Д. Быков, И. Порублев, М. Чертанов

ЖИВОЙ

1

— Я одного не понимаю, — сказал Никин. — На хуя ты начфина убил?

— Сам не знаю, — зло сказал Кир. — А точно убил?

— Ну надо же, — заржал Никич. — Прикинь, Игорь, он спрашивает. Мы что, там были?

— А что, еще не были?

— Конечно не были, — успокоил его Игорь.

— Не, но это как надо было ужраться?! — не успокаивался Никич. — И причем шашкой, прикинь, шашкой! Если б этому начфину в детстве сказали, что его убьют шашкой, он бы вообще не понял! Вам отрежет голову молодая девушка, комсомолка! Блядь, шашкой. Где ты шашку-то взял?

— Другу вез, — мрачно сказал Кир.

— Сильный подарок. Чего он делать с ней будет? Она же тупая.

— Ну, тупая не тупая, — сказал Игорь, — а начфина-то он ею убил. Серый, зачем ты убил начфина? Что он тебе сделал? Он, видишь, денег тебе дал. Полную сумку денег. Если б он знал, он бы их с пользой потратил.

— Я, кстати, не всосал, — снова заржал Никич. — Я не всосал: убил ты его. Почему ж он за тобой не ходит? Где окровавленный, блядь, начфин? Начфин! Начфиин!

Кир испугался, что сейчас из степи выйдет окровавленный призрак, с призраком денежной пачки будет стоять перед ним, укоризненно качая головой, лепеча что-нибудь об оставшихся дома детушках, — но на никичевский призыв никто не отзывался. Вокруг молчала плоская степь, подступившая к моздокской окраине.

— Нету, — сказал Никич. — Вот он за тобой не ходит. Хули мы тебя пасем в таком случае?

— Самому интересно, — сказал Кир.

— Что ж ты другу теперь привезешь, Кир? Шашки-то нету? — съехидничал Никич.

— Барабан ему купит, — усмехнулся Игорь. — Серый, знаешь анекдот про «купи себе барабан»?

— Нельзя, — сказал Никич. — Он еще кого-нибудь убьет барабаном. Не вздумай ничего покупать другу, Серый. Ты, кстати, долго тут намерен сидеть?

— Башка болит, — пожаловался Кир.

— Я думаю, болит. Столько жрать… Ладно, вставай.

Никич встал, взял на плечо ПКМ и протянул руку Киру.

— Никич, — жалобно спросил Кир. — Чего мне теперь будет, а?

— Вторую отрежут. Вставай, не тормози.

— А чего ты с пулеметом-то таскаешься?

— Ты че, дурак? — Никич покрутил пальцем. — Он же в военнике записан.

И они заржали, все трое. Если вдуматься, действительно было смешно.

2

Убивать начфина он действительно не собирался. Как это вышло — долго рассказывать. Но делать так и так было нечего. И пока подобравший их рейсовый автобус трясся по дороге — вверх-вниз, вверх-вниз, горы медленно переходят в холмы, а те в равнину, — Кир вспоминал все, начиная с госпиталя. Объяснять Игорю и Никичу вслух все эти обстоятельства было необязательно. Не сказать, чтобы они читали мысли — еще бы не хватало, — но о чем-то догадывались.

Он пришел в себя на третий день после операции. Оля рассказывала, что, когда везли в операционную, он что-то орал про письмо и даже пел, но все, начиная с ранения, вырубило из памяти накрепко. Нет, не так… После ранения что-то еще помнил. Помнил, как взводный писал письмо. Это когда уже волокли. Взводный был совершенный пацан, непонятно вообще, чему их там учат и кем может командовать такой человек. Всему, что умел, он научился на войне. Фамилия его была Морозов. Несколько раз Кир видел, как он украдкой крестился. А что такого — на войне атеистов нет.

Кир знал, с кем воевал, и воевал прилично. Прослужил два года и остался на третий — матери написал, что ради бабок, и всем так говорил. Объяснять опять-таки было долго, да и бесполезно. Дома делать совсем уж было нечего, разве что на Тане жениться, а что Таня? Работы нет, в менты не хотелось, а тут хоть понятно, кто свой, кто чужой. Убить, конечно, могли. Но убить ведь и там могли. Лешу Клещева, его одноклассника, убили. Никого не нашли. И Серегу Пальцева убили, из параллельного. А Губин сам спился. А Танину двоюродную сестру укололи чем-то не тем, случился шок, и в тридцать лет померла, мать двоих детей. И тоже никто не виноват — врачихе мало платят, она молодая, про аллергию ничего не знает. Так что везде убьют, никто никому особо не нужен. А тут ты и сам, может, кого-нибудь уложишь, и это будет правильно.

Кир не делил чехов на военных и гражданских, все они были гражданские, потому что формирования их были незаконные, и все военные, потому что ненавидели наших все поголовно. Ни одному их слову верить было нельзя. Жили они богато. До войны — все, а во время войны — многие. Откуда бралось, непонятно. Психология их была детская, странная — в одном доме нашли тетрадь с переписанными шахидскими песнями, все про то, как сладко быть воином Аллаха, умирать без страха. Песни по-русски, похожие на наши солдатские. Переписано детским почерком, и картинки: девушки с оружием, все глазастые, губки сердечком, как дети рисуют принцесс. Детям тоже никакой веры, понятное дело. А девки у них все страшные, красивые редко попадались.

Так примерно он и воевал. Люди во взводе, кстати, были очень приличные. Славка тот же, даром что москвич. Славка был человек толстый, добродушный, призвался в двадцать четыре, не сумел откосить. Уже был женат, и перед самым призывом жена родила, но его все равно забрали. А говорят — Москва, Москва. Славка тащил Кира на себе десять километров: ну, не тащил, а волок, — но если б тащил, ногу все равно бы отняли. А так она волочилась по снегу, но это уже роли не играло. Там кость была раздроблена в труху. Кир отрубился, а Славка тащил, и Олег тащил. Если бы всей стране пришлось с кем-нибудь воевать, то процентов тридцать населения получили бы шанс стать приличными людьми. Научились бы понимать простые вещи. Обзавелись бы полезными навыками.

Вообще большая война бы не помешала. Даже на малой, да с таким начальством, да без жратвы практически, — Кир встречал много совсем не гнилого народу. Гнилье было, да, и много. Тот же Пахом в госпитале. Но это в госпитале, а у себя там под Ханкалой — хер его знает, как он воевал. То и было обидно, что на гражданке очень быстро все истратится, люди станут как люди, обычные мешки с говном. Кир поэтому и остался, и довоевал бы свой год, и привез бы деньги. А может, он и еще остался бы. Хотя война вроде шла на убыль, и после года Кир, скорей всего, поехал бы домой.

Это было бы весной.

Ранило его в феврале.

Что отрезали ногу, он сначала не поверил. Шевелиться было тяжело, и он не мог откинуть одеяло. Никто ему ничего не говорил. Потом началась боль, три дня он в нее проваливался, терял сознание, выплывал ненадолго, все было красное, от антибиотиков голова мутилась окончательно, лежал как обдолбанный. Оказалось, что ампутация — это не просто ногу отрезать. Это перестройка всего организма, объяснял хирург, подполковник, нормальный, в принципе, мужик. Он ему долго объяснял, что спасти ногу было нельзя; специально приходил, сидел, разговаривал. Один раз прислали психолога. Психолог, видимо, боялся, что Кир в госпитале наложит на себя руки и испортит им показатели. Кир не для того выжил, чтобы накладывать на себя руки, и Игорь с Никичем не для того его прикрывали, и Славка с Олегом тащили не для того. Кроме всего прочего, при нем было письмо ротного, оно было у него в шапке, Кир про него помнил и потребовал, чтобы принесли из кладовки. Подполковник распорядился, письмо принесли, Кир держал его в тумбе.

Долеживал он в палате на двенадцать пацанов, почти все с царапинами, только у Серого было челюстное ранение, и он не мог ни курить, ни говорить. Когда сняли шины, он в первый же день накурился до того, что чуть не потерял сознание прямо в курилке, и Оля на него орала. А наговорился он до того, что в обморок чуть не попадали остальные. Оказывается, он помнил все разговоры, которые велись в палате и про которые все давно забыли. А он помнил, потому что по нескольким поводам у него имелось что сказать. И вот он теперь все это задним числом говорил. Пахом, а помнишь, ты рассказывал, как бабу драл и отец пришел, генерал? Это что, у нас было, что младшая сестра пришла, шестнадцать лет, и там такое у них было… А помнишь, Лех, анекдот ты рассказывал про слона? Блядь, я знаю другой, как слон обосрался…

И сам хохотал. Наверное, он уже не верил, что будет разговаривать. Месяц молчал. Говорят, были монахи, что всю жизнь молчали. Кир их мог понять: чего говорить-то? Тем более что и говорили в основном про то, как хотели бы засадить Оле.

Эти разговоры особенно бесили Кира потому, что Олю он бы и сам, да. Оля была человек. У себя дома Кир таких баб не видел. С Таней ее было не сравнить. Он вообще много чего теперь понимал про Таню, да и помнилась она, если честно, уже как бы сквозь сон. Оля была из Ростова, но на обычных ростовчанок не похожа: не смуглая, не черноволосая и без противной южной пухлости. И не красилась. И без маникюра, естественно, потому что какой маникюр у медсестры? Разговаривала она со всеми одинаково — резко и быстро. Лет ей было двадцать, она училась на вечернем на врача. Кир иногда думал, что у них все могло бы быть, а потом вспоминал про ногу и понимал, что ничего не будет. Не потому, что не получится, — все получится, ногу отрезали чуть ниже колена, ему двадцать один, мысли про баб начали приходить сразу, едва температура упала. А потому, что Оля будет жалеть, а из жалости ему ничего не надо.

Пахом говорил про Олю гадости ежедневно, с особым цинизмом. Объяснялось это тем, что Пахом был смакователь, любитель вкусного, и о бабах говорил со смаком, облизываясь. Ел он жадно и много. Таких людей, как Пахом, никогда не ранило, с ними вообще ничего не случалось, это была редчайшая случайность, что его зацепило. И зацепило-то едва. К нему приезжал отец, привез гитару. Пахом исполнял множество песен, память была лошадиная, — всего Розенбаума, кучу шансона с одноименного радио и даже что-то из старого кино. Пел он необычайно противным, гнусавым голосом, словно еще и издевался над тем, что пел. Кир не любил шансона вообще, а пахомовского в особенности. Иногда он тихо просил его заткнуться, и Пахом затыкался, потому что Кир был без ноги и пацаны уважали его причуды.

Без ноги. Это же на всю жизнь. Пахом затыкался ненадолго и начинал трындеть снова. Его опыт по женской части был огромен. То есть это так выглядело. Все бабы как одна были у него модельной внешности. «У нее ноги, как у меня руки», — говорил он о них. Все они виртуозно делали минет. Пахом говорил — миньет. Пахому нравилось драть их в жопу, о жопе он мог говорить долго. Олина жопа интересовала его не шутя. Он долго подначивал Жеку — бедного, тихого, задроченного Жеку, питерца, куда он вообще поперся воевать, — чтобы Жека пошел к Оле ночью, в ее дежурство, и она ему даст непременно, потому что дает всем.

— Олю все отделение прет, я тебе точно говорю. Вся хирургия и частично терапия.

— Да ладно, — не верил Жека.

— Бля буду. Ты посмотри на нее, у нее глаза блядские. Ты видал, как она на Кира смотрела, когда он после перевязки пришел? Я тебе точно говорю, она за хуй держала его.

— Кончай, Пахом, — спокойно сказал Кир.

Жека смущался. В палате не было первогодков, все либо по второму году, либо сверхсрочники. Особо приколоться не над кем, а потому прикалывались над Жекой, но беззлобно.

— Жека, у тебя баба есть дома?

— Есть. Света.

— Ждет, как думаешь?

— Пишет…

— Жениться-то будешь? А то останься с Олей, ей небось надоело тут. В Питер увезешь, хули. Она хоть людей увидит.

Однажды ночью Жека не выдержал и пошел к Оле. Киру он потом рассказал, как все было, но Пахому наврал, что было отлично. Пахом, кажется, не поверил, хотя охотно повторял:

— Да она со всеми. Она вон даже этому дала. Жеке.

Жека взял у Кира одеколон — не для храбрости, для запаха, — долго мялся перед ординаторской, наконец зашел и сказал Оле, что у него болит шрам. Оля посмотрела на него спокойными серыми глазами, поправила халат, который у нее во сне слегка задрался, и сказала, чтобы он не ебал мозги. У Оли хорошо было это поставлено, она умела осадить. Жека настолько обалдел, что застыл на месте.

— На поправку идешь, — снисходительно сказала Оля. — Иди давай отсюда. Шрам у него.

И Жека пошел.

С Пахомом Кир стыкнулся по-серьезному только один раз. Обмывали орден Мужества, который пришел Сереге. Серега боялся пить водку, потому что во рту у него ничего еще толком не зажило, но глотнуть один раз — из стакана с орденом — его заставили. Бутылку и закусь было легко пронести на территорию госпиталя — в заборе было две дыры, и к раненым свободно проникало любое бухло, а также соленые помидорки и рыбные консервы. В госпитале кормили хреново. Сытней, чем на войне, но тоже, видно, тырили кто во что горазд. Готовили невкусно и без любви. Иногда Кир скучал по материнской готовке, по пельменям, которые вместе лепили дома, — но он запретил себе вспоминать дом в тот самый миг, как их призывная команда в грязной плацкарте отвалила от перрона. Если у тебя один дом в голове — какой ты солдат? Сны, конечно, привязывались, но тут уж не запретишь.

Серега от одного глотка немедленно захмелел, потому что был еще слабый. Сначала он рассказал анекдот, который рассказывал уже три раза, а потом стал просить Пахома спеть. Пахом спел что-то невыносимое про свою прекрасную артиллерию. Он хвалился, что однажды накрыл выстрелом дом, в котором, ты понял, сидело пять полевых командиров. Пять! Его давно должны были к герою представить, но замотали.

— Да знаю я ваших пушкарей, — сказал Кир. — На одно попадание десять мимо. Вообще пьяные все.

Пахом хотел завестись, но одумался. Он чувствовал, что хоть Кир и без ноги и пожиже сложением, но если захочет, то наваляет ему сильно. В Кире была злость, его и по первому году никто не трогал. Пахом решил доебывать его иначе, на словах. Тут он брал верх, потому что болтлив был неимоверно, и болтлив пакостливо.

— Ты чего такой злой, Кир? — балагурит он. — Не с той ноги встал?

В палате не принято было церемониться, все свои, могли и горбатого по горбу.

Кир молчал. Получилось бы, что он переживает из-за ноги.

— Ну, по третьей. За тех, кто не дожил.

Выпили не чокаясь.

— Кир! — заорал Пахом. — Ты все-то не жри, на закуску оставь!

Кир и это стерпел. Не выдержал он, только когда Пахом начал доебывать Жеку, не чувствует ли Жека рези в мочеиспускательном канале. Это, со знанием дела объяснил Пахом, первый признак ужасной птичьей болезни. Хуже птичьего гриппа.

— Какой? — испугался мнительный Жека.

— Да так. То ли два пера, то ли три пера…

— Откуда?! — не понял Жека.

— От чуда! От Оли, бля. Ты же драл Олю, Жека. Ты герой. И у тебя теперь обязательно…

— Пахом, ты задрал, — тихо сказал Кир.

— Я? Я тебя пальцем не трогал! Ты ваще не в моем вкусе…

В следующую секунду Кир прыгнул. Оттолкнуться он мог и одной ногой. Он впечатал кулак Пахому в нос и почувствовал, что врезал хорошо: еще чуть — и хрящ сломал бы. Их растащили. Пахом орал, чтоб его держали, потому что, если его не будут держать, он, сука, покажет, сука… Кир еще и костылем в него кинул, но промазал. На Пахомовы вопли сбежался персонал, увидели водку. Подполковник долго орал, что устроили бардак, что госпиталь — такая же армия, что доложит каждому в часть, и Киру как зачинщику отдельно, потому что он хоть и комиссован, но должен понимать, мать, мать. Пахома вообще через два дня выписали. Так бы он еще закосил на недельку, но не вышло. Со всеми он попрощался за руку, Кир от него отвернулся к стенке.

— А чего ты на него так, Кир? — спросил Жека, когда дверь за Пахомом закрылась и он, переодевшийся в парадку, отбыл к месту службы. — Ну, мудак он, конечно, но чего так-то…

Кир молчал, потому что не ответил бы толком. Наверное, это действительно организм перестраивался. Человек ведь не сознает, чего у него там в организме. Он может, конечно, себя зажать как угодно, а ноги-то нет, и новая не вырастет. Он, типа, отвоевался по всем фронтам.

И злость в нем теперь была не такая, как раньше. Он теперь этой злостью не распоряжался, не командовал. Она сама им командовала. И если б ему теперь воевать, он был бы совсем другой солдат, гораздо лучше. Его бы никто теперь не остановил.

Кир знал, что его не пустят больше воевать. Но представлять себе возвращение ему никто не запрещал. Странно, он мечтал не о доме, а о том, как вернулся бы. И как мочил бы чехов.

Раньше он, случалось, жалел их. Никич однажды во двор гранату кинул, а хуй его знает, что это был за двор. Может, мирный. Никич потом каялся. Говорил, что вроде заметил там старика какого-то, лет эдак двухсот. Старик, может, и мирный был. А может, и не было никакого старика. Короче, Кир бы теперь тоже кинул.

3

Протез ему принесли в конце мая, ранним утром, — наш, отечественный, но по немецкой лицензии. Он и не верил, что принесут. Он просыпался всегда очень рано, не мог спать после шести, хотя в госпитале бы как раз в самый раз. Лежал и глядел в потолок, смотрел на трещины краски над дверью. Главный окружной госпиталь, а не могут стену покрасить. В госпитале вообще все было старое, его построили, что ли, году в пятьдесят втором. Он был похож на сталинский санаторий, только статуи колхозницы не хватало у входа. В трещинах краски все почему-то угадывали бабу с лампочкой на самом интересном месте. Кир пытался высмотреть что-нибудь кроме бабы — географическую, скажем, карту, вон Волга, вон Енисей… Но тут пришел подполковник и принес протез.

— Примерь, воин, — сказал он. — Отличная вещь, сам бы носил.

Кир сел на кровати. Остальные зашевелились, приподнимаясь на локтях, вглядываясь — никто еще не видал такого протеза и не знал, как он пристегивается. Кир свесил культю, на которую избегал смотреть. Противно было прикасаться к изуродованной ноге, она заросла диким мясом, какими-то наплывами, кое-где еще не до конца зажило. Он не понимал, как будет ходить с этой чужой пластмассовой ногой. Кое-как пристегнул, схватился за спинку кровати, встал…

— Кириллов, ты чего?! — крикнула Оля. — Костыль возьми!

— Ладно, — сказал он сквозь зубы. — Так попробуем.

Нечего было и думать шагнуть с таким протезом. Говорят, нога как своя — какая, на хер, своя! Его шатало. Он попробовал выставить протез вперед — пластмассовая нога смешно повисла. Кир поставил ее на линолеум, попытался шагнуть левой, здоровой. Как ни странно, протез держал, у него получился крошечный шажок. Все молча наблюдали. Он опять двинул вперед правую, надо было чуть подкручивать ногу, чтобы протез встал на всю ступню (мама дорогая, это же мне всю жизнь теперь подкручивать… это же мне теперь заново делать походку… я уже никогда не буду ходить как ходил — только теперь дошло, тормоз). Всеобщее настороженное внимание стало дико его злить, тоже вылупились, еще денег подайте!

— Рок-эн-ролл! — заорал Кир, крутанулся на здоровой ноге и взмахнул протезом, но не удержался и с размаху звезданулся об пол.

Подполковник с Олей бросились его поднимать.

— Сам, — сипел Кир, но его уже усадили на кровать.

— Ничего, — одобрительно сказал подполковник. — Для начала даже очень.

— Здравствуй, мать, вернулся я не весь, — весело сказал Кир. — Вот нога моя, на гвоздь ее повесь!

Все заржали.

Он понимал, что вышло несмешно, но надо было держать удар, сохранять, что называется, лицо. Все тоже понимали.

Он выписался в июне, комиссованный, понятно, вчистую.

В Ростове проходил какой-то детский праздник, недалеко от госпиталя был парк типа культуры, оттуда часто доносилась в палату музыка. Киру захотелось посмотреть, что за парк и что за праздник. Давно он не видел ничего такого. Можно было, конечно, сбежать через дыру, и были люди — сбегали, но с его ногой не побегаешь. Он похромал в парк, купил мороженого. Странно, у всех людей он теперь смотрел прежде всего на ноги — и удивлялся, сколько вообще людей с больными ногами. Один хромает, у другого трость, третий косолапит при ходьбе. Очень мало здоровых, нечего комплексовать. А вон клоун на ходулях, этот вообще идет-шатается. Клоун подшагал к нему на уродливых длинных жердях и попросил закурить. Кир швырнул пачку, тот ловко поймал, из кармана необъятных штанов вытащил зажигалку.

— Бери все, — сказал Кир.

Клоун поблагодарил и стал надувать дымом мыльные пузыри. Получалось смешно: сам пузырь матовый, а когда лопнет — дымное облачко.

Ходили девки, заглядывались. Девки были так себе. С Олей никакого сравнения, но Оля с ним даже не простилась. Он ушел не в ее дежурство, а в дежурство толстой Гали, крикливой не по делу и явно несчастной в личной жизни. Если вдуматься, то оно и хорошо, что не простились. Пришлось бы что-то говорить, и стало бы понятно, что он для нее — только один из многих, солдатик, каких полно. А Кира это не устраивало.

Планы у него были простые: прибыть в расположение части, в город Моздок. Зайти в финслужбу. Получить боевые. Получить за ранение. Купить чего-нибудь матери. И поехать домой, блядь, победителем, блядь. В райцентр Кораблин Рязанской области.

Осталось понять, что он будет там делать. В школе военруком? В Кораблине три школы, может, где-то и нужен военрук. У Кира военрука не было, он заканчивал школу во времена, когда военную подготовку отменили. И правильно. Никакой военной подготовки, кроме как на войне, не бывает. Будут девки кругом, он будет щупать девок, поясняя, как правильно надеть химзащиту… Класс работенка.

В охрану, может быть? Хорошо быть охранником, когда ноги нету.

Можно возделывать, типа, сад, огород. У матери участок при доме. Есть еще шесть соток дедовских за городом. Навозец, говнецо. Хорошая работа, с одной ногой запросто. Растить огурчики, помидорки, поливать коровячком. Героический труд.

Еще рассмотрим. Водить машину. Это перспективнее. Этим протезом на газ жать как не хер делать, а ничего другого не требуется. Водить машину Кир умел, купить решили после армии. Вот получим боевые — можно купить машину. Кого буду возить? Кого в Кораблине вообще можно куда-то везти? Из Рязани и обратно? Так автобус бегает…

Дальнобойщиком если… Надо подумать, как устроиться в дальнобойщики, кого туда берут. Небось с улицы не попадешь. У нас же все через родню, поэтому у всех столько родни. Никаких других связей у людей нет. Либо вместе воевали, либо родня. А, забыл — еще бывает, что вместе сидели. Но этого обычно не любят вспоминать. Да и кто воевал вместе, тоже обычно не любят. Всякого же навидаешься.

По Никичу он, пожалуй, все-таки скучал, Никич иногда такое мог сказануть — сразу было ясно, что человек все понимает. Славка тоже был нормальный, очень нормальный человек. Но из тех, с кем не воевал, в дальнобойщики никто не сможет пристроить. У Славки, правда, были в Москве какие-то связи. Терки, варки. Может, пристроит. Но просить Славку — это уже совсем. Все-таки десять кэмэ на себе нес, хватит.

Он съел мороженое, купил еще одно, потом еще.

4

— Денег нет, — сказал начфин.

Это был типичный финик, то есть нормальный такой начфин, именно то, что и представляется при этом слове. Кир знал, конечно, что в финчасти не жухать невозможно, но у этого все было написано буквально на морде. И дальнейшую его тактику Кир тоже представлял прекрасно: сейчас он долго, в деталях будет расписывать, как ничего нет. Может, даже сам заведется от этого рассказа. А потом скажет: ну ладно. Есть, но… Примерно так вели себя все люди этого склада, Кир повидал их на гражданке достаточно: такими бывают продавцы, мясники, даже врачи. Этому майору, конечно, не в армии бы служить. Уютный, оплывший — кладовщик в чистом виде.

— Сам знаешь, — сказал начфин, — читал небось. У меня знаешь сколько выдач? Я сегодня одних смертных сколько выдаю. Ты сам пойми. Смертные — это же важней боевых, так? Ты живой, так? А тут людей убило, я их родне выдать должен. Как я буду им в глаза смотреть?

— Не знаю, — сказал Кир. — А вы не смотрите, товарищ майор.

— Ну вот! — Начфин принял это за одобрение своего образа действий. — Ты же понимаешь все. Где я возьму? Вырожу?

— Не выродите, товарищ майор, — сокрушенно сказал Кир.

— Короче так, — сказал начфин, придвинул бумажный лист и написал на нем: «10 000». — Вот без этой суммы получить можешь хоть сейчас. А с этой суммой — извини, ждать придется.

— Сколько ждать?

— А я знаю? — вскинулся начфин. — Когда будут, тогда будут. Я не знаю, куда они деньги девают. Тут люди гибнут, а они денег не дают.

— Да я не жадный. — сказал Кир. — Я хоть щас.

— Другой разговор, — сказал начфин совершенно другим, деловитым и бодрым голосом. — Иди к кассе, я подойду и скажу.

Из его кабинета был другой проход в кассу — сквозной. Кир вышел и по желтому унылому коридору направился к окошечку. Перед ним спокойно, безвольно свесив руки и придав лицам выражение бесконечного терпения, стояли четыре женщины и один немолодой прапорщик.

— За смертными не занимать! — крикнула кассирша.

А где тут других взять, подумал Кир. Бессмертных не бывает.

— Кириллов! — крикнула она.

Кир подошел к окну.

Женщины посмотрели на него с ненавистью, прапорщик — с собачьей завистью.

— Сумка есть? — спросила кассирша. — А то тут много.

На руки ему выдали новенькими пачками восемьдесят тысяч рублей. Он никогда не держал в руках таких денег. Кир застегнул сумку и отошел от окошка.

«Было бы девяносто, — подумал он. — А хули девяносто? Скорей всего, ничего бы не было».

У него было еще одно дело в штабе — узнать, где живет Морозова, вдова молодого взводного. Письмо было у него при себе, он с ним не расставался. Кир зашел в ОКиС — отдел кадров и строевого, знаменитый непонятным названием. Но там никого не было, сидел только печальный солдатик у древнего компьютера. Кир сочувственно поглядел на солдатика и вышел.

На месте не было никого, кроме начфина.

— Чего опять? — вскинул тот черные масляные глазки.

— Я хотел уточнить, товарищ майор… У меня письмо, к Морозовой. От нашего взводного.

— От Морозова, что ли? — спросил начфин. — Которого убило?

— Так точно.

— Разведчик, — сказал начфин.

— Да. Разведрота.

— Так я ей выдал уже, — сказал начфин, как будто после выдачи смертных Морозова переставала существовать: все, ей уже никто ничего не должен. — Прямо тогда и выдал.

Он порылся в сейфе и вытащил формуляр лейтенанта Морозова.

— Точно. Все выдано.

— Я не про то. У меня письмо к ней.

— А, письмо… Ты это. Ты не имеешь права ей так отдавать. Надо секретчику сперва.

— Почему? — не понял Кир.

— Ну а как? Мало ли, что он там писал. В любом случае секретчик должен досмотреть. Где у тебя письмо? Давай мне, я передам.

— У меня не здесь, — соврал Кир. — На вокзале, в багаже.

— А, — успокоился майор. — Потом занеси. Все воинские документы должны через секретчика идти, ты понял? Тем более он убит. Мороз ваш.

— А где она живет? Я бы к ней так зашел, рассказал…

— Не знаю я, где она живет.

Очевидно было, что начфин врет: все офицеры жили в общаге, три блочных дома, там все как в деревне. Ему просто повыкобениваться хотелось.

— Извините, — сказал Кир. — А взводный наш где похоронен, тоже не знаете?

— Почему это не знаю, — обиделся начфин. — Вот как раз знаю. В Москве он похоронен. Что — почтить память хочешь? Давай, давай. Святое дело.

— Почему в Москве? Вдова-то здесь…

— Вдова здесь. А родители там. Я все знаю. Даже знаю, на каком кладбище. Вдова и говорила. Обижалась. А на что обижаться, дура? Москва — это, братец…

Разумеется, письмо было при нем. Разумеется, никакого багажа на станции он не оставил. Еще чего выдумали — секретчик: с какой стати письмо мертвого взводного должно проходить через секретчика? Там вообще ничего секретного не было. По крайней мере, в той части, которую Кир разобрал. Он прочел письмо, не удержался, да и кто бы удержался? Ну да, идиот, тоже такой же… Но в письме и «такого" ничего не было. Там говорилось только, что Морозов всегда любил жену и будет любить и чтобы она его помнила, хотя он сделает все, чтобы прорваться. Но он не прорвался.

