имеет дело. Поэтому сперва пытался замести следы, подпалив вагоны. Думал: здесь дураки сидят, его не просчитают. Решат: вскрыли, мол, бандиты ящики, рассмотрели. Не поняли ничего, не захотели возиться со всем этим грузом. Подпалили из вредности. Как?

– Похоже на правду.

Спорить не имело смысла. Гонта мысленно качал ситуацию одновременно с Ковалем, склоняясь к такому же выводу. Иных вариантов просто не видел. На короткое время немного отступило чувство приближающейся опасности. Однако Дмитрий чувствовал: для подполковника он – не собеседник. Коваль говорит с арестованным, заходя издалека. И хотя Гонта примерно догадывался, к чему тот подводит, все равно действительность непременно превзойдет наихудшие ожидания.

– Похоже, майор. Вот тебе следующая правда. Там, в усадьбе, в подвале, где некто неизвестный сжег почти все трофеи, заметая следы, груза из третьего вагона также не оказалось. Немца видал, который с нами приезжал? Башковитый товарищ. Сказал авторитетно: даже специальной экспертизы не надо. Без того готов заявить – не было этого стратегически важного груза среди того, что сгорело. Следишь за мыслью, а, майор?

– Ржавский тоже исчез.

– Верно. Все сходится, правда? Ему в лапы попадает добыча поважнее портсигаров с соболями. Если сумеет грамотно распорядиться всем этим богатством – откроет себе дорогу хоть куда. Согласен?

– Пусть так. При любых раскладах сам Ржавый воспользоваться всем этим не сможет.

Коваль снова распрямил плечи, выровнял спину. Победный вид подсказал Гонте: финиш, вот сейчас подполковник и зайдет со своего главного козыря.

– У нас с тобой хорошо пока получается вести беседу, майор, – начал тот, придавая голосу слегка вкрадчивые нотки. – Видишь, как оно срастается. Остается теперь понять, кто предупредил Ржавского о предстоящей операции. Ведь он не просто своих положил – он свидетелей убрал и следы заметал. Красного петуха пустил, как давеча на запасном пути. Есть идеи, мысли, версии?

Словно предчувствуя, что Гонта вновь намерен отмолчаться, окончательно перестал играть в кошки-мышки, опять подался вперед. Не сказал – выплюнул:

– Я тебе отвечу на этот не сильно сложный вопрос! Ты, майор, вычислил Ржавого раньше всех! Намного раньше! С твоими возможностями наладить с ним быстрый и прямой контакт запросто! Ты его предупредил! И дал шанс сделать в той усадьбе всю грязную работу!

Даже ожидая чего-то похожего, Дмитрий все равно от неожиданности отшатнулся, потеряв на короткое время дар речи. Это – не версия. Только что прозвучал приговор. Окончательный, не подлежащий обжалованию.

– Нечего сказать, майор?

– Вряд ли вас устроит, если я буду все отрицать.

– Кто бы спорил, что станешь! Не халатность, не служебное несоответствие. Измена Родине, высшая мера наказания. Как тут сразу признать вину?

Гонта медленно поднялся. Одернул китель. Застегнул верхнюю пуговицу, пригладил волосы ладонями. Коваль тоже встал, точнее – подскочил со своего стула. Рука легла на кобуру, пальцы отстегнули застежку. Их взгляды снова встретились.

– В таком случае, – проговорил Дмитрий, невольно придавая голосу оттенок одновременно гордости и обреченности, – мне нечего возразить. Как и сознаваться не в чем. Если вам нужен виновный, вы его нашли. Где прячется Ржавский со своей добычей – понятия не имею. Расстрелять меня на месте проще, товарищ подполковник. Хоть при попытке к бегству.

– Сядь, майор, – ответил Коваль миролюбиво, убирая руку с кобуры, и тут же, без перехода, рявкнул, хватив кулаком по столу: – Сидеть, я сказал! Тоже мне, герой-гвардеец! Смертник, твою мать!

Гонта не шевельнулся.

Обойдя стол, Коваль, не прекращая движения, с короткого замаха двинул арестованного кулаком в лицо, рассекая губу до крови. Сразу же, без передышки, сильно ударил Гонту, метя и попадая точно в солнечное сплетение. Третий удар, нацеленный в подбородок, таки свалил Дмитрия с ног.

Уже плохо контролируя себя, Коваль несколько раз пнул лежачего носками сапог, молотя по животу, голове, копчику. Охладев к избиению так же быстро, как и загоревшись, подполковник отступил от арестованного на несколько шагов. Выудил из кармана форменных брюк клетчатый платок. Брезгливо вытер руки, отшвырнул его в угол, приказал:

– Встать. Встать! ВСТАТЬ, СУКА!

Помогая себе руками, стараясь по-прежнему держаться ровнее, Гонта поднялся. Попытался утереть кровь с разбитого лица, но последовал другой приказ:

– Смирно! Смирно стоять, я сказал!

Рука Дмитрия дернулась было вниз, опускаясь по швам. Но вдруг замерла. Не отводя взгляда от своего палача, Гонта все-таки вытер кровь, сплюнул розовым под ноги, вновь одернул китель.

– Ты у меня харки свои вытрешь, – пошипел Коваль. – Выхаркаешь кровь – и языком слижешь, падаль. Знаешь, почему ты здесь? Из-за Ржавского, сучьего сына? Я твою связь с ним на раз-два докажу. Или ты мне сам признание подпишешь, как вошел в преступный сговор с военным преступником, чтобы совершить измену Родине. Подпишешь, я тебе обещаю.

– Нет.

– Все так говорят. Тебе, майор, назвать фамилии тех, кто у меня в ногах валялся через сутки после того, как показывал свою храбрость? А теперь стой и слушай меня. – Коваль выровнял дыхание, продолжил более спокойным тоном: – Не сложились бы у меня все нужные кусочки этого дела, Гонта. Не связывал бы я тебя с Ржавским, гори он огнем. Не знал ты ничего ни о трофеях на станции, ни о том, что в третьем вагоне везли. Но, кроме тебя, Ржавского предупредить некому, майор. И даже при таком очевидном раскладе я бы не подумал о тебе. Тут другое дело есть, давнее. Не дружи я крепко с Васькой Вдовиным, героически погибшим, ловили бы мы сейчас Ржавского вместе. Не забыл Вдовина-то? Напомнить?

– Помню.

– А я не зря говорил, майор: мир тесный, шарик круглый.

Пройдясь по кабинету, словно разминаясь, Коваль остановился напротив Гонты. Опять закурил. Затянулся. Выпустил струю сизого дыма в лицо арестованного.

– Теперь, Гонта, не вздумай открыть свой рот. Скоро вот два года будет, как Вдовин погиб. Тогда, в сорок четвертом, я служил в особом отделе нашего с тобой Первого Украинского фронта. Тебя и вдовинского водителя, старшину, фамилию не вспомню, допрашивали. Но картину того, что там, в лесу под Каменцем было, составили только с твоих слов. Старшина почти все время провалялся без сознания, на него напали сзади и отключили. Это я потом, когда в спокойной обстановке запросил все материалы дела, перво-наперво отметил. Проверяли версию нападения диверсантов. Было предположение, мол, нарвались вы по пути на небольшую группу немецких окруженцев, которые пробирались из котла. Но «диверсанты» лучше звучит. Солиднее, красивше. Так или нет, Гонта?

– Я все изложил в рапорте.

– Читал я твой рапорт. Ты лишь допускаешь, с каким противником мог так героически сражаться, что практически в одиночку отбил атаку. Хорошо, пусть ты огрызнулся. Офицер боевой. Опытный, разведчик. Ладно, пытались фрицы машину захватить – не вышло. Согласен, принимать длительный бой, когда ты в глубоком тылу противника, смысла нет. Здесь без вопросов. Угадай, с какого момента эти самые вопросы начинаются.

– Мы в «ромашку» играем тут?

– Во что я захочу – в то и поиграем, понял? И приказа открывать рот я не давал. Спрашиваю так, риторически. А сомнения у меня появились вот откуда, майор: для чего было старшину вырубать? – Коваль выдержал многозначительную паузу. – Кто бы там ни возник в лесу, обычные солдаты или вражеские диверсанты, им логика велит не бить врага по голове. Убивать. Стрелять, колоть, резать насмерть, до крови. На старшине же, забыл, черт, фамилию, ни царапины. Только синяк от удара. Да, он увидел немцев. Точнее, – снова тяжелая пауза, – людей в немецкой форме. Не для того ли ему дали рассмотреть форму, чтобы потом, на допросе, он смог уверенно говорить о нападении врага? Главное – почему старшину не убили сразу? Из лесу стреляли, тут ваши с водителем показания сходятся. Но били не прицельно – а ведь могли бы! Я все верно вычисляю, а, майор?

Даже если это и был приказ отвечать, Дмитрий все равно отмолчался.

– Правильно делаешь. Лучше думай, как ты все это станешь объяснять теперь. А придется, Гонта. Дальше еще интереснее. Тогда к делу подключился СМЕРШ. Его только формировали, никто толком ничего не знал. Но группа выезжала в тот же день. Я и эти рапорта с отчетами запросил. Конечно, там затоптали местность кругом. Только это ведь особый отдел работал. Солдаты окрестности прочесывали, не до мелочей. Смершевцы же задачу свою поняли сразу. Сделали, что могли, и постарались, как следует. Тогда я не слишком вникал в материалы. Вдовина не вернуть, фронт наступал, НКВД без того хлопот хватало. Теперь же, когда меня в Чернигов назначили, а потом твоя личность в связи с этой историей в Бахмаче всплыла, загрызли мысли: а ведь знакомое что-то… Гонта, фамилия приметная. Сделал запрос. Да, тот самый Дмитрий Гонта, теперь майор, тогда – капитан, героически отбивший нападение немецких диверсантов. В бою погиб начальник особого отдела гвардейского полка Василий Вдовин. А старшина, который за рулем сидел, живой остался. Весь бой провалялся в кустах без сознания. Бывает такое? Я тебя слушаю, майор.

– На войне всякое бывало.

– Вот-вот. Война все спишет. Правильно рассчитали. Я тебе, Гонта, только несколько фактов озвучу. Все в рапортах изложено. По отдельности ничего не значат. И, положа руку на сердце, гибли на фронте каждый день. Солдаты, офицеры, сотрудники особых отделов тоже не редкость. Тем более Вдовин, с твоих же слов, пал смертью храбрых. Заметка в «Красной Звезде» была, на первой полосе, с фотографией в траурной рамке…Короче говоря, никто мелочи не сложил в одну кучу. А меня они не отпускали. Черт знает, не пересекись наши с тобой дорожки здесь, майор, поднял бы я ту историю вообще…

– Не тяните. Мне уже интересно.

– Кто тебе говорить позволил?

Вопрос дополнила зуботычина. После чего Коваль слегка постучал кулаком правой руки о раскрытую ладонь левой. Гонта устоял, теперь уже глядя на подполковника с неприкрытой ненавистью. Тот же, чуть отклонившись, теперь рассматривал арестованного, как некое странное насекомое. Которое можно раздавить – но лучше перед этим посадить в коробочку, гоняя от края до края иголкой.

– Интересно – так слушай. Факт первый. – Разжав кулак, Коваль загнул мизинец. – Шофера-старшину враги не убили, хотя могли и ситуация того требовала. Факт номер два. – Загнулся безымянный палец. – Дорога, по которой ехала ваша машина, укатана. Дождь накануне прошел. Не сильный, но достаточный, чтобы грунт стал мягким. Нашли на нем следы протектора от «виллиса» вашего. Сапогами тоже натоптали. Ни одной немецкой подошвы. Нигде, майор. Ладно, в лесу ничего не осталось. А вот мимо дороги диверсанты, или кто они там, пройти вряд ли могли. Прочему не нашли отпечатков? И третий факт лови. – К двум загнутым пальцам присоединился третий, средний. – Смершевцы обследовали периметр. Нашли окурок. Не деревянный, относительно свежий на время обнаружения. Или немцы смолили там, в лесу, наш родной солдатский самосад, или кто-то сидел в засаде и поджидал «виллис». Курить в засаде нельзя. Чего ж нарушили? А потому, майор, что курившие ничего и никого не опасались! Мало? Четвертый факт. – Согнулся указательный. – Смершевцы нашли кучу немецких стреляных гильз. Но осмотр места, где вы с Вдовиным приняли бой, показал: прицельно били только по нему, остальные выстрелы были сделаны хаотично. И наконец, факт номер пять. – Ладонь Коваля снова превратилась в кулак. – С кем вы воевали? Ты лично с кем воевал, от кого отбился? Сколько бы немцев там ни налетело, если среди них нет потерь, они легко могли взять тебя в клещи. Унесли раненых или убитых? Смысл? Вот и выходит, Гонта, – подозрительный ты человек. Недоработали с тобой в свое время… герой-разведчик. По прошлому случаю у меня к тебе накопились вопросы, ответы на которые подводят к малоприятным для тебя выводам. Раз так, чего уж говорить про вчерашнюю диверсию… А в свете того, что ты уже знаешь, иначе как диверсией назвать твои действия не могу. И последнее, Гонта: за каким таким делом Васька Вдовин вез тебя тогда в особый отдел фронта?

Ответа Коваль не ждал.

Сжатый кулак снова врезался в лицо арестованного.

Теперь Дмитрия получилось свалить с одного раза. Нависая над лежащим, глядя на него сверху вниз, подполковник процедил, старательно проговаривая каждое слово:

– Ты у меня во всем признаешься, Гонта. Я тебя, предателя, до задницы расколю в двадцать четыре часа. Прокололся ты, крепко прокололся. Не думал, что я тебя найду? Ничего, сейчас задумаешься.

Перешагнув через распростертого на еще утром вымытом полу Дмитрия, подполковник подошел к дверям. Распахнул их, крикнул кому-то невидимому:

– Аникеев! Давай сюда, можете приступать!

Кто вошел, сколько их было – Гонта не видел. Лежал спиной, не думал ни о чем, приготовился к боли. И мысль вертелась теперь одна: потерять бы сознание поскорее.

Сам не знал, что способен так долго, так бесконечно, тягуче долго выдержать град точных, жестоких, хорошо поставленных ударов…

Закончив разговор с Жуковым, полковник Мурашко попросил ближайшие полчаса ни с кем его не соединять.

Во всей цепочке, которая составила так называемую «операцию прикрытия», Игорь Сергеевич был отнюдь не главным звеном. Над ним стояло высшее руководство, маршалу докладывали о ходе событий старшие по званию. Но именно Мурашко держал руку на пульсе всего, происходившего сейчас в Бахмаче. Поэтому Жуков, что вполне логично, захотел выслушать доклад из первых уст.

Говорили недолго. Георгия Константиновича оповестили об уничтоженном «барахле» накануне поздно вечером. В лесу еще шуровали МГБ, милиция и солдаты, а Жукова уже проинформировали. Тогда, как после узнал Мурашко, маршал ограничился скупыми словами благодарности, дальше тему не развивал и распорядился держать его в курсе дальнейших событий. Судя по всему, Жукова эта неприятная история интересовала до того момента, как только дело закроют, а саму ее вытеснят другие, более важные и значимые для страны. Более того: полковник не без оснований полагал – Георгий Константинович сам хочет забыть о злополучных вагонах и всем, что с ними связано, как можно скорее. У маршала сейчас и без того появилось много новой работы. Ведь сдавать дела в Берлине – довольно хлопотное и трудоемкое занятие.

Однако на следующий день, ближе к обеду, в кабинете Мурашко раздался телефонный звонок, и голос на том конце провода категорично отчеканил:

– Товарищ Мурашко? С вами будет говорить товарищ Жуков!

Маршал начал, как часто бывало, без лишних предисловий – пожелал услышать подробности проведенной в Бахмаче операции лично от полковника. Игорь Сергеевич признался: сам не до конца знает, как начальнику местной милиции удалось в сжатые сроки найти и уничтожить не только похищенные трофеи, но и самих похитителей.

Конечно, Мурашко подозревал: выполненная просьба посодействовать в освобождении из киевской тюрьмы некоего Павла Соболя, однополчанина майора Гонты, как-то связана с успехом операции. Он сделал даже больше: нашел предлог, под которым в штабе Киевского военного округа запросили данные об этом Соболе. Пока их устанавливали, неожиданно, вроде как сама по себе, всплыла на поверхность фамилия старшего лейтенанта Ивана Борщевского, пропавшего без вести в 1944 году, записанного в покойники и, как случалось в военные годы, внезапно «воскресшего». С тех пор бывший командир взвода разведки жил в Бахмаче. Туда же сразу после освобождения направился и Павел Соболь, другой взводный из роты Гонты.

Полковник Мурашко был не только опытным штабистом. Кадровый военный, он провел достаточно времени на передовой. Поэтому понимал: два вчерашних фронтовых разведчика с навыками диверсионной работы в тылу врага имеют прямое отношение к успеху задуманной тайной «операции прикрытия». Жукову об этом полковник, естественно, докладывать не собирался. Хотя бы потому, что маршала фамилии интересовали в последнюю очередь. Ему достаточно знать, что майор Гонта приложил к выполнению личной просьбы маршала максимум усилий. И получил нужный результат.

А вот дальше в разговоре наступил деликатный момент. Об аресте самого начальника милиции по приказу начальника УМГБ подполковника Коваля стало известно лишь без малого два часа назад. Мурашко даже посчитал звонок от Жукова неким знаком свыше: Игорь Сергеевич думал, что можно сделать уже для Гонты. Пока что ограничился докладом по инстанции. И когда маршал, выслушав его, вдруг без всякого перехода спросил:

– Так что с тем майором там? – Мурашко догадался: Жукова все-таки проинформировали.

– Под арестом, товарищ маршал.

– Причина?

– Пока не выяснили, Георгий Константинович. Вы же знаете, сотрудники государственной безопасности руководствуются в своих действиях не всегда объяснимыми доводами. Прикажете навести справки?

– Нет.

Быстрый ответ загнал Мурашко в тупик. Видимо, на том конце провода Жуков это почувствовал, отрезал:

– Мы с тобой, полковник, не можем сейчас знать, какие претензии у МГБ к Гонте. Возможно, майор давно мозолит госбезопасности глаза. И у них там, на месте, накопились к майору вопросы, которые никак нас и наших историй не касаются. А мы и не обязаны влезать в дела каждого управления МГБ! – Короткая пауза. – Армия подчинена совершенно другому ведомству. Перед ней иные задачи, полковник. Мы стоим на страже мира и спокойствия, бережем страну от внешних врагов. Они, кстати, очень скоро могут поднять голову. Не всем нравится, что Советский Союз сломал хребет фашизму. Ведомство Меркулова[34] пускай занимается своим делом – выявляет внутренних врагов. Вот справедливое распределение обязанностей.

– Но, товарищ маршал…

– Что?

– Майор Гонта успешно выполнил ваше… наше поручение. Оно было непростым и деликатным. Мне кажется, мы должны хотя бы выяснить причину ареста. И, если есть необходимость, принять посильное участие в его судьбе.

– Никому ты ничего не должен, полковник! – Фраза прозвучала как приказ. – Повторяю: если Гонта ни в чем не виноват и арестован по ошибке, разберутся и отпустят. Найдут вину и докажут – понесет наказание по закону. Да, имей в виду – интерес, проявленный из штаба Киевского военного округа к делу обычного офицера милиции, будет выглядеть подозрительно. В МГБ сидят далеко не дураки. Мы с тобой, Игорь Сергеевич, понимаем, для чего они умыкнули мои вагоны. И чего добивались, начав искать похищенные трофеи. Мы также знаем, какую роль сыграл в заметании следов этот Гонта. Я лично благодарен ему. При случае, если все для него обойдется, отмечу, как смогу. Наш с ним разговор в вашем присутствии происходил, товарищ полковник. Что из этого следует – сам понимаешь или объяснить?

– Никак нет, товарищ маршал.

– Это как: не понимаешь – или не объяснять?

– Ясно все, Георгий Константинович. Прояви мы настойчивый интерес к делу Гонты, его тут же свяжут с вами.

– Все верно. Главное у нас выполнено. Готовь дырку для награды. Мне тут товарищи подняли твое личное дело. Засиделся в штабе. Над повышением думай. А заслуги, за которые наградить, у любого честного офицера всегда найдутся. Услышал?

– Так точно, – ответил Мурашко и тут же добавил: – Служу Советскому Союзу!

– Молодец. Да, вот еще… Об этом деле я больше слышать не хочу. Ясно?

– Так точно, – повторил полковник, стараясь говорить ровно.

Теперь, положив трубку и сидя в полной тишине, Игорь Сергеевич Мурашко пытался собраться с мыслями, находя оправдание не словам Жукова, а своим дальнейшим действиям.

По большому счету, маршал не просто беседовал – он приказывал. Да, в глубине души Мурашко отдавал себе отчет: он, как и другие офицеры округа статусом повыше, оказался втянутым в решение вопросов, касавшихся Жукова лично. Однако, если мыслить стратегически, вражда между ним и Берией только по верхам имела сугубо личную природу. Попытка опорочить имя маршала Победы впрямь могла ударить по всей стране, фактически пошатнув, если не выбив фундамент победы из-под ног людей. Которые в подавляющем большинстве своем связывали ее не столько с мудростью товарища Сталина, сколько с полководческим искусством Жукова.

Вывод напрашивался однозначный. Уберечь маршала от попытки очернительства, сохранить для людей веру в то, что каждый из них – победитель. Когда страна поднимается после разрухи, такая вера очень важна.

Конечно, Гонта может назвать на допросе фамилию Мурашко. Или же попробовать привлечь к этой непонятной истории руководство Киевского военного округа. Мурашко после знакомства с майором стал относиться к нему с уважением, даже симпатией. Только любое намерение хоть как-то помочь перечеркивал приказ Жукова.

Полковник Игорь Сергеевич Мурашко был человеком военным. Для него нарушить приказ означало совершить преступление.

Вряд ли он скоро забудет о Гонте.

Но Жуков прав. Майор мог влипнуть в какую-то историю, никак не связанную с военными трофеями. Раз так, пускай МГБ разбирается на месте. Мурашко не сомневался в том, что Гонта будет молчать о встрече с ним и контакте с маршалом. Он не такой наивный, чтобы не просчитать ситуацию. Учитывая ее деликатность, в штабе округа просто открестятся от начальника бахмачской милиции. Гонта обязан это понять, если уже не понял.

Полковник Мурашко вступил в партию на первом курсе военного училища. Заявление писал по убеждению. Искренне верил в коммунистические идеалы и, среди прочего, считал религию дурманом для народа. Однако сейчас, наедине с собой, почему-то не стыдясь подобных мыслей, он попросил Бога помочь Гонте в его тяжелую минуту.

Ведь больше помощи тому ждать, выходит, неоткуда.

…Об этом не знал и не мог знать Дмитрий Гонта. В то самое время, когда военные приняли решение от него отказаться и даже по возможности забыть, майора отливали водой, чтобы продолжить допрос и пытку…

2

Собрала передачу

Черниговская область, Бахмач

– Он ни в чем не виноват. Разберутся. Они ведь тоже свою работу должны знать.

Когда Борщевский произнес это в первый раз, Соболь пропустил мимо ушей. Павел решил – Иван так же, как и он сам, растерян, застигнут врасплох. И теперь пытается успокоить не столько себя, сколько Анну. Но, приведя женщину в чувство, Борщевский повторил ту же фразу. После чего Соболю стало ясно: Иван, кажись, искренне верит в то, что говорит.

Тетя Вера благоразумно удалилась, оставив их одних, и правильно сделала. Своими охами, вздохами да причитаниями хозяйка еще сильнее нагнетала без того непростую обстановку. Разговаривать все трое могли, не боясь лишних ушей. Хоть сама тетя Вера показалась Соболю бабой надежной, даже где-то боевой, то, что предстояло обсуждать сейчас, лучше делать без посторонних. Павел предполагал – речь пойдет о таких вещах, в которые даже порядочных людей вроде квартирной хозяйки Борщевского не стоит посвящать ради их же безопасности.

– Я тебе растолкую, Ваня, про их работу, – начал Соболь, встав посреди комнаты так, чтобы видеть всех и обращаться к обоим одновременно. – Пусть я чуть не загремел по одной статье с врагами народа. Только я тебе, кажется, совсем недавно пытался втолковать: раз тебя забрали в МГБ, из тебя врага народа слепят в два счета. Клянись хоть именем самого Сталина, доказывай, что предан ему безмерно. Наизнанку выворачивайся, как перчатка, убеждай – любой из них тебе скажет в ответ, что органы не ошибаются. Докажут – ты давний и скрытый враг. А если набрался наглости прикрывать свои делишки именем великого Сталина, марать его, то, стало быть, вдвойне, если не втройне виновен.

– Зачем ты это сказал? – хмуро спросил Борщевский.

– Затем, Ваня. Нам всем здесь и сейчас надо понимать: разбираются в госбезопасности с теми, кто еще по каким-то причинам не арестован. Раз тебя взяли, значит, амба, виновен. Осталось получить чистосердечное признание, оформить дело, передавать его в суд. Не нужно надеяться на прозорливость и гуманность органов. Они гуманны к нам с тобой. Да вот к Анне.

– Это почему так?

– Говорил и снова скажу – мы пока на свободе. Значит, нас жалеют. Проявляют по отношению к нам гуманизм. Заодно и справедливость, если ты так хочешь.

– Ты озлобился, Павло. Посидел в тюрьме – и озлобился. – Борщевский упрямо не собирался сворачивать с выбранной линии.

– Если ты мне пояснишь, можно даже на пальцах, за каким лешим меня забрали и чуть не состряпали дело на боевого офицера, – возьму свои слова назад. Обещаю.

– За длинный язык, – с завидным упрямством ответил Иван.

Анна всхлипнула. Лицо оставалось бледным, но молодая женщина пока держалась, заметно ожидая от двух мужчин конкретной и реальной помощи. Всхлипы невольно заставили Соболя с Борщевским одновременно взглянуть на нее, после чего Павел, отбросив политесы, заговорил резко, даже грубовато:

– Забыл лес под Каменцем, а, Ваня? Тогда, кстати, твоя была идея командира отбить. И когда наш неутомимый особист Удав увозил Гонту, ты чегой-то даже в мыслях не имел, что Митя вернется назад!