Из этого письма Кир даже не понял, как зовут Морозову, потому что взводный называл жену именем «Малыш».

Странно было ходить по городу с таким количеством денег. Конечно, военных полно, патрулей, а все-таки стремно. От одного отмахаюсь, от двух, а от трех?

Податься ему было некуда. Он зашел в магазин неподалеку от штаба — тут продавалось все, от яблочного сока в пыльных трехлитровых банках до кавказских сувениров вроде битой молью свалявшейся бурки, скорее всего собачьей.

В отделе сувениров торговал дядя, от которого сильно разило. Судя по запаху, он пил что-то плодово-ягодное.

— Чего надо, товарищ солдат? — спросил он.

— Сувенир хочу домой купить.

— Чего, отвоевался? — равнодушно сказал продавец. — Дело. Бурку вон купи. Она же и одеяло, она же и матрас.

— Шашку покажите, — неожиданно для самого себя сказал Кир.

Шашка висела высоко и стоила дорого, дороже всей остальной ерунды, которой тут торговали.

— А чего показывать? — лениво сказал продавец. — Все равно ж не купишь.

— Может, и куплю.

— Ли-и-да! — неожиданно тонко закричал мужик. — Сними ему шашку!

— Кому? — отозвалась баба из продуктового отдела.

— Да вот. — Мужик кивнул на Кира.

— Сам допился, на табурет влезть не можешь?!

— Иди нах, — беззлобно сказал мужик. — Я третий день не пью, вообще ничего. Видал? — отнесся он к Киру. — Три бабы в подчинении, и все три стервы. Никто ни хера делать не хочет, а, блядь?!

— Действительно, — сказал Кир. — Никто ни хера.

Мужик внимательно посмотрел на него и, шатаясь, полез на табурет.

— Вот. — Он протянул Киру инкрустированную шашку ценою в 3 547 рублей. — Полезная вещь. В случае чего можно шашлык на ней жарить.

— А бутылки открывать? — серьезно спросил Кир.

— Все, что хошь, — авторитетно пообещал продавец. — Открывать, закрывать, кровь пускать…

— Беру, — сказал Кир и выложил четыре штуки.

5

Смеркалось, когда он пришел к офицерским общежитиям — стояли три обычных блочных дома, тоже старых, поновей госпиталя, конечно, но и прочности не той. Все три казались набитыми пылью: выколоти их — ничего не останется, только труха повиснет в воздухе. Толстая баба, широко расставив ноги, лупила по ковру, повешенному на детские качели. Чего они все заводят эти ковры? У матери тоже ковер. Только пыль собирать, уродство одно. Или трещины на стенах закрывают?

— Вы не знаете, где Морозова живет? — спросил он бабу.

Та показала выбивалкой на ближайший дом.

— А квартира?

— Не помню, второй подъезд, — и снова бабах, и облачко пыли, как после крошечного взрыва.

Кир был уже порядочно датый, и неначатые двести пятьдесят, так называемый мерзавец, были у него в кармане. Подзалететь при встрече с патрулем мог бы, конечно, запросто, но, комиссованный вчистую, к тому же без ноги, он мог рассчитывать на снисхождение. Мало ли шароебилось по Моздоку пьяных воинов. Вся армия пила, и чифирила, и шмаль курила, когда шмаль была. От Кира всего-то требовалось — пойти на вокзал, взять билет до Рязани, и ту-ту. Был вечерний поезд. Было бабок полно. Но вот как-то он не мог уехать, как будто чего-то главного не сделал. Ехать к своим не имело смысла — кто остался от тех своих? Треть взвода? Положили как раз тех, с кем он дружил ближе всего. Встречаться с Морозовой? Письмо отдал, и все. Есть же в штабе нормальные люди, должны понимать. Возьмут, передадут. Но почему-то он не мог уехать, так и таскался с сумкой и шашкой.

Надо было ему, дураку, соглашаться на психолога. С психологом он говорил только раз, тот пытался ему парить: жизнь только начинается, а если будет трудно, представляйте, что все не с вами, а с кем-то другим.

Да я давно уже так представляю, сказал Кир. Этому психологу оторвать бы ногу, и пусть бы представлял, что ногу оторвали кому-то другому, а сам он сейчас побежит в футбол играть.

Кир пнул банку протезом, едва задел, она косо пролетела полметра и брякнулась. Но с организмом, правда, что-то странное… Главная странность заключалась в том, что Кир не мог ничего сделать осмысленно и до конца. Всего делов: взял билет по воинскому талону, талон в кармане, все как надо, — а дальше поезд сам все сделает, от тебя ничего не потребуется. Но этой-то элементарной вещи Кир сделать не мог. Он даже пытался после первого стакана — пластикового, в подворотне, — как-то себе это объяснить: вот я два с половиной года был человек подневольный, да какое, больше, госпиталь тоже в счет… И теперь, когда мне надо что-то решать, я ничего решить не могу. Вот сказал бы мне начфин: прибыть в такое-то время на вокзал, отбыть установленным порядком. Я бы прибыл. А это на что похоже? Сам куда-то поехал… Нет, надо войти в гражданскую жизнь. И потом, все-таки Морозова.

Фотографию ее Кир видел у взводного. Старлей любил жену и часто говорил о ней, ничего особенного на фотографии не было — такие лица называют чистыми, чистоту эту Кир терпеть не мог. Все они чистые, а на самом деле вранье одно и чистоплюйство, и такие круглые глаза бывают чаще всего от глупости. Малыш. Взводный и сам был глупый, но он был по крайней мере свой парень. Злости в нем не было настоящей, даже в Никиче была, а взводный еще не навоевал настоящей злости. И потом, у него был Малыш, а с Малышом какой ты солдат? Надо набирать солдат из тех, кого никто не ждет, либо из тех, кому похуй. Кир представил себе армию из одиноких, никого не любящих, ни от кого не зависящих бойцов.

Почему-то ему хотелось убедиться, что Мороз зря любил своего Малыша, что ничего хорошего в ней не было. Сейчас Кир усядется во дворе, за типовым столиком, за каким старики, должно быть, забивают козла, — хотя откуда старики в офицерском общежитии? Усядется и будет ждать, пока Морозова выйдет из своего второго подъезда, поцокает куда-нибудь в город каблуками, развлекаться или мало ли. Или к ней кто-то придет, тоже возможно. Кир спросил мальчишку из второго подъезда, на каком этаже живет Морозова. Тот показал — третий.

На третьем горело окно, и Кир увидел в окне Морозову. Она была такая же глупая и круглая, как на фотографии. У нее было доброе, глупое, обиженное лицо — такое лицо было у плюшевого медведя, когда Кир однажды в детстве забыл его под дождем. Человека обидели на всю жизнь, а причин он не понимает. А потому и обижать его бессмысленно. В России таких людей слишком много. Вся Россия из таких, весь город Кораблин и его окрестности. С войны, издалека, это было особенно видно. Поэтому нас и бьет всякая нечисть, которая только и умеет, что по засадам сидеть и американцам жаловаться. А мы стоим и утираемся, и рожи у нас круглые.

Морозовой на вид было, наверное, лет двадцать — меньше даже, чем Киру.

И он сидел внизу, и пил водку, и не решался подняться на третий этаж.

Так и заснул.

А на следующий день была суббота, и господа офицеры в штаб не ходили. У господ офицеров был выходной. В частности, господин начфин мыл свою машину. Он мыл ее, выкатив из гаража. С семи утра. Кир проснулся, как всегда, в шесть, но ему было так плохо, что он попытался забыться опять. Разбудил его детский крик, навязчивый, будто его вбивали в ухо молотком:

Катилась мандаринка

По имени Иринка!

В школу не ходила,

Двойку получила…

Это чья-то офицерская дочка считалась с другими офицерскими детьми, они играли во что-то, требующее считалки. Кир уже не помнил, какие такие бывают игры, в которых надо считаться. Наверное, тот, кто вышел, должен будет отнести письмо Морозовой.

Погода была прекрасная, лучше не бывает, еще не жарко, свежо, небо синее, и где-то струится вода. Какое счастье — вода. Во рту у Кира было абсолютно сухо и очень, очень отвратительно. Он с трудом поднял голову от стола. Сумка на месте, куда же денется сумка? Кто же будет грабить солдата? И шашка на месте, кому нужна шашка? Что делать с ней дома? Повесить на ковер. Будет мать выбивать ковер, как вчерашняя тетка… Почему все бабы становятся тетками? Где это у них записано, в каком генетическом коде? Таня тоже будет тетка, будет выбивать ковер… Если Таня вообще где-то есть… Неужели и Оля будет тетка?

Кир повернул голову: около гаража стоял начфин. Рядом лежал шланг, из шланга текла вода. Кир выполз из-за стола и, хромая сильнее обычного, проковылял к шлангу. Вода была, конечно, техническая, с мерзким резиновым привкусом от шланга, но он впитывал ее, как губка.

— Эй, ты чего? — спросил начфин. Он узнал Кира.

— Ничего, — сказал Кир. — Пью. Нельзя?

— А домой чего не едешь?

— Сегодня поеду.

С утра, в гражданке, начфин казался еще толще и наглей. Офицер, блядь. С такими офицерами мы много навоюем. Такому офицеру закатки делать, маринады. За спиной начфина виднелись ряды банок, которыми вперемешку с запчастями были уставлены полки в гараже. Запаслив.

— Что ты тут шляешься, я не пойму? — опять спросил начфин.

— А что? — спросил Кир и закурил. Начфин нехорошо, типа с осуждением, посмотрел на пачку «Парламента».

— Разбогател, — сказал начфин.

— Курите, — предложил Кир.

— Мы такого не курим, — сказал начфин. — Нам чего попроще.

Этого ему говорить не следовало. Попрекать Кира, на котором сам же начфин наварил десять кусков, — было совсем, совсем не нужно. Кир почувствовал, как внутри поднимается, ворочается, побулькивает ярость. Та, которой он не владел, которая им владела, если уж на него накатывало.

— Ты бы с деньгами тут не шлялся, — сказал начфин. — А то много всяких…

— Каких? — спросил Кир.

— Всяких, — повторил начфин. Он не понимал, чего ждать от солдата и чего тот вообще приперся.

— Это таких, что на солдатиках любят навариться? — спросил Кир. — Вроде вас, товарищ майор?

— Ты чего? — не понял начфин. Он действительно в первый момент не понял, что солдат может до такой степени оборзеть.

— А на взводном нашем вы сколько наварили? — тихо спросил Кир. — Смертных, я имею в виду? Вы со смертных тоже процентик имеете?

— Ты свое получил? — так же тихо спросил начфин. — Тебе выплатили? Вот и не тявкай.

— Да мне столько не надо, — дурашливо сказал Кир.

Эту его дурашливую манеру хорошо знали во взводе и старались от него отстать, когда он начинал так разговаривать. — Мне столько много. На вот, товарищ майор. Не жалко.

Он вынул из сумки пачку и швырнул на мокрый капот.

— Еще хошь? И еще не жалко!

Он достал вторую пачку, с изумлением чувствуя, что действительно не жалко. Какая-то словно анестезия на него навалилась. Никаких чувств, одно веселье. Все глушила злость, такая злость, что Кир ее даже не чувствовал. Он из нее состоял.

— Ты деньги не швыряй! — закричал на него начфин. — Из-за таких, как ты, смертные кому-то не достались! Ишь, расшвырялся. Вояки за бабки. Ко мне тоже вчера один подходил — сколько мне будет за контузию, а сколько за ранение? Мы еще проверим, кто тебя ранил. А то тут много молодцов, ходят с самострелами… Воевал он. Я знаю, как вы там воюете. Мародерка одна и баб насиловать…

Кир пошел на него, но майор легким движением пихнул его в грудь. Кир рухнул, потому что с похмелья и так не очень хорошо стоял на своих полутора ногах. Вдобавок земля перед гаражом напиталась водой, была скользкая.

Это падение его ненадолго отрезвило. Тут бы начфину и отстать. Но он увидел, как Кир возится в грязи, и попытался ему помочь. Кир стал собирать деньги. Начфин молча смотрел, как он ползает перед капотом.

— Слышь, воин, — сказал он. — Может, тебе реабилитация нужна?

— Какая реабилитация? — спросил Кир.

— Ну, после войны. После ранения. Чтобы в себя пришел. Не хочешь? Это можно.

— Вы, что ль, реабилитировать будете?

— Почему я? — Начфин не обиделся. — Есть люди. Я тебя устрою.

Он сунул Киру маленький картонный прямоугольник — визитку. Кир вскользь глянул, усмехнулся: визитка была по краям окаймлена золотом. Визитка, охуеть можно. Он не глядя сунул ее в карман, к другим бумажкам.

— Сколько будет стоить?

— Двести баксов, по старой дружбе. Так-то оно дороже, но тебе — двести.

— Шесть штук типа?

— Чуть поменьше. Зато психолог… а? Перестанешь хоть на людей бросаться.

Говорить про старую дружбу уж точно не следовало.

Кир засветил ему в зубы справа и тут же добавил слева; майор не глядя схватил старый табурет и замахнулся, но Кир ушел от удара, табурет не попал по голове, а только скользнул по плечу. Этого, однако, хватило, чтобы Кир пошатнулся. Тут он, сам не понимая, что происходит, схватил идиотскую шашку, торчащую из сумки, и вытащил ее из ножен.

Со стороны, наверное, это выглядело смешно, но смотреть было некому и смеяться тоже. Майор отступал в глубь гаража, Кир шел за ним.

Дети их не замечали — прыгали во дворе, опять считались, опять лезла в ухо идиотская мандаринка по имени Иринка.

— Ты чего, воин, — хрипло шептал начфин, — ты на кого… Ты знаешь, что тебе будет?

Может, Кир бы еще и одумался, и выбросил бы к ебеням эту шашку, и ничего не сделал бы начфину, но тот сунул руку за спину, схватил там не глядя одну банку с помидорами и метнул прямо в Кира.

Это была уже третья вещь, которую делать не следовало. Кир совершенно не думал убивать начфина. Он просто обозлился, что тот еще швыряется. В разведроте ведь как? В разведроте долго думать не полагается. Пока ты думаешь, с тобой уже поступят сообразно шариату. Еблом можно щелкать где угодно, только не в разведроте.

6

— Ты на роту не кати, — сказал Никич. — Вот я из разведроты, и что? Я разве убил начфина? Или Игорь?

— Вы не успели, — сказал Кир. — Вы бы тоже его убили, клянусь, мужики. А главное, я же не убивал. Я ткнул ему в глотку, и все. Я думал, она тупая.

— Сбоку тупая, а на конце острая, — сказал Игорь. — Я знаю, у отца была такая. Мы ее потом при переезде потеряли.

— Ты ему в сонную попал небось, — предположил Никич.

— А хуй его знает, куда я ему попал. Он захрипел — и брык! Я сначала думал — откуда столько кровищи натекло? А потом гляжу — там же банки попадали. Он так и лежал в помидорах.

— Долго хрипел-то? — поинтересовался Игорь. — Когда трахею перережешь, минут двадцать человек хрипит.

— Ты почем знаешь?

— А чех один рассказывал. Такой реальный боец, ты что. Он говорит: я вас всех презираю, вы не мущины. А мы мущины. Много интересного рассказывал. Говорит, я вам, собакам, люблю трахею резать. Поддеваешь так и режешь, а артерия цела. Человек еще минут двадцать свистит и хлюпает, очень интересно. Если б я его тут встретил, еще бы раз убил.

— А тогда чего с ним сделали?

— А тогда его ногами запиздили, чтоб не презирал так сильно. А то презираю, презираю… Мороз лично разрешил и сам поучаствовал. Достреливать не дал, добьем, говорит. Жалко пулю тратить на такого мущину.

— А я где же был? — спросил Кир.

— Это до тебя было. Ты тогда еще срочную дослуживал.

— Не, это ты ему точно артерию разрезал, — сказал Никич. — Он бы не помер иначе так быстро. А артерия — раз, и все. Три минуты максимум. Он хоть понял, чего происходит?

— Не похоже, — сказал Кир. — За мобилой тянулся, но говорить не смог уже. Он смотрел так… знаешь, с интересом, я бы сказал.

— Еще бы не с интересом. Они все смотрят с интересом. Я думаю, в это время не до злости уже. Чего на тебя злиться, все равно ничего не поделаешь. Но ощущение очень интересное. Как это — смерть пришла? — Игорь заржал, Никич посмотрел на него и покрутил пальцем у виска.

— Слушайте, мужики, — сказал Кир. — Я все хочу спросить: вам не жарко?

— Нам очень холодно, — серьезно сказал Никич.

— Что, все время?

— Практически. Ну ты вспомни, тогда как было?

— Это ты, значит, на всю жизнь замерз? — спросил Игорь Никича.

— На всю смерть, блядь, — ответил Никич, любитель острого словца.

7

Некоторое время Кир тупо стоял над майором, который уже и дергаться перестал в своих помидорах. Он уже умер, а девочка во дворе все выкрикивала:

В школу не ходила,

Двойку получила.

А когда пошла опять,

Получила цифру пять.

А когда пошла домой.

Получила цифру ноль.

Ясно было, что эта девочка домой не собирается, и пройти незамеченным возле нее будет трудно. Кир хотел было все бросить — и сумку с деньгами в том числе, — но понял, что по вещам его вычислить будет проще. Как это вышло, чего теперь делать? Дошлялся, вот тебе. Теперь он уже и письмо Морозовой не отдаст, почему-то письмо его особенно беспокоило.

Сергей Кириллов не в первый раз убивал человека и знал, что в этом нет ничего особенного. В конце концов, он только это и умел как следует. Совесть его тоже не особо мучила — человек, считай, сам напросился. Страшно было не то, что он убил начфина, а то, что он этого не хотел вовсе; что это сделал кто-то внутри него, и теперь он еще много чего может натворить. Тут уже, блядь, не реабилитация, тут уже какая-то другая хрень. Может, у него вместе с ногой отрезали тормоз. Правой ногой же обычно и жмешь на тормоз. И куда теперь, непонятно. Шашка, чего-то делать с шашкой. Надо отпечатки стереть, что ли. Или что в таких случаях делают? Взять с собой?

Он поднял шланг, долго мыл шашку. Сунул ее в сумку. Постоял минуту, взял сумку на плечо и осторожно вышел из гаража. Под ноги натекло томатного сока, то есть будем считать, что сока. Он вытер ноги и, обойдя дом, пошел в сторону центра — сумка на плече.

Интересно, скоро ли найдут начфина? Наверное, скоро. Заглянут в гараж, а там он лежит. На кого подумают? Должны же у начфина быть враги? Значит, так. Сматываться надо как можно быстрее, как можно. Причем не поездом. Поезд для нас теперь закрыт. На вокзале облава первым делом.

Голова работала четко, как всегда при опасности: все-таки разведрота — хорошая школа, плохому не научат. Надо выйти из города, за городом не поймают. Ловить попутку до Ростова. Ростов — город большой, больше миллиона. Из Ростова они поезда не будут досматривать, это точно. На него никто не подумает, его никто не видел во дворе, кроме толстой тетки, выбивавшей ковер. Дети — но дети никого не запомнят.

Идти надо быстрей, вот что. Нет, слишком быстро нельзя, привлечет внимание. За городом первым делом избавиться от шашки, это раз. Но как-то втихую, чтобы без подозрений. Письмо можно отправить из Ростова. Он помнил улицу в Моздоке, на которой стояли общежития. Улица Красных Курсантов. Черт, нет, номер дома не посмотрел. Откуда в Моздоке красные курсанты? Жуткое зрелище, курсанты кровавые, призраки. Интересно, какие бывают призраки?

Он сам удивлялся, что разговаривает с собой так спокойно. Война научила не ужасаться ничему. Человека убил, что особенного? Те люди были, конечно, враги. А разве этот был не враг?

Правда, внутренний голос тоже вполне разговаривал. Он уже привык разговаривать в любых ситуациях. И он говорил Киру ясней ясного: ты его убил не потому, что он враг, и не потому, что он наваривается на живых и мертвых. Ты его убил потому, что тебе нравится убивать. И с тех пор как у тебя нет правой ноги, нравится еще сильнее. Больше того: это теперь гораздо лучше у тебя получается.

…Сразу выйти из города у него не получилось. Он купил выпить, и выпил, и запил местной минералкой отвратительного вкуса. У нее оказалось слабительное действие, он долго искал сортир, еле дотерпел. Еще выпил, и только тогда вроде отпустило.

Он подумал вдруг, что его точно не найдут. Басаева найти не могут, значит, и его не найдут. Кто его там видел? В городе полно солдат. А у него не было ни мотива, ни связей с начфином, ни свидетелей.

Он не знал, что милиция уже опрашивает детей и всех жильцов дома, и дети действительно ничего не помнят, а вот Морозова помнит. Она подошла к окну и видела ночью странного солдата, который сначала пил во дворе, а потом там же, за столиком, заснул, положив голову на руки. У нее был муж, взводный в разведроте, так вот он ее учил подмечать детали. И она подметила, что у солдата была черная сумка с красной полосой, и много чего другого подметила.

Кир не знал, что его уже ищут. Он успокоился. Он даже позволил себе заговорить с девушкой. Девушка, а девушка! Хотите денег? У меня много. Я без ноги, правда, но большая часть ее, то есть ноги, цела. И денег очень много. Я как бы продал ногу за деньги. Продают же почки! Может, вам интересно будет поглядеть? Я вам покажу протез. Тут подошел мальчик этой девочки, мальчик, которого она и ждала, ингуш с виду или еще какой кавказец, в очечках. Кир-то думал, что она просто так сидит на скамейке, ну ладно, извините, мальчик. Но мальчик врезал Киру довольно профессионально, даром что в очечках. Кир упал, еще и затылком приложился. Обидно, руки все еще сильные, а устойчивости никакой. Сразу встать не мог. Но он все равно не стал бы наказывать мальчика. Он теперь уже боялся убить еще кого-нибудь.

Полежал, пережидая страшное кружение под веками. Встал. Прихватил сумку. Пошел. К вечеру добрался до окраины. Шашку выкинул в Терек, мирный и грязноватый в районе Моздока. Вышел на шоссе — старое, узкое, разбитое. Шел, махал машинам. Но он шатался, и они принимали его за пьяного.

Устал. Сумка тяжелая, протез натер ногу. Взмок весь. Никто не останавливался. Думали — вот, машет, идиот. Он шел и повторял: вот — машет — идиот.

А может, я не убил его? Начфины — они живучие. Точно не убил. Так только, поцарапал. Лежит сейчас дома, перед телевизором, горло забинтовано. Хорошо лежать дома, болеть, только не тяжело. Кир в школе болел редко, один раз воспалением легких, один раз ангиной, ноги промочил. Тогда еще обе ноги имелись. Теперь не заболел бы — от одной промоченной ноги разве можно заболеть?

Почему-то ни одна машина около него даже не тормозила. Вон пост ГАИ, он прошел мимо поста, никто не обратил внимания. Идет человек и идет, ладно, нормально. Но, если честно, он уже устал идти. Прошел километра три, ну четыре — а как медленно и с какими паузами. Нет, не ходок, не ходок. Долго теперь не буду ходок.

Он остановился. ГАИ справа, заправка слева, на обочине — рекламный щит «Мегафона». Машин почти не стало. Ночь, чего там. И когда сзади его стала нагонять серая «Волга», и выросла в приближающихся лучах его тень — он выскочил на самую середину дороги, чтобы остановить уж наверняка.

— И остановил, — сказал Игорь.

— А он хоть остановился? — виновато спросил Кир.

— А как же. Посмотрел, увидел, что солдатик, — ну и поехал себе. Кому чего будет за солдатика? К тому же пьяный. К тому же сам виноват. Это ты еще дешево отделался, Кир. Он мог тебя вообще насмерть садануть, в лепеху. И ты бы лежал сейчас зеленый и плоский.

— Вот сука какая, — сплюнул Кир.

— Ты ему спасибо скажи, — не согласился Никич. — Он бы тебя отвез в госпиталь, хуеспиталь, комендатура, хуендатура. И все бы всплыло. А так ты вольный казак, дойдешь до остановки, сядешь в автобус.

— Это ты грамотно сделал, что на автовокзал не пошел, — заметил Игорь. — Облавы везде небось.

— Да кого ловить-то? Меня не видел никто!

— Ну, кто-нибудь да видел. Пошли. Идти можешь?

— Могу… Я вообще устал, если честно.

— Надо, Кир, надо. Я тоже знаешь как устал таскать эту дуру?

Игорь взял пулемет на плечо.

— И гранат до хуя, — сказал Никич. — И патронов до хуя. И калаш. А толку чуть.

— Почему? — не понял Кир.

— А смотри, — равнодушно сказал Игорь и сплюнул. Плевок был виден, пока летел, но потом растаял в воздухе.

— Потом еще вот тоже интересно, — сказал Никич. — Ну-ка дай мне по еблу.

— Это с какой радости? Полгода, считай, не видались, и я тебе по еблу..

— Ну дай. Что тебе, жалко?

— Не буду я…

— Это потому, что ты ссышь, — назидательно сказал Никич. — Ты ссышь ударить боевого разведчика дядю Никиту, и правильно делаешь. Дядя Никита не сможет дать тебе сдачи, но и ты ни хуя ему не сделаешь. Твой кулак, Кир, пройдет сквозь дядю Никиту, как сквозь воду.

— Это еще почему? — спросил Кир, на всякий случай отстраняясь.

— Потому что ты живой, — назидательно пояснил Игорь. — Ты слишком еще живой. Живой мертвому не обидчик.

— Это где так говорят?

— Это у нас так говорят.

— Никогда не слыхал. В Воронеже, что ли?

— Ладно, Кир, не коси под тупого. Ты и так тупой.

Кир хотел немного поддать ему за эти слова, но рука его и в самом деле прошла сквозь Игоря, как сквозь туман.

— Странный какой сон, — сказал Кир.

— Я бы даже сказал — хуевый, — кивнул Игорь.

— И что, вас никто, кроме меня, не видит?

— Блядь, а кто же еще видит твои сны! — заржал Никич. — Я только не всасываю, хули мы к тебе в сон попали, а не к кому поприличней.

— К министру Иванову, — сказал Игорь.

— А он-то чем виноват?

— Тем, что он гнида, — сказал Игорь.

— Ну ты, бля! Смотри, бля! Теперь такие времена — не посмотрят, что призрак…

— Гнида, — убежденно повторил Игорь. — И глаза у него белесые. Чудь белоглазая. Кир, хули мы стоим? Ты шевелиться можешь?

Кир с трудом сделал несколько шагов. Протез болел нещадно. Странно, но с каждым шагом боль становилась тупей и словно уходила.

— Мужики! — позвал он.

Шедшие чуть впереди Игорь и Никич обернулись.

— Это вы делаете?

— Чего?

— Ну вот, что мне… как бы легче.

— Да нет, это ты отдохнул.

— А у вас… ничего не болит?

— У меня башка болела сначала, — сказал Никич.

— А у меня спина почему-то. Мне ж не в спину попало. Мне живот разворотило.

— Ну, значит, до спины достало, — предположил Никич.

— Вам это… призрак ноги моей не встречался? — спросил Кир, силясь улыбнуться. — Прыгает где-нибудь одна! Я так думаю, должен быть рай… для отрубленных конечностей…

— Никакого рая нет, — убедительно сказал Игорь. — Отставить глупые шуточки. Все совершенно иначе.

— А ты почем знаешь?

— Был бы рай — я бы с тобой тут не таскался.

— А зачем ты со мной таскаешься? — Кир и от призрака не желал покровительства.

— Спроси чего полегче, — сказал Игорь.

Это была у него такая поговорка.

8

Автобусная остановка была не скоро, шли они до нее долго. Кир смотрел на Игоря с Никичем, понимая, что сон есть сон, но он несколько затянулся и очень уж натурален. Интересно все-таки, как мозги работают. Мозг, оказывается, сам себя регулировать может. Я бы никогда не подумал, что от призрака не остается следов. То есть я знал, конечно, но теоретически. Вот иду я, трава росистая, и на росистой этой траве остается мой след. А вот идут Игорь с Никичем, тащат пулемет, автомат, гранаты. И ничего. Трава даже не шевелится. А ведь они тяжелые, Игорь большой, Никич толстый. Оба в маскировке и кажутся от этого еще толще. Все в белом. Как были, так и остались — в зиме. Абсолютно вообще осязаемые. То есть осязать как раз нельзя, но ведь даже пахнут. И не мертвечиной, Кир знал, как пахнет мертвечина, — нормально пахнет, порохом, дымом. Как положено после боя. Еще пот, конечно. Все как у живых. Интересно, курить будут?

— Эй, мужики! — окликнул он. — Курить будете?

— А как?

— Что, нельзя?

— Сам бы попробовал.

— Ну а чего, вот, я пробую…

Он закурил и выпустил кольцо.

— Я ж тебе говорил, — сказал Игорь Никичу. — Живой слишком.

— Мы теперь не курим, Кир, — объяснил Никич. — Хотя, надо сказать, очень хочется.

— А пить? Жрать?

— Ни хуя. То есть пить иногда бывает. Когда всякие счастливцы вроде вас поминают. Это же третья обычно, если я ничего не путаю?

— Да. За тех, кто не дожил, — третья, не чокаясь.

— Ну вот. Она как-то доходит. Как бы веселее становится.

— Но не всегда, — назидательно добавил Никич. — Если говно какое-то пьют, то не доходит. Пить надо приличную водку. Все, что варят в Моздоке и вокруг, — это одна головная боль. В принципе, «Кристалл» ничего.

— Вот бы не подумал, — сказал Кир. — Всюду жизнь, прикинь?

— А жратва практически никак, — сказал Игорь. — То есть жить можно и без жратвы, если это типа считать жизнью. Вот я не жру, ничего мне не делается. Но хочется во рту покатать пельмешку. А как это сделать? Убить пельмешку?

— Ну, не знаю, — сказал Кир. — Найти призрак коровы, обработать, обвалять в призраке муки…

— Не бывает призрака коровы, — сказал Игорь. — Чего ты как маленький.

— Что, корова умирает вся?

— Не знаю, может, и не вся. Но мы как-то не пересекаемся. У меня собака в детстве была. Шалый. Прекрасный пес, прекрасный. Так вот, если бы что-то собачье было… он бы ко мне прибежал. Я тебе точно говорю. Он был единственный, кто меня любил за просто так, и очень сильно. Ну, кроме родителей, и то я не уверен.

— А жена?

Игорь был женат, и Кир это помнил.

— А жена… не так сильно.

Игорь что-то знал. Никич поджал губы — расспрашивать не следовало. Наверное, когда с ним вот так нехорошо вышло, она как-то не так себя повела, и у него была возможность это отследить. Говорят, в первые девять дней можешь еще как-то влиять на происходящее или по крайней мере что-то видеть. Вот он, наверно, слетал и посмотрел, а не следовало.

— Не тормози, Кир, — сказал Игорь. — Рассвет скоро.

— А что, вы на рассвете исчезнете?

— Спроси чего полегче, — сказал Игорь.

— Ну, пока не исчезли, расскажите хоть, как там!

— Да откуда мы знаем, — непонятно ответил Никич.

— Ладно, не темни. Где ж вы тогда?

— Мы сейчас здесь. А вообще там неодинаково.

— В смысле?

— Первое время почти как тут. А потом степь, вообще голая, и высотки, как под Шали. Ходишь, ходишь, иногда человека встретишь. Спрашиваешь, какие новости, а у него все новости пятьдесят девятого года.

— И тогда чего?

— Тогда опять ходишь. Пока, видимо, чего-то не сделаешь или какого-нибудь толка не выходишь. Потом перемещаешься. Игорь вон по какому-то саду две недели ходил.

— Полторы, — поправил Игорь.

— Ну, полторы. С какой-то бабой. Баба все молчит, только смотрит, иногда плачет. Вообще левая какая-то.

— Старая?

— Лет восемнадцать. Но не дает.

— Это мне было, наверное, наказание, — сказал Игорь хмуро.

— Это ей было наказание, — хохотнул Никич. — Кир, знаешь анекдот про Брежнева и Мэрилин Монро?

— Заебал, блядь, своими анекдотами, — зло сказал Игорь. — Ты мне шестой раз его рассказываешь.

— Так вы что, не все время там вместе?

— Да мы вообще вместе были только первые девять дней, и то каждый по своим делам ездил. Я на свою родину съездил, Никич на свою… А потом раз — и я у себя в саду, а он у себя в поле. Потом еще разное… Там же время теряется, понимаешь? А потом вот раз — идем по степи. Ну, поговорили, рассказали, кто где был… Идем — а тут ты. Лежишь.

— Это вас в помощь, что ли, прислали? — догадался Кир.

— Или в наказание, — сказал Никич. — Как типа про Брежнева и Мэрилин Монро.

— Я тебя урою сейчас, — пригрозил Игорь.

— Интересно, — спросил Кир, — а друг друга-то вы можете урыть? Или тоже… как сквозь туман?

— Совершенно запросто, — сказал Никич и подсек Игоря. Игорь упал, но успел засветить ему ногой в живот.

— Э, ты, бля! — заорал Никич. — Ты все-таки соразмеряй!

— Сам соразмеряй.

Никич помог ему встать.

— Ни хуя не больно, — самодовольно сказал Игорь. — Сразу проходит.

— Понял, — сказал вдруг Кир. — Я понял, зачем, допустим, жгли жертвенного быка.

— Догадливый, — заметил Никич.

— Дым, это, воскурялся… И покойник питался.

— Пропитывался, — кивнул Игорь. — Ты вон куришь, а я нюхаю — и тоже как бы прет.

— Ну так я еще курну, — сказал Кир.

— Нет уж, — сказал Игорь. — Ты давай иди.

Автобус на Ростов подкатил около семи утра. Он был полупустой, тряский и пыльный. Кир с облегчением плюхнулся на сиденье и, не рассмотревши толком попутчиков, немедленно захрапел. Правда, успел передать водителю деньги — за троих. Сдача вернулась. Кир хмыкнул и сунул ее в карман. Рука его при этом наткнулась на что-то бумажное, жесткое. Письмо Морозовой, пропади оно пропадом, это письмо, все из-за него! Выкинуть к чертовой матери… Все равно он не мог письмо переслать почтой, раз не знал точный адрес. Он решил, что выбросит письмо сразу, как только увидит мать. Почему-то страшно было его выбросить до того — ну, типа суеверие, что ли.

Жалко было, что наяву он уже не увидит Игоря с Никичем. Игорь был парень жесткий, но надежный, а Никич так и вовсе душа-человек. Не совсем понятно было, почему явились именно они. В конце концов, у Игоря были в роте друзья и поближе, тот же Олег. Но Олег был жив. А вот были ли у него близкие друзья среди мертвых? Нет, пожалуй, ближе Никича — никого. А Игорь — ну что Игорь, он для надежности…

Проснулся он уже днем, когда подъезжали к Ростову. Зеленая равнина тянулась за окнами. Вдалеке блестела на солнце серая широкая река — наверное, Дон.

Слева от Кира сидел Игорь, справа — Никич.

— Блядь, — сказал Кир.

— Не блядь, а голубчик, — сказал Никич любимую присказку. — Доброе утро, дорогие ребята. Что снилось?

— Здоров ты дрыхнуть, — сказал Игорь.

— И храпел, блядь, храпел…

— Хорошо, тебя мотор заглушал.

— Ладно, не подъебывайте, — сказал Кир, а сам страшно ущипнул себя за руку.

— Валяй, валяй, — зевнул Никич. — За яйцо дерни, сразу проснешься.

— Мужики, а вы хоть спите когда-нибудь? — спросил Кир.

— А чего еще делать? Бывает, что и спим.

— Сны видите?

— Ой, блядь, не спрашивай.

— Неприличные, — сказал Никич.

— Кир, — мягко сказал Игорь. — Ты не психуй, хорошо? Ты просто привыкни, что это как бы надолго. Это значит, опять надо что-то сделать. Когда ты что-то сделаешь, мы либо уйдем, либо я уж не знаю. Но пока мы с тобой побудем. Так что ты щипайся не щипайся…

— И вообще, — изобразил обиду Никич. — Ты чего, не рад? В степи его, мудака, подобрали, к остановке вывели… Я не понимаю: ты недоволен, что ли? Ты хотел, чтобы за тобой Мэрилин Монро таскалась? Меньше надо начфинов убивать, ты понял?

— Ростов, — сказал Игорь.

От автобусного вокзала до железнодорожного рукой подать. Народу на улицах было много. Все что-то праздновали.

— День города у них, что ли? — спросил Никич.

— Да ну, — ответил Кир. — По-моему, они просто так празднуют. Вся жизнь — сплошной праздник. Я уезжал — тоже какая-то пьянка-гулянка была.

— Ну а хули делать, — сказал Игорь. — Работать без толку, так давайте гулять. При таких ценах на нефть скоро вообще можно будет не работать, слышь. В феврале какие были?

— Что-то сорок, — сказал Никич.

— Ну во. Сейчас пятьдесят уже, небось.

— Бабы довольно ничего, — сказал Никич. — Вообще очень приятно. Гораздо, блядь, лучше, чем по степи. Только холодно.

— Какое холодно?! — не выдержал Кир. — Это ж юг! Градусов тридцать!

— Ага, — сказал Игорь, глядя куда-то в пространство.

— Ты чего высматриваешь?

— Да вон тип какой-то идет прямо на нас.

— Мент? — вздрогнул Кир.

— Ни хуя не мент. Мент нас не увидит, — успокоил его Игорь.

— Разве только мертвый, — добавил Никич.

— Блядь, не хватало только мертвого мента… Они живые-то как оборотни, а мертвый, ты прикинь…

Но это был не мент. Это был алкаш, еле стоявший на ногах.

— Мужики, — сказал он, подняв руки в приветствии. — Мужики, трубы горят. Я убедительно… я удивительно… я удивидительно и охренебительно… прошу вас.

— Кир, дай ему денег, — сказал Никич.

— А у вас нет? — спросил алкаш у Никича.

— Мои вам не подойдут, — деликатно ответил Никич.

— А, — спокойно кивнул мужик. — Понял. Валюта. Господа, я имею сказать. Да-да, пятнадцать хватит. Ну, можно сорок. Бла-да-рю вас. Я имею шо сказать. У женщин арт-рофи… аритрофирован важнейший орган. Они лишены чувства от-вет-ственности. То, что вы говорите им, они повторяют как свою мысль. Как свою соб-ствен-ную мысль. Вы замечаете это?

— Замечаем, — сказал Игорь.

— И после этого… они попрекают вас всем, что вы сделали для них! Ведь, в сущности, все, что есть они… это есть вы! Они фар… они фаршированы вами!

— Жуткое зрелище, — сказал Никич. — Ну, счастливого пути.

— Да, бла-да-дарю вас, — сказал алкаш и растворился в толпе.

— Вот это, — сказал Никич, — и называется «упиться вусмерть». Не до смерти, а в усмерть, то есть до состояния, в котором видишь мертвых.

— А еще кто видит? — спросил Кир. — Я слышал, что коты…

— Пиздеж, — ответил Игорь. — Коты мышей видят, а люди, дураки, думают, что это они на призраков кидаются.

— Тьфу, — сказал Никич. — Что же он пил? Что, блядь, за дрянь? Я минуту рядом стоял — и то меня сейчас вывернет!

— Не вывернет, — успокоил его Игорь.

— Но согласись, что дрянь?!

— Дрянь, дрянь. Вот ему и видятся всякие мудаки.

И они опять заржали, все трое. Киру начинала нравиться эта компания.

9

— Ну что? — спросил Никич. — Вот моя деревня, вот мой дом родной?

— Да типа того…

— Ну, мы тогда к тебе, — сказал Игорь. — Сам видишь, деваться некуда.

— Ладно, — сказал Кир. — Много места не займете.

— У тебя комната хоть есть своя?

— Найдется. Мать вам понравится. Она добрая.

— Мы постараемся вести себя тихо, — чинно сказал Никич. — Что я, полтергейст — посуду бить?

— Может, это и надо, — сказал Кир. — Я вообще не понимаю, что надо. Вы ведь должны чего-то сделать, так?

— Ну, так.

— Может, как раз посуду побьем?

Он чувствовал себя очень странно. Вот станция Кораблин, сто километров от Рязани. Вот на сырой после дождя платформе стоят двое в белой маскировке, с полным вооружением, и он, в зеленой летней форме, с сумкой денег. Живая иллюстрация на тему «Война приходит к нам».

Однажды Киру, кстати, снился сон — зимний, темно-синий. Ему было лет двенадцать, что ли, или побольше. Он сидит в сквере около дома и понимает, что должен что-то сделать. Надо пойти к ребятам — он бегает по лестницам, звонит ко всем друзьям со своего двора, но никто не открывает. Значит, нужно что-то другое — он кричит, сзывает их, но никого нет. Может, надо побежать на станцию, купить билет, уехать куда угодно? До станции далеко, но он бежит туда, через синеющие сонные дворы, где лежат на снегу золотые квадраты окон. Очень много горящих окон, а на улице почти никого. Может быть, он вообще один на улице, потому что все уже сделали что-то, а он еще нет. Надо торопиться. Он прибегает на станцию — но окошко кассы заколочено, и в углу стоит, греется у печки, одинокий старик. Это как в компьютерной игре, Кир играл в такую в салоне — надо что-то спросить, и старик ответит, но правильного вопроса никак не придумывается. Старик только качает головой. Кир бежит обратно — и видит, что сквер волшебным образом изменился: падает мягкий, пушистый снег, и, как всегда, когда глядишь на падающий снег, кажется, что поднимаешься куда-то сам. И он поднимается. Значит, пока бегал на станцию, он действительно сделал что-то важное, но что — не понимает сам. Главное произошло, и теперь он в этом снегу подлетает к какому-то желтому окну, и знает, что это именно его окно, и так счастлив, что просыпается от счастья. Этот сон не повторялся, а жаль. Но понятно было, что если надо что-нибудь сделать — лучше не думать, а просто делать. Тогда, может быть, получится само собой.

Он попытался это объяснить Никичу, но тот с самого начала завозмущался. Он вообще начинал спорить, не дослушав.

— Как — твой? Это мой сон! Только летом.

— Да нет, я тебе говорю, зимой…

— Какая зима! Летом сижу в лесопарке. У нас рядом с домом лесопарк был. Сижу, курю. Надо куда-то пойти, а куда — не знаю.

— И чего ты сделал?

— Не помню. Помню только, что я как бы завис в этом лесопарке. Все ушли, а я гуляю. Уже вечер. И надо чего-то сделать. Так и не придумал, кажется.

— Врете вы оба, — сказал Игорь. — Это вы во сне хотели кончить, а поскольку были малы, то и не знали, как это сделать.

— Ладно, — сказал Кир. — Пошли. Но чего-то я робею. Не так я думал вернуться, честно говоря.

— А как? На своих двоих?

— Да не в ногах дело. Я как-то думал, что мы кого-нибудь победим.

— Блядь, — сказал Никич. — Живой, а еще чего-то хочет.

— Я вот чего думаю, — сказал Кир. — Что, если у меня там менты?

— В смысле?

— В смысле, засада.

— Да ну, ты что. Это как они быстро должны сработать? Они небось еще там опрашивают во дворе. Какой ты был и как выглядел.

— Там только девчонки были, — сказал Кир. — Одна все считалку кричала.

— Это его и была, наверное, — сказал Игорь. — Сам пошел машину мыть, а ее гулять вывел.

— Да ну, — не поверил Кир. — Может, не его…

— Та, что кричала, — не его, — сказал Никич. — Его дочку звать Иринка.

Катилась мандаринка

По имени Иринка…

— Ты откуда знаешь?! — не поверил Кир. — Не можешь ты этого знать.

— Сам не знаю, откуда знаю, — загадочно отвечал Никич, — мы, покойнички, много чего знаем. И осталась пацанка сиротой…

— Слушай, Никич! — невыдержан Игорь. — Ты мать Тереза прямо какая-то. Ребенок остался… У меня вот двое остались!

— Это что, начфин виноват?

— Да никто не виноват!

— Ладно, бойцы, — сказал Кир. — Может, вы бы правда… по старой памяти… на разведку?

Они замолчали. Он чувствовал, что с его стороны не совсем честно посылать их к нему домой, какое-то в этом было, что ли, использование. Нельзя же использовать друзей, хотя бы и бывших разведчиков. Ими и так попользовались при жизни, а теперь они призраки. Но Кир в самом деле боялся идти домой. Было не то чтобы страшно, а жутко обидно. Он любил воевать, но мечтал все-таки вернуться. И вот вернулся. И повязали на пороге, на глазах у матери, которая уж точно ни в чем не виновата.

— Ты извини, Кир, — выговорил Никич.

— Да ладно, чего извини, все понятно.

— Ни хуя тебе не понятно! — взорвался Игорь. — Че, мы не сходили бы? Но нельзя.

— Как нельзя?

— Ну не можем мы от тебя отрываться! Так, на метр-два… В другую комнату в крайнем случае.

— Да я бы адрес сказал…

— При чем тут адрес! Ну как это тебе объяснить?! «Солярис» смотрел?

— Смотрел давно когда-то, нудьга…

— Ну вот там тоже были призраки! Пока мудак этот рядом, у нее все в порядке. А как вышел — ее начинает клинить. Она всюду за ним таскается, что в кают-компанию, что еще куда… Даже срать…

— Ужас, — сказал Кир. — Но ходил же я срать в поезде, и ничего…

— Там ты рядом был. Пойми, мы не можем отрываться. Ну, это пока… Может, потом… Мы, короче, и рады бы. Это как с пулеметом этим сраным. Ты думаешь, я люблю его таскать? Я его оставить не могу.

— Интересно, — сказал Кир. — То есть от вас никак не уедешь?

— Сами бы от тебя, мудака, уехали, — сказал Игорь. — Но как-то пока не выходит.

— Ну ладно, — сказал Кир. — Вы не парьтесь, мужики. Я не против, в принципе.

— Мы польщены, — сказал Никич.

— Надо матери чего-то купить.

— Только не шашку, ради бога, не шашку! — заржал Никич.

— Ей сколько лет? — спросил Игорь.

— Сорок четыре… сорок пять, — поправился Кир.

— Духи надо. Такие, не особо сладкие…

— Ладно, — сказал Кир. — Пошли. Тут универсам близко.

— Стоять! — заорал мент, когда они пересекали площадь перед универсамом. Кир шел впереди, Игорь с Никичем — чуть сзади. Кто бы посмотрел — зрелище было прикольное. Кир с сумкой и шикарным турецким подносом, Никич в белом камуфляже с мухой и пулеметом, Игорь с автоматом и полным БК. Куда ходить в таком составе? На бандитскую свадьбу. То-то местный алкаш Витя провожал их восхищенным взглядом — типа наши в городе.

— Стоять!

— Иди и не оборачивайся, — тихо сказал Игорь.

— Стрелять буду!

— Хуй с ним, стой, — сказал Никич.

Кир остановился.

— Стоять, — повторял, запыхавшись, мент. Кир знал этого мента. Это был мужик из соседнего дома, двоюродный брат его одноклассника Кузнецова Пашки.

— Ты чего, Кир? — сказал мент. — Ты пришел, блядь, никто не знает ничего! Тебя три года не было. Ты бы хоть проставился, Кир.

— Фу, блядь, — сказал Игорь и вытер пот со лба. А говорят, мертвые не потеют.

— Мудило, — сказал Никич менту. — Хули ты разорался? Ты пушку еще достань, пидор.

— Чего? — спросил мент подозрительно.

— Через плечо! — ответил Никич и сплюнул.

— Тебе послышалось, — сказал Кир.

— Блядь, хуйня всякая слышится уже с этой работой… Когда вернулся-то?

— Да только что. Я и дома еще не был.

— Что, и Клавдия Васильевна еще не знает ничего?

— Не, ну я писал… Но я хотел сюрприз.

— А то она встретила бы…

— Я знаю, что встретила бы. Я сюрприз хотел, — повторил Кир.

— Но ты мужиков-то соберешь? Посидим, расскажешь…

— Ну а то, — сказал Кир.

— Как оно служится-то?

— Нормально в принципе.

— Басаева не поймал?

— Его поймают, когда скажут, — сказал Кир. — Так бы давно поймали.

— Но там вообще как? Есть улучшение-то?

— Бля, вот мудак, — вздохнул Никич. — Где их берут таких в менты? Экзамен, что ли, специальный? Они и воевали — мама, не горюй…

— Я не знаю про улучшение, — терпеливо сказал Кир. — Про улучшение по телевизору говорят, а я там, Шура, не смотрел телевизор почти. Мы разведрота были. Нам скажут — пойдите, разведайте… Мы идем и разведываем. Чисто — значит, чисто. Если нечисто — докладываем. А есть там улучшение, нет там улучшения — это начальству видней, Шур.

— Они, говорят, ненавидят нас всех — пиздец просто. Я так думаю, Кир, их надо было всех огнеметами выжигать.

— Бля, вот ехал бы и выжигал, — сказал Игорь. — Выжигало хуев.

— Огнеметами нельзя, Шур, — сказал Кир. — Американцы заругают.

— Но конец-то виден? — спросил мент солидно, как всякий политически грамотный житель, размышляющий о новых успехах Родины.

— С таким пузом, как у тебя, точно не виден, — заметил Никич. — Скажи ему это, Кир.

— Мне тут жить еще, — огрызнулся Кир.

Мент понял это в том смысле, что местные кавказцы вряд ли одобрят слишком оптимистичный ответ.

— Ой, блядь, да, — сказал мент. — Их тут развелось — ужас. Все держат. Моя бы воля — я всех бы… Кир, а иди к нам потом, а? Отдохнешь — и иди! Вместе будем их тут… на место ставить, а? Давно пора показать, кто хозяин, — нет?

— Да он пьяный, — сказал Игорь.

— Ты только унюхал? — спросил Никич.

— Между прочим, он дело предлагает, — сказал Игорь. — Ты подумай, Кир.

— Подумаю, — ответил Кир.

— Ну ладно, иди. Клавдия Васильевна заждалась небось.

— Могу быть свободен? — спросил Кир.

— Да ладно, не подъебывай… Но если не проставишься, я тебя точно в изолятор заберу!

И мент загоготал.

— Следовательно, в Багдаде все спокойно, — подытожил Никич. — Пиздуйте, жители Багдада. Марш-марш.

— Ты как пельмени будешь? — спросила мать. — Со сметаной или с уксусом?

Кир молчал.

Мать подошла и посмотрела на него испуганно.

— Сережа… Я спрашиваю: ты пельмени будешь со сметаной? Или с уксусом?

— Со сметаной! — сказал Никич.

— Точно, со сметаной, — подтвердил Игорь.

— Со сметаной, — глядя в пространство, ровным голосом попросил Кир.

— Ты же всегда с уксусом любил!

О господи, подумал Кир. Какая разница — с уксусом, со сметаной… А с другой стороны — чего ты хотел? Ты хотел, чтобы она тебя стала расспрашивать, как там было? Во-первых, это все равно нельзя рассказать. И многое, кстати, забывается. Вспоминается во сне — главным образом ужас, а не какая-то конкретика. Так же и в гражданских снах, по первому году, вспоминались не приметы этой жизни, а ее радости или тоска. Ужаса никак не расскажешь и злости не расскажешь, а бывало ведь на войне и счастье, его тем более не объяснишь. Счастье было, когда однажды не дождались команды, бардак в эфире, никто не знает, чего делать, — и тогда сами вошли в Грозный, и продвинулись на полкилометра, и убедились, что взять их врасплох ничего не стоит, очень просто, и вполне можно воевать, если по-умному. Не это же рассказывать, верно? Вообще непонятно, о чем говорить с матерью.

Вдобавок эти двое. Они мешали.

— Мы мешаем, Кир? — спросил Никич.

— Да ладно, — ответил Кир.

— Ну, ладно так ладно, — вздохнула мать и полила сначала сметаной, а потом уксусом.

Получилось невыносимо. Такой избыток любви, что в рот взять нельзя.

— Прошу, — сказал Кир и сделал приглашающий жест.

— Я ела, — сказала мать.

Приглашал он, понятно, не ее. Никич подошел, нагнулся над пельменями и стал принюхиваться.

— Дым его угоден Господу, — сказал он.

Он буквально набит был такими фразочками, никогда не знаешь, откуда берет и чего сейчас ляпнет.

— Ништяк пельмешки, — заметил Игорь. — Готовые — совсем другой вкус.

— Не скажи, — возразил Никич. — Эти… «Дарья», что ли… Из бычков. Вполне были ничего.

— То-то ты ряху и нажрал, — сказал Игорь.

— Это не от еды, а от конституции.

— Кир, водочки попроси, пожалуйста, — деликатно сказал Никич.

— Да ты что, — сказал Кир.

— А? — обернулась мать.

— Нет, это я так, — смутился он. — Мысли, ма.

Мать посмотрела на него долгим подозрительным взглядом, он его хорошо помнил — еще когда заболевал в детстве и врал, что чувствует себя отлично, она изучала его так же подозрительно.

— Сережа, — сказала она наконец. — Ты как?

— Господи, все в порядке, — раздраженно сказал Кир. Мать наверняка начиталась тут про афганский и чеченский синдром, про ветеранов, не находящих себе места, про контуженных и инвалидов, бросающихся на людей… Ужас, до чего небогатый набор мыслей помещался в головах у нынешних людей, у всех решительно. Оттого и воевали херово, что не могли ничего просчитать, думали в рамках «да-нет», считали на два хода.

— Вот именно, — сказал Игорь. — Что они тут себе думают? Ты объясни ей, что общаешься с друзьями.

Призраки заржали. Не будет вам никакой водки, подумал Кир.

— Мам, — сказал он вслух. — Я иногда разговариваю сам с собой. Это не значит, что у меня крышу сорвало или мало ли. Это потому, что, когда в разведке, долго одному иногда быть приходится. В засаде там или мало ли. И чтоб не спятить, начинаешь разговаривать или петь. Это просто привычка, мам. Я могу без этого свободно.

— Ты кого вечером позовешь?

— Да кого хочешь. Во дворе там…

— Или мало ли, — сказал Никич.

Кир хотел показать ему кулак, но удержался. Положим, он привык в разведке разговаривать сам с собой, но показывать кулаки невидимому врагу он все-таки не привык, не до такой степени ему было одиноко.

— Тане сам позвонишь?

— Ну, давай… Да она знает, небось. Меня из ихнего дома мент сегодня видел, так уж явно раззвонил.

— Пашки Кузнецова брат?

— Ну. Мордатый стал удивительно.

— А чего ж не мордатый. — Эта тема была матери приятна, она совпадала с ее вечным убеждением — всем хорошо, одни мы самые бедные. — Они не делают ни черта, им черные платят. Весь город знает, что платят. Танька говорила — тоже все время отстегивать приходится. Ей ночью там знаешь как страшно?

— Что, охраны нет?

— А что толку с той охраны. Насосется и дрыхнет. А ей круглые сутки торговать, сутки через двое. Хозяин требует, чтобы двадцать четыре часа.

— Ну вот, — сказал Кир. — А ты говоришь, иди в охрану.

— А чего? — сказала мать. — Я поговорю, да Таня поговорит, да кто хочешь. Делать не надо ничего.

— Это не охрана, — сказал Кир.

Никич сосредоточенно нюхал пельмени.

— Очень прилично, — сказал он уверенно. — То есть просто как дома.

— Ты бы водки все-таки попросил, — напомнил Игорь.

— Мам, — сказал Кир. — Я это… Ну, я не пью, ты знаешь. Так только, чтоб компанию поддержать. — Он не удержался и усмехнулся.

— Это ты мою компанию хочешь поддержать? — улыбнулась она.

— Ну, и твою… Может, и ты?

— Печень, — сказала мать. — Какое там.

— Ну, вот… А мне бы чуть-чуть, а?

— Да вечером все равно же…

— Ну, капелюшечку.

— А, ладно, — сказала мать. — Это ты в детстве… когда ролики просил… так же жалобно.

Она вдруг заплакала, обняв его голову. Кир понял, о чем ей напомнили ролики.

— Ма, — сказал он твердо. — Да фигня это все. Да я на них еще поеду, вот увидишь. Я же когда хожу, то незаметно почти.

— Я не о том…

— А о чем?

— Долго не было тебя.

— Ну, все же в порядке, — сказал Кир.

Ему было неудобно, что мать плачет при Игоре с Никичем. Черта ли они вообще приперлись? Ему стыдно было за свою квартиру, за восьмиквартирный двухэтажный дом на улице Володарского, не бывавшего в Кораблине даже проездом. За убожество, за разговор, который тоже выходил не такой. Все было как в плохом кино — узко, бедно. Словно все, с момента возвращения, происходило в чьем-то не шибко богатом воображении, вроде его собственного или хуже.

Мать налила полную стопку. Кир помнил эти стопки, их купили незадолго перед смертью отца, Кир ходил в третий класс. Первым потянулся Игорь.

— Куда ты лезешь, — обиделся Никич.

— Сиди, тормоз!

— Ага, тормоз. Ты всегда первый успеваешь — и зажмурился первый.

Игорь вдумчиво нюхал, но на эту реплику обиделся.

— Кто?! Кто первый зажмурился?!

— Ты, — невозмутимо сказал Никич.

— Да я глаза тебе закрыл!

— Блядь, какая наглость!