– Не равняй! – парировал Борщевский. – Тогда война еще не кончилась. И сам-то ты не забыл: мы ведь не знали точно, когда ей придет конец. Теперь все по-другому.

– Интересно, по какому такому другому?

– Законы военного времени не действуют. Иные должны работать. И если закон есть, Григорьича выпустят. Не сегодня, так завтра.

– Это ты ее успокаиваешь? – Соболь кивнул на Анну. – Хорошо. Допустим, нам надо просто сидеть и ждать, пока МГБ разберется. Кто будет решать, виноват ли командир и если виноват, то в чем? Капитан Аникеев, начальник местного отдела, который тебя, Ваня, собирался застрелить? Не так давно, кстати. Вина твоя в том, что спал не в том месте и не в то время. Или подполковник Коваль командира пожалеет? Тот самый, у которого есть приказ чуть не от самого Берии вывалять нашего Жукова в дерьме? Молчишь? Правильно делаешь. Извини, Аня, за резкость. Я только хочу, чтобы Иван отбросил любые иллюзии. И тебя ими тоже не кормил.

Хоть комната была жарко натоплена, Анну бил легкий озноб. Зябко поведя плечами, она плотнее закуталась в платок, сказала негромко, слабым, но отнюдь не плаксивым голосом:

– Мужчины, вы бы помирились.

– Мы не ссоримся, – успокоил ее Борщевский, недовольно глянув на Павла. – Выход найти хотим.

– Ничего мы пока не ищем! – отмахнулся Соболь, словно отбрасывая прочь слова друга. – Хватит же, Ванька, дурить себя и других! Ладно, ты думаешь, командира подержат и выпустят. Хотелось бы, согласен. Но давай успокоимся, все вместе. И впрямь наморщим умы. Годится?

– Добро, – принял Иван. – Есть идеи у тебя, может быть?

– Они появятся, когда поймем, за что его взяли. – Теперь Соболь выровнял дыхание, говорил уже спокойнее. – Аня, ему при аресте предъявили что-то?

– Нет. Я бы сказала. Пришли, велели сдать оружие, собираться. Митя даже не спросил, в чем дело. Шепнул, чтобы Ваня… – легкая заминка, – то есть… оба вы чтоб осторожнее держались.

– Выходит, нам сперва нужно выяснить, чего ему шьют. И аж потом думать, в каком направлении вести действия, – подытожил Павел, добавив: – Как дважды два.

– Валяй, сходи к Аникееву, – хмыкнул Борщевский. – Он тебе все расскажет.

– Не городи огородов, Ваня. Командир, кстати, прав – нам с тобой рядом с этой историей лучше явно не светиться.

– А рядом со мной? – вырвалось у Анны, которой, видать, не улыбалось сейчас оставаться одной, пусть того требуют конспирация и элементные меры безопасности.

– Тут все пучком, – поспешил успокоить Борщевский. – О наших отношениях с твоим мужем знает, считай, вся милицейская управа. Да и для соседей не секрет, других знакомых. Вот хоть тетя Вера подтвердит. Так что если мы с Павлом станем тереться у тебя дома, дополнительного внимания не привлечем. Соболя тоже в милиции видели, как он с Митей обнимался. Здесь партизанщина не нужна.

– Согласен, – кивнул Павел. – Вот первая по-настоящему здоровая мысль, услышанная от тебя, Ванька. Насчет же обвинений мыслю просто. Анна – жена. Она имеет полное право принести своему Гонте передачу. Учитывая, что он не человек с улицы, а, на секундочку, начальник милиции, есть шанс получить личную свиданку. Там-то Анна и спросит, что предъявили. Вот ситуация частично и прояснится.

– Сам же мог додуматься, – проворчал Борщевский, имея в виду себя. – Аня, он дело предлагает. Ни у кого из нас такой номер не пройдет. У тебя должно получиться.

– Я и без того собиралась к Мите пробиваться! – подхватила Анна.

– Ну вот, значит, получаешь боевое задание, – усмехнулся Соболь.

– И если там все шьют белыми нитками – садись писать письмо товарищу Сталину, – серьезно сказал Иван. – Он должен знать, в конце-то концов, какие безобразия и самовольства тут у нас творятся!

Не удержавшись, Павел покрутил пальцем у виска.

– Понял?

– Нет, не понял. – Борщевский говорил уверенно. – Мы с тобой управу ни на Аникеева, ни на Коваля не найдем. Над ними руководство есть. Просто никто пока не сигнализирует.

– Слушай, Ваня… Извиняюсь, конечно… Хочешь – попробуй мне после такого даже в рожу заехать… Я тут слыхал, ты с водкой крепко подружился в последнее время? Мозги часом не пропил?

Борщевский не заставил себя ждать. Резко вскочил с дивана, сжал кулаки, двинулся на Павла. Но на плечах у него с коротким отчаянным криком внезапно повисла Анна, и это охладило Иванов пыл. Пальцы разжались. Сунув руки глубоко в карманы потертых галифе, он попытался сохранить хотя бы видимость спокойствия:

– Я тебя, кажется, уже как-то по-хорошему просил: прекращай эти свои разговоры и намеки в адрес товарища Сталина. Одно дело – Гонту забрали, и совсем другое…

– Черт! Когда до тебя дойдет, бритая твоя голова! – перебил Соболь, теперь в голосе звучало плохо скрытое раздражение: – Все это – одно большое дело! И вагоны с трофеями, которые самовольно, без приказа Берии, никто увести у Жукова не посмел бы! И то, что мы с тобой вчера в лесу наворотили! И арест командира, да и меня вот так загребли ни за что! Обо всем знают, где надо! – Павел ткнул пальцем в потолок, будто бы тот, кто принимал все решения, впрямь сидел именно у них над головами. – Не будь таким наивным, ты ж боевой офицер! Забыл лес под Каменцем? Хрен с ним – других случаев навалом, сам же мне назовешь! Скольких толковых людей, настоящих мужиков и даже партийцев особисты свели в могилу только за четыре военных года? А чего эти суки из НКВД творили до войны, забыл разве? Ваня, ну почему ты всем им веришь? Что должно случиться, чтобы ты понял в конце-то концов: нет на них в нашей прекрасной стране управы! Нигде! Ни в Киеве, ни в Кремле, ни в небесной канцелярии! Если такая, конечно, имеется… – Павел перевел дух, отметив непонятно зачем: так разошелся, что уже и курить не тянет. – Насчет Киева… Аня, кто там к командиру приезжал? Как фамилия?

– Мурашко. Откуда – не припомню сейчас. Митя не говорил, это мужские дела…

– Киевский военный округ, – уверенно сказал Соболь. – Вот бы на эту самую Мурашку выйти. Шанс реальнее, чем Сталину писать. Согласись, Иван.

– Не спорю, – кивнул Борщевский. – Тут ты сам себе противоречишь, Павло.

– Как это?

– А вот так это! Да, Киев ближе, чем Москва. Только до военного округа идти так же долго, как до товарища Сталина. И я не думаю, что Мурашко этот, или кто там еще из штабных, все бросит, кинется Григорьича вызволять.

– Меня вытащили…

– Там, как майор намекал, что-то смог сделать лично Жуков. У меня чуйка есть: именно сейчас до маршала не достучаться. Его как раз мы с тобой и Митькой отбелили, если можно так сказать.

– Здесь тоже вопросы, – заметил Соболь. – Кстати, если попробуем сами их решить, глядишь, командиру реально поможем.

– Ты о чем?

– Забыл разве? Гришка Ржавый слинял-то! Да не просто: прихватил с собой что-то из тех вагонов. Раз так, то, выходит, не все мы предали огню, вот это как дважды два! И сдается мне, не меха, ковры да злато-серебро искали тогда на станции Коваль с Аникеевым.

– Немец с ними был, – напомнил Борщевский.

– Правильно. Дополнительная задачка. Выглядит пока все так, будто кто-то чего-то потерял. Вот печенкой я чую, Ванька: связана эта история с арестом нашего командира. Если вычислим, что они все ищут, – считай, половину дела сделали. Там и выход нарисуется. Это, конечно, если мы с тобой не хотим МГБ штурмом брать. – Соболь криво усмехнулся.

– Не смешно.

– Говорю же – случай крайний, – успокоил его Павел. – Скажи лучше, передумал жалобу товарищу Сталину писать?

– Для начала надо разобраться, о чем его информировать. А потом… – Ответ прозвучал, как компромисс не столько с Соболем, сколько с самим собой.

– Ну, ладушки. – Павел громко хлопнул в ладоши, потер ладони. – Вывод следующий. Анна, добиваешься свидания с мужем. Собирай передачу. У нас с Иваном уравнение посложнее: найти, где прячется Ржавский. Чую, он залег глубоко – но вряд ли далеко.

– Принимается. А как это сделать?

– Ум наморщи, – снова ухмыльнулся Соболь. – И давайте, люди добрые, больше дела – меньше слов. Раз решили, что наше появление у командира дома не вызовет подозрений, там и встречаемся. Приглашаешь, Аня?

– Даже покормлю, – ответила она.

Вытерла влажные уголки глаз. И улыбнулась, впервые за это время.

…Павел вышел первым.

Иван задержался. Анне показалось – Борщевский ищет любой мелкий повод, чтобы остаться с нею наедине. Она так и не поняла, под каким предлогом ему это удалось. Лишь обратила внимание: Иван волнуется. И это вызвано сейчас не только арестом бывшего командира. Явно намереваясь что-то сказать, Борщевский почему-то не мог собраться с мыслями, нервничал еще сильнее. Снаружи ждал Соболь, на повестке – масса важных дел, которые пока не ясно, как удастся решить. Тем не менее Иван не уходил, переминался с ноги на ногу, погладил себя по бритому черепу, явно не зная, с чего начать. Эффект, невзирая на общее напряжение, получился несколько комичным, прямо хоть в кино снимай, и Анна, улыбнувшись шире, поторопила и подбодрила одновременно:

– Говори, Ваня, не тяни. Что?

– Ну… В общем, так… – Борщевский прокашлялся. – Вижу, как оно все поворачивается. Я тут тоже жизни всем подпортил…

– Ерунду не пори. Что, Иван?

– Ты знай, Аня… Если что, если вдруг… Мало ли… Не вырулим мы с Павлом ничего, и такое всякое… Короче, одна не останешься. Я никуда не денусь, рядом буду всегда. Понимаешь?

Улыбка, появившаяся все-таки некстати, медленно сползла с лица Анны.

– Хоронишь?

– Кого?

– Митю. Мужа моего. – Обида в ее голосе смешалась со злостью. – Полдня не прошло, как его забрали. Ты уже на его место метишь. Так, нет?

– Аня…

– Да, Аня! – резко оборвала она. – Аня я, в паспорте записано – Анна Борщевская! Не меняют пока документы, недосуг! Ты воевал, умирал, оживал, а что у тебя в голове сейчас, Иван? Одни на войне рано повзрослели! Ты вроде как наоборот, совсем в дитя малое превращаешься! Игрушка ничейная остается, место столбишь!

– Аня…

– Хватит! – оборвал его робость резкий ответ. – Хватит, Борщевский! Брось эти разговоры! Мысли тоже! Дмитрий, мой муж и твой друг, ни в чем не виноват. Вы, мужчины, узнайте, как это можно доказать и кому! Я, жена и женщина, своим делом займусь! Когда Митю отпустят, я ничего ему рассказывать не стану! – И, чувствуя, что пора брать себя в руки, снизила тон, сказала примирительно: – Извини, Ваня… Нервы… Спасибо, все равно спасибо. Я ценю, я все понимаю…

– Ладно, – грубовато ответил Борщевский, надевая кепку. – Проехали. Ты как хочешь, так и думай. Я ничего такого, просто… А ну тебя!

Отмахнувшись, Иван решил больше ничего не говорить.

Молча повернулся, вышел вслед за Соболем.

Не видел, как Анна перекрестила воздух ему вслед. Неумело, всегда боялась это делать, предрассудки как-никак. И все-таки с некоторых пор стала класть крест вслед Дмитрию всякий раз, как за ним закрывалась дверь. Сегодня, когда увели, тоже не сдержалась.

А теперь вот Ивана провела.

– Думаешь, если у тебя руки нету, я тебя посадить не смогу?

– Ничего я не думаю.

– Оно и видно, Стеклов. Очень даже хорошо видать, что башка твоя дурная работать не хочет. Как и ты сам. И пятьдесят восемь-десять я тебе, сволочь, нарисую прямо сейчас.

– Рисуй, – вздохнул Стеклов. – Устал я от тебя, капитан.

Высокому седому мужчине, которого в отдел МГБ доставили около полудня, по документам было всего тридцать два. Разница между ними – в год. Если совсем точно – Аникеев был младше на девять месяцев. Но выглядел мужчина значительно старше, и не только из-за ранней седины. Капитан наблюдал перед собой яркое и красноречивое подтверждение тому, как один прожитый на войне год считается за два, а то и за все три.

Сидевший напротив Клим Никитич Стеклов ушел на фронт в сорок первом, попал в окружение, затем – к партизанам. После их расформированный отряд пополнил регулярную воинскую часть, Стеклов брал Киев, прошел Польшу, ранение получил под Одером за несколько месяцев до конца войны, с левой кистью пришлось расстаться. Демобилизовавшись, приехал в Бахмач. Его семью уничтожили немецкие каратели еще летом сорок второго. Тогда партизаны разгромили полицейский пост, убили при этом нескольких шуцманов. В ответ немцы взяли в заложники пятьдесят женщин, стариков и детей, хватали наугад, не позволили взять вещи, люди сразу все поняли, но надеялись до последнего – даже когда хату, в которой заколотили заложников снаружи, полицаи облили бензином, а немцы подожгли.

Потеряв своих, Стеклов пришел к чужим: сержант, лежавший рядом в госпитале, написал Климу адрес, просил найти родню, если живы, передать жене его личные вещи. Всего и добра-то – кисет, военная газета, где сержант есть на групповом фото, дешевое обручальное кольцо и медный крестик на шнурке, с которым тот не расставался. «Глянь-ка, – говорил, – шнурок-дурак перетерся, и амба, подстрелили. А эти – Бога нет, Бога нет…» О ком это он, Стеклов не спрашивал. Без того понятно.

Вдова и двое детей, мальчик и девочка, чудом пережили оккупацию. Климу удалось их разыскать, женщина плакала, дети сдержались: видать, хлебнули войны, раньше срока затвердели. Но однорукого фронтовика, принесшего дурную весть, чужая семья попросила остаться. Случилось это прошлой весной, а уже к осени Стеклов расписался с новой женой, оформил отцовство. Так в его жизни появились люди, о которых инвалид войны мог заботиться. Конечно, внешне мужчина заметно изменился, выглядел пусть не стариком, но человеком достаточного серьезного возраста. Однако внутренне это, по собственным ощущениям, делало Клима сильнее и крепче, чем прежде.

Аникееву же было глубоко плевать на внутреннее состояние инвалида. Начальник отдела МГБ не знал подробностей его боевой биографии, считая себя ничем не хуже, наоборот – во многом лучше, чем этот полурукий в старой гимнастерке.

При других обстоятельствах это чувство превосходства никак не проявилось бы. Вероятнее всего, бывшего старшего сержанта Клима Стеклова не задержали бы на станции, не волокли сюда, к нему в кабинет. Или капитан ограничился бы профилактической беседой. Может, подержал бы инвалида в камере до вечера, исключительно в воспитательных целях.

Но грудь Стеклова украшали награды.

Капитан Аникеев, верой и правдой служа государству, стоя на страже его безопасности, не мог похвастаться таким иконостасом медалей. Сам он носил нагрудный знак «Заслуженный работник НКВД», полученный два года назад. Прекрасно понимая – отмечены не лично его, чекиста Аникеева, заслуги: значки вручали группе сотрудников по случаю круглого, десятилетнего юбилея их службы[35]. Между тем он искренне считал свой участок несения службы Родине более важным, чем передовая, – ведь скрытый внутренний враг, если его не выявить вовремя, непременно ударит в спину.

Только грудь в медалях все равно у Стеклова

– До тебя хоть доходит, что ты – паразит, а, Стеклов? – Капитан спрашивал не грозно, миролюбиво, одновременно вертя в пальцах тонко отточенный карандаш. – Прикрываешь свое нежелание трудиться, лень свою дремучую вот этим вот. – Острие карандаша указало на медали. – Повторяю еще раз: статья пятьдесят восемь, пункт десять. Антисоветская агитация и пропаганда. Стандартный срок для таких, как ты, – пять лет. Советская власть гуманна, Стеклов, здесь ты верно рассчитал. Учтем фронтовые заслуги, инвалидность, двоих детишек на иждивении. Но срок получишь. А судимость по такой статье знаешь, как потом догоняет? Всю жизнь мыкаться, оно тебе надо?

– А ты, капитан, тут, в кабинете, на всю жизнь окопался? Или как?

Подозрения Аникеева в который раз подтвердились – седой мужчина без левой кисти, сидевший напротив, не боялся его. Даже не уважал. И, самое противное, не собирался скрывать свое отношение.

– Товарищ капитан государственной безопасности, – проговорил он, чеканя каждое слово. – Товарищ капитан. И на «вы». Забыл, как обращаются к старшим по званию? Я же покуда для тебя товарищ, Стеклов. Стану гражданином капитаном – поздно будет.

– За что меня арестовали, товарищ капитан? – Седой специально сделал ударение на нужном слове.

– За антисоветскую пропаганду, – терпеливо повторил Аникеев. – У тебя что на груди? Две медали «За отвагу», три – «За боевые заслуги», одна – «Партизану Отечественной войны». На ней портреты товарищей Ленина и Сталина, между прочим. Тебя родина наградила, а ты ее, родину, позоришь! Ты товарища Сталина позоришь, мразь!

Сорвавшись на крик, Аникеев быстро взял себя в руки. Осознав: старший сержант в стираной гимнастерке, увешанной старательно начищенными медалями, со странным спокойствием и недоступным его пониманию терпением ожидает своей участи.

Точно так вел себя утром майор Гонта: сбитый с ног, не пытался сопротивляться, даже старался по возможности сдерживать крики. Понимал ведь – никто и ничем ему уже не поможет. И при этом все равно угадывалось в нем нечто, к чему сам Аникеев, проводивший немало подобных допросов, пока не привык: есть боль, заметно отчаяние, только почему-то не угадывается страх. Тот, который читается в глазах всякого гражданского или вчерашнего сотрудника органов, когда МГБ выявляет их враждебную советскому строю сущность.

Пытаясь объяснить это хотя бы себе, Аникеев не придумал ничего другого, кроме толкования: «Они снова на войне». Он никогда не ходил в атаку, но однажды долго пил с одним армейским офицером, и был момент, когда тот проговорил, глядя на капитана и не видя его: «Вот выходишь из окопа, начинаешь орать. Не от куражу, со страху. Бежишь прямо как в последний раз. И самое поганое – нельзя не бежать, нельзя не орать. Нельзя там по-другому. Не выживешь. Понял? А, что ты там понял…»

Стеклов молчал, явно не желая вести с Аникеевым хоть какой-то осмысленный разговор. Поэтому капитан продолжил, по-прежнему тыча в него карандашом, словно пистолетным дулом:

– Ты с товарищем Сталиным на груди песни распеваешь. Подаяния просишь. Дескать, глядите, вот он я, герой войны, весь в наградах – и подавайте за заслуги Христа ради, кто сколько может. Семью тебе, вишь, кормить нечем. Люди добрые, посочувствуйте вы, раз родина и товарищ Сталин бросили. Хочешь протягивать руку – протягивай, попрошайничай, по поездам такие давно ходят. Только медали свои сними. Родину не марай. Сталина не позорь. Или оно проще, подают лучше, когда этакого героя войны видят?

– Жена болеет. Дети голодают. Не веришь – проверь.

– Не ты один такой, Стеклов! Вся страна голодает! Такую войну пережили!

– Да, было. Тогда чего же мне, воевавшему, медали свои честно заслужившему, в городе работы нету? Я одной рукой тоже кое-что могу, тем более – правая она у меня. Куда ни сунусь – везде посылают. Не требуются воевавшие в мирной-то жизни. А, товарищ капитан? Что ж так родина со Сталиным, за которых нас из траншей поднимали, нас сегодня стороной обходят? И любая крыса тыловая…

– Молчать! – прикрикнул Аникеев, не дав договорить. – Ты мне здесь пока на полноценную пятьдесят восемь – десять наплел. Еще больше нагородить хочешь? Слушай меня, Стеклов, и очень прошу – делай выводы. Мне без тебя тут работы хватает. Понаехало начальства, даже из Москвы. – Капитан изобразил дикую усталость. – Толкутся друг у друга на головах, что местное, что столичное, всем Аникеев нужен, всех-то Аникеев слушать обязан. А я, к твоему сведению, с той стрельбы на вокзале больше двух часов в сутки спать не могу!

– Пожалеть?

– Себя пожалей! – огрызнулся Аникеев, но уже без злобы: он высказался, и ему заметно полегчало. – Не хочешь себя – у тебя баба с двумя спиногрызами. Сильно желаешь стать врагом народа? Я тебе статью нарисую, поверил?

– Работа такая… у вас.

– Именно, Стеклов. Начинаешь соображать. Тут тебе не контора по трудоустройству. Пособие получаешь? Карточки выдают? Иждивенцем быть не хочешь? Водку глушить да власть ругать, как некоторые личности, тоже не тянет? Хрен с тобой, протягивай руку! Воровать станешь – милиция посадит. А за медали, которыми ты свое нищенство прикрываешь, – я арестую. В другой раз – так точно, Стеклов! Молчишь? Не надо меня благодарить, тут не звери сидят. Но договор у нас теперь такой: по вагонам и на станции песни распевать, милостыню просить при медалях я лично тебе запрещаю. Еще раз – и все, Стеклов. Сегодня тебе повезло, дел у меня – во! – Ребро ладони чиркнуло по горлу. – Иди домой. Жене, небось, доложили бабы, куда тебя увели. Давай, герой, пока я гуманист!

Поняв, что Аникеев не шутит, седой фронтовик поднялся, молча кивнул, затем чуть расправил плечи и пошел к двери. Капитан больше ничего не хотел ему сказать. Не будь утреннего допроса Гонты, после которого пришлось замывать здесь пол от крови, он, может, и придержал бы Стеклова. Для порядка, как напоминание: не тот важнее, у кого грудь в медалях. Фронтовую вольницу надо забывать понемногу.

Но в данном случае Аникеев удовлетворился чувством самоуважения. Его невероятно распирало от собственного гуманизма. Мог посадить полурукого, будь у него хоть вдвое больше медалей, даже пара орденов. Окажись он Героем Советского Союза – плевать, не таким гордыню обламывали. Однако Стеклову, по мнению капитана, повезло хотя бы в том, что несколько часов назад Аникеев уже показал начальнику милиции, этому хромому строптивцу Гонте, кто хозяин. И чья здесь всегда будет сверху.

А когда почти сразу после ухода однорукого ему доложили – явилась зачем-то жена майора, Аникеев окончательно убедил себя: его день сегодня.

Баба наверняка о мужике узнать хочет.

Вот капитан и с ней работу проведет, как давеча со Стекловым. Растолкует кой-чего. Просветит, как за супруга хлопотать надо.

Переступив порог кабинета, Анна словно с разбегу налетела на стену – так подействовал прямой взгляд его обитателя.

Она привыкла к тому, что нравится мужчинам. Собственно говоря, это понимание и привело к замужеству, которое она сама признавала слишком уж поспешным. Но взгляды, которыми ее чем дальше, тем чаще недвусмысленно провожали незнакомцы, начинали сперва беспокоить, после – откровенно пугать. Поэтому мужем стал молодой военный Иван Борщевский: ухаживал неуклюже, при этом источал силу и какую-то крестьянскую надежность. Наконец, статус жены военнослужащего сам по себе защищал, охлаждал в то довоенное время самые горячие взгляды и мысли.

Война и эвакуация внесли существенные поправки. Анна еще понятия не имела, где воюет Иван, а окружающие ее мужчины временами вели себя так, будто она уже вдова. Ну, если нет, то очень скоро ею станет. Так или иначе, их взгляды сделались увереннее, смелее. К тому же на студии ее окружали люди с определенным статусом, более значимым в тылу, чем офицеры действующей армии, бывавшие в их краях не так часто – за исключением, разумеется, тех отчаянных, у кого, несмотря на военное время, закручивались сумасшедшие и короткие романы с работницами кино.

Однажды общение Анны с мужчинами в эвакуации перешло в ту необъяснимую фазу, когда ее категорически ставили перед фактом: без постели вредно и скучно, независимо от того, где сейчас муж и жив ли вообще. Ограничивать себя не стоит, хуже только организму, война бесконечна, жизнь коротка, нужно пользоваться всеми ее радостями. Был момент, когда она дала слабину, долго потом ненавидела себя за это и отрезала случайного знакомого раз и навсегда. Хотя ничего отвратительного он себе не позволил, грубостей и пошлостей с его стороны не наблюдалось.

Вернувшись в Киев и получив уведомление о гибели мужа, Анна еще сильнее ощутила незащищенность. Теперь мужчины, попадавшие в ее орбиту, вели себя, словно спасители и освободители. Возможно, она в то время преувеличивала, но почему-то была уверена: все вокруг фактически разыграли ее в карты, и теперь она обязана пойти по рукам и койкам, чтобы элементарно выжить. К счастью, очень вовремя появился Дмитрий Гонта, и на сближение Анна тогда пошла так же быстро и по той же причине, по которой в молодости выскочила замуж за Ивана Борщевского.

С тех пор она успела позабыть, какими могут быть взгляды посторонних мужчин.

Капитан Аникеев напомнил.