— А правда, — сказал Кир, — интересно. Кто первый-то?

— Где? — спросила мать.

— Из класса нашего кто первый вернулся?

— Да все уже вернулись, — сказала она недоуменно. — Это же только ты остался. Вас и ушло не так много. Кто мог, Красильникову на лапу сунули, только мы крайние да Суховы…

Красильников был местный военком, достраивавший под Кораблином уже вторую дачу.

— Он первый, я бля буду, — сказал Никич, отпихивая Игоря и склоняясь над стопкой.

— Бля будет, — кивнул Игорь.

— Да ладно, небось обоих накрыло, — сказал Кир тихо. Ему не нравилось, что они ссорятся.

— Нет, Сухов-то в порядке, — сказала мать. — Он под Вологдой был, во внутренних. Сейчас по области ездит с автолавкой.

— Хорошо, хоть в менты не пошел, — сказал Игорь.

— Точно, — кивнул Никич. — МВД объявляет набор скрытых садистов с комплексом неполноценности.

Мать улыбнулась, словно услышала. Или услышала?

10

— Ну вот, — сказал Кир, — это моя школа.

— У нас такая же была, — сказал Никич.

— Ты как учился-то? — спросил Игорь.

— Так себе. С троечки на четверочку.

— А какой предмет особенно интересовал нашего будущего героя?

— Пизда, — сказал Игорь. — Правда, Кир?

— Я, вообще, чертил хорошо, — сказал Кир.

Школа выглядела невыносимо обшарпанной, облупленной и почти прозрачной от ветхости. Он ни за что не повел бы призраков по местам боевой юности, но деваться больше было некуда. Мать с толстой тетехой Катей Семиной, бывшей одноклассницей Кира, рубила салаты, накрывала на стол, варила картошку — в общем, готовила немудрящее застолье. «Ты только под ногами будешь путаться, брысь!». Он и сам чувствовал неловкость: говорить не о чем, толку от него чуть. Пошел слоняться по городу. Город совсем не изменился — он помнил его точно таким. Да ничего тут не менялось. Правильно он остался на сверхсрочную. Мог еще на год остаться — ничего бы не изменилось. Валить надо было отсюда, да некуда.

— А ты как учился, Никич? — спросил Игорь.

— Я? Я, вообще, ничего. И в институте ничего.

— А, ну да. Ты ж инженер транспорта.

— А че? И был бы инженер транспорта, если б еще были инженеры…

— Чего ж ты служить пошел, если у тебя профессия в руках?

— А хули мне с той профессии. Лапу сосал год и сейчас бы сосал.

— Зато живой был бы.

— Нахуй такую жизнь…

— То есть ты за бабки? — уточнил Игорь.

— А ты за идею?

— Нет, — сказал Игорь. — Я тоже за бабки. Какая идея-то? Нет ни хуя никакой идеи.

— Стоп, — сказал Кир. — А если за бабки, что ж вы остались меня прикрывать?

— Ну ты сравнил, — обиделся Никич. — Это друтое дело.

— Ты живой был, — добавил Игорь.

Никич смерил его укоризненным взглядом и постучал себя по шапке.

— В смысле и остался, — поправился Игорь. — Живого кто же бросает?

— Коромыслов бросил, — вспомнил Кир.

Историю Коромыслова он знал хорошо: тот оставил раненого бойца и увел остатки взвода, и спас остальных. Самого его, правда, через неделю накрыло — на ровном месте подорвался на какой-то левой мине, там и мин-то не было.

— Ну и где теперь Коромыслов?

— А вы где?

— А мы очень даже неплохо себя чувствуем, — сказал Игорь. — Пельмешков вот поели, водочки попили… А Коромыслов, наверное, не может поесть пельмешков, он существует в разорванном виде, прости меня, Господи.

— А интересно, — сказал Никич, — если бабу понюхать, ну, я имею в виду там, в том месте, которым так интересовался рядовой Кириллов на школьной скамье… то возникнет ли эффект насыщения?

— Какого насыщения? — не понял Игорь.

— Насыщения бабой. Момент оргазма, я имею в виду.

— Ну, попробуй.

— Но где же я возьму голую бабу?

— А вот Кир пойдет ночью к бабе, и ты понюхаешь.

— Вы чего, мужики?! — не понял Кир. — Вы что… вы хотите тоже?

— Естественно, хотим.

— Нет, Никич, стоп! Что вы хотите, я догадываюсь. Но вы что… пойдете со мной?

— А куда же мы денемся, Кир? Ты сам посуди. Мы кому являемся-то?

— Нет, это полная хуйня, — возмутился Кир. — Это никуда не годится. Я вас не буду представлять в это время.

— Ну, не представляй. Вот сейчас давай попробуй. Не думай про нас минут пять, а мы посмотрим.

— Не думай о белой обезьяне, — процитировал Никич. — Кир, можешь не думать о двух белых обезьянах?

Они стояли прямо перед ним, плотные, убедительные, непрозрачные — только потрогать нельзя, — и ухмылялись самодовольно.

— Значит, так, — сказал Кир. — Сейчас мы будем ставить эксперимент. Мы будем устанавливать максимальное расстояние, на которое вы можете отойти без ущерба.

— Да пока ты нас видишь, мы хоть на километр, — сказал Игорь.

— Ладно. Вот я попробую зайти в парадное, а вы оба тут стойте. Договорились?

— Ты надолго? — тревожно спросил Игорь.

— Нет, на минуту. Ну, считайте, что я поссать пошел. Вам же тоже хочется ссать?

— Уже нет — сказал Игорь. — Давно уже нет.

— Счастливцы, блядь, — сказал Кир. — Хорошо быть кисою, хорошо собакою…

— Завидуешь? — спросил Никич.

Кир устыдился. Он быстро зашел в ближайший подъезд. В этом доме жил когда-то его приятель со смешной фамилией Колбасин, они потом уехали из города, отца куда-то перевели.

Игорь дернулся было за ним, но остался на месте. Никич стоял спокойно.

На стенах в подъезде были все те же надписи, которые помнил Кир, но прибавились и новые: «ПРЕВЕД ЗЕДАНЧЕГ» и «ВОВА РУЛИТ». Раньше, помнится, было написано, что Вова сосет. Порадуемся за Вову. Он полез в карман за сигаретами и чертыхнулся: карманы в штатской одежде были все не на привычных местах. Во внутреннем кармане куртки лежало письмо Морозовой. Он забыл про это дурацкое письмо и не выбросил его сразу, как приехал, а потом вдруг подумал: вот я не выкинул по дороге письмо, и с матерью все в порядке, а если б выкинул, то мало ли что. И он продолжал таскать его при себе, переложив в другую одежду. Теперь он понимал, что это идиотизм. Самое время было от письма избавиться, спустить в мусоропровод. Но мусоропровод был весь забит какой-то вонючей дрянью. Ладно, потом. Он сосчитал до шестидесяти и вышел. Призраки стояли в тех же позах, разве что Никич прислонил пулемет к стене.

— Ну как, нормально?

— Ничего, — сказал Игорь. — Одиноко только.

— Ты смотри там, — сказал Никич. — Побыстрей кончай.

— Да он и вставить не успеет, — сказал Игорь. — Кир, ты сколько уже без бабы?

Кир был без бабы долго. В последний раз, сейчас я вам скажу, когда же это было-то.

Это было в сентябре прошлого года в Моздоке. Действительно, все вышло позорно быстро. Но он и не старался. В том и дело было, чтобы побыстрей.

— Мужики, ну договорились? — сказал Кир просительно. — Не будете кайф ломать?

— Да ты еще погоди, может, она и не даст тебе.

Никич опять укоризненно посмотрел на Игоря и покрутил рукавицей у виска.

— Нет, но могла она… я не знаю… меняются же люди?

— Игорь, — сказал Кир спокойно. — Ты же мне друг как бы, да? Но я, блядь, не посмотрю, что друг…

— Я даже не посмотрю, что мертвый, — добавил Никич и хихикнул. Кир усмехнулся. Злоба прошла.

— Да ладно, Кир, — сказал Игорь. — Нормально все.

Он неощутимо хлопнул его по плечу. Или все-таки ощутимо? Кир уже привык, что руки Игоря и Никича проходят сквозь него, он не может ни потрогать их, ни врезать, если обидится. Но на этот раз он что-то почувствовал, что-то вроде ветра.

Прикосновение. Привычка, что ли? Или они с каждым днем обретают плоть?

— Мужики, — сказал он. — Вы как будто делаетесь реальней… или мне кажется?

— Это ты… — начал Игорь, но Никич посмотрел на него вовсе уж зверскими глазами.

— Это ты загнул, — закончил Игорь, потупившись.

— Ладно, иди еще детсад нам покажи, — сказал Никич.

— Ну, как, Сережа? — спросила мать с затаенной гордостью и вытерла распаренные руки о передник.

В центре стола красовался турецкий поднос, купленный Киром в универмаге на главной кораблинской площади. Стол ломился от яств, вспомнилась Киру фраза из сказки. Набор яств был предсказуемый, вечный, его и провожали с ним же. При виде соленых помидоров его чуть не вывернуло: он вспомнил начфина среди собственных заготовок, хлюпающего горлом, изумленно выкатившего зенки.

— Нормально, — ответил Никич за Кира. — Я вижу сальце…

— Сальце к сальцу тянется, — беззлобно заметил Игорь.

— Класс, — сказал Кир.

— Ты куда ходил-то? — спросила толстая Семина.

Она была уже замужем, но не переменилась ничуть: те же губы сердечком, так же густо намазанные. Мазалась она вообще без меры. Кир когда-то научился целоваться именно благодаря Семиной, хотя не чувствовал к ней ровно ничего. Просто Семина была доступней, мало кому отказывала. Говорили, конечно, что она в Кира влюблена, но мало ли. Семина в кого только не была влюблена, а замуж вышла за Тимофея Ракитина и фамилию взяла его. Ракитин был из второй школы, занимался спортом, тягал штангу, был чемпионом области, полным тупарем. Когда Кир стал ходить с Таней, он про Семину забыл начисто. Таня пришла в их класс только в десятом, тут сразу и началось. Многие хотели гулять с Таней, но гулял с ней Кир, два года гулял.

— Я так, школу смотрел нашу.

— Ты чего, Сереж? — спросила Семина с внезапным ужасом.

— Ну, а чего? Пошел человек школу посмотреть, что такого-то?

— Да ее же снесли, — пролепетала Семина. — Вы что, Клавдия Васильевна, не сказали ему?

Она перевела округлившиеся глаза на мать Кира и захлопала дурацкими накрашенными ресницами.

— Ее ж еще год назад снесли, Кир. После того, как начали школы загораться, ты чего, там не слышал, что ли? Ее признали аварийной, и все. Там теперь гимназия будет, тоже номер четыре.

— Ну вот, — сказал Кир, стараясь улыбнуться. — Я и смотрел.

— Да там же сейчас… там огорожено сейчас!

— Семина, — сказал Кир. — Я же тебе русским языком говорю: я смотреть ходил. Не в школу, а посмотреть, как там школа. Ну и увидел, что огорожено. Погулял вокруг — и домой.

— Нина Васильевна доску из кабинета к себе взяла. На память.

Ниной Васильевной звали директрису, математичку. Она Кира не любила с первого класса, говорила — звереныш растет, убить может. Как в воду глядела.

— Ну ладно, — сказал Кир. — Я покурю.

— Хватит курить-то! — прикрикнула мать. — Обкурился весь!

— Ничего, для аппетита, — отмахнулся Кир. — Не видела ты обкуренных!

Он вышел. Игорь с Никичем еще понюхали воздух и последовали за ним.

— Блядь, мужики, — сказал Кир. Руки его тряслись, он еле прикурил. — Что за хуйня?

— Нормально, — пожал плечами Игорь.

— Чего нормально? Чего нормально?! Это я что, совсем охуел, да? Я вас вижу — и то уже пиздец, а если теперь вообще начну видеть все так?

— Как — так? — полюбопытствовал Никич.

— Так! То, чего нету!

— Ну, не так плохо, — сказал Игорь. — Подумаешь. Это бывает, Кир. Ну, стресс, хуе-мое…

— Ты же давно тут не был, — с напором сказал Никич. — Ну и психуешь. И видишь, как было…

— А если б я туда зашел? — спросил Кир. — Если б я туда вошел и там остался?!

— Не ори. — Игорь дернул его за рукав; Кир почти ничего не почувствовал — но опять почти. Казалось, что-то такое пролетело мимо руки — как птица крылом задела.

— Чего — не ори?

— Мать услышит, запсихует.

— А я вообще ничего уже не понимаю! — сказал Кир и плюнул. — Вообще ничего! Что я, пьян, что ли, с одной стопки, если мне все мерещится, чего нет?!

— Кир, ну бывает же так, — успокоительно заговорил Никич. — Видишь то, что помнишь. Ты помнишь, что тут была школа, а ее нет. Я тоже в первые дни…

Он осекся.

Кир внимательно посмотрел на него.

— Что «тоже»?

— Ну… привыкал с трудом.

— Но ты же, прости меня, Никич, ты же…

Он не мог подобрать слово.

— Ну да, — спокойно сказал Никич. — Зажмурился. Но знаешь, Кир, домой вернуться — это тоже стресс. Особенно если раненый. Может, это как-то нога виновата…

Кир на всякий случай ущипнул себя. Призраки не исчезали. Собственная рука была живой, реальной, осязаемой — боль, правда, показалась уже не такой сильной, как тогда, в автобусе. Привык, столько нащипавшись-то. Живого места на руке не осталось.

— Ты иди, Кир, — мирно сказал Игорь. — Иди, мы тут постоим, воздухом подышим.

— А вам без меня… нормально?

— Ну, когда ты дома — конечно, нормально, — сказал Никич. — Ты же рядом. Иди давай, а то, я чувствую, исщипался весь. Прости, что мы за тобой шляемся. Это же не мы придумали.

— А кто? — резко повернулся к нему Кир.

— Это у нас какой день? — спросил Игорь, когда они остались вдвоем.

— Четвертый, — сказал Никич.

— Бля, долго еще. Он начал всасывать.

— Ни хуя он не всасывает. Вот когда начнет, тогда и надо…

— Что надо?

— Не знаю. Нам легче было. Все-таки вместе.

— Я уже думаю — может, зря? — сказал Игорь. — Может, так ему тяжелее?

— Ага, — сказал Никич. — А надо было, чтобы он один тут валандался.

— Мать жалко, — сказал Игорь.

— Мне, думаешь, не жалко?

— Бедно они живут. Мы и то лучше жили.

— А богатые, ты знаешь, в Чечню не вербовались, — сказал Никич зло. — И в армию не ходили. В армию ходили бедные, вот как этот. Чтоб воевалось лучше.

— Не говори, блядь, — сказал Игорь. — Я как подумаю — двадцать один год парню. Я хуею, дорогая редакция. Двадцать один год — и все…

— Да погоди ты, почему — все? Может, все совсем иначе будет. Может, у него все в шоколаде.

— Да? С чего, интересно?

— А это мы знать не можем, — сказал Никич. — Будущего никто не знает. Я вот, например, за что тут с тобой ошиваюсь?

— А зачем ты тогда во двор гранату кинул? Это тихий двор был.

— Если б я не кинул, — после паузы сказал Никич, — может, ты бы так и не узнал, что он тихий. Ты бы мог уже тогда ласты склеить.

— Ага, — сказал Игорь. — Месяц раньше, месяц позже. Невъебенная разница.

— Невъебенная! — с вызовом сказал Никич. — Мне бы сейчас хоть денек… по-человечески…

— Да, это верно, — вздохнул Игорь.

— Вот и скажи спасибо, — заметил Никич.

Он, кстати, и теперь не знал, был там кто-нибудь во дворе или нет. Врут, что там получаешь ответы на все вопросы. Там иногда забываешь и те ответы, которые знал. Просто большинство вопросов теряет значение, а это совсем другое дело. Вообще, надо заметить, там довольно немилосердно. Солдату легче в том смысле, что от него и тут почти ничего не зависит, так что он привыкает к внезапным переброскам и к тому, что за него все время решает кто-то другой. Правда, и тут и там рано или поздно наступает момент, где надо что-то решать самому. Здесь это чаще всего кончается переходом туда — в случае, если решение правильное или красивое. Там — тоже, наверное, переходом куда-то. Но у Игоря с Никичем пока не было случая это проверить.

Кир жевал, не чувствуя вкуса. Мать очень старалась, это чувствовалось, а вкус был какой-то картонный. Не надо, ох, не надо было убивать начфина. Начфин отнял у него всякую радость от возвращения, и вкус жизни, и чувство, что все теперь будет хорошо. Ногу потерял, человека, хоть и гадского, ни за что шашкой проткнул, — нет, определенно ему перестало везти на войне. Хорошо, что он дома.

Игорь с Никичем ходили вокруг стола и нюхали то из одной, то из другой тарелки. Что-то с ними происходило — то ли они, нанюхавшись, становились телесней, то ли гости пьянели, но некоторые уже на них оборачивались, растерянно изучали пустоту за спиной, хватались за уши или волосы, когда Игорь с Никичем задевали их. Призраки этого не замечали. После выпитого они совсем обнаглели и пересказывали Киру все разговоры за столом.

Кир слушал вполуха. Он смотрел на Таню. Таня не села рядом с ним, и он не знал, как это понимать. Впрочем, она вообще не любила садиться на соседний стул в общих застольях. «Как свадьба получается», — говорила она, улыбаясь виноватой улыбкой, которую Кир не любил. Виноватая-то виноватая, но было в ней сознание правоты. То есть для тебя-то я повинюсь, чтоб тебе легче, но ты пойми, сейчас нельзя. Такое же выражение у нее бывало, когда она не давала. Извини, не хочу. А что я, машина, чтобы вот так сразу, по первому требованию? Иногда она не давала в самый неожиданный момент. Весь вечер гуляли, все нормально. Пришли к ней. И дома никого. И не дает. Виноватая улыбка. Перед армией, в последнюю ночь, так же улыбаясь, сказала: нет. А почему? А потому что вот вернешься, и тогда все будет. Это чтоб наверняка вернулся. Он страшно обиделся тогда: последняя ночь! Но она, значит, как знала. И может, если б все было, то он бы сейчас валялся в том снегу и вернулся бы уже призраком, как эти. А так — она его все два с половиной года хранила, только напоследок немножко не уберегла. Так на одну двадцатую примерно. Когда Кир на нее глядел, он понимал, что нога — фигня.

Таня не изменилась совершенно, и если она будет с ним, то везде прорвемся. Хорошая, красивая Таня. И дело не в том, что красивая, а в том, что не отсюда. Таня такая, что ни за что не будет драться, никакие блага не станет выгрызать, будет спокойно ждать, пока принесут на блюдечке. И что самое смешное, принесут. Таким всегда приносят. Еще когда она только вошла в класс, было ясно, что вошел человек взрослый, все про себя знающий. Кир никогда у нее ничего не спрашивал про то, кто был первый да когда началось: у них в классе многие в четырнадцать начали, сам он только из какой-то инстинктивной брезгливости терпел до пятнадцати. Но Таня явно все знала, да и какая разница — кто и когда первый. Бывают такие, что с рождения все знают. Таня была девушка сильная, в ней не было всей этой гнили, теснившейся вокруг. Стержень был. Он когда с ней был, то себя уважал. Мы ведь любим тех, с кем сами себе нравимся. С ней он нравился себе. Не Семина, с которой любой может. Таня — она… Удивительно, насколько не меняются такие бабы. Он замечал иногда — вот ей сорок, а выглядит лучше двадцатилетней; у них в Кораблине таких мало было, конечно. Но в Рязани он видел. С Таней годы тоже ничего не делали. Хотя какие годы — двадцать один… Не дело, чтобы такая сидела в палатке. Мы сделаем так, что она в палатке сидеть не будет. Она у нас будет так сидеть и так ходить, что вы все, бляди, обзавидуетесь, вы все поймете тут, в своем Кораблине, кто у нас тут живет. Странно, в Моздоке он от водки злился, а здесь добрел.

О черт, письмо, письмо Морозовой. Вспомнил про Моздок — все настроение испортилось. Но Таня, Таня… К себе поведет или останется? В палатку не пойду. Не буду в палатке. Пусть остается здесь.

Они ничего друг другу не успели сказать. Мент действительно ее предупредил, она позвонила, мать сказала — приходи. Вот, пришла. Принесла ликер какой-то иностранный. Наверное, из палатки. Свитера этого он на ней не видел, новый свитер. Ну а что такого, что ей, три года старье носить? Не будет такая баба старье носить. Таня, золотая голова.

— Ну? — спросил он Игоря, понимая, что вопрос жестокий, а что делать? Что, только о плохом говорить? — Как тебе?

— Ничего, вкусно.

— Я не про то, Игорь. Я про Таньку.

— Рыжую?

— Сам ты рыжий, блядь. Золотая.

— Ну клевая телка, конечно. Молодец, Кир.

— Как думаешь, срастется все?

— Ну почем я знаю, Кир. Ты ж с ней был, не я.

— Ну, может, интуиция какая особенная. Просекаешь чего-то, чего люди не видят.

— Нет. Это ты брось.

— Ты с кем разговариваешь? — спросил мент, сидевший справа и порядочно уже набравшийся.

— Да глюк у тебя, — сказал Кир.

— А… А ты скажи, Серега, вот ты людей убивал?

— Нет, блядь, он исключительно только пальцем в жопе ковырялся, — издевательски сказал Никич.

Мент пристально посмотрел на него, встряхнул головой и снова обратился к Киру.

— А я убивал. — сказал он. — Бля буду, убивал.

— Ага, — сказал Никич, — ногами в дежурке. Я твой пиздец, понял? Я совесть твоя! Я самое ужасное привидение!

— Слушай, кончай, — засмеялся Кир.

— Бля буду! — повторил мент. — Точняк. Я ж зону охранял. На меня попер один. В побег шел. Потом выяснилось — матерый уголовник. Ма-те-рый! — Это слово ему очень нравилось. — Он бежал… он знаешь, сколько раз до этого бежал? Это у него был третий побег, не то четвертый! Вру! Вру! Пятый!

— Шешнадцатый, — сказал Никич. — И все в него стреляли, и все попадали. Тоже наш брат призрак был, нет?

— Ух, ух, я малютка привидение! — заухал и Игорь.

— Ну харэ! — взмолился Кир, корчась от смеха.

— Чего ты ржешь? Ты не веришь?! — обиделся мент. — Бля буду!

— Да ты уже, — сказал Никич.

— Я стреляю, — продолжал мент, — а кишки… кишки синие!

— У тебя, что ль? — продолжал издеваться Никич. — Это бывает. От страха кишки наружу, блядь. Высрал кишки. И они синие.

Кир корчился, но ржать в голос себе не позволял. Хули, мент. Может обидеться. Начнет палить. Перестреляет тут всех до синих кишок. Кроме того, надо иметь в виду начфина.

— Да плюнь ты, Кирюха, — сказал Игорь. — Не было никакого начфина. Тебе привиделось.

— Точно мысли читаешь, — сказал Кир. — Что ж ты врал, блядь? Не лезь в мою голову!

— Я не лезу, — сказал мент и отодвинулся.

— Ты сам вслух говоришь и не слышишь, — вступился за Игоря Никич. — Ты сам сейчас сказал: начфин.

— Не может быть.

— Точно. Следи за собой, будь осторожен.

— Так что убивал, да, — сказал мент. — Кишки, блядь. Сколько в человеке кишок. Я никогда не думал. Синие от крови, наверное. Жилы же тоже синие.

— От холода, еб-ты, — сказал Игорь. — Это же зимой, наверное, было, на Крайнем Севере, в районе Воркуты.

— Не, под Омском, — поправил мент.

— Этому больше не наливать, — сказал Игорь. — Он нас уже видит.

Кир расхохотался.

— Чего ржешь? — обиженно спросил Игорь.

— Да чего, чего… Сейчас все ужрутся и вас увидят: как я наутро буду объяснять, откуда тут взялись двое в камуфляже? Блядь, вот какие черти пошли… Раньше все чертей видели, а теперь, блядь, двоих в камуфляже…

— Заебал ты, Кир, своим юмором, — обиженно сказал Никич. — Ты жри давай, а то сам уже без закуски набрался. Сейчас еще кого-нибудь убьешь на хуй.

— Слышь, Илья, — спросил Кир соседа слева. — А чего Толян не пришел?

— Толян товар из Москвы гоняет, — солидно сказал Илья. — В люди вышел.

— Ни хуя себе в люди. Если б он в люди вышел, он бы точку держал. Крышевал бы.

— Сейчас другое, — сказал Илья. Он был молчалив и толст уже в школе. Бывало, слова не выцедит — пыхтит, пыхтит, тяжело ворочает мысли. — Сейчас поубивали всех, которые крышевали.

— А кто крышует?

— Другие пришли. Хуй его знает, что это за люди.

— Чего, кавказцы?

— Да не. Совсем новые.

— ФСБ? — для хохмы спросил Кир.

— Я не ебу.

— А. Оно и видно. — Кир налил Илье и себе. — А Толян чего?

— А Толян товар гоняет.

— Что за товар?

— Мануфта.

— В смысле?

— Ну мануфта, мануфактура. Хуйня всякая. Кофты, блядь. Тапочки.

— Ага, — сказал Кир. — А чего, свои не делают уже?

— У нас ни хуя не делают, — сказал Илья и выпил.

— Оно и видно.

Киру было обидно, что Толян не пришел. Это был не то чтобы лучший друг. Кир не хотел бы с ним оказаться на войне, потому что в надежности его вовсе не был уверен, — Толян был хитроват и скользок, но это у него как-то мило выходило. Он вечно что-то мутил, затевал. Это он придумал расписаться всем на бутылке и сохранить ее до Кирова возвращения, а потом всем вместе распить. Сейчас ее распивали без Толяна. С водкой за три года что-то случилось — не то она частично утратила крепость, выдохлась, что ли, и вкуса почти не было. Надо было, наверное, распивать втроем, тем же составом, каким расписывались на этикетке. Вообще ничего нельзя откладывать: вот, вернемся, выпьем… заработаем, женимся… Все надо делать сразу, через минуту уже не хочется.

Вошла мать, внесла поднос с уткой. Этот поднос был старый, с советских времен. Жостковский, или как он еще назывался. Утка была редким лакомством даже при отце. Матери она очень удавалась, лучше пельменей, и она говорила, что делает утку по-пекински. Рецепт ей рассказала давным-давно заезжая китаянка. Настоящую утку по-пекински Кир никогда не ел, сравнить ему было не с чем, но блюдо было волшебное и вкус — как в детстве. У языка и носа своя память, откусишь кусок утиной ноги — и вспомнишь все, про что и не думал сто лет.

— Ребята, поднос уберите, — сказала мать. — Видали, какой Кир мне поднос привез? Красота, да?

— Ой, красота, — сказала Семина. — Я прямо не знаю. У нас я похожий видела в универсаме, но совсем не такой. Никакого сравнения.

— Небось у чеченов отобрал, — сказал мент одобрительно. — Брал у чеченов?

— В Ростове купил, — сказал Кир.

— Сейчас он тебе расскажет, как брал у чеченов, — предупредил Никич. — Как людей убивал, уже рассказал. Сейчас расскажет: стою я на вышке, и тут идут чечены. Я думаю: как так, чечены?! Надо что-нибудь отобрать! Отобрал. Кишки синие. Я отбираю, а кишки синие. Прикинь, на хуй!

Кир чуть не сполз на пол от смеха.

— Ребята! — сказал он громко. — Ребята, до чего ж я рад, что вы со мной!

Все замолчали, думая, что сейчас будет тост.

— Что вы со мной… все, — добавил он, видя это всеобщее ожидание. — Что вы пришли, вот, не забыли. Маму тут не забывали. Я хочу выпить за то, что мы опять вместе… все. И я еще хочу сказать, что есть два человека, которых тут нет… временно. Не по их, конечно, вине. Но я хочу и за них выпить тоже, как будто они тут есть. Это важно, что они тут, и чтобы… короче, за вас.

Он здорово набрался и сам чувствовал это, но под закуску как-то шло мягко, незаметно. Игорь и Никич одобрительно кивнули и отнюхали из рюмок у Семиной и Таньки.

Танька и Семина о чем-то переговаривались, очень тихо. Сначала Семина хихикнула, потом скривилась. Танька на нее не смотрела, смотрела на Кира. Так и отвечала Семиной, глядя на Кира.

Никич подошел к Киру, встал позади стула.

— Серый, — сказал он тихо, — атас, тут такое дело…

— Чего?

— Толстая эта… твоей бабе в уши ссыт.

— Ну, она дура известная…

— Да ты прикинь, чего она говорит! Она говорит, что тебе ногу по яйца отрезали!

— Не пизди, Никич, — сказал Кир.

— Точно, точно, — подтвердил Игорь, стоя левей, за Илюхиным стулом. — Так и говорит: ногу по яйца отрезали, и теперь у него не стоит.

— Не подъебывайте, мужики.

— Я сам слышал! — сказал Никич. — Клянусь!

Настроение у Кира немедленно рухнуло.

— А Танька? — спросил он одними губами.

— А чего Танька? Танька говорит — не твое дело.

— А Семина?

— Толстая? А она говорит: ах, какой парень был.

— А Танька?

— А Танька говорит: он и есть такой.

Да, это был хороший ответ. И главное — это был Танькин ответ, тут не могло быть сомнения. Значит, они вправду все слышали. И Танька так улыбалась сейчас, глядя на него, словно для него одного это говорила: да, ты и есть такой, все как было, ничего не бойся.

— Семина! — сказал Кир.

Семина насторожилась.

— Чего, Сережа?

— Ты кушай, кушай, — сказал Кир, подражая материнским интонациям. — А то ты не кушаешь ничего. Похудеть можешь.

Семина фальшиво засмеялась.

— Чего ржешь? — зло сказал Кир. — У нас один прапорщик не ел, не ел и помер. Правда, его в зиндане держали. Когда нашли, тридцать кило весил. Кушал плохо. Кушай, Семина. Но ты учти какую вещь: нога у меня отрезана, Семина, всего только ниже колена. Поняла?

— Да ты что, Сереж, — залепетала Семина. Киру стало ее жалко.

— И хуй, Семина, — закончил он, — стоит у меня до звона. Совершенно. Я бы тебе показал, но придется тебе, Семина, поверить на слово.

Семина подавилась разведенной облепихой.

— Ты что, Сереж, ты что…

— Но разведка доложила точно! — запел Никич.

Все грохнули. И было непонятно, над чем смеются — над фразой Кира про хуй или над песней Никича. В принципе все были уже в таком состоянии, что запросто могли видеть Никича или по крайней мере слышать песню.

— А чего он теперь, мысли читает? — спрашивала Семина у Тани, пока они помогали матери Кира убирать со стола и мыть посуду.

— Он же разведчик. Может, по губам…

— Хуясе, по губам! Это если бы я так понимала, то сколько же я всякой дури слышала бы!

— А может, слух такой чуткий.

— Танька! А если он…

— Если он что?

— Узнает! — страшным шепотом сказала Семина.

Танька посмотрела на нее ледяными серыми глазами.

— Что узнает?

Семина молчала.

— Чего ты сама такого знаешь, Семина? Ты вообще не знаешь ничего!

— Да? — сказала Семина. — Ну, дело твое…

Дальше посуду мыли молча. Танька только усмехалась иногда краем рта и качала головой.

Мужчины курили на крыльце. Игорь с Никичем в сторонке что-то обсуждали. Кир прощался с друзьями и думал о том, как поведет себя Танька. Он до сих пор не знал, чего от нее ждать. Так и надо, иначе какая же это любовь?

Во всем этом прощании, однако, было какое-то вранье. На гражданке вообще все давно состояло из вранья, задним числом это было понятно и в армии. Когда прощались. Все эти обещания распить бутылку, на которой расписались, и вообще… Мужская типа дружба, сдержанные объятия, рукопожатия, обещания «не забывать тут твоих»… Толян вообще к его матери не заглянул, хотя один из всех поднялся. И теперь всем их обещаниям помочь была такая же цена. Никто его не будет никуда устраивать, и вообще. Он и не верил особенно, что кто-то в Кораблине поможет, но лишний раз убеждаться, до чего все сгнили, было все-таки противно. Призраки были гораздо живее местной публики. В их надежности он по крайней мере убедился. Они его не бросали, потому что не могли. Беда человеку, чьи лучшие друзья — два покойника.

— Ну, Серый, — пятый раз повторял мент. — Ну, ты, Серый… Если что, Серый…

— Бывай, бывай, братан, — пытался Кир выбраться из его объятий.

— Мы же с тобой, — бессмысленно говорил мент. — Мы же с тобой такое мутили. Мы в Ханкале с тобой… в Адхан-Юрте… А ты знаешь, что я там был?

— Был, был, — говорил Кир. — Конечно.

— Собрали всех, говорят — кто в Чечню, шаг вперед. Я сразу шаг вперед, потому что там Серега Кириллов, мой закадыка! Мой Кирюха! И нас всех в командировку туда. Мы все зачистили — и назад. Веришь, братан?

— Конечно верю. Как вы все зачистили, так нас позвали и показывают: видите, как надо защищать? А вы, бляди, ни хуя зачистить не можете! А Леша Кузнецов из города Кораблина раз-раз, и всех зачистил!

Мент захохотал, откидываясь назад:

— Во-во!

Он тут же посерьезнел и опять впал в мужской пафос.

— Короче, слышь, Серый. Если тебе что… то ты только слово, да? Только слово! Где я живу, ты помнишь?

— Ну а как же, Леха. Такое не забывается.

— Ну все, все. — Он отшатнулся и, держась за стену, с пьяной решимостью устремился прочь.

— Ты сам дойдешь-то?

— Не бэ! — отозвался он из темноты.

— Как же не бэ, когда именно бэ, — сказал Вася Васильев, почти весь вечер промолчавший. С этим Кир никогда особо не дружил — а, кажется, зря. Мужик был без понтов, нормальный, то, что надо.

— А они что тут, все такие? — спросил Кир.

— А другие были?

— Тоже верно. Слышь, Вася, чего посоветуешь?

— В смысле работы?

— Ну.

— Да хер ее знает. Я на сервисе, но это, сам понимаешь, больше семисот в месяц никак не набежит. Хорошо, если косарь. Тут в основном «Газели» чинятся и «Жигули».

— Ну ясно, — сказал Кир. — Но я же вроде не слесарь, понимаешь?

— Да это научишься… Вопрос — на хуя?

— А еще что?

— А еще — бригадиром ремонтников можно. Ты же с руками, я помню. Набери молдаван бригаду в Москве и работай. Их до хуя едет. Или таджиков. Будешь коттеджи строить. Там много лазить не надо, командуй — и все.

— Ладно, — сказал Кир. — Подумаю.

— Если чего, ты не парься, звони. Давай я тебе отзвоню на мобилу, у тебя отпечатается.

— Нету мобилы, — сказал Кир.

— Ну, так запомнишь. — Он сказал телефон, действительно легкий. — Давай.

— Давай.

Этот был приличный, но и ему Кир был не особо нужен. А впрочем, он и не рассчитывал, что будет кому-то нужен. С ногой он бы живо устроился, трудно было привыкать к ущербности, зависимости — это было унизительней всего. Начнут жалеть. Мать тоже, вокруг подноса пластмассового квохчет… Всегда теперь будет жалеть. Опора выросла, блядь, оглобля…

На крыльцо вышли Таня с Семиной.

— Пока-пока! — игриво сказала Семина, чмокнула его в щеку, обдав запахом винища, и уцокала вниз по улице.

— Останешься? — спросил Кир прямо.

— Кир, я бы очень… — Она потерлась носом об его щеку. — Колючий…

— Побреюсь.

— Кир, еще товар принимать…

— Ну пошли, примем.

— Да ладно тебе!

— Нет, пошли, пошли. Посмотрю заодно, что за товар.

Она посмотрела на него с любопытством. Он прикинул: пьян, без ноги… Если драться, то надо первым ударом опрокинуть и додушивать уже на земле, потому что в стойке он сейчас, прямо скажем, не боец. Ну, посмотрим, с кем она там принимает — и что.

— Пошли. — Она опять улыбнулась углом рта.

Он знал эту улыбку. Блядь, откуда такая баба в Кораблине? Как ее сюда занесло, откуда они вообще берутся? Им же тут нечего делать, им надо валить отсюда как можно быстрее, а не товар принимать.

— Сидел бы ты дома, Кир, — сказал Никич, выходя на крыльцо.

— Ничего, ничего, пошли, — решил Игорь. Кир незаметно приложил палец к губам. Таня молчала. С ней и молчать было неплохо. Шли медленно, чуть касаясь друг друга плечами. Сзади Никич стукнул долбаным своим пулеметом о мостовую — остановился, чтобы перехватить половчей. Таня резко обернулась.

— Ты чего? — спросил Кир.

— Так. Послышалось.

— Да ладно, может, где дверь хлопнула…

Она опять посмотрела на него так, как только она и умела, — очень понимающе и с некоторым вызовом.

— Интересный ты стал какой, Кир.

— Да? Чем же?

Он смутился и сам на себя обозлился за это.

— Загадочный такой… И писал редко…

— А чего писать, Тань? Там не приветствуется… И потом, это кажется, что все война, война. Там тоже своя скука.

— Я думаю, — сказала она. — Похудел ты здорово.

— Да это фигня. Я в первые полгода в учебке потолстел даже. На кашах.

Она молчала и смотрела, явно собираясь о чем-то спросить. Ждала, наверное, пока сам скажет.

— Ну, пошли? — сказала, не дождавшись. Он собирался было заговорить об Игоре с Никичем, но Никич за спиной предостерегающе погрозил пальцем.

— Хочешь, чтоб она совсем тебя за ебнутого держала?

— Ладно, идем, — сказал Кир.

В палатке сидела сменщица — белесая пухлая девица; с чего их раздувает тут? С картошки, с лапши?

— Спасибо, Наташ, — сказала Танька. — Выручила.

— Ничего. — Та зевнула. — В другой раз меня подменишь.

— Таха не звонил?

— Чего ему звонить. Он в два привозит. Скоро уж.

— Ну, беги.

Наташа, конечно, никуда не побежала — она с достоинством поплыла вниз по улице, к реке, покачивая тяжелым задом.

— Вот жопа, а? — мечтательно сказал Никич. — С плохими зубами не наешь такую жопу!

— Беги, понюхай, — сказал Игорь.

— Че, не нравится? — обиженно спросил Никич.

— Толстому вроде тебя сойдет…

— У Натахи муж есть, — сказала Таня, словно слышала весь предыдущий диалог. — Он, правда, объелся груш, но когда выпьет, то метелит ее очень сильно.

— А когда трезвый?

— Когда трезвый — за мной бегает. А только я ему вот. — Таня сложила красивую двойную фигу.

Подъехала «Газель», когда-то белая, явно много месяцев не мытая. В полку на таких машинах писали: «Вымой меня, лошара!».

Выскочил Таха — типичный чех, Киру не надо было приглядываться, чтобы отличить эту волчью породу в толпе любых кавказцев. У этого все были враги, даже свои. Кир, кстати, часто замечал, что пресловутая солидарность чеченцев — вранье и блеф, сдают друг друга как милые. И вокруг всех ненавидят, и друг друга ненавидят. Если кто и достанет Басаева, то свои. Кадыров вон как своих мочит. Ни хрена святого вообще. И этот Таха — ему похуй, что чеченец, что нечеченец. Наебать и убить, и впарить гниль, а самому навариться, и ничего больше. В кино чехов показывали неправильно, романтично. Они никакие не воины Аллаха. Их можно было уважать, да — за то, что злоба в них была сильнее смерти, они даже смерти ни хрена не боялись. Но вообще-то мужчинство их было действительно мущинство, лажа. Именно такого чеха и ожидал увидеть Кир, и точно такого он увидел. Что-то все очень уж совпадало с его ожиданиями.

— Ты чего привез? — послышался Танин недовольный голос. Она совершенно не боялась Тахи, это хорошо. В случае чего и мужики не помогут. Вот блядь, нас трое, а драться мне одному.

— Лапшу, — хмуро сказал Таха.

— Лапшу забирай. Я китайскую лапшу сказала не привозить.

— Хорошая лапша, — все так же угрюмо настаивал Таха.

— Сам жри. Ее не берет никто. От нее изжога.

— Какой изжога, слушай? Бери лапшу.

— Сказала — увози. А чего «Флагман» не привез?

— Не было «Флагман». Бери «Топаз».

— Просила «Флагман», — ворчала Таня. — А пастила где? Я просила пастилу!

— Нет пастилы. «Твикс» есть, бери «Твикс».

— «Твикс» я само собой возьму. Ты смотри мне, Таха. Я когда что говорю — ты это вези, понял? Или я Вовке скажу.

Ни хуя себе, подумал Кир. Вот оно и вылезло. Вовка.

— А ведь он ее трахает, — тихо сказал Никич, но Кир услышал.

— Да ладно! — не поверил Игорь.

— Блядь, я тебе точно говорю.

— Да он урод.

— А тут не смотрят — урод, не урод… Ты вспомни, каких ты драл, когда мы в Ножай-Юрте были. Без слез не взглянешь.

— Ну, мы другое дело.

— А что другое? У нас хоть может стоять или не стоять, а им вообще похер…

— Кончайте, — сказал Кир и сплюнул.

— Сейчас, Сереж, сейчас, — ответила Таня. — Все, Таха. Езжай. Лапшу чтоб больше не привозил.

— Я это… Отойду, — сказал Кир. Он отошел в кусты, мужики поняли и потянулись к нему.

— Парни, — сказал Кир. — Я все понимаю. Но я очень прошу. Вот пока я конкретно буду с ней говорить… там… вы, пожалуйста, не лезьте, ладно? Постойте тут. Если совсем начнется ломка, стукните, что ли, и я выйду.

— Да ладно, иди, — сказал Никич. — Чего вы там делать будете, там тесно…

— Мы найдем, — сказал Кир. — Только чтобы без вас, ладно?

— Давай, давай. — Игорь неосязаемо подтолкнул его к палатке.

— Кто такой Вовка-то? — спросил Никич.

— Брат двоюродный, — соврал Кир.

Внутри действительно было тесно.

И душно, несмотря на ночь. Лето было жаркое, с частыми сухими грозами.

Кир уселся на ящик, Таня села к нему на колени и стала гладить по голове. Он всегда об этом мечтал, все три года — чтобы она просто стала гладить его по голове, ничего не говоря. — Таня, — спросил Кир, — кто такой Вовка?

— Дурак ты, — сказала Таня.

— Это факт. А все-таки кто такой Вовка?

— Да он… помогает мне тут.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

— Почему. Все понятно.

— Он, если меня кто обидит… в асфальт закатает.

— Ну, правильно.

— А если бы не он, меня бы тут все обижали.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно, — повторила она. — Тебя три года не было.

— Встань на минутку.

Она встала, он принялся поправлять несчастный протез.

— Ой, прости. Я и забыла.

— Ничего, натирает только…

В дверь бешено застучали.

— Сейчас! — с досадой крикнула Таня. Идиоты, подумал Кир. Впрочем, если стук слышен и Тане — это наверняка не они. Значит, Вовка. Тогда все хуже. Правда, в тесном пространстве палатки ему было проще, тут преимущество за ним…

— Тань, скорей! — заорал хриплый голос. — трубы горят!

— Трубы у него горят… — Она оправила платье и открыла дверь. — Чего тебе?

— А чего есть?

— «Топаз».

— Давай. Тань, а может, компанию составишь?

— Ну тебя!

— Ну Та-а-ань!

— Иди давай, — негромко сказал Кир.

— Понял, — ответили снаружи. В следующую секунду Таня вскочила в палатку, захлопнула за собой дверь:

— Ну козлы…

Она уселась у ног Кира, прямо на пол.

— Слушай, Сереж… Ведь можно хороший протез, а?

— У меня хороший. По лицензии.

— Ой, знаю я эти лицензии… Давай хороший, а? Деньги есть.

— У меня тоже.

— Ой, правда, чего это я… Ты же там штуку в день получал, да?

Вот это его царапнуло. Про штуку она сказала с уважением. И даже если уважение относилось к нему, а не к штуке — все равно плохо. Нельзя уважать человека за то, что он на войне получает штуку. За войну — можно, за штуку — нельзя. Впрочем, если бы он не был на войне, тоже бы сейчас, небось, все мерил в штуках. Поэтому он и остался на войне, но никому нельзя было это объяснить.

Таня вернулась к нему на колени и поцеловала в нос, потом в губы, потом снова погладила по голове.

— Ничего ты не понимаешь, — снова сказала она.

— Я пойду, Тань.

— Куда?

— Домой.

— Да посиди! Надо же поговорить, в конце концов!

— Я с матерью еще толком не говорил.

— А, — вздохнула она. — Ну, тогда иди.

Это его еще больше обидело. Он думал, она будет его удерживать.

— Сереж!

— Что? — обернулся он с надеждой, которую не сумел спрятать.

— Ты думаешь, я из-за ноги?

— Да ладно, Тань.

— Ты думаешь, у нас… все, да?

— Да это не я думаю, Тань. Это ты сама думаешь.

— Нет, ты что! Кир, если б ты не ушел… или если б хоть вовремя пришел… Кир, я бы никогда, ни на кого…

С чего это она называет меня Киром, подумал Кир, никогда ведь этого не было. Это наше, ротное. Почему Кир?

— Почему Кир? — спросил он. — Меня в роте так звали.

— Ну, наверное, ты писал… или услышала где-то… Не обижайся, Сереж. Тебе не нравится?

— Не привык просто. Ладно, я завтра зайду.

— Ну давай.

Он спрыгнул на землю. Игорь с Никичем так и стояли около кустов. Эти не предадут, не бросят… не могут… Вот и все, на кого я могу положиться. Тоска, блядь. Вилы.

Таня высунулась из палатки.

— Пока, мальчики! — крикнула она.

Кир, Никич и Игорь переглянулись в крайнем изумлении.

— Допилась, — сказал Никич.

— Ничего ты не понял, — повторила она и захлопнула дверь.

— Ну ладно, — сказал Игорь. — А с другой стороны, ты проститутку тогда драл? Драл. Со всеми? Со всеми. А чего теперь хочешь?

— Ничего не хочу, — сказал Кир. — Спать хочу.

— Нет, рано, — не согласился Никич. — Пошли бы, погуляли… А, Кир?

— Домой надо, — отрезал Кир. — Спать будете у меня.

— А где? Там такой пенал вообще… Одна кровать…

— Под ней и будете. — Он не выдержал и улыбнулся.

Мать спала перед телевизором, по которому показывали дурацкую ночную тягомотину — только что закончилось какое-то кино, и теперь его обсуждали два киноведа. Кир никогда не понимал, зачем нужны эти люди: и без кино-то можно обойтись, особенно если оно наше, нудное, про плохую жизнь, которой режиссер вдобавок не знает, — а уж без киноведов подавно. Чем тратить бабки на этих людей, можно было их отдать кому угодно, той же Кировой матери, которая все так и горбатилась в своем детсаду, а ей, между прочим, сорок пять, и детей этих она видеть уже не может. Киноведы были толстые, толще Никича.

— В современном петербургском кино, — долдонил один, — установился, если вы заметили, такой стиль… такие бесконечные проходы-проезды под музыку отечественных рок-групп, и в центре фильма — непременно герой-одиночка: брат, одна из сестер, потом Иван из фильма «Война», и все это выдержано в единой стилистике, растиражированной целой, так сказать, ротой эпигонов… Герой возвращается с войны, якобы пережив на ней тяжелый шок, и начинает внедряться в гражданскую жизнь или возвращается на войну, потому что умеет только убивать…

— Самое печальное, — завел другой, откровенно пидорского вида, — что все эти мальчики, — слово «мальчики» он произнес с особым смаком, — совершенно пустые внутри. Они как бы мертвые, они пережили что-то, что начисто их выжгло, причем никогда не уточняется — что именно. Тем самым постановщик значительно облегчает себе задачу, поскольку изображать внутренний мир героя как бы уже и необязательно… Можно сказать, что главным героем всех этих фильмов является мертвый, мертвец, почему, собственно, все они и выдержаны в стилистике одноименной картины Джармуша… Все эти затемнения, эта тягучая музыка, психоделические мотивы, странствия, открытые финалы… Для изображения таких героев идеально подходят новые главные персонажи российского кино — братья Чадовы, с их каким-то прямо катастрофическим неумением сыграть живого человека…

— Сам ты мертвец, блядь, — сказал Никич.

— Живого мертвеца не видел, а говорит, — добавил Игорь.

Мать проснулась.

— Ой, господи, — сказала она. — Сереж! Ты здесь?

— Здесь, мам.

— Ой, что-то мне все такой ужас снился… Я все время теперь засыпаю, совсем старая стала.

— Да ладно. Я тоже перед телеком часто спал. И в армии на программе «Время» засыпал все время.

— А вам показывали?

— Ты что. Обязательное мероприятие. Хоть на гражданскую жизнь посмотреть, на девушек…

— А снилось мне, что какие-то незнакомые люди с тобой приехали, — сказала мать.

— Материнское сердце — вещун, — сказал Никич.

— Я когда дома был, матери тоже снился, — сказал Игорь.

— А я не снился. — сказал Никич. — У моей бессонница. А когда с таблетками засыпает, то тут уж без снов.

— Без снов не бывает, — сказал Игорь. — Это она просто не помнит.

— Мам, я спать пойду, — сказал Кир. — Завтра побуди меня пораньше. Я к ребятам схожу, поговорю насчет работы. А потом мне в Москву надо съездить, к Славке.

— К какому еще Славке?! Ты дня дома не пробыл!

— Мам, человек меня десять километров на себе тащил! Должен я поблагодарить его, нет?

— Шесть, — уточнил Игорь.

— Ладно, семь, — поправил Никич.

— И стопочку налей мне, пожалуйста, — попросил Кир. — На сон грядущий.

— Сережа! Ты сопьешься! — грозно сказала мать.

— Ага. От стопки и сопьюсь. Мам, а утку они всю доели?

— Я оставила, — гордо сказала мать. — Крылья оставила. Будешь крылья?

— Ложилась бы, а? Я сам.

От стопки или не от стопки, а заснул он резко, как провалился, едва присел на свою кровать и снял протез, заснул прямо с этой стопкой в руке. Не успели толком и попиздеть. Он не почувствовал, как Игорь с Никичем, матерясь на чем свет, вынимали из его рук хрустальную стопку. Это удалось им с большими трудами — не потому, что он так крепко держал ее, а потому, что в их руках она держаться ну никак не хотела, но все ж они как-то управились. И снов никаких он не видел. Не видел, как мать вошла, как стояла над ним, разглядывая, как укрывала одеялом.

— На жетон смотрит, — сказал Игорь.

— Чего?

Они с Никичем лежали на полу, под окошком. Пулемет взгромоздили на подоконник. Там же стояли три стопочки — одна пустая, а две полные, с ломтями хлеба поверху. Игорь с Никичем пытались их нюхать — что-то никакого эффекта. Водки было жалко, хоть буди Кира и силком в него вливай.

— На хера он его не снял?

— А-а, жетон, — сказал Никич. — Надо было снять… Блядь, рюмки…

В руках у матери были мужские тапочки — новые, ненадеванные. Она нагнулась и поставила их около кровати. Сама она была босиком, чтоб ступать тише. На ногах у нее сильно заметны были вены. Она и вправду все смотрела на смертный жетон Кира. Протез лежал на стуле, она осторожно взяла его в руки и долго разглядывала, шевеля губами. Потом перекрестила Кира и вышла, мягко притворив за собой дверь. Рюмок она, кажется, не заметила.

— Идиот он, — сказал Игорь. — Посадят его теперь.

— Не каркай.

— Может, Славка чем поможет, у него отец какая-то шишка…

— Откуда знаешь? Про отца?

— Он говорил.

— Что ж он Славку-то от армии не отмазал? Шишка! Славка тот еще пиздобол.

Дверь беззвучно открылась снова, мать вошла: теперь она направилась прямо к окну. Никич стал отползать по-пластунски.

— Ты чего?

— Наступит.

— Ну и че? Она ничего не почувствует.

— А вдруг?

Игорь отползать не стал, просто отодвинулся малость. Мать прошла возле самого его лица. Она взяла с подоконника стопки. Дверь за ней опять затворилась.

— Никич, а че мы за ним все ходим и ходим, а?

— Спроси что-нибудь полегче.

— Че она про рюмки подумает? Что у Кира крыша съехала?

— Подумает, что покойников помянуть решил.

— Нет, ты мне объясни, на кой хрен он попрется в эту Москву..

— Пускай. Придут-то за ним сюда. А Москва большая, там хрен найдут.

— А она?

— Мать? Ну, а что мать? Передачки собирать будет. Тоже занятие.

11

— Значит, говорите, солдат был с черной сумкой…

Следователь в прокуратуре был молодой, рьяный. Это был уже не то третий, не то четвертый человек, который допрашивал Морозову. Она терпеливо отвечала. Ходить по учреждениям, сидеть в коридорах и всюду говорить одно и то же было скучно и тошно, но все ж это было лучше, чем без конца думать о своем. Малыш, он называл меня — малыш. Ей казалось, что никто никогда так никого не называл. И правда ли, что в гробу был он? Закрытый гроб, такой безобразный, жуткий, а они называли его красивым словом, как цветок. Она просила, чтобы гроб открыли, а они не открыли. И могилы здесь нет, а раз нет могилы — значит… У нее не было тогда сил спорить со свекром, да и не хотелось. Так даже лучше, что нет могилы. Она не поехала со свекром на похороны, ее не понимали, осуждали. А она не могла ехать. Сама лежала замертво — месяц лежала. И после не поехала на могилу. Когда ее спрашивали, она говорила, что обязательно съездит, но немного погодя. Она ждала, когда от нее отвяжутся, перестанут спрашивать. Так лучше. Ни гроба, ни могилы. Он не прислал даже письма, это ошибка, ужасная ошибка, он не мог так умереть, без письма, он написал бы ей обязательно.

— Черной, да. И на ней посередине красная полоса.

— Прямо посередине? — Следователь смотрел так, будто ее саму подозревал в чем-то. — Может, сбоку?

— Нет, — твердо отвечала Морозова, — посередине.

— Сумку-то бросить можно.

— Он… он хромал, — сказала Морозова. — С ногой у него что-то.

Она и это уже сто раз говорила — про ногу. Чем они слушают? Кого они поймают, такие работнички? Зачем этот солдат убил начфина? Начфин помог ей быстро получить деньги. Он и раньше помогал, по-соседски. Дочка начфина, Иринка, была хорошая девочка, в музыкальную школу ходила, не ругалась плохими словами, как другие дети. Бабы говорили, начфин наваривает на чужом горе. Ну, наваривает, конечно. Но ей это было теперь все равно. Теперь начфина убили, и он больше не наваривает.

Не надо только думать, будто ей было жаль начфина. Ей было абсолютно все равно. Не то чтобы в ней вместе с любовью была убита и способность жалеть; она могла по-прежнему испытывать жалость к некоторым существам: к ребенку, к старику, к собаке. Ни начфин, ни солдат, который его зачем-то убил, не относились к категории существ, которых она могла жалеть. Начфина она хотя бы давно знала, и как знакомый он занимал место в ее мыслях — примерно стомиллионную долю процента. Солдату в ее мыслях места не было вообще. Она не потому давала показания, что ей хотелось поимки солдата. Она делала это просто так, как автомат: спрашивали — отвечала.

— Он был на костылях?

— Не видела я костылей. Он сидел.

— Почему вы решили, что он хромой?

— Так он потом встал — ну, потом-то. Даже не встал, а вскочил.

Наваривает, наваривает… Гадкое какое слово, будто про холодец. Начфин и смертные ей не все отдал, она это понимала. Но ей было все равно. Другие отняли у нее больше.

— А теперь, — сказал следователь, — пройдемте в другой кабинет. Там вы поможете нашему сотруднику составить фоторобот.

12

В плацкартном стоял шум-гам, теснотища и духотища — везли стадо новобранцев, они занимали полвагона. Окна не открывались ни в купе, ни в коридоре, проводница ходила и орала, чтоб не смели открывать. Но окна все равно не открывались, они были забиты наглухо. У Кира была верхняя полка, мать говорила, что надо в кассе просить нижнее место, из-за ноги, но ему не хотелось, и он ничего кассирше не сказал — какое даст, такое и ладно. Сидел на нижней полке, в углу, головой прислонясь к косяку. У окна мощная тетка в красном спортивном костюме разложила на столике свои припасы — воблу, вареные яйца, курицу, огурцы с помидорами — и ела, отставив пухлый мизинец и то и дело утирая рот салфеткой. Напротив тетки два других попутчика: девушка в толстых очках и мужик с потрепанным портфелем. Оба уперлись в газеты, шуршали страницами. Непонятно было, у кого из них нижняя полка. Кир затруднился бы сказать, красивая ли девушка или уродина, бабы в очках его не привлекали никогда. Девушка тоже не обращала внимания на Кира и его костыль. И мужик не обращал или вид такой делал. А тетка пялилась искоса.

Игорь и Никич забрались на полку Кира, они свесили ноги и болтали ими, задевая головы пассажиров, когда те вставали, чтоб разложить свои вещи или достать что-нибудь. Они только избегали толкать ногами девушку, во всяком случае в лицо.

— Душно как, — сказал мужик.

— Вонизм по всему вагону, — сказала тетка, — это из-за них окна не велят открывать…

Она говорила про новобранцев.

— Из-за тебя вонища, — сказал ей Никич, — воблой вон все провоняла, корова жирная.