Замерев в дверях, Анна сперва собралась извиниться, повернуться и уйти, точнее – сбежать. Была уверена: офицер госбезопасности не помчится следом, утробно, по-звериному урча. Но, оценив свое положение, взвесив шансы и окончательно убедившись в правоте собственных опасений, тем не менее решила остаться. Держаться нужно взволнованно и скромно, как и положено супруге офицера, арестованного органами МГБ. Здесь лучше не провоцировать, занять выжидательную позицию, не задавать ненужных вопросов, лучше искать необходимые ответы.

Поискав взглядом, куда приспособить быстро и при этом весьма основательно собранный узелок с продуктами, к которым прилагались теплые носки, Анна не нашла такого места. Потому, переложив узел из руки в руку, она сделала несколько неуверенных шагов вперед, задав с явным опозданием глупейший вопрос:

– Можно?

– Вошли уже. Двери прикройте за собой.

Выполнив просьбу, Анна подошла еще ближе, стараясь соблюдать дистанцию между собой и столом Аникеева. При этом не глядя на него, а переключившись за неимением других объектов на портрет Сталина, украшавший стену точно над головой капитана.

– Вы ведь бывали у нас в гостях, – проговорила она несмело, словно нащупывая ногой тропинку в вязком и топком болоте.

– Приходил, – кивнул Аникеев, добавив: – Не часто. Раз или два.

– Но я помню вас.

– Город маленький. Мы могли без Гонты познакомиться.

– Да. Алексей Николаевич… кажется… Верно?

– Алексей. И, кажется, мы переходили на «ты».

– Если это удобно…

– Удобно. Для других – нет, но у нас с вами… с тобой особая ситуация, как я погляжу. Потому я тебя и принял.

– Могли… мог не принять?

– Ох, Аня… Анна, Аннушка. – Он картинно развел руками. – Перед тобой вот человек ушел, я ему все втолковывал: тут, в Бахмаче, с начальством нашим сейчас перебор. Калибры разные, геморрой один. У меня, уважаемая. Скажи, кстати, мужу спасибо.

– За что?

– Знаешь, наверное, про ограбление на станции. Весь Бахмач знает, жена начальника милиции – тем паче. – Аникеев отмахнулся. – Хорошо поработал майор Гонта. Пусть начальство сюда понаехало, за ночь все так укатались – спят без задних ног. Я вроде как на хозяйстве остался. Смешно, правда: сам у себя на хозяйстве… Н-да…

– Почему же тогда Дмитрий арестован? Он ведь хорошо потрудился. Ты сам только что признал это… Алексей.

– Не все просто. Вернее – все не просто. Да, насчет «спасибо мужу»… Только потому, что чужое начальство сейчас отсутствует, я и могу тебя принять по твоему вопросу.

– Моему вопросу? Какой у меня вопрос?

– Анна, мы взрослые люди. Утром арестовывают мужа, после обеда жена приносит ему передачу. Зная, что просто так ее не возьмут, пользуясь знакомством с начальником отдела МГБ, она добивается личной встречи. Правильно?

– Ага, – кивнула она. – Ну, раз уже пошел такой разговор, я хочу спросить – есть возможность увидеть Митю?

Аникеев вскинул брови, словно услышал нечто невероятное.

– Митю? Значит, майор у нас – Митя? Забавно…

– Тебя наверняка кто-то хоть раз в жизни назвал Алешей… товарищ начальник отдела МГБ.

Скрипнули об пол ножки – это Аникеев выпрямился, слишком решительно отодвинув при этом стул. Анна похолодела: вот сейчас начнется, кричать бесполезно, помощь не придет. Но капитан прошел мимо, даже сознательно обойдя просительницу, запер дверь изнутри на два оборота. Затем, снова обогнув застывшую посреди кабинета женщину, подошел к узкому кожаному дивану, приставленному к стене, сел, оперся локтем о валик, закинул ногу на ногу.

– Давай сразу проясним, уважаемая. Не знаю, кем ты меня вообразила. Бледная, глазки бегают, дышишь тяжело. Только ведь сама же вспомнила: сидели за одним столом, что-то ели, что-то пили, что-то пели. Тогда ведь было хорошо, спокойно, правильно. Так, нет?

– Сейчас по-другому все. Иначе.

– Согласен. Теперь я, получается, тюремщик в твоих глазах. Если совсем не палач. – Аникеев щелкнул пальцами. – Смотри, что получается. – Он прокашлялся, глянув в окно, за которым начинали уже неуверенно, робко, полунамеком приближаться мартовские сумерки. – Ситуация выглядит, Анна, следующим образом. Начальства надо мной, как я уже пожаловался, хватает. Как скоро оно рассосется – понятия не имею. А вот в чем точно я уверен, наверняка, на все сто: Коваль не оставит твоего мужа тут, в Бахмаче. Заберет с собой в Чернигов, если дело не сложится совсем плохо.

– Неужели может быть еще хуже?

– Здесь сотрудник из Москвы, центральный аппарат. У него, Анна, серьезные полномочия. Настолько, что Гонту запросто увезут из Бахмача прямиком на Лубянку. Тогда тебе придется обивать совсем другие пороги. Получится это у тебя или нет – не готов сказать. Сама думай. Учитывая обстоятельства, о которых я даже сам себе вслух не имею права напоминать, майора вполне могут разжаловать. Дальше – статья пятьдесят восемь. И пункт, которым предусмотрен только расстрел.

Анна вздрогнула, не сдержала испуганного крика, но узелок не выронила, рука вцепилась в него сильнее.

– Я тоже так думаю, – согласился Аникеев. – Мне придется еще давать показания, как это не разглядел скрытого врага, бывая у него в доме.

– Дмитрий – не враг. Он воевал, ранен, у него награды…

– Эх, Аня, Аннушка… Знала бы ты, сколько через одного только меня проходит таких вот воевавших, награжденных, раненых. Причем звания повыше фигурируют. Герои Советского Союза, как тебе? – Пальцы снова щелкнули. – Советовал бы газеты читать, но и «Правде» не все позволено… до поры, само собой. Ладно, к нашим делам вернемся. – Аникеев опять прокашлялся, вновь покосившись на окно, а затем Анна снова ощутила на себе тот самый неотвратимый взгляд. – Не хочу пугать и скрывать, но может статься, мужа своего ты больше не увидишь. Писать тоже вряд ли сможет. Выходит, нынче последний шанс, и я сейчас не шучу. Понимаешь?

– Понимаю… Конечно, понимаю… – Ее голос дрогнул. – Так плохо, да, Алексей?

– Еще хуже. И значит, я бы не советовал тебе упускать шанс. Как только здесь снова появится Коваль, московский сотрудник или оба сразу, сделать для тебя ничего не смогу. При всем уважении, Анна.

– В чем его обвиняют? Почему все так страшно? Неужели ничем нельзя помочь? Вдруг докажут…

– Будущее время. – Теперь Аникеев щелкнул языком. – Наши желания – одно дело. Реальность – совершенно другое. Дослушай меня до конца, уже недолго. И чего там встала, иди ближе. Сядь.

По-хозяйски похлопал по коже дивана, приглашая сесть рядом, и Анна, удивляясь собственной покорности, подчинилась. Устроившись рядом с Аникеевым, тут же отодвинулась, зачем-то прижав узелок к себе крепче, словно он мог ее защитить. Капитан между тем говорил и действовал с невозмутимой уверенностью – так ведет себя любой хозяин положения. Решительно придвинувшись, он легко отнял узел, уронил его под ноги, устроил руку у Анны на бедре. Попытка сбросить ее встретила сопротивление. Сильная мужская ладонь уже беззастенчиво гладила бедро под юбкой. И хотя на ногах были теплые чулки, а материал, из которого ей сшили юбку, – довольно плотный, прикосновение, казалось, прожигало насквозь.

– Свидание с Гонтой я тебе устрою. Даже оставлю вас наедине на какое-то время. Черт его знает, вдруг впрямь больше друг друга не увидите. Но с тобой-то мы, Аня, можем встречаться часто, разве нет?

Рука опустилась ниже, тронула край юбки, потянула вверх, однако Аникеев вдруг передумал – ладонь легла на грудь, провела, пальцы занялись пуговицами на пальто. Анна изначально ожидала чего-то подобного, понимала бессмысленность активного сопротивления, как и то, что все можно только оттянуть. Ненадолго, она ведь обязательно должна увидеть Дмитрия.

Любой ценой.

Анна готова заплатить.

Но не сейчас.

Аникеев уже справился с двумя пуговицами на пальто. Третья не поддавалась, они вообще все были разными, срезаны, откуда можно. Анна сама с трудом одолевала именно эту, капитан же решил проблему по-мужски, радикально и нетерпеливо: рванул. Нитка не выдержала, пуговица отлетела, упала на пол, звук оказался неожиданно громким.

Жадная рука уже сжала грудь под кофтой – однако именно пуговица решила дело.

Аникеев невольно обернулся, зачем-то пытаясь увидеть, куда та полетела.

Анна тут же не оттолкнула – отстранила капитана, отодвинула, затем шустро отдалилась сама, подалась далеко вперед, нащупала пуговицу, схватила, сжала в кулаке. Одновременно выдохнула:

– Нет! Нет!

– Ты ничего не знаешь. – Аникеев снова стиснул ее, теперь уже – за локоть. – Гонта враг народа. Я врал, давал надежду, хотел облегчить, объяснить, подготовить… С ним кончено, Аня. Серьезно все, очень серьезно. Кому нужна жена врага народа? Кто может прикрыть? С кем безопасно? С Алешей, только с Алешей, пойми же ты, наконец, ну же, Аня…

– Понимаю. – Теперь она отстранила капитана уже уверенней. – Надо было начинать с этого… Алексей…

– Алеша.

– Да, конечно. Алеша. – Отодвинувшись еще дальше, почувствовала – он дает слабину, быстро и решительно поднялась, попятилась к двери. – Только пойми и ты. Хорошо… Будет… Все будет… Не здесь. Пожалуйста, не тут, не в кабинете… Это место, этот диван… Неправильно…

– Свидание отменяется, – отрезал Аникеев, тоже поднимаясь. – Авансов не даю.

Лицо пылало, он с трудом восстанавливал дыхание.

– Без авансов. Это я, наоборот, пообещала… – Анна кивнула на узелок. – Отнеси Мите передачу, Алексей. Он голодный, я знаю. Ему нужны силы. Отнесешь – приходи к нам… Ко мне… говорю же, все будет. Там удобнее, мне удобнее. Здесь не могу, точка. Прости, извини… Не хочу здесь, не получится, не смогу.

Аникеев окинул ее взглядом сверху вниз. Анна поежилась.

– Допустим, – процедил он наконец. – Я поверю. Учти, времени мало, тут я не шучу и не набиваю себе цену. Словами не бросаюсь, не люблю. Только с мужем твоим, похоже, решено. Думай о своем будущем.

– Подумала. Когда… в общем… после… Я просто хочу попрощаться с ним. – Анна сама не могла поверить в то, что решилась на такие слова. – Митя ничего не поймет. Пусть у всех остается надежда. Но пойми, попрощаться нужно. Мне, Алексей. Очень быстро все, не привыкла… Утром подумать не могла…

– Верно. – Пальцы в который раз щелкнули. – Думать надо, Анна. Пора. Мне, честно, самому не верится насчет Гонты. Так ты меня ждешь?

– Я обещала же… Дома. Соберу поесть. – Анна вымучила улыбку. – Ты ведь тоже с утра не ел, поди… Алеша…

Он постучал, когда город обернули серые сумерки.

Капитану не терпелось отпраздновать маленькую победу. А пикантность ситуации, как он ее понимал, придавало то, что он сам, лично, отнес собранную Анной передачу солдатам в караульном помещении.

Даже не глянул, что внутри. Аникеева не интересовало, чем любящая жена решила покормить любимого мужа. Передавая караульному узелок, капитан ничего не объяснил. Разве себе, мысленно: жевать арестованный майор сейчас все равно вряд ли сможет, челюсть не сломана, конечно, а вот сильно повреждена – наверняка.

Алексею Аникееву более всего хотелось узнать, так ли сильно Анна ценит своего Гонту, как уверяла его в кабинете. Капитану ничего не стоило взять женщину прямо там, у него почти всегда получалось. Ведь жена начальника милиции – не первая молодая баба в Бахмаче и окрестностях, добивающаяся если не встречи с милым, то хотя бы возможности передать очередному кандидату во враги народа с трудом раздобытые продукты.

Сдерживало нагрянувшее начальство.

Не то чтобы подполковник Коваль верил в святость подчиненного и не догадывался, кто, когда его самого нет на месте, является одним из подлинных хозяев города. Просто само присутствие не только начальника УМГБ области, но и чем дальше, тем более загадочного майора Лужина обязывало Аникеева если не активничать, то хотя бы имитировать бурную профессиональную деятельность. Будь здесь только Коваль, капитан все равно не рискнул бы появиться при нем пьяным. Взгреть подполковник мог за один только утренний перегар, даже если сам извергал на подчиненных вчерашние выхлопы. Если же Аникеев, потеряв бдительность, начнет развлекаться с бабами в собственном кабинете средь бела дня и вдруг нагрянет высшее руководство, стружку снимут по полной программе.

Ладно бы только стружку. Смотря, какова обстановочка в области, не говоря о всей Советской Украине. Глядишь, не понравится недавнему наркому, а теперь – уже целому министру государственной безопасности республики товарищу Савченко[36], как работает хозяйство Коваля, и тому ничего не будет стоить разобраться с первым в очереди накосячивших на службе – капитаном Аникеевым. С должности могут снять, в звании понизить, если не хуже…

К счастью, ни Коваль, ни Лужин со своим спутником-немцем, чьей роли во всем происходящем Аникеев до сих пор не понял, так и не появились после того, как Гонту отволокли в камеру. Либо впрямь решили отоспаться после длинной ночи, либо нашли себе более важные дела – любой расклад капитана устраивал.

Штат отдела состоял из него самого и заместителя. В случае необходимости Аникеев имел право подключать личный состав милиции, вызывать солдат. И, к слову сказать, до ограбления на станции по его линии все было ровно, вдвоем нормально справлялись, выявляя умеренное количество враждебных власти элементов.

А выявлять их надо непременно. Потому как, во-первых, не может такого быть, чтобы не находилось недовольных. От негативных настроений до активных действий нынче, в сложное послевоенное время, шажок невелик. И, во-вторых, если отдел на вверенной территории не вычищает врагов народа регулярно, значит, руководители не на своем месте. Ведь, смотри пункт первый, недовольные режимом были, есть и будут. Кажется, сам товарищ Сталин об этом однажды предупредил. Ну или кто-то из партийцев высказался, ссылаясь на его слова, какая разница.

Стоило сыроватому мартовскому вечеру увереннее вступить в свои права, Аникеев предупредил зама – его в ближайшее время не надо искать. Спросят – ушел по важному служебному делу. Ничего из ряда вон выходящего случиться вроде не должно. Ага, разве Гонта очухается, одумается, захочет давать показания – тогда придется ему это обеспечить, немедленно доложившись на станцию, где Коваль с Лужиным обустроили нечто вроде штаба. Если же до его возвращения Гонта не образумится, с ним придется еще поработать.

Уже поднимаясь на крыльцо, Аникеев окончательно решил: никакого личного свидания не устроит. Конечно, в его власти было это организовать. Стоило пожелать, и никто бы из начальства ничего не пронюхал. Проблема Анны, как понимал ее капитан, изначально была в том, что он не хотел ей помогать. Есть возможность взять крепость без боя. Тянуть время, играть, обещать, требовать большего, получать удовольствие от процесса. Аникеев предвкушал, как барышня с высшим образованием, явно не годившаяся на роль верной супруги милиционера-фронтовика, станет выполнять все его желания, на что-то надеяться, а он в который раз получит возможность покарать – или помиловать.

Именно ради этого пришел однажды Алексей Аникеев, парень с неполным средним образованием, на службу в тогда еще НКВД.

Миловать не любил. Жалеть тоже, по долгу службы не положено. Заманить посулами – всегда пожалуйста. Он с огромным трудом удержался, чтобы, переступая порог, не потереть руки.

Анна встретила его в платье с оборками, довоенном, заметно ушитом и перешитом. Похожие носили артистки в кино. Здесь уже Аникеев решил не сдерживаться, подвох она вряд ли заподозрит. Громко хлопнув в ладоши, потер их, выражая восхищение увиденным. Позади нее стоял стол, накрытый скромно, однако со вкусом. Главное – бутылка в центре, не самогон, не водка, вроде самый настоящий коньяк. Видать, берет презенты Гонта, тоже не святоша.

– Ждешь, значит, – осклабился довольно, стараясь делать улыбку не слишком уж хищной.

– Милости прошу, – кротко пригласила Анна, переминаясь при этом с ноги на ногу.

Надела для встречи туфли-лодочки, по здешней грязи в таких на двор не выйдешь. Картину портили, как на вкус Аникеева, те же плотные чулки, что были на женщине днем. Ничего, чулки – это временно. Подумав так, вновь растянул губы в улыбке. Сейчас вышло абсолютно искренне. Похоже, Анна заметила это, оценила, немного расслабилась – напряжение капитан все же ощутил.

– Прошу к шалашу, так сказать, – проговорил он, скинул шинель, нацепил на гвоздь, туда же пристроил фуражку. Пригладив руками волосы, двинулся к столу.

– Пистолет.

– Что – пистолет? – не понял Аникеев.

– Муж… Митя… В общем, у нас не принято садиться за стол с оружием.

– Я тебе не муж, – строго осадил капитан. – И за стол, кстати, рановато. Сядем. Пока стоя можно. Иди сюда.

Анна, решив не возражать, покорно подошла. Подхватив со стола бутылку, убедившись – верно, коньяк, к тому же дорогой, – приступил к пробке. Поморщился – уже открывали.

– Початая, – сказал укоризненно.

– Это я себе… Для храбрости, пока тебя поджидала, – поспешно объяснила Анна.

– Чего для храбрости-то? Не надо для храбрости. Или раз начала – давай вместе.

Вынув пробку и плеснув себе в стакан на глаз чуть больше половины, Аникеев налил в другую посудину почти столько же, потянул женщине.

– Держи.

– Нет, спасибо. Я уже. Мне хватит. Храбрая. – Она попыталась пошутить.

– Давай-давай. За все хорошее. – Аникеев не опускал руку.

– Буду. Потом.

– Как хочешь, – неожиданно легко согласился капитан. Решил: в конце концов, никуда она не денется. Потом – пусть себе потом.

Вернув предложенный женщине стакан обратно, Аникеев отсалютовал Анне своим, выпил сразу, одним глотком. Утер рукавом губы. Больше ничего не собираясь говорить, подступил к женщине вплотную.

Притянул к себе.

Не отпиралась.

Но глядела мимо.

– На меня смотри, – негромко, но отчетливо проговорил Аникеев. – Или не нравлюсь?

– Нет.

Анна сказала это, повернув голову и взглянув прямо в глаза.

– Совсем нет?

– Совсем, Алеша.

– Черт с тобой. Все равно…

Левая рука сильно сжала грудь. Правая, скользнув по спине, стиснула ягодицу.

Губы попытались поймать губы. Лицо Анны оказалось совсем близко, вплотную, на нем внезапно появилось новое, странное выражение.

Аникеев еще мог попытаться разгадать его.

Даже успел почувствовать опасное, чужое движение за спиной.

Но больше не успел ничего…

3

Выхода нет

Бахмач и окрестности

Боль.

Сознание покинуло Гонту, когда она стала слишком невыносимой. И она же, напомнив о себе, привела в чувство. Застонав, Дмитрий пошевелился, не открывая глаз, – стоило дернуть веками, как боль усилилась. Может, не от этого, возможно, показалось. Только майор предпочел пока держать их закрытыми, попробовал пошевелиться, осознал – лежит на твердом бетонном полу лицом вниз. Вокруг что-то липкое, запах знакомый, ведь это один из главных, устойчивых запахов войны.

Кровь.

Его кровь.

Собравшись, сделав резкое, превозмогающее боль движение, Гонта перевернулся сперва на бок, после – на спину. Раскинул руки, чуть раздвинул ноги, затем коснулся правой рукой лица. Пальцы сразу стали липкими.

Наконец Дмитрий открыл глаза.

Темно.

Камера была ему знакома. Сам не раз отправлял сюда задержанных, случалось – допрашивал прямо тут. Милиция и отдел госбезопасности отдельных мест для содержания арестованных не имели. Тюрьма была в Бахмаче и до войны, ее использовала здешняя полиция во время оккупации. Но по стечению обстоятельств это место также пострадало во время наступления Красной Армии, потому пришлось приспосабливать под нее другое помещение. Когда определялись, где разместятся карательные органы, нашли здание с прилегающим к нему подвалом. Он оказался довольно просторным. Гонта только вступил в должность, и ему рассказали дивную историю: первые задержанные преступники, в основном бывшие полицаи с довоенным уголовным прошлым, сами под присмотром автоматчиков переделывали подвал под тюрьму. А подгоняли их надзиратели присказкой: «Для себя стараетесь, сволочи!»

Тех, кого арестовывала госбезопасность, долго в Бахмаче не задерживали. Сутки, двое, в исключительных случаях – трое, после чего врагов народа отправляли дальше, в Чернигов. Возвращались обратно единицы. Точнее, на памяти Гонты отпустили, разобравшись, только двоих. Остальные пропадали навсегда. Так или иначе, отдельная камера, отгороженная в самом конце недлинного коридора, предназначалась для «клиентов» Аникеева. Своими «подопечными» Гонта мог набивать три оставшиеся камеры до отказа. Впрочем, серьезных преступников здесь тоже держали, а мелкие попадались периодически.

Потому Дмитрий представлял себе, где находится.

Осталось найти в себе силы и представить, что будет дальше.

Лежа вот так, на холодном полу, майор не мог точно определить, что и где именно у него болит. Ныл живот, которому досталось как следует, и оставалось только надеяться – на этот раз костоломы ничего внутри не отбили. А вот по поводу уцелевших ребер иллюзий Гонта не строил: физически ощущал, какие именно повреждены. Гудела голова, мутило, челюсть если не сломали и не вывихнули, то уж точно превратили в один сплошной синяк. Под потолком горела лампочка, забранная для надежности специальной прочной металлической сеткой. Она делала свет еще более тусклым. Но этого вполне хватало, чтобы колоть глаза, – в полной темноте, как показалось Дмитрию, он чувствовал бы себя гораздо лучше. К тому же левый глаз полностью все равно не открывался – заплыл, отдавая резкой болью. Похоже, чей-то сапог сломал или просто крепко прижал один из пальцев правой руки, когда Гонта закрывал от ударов череп. Определить, так ли это, мешала все та же боль, поглотившая его целиком.

И все-таки самого страшного, по убеждению Гонты, пока не случилось и вряд ли свершится в ближайшем будущем.

Мозги не отшибли.

Избитый до полусмерти человек не всегда сможет встать. Тем более – не сорвется бежать вот так, с места. В подобном состоянии никто не способен активно сопротивляться палачам. Даже не всякий сможет подняться, чтобы помочиться. Потому нужно готовиться к тому, что ходить придется под себя, не слишком стыдясь этого. Да, надо признать: сейчас Гонта не мог ничего делать.

Но он мыслит, значит – существует.

Стиснув зубы, постанывая в такт неловким движениям, Дмитрий отодвинулся от лужицы собственной крови еще дальше, подобрался к стене. Оперся плечом, глубоко вдохнул, скрипнув зубами, когда выдох отдался болью сломанных ребер. Помогая себе руками, матерясь сквозь зубы и подстегивая себя этими же словами, осторожно, с третьей попытки сел, опершись спиной о стену. Выровнял дыхание, словно закончил весомый кусок физически тяжелой работы, замер, медленно и постепенно привыкая к боли.

Она впрямь немного стихла. Способность думать, кажется, вернулась окончательно. И хотя мысли хаотично роились, собирать их в единое целое необходимости не было. Ведь вертелись они вокруг одного: что делать ему, Дмитрию Гонте, в ближайшем будущем для того, чтобы уцелеть.

Смерти не хотелось. Разведчик, всякий раз уходивший за линию фронта, как в последний путь, и по возвращении возносивший хвалу своей воинской удаче, не собирался умирать. Точнее – подыхать вот так, после войны. Причем не пойми за что. Его уже обвинили в измене, Коваль запросто это докажет. А самое поганое: Дмитрий понятия не имел, как оправдать себя.

Пожалуй, даже сильнее, чем свое нынешнее унижение и боль, майор переживал острое чувство беспомощности. Да, прочтя документы, в которые Коваль практически ткнул его лицом, Гонта, имевший опыт милиционера, многократно помноженный на опыт разведчика, сложил картинку моментально. Но легче не стало. Наоборот, только в тот момент до Дмитрия дошло, насколько угроза, нависшая над маршалом Жуковым по воле МГБ, читай – по прямому приказу Лаврентия Берии, реальнее и сильнее обвинений в мародерстве, нескромности, личном обогащении и даже откровенном грабеже.

Вот о чем он подумал тогда.

Однако теперь, после всего, что уже случилось, Гонта вновь собрался с мыслями настолько, насколько позволяло положение. Еще раз, пусть даже через ноющую боль, Дмитрий прокачал ситуацию. И сложилось несколько выводов, которые пока делали его положение не таким уж трагически необратимым.

Вывод первый: Григорий Ржавский, без всяких допущений, догадался, что везли в том третьем, лишнем вагоне. К тому же ни сам Ржавый, ни майор, а значит – никто в штабе Киевского военного округа понятия не имел, что вагон этот – лишний. Скорее всего, Ржавый вообще ничего не допускал, не утруждая себя подобными глупостями. Другой на его месте бросил бы добычу. Даже поняв, какая рыба попалась в сети. Но к чему она, если ее нельзя продать через барыг или обменять на что-нибудь материальное? Более того – груз не пытались бы уничтожить.

Выходит, главарь бандитов сразу начал строить на этом трофее некий расчет.