— Ты ж любил воблу, — сказал Игорь.

— Не вижу связи, — сказал мужик.

— Мало ли что я раньше любил, — сказал Никич.

— Если позволить им открывать окна, — сказала тетка, — они та-акое устроят…

— Какое? — спросил Кир.

— Такое. Сам знаешь какое, молодой человек.

— Нет, — сказал Кир, — не знаю.

Ему тошно было спорить с теткой, да он и сам не знал, что хотел бы ей сказать. Он хорошо помнил, как его самого с таким же стадом везли в таком же поезде и как немногочисленные мирные пассажиры лезли на стенку от производимого ими шума. Теперь он был сам в штатском и чувствовал себя каким-то беззащитным и голым, особенно по сравнению с Никичем и Игорем. Он потянулся за костылем, да передумал. Встал и, хромая, вышел в коридор. Никич с Игорем переглянулись и спрыгнули вниз. Пулемет Никич прихватил с собой.

— Оставь ты его, — сказал Игорь.

— А ну как спиздят?!

Никич приподнял пулемет над сидящей теткой, делая вид, что хочет со всего размаху опустить его ей на голову. Игорь дернул его за рукав, и они вышли вслед за Киром.

Кира они обнаружили в тамбуре, он стоял и курил. Там же стояли четверо новобранцев, тоже смолили.

— Дай-ка и мне, — сказал Никич.

— Вы ж не курите! — сказал Кир.

— Затягиваешься вкусно, — пояснил Никич, — завидки берут.

— Ты и живой-то не курил, — заметил Игорь.

— Мало ли чего я живой не делал…

Новобранцы гомонили очень громко и не обращали на Кира внимания, он был в штатском и без костыля, и им было плевать, с кем он там болтает. Никич привстал на цыпочки и сдул пылинку с лысой макушки одного новобранца, самого тощего. Тот испуганно обернулся и провел рукой по голове. Игорь захохотал.

— Никич, — вспомнит Кир, — а ведь ты у меня пачку «Винстона» занимал…

— Когда это?!

— Тогда.

— И что — не отдал? — с интересом спросил Игорь.

— Не-а.

— Тогда понятно, — сказал ему Игорь, — почему мы до сих пор с тобой шароебимся! Нас из-за тебя в рай не пускают. Долги надо вовремя отдавать, понял?

Кир дал Никичу сигарету, тот попробовал затянуться, но у него ничего не вышло. Кир растоптал окурок, и они пошли обратно в свое купе. Мужик уже забрался на верхнюю полку и спал, подложив под голову портфель. Девушка лежала на нижней, отвернувшись к стене, и тоже спала или притворялась, будто спит. Ресницы ее подрагивали. Теперь, когда она сняла очки, было видно, что она красивая. А тетка все ела и ела. Столик был усеян хвостами от воблы, огуречной кожурой и хлебными корками. Кир сел рядом с ней и стал отстегивать протез. Тетка аж перестала есть, как это увидела. Сейчас она спросит, что со мной такое стряслось, подумал Кир, и я затолкаю все эти объедки ей в хавальник.

— Господи, — сказала тетка. — Ты… вы… Послушайте… Я могу на верхнюю… Я аэробикой занимаюсь…

— Спасибо, — буркнул Кир.

Он торопливо подтянулся на руках и запрыгнул наверх. Никич залез на багажную полку и там свернулся клубочком среди чемоданов и сумок. А Игорь сел на краешек полки рядом с девушкой. Она дышала ровно. Игорь осторожно нагнулся и понюхал ее светлые волосы.

— Не там нюхаешь, — сказал Никич.

— Где хочу, там и нюхаю… Отъебись.

Девушка беспокойно зашевелилась во сне. Игорь отпрянул от нее. Девушка повернулась на спину и раскрыла близорукие глаза, она смотрела прямо в лицо застывшему Игорю. Кир протянул руку к выключателю и погасил свет. Потом он снял куртку и накрылся ею. Он опять забыл выбросить письмо Морозова, оно лежало в кармане вместе с другими бумажками — адрес Славки, еще разные адреса пацанов, московские и всякие, этих бумажек у него было до черта.

Поезд прибывал на Казанский вокзал. Ехать было еще с полчаса, но тетка уже выволоклась со своими сумками в тамбур; Кир сидел у окна и смотрел на проплывающую мимо и покачивающуюся Москву.

— Вы в Москве раньше были? — спросил он.

Девушка, сидевшая напротив, удивленно и недобро на него поглядела поверх очков, но все-таки ответила:

— Да, — и тут же уткнулась в свою газету.

Дура! Кир не ее вовсе спрашивал, а Игоря с Никичем, и они тоже ответили ему: Никич сказал, что был множество раз, а Игорь сказал, что ни разу. Сам Кир не знал, как считать, был он в Москве или нет. В Чечню их везли через Москву, в Москве и ночевали, в какой-то части. Можно сказать, что он Москву видел сквозь дырку в брезенте.

Когда они прошли с перрона через здание вокзала в город, Кира против воли поразило, какая Москва громадная и быстрая. Еще ни свет ни заря, но народу просто прорва, и все куда-то страшно торопились. Рассвет вставал серый, с мелким дождиком, но и эта серость была какая-то бодрая, энергичная. Казалось, что у всех здесь есть интересное занятие и бабла немеряно. Остаться бы тут, да только кому я тут нужен? Размечтался… Как будто они не возьмут меня… да нет, обойдется. О том, что его могут и даже непременно должны взять, Кир как-то не очень думал, арест он не воспринимал как неизбежное последствие убийства, он привык к совсем другим последствиям таких поступков. Да и убийство было какое-то ненастоящее, он почти забыл о нем, будто все ему приснилось — банка с помидорами, злое лицо начфина, хлюпающий звук, с каким шашка вошла в начфиновское горло. Он развернул бумажку и прочел адрес Славки.

— Ты Москву знаешь, — сказал он Никичу и показал ему бумажку, — веди.

— Ста-лак-ти-ты, — прочел Никич.

— Что это еще за название?

— Это в пещерах такие ледяные сосульки. Сталактиты и сталагмиты.

— Все знает, блин, — сказал Игорь.

— Не знаю я такого места в Москве. Таксисты знают. Они все знают. Да только рано. Он дрыхнет еще, и жена дома. Она скоро уйдет. Может, погуляем?

— А я хочу на Красную площадь, — заявил Игорь.

— Хули ты там забыл?!

— Должен же человек хоть раз в жизни увидать Красную площадь.

— В чем-чем? В жизни? — заржал Никич.

— Погодите, — остановил их Кир, — надо подарок купить.

— Еще одну шашку, что ли? Не нарубился?

— Не ему. Ему-то уж не судьба, видно. Дочке. Дочка у него. Три года. Маленькая.

— Может, хватит подарков? — занудным голосом спросил Никич. — Ты уже купил один — и чем, блядь, кончилось?

— Купи ей сразу калаш, — посоветовал Игорь, скаля зубы.

— Ладно. Есть универмаг «Детский мир», — сказал Никич, — можно съездить… Не, я вспомнил, тут есть ближе большой магазин, «Московский» называется, открыт круглые сутки. Хряем туда.

Но Никич — то ли после смерти память у него стала сдавать, то ли он врал, что много раз был в Москве, — нетвердо помнил, как выйти к «Московскому», и они умудрились заблудиться, прямо как в анекдоте. Эта площадь трех вокзалов была уж очень большая и суматошная, как муравейник. Они кружились, бегали взад-вперед по подземным переходам, утыкаясь то в один вокзал, то в другой, и пытались спрашивать у людей, как выйти к универмагу, но никто ничего не знал, все были сами не местные. Потом Киру понадобилось в сортир (в вагоне-то было не пропихнуться), но и сортира они, обалдевшие от беготни и давки, не могли сразу отыскать.

— Наше главное преимущество перед тобой, — сказал Никич, — нам этого не надо.

— Да, — сказал Кир, — завидую.

Они только что описали очередной нелепый круг и стояли прямо перед входом в Ленинградский вокзал.

Кир сообразил, что в здании вокзала сортир есть обязательно, и они зашли внутрь. Этот вокзал был очень чистый и нарядный, как будто в Ленинград, то бишь в Питер, ездили одни иностранцы. Повсюду были шикарные магазинчики и кафе. Сортир тоже был такой, какие, наверное, в Кремле бывают. Кир заглянул в один из магазинчиков, где продавались книги, игрушки и всякие цацки: игрушки все были страшно дорогие, опять же как для иностранцев, но ему уже надоело искать универмаг. Он попросил продавщицу показать ему куклу в платье с оборками и вдруг боковым зрением увидел типа, показавшегося ему знакомым. Тип стоял у книжного прилавка, рядом с ним стояла шикарная длинноногая девица и полусонными русалочьими глазами разглядывала витрину с какими-то бабскими побрякушками. Тип делал вид, что листает журнальчик, а сам смотрел искоса на девицу. Лицо у него было тоскливое, русалка, похоже, наставляла ему конкретные рога. Кир узнал его: это был толстый киновед из телевизора. Сейчас он был чуть больше похож на человека, чем тогда, когда молол какую-то хуйню про мертвецов. Глупо, но Кира почти обрадовала эта встреча. Ну, не то чтоб обрадовала, а так — получалось, что он всего час в Москве и уже видел живьем человека из телевизора, вроде как знакомого. А, да в Москве такие, наверное, толпами валят по каждой улице. Киновед поднял голову и посмотрел на Кира, но глаза их не встретились: киновед глядел сквозь Кира, не видя его, будто Кир был такой же мертвый, как Игорь с Никичем, ведь киновед не верил в существование таких, как Кир, и они его не интересовали. Совершенно глупо было радоваться при виде этого жирного мудака.

Кир купил куклу, и они, сдавшись на непрекращающееся нытье Игоря, поехали глазеть на Красную площадь. Кир впервые был в метро, и оно ему очень понравилось, хотя он едва не грохнулся, когда сходил с эскалатора. Запах в метро был какой-то особенный, нигде такого не было — вроде химией какой-то воняет, а приятно. Странно: он ехал в Москву заранее с таким настроением, что все там будет ему противно и тошно, тошней, чем дома, особенно москвичи, но Москва ему скорее понравилась, ощущение бодрости и ожидания чего-то не оставляло его. Теперь ему очень хотелось увидеть Славку. Если бы кто-нибудь стал говорить ему, что Славке следовало не волочь его, а нести на себе и тем самым спасти его ногу, он дал бы этому человеку в хлебало.

Пустая в этот час площадь, брусчатка. Кремль и соборы произвели на него непонятное, двойственное впечатление: все это было очень красиво и в то же время как будто ненастоящее. Такое чувство было, что ему показывают глянцевые открытки. Это, наверное, потому, что я по телевизору их сто раз видел. Не, ну клево, конечно, кто спорит. А Игоря больше всего заинтересовал Мавзолей.

— Войдем, а?

— Чего ты там не видел? Жмурика?

— Это ж не простой жмурик, — смущенно сказал Игорь.

— Ну, пойди, пойди. Ручку ему поцелуй. Ляг вместо в него в гроб, полежи.

— А вы?

— Меня не пустят, — сказал Кир.

— А я твоего Ленина в гробу видел, — ухмыльнулся Никич.

Игорь беззлобно послал их на хер и отправился к Мавзолею. Кир с Никичем стояли и смотрели, как он проходит мимо роты почетного караула и, не удержавшись, дергает одного из солдат за винтовку.

— Придурок, — сказал Никич, — какой был, такой остался.

— Какой?

— Ебнутый. Вроде тебя.

— Слушай, Никич… Вы ж еще вчера ни на минуту не разлучались, не могли. Как пришитые, куда один, туда и другой. И от меня не могли… Как же сейчас?

Никич пожал плечами.

— Да как-то, знаешь… Как будто мы постепенно силу набираем, что ли…

— Я думал, наоборот. Чем дальше, тем слабей.

Никич опять пожал плечами. Кир посмотрел на него.

— А я? — спросил он.

— Что ты?

— А от меня вы теперь тоже можете отвязаться?

— А ты бы хотел?

— Я уж привык, — сказал Кир, — с вами как-то веселей.

— А не страшно с мертвяками?

— Да нет, ничего. За шею меня только не кусайте.

— Обещать не можем, — сказал Никич, — но постараемся.

— Слушай, Никич, а вы где похоронены?

— На кладбище, — сказал Никич и сделал вид, что зевает. — А ты думал — где?

— На каком?

— Вот приебался, — сказал Никич и зевнул уже по-настоящему. — На обыкновенном. Крестики-звездочки… Я у себя дома, а Игорь…

Но тут Игорь вышел из Мавзолея, морда у него была серьезная, и Никич стал по новой над ним издеваться и спрашивать, о чем они с Лениным там пиздели, а Игорь сердито огрызался. Помнится, в глубоком детстве Кир хотел посмотреть на Ленина-жмурика и потрогать его, но теперь Ленин был ему до лампочки. Он взглянул на часы: пожалуй, можно было уже начинать ехать к Славке. Выйдя с площади, они увидели киоск Горсправки, и там им объяснили, где это — Сталактиты. Никич пожевал губами и сказал, что нужно на другую линию метро, и они вместо того, чтобы сразу спуститься в метро, где так хорошо воняло химией, поперлись искать вход в эту другую линию верхом, опять заблудились, кружили, утыкаясь снова и снова в ГУМ, Никич вел — Сусанин, блядь… Они вдруг вышли опять на какую-то площадь, Никич узнал место, оживился, если можно так сказать о покойнике, начал гундеть: посмотрите налево, посмотрите направо… Кир ткнул пальцем наугад, в какую-то серую бетонную громадину, спросил, что это такое.

— Гостиница «Москва».

— А, — сказал Кир равнодушно.

Когда он отвернулся, гигантское здание медленно осело и, рассыпая брызги серой пыли, сложилось, как карточный домик.

Кир этого не заметил. Гостиница, не гостиница — это ему было безразлично. Ему больше нравилось вертеть головой и разглядывать машины, которые стремительно и бесшумно, как истребители, проносились мимо — пробок не было еще в этот час.

Машины сплошь были иномарки, самые крутые. Конечно, Москва. Центр деловой, блядь, и культурной жизни. Бандюк на бандюке, наворовали — так мать говорила. К ним бы… К этим… Я для них теперь самый подходящий кадр, убивец со стажем. Погоняло у меня будет — одноногий Джон Сильвер. Или Джон Сильвер был одноглазый? Он всерьез не думал о том, чтоб устроиться в какую-нибудь группировку, просто ему нравились красивые и мощные тачки, у него-то ведь никакой тачки вообще никогда не было, а может, и не будет — теперь, когда он расшвырял все деньги. В Америке у каждого тринадцатилетнего пацана, у каждой пацанки сопливой есть тачка. Давай, про Америку еще. Побег из Шоушенка, или как его, из Алькатраса. Посадят, отсижу, там заведу нужные знакомства. Может, зря бегаю? Да я ведь и не бегаю. Но Москва так показалась ему хороша — ну, не видал он никогда в жизни большого города, дожив до двадцати двух лет! — что садиться совсем не хотелось. Может, так как-нибудь получится, без этого. Он на одну машину особенно запал — «линкольн», кажется, — длинную и черную, как акула.

13

Никаких ледяных сосулек и пещер в Сталактитах не было, а одни лишь скучные дома, похожие на гигантские спичечные коробки. Квартира Славки оказалась еще меньше, чем у Кира: всего одна комната да кухня, санузел раздельный и кухня ничего, большая. Комнату Кир видел лишь мельком, она была загромождена мебелью, и там стояла детская кроватка, в которой спала дочка Славки. Жены дома не было. Кир сразу, как только Славка открыл дверь, всучил ему куклу, тот сказал спасибо, и они прошли в кухню. Рожа у Славки была озадаченная. Кир не мог понять — то ли Славка не особенно рад его видеть, то ли не проснулся еще. Славка достал из холодильника бутылку, на скорую руку приготовил закусон: селедка с яичницей. Разлил водку из бутылки в две рюмки. Бутылка была немного початая.

— Во жлоб, — проворчал Никич, — нет бы за новой сбегать.

Игорь только вздохнул и поерзал на подоконнике, где устроились они с Никичем. Он вообще стал какой-то молчаливый и скучный с тех пор, как пообщался с Лениным. Славка взял рюмку и сказал торжественным голосом:

— Ну, за встречу, Кир.

— А нам? — встрял Никич.

Кир ему ничего не ответил, он во все глаза таращился на Славку.

— А ты что, — спрашивал Славка, — дома еще не был?… А я вот с дочкой вожусь, она меня дядей зовет, я Ленке говорю, что это за дядя тут появился, пока меня не было…

Кир залпом выпил свою водку и налил еще.

— Ну, дайте вы водки! — ныл Никич. — Фашисты, в натуре!

— За тебя, Слав, — сказал Кир. — Спасибо, что ты тогда…

— Да ладно…

Никич спрыгнул с подоконника, подошел к столу и приложился носом к горлышку бутылки. Кир засмеялся — такая у Никича сделалась довольная рожа, аж завидно.

Славка посмотрел на него удивленно. Игорь тоже соскользнул с подоконника и наклонился над бутылкой; в этот момент из комнаты раздался детский заспанный голос:

— Дяяя Слааа, ты где?

— Машка проснулась, — радостно сообщил Славка, — идем знакомиться. Смотри, Машенька, какой дядя к нам пришел…

— Кувасный дяяя, — пробубнила девчонка. Взгляд ее широко раскрытых голубых глаз устремлен был не на Кира, а на стоявшего сбоку от кроватки Игоря, который клацал затвором своего автомата: раз-два…

— Да ты возьми, возьми ее на руки, — сказал Славка, — она к тебе пойдет, я вижу.

— Чего ее на руки, она ж не грудная, — буркнул Кир. Он не умел водиться с такой малышней — приходилось иногда с племянниками, еще когда в школе учился, но не любил этого занятия. А теперь и подавно. Руки у него стали слишком грубые.

— Возьми, возьми, — настаивал Славка и улыбался с такой идиотской гордостью, словно сам эту Машку родил. — Ну хоть за ручку с нами поздоровайся…

До Кира не сразу дошло, что под «нами» Славка подразумевает одну Машку, так бабы говорят про своих детей: «мы покакали», «у нас головка бо-бо». Он неохотно подержал Машку за руку. Ручонка была горячая, цепкая. И вдруг девчонка с неожиданной силой вырвала у него свою ладошку и, указывая куда-то пальцем, залопотала опять:

— Дяяя… Хочу к дяяе…

Кир обернулся — за ним стоял Игорь и, картинно выпятив грудь, как только эсэсовцы в кино делают, поигрывал своим автоматом.

— Ты ей понравился, — сказал Славка Киру. — Тебе в пед поступать надо.

— Куда-куда? — хохотнул Никич.

Кукла лежала на одеяле в ногах у Машки, а та все тянула к Игорю руки, ее куда больше заинтересовал автомат.

— Я ж говорил, надо было калаша ей купить…

— Игорь, а твои чего любят?

У Игоря при жизни было двое, мальчик и девочка. Игорь ничего Никичу не ответил.

— Еще бухнуть надо, — сказал тогда Никич, и они улетучились в кухню. У Машки сразу вытянулось лицо и надулись губы, и Славка засуетился: умывать, одевать, варить кашу, кормить Машу, плести косичку..

— Я и тебе подарок вез, — сказал Кир.

Он уже сомлел от водки (у Славки нашлась-таки еще чекушка в холодильнике), и все сомлели: расселись на ковре, как сонные мухи, и зевали. Славка пил совсем мало, но тоже почему-то выглядел уставшим. Бодра была одна Машка: скрестив ножки по-турецки, пыхтя и ковыряя в носу, она черкала цветными карандашами на листе ватманской бумаги.

— Потерял? — спросил Славка.

Кир неопределенно кивнул. Никич заворчал:

— Ага, потерял, блин… Забыл… Ма-а-а-ленький такой ножичек… — Он раздвинул ладони, показывая, какой ножичек был маленький.

— Не грузись, — сказал равнодушно Славка. — А че за подарок-то был?

— Шахматы, — сказал Кир.

Игорь и Никич захохотали.

— Клево, — сказал Славка. — Правда, я играть не умею.

Игорь придвинулся к Машке, любопытствуя, что она рисует. Разобрать ничего толком было нельзя: сплошь хаотические цветные линии, немножко похожие на радугу или хвост большого петуха. Игорь положил ладонь на лист бумаги, и Машка взялась старательно обводить красным карандашом очертания его руки.

— Щекотно? — спросил его Никич.

— Не-а. Приятно.

— Посмотри, как она здорово человеческую руку нарисовала! — восхищенно проговорил Славка. — У нее способности. Мы ее в художественную школу отдадим.

— Угу, — сказал Кир.

— А похожа на меня, правда?

Глаза у Славки были маленькие и карие, у Машки — большие, голубые. В том месте, где у Славки на лице располагался рубильник, у Машки была кнопка. Кир перевел взгляд с отца на дочь и пожал плечами.

— Зверски похожа, — сказал он.

— Блин, как время летит, — сказал Славка.

— Угу. Вроде вчера было две ноги, а нынче одна. Что ж завтра-то будет?

— Да нет, — смутился Славка, — я не о том. Не успели позавтракать — уже ребенку обедать пора. Машке надо варить кашку… Посиди, Кир, я щас.

Игорь с Никичем сидели в кухне, довольные, что в кои-то веки можно по-людски расположиться на табуретках, а не на полу.

— Мне Славка никогда не нравился, — сказал Игорь, — хитрожопый слишком.

Славка в это время стоял у плиты и ложкой на длинной ручке помешивал в кастрюльке кашу, чтоб не пригорела. Табуретка, на которой сидел Игорь, стояла близко от плиты, и Славка, когда отводил руку с ложкой вбок, локтем заезжал Игорю прямо в лицо.

— Что ты мне говоришь? Ты ему это скажи.

— Не услышит. Такие нас никогда не услышат.

Игорю надоело, что Славка то и дело въезжает в него своим локтем, он встал и сложил пальцы, делая вид, что хочет дать Славке щелбан, потом передумал и легонько пнул Славку под зад коленом.

— Брось, — сказал Никич, — Славка нормальный мужик. Семья, дочка, все такое. Все понятно.

— Чего понятно? У меня тоже тут дочка осталась. Дочка и сын. А Славка пиздел, пиздел про своего отца, а теперь как воды в рот набрал.

— Не тут, — сказал Никич, — а там. Чего ты на Славку катишь? Что он для Кира теперь должен сделать — усыновить его? В койку положить со своей бабой? Подарить квартиру?

Славка вдруг хлопнул себя по лбу и кинулся к шкафчику — забыл, видать, соли положить или сахару. Пока он лихорадочно шарил по полкам, оставленная без присмотра каша вспучилась — вот-вот побежит через край кастрюльки. Никич протянул руку и выключил газ. Каша остановилась. Славка обернулся и вытаращил глаза. Игорь засмеялся. А Никич — нет. Он отвернулся к окну и во все горло запел. Пел он очень даже ничего, душевно:

А на кладбище все спокойненько…

Никич пел, а Игорь взял из ящика стола две ложки, когда Славка не видел, и стал тихонько отбивать такт. Славка испуганно заморгал и обернулся, но Игорь уже успел спрятать ложки. Потом Славка наконец доварил свою кашу, и они все потянулись обратно в комнату: впереди Игорь с автоматом, за ним Славка с кашей, замыкающим — Никич и пулемет. Машка вся просияла при виде автомата, а Славка подумал, что ребенок голоден и радуется каше. Он спросил, воркуя по-бабьи:

— Маша хочет кашу?

Но девчонка в ответ выпятила губы и резко замотала головой, потом снизошла и до объяснений:

— Не хочу кашу, хочу вот… — Слово «хочу» она выговаривала очень четко, как взрослые люди говорят.

— Чего она хочет? — не понял Кир. — Вот? Что вот?

— Не знаю, — растерялся Славка.

А Машка тянулась теперь к стоявшей на полу бутылке.

— Эх ты, папаша… — проворчал Никич. — Вот! Водки она у тебя просит. Хороша растет пацанка! Ну, не жмись ты, налей человеку водки…

— Покажи дяде, как ты хорошо кушаешь кашу, Иринка, — сказал Славка.

Кира будто по башке огрели. Он, раскрыв рот, спросил:

— Какая Иринка? Ты охуел?

— Какая Иринка? — не понял и Славка. — Я говорю: Маша, покажи дяде, как ты кушаешь кашу.

— А, — сказал Кир. — Я, наверное, совсем ужрался.

— Ну, давай, — сказал Славка, — давай теперь за пацанов наших: Игоря, Никича, Муху, Ситникова тоже…

— И за взводного, — сказал Кир, — за Морозова.

— За всех наших!

— Игореха! — воззвал Никич. — За нас пьют!

Кир поднялся и взял с буфетной полки чистую стопку, налил немного водки, накрыл куском хлеба.

— Пусть земля вам будет пухом…

— Ща прослежусь… прослезюсь… — стонал Игорь, жадно нюхая хлеб.

— Царство небесное, — подхватил Славка.

А Никич вытянулся во фрунт и запел еще громче, чем в кухне пел:

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт…

— Чехов больше сотни было, — говорил Славка, — их сразу задавили.

— Ни хрена. Мы почти час держались, — возразил Никич.

— Они почти час держались, — сказал Кир.

— Ну, не час, — сказал Славка, — минут пятнадцать, не больше… А Игорь вообще зря остался…

— Кир, скажи ему, что это не его собачье дело! — заорал Игорь. — Они поверху пошли, понял?! Никич один бы ничего…

У Кира кружилась голова. Он послушно повторил:

— Их поверху обошли. Один бы Никич не справился.

— Ты откуда знаешь? — спросил Славка. — Ты ж без сознания был.

— Третий глаз открылся, — загадочно ответил Кир. — Что, не веришь? Давай я сейчас отвернусь, а ты пальцы покажешь. А я скажу, сколько. Ну?

Славка почесал в затылке.

— Лады, — кивнул он. — Кто проиграет — за третьей бежит.

— За третьей! — хмыкнул Игорь. — Это он половинку с чекушкой за две считает?

— Да ладно вам, — сказал Кир. Он отвернулся, и Славка выкинул два пальца.

— Два, — сказал Никич. И Кир за ним повторил:

— Два.

— Совпадение, — сказал Славка.

Он еще несколько раз выкидывал пальцы, и Никич говорил Киру, сколько. Славка потихоньку начал злиться, это было очень заметно: сопел и краснел. Чего он так напрягся, подумал Кир, не на бабки же… Корову, что ли, проигрывает? А что, если нам заколачивать таким образом? В казино там… Ну, везде, где нужно цифры угадывать. По телевизору покажут: гениальный инвалид войны сорвал банк во всех игорных домах Лас-Вегаса. Способность к угадыванию он получил от черта в обмен на свою ногу. Лимузин, бассейн, в бассейне плавают девки. Таня лежит и загорает, на шее у нее жемчужное колье, из настоящего жемчуга. Совсем, блин, охуел — жемчуг… Славка снова и снова упрямо показывал свои дурацкие пальцы и злился. Кир начал тоже злиться — и на Славку, и на себя. Он ждал от Славки, что тот про другое будет говорить. Нет, Славка, конечно, все говорил правильно — помянем, да. Но сегодня утром, когда Кир увидел Москву, такую деловитую и сверкающую сквозь серый рассвет, ему внезапно захотелось не только поминать, а делать что-то, как все тут что-то делают. Это в Кораблине можно было не делать ничего, там люди не жили, а тихо помирали. А тут даже воздух другой, так и тянет заняться чем-то. Славка должен был спросить, чем Кир собирается заниматься, и предложить помощь; понятно, помощь его была на хер не нужна, но все-таки. А Славка ни о чем таком не спрашивал. Ну и плевать. Не обязан он ничего спрашивать и волочь меня на горбу был не обязан. А хули тогда я к нему приехал? Благодарить? Чего себе-то ебать мозги, в какой-нибудь Мухосранск бы, небось, не поехал или поехал через полгода, а в Москву мигом поперся. Никакого другого дела в Москве у Кира не было, а уезжать не хотелось. В Москве он совсем думать забыл про этого начфина и про Морозову, будь она неладна. Письмо заворочалось в кармане.

Славка в очередной раз выбросил пальцы, и Никич сказал, зевая:

— Семь.

— Ш-шесть, — сказал Кир злобно.

— Ты че? — удивился Никич. — Оглох?

— Хватит, — сказал Кир, адресуясь и к Славке, и к Никичу, — надоело.

— Погоди, давай еще… — Славка спрятал руку под стол. На лице его была улыбочка — не то чтобы ухмылка, но похоже. Он нетерпеливо спросил: — А сейчас?

Никичу лень было нагибаться и смотреть, что там Славка показывает под столом, и он молчал, и Кир молчал тоже: он и не собирался отвечать.

— А сейчас вылетит птичка… — хитрым голосом произнес Игорь, и тотчас за спиной у Кира прозвучал сухой щелчок. Пружина взрывателя!