Вот почему ящики не нашли в усадьбе. Как и самого Ржавского, ни живого, ни мертвого. Когда Соболь с Борщевским нагрянули в бандитское логово, там уже не было ни Ржавого, ни опасного груза.

Зная своих боевых друзей, высоко ценя их опыт и навыки разведывательно-диверсионной работы, Гонта именно в таком повороте событий не сомневался. Стало быть, не все так плохо, раз в руки Ковалю ничего из содержимого третьего, лишнего вагона до сих пор не попало. Получается, пока, с учетом неожиданностей, вопреки сложным условиям, бывшие разведчики выполняют поставленную задачу по спасению репутации, чести и, как оказалось, жизни маршала Победы. Дмитрий был уверен: он отнюдь не преувеличивает.

Долго находиться в одном положении он не мог. Поворочавшись, поерзав по полу, Гонта постарался устроиться хоть немного удобнее. Прикрыл глаза, так лучше думалось.

Дальше – вывод второй. Иван и Павел наверняка понятия не имеют, во что влипли по его милости. И, что важнее, не представляют, как вести себя теперь. Анна места себе не находит. Борщевский наверняка рядом. Соболь от них ни на шаг не отступит. Вне всякого сомнения, они ищут возможность помочь. И не знают: единственно верный способ – разыскать Ржавского.

Будь Гонта на свободе, он смог бы это сделать. Найти-то его проще простого. Ржавый не зря бережет неожиданный трофей. Поставив себя на место бандита, майор признал: имеет крупный козырь, позволяющий начать любой торг с МГБ. Конкретно – с подполковником Ковалем. Выше Гришка просто не доберется, а начальник местного отдела для него слишком мелкая сошка. Аникеев не решит в подобной ситуации абсолютно ничего.

Положа руку на сердце, Дмитрий признался – на месте Ржавого рискнул бы начать точно такую же игру. Более того: Гонте очень хотелось перехватить инициативу. Здесь реальный путь к спасению. Тем более что майор, лежа здесь, в камере, избитый до полусмерти, уже знал больше, чем военный преступник Ржавский. Одно плохо – Дмитрий не мог сделать ход первым.

Для этого надо все рассказать Соболю и Борщевскому. Конечно же, их к нему не пустят. Вряд ли Коваль, не говоря об Аникееве, разрешит даже короткое свидание с Анной, через которую можно передать информацию.

Значит, если Иван с Павлом не родили на две головы безумный план вооруженного нападения на бахмачскую тюрьму, в данный момент они сидят и тяготятся собственной беспомощностью. Тогда как промедление подобно смерти не только для него, но и для них. Однополчане арестованного очень скоро привлекут внимание Коваля. И тогда они либо окажутся с ним в одной камере, либо солдаты покрошат их из автоматов при попытке оказать сопротивление.

Дмитрий снова тяжело выдохнул. Опять заныли места, где сломаны ребра. Закусив разбитую губу, майор перешел наконец к выводу номер три – подполковник Коваль опасен.

Дело ведь, получается, не только в исчезновении важного груза. Гонта привлек внимание начальника УМГБ совсем по другому поводу. Это невероятно, что всплыла та история с Вдовиным. Выходит, нынешняя сложная для Коваля ситуация – на самом деле лишь формальный повод подогнать задачку под ответ. И арестовать того, кто странным образом уцелел в неравном бою то ли с диверсантами, то ли с пробивающимися из «котла» солдатами вермахта.

Раскрутить Гонту на тот случай гораздо проще, чем привязать майора к игре на стороне Жукова. В конце концов, Коваль ведь не в курсе секретного поручения, которое Дмитрию дали верные соратники маршала. Следовательно, вряд ли догадывается, что Гонта знает подлинного владельца груза и истинные цели МГБ.

Но стоит подполковнику уловить эту связь – и Дмитрий лишится последнего, очень маленького шанса выскользнуть из капкана.

Стало быть, ни в коем случае нельзя идти на отчаянный прорыв, требуя от Коваля проинформировать о его аресте штаб Киевского военного округа. Приговор при таком раскладе окончательный, обжалованию не подлежит.

Есть ли другие варианты?

Только один.

Лужин.

Этот неразговорчивый московский майор обладал двумя качествами, очень важными для Дмитрия: не имел к нему ничего личного и, несмотря на звание, мог влиять на Коваля. Где там – точно влиял. Находясь здесь, в Бахмаче, Лужин выполняет прямой приказ Берии. Офицер с такими полномочиями мог быть в каком угодно звании: перед ним любое местное гебешное – и не только! – начальство готово стоять по стойке «смирно».

Майора Лужина больше заботит выполнение задания Лаврентия Павловича, чем непонятные счеты начальника областного УМГБ с начальником бахмачской милиции. Этот даже выяснять ничего не станет, собственное дело важнее. Видел Гонта еще один плюс для себя: Лужин не мог вернуться в Москву ни с чем – уж лучше сразу здесь застрелиться. Поэтому, считал Дмитрий, договариваться надо именно с московским майором, через голову Коваля.

Просить у него если не защиты, то хотя бы прикрытия в обмен на информацию о том, как и где можно попытаться вычислить Ржавского с его трофеем. И кто способен это сделать, не привлекая лишнего внимания.

Правда, пойти на это автоматически означало сыграть на стороне МГБ против военных.

Полулежа на холодном грязном тюремном полу, Дмитрий Гонта признался себе: черт его знает, вдруг прав Ванька Борщевский. Не знает ничего товарищ Сталин. Узнает – непременно вмешается. Да и сам Георгий Константинович не тот человек, чтобы вот так просто дать себя объегорить.

Сразу же пронзила другая, еще более крамольная мысль: а пусть разбираются дальше между собой. Ему не хотелось умирать вот так, между молотом и наковальней.

Боль возвращалась.

Не уходила никуда, просто мысли отвлекали. Теперь же, определившись, Гонта сполз по стене еще чуть ниже. Надо полежать немного. Совсем немного, пусть силы вернутся хотя бы частично. А потом – стучать, звать охрану.

Требовать Лужина.

Ясно, сперва найдут Аникеева. Тот доложится Ковалю. Но рано или поздно московский майор должен замкнуть цепочку.

Ведь именно он – на ее вершине.

… Строя в грязном полумраке камеры расчеты и планы, Дмитрий Гонта не знал и не мог знать: они уже нарушены.

И все оттого, что опасно слабым оказалось как раз нижнее звено той самой цепочки. Его значение майор не принимал – да и не мог принять во внимание…

– Кажись, ворочается.

– Ага. Очухается сейчас.

– Помочь?

– Смысла нет.

Этой фразой Павел Соболь очертил их с Иваном Борщевским общее отношение не к связанному Аникееву, а к ситуации в целом. Они не обсуждали случившееся – решили не тратить время на пустые разговоры.

Когда вернулись из города с новостями и почти готовым планом действий, застали дома испуганную, заплаканную Анну. Выслушав сбивчивый рассказ, поняли – все меняется. Бежать из Бахмача прямо сейчас она не могла. Другой возможности выяснить причину ареста Дмитрия, кроме как через ее свидание с мужем, у бывших разведчиков не было. Приносить Анну в жертву Аникееву никто не собирался. Отталкивать Аникеева сейчас тоже нельзя. Потому молодая женщина подыграла ему, понимая: капитан не оставил иного выхода ни ей, ни Ивану с Павлом, ни себе.

Сперва они еще пытались найти менее безопасное решение, чем нападение на офицера МГБ. Но пришли к очевидному: Дмитрия додержат в бахмачской тюрьме в лучшем случае до утра. Потом увезут, сперва в Чернигов, а дальше – в Киев. Выковырять его оттуда без посторонней помощи нереально. Делать ставку на помощь Жукова, как было с Соболем, глупо: связи со штабом Киевского военного округа ни у кого из них нет.

На войне все было ясно. Свои – за спиной, чужие – впереди. Перейдя линию фронта, разведчики знали, как и во имя чего надо действовать. Но стоило Павлу вспомнить военную азбуку, как появилась подсказка.

А именно: надо вести себя так, словно они за линией фронта, сказал он тогда Борщевскому. В тылу врага. Где главное – захватить «языка». Выпотрошить его на месте. И потом, с учетом полученных сведений, действовать дальше.

При других обстоятельствах Соболю, вероятнее всего, пришлось бы долго объяснять Ивану, что Аникеев – враг. Но теперь Борщевский согласился не просто с полуслова – с полунамека. Оставалось дождаться, когда появится капитан. Зная друга несколько лет, Павел даже побаивался, как бы тот не перестарался, не прибил до смерти похотливую сволочь, пристававшую к его бывшей жене и все еще крепко любимой женщине.

Вырубил капитана Борщевский.

Он связал руки пленнику его же ремнем. Соболь благоразумно взял пистолет Аникеева себе, затем мужчины выволокли бесчувственного капитана во двор, с трудом уложили тело в мотоциклетную коляску. Прикрыли шинелью, фуражку тоже прихватили с собой. Соболь лично убедился, что больше никаких вещей Аникеева в доме нет, и очень хотел верить – капитан никому не рассказал, куда и зачем пошел. Впрочем, главной проблемы это не решало.

А она заключалась в поисках ответа на резонный вопрос: что теперь со всем этим делать.

Нападение на офицера МГБ само по себе было серьезным преступлением. За такое могли застрелить на месте, как за совершенный теракт. А если не убьют, арест лишь отсрочивал смертный приговор. Который только чудо, сошедшее с небес, могло заменить на двадцать пять лет лагерей. Это, считайте, та же самая смертная казнь, только умираешь медленнее.

Допустим, рассуждали разведчики, никто ничего не видел. Ситуация от этого не улучшалась. Аникеева не тут же, но через несколько часов, ближе к ночи, непременно хватятся. Начнут искать, начальство пока не убралось из города. Сложить факты и вычислить, куда поведет след капитана, вряд ли займет слишком много времени. Бегством Анна однозначно выдаст себя. Так что Иван решил сразу, и Павел спорить не стал: она должна остаться дома. Если к ней придут, начнут спрашивать, а она заверит – Аникеева не видела, это поможет всем запутать следы.

Ладно. Пусть МГБ топчется на месте. Отпускать захваченного Аникеева нельзя ни при каких раскладах. Обсуждать варианты Соболь с Борщевским не собирались, хотя Иван заготовил, как ему казалось, неплохой ход. Но пока пленного нужно допросить, использовав максимально. Для этого подходило лишь одно место.

Они привезли бесчувственного Аникеева на мотоцикле Гонты в лес, в старую усадьбу. Вряд ли МГБ станет искать здесь кого-то в ближайшее время, сказал Павел. Ведь логово бандитов, место пожара и окрестности полностью отработали утром. Борщевский по понятным причинам не хотел оставлять Анну одну, но, скрепя сердце, согласился с Павлом – иначе никак.

Когда затащили пленника в дом, сперва хотели устроить в самом дальнем углу, под ведущей на второй этаж лестницей. Но Соболь передумал, молча кивнул наверх, и бесчувственное тело поволокли по ступенькам. Там затащили в первую же комнату. Что здесь было раньше, при владельце, никого из мужчин не интересовало. Главное – окна выходят на тыльную сторону, в лес.

Иван сразу же собрался приводить его в чувство. Соболь удержал: времени и правда в обрез, однако сам ход событий это не ускорит. А поскольку обсуждать было впрямь пока нечего, мужчины устроились у стены, закурили, приготовились ждать.

Связанный Аникеев заелозил в своем углу активнее. Соболь с Борщевским обступили его, нависнув с двух сторон. Их глаза успели привыкнуть к темноте, они увидели, как капитан пришел наконец в себя, из полумрака блеснули белки глаз, сразу же донеслось резкое и злобное:

– Э! Вы кто? Какого хрена? С ума посходили? Вы чего делаете?

Ответом по-прежнему было молчание. Взбрыкнув свободными от ремней ногами, Аникеев безуспешно попытался подняться или хотя бы достать до кого-то из стоявших напротив. Снова выкрикнул, уже с нотками истерики:

– Вы трупы! Я офицер! Начальник отдела государственной безопасности Бахмача и района! Вас расстреляют, даже если вы меня отпустите прямо сейчас!

– Так на хрена отпускать? – спокойно проговорил Борщевский. – Оставим тебя тут – никто не узнает.

– Меня будут искать! – рявкнул Аникеев. – Меня уже ищут, вы, бараны! И найдут, я вам обещаю!

– Может, и так, – легко согласился Иван. – Тебя тоже найдут. Соображаешь, о чем толкую?

– Руки развяжи, сука!

– Не понимаешь, – деланно вздохнул Борщевский. – Если мы твой труп тут оставим, прямо на этом самом месте, его отыщут раньше, чем нас. Только я так решаю – мы тебя закопаем. В землю. Тебя вообще никогда не найдут, капитан. Пропадешь без вести. Годится?

– Говори, говори, падла! Жаль, два раза расстреливать нельзя! А то вы тут уже на одну вышку натворили! Валяй, городи огород! Приговор все спишет!

Иван снова вздохнул.

– Слышь, Павло. Он, гляжу я, не соображает ни черта.

– Ага, – подтвердил Соболь. – Ничего не усек до сих пор наш Алеша. Ты ведь Алеша? Так тебя мамка звала, когда сиську сосать давала?

– Дурак! Еще один дурень! Два смертника стоят, и туда же – про сиську! Последний раз приказываю – немедленно освободите офицера…

– МОЛЧАТЬ!

Соболь сам не ожидал, что Борщевский гаркнет так внезапно и громко.

Вздрогнул, чуть попятился. Пленник тем более не был готов к такому. Видимо, за годы службы в карательных органах у Аникеева на подкорке сознания крепко, навсегда засело стойкое убеждение: сотрудник НКВД, теперь – МГБ, неприкасаем и способен внушить страх. Даже оказавшись в такой нелепой, жуткой, заведомо проигрышной для себя ситуации. Сейчас Иван явно собирался доказать ему обратное, причем – максимально жестко.

– Молчать! – повторил он.

Затем резко подступил к лежащему, изо всех сил саданул его носком в бок. Старался бить сильно, больно, до визга, тут же нагнулся, сгреб пленника за ворот, хряснул спиной о стену, припечатывая, заорал в лицо:

– Заткни пасть, морда гебешная! Ты родину позоришь, ты власть позоришь, ты – говно в проруби! Ты мусор в органах, ты никто, понял? Ты, блядь, ты кого лапал? Ты жену мою лапал, скотина! Вот почему я тут все решаю! И я все решил, скотина! Подохнешь, гнида, прямо тут подохнешь! И мне по хрену, что там со мной дальше будет! Понимаешь меня? По хре-ну!

Ослабив хватку, почувствовав, как Аникеев сползает по стене, Борщевский, коротко замахнувшись, ударил его кулаком сперва в живот, тут же, чуть подавшись назад – в лицо, метя в самый его центр, в нос, расквашивая сразу, до крови и юшки. Мокрый кулак вытер о китель капитана, только теперь дал ему осесть. Отступил на шаг, замахнулся ногой.

– Хватит! – Соболь мигом встал между ними, расставив руки, правая сжимала пистолет капитана. – Стоп, Ваня! Охолонь! Он свое уже получил.

– Я его убью, Паша! Убью! – продолжал бесноваться Борщевский, рванулся за оружием. – Дай! Дай сюда!

Какое-то время мужчины боролись, не обращая внимания на связанного Аникеева. Завладеть пистолетом Ивану не удалось, Павел оттолкнул его, выставил вперед свободную левую руку, обозначил территорию:

– Стой там! Так замри, Ваня! Хорош, я сказал! Договор?

– Пошел ты… – Борщевский длинно и матерно выругался.

Довольный, что Аникеев сам по себе оказался для Ивана сильным раздражителем, стал личным врагом, и специально накручивать себя у бывшего разведчика не было необходимости, Павел присел рядом с капитаном.

– Спасибо скажи. Он дурной, за бабу свою глотку порвать готов.

– Не его это баба. – Говоря, Аникеев хлюпнул расквашенным носом, внезапно встрепенулся. – Так я же знаю его! Это ж…

– Рот закрой! – прикрикнул Соболь, несильно ткнув лежащего стволом его же пистолета в лицо, стараясь угодить точно в больное место. Аникеев вскрикнул. Павел придвинулся совсем близко, дуло не убрал, продолжил: – Он убивать тебя станет. На куски рвать. А я помогу. Знаешь, почему? Иван еще во что-то верит. У него лично к тебе, Алеша, счеты. За женщину любимую, которую ты своими лапами измарал. А я, капитан, со всей вашей сраной конторы еще с фронта должок получить хочу. Ты за всех и ответишь. Терять нам нечего, твое дело при любом раскладе тухлое, как дважды два. Это хоть дошло?

Аникеев тяжело и прерывисто дышал.

– Тебя люди спрашивают – дошло?

– Ну…

– Не «ну». – Дуло снова ткнулось в разбитое лицо. – Дошло?

– Да. Вам амба, сволочи.

– А тебе?

– Мне тоже, – с трудом признал очевидное капитан.

Соболь уловил в этом что-то знакомое – на таких нотках «язык» обычно начинал давать слабину, плыть, и теперь ситуацию нужно было дожимать.

– Хорошо, Леха, что ты это понимаешь. Дальше что, как мыслишь? Варианты есть? Или мне предложить?

– Какие варианты?

– Молодец, умнеешь на глазах. – Соболь повернул голову, бросил через плечо: – Слышь, Ваня? Он умнеет, похоже.

– Поглядим, – донеслось в ответ.

– Ага, прямо сейчас и посмотрим. – Павел снова повернулся к Аникееву. – Расклад, Леха, я тебе предлагаю такой. Виноват во всем ты сам, у Вани резьбу сорвало. Исправлять положение надо всем. Потому делаем так. Ты рассказываешь, за что забрали сегодня Гонту. И все, больше от тебя ничего не нужно. Взамен получаешь страховку от нас, что мы тебя не будем убивать.

– Ты про что? Какая страховка?

– Иван готов тебя кончить прямо тут. Я его уговорю не делать так. Мы тебя отпускаем. Даже если за это время тебя кто-то хватился, придумаешь, как выкрутиться. У женщины был, подрался, упал пьяный, вариантов навалом. Сообразишь?

– Допустим, – после короткой паузы ответил Аникеев.

– Ага, нашел дураков, – хмыкнул Соболь. – Тебе никто и ничто не помешает сдать нас. Ты же сволочь, Леха, подонок и мразь. Ни я, ни Иван своего мнения о тебе не меняем. Потому что оба мы знаем – ты отыграешься, как только окажешься в безопасности. Анну тоже не забудешь. Хочешь, еще кое-что скажу? Ты, Алеша, лучше нашего понимаешь, что это – правда. Мне, например, в охотку прикончить тебя прямо сейчас. Мы с Иваном еще спичку потащим, кому повезет, у него руки не меньше свербят. Только жить ты будешь. Это я лично тебе гарантирую. И прослежу за товарищем. Вопрос – веришь?

– Кому?

– Нам.

– Вам – нет. – Аникеев ни секунды не колебался с ответом. – Тебе, именно тебе – да, верю.

– А я вот тебе – нет! – развел руками Соболь. – Опять приходим к тому, что нам гарантия нужна. Страховка. И ты нам ее выпишешь, капитан Аникеев.

– Это что такое значит?

– Ну, ладушки. Договариваемся, как я погляжу. – Павел устроился напротив пленника поудобнее. – Есть карандаш, есть бумага. Напишешь прямо здесь, разборчиво, если умеешь – без грамматических ошибок, рапорт на имя товарищей Сталина Иосифа Виссарионовича, Генерального секретаря ЦК КПСС, и Берии Лаврентия Павловича, члена Президиума ЦК КПСС. В рапорте поставишь свою фамилию, звание, должность. И доведешь до сведения руководителей партии и правительства, что начальник такого-то УМГБ подполковник Коваль, как его там, самовольно, будучи давним и скрытым врагом народа, готовит провокацию. Цель которой – дискредитировать не только Героя Советского Союза, маршала Жукова Георгия Константиновича, но и в его лице – все советское руководство. Отдельно укажешь: по твоим сведениям, Коваль выполняет задание американских империалистов. Или английских, каких тебе больше понравится. А то вали в кучу всех гамузом. Годится?

Аникеев судорожно сглотнул, снова хлюпнул разбитым носом.

– А это… зачем еще?

– Затем, Леха. Рапорт твой будет спрятан в надежном месте. Если с кем-то из нас, с Анной Гонтой, даже со всеми разом что-то по твоей вине случится, письмо уйдет по адресу. Простой адрес-то: Москва, Кремль. Туда письма доходят, это не на деревню дедушке. Как думаешь, понравится Ковалю твоя бдительность? Или у тебя другой план – накатать заяву, сдать потом нас и сделать ноги, нырнуть на дно? Отсидеться в погребе у какой-нибудь сердобольной вдовы в глухом селе? Вот наша страховка, капитан. Расходимся краями. За разбитую морду извиняться никто не будет, переживешь. Решай сейчас, думать нету времени.

Темноту заполнило частое, тяжелое дыхание пленника.

– Это ж приговор мне, – произнес он наконец.

– А ты – наш живой приговор. Махнем не глядя. Да или нет?

– Убьете – ничего не узнаете. – Аникеев сделал последнюю отчаянную попытку удержать контроль над ситуацией.

– И чего ж мы не узнаем? Начал уже, Леха. Валяй, колись. Ну?

– Понятия не имею! – выпалил капитан.

Теперь уже Соболь слегка опешил.

– Брось крутить.

– Ничего я не кручу, ясно? Решение забрать вашего Гонту принял Коваль, сам! Там… ну… тут… в подвале, где горело… И тогда, на станции… Короче говоря, чего-то не досчитались.

– Какого-то трофея?

– Там не барахло, не ценности. Я так понял, оборудование какое-то, сильно важное. За ним майор аж из Москвы прискакал, немца за собой водит, как пса на поводке…

– Майор из Москвы?

– Лужин, – кивнул Аникеев. – Они все сейчас на станции. Там телефоны, узел связи, штаб себе оборудовали. Видать, правда, секретное. Не для моих ушей. Разместились рядом, в здании две комнаты есть…

– Знаю, – подал голос Борщевский. – Там вечно разное начальство обосновывается. Или командированные. За движением на станции хрен уследишь.

– Во-во! – подхватил Аникеев. – Я документы читал, они тем немцем подписаны, как бы с его слов… Он же по-нашему ни бельмеса, хотя не из пленных, специалист ихний вроде.

– По чему специалист?

– Так по оборудованию же! Ну которое не сгорело! А Ржавский, видать, хотел обставить дело под пожар! Не будь немца, так бы все спустилось. Теперь Лужин оборудование ищет. Где-то же оно есть. Версия такая, что Ржавский с ним нырнул, глубоко.

– А Гонта здесь каким боком?

– Это вам, бойцы, надо Коваля потрясти! – увлекшись, Аникеев даже хохотнул, находя свое предложение забавным. – Как я сам понял, подполковник просто крайнего ищет. Вроде как наш… ваш Гонта вычислил это место раньше, про что-то с Ржавским договорился. И сейчас его покрывает. А тот, Гришка, значит, своих подельников сам пострелял, чтобы свидетелей не осталось.

Соболь выпрямился, размял чуть затекшие ноги. Борщевский уже стоял рядом, в полумраке мужчины переглянулись. Затем, сбив кубанку на затылок, Павел поскреб ногтями лоб.

– Ты понял что-нибудь?

– С них станется, – бросил Иван.

– Да уж вижу… Получается, потерялись важные ящики вместе с Гришкой Ржавым, а на командира нашего все это вешают?

– Прям сразу вешают! – протянул Аникеев. – Кто-то всегда виноват! И я так Коваля послушал… Знаете, хлопцы, Гонта ему давно не нравится. Вот повод появился.

– Григорьич тут не при чем, – отрезал Борщевский. – Надо вашему Ковалю это растолковать. Раз они оборудование какое-то ищут, и за ним даже из Москвы офицера прислали, оно важнее должно быть, чем Гонту посадить.

– Ты откуда знаешь, кто здесь при делах? – хмыкнул Аникеев.

– Командиру до того груза дела нет, – подхватил Соболь. – Тут можешь верить. Я вообще в городе недавно. Что там между Гонтой и Ковалем, не в курсе. Но покуда подполковник счеты сводит, Ржавский с грузом, из-за которого сыр-бор, точно отсюда слиняет. Что хоть за оборудование?

– А вот тут я пас. Немец знает. У него и спросите. Или у Лужина. Или, опять-таки, у Коваля. Вон сколько информированных источников. Больше ничего не знаю.

Теперь кубанка легким движением вернулась с затылка обратно на макушку.

– А больше и не надо.

Отвечая так, Соболь уже наверняка знал, как им с Борщевским надо действовать дальше.

Не говоря ничего, наклонился, грубовато перевернул Аникеева на бок. Несколькими движениями распутал узлы на ремне, освобождая руки пленника. Капитан тут же принялся растирать затекшие кисти, по-рачьи отползая назад. На бывших разведчиков глядел с недоверием, это было заметно даже в ночи.

Павел уже утратил к капитану былой интерес. Осталось закончить с ним, убивать впрямь не хотелось. Идею такой страховки родили и обсудили, пока поджидали Аникеева дома у Анны. Сработать должно, не рискнет капитан счеты сводить. Зная подобную публику, Соболь был в этом уверен.

– Давай бумагу писателю, Иван. Заодно проверю на грамотность.

– Ты ж математик.

– Ничего. Учитель, Ваня, – понятие вообще широкое.

Павел повернулся к Борщевскому, на мгновение упустив пленника из виду.

Ошибка.

Разведчики слишком быстро успокоились. Решили, что запугали Аникеева достаточно. Забыв при этом одну важную деталь: он ведь давно служил в органах госбезопасности. И отдавал себе отчет – нет ничего страшнее, чем попасть в немилость. Успев убедиться, что эти двое его не боятся, капитан осознал: их не остановит ничто. Бумага, которую они сейчас от него хотят, не страховка: смерть медленная.

Его, Аникеева, смерть.

Резво вскочив на ноги, словно снизу распрямилась пружина, капитан, забыв о разбитом лице, с места рванулся вперед. Несся по кратчайшему расстоянию, к оконному проему.

– Твою мать! Назад! – крикнул Соболь.

– Держи, Паша! – отозвался Борщевский, кинувшись за ним, пытаясь отрезать путь к отступлению, загоняя в угол.

Не удалось. Аникеев смог выиграть несколько секунд. Сейчас они спасали его жизнь.

Вскинув руку с пистолетом, Павел выстрелил наугад, не целясь, и не попал – следовало ожидать. Громко, заливисто выругавшись, тоже кинулся вслед за беглецом. Но Аникеев уже достиг спасительного проема, птицей взлетел на подоконник.

– Стой, сволочь!

Соболь выстрелил вновь, опять не целился, даже не надеялся попасть – и очень удивился, когда капитан, замерев в оконном прямоугольнике, неуклюже взмахнул руками, вроде зацепившись за что-то. А потом не прыгнул – свалился.

За ним сиганул Борщевский.

Подбежав к оконному проему, Павел высунулся наружу. Сразу глянул вниз, разглядел очертания распростертого тела, рядом – фигура Борщевского. Не видя смысла прыгать, быстро спустился по ступенькам, выбежал наружу, обогнул усадьбу.

Иван уже не склонялся над телом, а присел рядом, внимательно рассматривая голову. Проговорил негромко, но с явным удовольствием:

– О камень причастился. Это уметь надо – так точно упасть.

– Неудачно, – согласился Соболь. – Так бывает, когда большая сволочь не видит, куда прыгает. Помог ты нам своей дуростью, капитан. Как дважды два.

– Ага, – согласно кивнул Борщевский, тут же добавил: – Искать эту большую сволочь все равно станут. У нас теперь даже часики обратно не тикают, Павло, как вчера. Времени совсем не осталось.

Поднявшись, сделал шаг назад.

– Ты у нас умный, Соболь. Вот и морщи ум. Знаешь, чего дальше делать?

– Думаю, да, – отозвался Павел. – А вот как это сделать, чтобы успеть и вытащить командира, хрен его знает. – И тут же, словно его внезапно осенило, сказал скорее себе, чем Ивану: – Не может же человек совсем в сортир не ходить!

– Тю! Какой сортир, причем тут…

Соболь жестом прервал Борщевского.

Объяснил.

4

Военная тайна

Станция Бахмач

Тронув щепотью ладью, Густав Винер сразу передумал.

Нарушение правил шахматной игры было очевидным. Здесь коли взялся за фигуру, нужно ходить. Однако на подобные условности игроки давно не обращали внимания. Решая партию за партией, оба лишь коротали время. Потому позволяли себе даже возвращать уже сдвинутую фигуру обратно на прежнюю клетку.

Винер углубился в комбинацию. Н-да, ход ничего не даст. Обычный тактический маневр, только чтобы партия не стояла на месте. Имитация игры – так поступают, когда нет стратегии и плана кратковременной атаки. Даже если соперник легко выйдет из-под угрозы, он все равно потеряет при этом ход, который нужен для успешного решения собственной комбинации. Лужин терпеливо ждал, и Густав все-таки решил показать, что игра его захватывает.

Оставив ладью, уверенно взял пешку за круглую деревянную макушку, двинул вперед, вызывая пешку противника на поединок. Она была не защищена, Лужин тут же сделал свой ход. Теперь черная и белая пешки стояли рядом. Винер вновь получил время на обдумывание, но его мысли занимали совсем не шахматы.

Причем – давненько. С того самого момента, как ему еще тогда, в Берлине, велели начать, вернее – активно продолжить трудиться над проектом.

Этого майора приставили к Винеру, когда оборудование готовили к отправке в Москву. Лужин курировал самого Густава. Хотя кураторство на деле сводилось к тому, что офицер советской госбезопасности не выпускал немецкого инженера из поля своего зрения. А когда срочно прибыли сюда, в небольшой город на севере Украины, куратору для полнейшей демонстрации их реальных отношений не хватало разве поводка или цепи, на которой он удерживал бы Винера.

Впрочем, как раз с таким положением Густав успел смириться. В сущности, к нему относились примерно так же во время работы в рамках «Аненербе». Будучи человеком, чей склад ума приближался к философскому и аналитическому, Винер отдавал себе отчет: когда его в прошлом году освободили из Дахау и он в Берлине явился за помощью к оккупационной администрации, то он не изменил свою жизнь, а фактически перешел из рук в руки, просто сменив хозяина. Раньше приказы отдавали СС, теперь – коммунисты.

До недавнего времени Густава это абсолютно не беспокоило. Ведь статус узника концлагеря делал его жертвой нацистов, поэтому обвинения в сотрудничестве с режимом снимались автоматически. Новые кураторы пока вели себя так же, как немецкое руководство: позволяли работать, давали возможность генерировать и даже воплощать идеи, пусть самые безумные, и взамен не требовали произносить ни «Хайль Гитлер!», ни «Служу Советскому Союзу!» Большего Винеру, как и всякому другому ученому, не требовалось.

Но сомнения, зародившиеся еще в Берлине, окончательно укрепились в Москве. Однако ни Лужин, ни тем более его непосредственное руководство их слышать не пожелают. Более того – воспримут как попытку предательства, если не проявление скрытой фашистской сущности.

Поэтому Густав решил держать язык за зубами. Приступил к подготовке хитроумного плана, как постепенно, не вызывая ни у кого подозрений в нелояльности или измене, доказать на практике, что детище его не совсем еще готово, не созрело.

И очень испугался, узнав, что груз уничтожен.

Страшно стало оттого, что может не справиться с собой, дать выход собственной радости. Лужин не должен заподозрить, с каким огромным облегчением Винер принял факт, что плодов его кропотливого труда больше нет. Вот когда впору бы вспомнить опыт Карла Хейтельмана, оказавшийся, как показало время, бесценным. Воплощать безумные идеи, при этом блефуя, можно до конца жизни – если не попадаться так глупо. Но тут Густав надеялся на то, что сумеет учесть просчеты Хейтельмана и ему подобных. Кроме того, тот попался исключительно благодаря немецкой четкости, организованности и бюрократии. Славяне же, как успел убедиться Винер, в этом плане расхлябанны. Бюрократия есть, куда без нее. Но – безнадежна и, в отличие от немецкой, пожирает самое себя. Той же организованности, к которой Густав привык в своей стране, здесь нет и в помине.

Убедился в этом лишний раз, когда ситуация в Бахмаче зависла на неопределенный срок и, судя по всему, никак не развивалась. Точнее – развивалась, но либо хаотично, либо – шла по кругу, а вероятнее всего – все вместе.

От Винера требовался обоснованный ответ: уничтожено ли его оборудование огнем или нет. Густав не мог объяснить самому себе, почему оба раза сказал правду. Мог бы соврать, еще готовя экспертное заключение в первый раз. Однако признал, что ничего не сгорело. И теперь, кажется, понял зачем.

Если груз все-таки отыщут, он опять сможет контролировать процесс. И постарается загнать дальнейшие работы в тупик. А вот если груз попадет в другие руки… Об этом лучше не думать.

Непосредственно розыском занимались местные службы. Руководил подполковник Коваль, производивший на Винера однозначное впечатление умного фанатика, каких доводилось встречать в рядах гестапо и СС. Пока все вокруг жило в виде броуновского движения, Лужин с Густавом занимали ожидание хоть какого-то результата игрой в шахматы. Они уедут с грузом, который в конце концов отыщут, – либо с доказательствами того, что ящики со всем содержимым уничтожены, потеряны безвозвратно.

Нужна определенность. Стало быть, надо набраться терпения и ждать.

После обеда, организованного в привокзальной столовой, которую предварительно закрыли для посторонних, Коваль разместил их с куратором в по-спартански обставленной комнате какого-то пристанционного здания. Сам устроился по соседству, предложив поспать. Никто не возражал, с предыдущего вечера все были на ногах. Густав при этом тяготился бездельем, слабо понимая, что происходит вокруг, – русского языка так и не выучил, не говоря уже об украинском. Проснулись в сумерках, Коваль через некоторое время ушел на станцию, где был ближайший телефон и можно обустроить что-то вроде командного пункта.

Из трех партий куратор выиграл все. Густав каждый раз изображал горечь поражения, а в голове между тем упорно вертелось: они ничего не должны найти, они потеряли след, они хватают невиновных, они в отчаянии. Это значит – груз вполне прогнозировано покинет город и окрестности.

Плохо ли это? Винер уже так не думал. Разобраться в его бумагах не у каждого выйдет. Тем более не всякий поймет, как наладить оборудование и, что самое главное, – промышленное производство. Получается, уж лучше пусть Коваль делает ошибку за ошибкой: каждая отдаляет его, Лужина, а также их высшее руководство от владения опасным, как оказалось, детищем Винера.

С этим мыслями Густав уверенно проиграл куратору четвертую партию.

– Вы сегодня не в ударе, – заметил Лужин. – Вчера днем я уж было засомневался в своих способностях. Раздолбали меня, как шведа под Полтавой.

– Не понял?

– А, ладно, наша история, – отмахнулся Лужин. – Надоело, признайтесь, а?

– Вы о шахматах?

– Нет, Винер. Я не о шахматах.

– А… Знаете, да, утомляет бездействие.

– Согласен. Вас, конечно, наши профессиональные дела касаться не должны. Ничего вы в них и так не поймете. Только мне сдается – тут вмешивается некая третья сила.

– Вы о… – Густав вскинул к потолку глаза, многозначительно поднял указательный палец.

– Что? О чем? Нет, вы что… Я член партии, Бога не бывает. Зато есть что-то другое, Винер. И в этом, не смейтесь, полностью отсутствуют логика и здравый смысл. Случайность порождает случайность. Череда случайностей создает хаос, карточный домик сыплется. Вам так не кажется?

– Мы обсуждали это. – Густав уклонился от прямого ответа.

– Верно, – вздохнул Лужин. – Потому, увы, ничего не остается. Будем и дальше толочь воду в ступе да ждать очередных случайных совпадений. В шахматы играть. Реванш?

– Непременно. – Винер проговорил это с деланным азартом. – Только отдохну немного. Надо воздухом подышать. Здесь стены, по-моему, прокурены намертво. И, – тут его смущенная улыбка вышла искренней, – природа зовет.

– Ага, валяйте. Я пока на станцию схожу. Вдруг у Коваля новости есть. Ну, даже если нету… Отсутствие новостей тоже новости, верно, Винер?

Густав кивнул. Накинул пальто, вышел, не застегиваясь, без головного убора. Лужин, наоборот, одевался строго по форме, что придавало майору дополнительную серьезность. Вышли друг за другом. В темноте у выхода, освещенного слабенькой лампочкой, разошлись. Лужин зашагал в сторону вокзала, Винер – за угол здания, к дощатой, наспех сколоченной уборной.

Стояла тишина. Здесь, рядом с крупной узловой станцией, это было непривычно. Даже днем, сквозь сон, который держал крепко, Густав то и дело слышал мерный перестук вагонных колес, легкую дрожь, когда по колеям проносились составы, паровозные гудки. Видимо, и тут выпадали редкие моменты, когда вечер обретает покой, изначально назначенный этому времени суток самой природой.

Рассуждая так, Винер неспешно завершил свои дела в темном, тесноватом, пропитанном едким запахом хлорки сортире. Подтянув и застегнув штаны, скинул крючок, толкнул ногой дверь, вышел. Даже пристанционная пыль, оседавшая во влажном мартовском воздухе, после хлорных миазмов казалась свежим воздухом.

Странно, рассудил Густав. На носу апрель. У него дома весна приходила раньше. Тут же пронзительный март, похоже, не думал сдавать позиции. И все-таки это – первая весна после войны.

Больше он ни о чем подумать не успел.

Крепкая, ловкая рука резко схватила его сзади за шиворот. Точный удар подбил ноги под коленями. Крикнуть Винер не смог: что-то пережало горло, широкая ладонь плотно закрыла рот.

А затем кто-то невидимый и очень сильный потащил его подальше, в темноту.

– Не задуши его.

– Мне что, впервой фрицев крутить?

Однако Борщевский и сам смекнул – надо ослабить хватку. Чуть разжал локоть, пережимающий горло немцу, убрал ладонь. Тот жадно вдохнул, со свистом выдохнул, взмахнул рукой, явно собираясь что-то сказать. Предупреждая любые его намерения, Соболь быстро сказал по-немецки:

– Тихо. Молчи, или убьем. Понимаешь?

Немец дернул головой, что означало утвердительный кивок.

– Пусти, – велел Павел.

Борщевский разжал руку. Немец, не устояв на ногах, присел, закашлялся, но тут же сам прижал ладонь ко рту, снова несколько раз кинув, спросил тихо:

– Я не буду кричать. Вы кто?

– Неважно. Другое важно. Смотри сюда. – Соболь указал рукой на друга. – Этот большой Иван очень хорошо умеет сворачивать немцам головы. Он вообще научился управляться с вашим братом. Так что лучше не пробовать…

– Прекратите! – Немец заговорил громким шепотом и, судя по тону, уже пришел в себя. – Хватит меня запугивать! Раз этот ваш Иван не убил немца на месте, значит, не такой уже он и страшный. Вы соображаете, что творите?

– Нет, – ответил Соболь. – Хотя этот же вопрос, только при совсем других обстоятельствах, нам уже сегодня задавали. Зовут тебя как? А то немец, немец…

– Винер. Густав Винер. Между прочим, не все немцы – фашисты. И я как раз жертва…

– Знаем мы все и о немцах, и о фашистах, и даже о жертвах, – отмахнулся Павел. – Мы тут уже больше часа караулим, когда тебе приспичит.

– Да? А если бы не…

– Но тебе ж приспичило, Густав.

На самом деле ни Соболь, ни Борщевский понятия не имели, как действовать, не выйди Винер в уборную. Правда, он все равно вышел бы рано или поздно. Только время и без того работало против них. И кроме того, Павел начал уставать от ожидания, чего не замечал за собой на фронте.

Хотелось действия.

А еще – ему понравилось захватывать в плен офицеров государственной безопасности. После нескольких месяцев тесного общения с ними в тюрьме Соболь чувствовал себя гончей, спущенной с поводка. И уже отдавал себе отчет: открыл на каждого из них свою личную охоту. Чем бы это ни грозило, какими бы ни были последствия.

– Вы очень рискуете.

– Факт, – подтвердил Павел.

– Что там у вас? – занервничал Борщевский, не понимавший по-немецки.

– Пока ничего. Густав Винер его звать, – ответил Соболь.

– Ага, очень ценная информация. Ты его за груз спрашивай!

– Все будет. – Павел снова перешел на немецкий. – Майор Лужин с тобой вышел, так?

– Да, это так.

– Куда пошел?

– На станцию. Телефон там. И Коваль, это…

– Не надо про Коваля, – резко прервал Соболь. – Мы все о нем знаем. Как долго Лужин пробудет там?

– Не знаю.

– Полчаса есть у нас?

– Для чего?

– Винер, я задал вопрос!

– Думаю… да, есть. А то и час. Хотя мало ли… Но минут тридцать – наверняка. А чего вы хотите?

– От тебя зависит, как уложимся. Быстро, коротко и ясно – что было в третьем вагоне?

Винер опешил.

– Почему… почему в третьем?

– Ладно. Иначе спрошу. Оборудование. Оно пропало. Его ищут Коваль и Лужин. Из-за того, что оно куда-то делось, наш фронтовой друг Дмитрий Гонта арестован. Мы знаем, где можно найти оборудование…

– Знаете?

Выкрик Винера получился таким неожиданно громким, что Борщевскому снова пришлось хватать немца, сильно прижимать к себе, закрывать ему рот. Но теперь Густав попытался вырваться, замычал, принялся активно жестикулировать, и Соболь сказал:

– Пусть говорит, Ваня. – И когда Борщевский отпустил Густава, предупредил, вновь переходя на немецкий: – Больше не ори. Мы с товарищем плохо себя контролируем, нервы, брат. Хочешь говорить – валяй, только по сути.

– Вы точно знаете, где оно?

– «Оно» – это что?

– Оборудование, сами же сказали.

– Место, где прячут, пока не вычислили. Но есть тот, кто его бережет. И вот где найти этого человека, мы примерно просчитали. Уже могли захватить, кое-кто помешал. Может, даже к лучшему. Из-за чего такой содом с гоморрой, а, Винер?

Густав втянул голову в плечи, зачем-то огляделся по сторонам, хотя здесь, за забором, в кустах и темноте, их наверняка никто не мог сейчас видеть и слышать.

– Я расскажу, – торопливо заговорил он, даже глотая при этом слова. – Я все расскажу. Только вы должны пообещать, что его не найдут. Пусть лучше пропадет. Это такая удача, такая удача… Вы верите в Бога?

– Нет. При чем здесь Бог?

– Это Он. Его воля, чтобы сначала этот проект спас мне жизнь, после – помог семье не умереть от голода, у меня семья в Берлине осталась…

– Потом. Дальше, Густав, – подгонял Соболь.

– Ну вот, а теперь Божья воля такова, чтобы все это исчезло и никогда не навредило людям! Я еще раньше понял, как это страшно, если поставить производство на широкую промышленную основу. Думал, ваша власть это охотно уничтожит, ведь…

Павел, уже не имея сил сдерживать себя, выхватил пистолет покойного Аникеева, сунул в лицо немцу, процедил сквозь зубы:

– Хватит жевать, Винер. О чем там речь? Производство – чего?

– Послушайте меня. – Густав выставил перед собой руки ладонями вперед. – Просто послушайте, не перебивайте. Я дипломированный химик, окончил… А, не важно. Я хороший специалист, и меня, как других, до войны привлекли для работы над рядом проектов, которыми занимался лично Гиммлер. Вы же знаете, кто такой Гиммлер… Не надо перебивать!

– Чего шпрехает? – нетерпеливо спросил Иван.

– Потом, – отмахнулся окончательно заинтригованный Соболь. – Дальше, дальше давай.

– Спасибо, – невольно вырвалось у Винера. – Когда армия вермахта потерпела крах сначала под Сталинградом, потом – под Курском, нам, ученым, сменили ориентиры. Выполняя личный приказ рейхсфюрера, мы начали работать над проектами создания оружия массового поражения. Химическое, бактериологическое… Это страшная сила, это невидимая смерть, тысячи смертей, сотни тысяч, миллионы! Нам, ученым, дали карт-бланш, каждый из нас мог воплотить любое безумие… После так получилось, что я оказался в Дахау, в концлагере. Оттуда как химик попал на предприятие, которое производило отравляющие вещества. Была возможность лучше изучить их составы, разработать проект, подать его… Мне хотелось жить, вы же понимаете… Одним словом, там – оборудование, собранное по моей конструкции. Действующая модель предприятия, которое производит химическое оружие массового поражения. Синтез веществ, фосген, иприт, цианистый водород… Мое оборудование позволяло со всем этим справиться. Еще там были образцы, в специальных контейнерах. Герметично упакованные, в количестве, необходимом для синтеза, начала работ…

Густав взял короткую паузу, передохнул. Видя, что Соболь ошарашен и переваривает услышанное, продолжил, уже не так частя:

– Мы только приступили, зимой прошлого года. Начали создавать опытный образец недалеко от Дахау. Но потом – наступление, все закончилось, нас освободили. Конечно, все разбомбили, но у меня остались чертежи и другие разработки. С этим я пришел в Берлине к вашему… к вашим… Я мог уничтожить их сам… Но, понимаете, мне хотелось доказать преданность… Принести пользу, пусть бы моим талантам нашли более мирное применение, ведь нацизму конец… А то, что я принес, заинтересовало вашу государственную безопасность. И уничтожить проект в зародыше никто не дал. Признаюсь, я был наивен, до сих пор кажусь себе смешным… – Густав совсем по-детски чмыхнул носом.

– Дальше, – подбодрил Павел.

– Ну, дальше мою работу уже курировали чины из МГБ. Этой зимой поступил приказ работы в Германии свернуть, все перенести то ли в Москву, то ли под Москву… Моя задача – проследить за тем, чтобы все разобрали, упаковали в ящики и контейнеры. Особое внимание контейнерам с веществами, особое внимание… Был я при погрузке в вагон. Сам опечатывал. За транспортировку, как я понимаю, отвечали сотрудники МГБ…

– …А вагон со всей этой опасной ерундой прицепили к трофеям Жукова, – закончил за него Соболь, но произнес эту фразу для себя, на родном языке.

– Э, Павло, чего там такое? – окликнул его Борщевский.

– Худо дело, Иван, – произнес Павел, снова отмахнулся: – Ты погоди пока, все объясню. Еще пара вопросов. – И опять перешел на немецкий: – Как ты узнал о пропаже груза?

– Уже в Москве, совсем недавно. Меня доставили туда раньше. Только я сразу вам должен сказать, даже заявляю: не думал, что ваше коммунистическое руководство решит поставить производство такого смертельного оружия на поток! Богом клянусь, я просто собирался дать свидетельства о преступлениях нацистов, когда все это показывал! А меня очень быстро взяли в оборот, я опомниться не успел. Все равно до конца не хотел понимать: люди, победившие нацистов, собираются производить точно такое же оружие массового поражения, с помощью которого Гитлер планировал уничтожить полмира! Он не успел, понимаете? И теперь что же, его опыт и методы решили перенять победители? Я пытался затягивать процесс – мне намекнули на саботаж. Понимаете вы или нет, о чем я? Меня нацисты посадили в концлагерь, чтобы я способствовал созданию химического оружия! А коммунисты грозили таким же лагерем, если вдруг заподозрят в нежелании делать то, что я делал при нацистах! Я запутался! У меня это не укладывается в голове! Я ученый, понимаете, ученый! Не нацист, не коммунист, обычный ученый!

Винер не кричал – говорил громким шепотом. Соболь, тоже не до конца переварив услышанное, спросил, чтобы снять последние вопросы:

– Как я понял, ты доказал Лужину и Ковалю, что твое оборудование не сгорело?

– Доказал. Там было не очень много ящиков. Говорю же, экспериментальный вариант… Игрушка, если хотите…

– Хороши игрушки. Ты руководил погрузкой. Сколько там всего мест?

– Все умещается в кузов одной грузовой машины.

Соболь щелкнул пальцами левой руки. Теперь он нашел ответ на вопрос, который они с Борщевским задавали друг другу еще днем.

– Ясно все. Слушай, а за каким лешим этой музыкой МГБ занимается? Вроде армия должна, это же оружие, оборона…

– Бог знает, – честно ответил Винер. – Сначала я имел дело с военными. Но потом появились чины из государственной безопасности. Я думал, так и надо…

Соболь убрал пистолет в карман.

Больше немец его не интересовал. Павла даже не тревожило, что Густав может их выдать. Наоборот, сейчас этот ход казался единственно правильным.

– Там серьезное дело, Иван. Объясню позже, сам не до конца понял, почему именно такой расклад. Главное – теперь легко прокачать, где Ржавый залег.

– Почему именно теперь?

– Груз, Ваня, груз. Он ведь на машине куда-то уехал, помнишь, вчера тот бандит, Лось, плел чего-то про ящики и амнистию. Так в ящиках тех, которые Гришка куда-то на полуторке вывез и где-то заныкал, впрямь его амнистия лежит. Выдаст он все это добро – все спишут, все грехи. Ну, он так думает, во всяком случае.

– А дальше?

– Ящики нужно вывезти. Не в кузове – в вагоне. Свой человек на станции, мы сегодня с Коськой Дубовиком это мусолили, забыл?

Борщевский кивнул. Пока Анна ходила к Аникееву, пытаясь добиться свидания с Гонтой, они с Соболем не придумали ничего лучше, кроме как вызвать на откровенный разговор старшего сержанта Дубовика. Служивый милиционер сам не понимал, за что забрали начальника, искренне хотел помочь, ничего и никого не боялся – и выдал им весь расклад по возможным связям Ржавого в Бахмаче и окрестностях. С грузом и без связи Гришка никак бы не выкрутился. Проблема была в том, что вариантов нарисовалось несколько. Отрабатывать все не хватало времени.

И вот сейчас все встало на свои места.

Соболь выяснил характер груза.

Сложил два и два – его лучше всего спрятать среди другого груза, в пакгаузах. И сообщник, который сможет это организовать, должен Ржавого прикрыть.

Сообщница.

Милка из привокзального буфета. Одна из любовниц Гришки. Не постоянная, но время от времени, по некоторым данным, койку для него Милка согревала.

Ее старший брат занимался грузами на станции. И, по тем же оперативным данным, ничего против связи сестры с Ржавым не имел. Поймать-то их не поймали. Но и реализовать информацию, как признал Дубовик, повода не появлялось. Стало быть, возможности тоже. Да и логово – на самый пиковый случай, уж очень Милка на виду.

Поэтому сразу отмели – слишком опасно, хоть и очевидно.

Теперь же любовница, у которой выходы на станцию, к пакгаузам, выдвигалась на первый план.

Кстати, братец ее сейчас также приобретал дополнительный вес во всей истории. По словам Дубовика, искали банду Ржавого, а не тех, кто мог навести на жирную добычу. С этой публикой разобрались бы, но позже. Но зачем позже – вот же он, живой наводчик…

…Пока они обсуждали план, Винер, ничего не понимая, вертел головой. Наконец Соболь подвел итог короткого совещания, протягивая пистолет Борщевскому:

– Тебе нужней. Гляди, Иван, осторожнее там. Учти – как бы все ни пошло, мы уже по уши. Готов?

– Угадай с трех раз. – Борщевский сплюнул под ноги. – Наморщи ум, как говорится. За сколько ты управишься?

– Неважно. Ты, главное, так поговори с Ковалем, чтобы он командира привез на место встречи. И чтобы оттуда, после всего, он уже вернулся, как будто ошибку признали, недоразумение утрясли, вопросы сняли. Найдешь для него нужные слова?

– Поищем. А ты с Ржавым договорись.

– Там без лишних слов обойдется.