В одну секунду он обернулся, и какая-то сила, сильней его, сорвала его тело с места и швырнула на пол; он закрывал руками затылок, ожидая удара, но удара не было. Он медленно открыл глаза. От резкого движения нога болела сильней обычного. Игорь стоял над ним, держа в зубах чеку, и хохотал до слез, а Никич крутил пальцем у виска и называл Игоря ебнутым придурком.

Славка ошалело смотрел на Кира, потом опустился возле него на корточки и спросил:

— Ты чего?

— Придурки оба, — сказал Кир. — Ты думаешь, я рехнулся? Вот, гляди — два придурка. — Игорь теперь жонглировал сразу тремя гранатами, выходило плохо: одна шмякнулась прямо перед носом у рисующей Машки. — Эти два идиота сейчас тут стоят и ржут над нами. Понимаешь, я забыл, что граната ненастоящая…

— Серега…

— Это Игорь, а это Никич. Что — не признал?

— Сережа… Сварить тебе кофе?

— Дай руку, — сказал Кир, все еще лежа на полу, — ну, не бойся ты… Никич, дай ему руку, я хочу, чтобы…

Рука Славки безвольно, рыбой, лежала в руке Кира, но по крайней мере он не сопротивлялся. Никич, скептически подергивая плечами, подошел поближе. Сейчас их руки встретятся, и я все объясню…

Но объяснить Кир ничего не успел: в дверь позвонили. Славка поспешно выдернул свою руку и побежал открывать.

— Придурки, — сказал Кир с укором, — что ж вы делаете… Он теперь думает — у меня крыша…

— Жена пришла, — сказал Никич, не считая нужным отвечать на упреки. — Красивая баба.

— Ща он тебя выставит, — сказал Игорь.

— Не выставит, — сказал Кир.

Славка с женой о чем-то говорили в прихожей — на повышенных тонах. То есть жена на повышенных, а Славка, наоборот, на униженных.

Кир сел и стал поправлять протез, Никич ему маленько советами помогал, а Игорь сидел по-турецки рядом с Машкой и учил ее жонглировать гранатой без чеки. Потом Славка скользнул в комнату и сказал очень виновато:

— Кир… Серега, подожди во дворе, а? Сходим куда-нибудь… в клуб, бухнем… Тут есть клуб один, на соседней улице…

— Я же говорил, — сказал Игорь, когда они уже сидели во дворе, на скамеечке.

— Да заткнись ты, — сказал Кир.

Он все еще верил, что Славка вот-вот спустится.

Но стало уже темно, а Славка не спустился. Опять сеялся мелкий дождик: в Москве, надо думать, всегда бывает такая погода, специальная московская.

Они задрали головы и смотрели на окна Славкиной квартиры. Окно кухни горело голубым светом, а комнаты — желтым. Потом желтое окно погасло, а в голубом задвигались две тени, разевая рты, как рыбы в аквариуме. Женщина подошла к самому стеклу и, прильнув к нему, несколько мгновений смотрела вниз — на них, а Кир ответно таращился в ее лицо — круглое, точно луна, лицо Морозовой.

Письмо в кармане опять шевельнулось, будто живое. Он затряс головой. Нет, конечно, это была совсем другая баба. Он хотел получше разглядеть Славкину жену, но она уже отвернулась.

— Не придет, не придет, — сказал опять Игорь.

— Он меня пятнадцать километров на себе нес… — сказал Кир.

— Уже пятнадцать! — сказал Никич. — Завтра ты до сорока договоришься.

— Кир, а селедка вкусная была? — спросил Игорь.

— Селедка как селедка. Обыкновенная.

— Обыкнове-енная, — передразнил Игорь. — Эх, ты… Рассказал бы в подробностях…

Кир вздохнул и начал рассказывать:

— Селедка — она такая… селедка. Жирная… сочная… Эй, вы чего?!

Игорь и Никич вдруг вскочили со скамейки. Они уставились на эту скамейку, на которой никого не было, кроме Кира.

— Устала, — сказал Никич. — Конечно, лифт-то не фунциклирует. Передохнуть мал-мала.

— Голодом ее заморили, что ли? — сказал раздумчиво Игорь. — Гляди, мощи одни.

— Вы это про кого?!

— А, ты ж ее не видишь, — сказал Никич. — Так, бабулька преставилась. Видишь, ветки еловые валяются?

— Пихтовые, — поправил Игорь.

— Ну, пихтовые… Это ее, видать, сегодня хоронили. Домой идет. Да ты, Кир, не скачи, сядь. Если она и на коленки к тебе плюхнется — тебе от этого ничего не будет.

— Почему я вас вижу, а ее не вижу?

— Тебе не положено. Скажи спасибо, что не всех видишь, — ответил Никич.

— А что — их тут много?

— Как грязи, — ухмыльнулся Игорь. — Вон, на той стороне, жирный с бабой под ручку… У бабы полбашки нету — дэтэпэ, небось… А вон еще старуха, в белом, в шляпенции, с этим… с шапокляком.

— С ридикюлем, — сказал Никич.

— …Невеста, глянь, фата! Отравилась, что ли?

— Не тычь в дэвушку пальцем, — заметил Никич, — некультурно. У ней и так шея свернутая — жених по пьяни осерчал, что не целка… И еще старуха, и еще…

— Красивая она? — спросил Кир. — Невеста?

— Охуительные сиськи… Нет, правда, красивая. Хоть и со свернутой шеей.

— Хорошо там у вас, — сказал Кир. — Такие телки ходят.

— Опять завидуешь? — ухмыльнулся Никич. — Не завидуй, брат. Там у нас таких нет. Вообще баб мало. У нас мирняка вообще нет.

— Кого нет? — не сразу понял Кир. — А, мирняк… Слушай… А чехи?! Чехи, которые на войне убитые? Они что — тоже с вами вместе?

— Еще чего, — возмутился Игорь. — Лично я ни одного не видел.

— А я видел одного, — сказал Никич.

— И что он?

— В ларьке торгует тушенкой… Ну то есть, может, не совсем в ларьке и не совсем тушенкой, но в какой-то палатке сидит. Сидит, бубнит что-то себе под нос.

— И ты его не замочил? — спросил Кир.

— А я его замочил, — ответил Никич. — Один раз. Там, в том дворе. Я его запомнил. Старик. Лет девяносто, наверное. Хватит с него одного раза.

Кир еще о чем-то хотел спросить Никича, но не успел: он вздрогнул от того, что где-то неподалеку — за углом, судя по направлению звуковой волны, метрах в трехстах, — раздался знакомый ему звук, сухой и четкий. Он не потому вздрогнул, что испугался, пугаться было особо нечего, а скорей уж обрадовался, потому что не слышал этого звука уже очень давно. То были несколько следующих друг за другом автоматных очередей. Кто-нибудь другой сказал бы, что этот звук говорит о смерти. Но Киру он говорил, наоборот, о жизни. Ведь мертвые не стреляют. Игорь сколько ни пробовал — не то что очереди, пука не получалось. Вот, оказывается, и в Москве люди живут.

Соскучился, мудак. Авиабомбу рвануть — не хочешь? Кир видел воронки от наших авиабомб — охуенные воронки, а ведь это всего наши бомбы, фугасные. А прикинь — американскую «газонокосильщицу» — вакуумную, под девять тонн? А есть еще специальные для бункеров, с лазерным наведением, какие сейчас евреи на арабов валят, а арабы на евреев. Везде кто-нибудь кого-нибудь мочит. От войны никуда. Гражданка — иллюзия. Нет никакой гражданки, там и тут — одно и то же, одно и то же, так чего притворяться, что где-то по-другому?

— Свежачок, похоже… — сказал Игорь и опять, невзирая на замечания Никича, ткнул некультурно пальцем — туда, за угол.

И тотчас из-за угла на бешеной скорости вылетел черный джип-«чероки», виляя, пронесся еще метров сто и с грохотом врезался в одиноко стоявшую овощную палатку. Никто не выходил из джипа, только лилась меланхоличная песенка:

А я у дома проходил,

у дома проходил,

у дома проходил…

— Проинспектируем? — сказал культурно Никич.

Они приблизились к джипу. Стекла были темные. От удара одна дверца распахнулась. На заднем сиденье вповалку лежали изрешеченные пулями тела — все в кожаных куртках, головы бритые, а лица молодые, не старше Кира. Голова водителя была запрокинута, из пустой глазницы еще капала кровь.

— Готовченко, — сказал Игорь.

Когда я вижу — ты идешь,

вижу — ты идешь,

ой как ты идешь.

Меня бросает крепко в дрожь,

так бросает в дрожь…

Любоваться на все это кровавое великолепие было скучно — можно сказать, смертельно скучно. Или лучше так — скучища смертная. Кир, Игорь и Никич пошли прочь. Дойдя до троллейбусной остановки, накрытой прозрачным колпаком, они оглянулись. Парни уже стояли около своего джипа, разминая затекшие тела, осматривая раны, жалея дорогие свои куртки, что все теперь в дырах. Один из них — главный, похоже, — размахивая «гэтэшником», за что-то жестоко распекал своих, слов не было слышно, все заглушала песенка.

Не знаю, любишь или нет,

любишь или нет,

любишь или нет…

Доругавшись, братки потопали по дороге. Они шли не спеша — а куда, собственно, теперь им было торопиться? Широкие спины их мерно раскачивались. Процессия завернула за угол. И только тут до Кира дошло.

— Я их видел… Блядь, я их видел!

— Угу, — сказал Никич без выражения.

— Я их видел! Почему я их видел?

— Учишься, — сказал Никич, — схватываешь новое.

— С кем поведешься, — сказал Игорь, — с тем и наберешься…

— Пойду-ка я к ним, пожалуй, — сказал Кир.

— Киллером?

— Угу. Тачки у них хорошие.

— Тачки нормальные. Да только ты стреляешь хуево.

— Я?!

Внезапно фигуры в кожаных куртках снова показались из-за угла, теперь они двигались очень комично, будто пытались бежать в мешках или в кандалах: руки их работали взад-вперед, размашисто, как при беге, а ноги едва переступали. За ними плавно, точно во сне, катился «линкольн» — матово-черный и длинный, как акула…

Быть может, зря я сочинил, зря я сочинил, зря я сочинил этот гангста-рэп.

— Понятно, зря, — сказал Никич. — Лучше б гимн Советского Союза сочинил, мудило.

Игорь посмотрел на свои часы — хорошие, «командирские». Кир, зевая, спросил его:

— Что — ходят?

— Не, у нас там часы не ходят. Так… привычка… Ну, куда теперь?

— Без понятия, — сказал Кир. — Я вот думаю — может, прямо щас пойти к ним попроситься? Вы б меня пристрелили быстренько, а?

— Не дури, — сказал Никич тоном строгого папаши.

— На хуя ты там им нужен, — сказал Игорь. — К ним каждый день новое пополнение прибывает. И все здоровые, о двух ногах.

— А некоторые, самые крутые, — заметил Никич, — даже о трех.

— Шмальнуть бы сейчас в башку себе, — сказал Кир.

Ему с каждой минутой становилось все хуевей и хуевей: то ли из-за Славки, то ли из-за письма, то ли из-за Тани — не разберешь. Психолог тот предупреждал: депрессия типа будет, трудности адаптации. Да не было у него никакой депрессии. Просто хуево. Шмальнуть бы — хоть в себя, хоть в чеха, что с Татьяной препирался, хоть в… а не все ли равно?

— Не дури, — сказал Никич. — Тебе знаешь к кому надо? К Пересвету.

— К Пересвету! — хмыкнул Игорь. — Да он контуженный, в натуре.

Кир не знал, о ком они толкуют, да ему и неинтересно было.

— Не контуженный, — сказал Никич и назидательно поднял палец вверх, — а заговоренный. Кому он на броню сядет — так те все целые, даже если бэха на фугас нарвется. А кому печать на лоб шлепнет — снайпера мажут…

— А ты его видел? — спросил Игорь.

— Печати видел.

— Хуйня собачья, — отрезал Игорь.

— Что еще за Пересвет? — спросил наконец Кир.

— Да монах один, офицер из десантуры. Говорят, он после Афгана в монастырь ушел, а как тут началось — в Чечню подался. Еще говорят, чехи его один раз поймали, предлагали в муллы пойти. А он их на хуй послал.

— Иди ты, — сказал Игорь. — Не бывает таких монахов.

— Ну, может, не монах. Просто мужик. Может, и не в Чечне, а еще на какой-нибудь войне. Может, и печатей никаких не было.

— Ты ж их видел.

— Мало ли что я раньше видел, — сказал Никич.

— Ну так и не пизди, — сказал Игорь.

Никич на это ничего не ответил. Он посмотрел на Игоря с каким-то непонятным выражением, как будто хотел ему сказать что-то такое, чего Киру слышать не следовало. Киру стало холодно, он обхватил себя руками. Попрыгать бы для сугреву… на чем прыгать-то? Ему показалось, что он почти не чувствует боли в ноге. Он попытался сделать такое движение, какое делают люди, когда прыгают. Ничего не вышло, он не смог даже оторваться от асфальта, только взмок весь. Жгучая боль пронизывала его теперь всего, до самой шеи. Зато согрелся.

— Я, между прочим, в Москве первый раз, — сказал Игорь, — пошли в клуб. Ну, про какой Славка базарил. Хочу погулять напоследок.

Кира резануло это слово — напоследок. Он хмуро глянул на Игоря. Но Игоря никакого не было; под прозрачным навесом, с которого скатывались дождевые капли, справа от него сидел начфин. На коленях начфин держал банку с помидорами. Кир опять затряс головой. Начфин медленно расплылся, как медуза, и исчез.

— Почему напоследок? — спросил Кир. — Бросить меня хотите?

— Я сказал «напоследок»? — удивился Игорь. — Ничего я такого не говорил. Продуй уши.

— Ничего он не говорил, — сказал Никич. — Ты, Кир, совсем плохой стал. Слышишь и видишь, чего нету.

— Глюки у тебя, — сказал Игорь, — с перепою.

14

Вовсе не глюки, он не ослышался, Игорь все-таки сказал «напоследок», и они все-таки его бросили. Когда вышли из клуба — сказали, чтоб он их обождал, а сами за угол отошли. И не вернулись. Он все ждал. Остаток ночи — ждал. Теперь уже солнце всходило сквозь дымку, солнце девятого дня, а он все сидел на бордюре, тупо провожая взглядом снующие туда-сюда машины, и ждал, хотя уже знал, что не дождется, как не дождался Славку.

И лампа не горит,

и врут календари…

Там, в клубешнике в этом, ему, в общем-то, понравилось. Группу, что пела, он знал, раньше слыхал записи. Название только забыл. Хуевое какое-то название, скучное. Рожа у мужика, что пел, тоже была скучная. А пели хорошо. Душевно.

На площади полки.

Темно в конце строки…

Игорю понравилось, и Никичу понравилось, Никич даже танцевал под эту песню — с пулеметом в обнимку. Да всем нравится. Морозцем таким по душе дерет. Ну, может, такому, как жирный киновед, и не понравилось бы, ему филармонию подавай. А хорошо я ему шашкой в брюхо… а, черт, не ему, другому, но брюхо-то один к одному и морда тоже. Они ушли так неожиданно — вроде все было нормально, а потом, едва концерт кончился и все стали выходить, они сказали, что им куда-то надо, и ушли. Как же, неожиданно! Игорь же сказал «напоследок», и на часы свои, которые не ходят, все поглядывал. Да нет, они вернутся, если б ушли совсем, они бы так и сказали.

Он сидел на широком и низком бордюре, отделявшем тротуар от дороги. Улица была тихая, как погост. Да и не улица, а так — переулок. Они на этом месте расстались с ним. Вывалили вместе с толпой из клуба, прошли с полквартала, остановились перекурить, и Никич сказал Игорю, что… А Игорь сказал… И они ушли.

Дома выходили в переулок слепыми торцами, без окон. Слева, в арке, виднелся кусок двора. Двор был заросший, неухоженный. Во дворе был продуктовый магазин. В конце переулка стоял табачный ларек, рядом с ним — овощной. Одной стороной переулок упирался в какую-то большую улицу, другой — в еще один переулок. За ближним углом начиналась длинная глухая стена, ограждавшая какой-то склад. За этот угол он ходил, когда нужно было отлить. Стена была вся сплошь исписана и разрисована — преимущественно голыми бабами. Некоторые рисунки выглядели очень убедительно. Все это было так не похоже на Москву — ту Москву, что он видел вчера. Будто он и не уезжал никуда из Кораблика. А может, и не уезжал?

Может, с ними случилось что? Кир нервно хохотнул. Под трамвай, блядь, попали. Или под машину. Под тот черный… «линкольн», да? Абрам Линкольн. Братки их положили? Блядь, у Никича пулемет, куда там браткам со своими тэтэшками. Письмо это чертово, я им про письмо ничего не сказал, а надо было. Если они знают про все… ну, про Иринку там, — они и адрес Морозовой, небось, знают. Не знают, так узнали бы, спросили там у своих, когда встретят. Да у самого Морозова спросили бы!

А может, я обидел их чем? Ну мало ли. Ляпнул чего-нибудь лишнего. Все ж таки они мертвые. У них должна быть эта… психолог слово такое говорил. Тонкая душевная конституция. Тонкая — тоньше некуда. Особенно у Игоря. Ага. Я и Славку обидел. На хуя я его обидел? Надо было честно угадывать, когда он выбрасывал пальцы. Глупость, конечно. Но люди на глупости-то и обижаются. И там — там тоже… Если кому рассказать, из-за чего старшина Харлов набросился на прапора Лебедева, — оборжутся, лопнут. Чуть не постреляли друг друга. А на следующий день оба, Харлов и Лебедев, угодили на растяжку, Харлову ногу оторвало, как и Киру, а Лебедев умер на месте. И вся ихняя взаимная обида прошла, инцидент исперчен, как говорится. А Славка всегда был обидчивый, велся на всякую подъебку, самую дурацкую, как в детском садике. Вот он и… Ну, не вышел потом. А если б Таня вот так пришла, когда я с ним, у нас, и он мне рассказывает, что с двумя покойниками шляется по гостям, — вышел бы я? Таня все понимает. Как собака. Хотя, если б у нас с Таней была…

Катилась мандаринка,

По имени Иринка.

…была дочка, то, может, и не вышел бы. Да нет, вышел бы по-любому. Ну и что. Игоря с Никичем обидел, Славку обидел. Молодец, блядь. За то короткое время — чуть больше недели, — что Кир был на гражданке, количество людей, ни за что ни про что им обиженных, множилось стремительно: Морозова, начфин, мать (понятное дело, она обиделась, что он так быстро уехал), Таня, а теперь еще и эти двое. Куда теперь, куда дальше? Будто гонит меня кто. Некуда дальше. Куда я без них.

Он ждал весь день: уходил ненадолго, покупал в ларьках тушенку и дешевое красное вино, снова возвращался и пил. Один раз купил мороженое. Люди смотрели на него косо. Он не замечал, что на него смотрят. Нога болела так, что хотелось выть. Несколько раз он снимал протез и массировал обрубок, тогда на него смотрели еще хуже, но прогнать никто не отважился. Незаметно наступила ночь, теперь уже никто не смотрел — улица была очень тихая. От тоски и злобы ему все время хотелось есть. Он открыл очередную банку тушенки, ел пальцами — неохота нож пачкать. Вкуса еды он не чувствовал.

Прямо над головой у него неумолчно что-то трещало, он глянул вверх — лампочка, потрескивая, искрила в фонаре. Холодный голубой свет упал на бутылку, что Кир держал в руке. Он прочитал на этикетке — по складам, будто неграмотный: «Ка-гор». Кагор. Церковное винишко.

Он не смотрел, когда покупал бутылку в ларьке, просто ткнул пальцем: «Это». Продавец в ларьке был чех. Повсюду они. Вся Москва. Мы их там, а они нас тут. Повылазили. На прилавке у продавца стоял магнитофон, такой старый, словно на помойке подобрали, гундосил песенки — кретинские, но дико приставучие, не отвяжешься. Не знаю, любишь или нет, любишь или нет, любишь или нет. Ка-гор. Спросить об этом тет-а-тет очень страшно мне, вдруг ответишь нет. Кир допил вино, для этого ему пришлось сильно запрокинуть голову. Фонарь над ним все моргал. Когда ж ты потухнешь-то, зараза.

Из-за фонаря, скалясь, выглядывал начфин. Загасить падлу. Кир поднял камешек, бросил в фонарь, не попал, только в плече что-то влажно хрустнуло. Ну, еще плечо теперь. Подайте калеке убогому. Он отстегнул протез и лег навзничь, закинув руки за голову. Сам над собой усмехнулся: чего ж на тротуар-то, мог бы и на проезжую часть. Сверху на него таращились звезды. Они были такие же голубые и холодные, как фонарь. Одна сорвалась и упала, скользя по наклонной. Она падала так быстро, что он не успел ничего загадать. Да хоть бы и успел. Чего загадывать? Чтоб нога отросла?

Тогда, еще до клуба, пока шли под дождем, Никич сказал: «Погодка — мечта разведчика». А Игорь вспомнил, как они в такой же дождь целую толпу чехов забили. А Никич еще вспомнил, как вкусно пахла баранина, что варилась у чехов в котле. А Кир сказал: «Сейчас бы туда». А Никич сказал: «Ага, туда, и чтоб все наши живы — Муха, Саня Ситников, Герыч, старлей Морозов… ну и Славка тоже, хрен с ним». А Игорь на это сказал: «Славка? Ну нет, только через мой труп». И они так ржали — до слез. Вот это надо загадывать — чтоб сейчас туда и чтоб все как тогда. Это и есть счастье. Звучит, конечно, идиотски. Тот психолог в госпитале его все спрашивал, как он представляет себе счастье. И он ответил, как положено: мать, дом и тому подобное. Промеж собой мужики тоже про счастье говорили (понятно, совсем другими словами, но смысл был тот же), и все сходились на том, что счастье — это баба. Ну, еще бабло и крутая тачка. И чтобы делать все, что твоей левой ноге взбредет. Гражданка, в общем. Свобода. Он и сам тогда так думал, хотя, наверное, не очень-то был уверен, раз остался на сверхсрочную.

Он уж забыл, о чем тогда думал, почему остался, это было миллиард лет тому назад. Слов-то красивых напридумывать можно, да перед кем их говорить? Скорей всего, остался по инерции, как едет по инерции машина на нейтралке. Тормозной путь вышел длинноват. Теперь выходило, что счастье все осталось там. Да и свободы, если разобраться, там было куда больше, во всяком случае здесь ее — для него — не было вообще. У толстой Семиной был брат — он с нар откинулся, когда Кир еще учился в школе, — так этот брат, бухнувши, начинал ныть, что-де сейчас бы туда, на зону, все морды знакомые, кормежка по расписанию и никаких забот. Сравнил, да? Раньше — до госпиталя — за такое сравнение убил бы. Шашкой, ага. Но теперь… У каждого своя зона. Там все четко, все ясно. У нас — мы и чехи, у них — они и вертухаи. Зверя тянет в клетку, к которой он привык. Нет, разница, конечно, есть, но какая-то она… Короче, от счастья счастья не ищут. Философ, блядь. Быть может, зря я сочинил, зря я сочинил, зря я сочинил. Он не мигая смотрел на звезды. Потом перевел взгляд на фонарь, вокруг него роились мушки. Мириады мушек. Позвал громко:

— Бог…

Никакого ответа.

— Эй, ты, Бог!

Бог опять не соизволил отозваться.

— Молчишь, блядь?! А тогда хули ты до нас доебался?!

Не поднимаясь, нашарил пустую бутылку, запустил ею в фонарь. Тот истошно заморгал, будто передавал морзянкой. Ну так передай ему, туда, наверх, что он гнида, вот и все. Лампочка ярко вспыхнула в последний раз, прежде чем погаснуть. Начфин распался на куски, из брюха его вывалились петли кишок и, раскачиваясь, повисли на фонаре. Кишки были красивые, блестящие. Ну все, пиздец. Куда теперь? Кому я на хрен нужен? Где меня ждут?

Потом он подумал, что есть место, где его ждут почти наверняка и где он должен побывать. Испугался, аж холодный пот прошиб — вдруг потерял бумажки с адресами? Нет, они все были на месте, там же, где письмо. Он нашел среди них нужный адрес. Странно, что он не додумался до этого раньше.

15

Хотя Морозовой и казалось, что следователи и милиционеры ничего не делают и делать не умеют, они тем не менее довольно скоро снова позвали ее. Позвали, чтобы предъявить фотографии разных солдат, среди которых она должна была опознать или не опознать того, хромого. Им очень хотелось, это было видно, чтоб она кого-нибудь признала. Самой ей было все равно. Она опять вспомнила начфина. Начфин устроил ее на хорошую работу, швеей в частный пошивочный цех, а ведь офицерские жены почти все без работы сидят. Взял за это с нее деньги, но устроил. У нее не было обиды на начфина за эти деньги. Другой мог бы деньги взять, а на работу не устроить, или же мог потребовать, чтоб она с ним спала. Начфин ничего такого не требовал, его интересовали только деньги. Нет, не жалко денег, то есть, может, и жалко, но она знала, что за все в этой жизни платят, и привыкла к этому. Она зарабатывала сдельно, неплохо зарабатывала. Жаль, что ей не встретился такой человек, как начфин, которому можно было заплатить деньги за то, чтобы муж не попал на войну, а служил где-нибудь в тихом и спокойном месте, коли уж ему приспичило служить. Если б ей кто-нибудь сказал, что в таком случае на войну попал бы чей-нибудь другой муж, не ее, и погиб там вместо ее мужа, а потому желание ее уберечь своего мужа нехорошо и нечестно с общечеловеческой точки зрения, — она рассмеялась бы этому умнику прямо в лицо. А еще начфин как-то помог достать хорошую мужскую импортную куртку, очень недорого…

— Вот этот, — сказала она, ткнув пальцем в фотографию Сергея Кириллова.

… потом, правда, оказалось, что куртки эти были из гуманитарной помощи, их полагалось выдавать бесплатно. Но не все ли равно? Теперь-то?

16

Было еще очень рано. Кир не больно-то надеялся, что в такую рань кто-то согласится везти его туда, где его ждут, и не вставал, когда проезжали редкие еще машины. Но одна из них — облезлая «шестерка» — сама остановилась против него. Из «шестерки» вылез здоровенный — косая сажень в плечах — молодой мужик, по виду ровесник Кира. Он выглядел чудно. А, да это ж ряса. Парень в рясе открыл заднюю дверцу. Оттуда стала тяжело вылезать женщина, она была беременная, с огромным уже животом. Батюшка помогал ей, осторожно держал под руки. Женщина была вроде молодая — девчонка, — а одета как старуха, в очках, на голове у нее был повязан платочек. Батюшка под ручку повел ее куда-то за угол дома. Ну, дают. Кир оглянулся на них. Парень в рясе за угол не пошел, стоял-караулил, пока она там свои дела сделает.

Женщина вышла, оправляя платье. Батюшка помог ей забраться в машину, но сам не сел, а подошел к Киру.

— Не знаете, как в Марьино проехать? — спросил батюшка. Голос у него был высокий, почти как женский. Это совсем не вязалось с его широченными плечищами.

— Не знаю, — ответил Кир.

— А эта улица как называется?

— Я не местный. — Кир задрал штанину и стал пристегивать ногу. — Скоро метро откроется, там спросишь.

— А вам не к метро? — Батюшка смотрел не в лицо, а на ногу Кира. — Если хотите, подвезу.

Кир встал, опираясь на костыль, и пошел к машине. Батюшка сел за руль, а Кир с ним рядом. Перегнувшись через Кира, батюшка захлопнул дверь, и они поехали. Кир смотрел в окно. Ему слегка хотелось, чтоб они еще раз проехали через те места, где вчера гуляли с Игорем и Никичем, — Кремль и все такое. Но ехали совсем другой дорогой. Мелькали высокие дома, похожие друг на друга. И это — Москва? Ну, не Кораблин, конечно, но на Рязань смахивает. Повсюду натыканы были строительные краны, и человечки в цветных касках, несмотря на рань, уже ползали в пустых глазницах бетонных коробок.

Москва пухла на глазах, вбирая в себя всех, кому не сидится на месте, — русских, чехов, китайцев, всяких.

Киру в ней места не было, теперь он это понимал отчетливо. Ну и насрать.

Батюшка извлек из бардачка затрепанную на сгибах карту Москвы. То и дело притормаживая, озабоченно сверялся с ней. Музыки у батюшки в машине не было, они ехали в тишине. Было слышно, как на заднем сиденье ровно дышит матушка — она заснула, но и во сне руками поддерживала свой огромный живот. Батюшка наконец сообразил, как ему следует ехать, и повеселел: спросил Кира, откуда он родом. Киру базарить с ним совсем не хотелось, но он ответил. Коротко ответил. Надо было сделать вид, что сплю. Глаза закрою — отвяжется. Но батюшка не отвязывался.