– С голыми руками идешь…

Вместо ответа Соболь достал из-за голенища сапога финку.

– Но вообще – вряд ли она пригодится. Некогда вытаскивать.

– Не резвился бы, Павло. С немцем чего?

– Да все то же. – Соболь повернулся к нему. – Значит так, Винер. Возвращаешься назад. Если правда не желаешь, чтобы груз твой нашелся, будешь молчать обо всем. Заодно сам себя проверишь.

– Но вы ведь собираетесь найти его…

– Пока мы хотим вытащить из тюрьмы нашего командира. Остальное – не твоя забота, Винер. Дальше – как получится. Иди, пока Лужина нет.

Немец повернулся, втянул в плечи свою неправильной формы голову, поплелся назад, несколько раз обернувшись на ходу. Когда он скрылся из виду, Борщевский спросил:

– Если сдаст?

– Догони и убей, – последовал ответ.

Иван проглотил это. А Павлу что-то подсказывало: Густав Винер не собирается рассказывать московскому майору о своем приключении.

5

Оружие

Бахмач и окрестности

Подполковник Коваль всерьез подозревал: события, так или иначе связанные с нападением на вагоны с трофеями, становятся неуправляемыми.

Причем удерживать ситуацию уже сложно не только ему, начальнику областного МГБ. Коваль имел все основания полагать, что она неподконтрольна всей Системе – от управления Министерством государственной безопасности до, без лишнего преувеличения, высшего руководства страны. Возможность подналечь и раскрыть крупный антиправительственный и антисоветский заговор была для подполковника слабым утешением. Понять происходящее ему сейчас было гораздо важнее.

Началось с того, что до кабинета начальника станции, где подполковник оборудовал свой временный командный пункт, дозвонился заместитель капитана Аникеева. Он представился, но Коваль тут же вновь забыл, как зовут этого невзрачного, лишенного каких-либо примет, признаков и свойств офицера. Между тем зам доложил: арестованный майор Гонта готов дать показания. Но требует к себе майора государственной безопасности Лужина.

Это было что-то новое в практике Коваля. Даже не просьба, а именно требование Гонты, в его-то положении, настолько ошарашило, что подполковник не известил Лужина. Если Гонта задумал реализовать нечто через голову начальника УМГБ, подполковнику стоило сразу же показать и, что важнее, – доказать: ничего не выйдет. Тем более, раз майор пожелал говорить, значит, есть что сказать. Ну а уж Коваль постарается убедить строптивого и еще более подозрительного Гонту развязать язык.

Шофера оставил на станции, служебный ЗИС повел сам. Интуиция подсказывала: следующие несколько часов станут решающими в неясной пока игре. Значит, лучше всего очистить поле вокруг себя от случайных свидетелей и просто лишних людей. Таких, как невзрачный заместитель Аникеева. Кстати, почему доложил он, а не лично капитан, с которым Коваля эта непростая история за несколько дней спаяла крепче, чем за все время знакомства? И подполковник прикидывал варианты, как бы перевести капитана из Бахмача поближе к себе, в Чернигов…

В отделе ждал сюрприз – Аникеев исчез.

Заместитель, как бишь его зовут, объяснил: товарищ капитан ближе к вечеру оставил его за себя. Сам ушел по каким-то делам, и связаться с ним невозможно. Ведь как только Гонта принялся стучать в дверь и требовать не кого-нибудь, а лично московского майора, субординация обязала зама поставить сперва в известность своего начальника. На квартире капитана, расположенной неподалеку, телефонный аппарат для связи установили. Но на вызовы Аникеев не отвечал. А когда заместитель, как там его звать, явился туда с двумя солдатами, дома никого не оказалось. Туда, похоже, никто не входил уже больше суток. С того самого времени, как операция, названная Ковалем «Трофеи», вступила в активную фазу.

Быстро сложив исчезновение Аникеева с вчерашним нападением неизвестных на банду Ржавского, поджогом трофеев Жукова и очередным исчезновением ящиков с оборудованием, Коваль решил: череда непонятных событий непременно имеет общий знаменатель. Гонта наверняка знает, какой именно, и понимание этого дало подполковнику лишний повод пока воздержаться от привлечения к делу майора Лужина. Признаться, Коваля начинал слегка раздражать московский соглядатай, хотя виду он, разумеется, не показывал. Однако, поведи подполковник все грамотно сейчас, можно получить такие козыри, которые помогут поменять расклад. Кто знает, может статься, эмиссар самого Берии окажется на вторых ролях.

Действовать нужно было быстро.

Коваль допускал, что Аникеев мог воспользоваться служебным положением и залечь с какой-то девкой. Шерстить нужно все варианты, проверять любые возможные адреса, и такой приказ был отдан. Дальше на очереди – Гонта. Подполковник, заняв кабинет Аникеева, уже приготовился снова допрашивать майора, даже собрался кликнуть зама, черт возьми, как его мама назвала, и приказать привести арестованного, как вдруг тот явился сам. Коваль невольно решил: вызвал его силой собственной мысли.

– Разрешите, товарищ подполковник?

– Чего там еще? Аникеев отыскался?

– Никак нет. Тут другое. Человек вас добивается. Говорит, по делу о вагонах.

Коваль напрягся.

– Кто такой?

– Местный. Начальника милиции какой-то дружок.

А затем Коваль поразился еще больше.

Никогда не видел, чтобы так себя вели с офицерами госбезопасности. Точнее, видел, даже пытался реагировать. Но на фронте подобная наглость сходила с рук либо командирам самого высокого ранга, либо сотрудникам СМЕРШа, либо – офицерам разведки.

Невзрачного зама несильно, однако все равно – грубо и, главное, уверенно пнули в спину. Когда тот просеменил в кабинет, за ним шагнул высокий мужчина в перетянутой офицерским ремнем стеганой зеленой телогрейке и галифе, зашитых в разных местах грубыми стежками. Выбритый череп прикрывал старый картуз.

– Что за явление? – удивился Коваль, лихорадочно стараясь вспомнить, где и когда он уже видел этого человека.

– Гвардии старший лейтенант Борщевский. – Мужчина назвал себя, но не откозырял. – Мы тут без церемоний. Все свои, товарищ подполковник. Важная информация, а этот, – кивок на зама, – телится.

– Вы… ты соображаешь, чего творишь, старший лейтенант? – Лицо Коваля налилось багрянцем.

– Пока еще ничего не натворил, товарищ подполковник. У меня срочная информация. И ему, – снова кивок в сторону аникеевского заместителя, – знать ничего не положено. Пусть он выйдет.

– Здесь приказываю я.

– Вот и прикажите ему, чтобы оставил нас одних.

– Я с тобой забавляться не собираюсь, Борщевский! Ты не будешь мне говорить, кому и какие приказы…

– Трофеи.

Коваль не закончил своей фразы. Похоже, с внезапным появлением этого явно бывшего фронтовика очень многое может проясниться. Не каждый, кто входит с улицы, сразу дает понять, что знает о вагонах с трофеями. Сразу же у подполковника отпали последние сомнения: этот точно знает о содержимом третьего вагона.

– Выйди, – выплюнул приказ подполковник и, когда невзрачный офицер подчинился, проговорил уже ему в спину: – Далеко не уходи, будь рядом. Жди.

Дверь закрылась. Борщевский несколькими широкими шагами пересек кабинет, встал напротив Коваля. Теперь их разделял только стол.

– Я тебя слушаю, старший лейтенант. И моли Бога, чтобы твои сведения оказались впрямь такими важными, что я забуду твою наглость. Обычно за одно такое поведение у нас в стране отдают под суд. Нападение на сотрудника органов государственной безопасности, нравится?

– Нет. А в Бога вообще не верю. Я член партии, между прочим.

– Тебя партия наглости научила?

– Война. Только военное время кончилось. Законы другие. Вот я по закону и хочу.

– Что – по закону?

– Майор Гонта, Дмитрий Григорьевич. Арестован нынче поутру. Его надо немедленно освободить и оформить это официально. Вы можете так сделать, товарищ подполковник.

– Могу, – подтвердил Коваль. – Но не буду. Точнее, не имею права. Гонта твой – преступник, и я это докажу. Сядешь вместе с ним в одну камеру, Борщевский. По одному делу пойдете. Я так вижу, у вас тут целая террористическая организация. – Теперь он говорил уверенно, излагая не версию, а неоспоримый факт. – Сдается мне, я даже знаю, кто вчера ночью в усадьбе пошуровал до нашего приезда. Вот что, Борщевский, шансов у тебя нет. Кроме одного – сейчас напишешь явку с повинной. Будем считать, ты сам явился, добровольно. Впрочем, так оно и есть, за дверью вон свидетель стоит.

Рука подполковника легла на кобуру. Пальцы отстегнули латунную застежку.

– Отставить.

Услышать такое Коваль не ожидал.

– Чего?

– Спокойно стой, я сказал.

Коваль не заметил, когда и как Борщевский успел выхватить пистолет. Дуло смотрело прямо на него.

– Сдать оружие.

– Ты…

– Оружие на стол, подполковник.

Борщевский не повышал голоса – и это, как ничто другое, дало Ковалю понять: стоявший напротив военный в старой телогрейке готов на все. Он не подбадривает себя криком. Знает, что делает, и, кажется, давно решился на это.

– Ты не…

– Да. Мне терять нечего. Тебе – есть, – Борщевский уже решил не обращать внимания на звания. – Пистолет на стол, я сказал. Пальцами. Медленно.

Коваль вытащил из кобуры свой ТТ, держа его за рукоятку двумя пальцами, как было приказано. Осторожно положил перед собой. Убрал руку. Борщевский тут же, чуть наклонившись, подхватил оружие. Сунул в карман галифе, затем кошкой обогнул стол, встал за спиной подполковника, свободной рукой ловко обыскал его. Убедившись, что больше оружия у него нет, Борщевский отступил чуть в сторону. Вооруженную руку скрыл в кармане телогрейки.

– Значит, так. Зови сюда того холуя. Пускай приводит из камеры Гонту. Я в разведке служил, не промахнусь. Начнешь кричать – слова в глотку забью, пулями. Повторяю: терять мне нечего. Услышал?

– Не глухой. – Коваль пытался изо всех сил сохранять спокойствие и лицо. – Только теперь ни на что не надейся. Лучше тебе меня застрелить, признаю. Хоть фору получишь, когда драпать отсюда будете. Все равно у вас сутки, не больше. Область на ноги поднимется. Земля под ногами гореть будет, Борщевский. Так что оставь себе последний патрон, мой тебе совет. Сдохнешь скорее.

– Верно. И то, что ты раньше, подполковник, – тоже правда. Хорошо, хоть понимаешь. Гонту сюда, повторять не стану.

– Один черт собирался его вызвать. – Коваль нашел в себе силы криво усмехнуться.

На окрик тут же вошел аникеевский заместитель, во взгляде читалось подозрение. Увиденное ему явно не понравилось, понял Коваль. Хотя ничего особенного вроде не происходило. Стоят двое в кабинете начальника отдела МГБ, который временно отсутствует. Однако подполковник не намекнул невзрачному офицеру на опасность, хотя очень хотел. Его самого внезапно охватил неодолимый азарт. Коваль внезапно осознал – здесь и сейчас он получит ответ на все мучившие его вопросы. И по непонятной даже себе самому причине полностью уверовал в собственную безопасность.

С ним ничего не случится.

Разведчики давно не играли в войну. Забыли, где находятся и с кем решили повоевать. И заигрались, хотя сами того не замечают.

Коваль не знал, о чем думал Борщевский. Даже не пытался понять ход его мыслей. Так мужчины молча стояли друг напротив друга и ждали, когда за дверью послышатся шаги.

Наконец дождались. Аникеевский заместитель и конвоир с автоматом ввели Гонту. Избитый майор с лицом, измазанным в запекшейся крови, хромал сильнее обычного. Увидев Борщевского, замер, но не удивился и даже не растерялся. А тот, мазнув по Дмитрию быстрым взглядом, снова нацелил его на Коваля.

Искушение приказать вооруженным офицеру с солдатом арестовать Борщевского было огромным. Подполковник уже открыл рот, приготовившись. Но выражение лица фронтовика заставило его в последний момент передумать. Он ведь выстрелит, он готов к этому и вряд ли промахнется. Даже если так, конвоир с автоматом откроет огонь мгновенно. Положит на месте не только Борщевского, но и Гонту заодно. Ведь майор вряд ли станет стоять спокойно.

Впрочем, при иных обстоятельствах Коваль рискнул бы. Потом можно отписаться задним числом.

Но – трофеи. Оборудование.

Борщевский явился и поставил жизнь на карту не просто так. Он не блефует. Бывший разведчик готов предложить сделку, сомнений никаких. И Коваль намерен его выслушать. Пока он подчиняется, ему ничто не угрожает. Потому сказал:

– Руки.

Конвоир передал невзрачному офицеру ключ от наручников.

Тот быстро справился с замком, вопросительно взглянул на Коваля, ожидая дальнейших указаний.

Подполковник молчаливым жестом велел выйти обоим. И когда дверь снова закрылась, произнес, обращаясь к Гонте:

– Теперь я точно знаю, майор, кто вчера поработал в лесу с бандитами. А еще – как могли развиваться события в лесу под Каменцем. Спорим, когда сделаю запрос, получу ответ, что некий старший лейтенант Борщевский служил с тобой в одной роте. Ты был у него командиром. А своих командиров принято спасать. Тем более что вы, фронтовая разведка, на диверсиях собаку съели. В своих стрелять научились исподтишка, скажешь нет? Хочешь, расскажу, как стану доказывать, что офицеры – разведчики гвардейского полка вступили в сговор и убили офицера НКВД Василия Вдовина?

– Никак не успокоишься, – вздохнул Гонта, тоже переходя на фамильярный тон – ситуация заставляла забыть о субординации. – Иван, ты как здесь?

– Лихо они тебя, – сказал Борщевский.

И снова в открытую навел на Коваля пистолет.

– Переживу, – бросил Гонта в ответ. – Тут, я гляжу, все серьезно. И правильно.

– Ты о чем, майор?

– Митя, мы вычислили, что еще пропало, – быстро пояснил Иван. – Два вагона с барахлом, в третьем – оборудование. Точнее скажет один общий знакомый, математик…

Борщевский даже в такой предельно ясной ситуации не думал называть при Ковале имя Павла Соболя.

– Яснее не надо, Ваня. – Гонта слегка поморщился от боли в месте сломанного ребра, вытер тоненькую струйку крови, продолжавшую сочиться из рассеченной ударом губы, руку отер о китель. – Я тоже там без дела не валялся. Сложил, как говорит тот математик, два и два. Поэтому вы арестованы, подполковник Коваль.

А вот это уже переходило все разумные пределы.

– Я? Арестован? У вас, товарищи офицеры, совсем в мирное время резьбу посрывало?

– Мне все понятно. А ты, подполковник, и раньше сам прекрасно все знал. Вот почему официально говорить буду только с майором Лужиным. Он наверняка умнее, чем кажется. И сделает вывод: в его же интересах признать, что именно ты, Коваль, готовил крупную провокацию против Героя Советского Союза, маршала Жукова Георгия Константиновича. Попытка дискредитации маршала Победы. Это равносильно измене, антисоветская деятельность. Будете отрицать, товарищ подполковник?

Окна дома, где жила буфетчица Милка, не светились.

Это если не всматриваться.

Но Соболь старался смотреть очень внимательно.

Преодолев не слишком высокий забор, Павел неслышно обогнул хату по периметру.

И остался доволен: нет ошибки.

Окна, выходившие во двор, были забраны изнутри плотными занавесками. Но за ними угадывался огонек то ли свечи, то ли керосиновой лампы.

Хозяйка как раз заступила на смену.

Соболь удостоверился, заглянув в буфет, даже спросив, когда завезут папиросы, и получив стандартный сухой ответ: «Товарищу Калинину пиши, солдатик». Явно не зная, что товарищ Калинин вот уже больше недели как не всесоюзный староста[37], посылая к нему просителей по привычке.

Видимо, Милка-буфетчица входила в ряды своеобразной элиты, успевшей сформироваться в ареале железнодорожной станции. Увидев, где она обитает, Павел лишний раз получил тому подтверждение. Поняв за несколько дней, что представляет собой послевоенный Бахмач, сильно разрушенный немцами более двух лет назад, Соболь не сомневался: небольшая, но добротная хатка отстроена не без участия старшего брата буфетчицы.

Сам же братец наверняка получил казенное жилье. Старается осторожно набивать его всякой всячиной, которую можно обменять на продукты или ценности, если у кого сохранились. В этом Павел также был уверен, повидал похожих ухарей в военное время и категорически считал подобных типов мародерами.

Ну ладно. С этим пускай те разбираются, кому положено. Соболя пока больше занимало, не ошиблись ли они с Иваном в расчетах. Милка могла пригреть у себя Гришку Ржавого. Вот однолюбка ли она – вопрос. И, возможно, сейчас там, в хате, устроился другой тип, такой же подозрительный. По нему тоже тюрьма плачет. Только если сейчас с Ржавским мимо, Борщевский рискует напрасно.

У Павла не было плана, как это проверить. Он вообще не совсем четко представлял себе, как проникнуть внутрь и захватить Ржавого. То, что он без оружия, а Гришка наверняка вооружен, заботило Соболя в меньшей степени. Главное – выиграть время и при этом не терять его.

Последнее обстоятельство подтолкнуло к отказу от любых хитроумных комбинаций. За линией фронта часто возникали ситуации, решение которых требовало от разведчиков самых простых, понятных и решительных действий. Их союзником всегда была неожиданность, и Павел отбросил остатки сомнений. Фактор внезапности пока никто не отменял.

Подобрал слежавшийся комочек земли. Бросил в окно.

Стекло тихонько звякнуло.

Внутри шевельнулась темная тень. Уже хорошо.

Крадучись, Павел переместился к входной двери, постучал негромко, но уверенно. Прислушался. Сперва показалось – никого нет, но затем чуткое ухо уловило едва слышное шевеление. Не оставляя выбора ни себе, ни тому, кто прячется внутри, Соболь постучал чуть громче, как бы давая понять: он не просто в курсе, что в доме кто-то есть, но и знает наверняка, кто там.

– Кто? – донеслось наконец из-за двери.

– Я, – коротко бросил Павел, стараясь, чтобы голос его сейчас походил на тысячи других, тут же добавил, отбрасывая сомнения: – Милка прислала. Сама не может. Пасут ее. Шухер.

Похоже, этого оказалось достаточно. Изнутри завозились с замком, справились, дверь открылась. Павел шагнул внутрь, в темноту сеней. Напротив маячила фигура, рассмотреть лицо было сложно, и Соболь, не дожидаясь нового вопроса, проговорил, собравшись и приготовившись:

– Ты, что ли, Ржавый?

Он или сказал что-то не так, или сделал.

Фигура резко подалась назад, и в ее движении Павел угадал, что сейчас будет – противник отступал, чтобы выхватить оружие.

Инстинкты не подвели. Соболь нырнул, при этом делая выпад вперед, и первый выстрел громыхнул над головой. Допустить второго было нельзя. Устроилась Милка неподалеку от станции. Хата стояла в конце небольшой улицы, сюда доносились гудки паровозов. Люди всему научены за военные годы, один выстрел скорее напугает, чем подвигнет кого-то из соседей к решительным действиям. Но если начнется беспорядочная пальба, она непременно привлечет внимание.

Просчитав следующее движение, Павел выпрямился, поймал руку в воздухе, рванул. Захват не удался – противник, похоже, прекрасно умел противостоять, вывернулся профессионально. Что лишний раз убедило Соболя: перед ним Ржавский, за плечами которого – школа абвера. Но и полковой разведчик привык иметь дело с тренированным врагом. Устояв, Павел опять прыгнул навстречу противнику, в движении отбивая левой выставленную вперед руку, сжимающую оружие. Правую тут же использовал как рычаг, рывок, удар – и пистолет с грохотом упал на пол, а сам человек отлетел вглубь хаты. Равновесие сохранил, но вместо того, чтобы вновь кинуться на Соболя, метнулся почему-то на дрожащий свет, в комнату.

Искать упавшее оружие Павел не стал. На ходу вынимая финку, бросился за Ржавским, теперь не сомневаясь – это он. Свет от керосиновой лампы на столе помогал, и Гришка понял это: на ходу скинул ее на пол, разбивая. Огонек погас, но глаза Соболя привыкли к темноте. Бежать Ржавый мог лишь через окно. Попытается допрыгнуть – не успеет. Придется ему прорываться к двери, только напрасная затея.

– Зря, – предупредил Павел, вставая на его пути, чуть расставив ноги и выставив перед собой финку. – Не надо, Ржавый. Я договариваться пришел.

– От Милки? – послышалось в ответ.

– Хотя бы.

– Врешь! Легавый ты! Сучка мусорская. Если не один – повезло.

– Я один. Иначе ты уже лежал бы, веришь?

– Дурак ты.

– Почему?

– Для Милки я не Ржавый, волчара! Она меня Гриней зовет!

– Ладно… Гриня… Поговорим?

– О чем с тобой базарить?

– Ящики, Гриня. Груз. Амнистия твоя. Скажешь мне, где они. И катись. Сволочь ты, но отпускаю. Из города сам выведу.

– Прям так и отдать тебе? Нигде не слипнется?

– Зачем – отдать? Я меняю, Гриня. Цацки из подвала не сгорели. Скажу, где спрятаны. Даже к месту приведу. С таким добром глубоко нырнешь. До старости доживешь, если будешь умным. Годится?

– Жирно, – процедил Ржавый из темноты.

– Не без того. Мне ящики нужны для дела поважнее. Ты шкуру спасаешь, свою. Я – друга. Так как?

– А обману тебя?

– Так я ж поверю.

– Как, извиняюсь…

Заговаривает.

Соболь понял это вовремя – достаточно для того, чтобы предупредить внезапное нападение. Но не хватило, чтобы смягчить или хотя бы сдержать удар. Когда Ржавский отчаянно кинулся на прорыв, Павел не успел отойти, ударив сбоку. Встречать пришлось прямым, и Григорий с размаху налетел на острие финки. А дернувшись, насадил себя на нож еще глубже.

Хрипнул.

Миг – Павел выдернул лезвие. Ржавский повалился сразу, судорожно зажимая рану между грудной клеткой и животом – нож вошел именно в то место, одно из самых уязвимых. Рухнув на спину, раненый с завидным упорством продолжал сопротивляться. Суча ногами, извиваясь крупным червем, он пополз по полу ближе к кровати. Обругав себя последними словами, Соболь остался там, где стоял, наблюдая за поверженным противником. Ему бы доктора сейчас, но, черт побери, это снова меняет дело…

А затем Павел окончательно понял, как недооценил раненого врага.

Оказавшись у кровати, Ржавский сунул под нее руку – и снова на Соболя смотрело дуло.

Уйти с линии огня легко. Шаг в сторону – и ничего не угрожает.

Рука с пистолетом дрогнула, но упорно переместилась за Павлом.

Не опасно.

– Брось, Гриня. – Соболь старался говорить как можно спокойнее. – Сам же виноват, не послушал. Брось.

Щелк – это большой палец с опозданием сбросил предохранитель.

Хватит.

Павел решительно шагнул вперед.

– Так будете отрицать, товарищ подполковник?

Гонта повторил, не дождавшись ответа, и снова поморщился – боль, превратившись из острой в ноющую, все-таки мешала сосредоточиться. Пока Дмитрий не мог объяснить себе, как здесь оказался Борщевский и что они с Соболем задумали. Но разведчики меньше чем за сутки узнали, что скрывал злополучный третий вагон. Теперь осталось сказать самое главное.

Похоже, Коваль пока не до конца понял Гонту. Или сделал вид.

– Что я должен отрицать, майор? Какой еще бред ты придумал? Я говорю с вами только из интереса. Вы же смертники, вы уже не выйдете отсюда.

– Интересно, значит. – Дмитрий заставил себя изобразить разбитыми губами подобие улыбки. – Ладно. Можешь дальше слушать с интересом, Коваль. Тебе в любом случае нужно оборудование, которое больше интересует Красную Армию. Производство химического оружия. Документы, которые я читал здесь, в этом кабинете, даже не скрывают, для чего оно предназначено. И какие образцы отравляющих веществ хранились в контейнерах. Да, никто ничего не повредил. Хотя бандиты, которых навели на вагоны, легко могли сжечь добычу, которая для них совершенно бесполезна. Детали, узлы, прочие составляющие… Там ведь внутри нашлись копии сопроводительных документов. МГБ в Берлине позаботилось, чтобы их туда положили, верно?

– Ну-ну… Признаю, майор, перестарался Аникеев. Слишком сильно и долго били тебя по голове.

Гонта пропустил шпильку мимо ушей.

– Вряд ли начальник областного УМГБ – сотрудник того уровня, которого допускают ко всей информации, – продолжил он, стараясь держаться ровно и не сводить с Коваля глаз, так же, как Борщевский со своей стороны держал подполковника под дулом пистолета. – Ты и не знал бы ничего. Но в Киеве к двум вагонам с трофеями маршала Жукова прицепили третий, который еще раньше пригнали из Берлина вместе с другим составом. После чего все три вагона, понял меня, Иван, – все три по документам числятся за маршалом Жуковым. Дальше, судя по всему, все три вагона нужно было загнать на большую узловую станцию. Наш Бахмач идеально подходит: здесь вагоны «теряют», а через какое-то время случайно «находят». Они привлекают внимание, ко всему прочему, не слишком серьезной охраной. Солдатики-новобранцы, хороший вроде бы ход. Но вдруг охрана, кажущаяся крепкой, а на самом дела – слабенькая, привлекает внимание совершенно лишних в раскладе МГБ людей. У банды Гришки Ржавого сто пудов есть свои люди на станции. Дают маячок: есть жирный кусок, надолго хватит. А таким, как «ржавые», этого и надо – хапнуть за раз и много, рвануть подальше, залечь на дно. Так планы, за которыми наверняка стоит товарищ Берия, резко поломали обычные жадные уголовники.

– А вот за эти слова…

– Ничего мне не будет за них, Коваль! – как мог резко оборвал его Дмитрий. – Ты бы тоже ничего не узнал. Но ЧП случилось на твоей территории! Сюда тут же прислали майора из Москвы. Хотя для чего кого-то посылать, если достаточно приказать начальнику областного УМГБ: лично взять под контроль дело, найти груз. Это, по большому счету, не сорвало бы ничьих планов.

– Вокруг да около ходишь, майор. Закурить можно?

– Нет. При обычных обстоятельствах провокация мелковата. Да, нашли вагоны с трофейным добром. Да, это трофеи лично Жукова. Маршал Победы становится обычным жлобом, который гонит барахло из Германии для своих нужд. Одному человеку столько не надо. Десятерым много, раз уж на то пошло. Вот и попался Жуков, надо оправдываться. А это – на пользу Берии, как и всей вашей службе. У людей надо отнять не просто героя, а веру в героя. Жуков популярен, Берия плохо спит. Мы сейчас не обсуждаем аппетиты маршала. Пусть потомки судят. Другое важно: вдруг поняли там, – Гонта кивнул наверх, – что трофейные меха, ковры и портсигары – мелко. Хорошо вроде бы – но все равно мелковато. Вот если вместе с трофеями у Жукова обнаружат еще один вагон, с оборудованием, позволяющим наладить производство оружия массового поражения… К тому же, все идет под грифом «секретно», доставляется в Москву под видом трофеев… Так Берия получает шанс обвинить Жукова чуть ли не в подготовке военного переворота. И это, Коваль, посерьезнее соболей с гобеленами. Здесь государственным преступлением пахнет. Разжалованием, судом. Каково людям будет узнать: маршал Победы – враг народа? Кому верить? Министерству государственной безопасности, а, товарищ подполковник?

Коваль не спешил с ответом.

Молчал и Борщевский. До него хоть с трудом, но все-таки доходили ужас и масштаб замысла.

Майор Гонта не получал удовольствия от произведенного эффекта – сейчас готовился сказать самое важное.

– Вот зачем здесь майор Лужин и этот немец с ним. Как я понимаю, он имеет к разработкам оружия некоторое отношение. И тут одно дело – когда пропадают кольца с шубами. Но совсем другое – когда ноги приделывают военной тайне. Ведь оружие все равно собираются производить. Просто… почему бы заодно уже не начать использовать его – против Жукова? Майор Лужин рассказал тебе, Коваль, открытым текстом обо всем. Наверняка ввел в курс дела, чтобы привязать государственным секретом и заставить землю рыть. Иначе на тебе же отыграются. Так, как ты собрался отыграться на мне. Ящики от этого не найдутся скорее. Стало быть, Лужин здесь главнее. С ним и буду разговаривать.

– О чем? Кто тебя послушает, майор?

– А тут не сомневайся. – Борщевский чуть выдвинулся вперед. – Гришку Ржавого или уже залапали, или вот-вот возьмут. Вычислили мы его, Григорьич.

– Ай да подарок!

Гонта искренне обрадовался. Теперь вообще все менялось. И неожиданно даже для самих себя трое бывших разведчиков получили возможность диктовать офицерам МГБ свои условия.

– Потрошили?

– Павло занимается. – Теперь у Ивана вырвалось, но тут же успокоил себя – имя не редкое.

– Ну тогда, товарищ подполковник, у нас у всех появился шанс.

– У всех? – съязвил Коваль.

– Ни мне, ни Ивану под суд неохота. Тем более за чужое. И умирать. На фронте не хотелось, но война – она ведь за Родину. С какого боку ни глянь. Когда узнаем, где Ржавский спрятал груз, я лично передам его майору Лужину. Гарантия – его никак не свяжут с маршалом Жуковым. И такую гарантию, подполковник, выдашь нам ты.

– Прямо как в сказке, майор.

– Не понял…

– Чем дальше, тем забавнее. Гарантию тебе…

– Нам, – уточнил Гонта. – Если что-то касается меня, то я хочу выйти отсюда согласно соответствующему постановлению. И ты, товарищ начальник, мне его выпишешь. За своей подписью. Потом составишь рапорт. На имя Жукова Георгия Константиновича. Там изложишь все детали провокации, к которой МГБ и персонально Берия привлекли тебя. Преданного Родине, партии, лично товарищу Сталину офицера. Если ты или УМГБ дадут ход хоть какому-то делу против меня, моей семьи или Ивана Борщевского, рапорт уйдет адресату. Жуков его получит. Как мыслишь, долго после его прочтения маршалом ты проживешь? Рапорт за твоей подписью непременно увидит Берия. Сам застрелишься или, как тут уже не раз звучало, подождешь приговора?

Иван закашлялся.

– Простыл? – Как раз это майора сейчас интересовало меньше всего, и ему совсем не было стыдно.

– Смешно.

– То есть?

– Думаем с тобой одинаково. Какое – чуть не сделали так же совсем недавно.

Острый взгляд Коваля тем временем перескакивал с Дмитрия на Ивана и обратно. Гонта засек движение, но виду не подал.

– Ты о чем?

– Потом расскажу. И вот еще… Мы ведь так и думали, Григорьич. Груз на тебя поменять. Детали надо было додумать. Так вот, додумывать нечего. Оно само собой как-то сложилось.

– Сменять трофей на командира. – Теперь Гонта не вымучивал улыбку, даже боль куда-то отступила. – Махнем не глядя, разве нет?

– Вроде того.

– Самое то, Иван. Слово за товарищем подполковником теперь. Бумаги напишем, уважаемый?

– Если нет? Как тогда? У вас есть план на такой случай?

Несколько следующих секунд потянулись очень долго. Гонте вдруг показалось: они говорили быстрее, чем тянулось молчание, во время которого они с Ковалем скрестили взгляды, словно острые шпаги.

Так идут на таран летчики в воздушном бою. Или оба разобьются, или синхронно уйдут в пике, или – проиграет тот, у кого первого сдадут нервы.

Иван Борщевский пересек кабинет. Зашел за спину Ковалю. Приставил ствол к затылку.

– Упёртость – ослиное достоинство.

Подполковник отвел взгляд.

– Бумагу давайте.

Капитуляция.

Большой черный ЗИС гнал в сторону леса, к заброшенной усадьбе.

Другого места, где все должно закончиться, Борщевский с Соболем не видели, планируя финал своей почти что военной операции. Впрочем – почему «почти»: самой что ни на есть войсковой, невероятно длинной как для мирного времени. Но их мытарства, похоже, заканчиваются – так же, как однажды завершается любая, даже самая кровавая война.

Коваль молча вел машину. С того момента, как составил необходимые документы, передав один из них Гонте, а другой – невзрачному аникеевскому заму, подполковник не проронил ни слова. Короткие распоряжения по поводу освобождения майора Гонты из-под стражи не считаются. Так же, как и односложный невразумительный ответ, полученный на фразу: «Товарища капитана до сих пор не могут найти!» Майор пока решил не спрашивать у Борщевского, куда подевался Аникеев, уверенный: без Ивана с Павлом тут не обошлось. Судя по слишком уж многозначительному молчанию, догадывался об этом и подполковник.

Дмитрия не покидало ощущение: в последний момент Коваль не сдержится, выкинет фортель, устроит какую-то гадость, поломает игру. Видимо, нечто подобное передалось Борщевскому: он напомнил подполковнику, что им терять теперь совсем нечего, и первая пуля – в него, там уж как выйдет. Но, видимо, Гонта несколько переоценил подполковника. Впрямь оказавшись из тех, кто поражений не приемлет, упорно идя до конца, в то же время Коваль демонстрировал оборотную сторону подобного качества. А именно: когда принуждают к выбросу белого флага, таких людей сжимает в тиски полная апатия. Подполковнику действительно не хотелось ничего, кроме как поскорее покончить с собственным унижением.

Да, он опасен. Гонта, как никто другой, понимал это. Пройдет совсем немного времени, и Коваль непременно захочет отомстить. Имея власть, он найдет способ. Если же майор Лужин, оценив ситуацию, представит дело в таком свете, что вся вина за срыв операции ляжет на слишком самоуверенного и нерасторопного начальника здешнего УМГБ, подполковник, попав в опалу, наверняка решит форсировать события. Так или иначе, все это обязательно случится.

Потом.

Пока же Дмитрий Гонта сидел рядом с Ковалем, смотрел, как фары рассекают ночь перед машиной, и представлял – еще немного, совсем немножечко, и он, хромая, переступит порог дома. Увидит лицо Анны, заплаканное, испуганное, счастливое, родное, обнимет ее, прижмет к себе, и пусть растает эта противная боль, пусть она уйдет, улетучится до утра. Так всегда случается, когда рядом те, кто думает о тебе и кого любишь ты…

Он обнимет жену.

Он не будет прятать слез – у мужчин глаза тоже влажнеют.

Он попросит согреть ему воды. Он смоет кровь. Ему перевяжут раны. Он выпьет с друзьями.

Машина дернулась, скрипнули тормоза.

Фары выхватили очертания усадьбы.

На месте.

Гонта, кряхтя и сжимая зубы, выбрался первым. За ним выскользнул Борщевский, держа пистолет так, чтобы выходящий со своего места Коваль постоянно оставался на прицеле. Сложнее всего было, когда покидали кабинет и шли к машине, – Иван, как и Дмитрий, ожидал от подполковника подлянки. Всю дорогу держал ствол у Коваля за спиной. Но тот, казалось, перестал реагировать, лишний раз подтвердив выводы Гонты: смирился.

– Двинулись, – сказал майор, похромал вперед, почти сразу же остановился, оглянулся на Ивана: – Э, ты чего?

– Павла не наблюдаю. Или его нету еще, или…

– Вот он!

Гонта резко вытянул перед собой руку, показывая всей ею, а не сломанным пальцем, на фигуру, шагнувшую от крыльца усадьбы в свет автомобильных фар. Сразу узнал кубанку, выкрикнул, уже ничего не опасаясь:

– Лейтенант Соболь, доложите обстановку!

Ответа не последовало.

Вообще никакого.

Дмитрия это напрягло в момент. Тревога волной передалась Борщевскому. Он опустил пистолет, обошел Коваля, к которому потерял всякий интерес, сделал два шага вперед, замер.

– Павло, случилось чего? Ржавый? Мимо?

– Яблочко, Ваня. Как дважды два.

Соболь приближался к ним не спеша, словно только завершил тяжелую неблагодарную работу и теперь расслабленной походкой направлялся на заслуженный отдых.

– Там? У Милки?

– Больше негде. Верно все.

– Где сам?

Павел на ходу кивнул куда-то за спину.

– В доме?

– Почти. – Он подошел совсем близко и, к немалому удивлению Гонты, проговорил без особого энтузиазма: – Здорово, командир. Гляжу, приласкали органы.

Рука, которую пожал майор, оказалась вялой. На привычного Павла это все было совсем не похоже. Хотя… в подобном состоянии Соболя видеть случалось. Обычно взводный выглядел так, когда возвращался либо с потерями, либо – с неудачей, готовясь оттарабанить о том, что поставленная задача не выполнена.

– Павел! Где Ржавский?

– Там. – Соболь повторил тот же жест.

– Заклинило? – гаркнул Борщевский.

Он уже стоял к Ковалю спиной.

– Не ори. – Голос Павла звучал глухо и угрюмо. – Труп в коляске, мотоциклетной. Мы твой аппарат одолжили, командир…

Гонта ощутил, как земля очень не вовремя уходит у него из-под ног.

– Труп? Ржавский – труп?

– Туда ему и дорога.

– Не смешно, Соболь! Зачем? Как…

– А вот так! – окрысился вдруг Павел. – Не успел я! Хочешь – суди и казни, командир! У него вальтер под кроватью, запасной. Заварушка там вышла, я недоглядел, каюсь. Попало ему ножичком. Только зашить можно было – он сам не захотел! Заорал – врешь, мол, не возьмешь! Амнистию поломал, сука… Это я, значит… Про меня такое… Потом дуло в рот – мозги под кровать. Вот так, – и добавил, совершенно не к месту: – Милка придет домой, то-то убираться…

– Какая амнистия? Для кого амнистия?

Теперь и Гонта стоял спиной к подполковнику.

– Митя, это он, я так смекаю, себе придумал, – отозвался Борщевский. – Решил торговаться. Просек, какое добро пришло в руки. Позже бумаги глянул, растумкал, что к чему. Прикинул, покумекал. Он себе за те ящики надеялся амнистию выцыганить. Ну, вроде того. Дурень думкой богатый, знаешь…

– Как Ржавый себе это представлял?

– Забыл спросить. – Соболь сплюнул. – Привез сюда. Зачем – не знаю. А «языков» застреленных для чего через фронт волокли? Такое бывало…

– Ящики где?

– Тоже не спросил. Вот как-то так получилось, командир!

Гонта лишь сейчас понял – стоит без шинели, в кителе с разорванным воротом. Верхнюю одежду, как и ремень с портупеей, забрали сразу же, только привели в отдел. О том, чтобы вернуть, Дмитрий, уходя, не слишком позаботился. Решил – еще будет время. И все равно по привычке провел руками по тому месту, где обычно собирались под кожаными ремнями складки.

Груза нет.

Без него можно наплевать на Коваля – но не о чем теперь говорить с Лужиным, который способен принять необходимое и разумное решение.

Нет содержимого третьего вагона. Где-то закопана или скрывается под водой военная тайна, представляющая серьезное значение для укрепления мощи Красной Армии. По сравнению с этой потерей дело маршала Жукова имеет минимальное значение.

Сталин не простит. Потому и Берия не простит. Значит, майор Лужин тем более не простит.

– Как же так, – повторил Гонта, ни к кому не обращаясь, просто говоря в темноту. – Как… Нельзя же… Ведь все правильно делали… Никто нигде не ошибся… Господи… твою же мать…

Атаку Коваля все трое заметили слишком поздно.

Он понял, что случилось, наверняка крепко осознал. След груза потерян надолго, если не на совсем. Зато есть раскрытый антисоветский заговор, и виновники похищения разработок секретного оружия – перед ним. Это – спасение для него и Лужина. Плевать на Лужина, подполковник в тот миг думал только о себе.

Пистолет, его собственный, был зажат в висевшей вдоль туловища руке Ивана Борщевского.

Сжать руку.

Схватить.

Ударить. Толкнуть.

– Командир!

Гонта толком не понял, почему кричит Павел, о чем предупреждает, куда ему нужно обернуться.

Когда же дошло, было слишком поздно.

Борщевский, сбитый с ног сабельным ударом – подполковник рубил ребром ладони, – лежал на земле. Соболь еще рвал из кармана оружие. Но Гонта оценил бы свои шансы даже при лунном свете, не то что в отблеске фар: их не было.

Совсем.

Коваль стоял, крепко поставив ноги чуть шире плеч, принял позу стрелка в тире, а мишень, майор Гонта, находилась всего-то в нескольких метрах. Не в упор, но с близкого расстояния.

Не промажет.

Попытка уйти с линии огня – и боль снова пронзила тело. Дмитрий неловко пошатнулся, теряя равновесие. А Коваль, ухмыльнувшись, чуть переместил вооруженную руку.

Но Ивана Борщевского было рано сбрасывать со счетов.

Помогая себе руками, извиваясь, он подался вперед, невероятным ловким движением зацепил носком сапога ногу Коваля чуть выше щиколотки, потянул, другой, брыкнув, ударил, метя в коленную чашечку и попадая.

Хруст.

Ветка, кость – все равно.

И крик: это ревел от резкой боли Коваль, ничком падая на землю.

Миг – и Борщевский на ногах, высокая фигура зависла над лежащим. Еще мгновение – и рядом встанет Соболь, он уже обнажил оружие. Да и Гонта, опомнившись, уже тянул пистолет, конфискованный у подполковника.

Перевернувшись на спину, выставив оружие прямо перед собой на полусогнутой руке, Коваль несколько раз выстрелил снизу вверх, целя и попадая в ближайшего, кто стоял прямо перед ним.

Когда Иван падал, подполковник еще стрелял, выпуская в него всю обойму.

Уклонился, давая убитому рухнуть рядом.

Перекатился. Мог доползти до машины.

Не успел – Гонта и Соболь, каждый со своей стороны, выпустили в него по нескольку пуль. Чья угодила в голову раньше, вряд ли имело значение.

Труп начальника УМГБ подполковника Коваля не имел для Дмитрия и Павла никакого значения. Они, не сговариваясь, бросились к лежащему лицом вниз Ивану. Майор совсем перестал чувствовать физическую боль – жгло в груди, огонь вырывался наружу.

Соболь, упав на колени, осторожно перевернул Борщевского на спину. Сдернул кубанку, подложил ему под голову, стараясь устроить поудобнее. Гонта присел с другой стороны, провел рукой по лицу друга.

Стон.

Жив.

– Ваня!

Глаза открылись. Ни Гонта, ни Соболь не знали, кого или что видит Борщевский в эту минуту. Зашевелились губы. Павел наклонился, пытаясь разобрать. Потом внезапно отстранился, растерянно посмотрел на Дмитрия. Выдавил из себя:

– Все… Конец, командир.

Гонта прикусил разбитую губу – хотелось, чтоб заболело.

– Он… – судорожный глоток, – он… что он сказал… Ты слышал, Паша? Что он сказал?

– Анна… Кажется…

– Кажется?

– Анна… Вот так… Митя… Дмитрий Григорьевич… Товарищ майор.

Да.

Это было так.

И все же ни Дмитрию Гонте, ни Павлу Соболю еще долго, очень долго не захочется верить в то, что боевой товарищ, уже погибавший один раз и воскресший, отдал войне свой страшный долг.

Автомобиль подполковника Коваля со скрипом затормозил под окнами.

После недавней странной встречи Густав Винер не находил себе места. Даже боялся выдать себя, но, на его счастье, Лужин вернулся со станции не менее взволнованный и на состояние подопечного внимания не обратил. Вместе с ним вошли командиры автоматчиков, о чем говорили – Винер не понимал. Судя по всему, майор отдавал военным какие-то распоряжения. Но вдруг резкий звук, донесшийся снаружи, нарушил уже привычную привокзальную гамму.

Наружу Винер выглянул вместе с Лужиным. Одновременно бросившись к окну, мужчины даже столкнулись плечами.

В свет фар из машины шагнул человек, которого Винер уже видел, – начальник милиции, кажется, Гонта его фамилия. С ним не было больше никого, сам майор не спешил никуда, оперся о корпус спиной. Даже при плохом освещении было заметно – лицо Гонты в крови, из одежды – китель с расстегнутым воротом, галифе и сапоги. Ремня не было.

Лужин выругался – матерные слова Густав уже научился понимать. Забыв о подопечном, что-то крикнул военным, быстро вышел навстречу приехавшему. Винер, которому передались общие настроения, двинулся за остальными. Стоя на невысоком деревянном крыльце, наблюдал, как Гонта, даже не потрудившись выпрямиться, что-то рассказывает майору. Тот часто перебивал, явление начальника милиции и его слова Лужина не на шутку встревожили. Наконец он что-то коротко велел военным, кивком приказал Гонте забираться обратно в салон, но уже со стороны пассажира. Сам же устроился за рулем, мазнул взглядом в сторону Густава, словно лишь сейчас вспомнив о нем, крикнул:

– Винер, вы остаетесь здесь! Никуда не отлучаться. Это приказ.

– Куда я могу…

Отмахнувшись от его слов, Лужин хряснул дверцей. Взревел мотор, ЗИС двинулся с места, растворяясь в ночи.

Густав пожал плечами. Без майора понятно – идти ему, по большому-то счету, и некуда. Не только здесь, в небольшом украинском городке: Винер не мог сбежать, даже если бы его вновь вернули в Берлин. Слишком долго он хотел заниматься наукой в чистом виде, стараясь не думать о том, что происходит вокруг и кому, для каких целей понадобятся плоды его труда. Затем недооценил режим, пришедший на смену нацистскому пусть не во всей Германии, но все же… У них, похоже, одинаковые потребности в массовом уничтожении себе подобных.

Винер никогда не увлекался спиртным. По праздникам пил пиво, которое, как уверяла супруга, в больших количествах плохо сказывалось на его фигуре и вообще не способствовало нормальному обмену веществ. Однако, стоя на мартовском холоде, Густав уже не впервые поймал себя на крамольной мысли: кто знает, вдруг начать пить – это выход для него в создавшемся положении? Сознательно угробить себя, постепенно перестать представлять ценность для советской власти, глядишь, и образуется все. Найдут других ученых, он не уникален. Пусть ищут, главное, он умоет руки. Не станет ни в чем участвовать.

Легкий свист.

Сперва Густав не понял, что это сигнал для него. Когда повторилось, обернулся на звук. Из-за угла здания, из сумерек к нему шагнул недавний знакомый. Тот молодой парень в круглой шапке, которому несколько часов назад Винер открыл свою тайну. Имени не спросил, да и вряд ли оно имеет значение. Что-то подсказало: между появлением Гонты на машине Коваля и материализацией этого парня есть прямая связь. Какая? Нужно ли ему знать об этом?

– Они надолго уехали? – спросил парень по-немецки, подойдя совсем близко и стараясь при этом держаться подальше от любых источников света.

– Я не понял, что произошло, – ответил Густав.

– Тебе и не надо. – Видно, у парня недавно случилось горе – выдавал тон голоса. – Я все слышал. Гонта рассказал, что на Коваля напали в лесу. Подполковник пытался сам добраться до твоего секретного оборудования. Лужина, кажись, это разозлило. Даже вырвалось – доигрался, мол. Уехали разбираться.

– Мне надо это слышать?

– Обязательно. Груз твой не найдут. В ближайшее время – так уж точно. Тот, кто им завладел, очень хорошо все запрятал. Это только кажется, что кучу ящиков негде схоронить подальше от глаз. Для Ржавого твое изобретение было главной ценностью. Жизнь гарантировало, если хочешь.

– Для… для кого? Почему ржавый?

– Неважно, – бросил парень. – Гляди, все своего добились. Я и подумать не мог, еще пару часов назад карты иначе ложились. Бывает. На войне и не такое случалось.

– Война же закончилась.

– Мне тоже хочется так думать, товарищ немец. А оно видал как получается. – Парень в круглой шапке развел руками. – Вот, ты тоже в курсе. И связан общей тайной.

– Я не выдам.

– Себе дороже, – охотно согласился парень, шагнув вплотную, протянул руку: – Держи.

Густав сунул свою мягкую пятерню в его жесткую, сильную. Не пытался сжать – собеседник стиснул коротко, тут же отпустил.

– Давай. Береги себя. Других тоже береги.

Затем исчез так же внезапно, как появился.

Через короткое время где-то далеко послышался треск удаляющегося мотоцикла.

Винер вновь остался один.

Береги себя. Береги других. Война продолжается.

Густаву было о чем подумать.

… Как и Павлу Соболю. Его занимала не декорация, которую они с Дмитрием Гонтой продумали в лесу, у брошенной усадьбы. Здесь командир вырулит сам, не впервой. Павел, подпрыгивая на ухабах вместе с мотоциклом, искал нужные слова для Анны.

Он должен сообщить ей о том, что муж жив – а Ивана Борщевского больше нет…

Эпилог

Москва, ул. Большая Лубянка, 2, Министерство государственной безопасности СССР Апрель 1946 года

Запершись у себя в кабинете, майор Лужин решил наконец дописать отчет.

Пока Лужину удавалось отпереться под тем предлогом, что с момента возвращения из Бахмача он то и дело ходит по начальству. Был даже у Берии, но с ним разговор получился как раз очень короткий. Сверкнул злыми глазами из-под стекол очков, обматерил, услышал покорное: «Виноват!» – и, кажется, немного отошел. Когда Лужин доложил о готовности Винера начать работу над новым проектом, Лаврентий Павлович опять выругался, теперь уже беззлобно, просто для более крепкой связки слов: куда, мол, немцу деваться, пускай харчи отрабатывает.

О Жукове и его трофеях не вспомнили ни разу, из чего Лужин сделал вывод: Берии создание нового оружия намного важнее, чем сведение счетов с маршалом. И все-таки именно этот непродолжительный разговор оказался для майора ключевым. Когда прощались, Берия невзначай намекнул: подробный отчет следует представить в самое ближайшее время, но связывать события в Бахмаче с маршалом Победы не рекомендуется.

Лужин уже тогда, ночью, у заброшенной усадьбы попытался расчистить хотя бы для себя ту кучу людей и событий, которые там переплелись, приведя его миссию к досадной развязке, сдобренной трупами двух офицеров МГБ. Причем один из них – начальник областного управления, чье поведение казалось Лужину более чем странным.

Но это и определило в результате его отношение к случившемуся. Опасность состояла в том, что факты гибели отнюдь не рядовых сотрудников государственной безопасности требовали отдельной, специальной, более пристальной проверки. Спросят на выходе с самого Лужина, больше не с кого. А майор не знает, как нужно отвечать, дабы не попасть впросак, запутавшись окончательно.

Вот почему он решил опереться на пояснения начальника местной милиции. Конечно, это предполагало негласный договор: Лужин волей-неволей становился союзником майора Гонты, чья роль в случившемся не до конца понятна: как-никак подполковник Коваль арестовал его и даже допрашивал с пристрастием. Правда, после сам же и освободил, есть соответствующая бумага за его подписью.

Но, немного подумав, Лужин сделал вывод: между Ковалем и Гонтой было что-то личное, вот подполковник и нашел способ свести счеты. После дошло – обвинения в возможной причастности бывшего ротного полковой разведки к исчезновению груза шиты белыми нитками. Даже для того, кто наловчился, чего уж там, клепать дела одно за другим.

А потому, обдумывая в кабинете окончательный вариант отчета, майор Лужин попытался довершить картину произошедшего.

Итак, были вагоны с трофеями советских офицеров. Их транспортировали из Германии в Москву через территорию Советской Украины. Соблюдая секретность, к двум вагонам прицепили третий, где находилось все необходимое для того, чтобы начать производство химического оружия по проекту, разработанному немецким инженером Густавом Винером еще по приказу нацистского руководства.

Когда три вагона загнали в целях безопасности на запасной путь узловой станции Бахмач, приставив охрану, это привлекло внимание хорошо вооруженной банды военных преступников, руководимой неким Григорием Ржавским. Во время дерзкого нападения на станцию он, прошедший обучение и подготовку в спецшколе абвера, понял, чем является содержимое особо секретного вагона. И решил извлечь из него максимальную для себя выгоду – обменять на амнистию. Либо, как вариант, сохранить себе жизнь, отправившись по приговору в лагерь. Где, кстати, такие, как он, сейчас появлялись чаще и даже сбивались в группы, которые уголовники, не отступившие от традиций, уже успели прозвать «суками». Ну да ладно, это уже лишняя информация.

Лужину очень хотелось понять, как именно Ржавский собирался действовать. Но этому майор Гонта тоже не находил объяснения, строя выводы на некоей оперативной информации. Во всяком случае, по убеждению Гонты, ликвидация банды и уничтожение всех трофеев, кроме драгоценностей и, разумеется, того самого груза, – дело рук самого главаря. Так Ржавский сделал первый ход, реализуя свой отчаянный план.

Далее оставалось или соглашаться с версиями Гонты, или выдвигать свои. У Лужина не было для этого ни возможностей, ни, положа руку на сердце, особого желания. Поэтому он принял выводы майора. Тем более что их по большей части подтверждала баллистическая экспертиза.

Финальная мозаика складывалась, похоже, следующим образом. Григорий Ржавский спрятал груз в надежном месте, а затем вступил в контакт с капитаном Аникеевым. Видимо, попытался начать свои переговоры. Но что-то не сложилось, и капитан погиб во время схватки с преступником у старой усадьбы, куда Ржавский то ли вызвал Аникеева, то ли приволок, захватив в плен.

Изучая по ходу дела материалы на самого начальника отдела и общаясь с теми, кто его знал, Лужин сделал для себя важный вывод, отчасти подтверждающий предположения Гонты. Капитана все считали человеком со слабо реализованными амбициями и достаточно самостоятельным для того, чтобы не доложить вышестоящему руководству о контакте с преступником, а начать действовать на свой страх и риск. Аникееву нужна была громкая победа, в истории с пропавшим грузом он увидел для себя шанс, результат плачевен и показателен.

Лужин непременно укажет на данное прискорбное обстоятельство отдельным абзацем, представив вывод собственным. Ничего, вряд ли майор Гонта обидится.

Ну а дальше, судя по совокупности фактов, произошло следующее. Некто Борщевский, фронтовой друг Гонты, даже бывший муж его жены Анны, на свой страх и риск решил помочь милиции найти и обезвредить Ржавского. Это подтвердил сотрудник милиции Константин Дубовик. Явившись через некоторое время в отдел МГБ и застав там вместо пропавшего Аникеева подполковника Коваля, добровольный помощник милиции, как заявил потом Гонта, сообщил, где наверняка находится преступник. После чего Коваль, вероятно, и освободил майора, что в указанных обстоятельствах выглядело логичным решением.

Далее, опять же со слов Гонты, они втроем на машине Коваля отправились лично задерживать Ржавского. Майор Лужин не видел оснований не верить начальнику милиции. Зачем Коваль пошел на захват сам, уже никто никогда не узнает. Видимо, сыграли те же амбиции, что и у Аникеева, только в несравнимо больших масштабах.

Остальное совсем просто.

Ржавский, прошедший диверсионную подготовку, принял бой с тремя противниками. Вероятно, он нацелился на машину Коваля. У него было оружие, наверняка – трофейное, плюс он завладел табельным пистолетом убитого им ранее капитана Аникеева. Уголовнику с опытом диверсанта удалось в схватке убить Коваля и Борщевского. Как уверял Гонта, из всех троих он по понятным причинам был наименее боеспособен. И тем не менее бывший разведчик в рукопашной тяжело ранил противника, после чего тот застрелился, не желая сдаваться.

Конечно, можно развернуть поиски пропажи. Грузовик с ящиками – не иголка. Но раз, кроме Ржавского, никто не знает, где они спрятаны, стало быть, тот постарался, как следует. Учитывая его планы, он не желал, чтобы их случайно обнаружили. Вероятно, однажды на них кто-то наткнется.

Со временем.

Да, должно пройти время.

И вообще, вся эта история – стечение не зависящих друг от друга обстоятельств. Лужину она чем-то напомнила военную: он немного послужил в особом отделе одного из фронтов, успел кое-что повидать.

Война окончена.

Но состояние войны из людей не вытравить.

Подведя для себя такой неутешительный итог, майор Лужин решительно пододвинул к себе немецкую пишущую машинку. Аккуратно вставил в каретку чистый лист. Еще раз прогнал в голове основные пункты отчета, который собирался родить.

И решительно застучал пальцами по клавишам.

Ноябрь – декабрь 2013 г.

Киев

От автора

Не будет лишним напомнить: вы прочли приключенческий роман.

Как и предыдущие книги моего авторства, уже вышедшие в «Клубе Семейного Досуга» (и не только), эта история насыщена всем необходимым для того, чтобы быть увлекательной и динамичной. Очень хочется верить, что роман доставил вам удовольствие, чтение не было скучным, и если так, то мы встретимся снова. Но, как и в предыдущей книге «Найти и уничтожить», после того как история рассказана, необходимо послесловие.

Наверняка многих удивит, что не только главные, но и второстепенные герои ведут себя достаточно дерзко, не скрывают своего отношения к советской власти и даже сопротивляются ей, в том числе – физически. Современный читатель может решить, что автор дал волю фантазии, демонстрируя при этом собственное, субъективное отношение к советской власти и ее репрессивному аппарату.

Между тем это не так.

Наоборот, конструируя сюжет, я изобретал лишь его ходы и повороты. Атмосфера же первых послевоенных месяцев максимально приближена к реальной. И настроения переданы по возможности буквально.

Подтверждение моим словам вы легко можете отыскать в открытых источниках. Например, известный российский историк Эдвард Радзинский в своем очерке «Смерть Сталина», включенном в сборник «Три смерти» (в котором речь идет также об убийстве Григория Распутина и гибели Николая Второго), пишет: «Уже во время войны Сталина тревожили военачальники, привыкшие к своеволию. Уже в 1943 году было отдано указание записывать их телефонные разговоры. Особо усердно это делалось после войны».

Далее приводится запись фрагмента разговора генерал-полковника, Героя Советского Союза В. Гордова и его начальника штаба – генерал-майора Ф. Рыбальченко, сделанная в 1946 году – том году, в котором разворачивается действие романа. Обсуждая положение в стране, герои войны, боевые офицеры констатируют: «Как все жизнью недовольны, прямо все в открытую говорят: в поездах, в метро, везде…» А своей жене Гордов по телефону открыто говорит о Сталине: «Я его видеть не могу, дышать с ним одним воздухом не могу. Инквизиция сплошная!» На что супруга отвечает: «Люди с твоими убеждениями раньше могли пойти в подполье. А сейчас заняться даже нечем».

Протестные настроения военных вполне разделяло подавляющее большинство обычных граждан, именуемых советским народом-победителем. Тут следует напомнить тем, кто знает, а тем, кто не знает, – рассказать: согласно ряду исследований, во время и после войны демобилизовали (по ранению, болезни или возрасту) более 3,5 млн человек. Из них инвалидов – более 2,5 млн человек. Они оставались жить в крупных городах. Многие, не имея ни родственников, ни средств к существованию, перебивались случайными заработками и попрошайничеством. Что стране-победительнице показалось не к лицу.

Выход был найден простой и эффективный: с 1949 года в местах, удаленных от центральных городов, были созданы дома инвалидов. Зачастую фронтовиков туда помещали насильно, устраивая облавы, в результате которых в эти дома отправлялись не только попрошайки, но и те, у кого хоть какие-то кров и семья были. Содержались обитатели таких интернатов, по сути, на правах заключенных. Впрочем, официально власть о них предпочитала вообще не вспоминать. И сегодня имена тех бойцов попросту забыты, а документы уничтожены.

Есть еще один факт: самому Сталину память о войне стала не нужна. Первые три года День Победы еще праздновался. Однако в 1948 году он превратился в обычный рабочий день. «Воскресил» праздник Леонид Брежнев – в юбилейном 1965 году. Отмену праздника некоторые историки связывают с тем, что советская власть изрядно побаивалась независимых и активных ветеранов. Официально же было приказано: о войне забыть, все силы бросить на восстановление разрушенного войной народного хозяйства. Много позже, в 1962 году, русский советский писатель Юрий Бондарев, один из свидетелей той эпохи, отобразил подобные настроения в романе «Тишина», который, хоть и был экранизирован, какое-то время находился под негласным запретом идеологов режима.

И о подпольной борьбе, упоминаемой выше женой генерала Гордова. Она была возможной, даже велась. Так, в 1947 году в Воронеже вчерашние школьники создали подпольную организацию «Коммунистическая партия молодежи», цель которой, ни много ни мало, – подготовка вооруженного восстания, смещение Иосифа Сталина и его клики с занимаемых постов, возвращение страны к так называемым «ленинским принципам руководства».

В КМП входило более шестидесяти (!) активных членов, у ребят было оружие. Среди них оказался молодой поэт Анатолий Жигулин. Благодаря ему в 1988 году появилась повесть «Черные камни», годом позже, кстати, переведенная на украинский язык и изданная в Киеве на волне «перестройки». Организацию раскрыли, Жигулин вместе с товарищами был арестован и приговорен к длительному сроку заключения, после смерти Сталина – реабилитирован. Однако подобных организаций на территории СССР в послевоенное время на самом деле насчитывались десятки, просто мы до сих пор о них практически ничего не знаем.

Отдельно следует сказать об Украине: протестные настроения глубоко засели в наших соотечественниках еще со времен искусственно организованного в 1932–1933 годах голода. Многие мужчины служили в Красной Армии не за идею, а лишь спасая свои жизни. Гражданские ходили на работу в учреждения, также не всегда скрывая истинного отношения к режиму и собственному нищенскому положению. Наконец, недавно присоединенная Западная Украина отчаянно сопротивлялась диктатуре с оружием в руках, и эти настроения разносились не только по соседним регионам: бытовали везде, куда переселяли ссыльных украинцев.

Военные годы вынудили советскую диктатуру ослабить гайки – иначе народ просто не воевал бы за нее. Но сразу после войны вольница кончилась. Сталин решил закрутить гайки еще сильнее, ведь народ-победитель продолжал жить сперва так же, а вскоре – даже заметно хуже побежденной Германии, которая довольно быстро восставала из руин. Люди уже к началу 1946 года не чувствовали себя победителями. Внутренняя оппозиция силилась, крепла, вчерашние фронтовики готовы были браться за оружие. Эта тема затронута в российском сериале «Отрыв», снятом относительно недавно – в 2012 году. Противостояние фронтовиков и карательной машины МГБ показано авторами объемно и может стать для кого-то открытием.

Поэтому одним из планов Сталина была дискредитация маршала Жукова – истинного народного любимца, особо популярного в войсках. Если люди еще чувствовали себя победителями благодаря фигуре Жукова, эту опору из-под них нужно было выбить. Так Сталин и Берия планировали деморализовать граждан страны, в которой были полными хозяевами.

Началось все уже в апреле 1946 года. По личному приказу Сталина был арестован командующий ВВС, маршал авиации Александр Новиков. Он и другие офицеры из руководства ВВС под пытками оговорили себя, признавшись в том, чего не делали никогда – якобы нарочно приказывали изготовлять бракованные самолеты и боеприпасы к ним, чтобы подорвать мощь «сталинских соколов». Но главное – Новиков, как и остальные, дал показания на маршала Жукова. Маршал и генералы пошли первыми свидетелями по так называемому «трофейному делу» – Жукова обвиняли в преступном завладении имуществом, среди которого назывались изысканная мебель, десятки килограммов драгоценностей, километры дорогих тканей и прочее.

Уже 9 июня 1946 года Сталин снимает Жукова с поста заместителя министра Вооруженных Сил СССР – то есть увольняет своего зама, так как министром был сам. Помимо этого, маршал Победы был обвинен в «бонапартизме» – преступном преувеличении собственных заслуг во всего год как минувшей войне. После чего Жукова сослали руководить Одесским военным округом, и этот эпизод его биографии отчасти упомянут в успешном российском сериале «Ликвидация». Но само «трофейное дело» растянулось на два года, Жуков находился в опале, а по делу проходили все новые и новые люди, среди которых – известная певица Лидия Русланова: как сообщница маршала…

Можно писать еще очень много. Однако, как мне кажется, этого небольшого экскурса в недавнюю историю будет вполне достаточно, чтобы понять: основа романа, который вы только что прочли, не полная выдумка.

К тому же важен еще один момент. Книга писалась трудно – как раз в это время в Украине начались исторические события, которые не оставили равнодушным и захватили. Потому, возвращаясь с киевских акций протеста к письменному столу, хотелось писать историю о людях, способных бросить вызов репрессивной Системе, противостоять ей и даже – победить.

Надеюсь, у меня получилось. Верю – получится у каждого из нас.

До новых встреч!

С уважением

А. К.

31 декабря 2013 года

Примечания

1

Упоминается Проскуровско-Черновицкая наступательная операция Первого Украинского фронта под командованием маршала Г. К. Жукова, в результате которой была окружена и разгромлена большая часть немецкой группы армий «Юг». (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2

Самодельная солдатская зажигалка. Состояла из четырех частей: трута – фитиля из туго скрученных толстых нитей, металлической трубки, в которую втягивается трут, тщательно оберегаемый от сырости; кремня или иного камня, способного при ударе по нему давать искры, и обломка напильника с крупной насечкой или другого подходящего кусочка железа.

3

Папироса-самокрутка, загнутая на одном конце буквой «Г», по форме напоминающая козью ногу.

4

Воинское звание в войсках СС, соответствовало званию капитана в Красной Армии.

5

Упоминается фраза, которой заместитель председателя Совета Народных Комиссаров Вячеслав Молотов (наст. фамилия Скрябин, 1890–1986) завершил правительственное сообщение о начале войны, сделанное по радио 22 июня 1941 года в 12.00: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Неоднократно обыграна в литературе, например, Владимиром Высоцким в стихотворении «Про Сережку Фомина»: «И вот о том, что началась война, сказал нам Молотов в своей известной речи».

6

Шуцман – полицейский в Германии до 1945 года. (Примеч. ред.)

7

Крипо – криминальная полиция. (Примеч. ред.)

8

«Аненербе» («Наследие предков») – организация, созданная для изучения традиций, истории и наследия германской расы. Существовала в нацистской Германии с 1935 по 1945 гг.

9

Хегау – юго-восточная часть немецкой земли Баден-Вюртемберг. Регион известен землями вулканического происхождения. В 1943 году Йозеф Виммер в рамках «золотого проекта» «Аненербе» был уполномочен проводить в районе Хегау поиски легендарного средневекового золота.

10

С конца 1943 года «Аненербе» привлекала, среди прочих ученых, биологов и химиков. Гиммлер поставил перед ними ряд задач, связанных с проектами создания биологического и химического оружия массового поражения. К тому времени «Аненербе» уже курировала создание германского супероружия – баллистических ракет дальнего действия типа «Фау-2», другое название – «оружие возмездия».

11

И. Г. «Фарбениндустри» (нем. Interessen-Gemeinschaft Farbenindustrie AG – общность интересов промышленности красильных материалов) – конгломерат германских концернов. Создан во время Первой мировой войны. Представлял собой объединение шести крупнейших химических корпораций Германии. Концерн занимался, среди прочего, исследованием промышленного получения химикатов, необходимых для производства взрывчатых веществ. В указанный период предприятия располагались в окрестностях концентрационного лагеря Дахау, недалеко от Мюнхена. На них использовался бесплатный труд узников.

12

Восемнадцатого марта 1946 г. V сессия Верховного Совета СССР приняла Закон о преобразовании Совета Народных Комиссаров СССР в Совет Министров СССР, а народных комиссариатов – в министерства. НКВД СССР преобразовывается в Министерство внутренних дел СССР (МВД СССР). До этого времени органы милиции прямо входили в структурный состав Народного Комиссариата Внутренних Дел (НКВД) СССР и прямо подчинялись его руководству. Однако и после реорганизации НКВД с разделением его на МВД и Министерство государственной безопасности (МГБ) органы милиции продолжали оставаться не вполне самостоятельными, согласовывая свою деятельность с руководством МГБ, которое долгое время доминировало. Особенно явно такое положение вещей проявлялось на местах.

13

Песня «Любимый город» из кинофильма «Истребители» (1939), слова Никиты Богословского (1913–2004), музыка Евгения Долматовского (1915–1994), исполнял популярный актер Марк Бернес (1911–1969).

14

Наступательная операция в Нижней Силезии (юго-запад Польши, в тот период – провинция Пруссии), проводившаяся в феврале 1945 года войсками Первого Украинского фронта. По плану, целью операции был прорыв немецкого фронта в направлении Берлина. Задача была выполнена лишь частично.

15

Историческая область на юге Балтийского моря, находившаяся в разное время в составе разных государств. В описанный период упоминается как территория, граничащая с Польшей и Германией.

16

Ежедневная (с 1924 г.) газета советских Вооруженных сил, до 1991 года – центральный орган Министерства обороны СССР.

17

Ягода Генрих (Енох) Григорьевич (1891–1938), Ежов Николай Иванович (1895–1940) – советские партийные деятели, один за другим занимавшие пост Генерального комиссара госбезопасности СССР. Оба, возглавляя НКВД, руководили партийными чистками и массовыми репрессиями, после чего каждого обвинили в измене родине, объявили «врагом народа» и приговорили к смертной казни. Берия, сменив Ежова на посту главы НКВД, занимал его до декабря 1945 года.

18

Балицкий Всеволод Апполонович (1895–1937) – в период с 1932 по 1937 гг., с незначительными перерывами, нарком внутренних дел УССР. Расстрелян как «враг народа», реабилитации не подлежит.

19

В декабре 1945 года Лаврентий Берия был освобожден от должности главы НКВД, в марте 1946 года назначен заместителем Председателя Совета Министров СССР. На этом посту, кроме всего прочего, курировал работу МВД, МГБ, а также усилил полученный ранее контроль над разработками, касавшимися создания ракетной техники, ядерного и других видов оружия массового поражения.

20

Легковой автомобиль, первая советская машина представительского класса, разработанная и выпущенная в серийное производство в 1944–1945 годах – рекордно короткий даже по современным меркам срок. Базовая модель представляла собой четырехдверный кузов типа «лимузин». ЗИС-110 использовался для служебных целей высшими государственными организациями, включая МГБ.

21

«Эмка» (ГАЗ-М-1) – советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе с 1936 по 1943 год. Сыграл немалую роль в военные годы, так как являлся одной из наиболее распространенных моделей легковых автомобилей в стране. Использовался широко, особенно в войсках.

22

«Летучая мышь» – разновидность керосинового фонаря.

23

Павлов Дмитрий Григорьевич (1897–1941), Григорьев Андрей Терентьевич (1889–1941), Коробков Александр Андреевич (1897–1941) – военачальники, представители высшего командного состава РККА, вместе с еще четырьмя генералами согласно Постановлению Государственного Комитета Обороны (ГКО) от 16 июля 1941 года обвинялись в потере управления войсками Красной Армии. Якобы некомпетентность, трусость и паникерство генералов, а не полная деморализация личного состава РККА и массовые репрессии, обезглавившие армию перед самой войной, позволили немцам в первые дни войны стремительно захватить значительную часть советской территории. Постановление подписал лично И. В. Сталин. Все офицеры были расстреляны 22 июля 1941 года. Посмертно реабилитированы после смерти Сталина, восстановлены в воинских званиях и правах на награды.

24

Маленков Георгий Максимилианович (1902–1988), один из ближайших соратников И. Сталина, член Политбюро ЦК КПСС, курировал ряд оборонных проектов.

25

Бои на Халхин-Голе – по одному ряду мнений вооруженный конфликт, по другому – локальная война между СССР и Японией, продолжавшаяся с весны по осень 1939 года у реки Халхин-Гол на территории Монголии. Закончилась разгромом Шестой отдельной японской армии и подписанием перемирия между СССР и Японией. Его заключили 16 сентября, незадолго после подписания печально известного пакта Молотова-Риббентропа, давшего 1 сентября 1939 года старт Второй мировой войне.

26

Речь идет об Уборевиче Иерониме Петровиче (1896–1937), командарме 1-го ранга, под чьим командованием Г. К. Жуков служил в Белорусском военном округе. В 1937–1938 гг. Уборевич вместе с другими офицерами высшего командного состава проходил по так называемому «делу Тухачевского». Дело было сфабриковано по приказу И. Сталина с целью уничтожить сформировавшуюся военную оппозицию, несогласную с некомпетентностью наркома обороны – лояльного властям Климента Ворошилова. Сами несогласные, а также находившиеся под их командованием офицеры были либо расстреляны, либо осуждены на длительные сроки. Реабилитированы после смерти И. Сталина.

27

Чкалов – название основанного в 1735 году города Оренбурга, которое он носил с 1938 по 1957 год. Город был переименован в честь знаменитого советского летчика Валерия Чкалова, трагически погибшего в декабре 1938 года. К Оренбургу летчик никого отношения не имел.

28

«Кукушка» – короткий, от одного до нескольких вагонов, пассажирский или товарно-пассажирский поезд местного сообщения. Курсирует на дополнительных, мало загруженных железнодорожных ветках. Одно из названий – танк-паровоз.

29

«Шарашка» – жаргонное название НИИ и КБ тюремного типа, подчиненных НКВД/МВД СССР. В них работали заключенные ученые, инженеры и техники. В системе НКВД именовались «особыми техническими бюро» (ОТБ), «особыми конструкторскими бюро» (ОКБ) и тому подобными аббревиатурами с номерами. Через «шарашки» прошли многие выдающиеся ученые и конструкторы. Основным направлением ОТБ была разработка военной техники. Множество новых моделей военной техники и вооружений в СССР были созданы заключенными «шарашек».

30

СМЕРШ (сокращение от «Смерть шпионам!») – название ряда независимых друг от друга контрразведывательных организаций в Советском Союзе во время Второй мировой войны. Преобразован из Управления особых отделов НКВД секретным постановлением Совета Народных Комиссаров СССР от 19 апреля 1943 г. Тогда же на базе Управления особых отделов НКВД СССР создали Главное управление контрразведки СМЕРШ с передачей его в ведение Народного Комиссариата Обороны СССР.

31

Отдел рабочего снабжения (ОРС) – организация (предприятие) государственной розничной торговли в СССР. ОРСы осуществляли торгово-бытовое обслуживание рабочих и служащих предприятий ряда отраслей промышленности, строительства и транспорта при отсутствии развитой торговой сети Министерства торговли СССР. К концу войны в стране имелось 7600 ОРСов, обслуживавших почти половину всех лиц, находившихся на централизованном снабжении. После войны ОРСы обслуживали трудящихся, занятых на транспорте, предприятиях добывающих и энергетических отраслей, в строительстве и др.

32

Пошесть – эпидемия, напасть, беда. (Примеч. ред.)

33

Упоминается «Машина времени» – дебютный роман английского писателя Герберта Уэллса (1866–1946), переведенный на русский язык еще до революции 1917 года. Как и другие произведения автора, переиздавался в Советском Союзе в довоенный период. Причина – личное знакомство с Владимиром Лениным и Иосифом Сталиным. О последнем Уэллс писал в 1934 году: «Я сознаюсь, что подходил к Сталину с некоторым подозрением и предубеждением. В моем сознании был создан образ очень осторожного, сосредоточенного в себе фанатика, деспота, завистливого, подозрительного монополизатора власти. Все смутные слухи, все подозрения для меня перестали существовать навсегда после того, как я поговорил с ним несколько минут. Я никогда не встречал человека более искреннего, порядочного и честного; в нем нет ничего темного и зловещего, и именно этими его качествами следует объяснить его огромную власть в России».

34

Меркулов Всеволод Николаевич (1895–1953) – с 1920-х годов входил в окружение Лаврентия Берии, пользовался его доверием. С февраля 1943 по май 1946 года возглавлял наркомат, позже – Министерство государственной безопасности. Арестован вскоре после разоблачения и ареста Берии, расстрелян в один день с ним по приговору Военной коллегии Верхового суда СССР как государственный преступник. Реабилитации не подлежит.

35

10 июня 1934 года постановлением ЦИК СССР был создан общесоюзный комиссариат внутренних дел (НКВД) СССР.

36

Савченко Сергей Романович (1904–1966) – переписчик с четырьмя классами образования, сторож, приемщик зерна. С 1921 г. – оперативный сотрудник Николаевского ГубЧК, пограничник. С 1943 по 1949 гг. – руководитель НКВД-МГБ Украинской ССР.

37

Калинин Михаил Иванович (1874–1946) – советский государственный деятель, один из немногих большевиков «старой гвардии», которые не были репрессированы после прихода к власти Сталина. Лично подписывал документы, обосновывающие репрессии. С 1938 года – председатель Президиума Верховного Совета СССР, что равносильно современной должности спикера. Неофициально в народе Калинина называли «всесоюзным старостой». Освобожден от должности по состоянию здоровья 19 марта 1946 года, тем же летом скончался от рака.

Content

Андрей Кокотюха
Охота на маршала

Вступление первое Страх и риск

Вступление второе Алхимия войны

Часть первая Военные трофеи (19–23 марта 1946 года)

1 Однополчане

2 Хозяин

3 Запасной путь

4 Пепел

5 Маршал Победы

Часть вторая На шаг впереди (24–28 марта 1946 года)

1 Воспоминания и размышления

2 Военный совет

3 Третий вагон

4 «Язык»

5 Усадьба

Часть третья Государственная безопасность (29–31 марта 1946 года)

1 Измена Родине

2 Собрала передачу

3 Выхода нет

4 Военная тайна

5 Оружие

Эпилог

От автора

Примечания