— А мы из-под Нижнего. Тут родственники жены живут — везу вот ее… А ты в Чечне воевал, да?

— Ну, воевал…

— Долго?

— В срочную год и после столько же.

— Так ты что — добровольно остался?

— А что? — с вызовом спросил Кир.

— Ничего… У нас в соборе тоже батюшка один упросил владыку благословить его поехать туда…

Никак было не заставить его заткнуться. А может, он-то мне и поможет, если добренький такой? Разве по-ихнему, по-христиански, можно отказать убогому человеку? Поможет… за бабки-то…

— Слушай, — сказал Кир, открыв наконец глаза. — Ты меня не выручишь, брат? Мне тут к друзьям надо съездить. Я заплачу, сколько надо.

Батюшка обернулся к жене, позвал (ради такого дела не пожалел разбудить, козел):

— Мать, ты слышишь? Может, заработаем на пеленки?

— Даже не знаю, — сонным голосом проговорила матушка, — целую ночь ехали…

— Ну, сначала-то, конечно, я тебя отвезу.

Матушка пожала плечами и снова закрыла глаза. Кир тоже зажмурился и успешно изображал спящего, никак не реагируя на приставания болтливого попа. «Шестерка» заехала в какой-то двор, как две капли воды похожий на Славкин. Батюшка, матушка и ихние чемоданы отправились к матушкиной родне, а Кир сидел в машине и лениво думал, угнать ее или не стоит. Скоро батюшка спустился, и они опять поехали. После того как Кир целые сутки ходил, стерев культю в кровь, ему приятно было просто ехать в машине и ни о чем не думать. Вообще ни о чем. Просто отдыхать.

Батюшка опять развернул затрепанную на сгибах карту и спросил, куда ехать. Кир показал ему листок с адресом.

— Это, выходит, за кольцевой где-то… — заключил батюшка, сверившись с картой. — Вот, посмотри, это же МКАД?

— Да не знаю я, — сказал Кир, — я ж не местный. Я тут первый раз.

— Я и сам первый раз. Со свояченицей знакомиться приехал… Свояченица хочет, чтоб моя здесь рожала. Я-то не хотел. А она уговорила жену. По телефону три дня уламывала. Ну, я и привез. Положение плода у ней неправильное, врач говорил. Может, и лучше, что в Москве. Врачи, может, получше.

— Бог дал, — изрек Кир и поднял кверху палец — как Никич, наставительно, — Бог и возьмет, если что… Тебе ж достаточно помолиться, чтоб все обошлось, и твой Бог тебе все устроит в лучшем виде. По благу, на халяву. А вы по врачам ходите, как все.

Он хотел просто пошутить, а вышло — зло, обидно. Поп надулся. Ну, не привык он разговаривать с попами. Надо б извиниться, да как? Батюшка, насупясь, глядел в карту. Потом рванул с места — «шестерка» аж взвыла вся, как реактивный истребитель. Ну и ладно. Везет, и пусть везет. А я пока отдохну. Кир похлопал себя по карманам, обнаружил, что кончилось курево. Впереди был киоск. Очень кстати. С пустыми руками в гости не ходят, надо выпивку, закусь. Ну, без подарков на сей раз обойдемся — напокупался, хватит. Он попросил батюшку тормознуть у киоска, тот скривил рожу, но остановился. Когда покупал в киоске всякую снедь — консервы, чипсы, вино, хлеб, сигареты, — чувствовал, как батюшка из машины сверлит взглядом его спину. Не уехал бы. Кир заторопился, хватал что попало.

Батюшка уже не злился, даже открыл дверцу и держал, чтобы Киру удобней было садиться. Добренький такой. Добренький батяня. Лицо у батюшки было круглое, добродушное, белое как блин, со светлыми детскими бровями. У него даже борода толком не росла — клочки какие-то. Во наел ряшку — на церковных-то харчах…

— Блин, — сказал Кир, разглядывая свои покупки, — один сухач, у меня от него изжога… На заправке, говорят, водка есть. Правда, это в обратную сторону..

— Это же какой крюк, — сказал батюшка, поглядевши опять в свою карту. — Не, так не пойдет.

— Что ж я — пустой к пацанам приеду?

— А без водки нельзя?

— Слушай, — сказал Кир очень тихо, стараясь не заорать, — мы же договорились. Я плачу — ты везешь. Ты везешь — я плачу. Деньги есть.

Батюшка глянул на него неодобрительно. Процедил сквозь зубы:

— Если ты такой богатый — иди лучше такси поймай.

Кир опять постарался сдержаться: ему тошно было при одной мысли о том, что придется ловить другую тачку, заново с кем-то сговариваться, объяснять.

— Ладно, не обижайся, — сказал он. — Чего ты? Ну, надо мне, понимаешь? Надо. Не для себя.

Но батюшка уже завелся.

— А мне не надо? У меня там жена на сносях, между прочим.

— Да я понимаю, понимаю…

Батюшка опять смерил Кира неодобрительным взглядом, но потом вздохнул и включил зажигание. Про милосердие божеское вспомнил, или так сильно бабки нужны? Ладно, едем, пока поп обратно не передумал… Дверца была такая же дохлая, как вся «шестерка», плюнь — и развалится. И не закрывалась ни хрена.

— Не закрыл! — прошипел батюшка.

Кир сжал зубы. Хлопнул дверью посильнее. Батюшка завопил:

— Не хлопай!

Кир пожал плечами. Батюшка длинной ручищей потянулся через его колени, сам закрыл свою чертову дверь. Он делал это с такой же нежностью, с какой вел под ручку беременную попадью. Кир открыл зажигалкой бутылку пива, распечатал пачку сигарет, достал одну, размял в пальцах.

— Курить можно?

— Кури, — буркнул батюшка все так же недружелюбно.

— А сам не куришь?

— Нельзя.

— А… — усмехнулся Кир, — типа кадило сатаны… А пиво можно?

— Можно. Если не за рулем.

— Ты смотри, прямо как у нас. А с бабами?

Батюшка не реагировал. Сидел прямой как палка, глядел прямо перед собой. Руль он сжимал так, что аж костяшки побелели. Такой здоровый бугай, воду на нем возить, а в рясе… Рукава рясы батюшка поддернул, чтоб не мешались, и было видно, какие у него руки — качок, да и только. Кир с ним больше не заговаривал. Ну его на хуй. Доехали до заправки, Кир взял водку, положил пакет с бутылками на заднее сиденье. Батюшка все молчал — дулся. Кир уселся на свое место. Осторожно закрыл дверь.

— Не закрыл!!!

Кир шарахнул посильнее — опять не так, блядь… Батюшка свирепел на глазах, но, видать, ихний устав велел от гнева воздерживаться: перегнувшись опять через Кира, батюшка прикрыл дверцу. Он был уже весь красный от злости. Киру стало смешно.

— Ты попом давно работаешь? — спросил он.

— У нас служат.

— А платят как? Хорошо?

Теперь батюшка не хотел разговаривать. А Кир хотел. От свинского пойла, что он сейчас выпил, на него такая разговорчивость напала — хоть стреляйся. Распирало аж. Нервное перевозбуждение, говорил психолог. Хули там нервное. Просто поговорить охота. С попом не так-то часто побазаришь. Жил-был поп, толоконный лоб. А я балда.

— Платят, спрашиваю, как?

— По-всякому..

— А ты почему в попы пошел?

— А что? — спросил батюшка с вызовом. Этот вызов Киру понравился. Но Кир не отставал:

— Из-за денег?

Батюшка насупил свои коротенькие белесые брови и сердито засопел, но так и не ответил.

— Нет, правильно, — как мог миролюбиво сказал Кир, — меня тоже достали уже, чуть что: ты же зарабатывать туда поехал…

— А ты не за этим?

— Ну, и за этим, конечно. На свадьбу хотел заработать… А ты давно рабо… служишь?

— Не очень.

— Сколько?

— Тебе-то какая разница?!

— Ну, сколько?

Батюшка вдруг начал краснеть еще сильнее. Алый цвет разливался по его круглому лицу так неудержимо, что Киру страшно стало: а ну как его сейчас кондрашка хватит? Нет, он с кулаками на меня полезет. Ну и громила, охуеть. Но батюшка в драку не полез. Из его широченной груди вырвался вздох — смущенный, детский.

— В это воскресенье рукоположили, — сказал он.

— Так чего молчал, зема? — обрадовался Кир. — Это ж надо отметить!

Кир потянулся назад, ухватил за ушко пакет с бутылками, вытащил одну, сорвал пробку, налил в стаканчик пластмассовый до краев, протянул батюшке — так, для прикола. Батюшка не вытерпел:

— Слушай, хватит тебе, ты и так уже хороший.

— А буду еще лучше, — залихватски отвечал Кир. И сказал таким голосом, как генерал в «Национальных особенностях»: — Ну — за рукоположение! Тебя как зовут?

— Отец Сергий…

— Вах! Атэц! Тезка, блядь! Меня тоже Сергеем зовут. Атэц… Анекдот знаешь? Ара играет в шахматы… ладно, не буду, он из одних матюков. Еще угодишь через меня в эту… в гиену огненную… Слушай, Серега… А рукоположение — это как? Ну, ставят вас строем и присягу принимаете? Или экзамены, как на гражданке?

— Таинство это, — скучно отвечал батюшка.

— А, все тайны у вас… Святые, блядь, тайны… Ну-ну..

— Слушай, ты можешь не ругаться?

— А что — грех?

— Просто я тебя прошу не ругаться в моей машине. Дверью не хлопать и не ругаться. Это что — так трудно?

— Попробую, — буркнул Кир.

Он выпил водку, бешено закрутил ручку, чтоб окно открыть. Ручка на соплях держалась — едва не оторвал. Батюшка покосился на него, но смолчал. Кир высунулся в окно, стал ловить ртом ветер. Эх, медленно едем, поддать бы газу! Но занудливый поп и к этому придрался, попросил закрыть окно и не хулиганить, а то милиция остановит.

— Не остановит, — сказал Кир. — Они увидят — поп за рулем… — Кир дурашливо перекрестился — той же рукой, в которой держал сигарету. Батюшка опять взвился:

— Ну что ты за человек, а?

Кир подумал, что он из-за сигареты взбесился. Но батюшку, оказывается, напрягало другое.

— Что ты меня все попом называешь?! Ты сам-то хоть крещеный?

Кир был крещеный. Мать хотела, чтобы сын был крещеный. В старших классах когда учился — носил крест на шее. В армию пошел — носил. Потом потерял. Потеря эта его не беспокоила, он о ней забыл думать.

— Да я вообще мусульманин, — заявил Кир. Батюшка посмотрел на него недоверчиво. — Че уставился? Не веришь? Ну и не верь… Если бы чехи с нами не воевали, я бы к ним пошел… Их, конечно, мочить надо без разговоров, но, знаешь, у них есть чему поучиться..

Ничему он у них учиться не хотел, молол что в башку взбредет — хотелось позлить батюшку. Растормошить. Пускай помашет кулаками. Сказал и сказал. Мусульманин, блядь, нашелся. Кир подумал про Муху. Муха был, ежели разобраться, чех. Чех с нашими бил чехов. Муху часто подъебывали — насчет свиней, насчет обрезания и всякого такого. Муха иногда обижался, а иногда нет. Кир и сам тоже подъебывал Муху насчет Аллаха. На Кира Муха не обижался. Взводный Морозов не любил, когда Муху начинали колоть его мусульманством. Ругался. Да только никто на его ругань внимания не обращал. Муха сам мог за себя постоять, без взводного. Где теперь Муха? Игорь сказал, что чехи отдельно, но Никич сказал, что видел там старого чеха. Стало быть, и Муха где-то там. Все вперемешку, навалом, блядь, как в братской могилке. А начфин? Мирняк отдельно, они сказали.

Как разобраться, кто мирняк, а кто нет? Начфин пороху не нюхал. Начфин — он и в Африке начфин. А как же тот старый чех? Мирняк — как же, чехи мирняком вообще не бывают, они всю дорогу воюют, не с нами, так промеж собой. А братки в кожаных куртках? И у них своя война… Кругом война, все жрут всех — откуда ему взяться, мирняку-то?

— Слышь, — позвал Кир батюшку. — Слышь, Серега, а что будет, если человека убил?

— На войне убил? — спросил батюшка.

— А какая разница?

— Есть разница.

— Да ладно, — сказал Кир. Мысли у него в голове скакали как бешеные. — Я просто так спросил, чтоб это… беседу поддержать. Слушай, а ты Пересвета знаешь?

— Какого еще Пересвета?!

— Монах один, тоже в Чечне был. Ну, может, и не монах, и не в Чечне… Но печати ставил.

— Не знаю я никакого Пересвета.

— Ну и дурак, — сказал Кир беззлобно. — Имя такое чудное — Пересвет…

Минут через сорок они подъехали к пустырю, утыканному какими-то бетонными останками и изрытому ямами, как после бомбежки. Непонятно было, куда ехать дальше. И спросить некого. Дома жилые далеко, надо опять разворачиваться… Тут, на их счастье, показался какой-то немолодой мужик: он плелся через пустырь наискосок, в руках тащил два мешка, доверху набитых пустыми бутылками. Бизнесмен, ага. Кир высунулся из окна, заорал мужику:

— Эй, отец! Подскажи, как в Стругино проехать?

Мужик вразвалочку подошел ближе. Бутылки гремели при каждом его шаге. Морда у него была помятая.

— Закурить дай, — потребовал мужик.

Кир вылез из машины — размять ноги.

Протянул мужику пачку сигарет. Щелкнул по днищу, чтоб выскочила одна, а вылетели две. Мужик поставил мешки у ног, цепко ухватил обе сигареты, одну за ухо сунул, другую в рот, прикурил с жадностью. Глазки у мужика были маленькие, как у крота. Отвечать он не спешил. Дебил, что ли? Кир опять спросил его, кат: проехать в Стругино.

— Чего молчишь? Не знаешь?

— Чего не знаю?!

— Я говорю, в Стругино как проехать?!

— А че ты меня на голос-то берешь?! — вызверился мужик. — Вон оно, Стругино твое сраное!

— А проехать туда можно?

— А чего туда ехать, вон, иди по тропинке и все… Разъездились тут, рахиты, — пробурчал мужик и, подхватив мешки, побрел своей дорогой. Два раза он оглянулся — думал, наверное, что надо было всю пачку выторговать за свою услугу.

— Вот урод, — усмехнулся Кир. Он складывал жратву в пакет, где водка, а батюшка молча за ним наблюдал. — Ну все, теперь я сам дойду. Сколько я тебе должен?

— Не знаю… — сказал батюшка. — Смотри сам.

Кир отсчитал ему триста пятьдесят рублей.

— Нормально?

— Нормально.

Кир только хотел было попрощаться и уйти, как в кармане батюшкиной рясы зазвенело. Батюшка охнул и схватился за телефон. Он слушал, что ему говорят на другом конце города, и лицо его все вытягивалось. Потом он сказал очень виновато:

— Да, да. Сейчас. — И нажал отбой.

— Попадья звонила? — спросил Кир. — Ругается?

— Маленько.

— Ты извини, что так вышло, — сказал Кир, — я не знал, что это так далеко. Ну, давай, спасибо… Серега. Или как — отец Сергей? Отец, блин… Слушай, а лет тебе сколько?

— Ну, двадцать два, — неохотно отвечал батюшка, — будет скоро…

— А мне уже стукнуло, — сказал Кир, — так какой ты мне отец? Ладно, ладно. Не обижайся. Серый. Отец так отец. Спасибо, батяня.

— Не за что, — сказал батюшка. — А про ислам — это ты правду говорил?

— Да нет, конечно, какой ислам… Просто прикололся. Ну, давай, не обижайся, если что… Давай, Серег, счастливо.

— Счастливо, — сказал батюшка.

Кир взвалил пакет на плечо и пошел через пустырь. Идти было тяжело — сплошные ямы, да еще все развезло после дождя.

Звука отъезжающей машины не было слышно. Кир почувствовал, что батюшка опять таращится ему в спину. Дырку проглядишь… Он оглянулся через плечо — точно, стоит и смотрит. Клешни свои сложил на животе и смотрит. Кир махнул ему рукой — катись типа. Батюшка в ответ обрадованно замахал Киру могучей ручищей. Кир постоял, потом развернулся и сделал пару шагов к машине.

— А если не на войне убил? — крикнул он. — Если не на войне, а так просто? А? Чего тогда делать?

Батюшка оторопело молчал. Потом сказал — так тихо, что Кир едва расслышал:

— Каяться.

— Я так и думал, — сказал Кир, усмехнувшись.

Он еще раз помахал батюшке рукой и заковылял прочь. Теперь направо… Куда этот козел показывал? Пустырь тянулся куда хватало глаз — огромный, как поле битвы. Над пустырем вились птицы. Ворона заорала: «Кр-р-ра! Кр-ра!»

— Че орешь, дура, — сказал ей Кир.

Ворона летела за ним.

Кир бросил ей корку хлеба, как собаке, она отстала. Батюшка все не уезжал. Завестись не может? Кир попытался шагать быстрей. Но идти было до того больно — темнело в глазах. Над головой снова раздалось карканье. Погань проклятущая. Что ей хлеб, они мясо жрут, покойников жрут. Она ждет, когда я тут сдохну.

Кир оступился, от боли прокусил губу, проглотил теплую соленую струйку. Пот заливал ему глаза. Бутылки колотили его по здоровой ноге. Он повесил пакет на другую руку — в ту, которой и костыль держал. Костыль был короткий, под локоть. Стало еще хуже.

Пустырю не видно было конца. Тут и там — груды, целые леса оплавленного железобетона. Кир присел на горизонтальную балку, костыль и пакет поставил у ног — осторожно, чтоб не разбились бутылки. Камнем отогнал ворону. Потом, морщась, закатал штанину. Культя вся горела и чесалась невыносимо: она распухла так, что он едва смог отстегнуть крепления. Несколько минут он сидел, отдыхая после этого усилия. Затем достал из пакета одну бутылку водки, открыл ее зажигалкой, налил немного водки на носовой платок. Глубоко вдохнул и прижал платок к культе. Ну, это, знаете… Как на углях жарят, в аду… Он не сдержался и коротко заскулил.

Ворона опять подбиралась к нему. Он хотел крикнуть ей — кыш, проклятая, — но голос у него сорвался. Он снова смочил платок водкой. Пытка, заход второй… Он дышал так громко, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, что не услышал за спиной шагов. Он обернулся только на голос — рывком, стремительно обернулся, как оборачиваются там.

— Сергей… Ты листок свой забыл, адрес…

Батюшка топтался в нескольких шагах от Кира. Он как-то нелепо разводил руками, будто не знал, куда их пристроить.

— И так найду, — сквозь зубы проскрежетал Кир. — С Божьей помощью…

Настырный поп не уходил.

— А хочешь — я тебе помогу?

— Не надо. — Кир обтер платком лицо, попытался восстановить сбитое дыхание. — Спасибо, ничего не надо. Езжай к попадьихе своей.

— А потом назад отвезу, — продолжал батюшка, — заедем к нашим, я со свояченицей тебя познакомлю…

— Ты сперва сам с ней познакомься. Может, она тебя и на порог не пустит.

— Так помочь?

— Не надо, я сказал. Иди.

Кир вытер руки, платок расправил, снова сложил, сунул в карман. Отхлебнул чуть-чуть водки из горлышка, закрыл бутылку. Он все делал нарочно медленно. Батюшка возвышался над ним, как телеграфный столб.

— Иди, я сказал!! — заорал Кир. — Вали отсюда! Отъебись от меня, сука!

— Ты… ты почему такой злой?!

— Да потому что меня зло берет!

— На кого?

— На всех, блядь! На всех! И на тебя тоже!

— А что я могу сделать… — растерянно проговорил батюшка.

Светлые брови его приподнялись домиком, лицо в бисеринках пота было виноватое и беспомощное, как у ребенка, которого отлупили ни за что ни про что. Он еще немного постоял, потом увидел, что Кир нагибается и берет в руку камень, повернулся и очень медленно пошел к своей машине. Кир швырнул камнем в ворону, но не попал; оглянулся на попа — широкая спина в черной рясе не спеша удалялась на фоне оранжевого шара, клонящегося к закату. Как в кино, блядь. Как в кино. Теперь сбоку от Кира, в гуще сваленных крест-накрест балок, проросших двухметровым чертополохом, опять что-то зашуршало. Ну, сука, погоди, я тебе мозги вышибу. Очень осторожно он нащупал в траве еще камень — округлой формой похожий на гранату, тот лег в руку очень удобно. Он специально не поворачивал головы, чтобы не выдать вороне своих намерений. Но тело, что шевелилось в зарослях колючек, было большое, гораздо больше вороны. Кир понял это, когда увидел, как мужик, что давеча собирал бутылки, рысцой удирает прочь, прихватив пакет.

Злоба клубком подкатила к горлу.

— А ну положь, падла! — завопил Кир.

Он запустил в спину мужику первое, что под руку попалось, — костыль. Промазал, конечно. Мужик, втянув голову в плечи, с рыси перешел на бег. Кир вскочил, чтобы броситься вдогонку за мужиком. Он забыл, что у него нет ноги. Ну, не привык ведь еще. К такому не сразу привыкаешь — нужно время.

— Тихо, тихо… Успокойся. — Батюшка дышал теперь так же тяжело, с присвистом, как и Кир, ничком лежавший в траве.

— Не догнал?

— Не догнал… — ответил батюшка. — Ты извини…

— Тебя-то за что?

— Я бежал, бежал… Мне казалось, я вот-вот его схвачу… А он вдруг нырнул куда-то, я даже не понял… Как крот.

— Он и есть крот. Думаешь, он человек? А он крот.

— Точно, — подтвердил батюшка, кивая, — крот и есть.

— У него тут нора, наверное.

— Ага, — сказал батюшка и опять кивнул головой.

— Вот гад, а? Там столько жрачки было… Тварь паскудная…

— Гад, — согласился батюшка.

— Убивать таких мало.

Батюшка еще раз кивнул — похоже, он согласен был и с этим. Кир приподнялся и сел — не на балку, а прямо в траву. Осмотрелся по сторонам. Рядом, среди чахлых аптечных ромашек, стояла бутылка водки — та, из которой он смачивал платок. Мужик, должно быть, ее не заметил, а то бы тоже спер. Она была едва почата — ну, может, Бог и есть…

Кир пошарил за пазухой, достал смятый пластиковый стаканчик, расправил, налил себе водки.

— Мне тоже плесни, — сказал батюшка.

— Ты же за рулем!

— Ничего… Авось в рясе не остановят…

Кир отдал батюшке стакан и с любопытством стал глядеть, как тот пьет. Батюшка залихватски опрокинул содержимое стаканчика себе в глотку, но после сплоховал — закашлялся.

— Теплая, — оправдываясь, сказал батюшка, — противно… А там что у тебя — часть какая-то военная или деревня?

— Угу, — ответил Кир.

Он сделал несколько глотков из горлышка. Прикинул, сколько остается. Оставалось мало, непристойно мало, чтоб идти с этим в гости. Но лучше, чем ничего. Он попытался затолкать культю в раструб протеза — культя не лезла, она была чуть не вдвое толще обычного. Блин, как распухла, надо было нормальные костыли взять. Как же пойду? Он отставил культю в сторону. Оперся обеими руками о короткий костыль, зашатался, едва не упал. Батюшка подхватил его. Ну и здоровый же, гад. Кир отвел его руку.

— Спасибо… Все, дальше я сам.

Несчетное количество кислого вина, которое Кир выпил, давало о себе знать. Пошатываясь, он расстегнул ширинку. Ему все еще непривычно было, что это — «молния». Хорошо, что «молния», пальцы тоже распухли, онемели от постоянного напряжения и плохо слушались его, с пуговицами б не управиться так просто. Он оглянулся на звук. Батюшка стоял в сторонке, шагах в трех, и делал то же самое, задравши рясу; на нем были точно такие же джинсы, как на самом Кире, — с китайского рынка. Кир засмеялся. Глаза их встретились.

— Что смеешься? — сердито спросил батюшка.

— Да так… Я думал, попы не ссут. А если ссут, то как бабы.

— Ну ты и дурак, — сказал батюшка. Он опять стал весь красный — обиделся? Кир засмеялся снова, и тогда батюшка не выдержал — заржал.

— Пошли, — сказал батюшка, нагнулся и подобрал протез.

— А как же попадья?

— Подождет, — сказал батюшка, — мужик я или кто?

Кир обхватил батюшку за шею одной рукой. Другой он опирался на костыль. Они сделали несколько шагов. Идти так было неудобно — и батюшке, и Киру. К тому же они забыли взять водку. Батюшка оставил Кира и вернулся за бутылкой. Кир стал заталкивать бутылку в наружный карман куртки. Бутылка сильно мешалась, и водка могла разлиться при ходьбе. Лучше за пазуху. Батюшка отобрал у него бутылку и сунул в карман своей рясы, но бутылка опять не держалась и грозила выпасть. Никак они не могли сдвинуться с места — слишком много поклажи: костыль, бутылка, протез… Других ноги носят, а я таскаю свою ногу на себе. Смешно, да? Смешно.

— А может, я тебя на спину возьму? — предложил батюшка.

— Тяжело будет, — сказал Кир.

— Давай, давай, — сказал батюшка. — Ну-ка…

Батюшка сообразил наконец, что костыль можно повесить на шею. Потом он встал к Киру спиной и пригнулся. Он был выше Кира на целую голову. Кир бережно пристроил бутылку у себя за пазухой и обхватил батюшку руками за шею. Батюшка взвалил его к себе на спину очень легко.

— Да ты легкий совсем, — сказал батюшка.

Они двинулись вперед. На шее у батюшки болтался костыль, из-под мышек у него торчали две Кировых ноги — длинная и короткая. Бутылка давила батюшке на спину, и он несколько раз поводил лопатками. Как конь. Красотища. Кир прикрыл глаза и вдруг увидел снег, кругом снег. Славка нес его на спине, а повсюду был снег.

— Да ты легкий, — опять сказал батюшка.

— Ну, — сказал Кир, открывая глаза. — Надо было попросить, чтоб мне и вторую отрезали. Чего лишний вес таскать?

Батюшка осторожно посмеялся. Он еще не всякий раз понимал, когда Кир шутит, а когда нет. Кир сказал ему:

— А ты здоровый.

— Я в школе вольной борьбой занимался, — сообщил батюшка. — Уши — видишь? Видишь?

Кир посмотрел на батюшкины уши. Они были крупные, розовые, малость обвислые.

— Ну, вижу. Что уши? Откусили?

— Поломаны у меня уши, — гордо объяснил батюшка. — Оба. У меня первый разряд был. Один раз даже цээс выиграл. Знаешь, что это такое? — Кир кивнул. — Тренер говорил, я перспективный…

— Так ты, значит, спортсмен, — сказал Кир. — Мог бы жить нормально…

— Я и буду жить нормально. Жена у меня беременная. Вместе с приходом дают дом.

— За квартиру, — ухмыльнулся Кир, — как дворник… Вот только за квартиру?

— Нет, не за квартиру… Долго объяснять…

— А ты объясни. Я не спешу.

— Помолчи, а? — взмолился батюшка. Он пыхтел как паровоз. — Тяжелый ты, зараза!

— А говорил — легкий.

— Мало ли что я говорил… Все, перекур.

Батюшка остановился, осторожно спустил Кира на землю. Они уселись рядом.

Батюшка утирал лоб рукавом рясы. Ряса на нем вся взмокла.

— Чего ты ее не снимешь? — спросил Кир. — Жарко же.

— А это вроде формы, — сказал батюшка. — У нас, брат, как в армии: форма, устав, единоначалие и все такое…

Кир налил водку в стаканчик, протянул батюшке. Тот выпил залпом, сморщился, руками замахал, сунул в рот жвачку. Кир налил себе и тоже выпил, он пил маленькими глотками — не лезло уже. Батюшка улегся навзничь и стал мечтательно глядеть в небо. Кир тоже лег и стал смотреть. Небо было ясное, не то что вчера. Только маленькие белые облачка плыли, как птицы — стайкой.

— Как в армии, значит, — сказал Кир. — Ну и в каком ты сейчас звании?

Батюшка думал долго — бормотал что-то себе под нос, загибал пальцы, прикидывал… Потом сказал:

— Пожалуй, капитан.

— Ни хуя себе! — восхитился Кир. — Целый комроты получается.

— А ты думал? — Батюшка оживился, привстал, оперся на локоть, повернув к Киру круглое лицо. — Вот, смотри, мне приход дали — церковь надо строить? Надо. Считаем: бригада строителей — раз. Это где-то человек пятнадцать. Дальше: староста, хор, сторож, короче, еще десять-пятнадцать. В общем, кадрированный полк.

— Представляю… Ты в армии-то хоть служил, капитан?

— В ПВО, в Североморске… Ну, наливай, что ли.

Кир захохотал. Разошелся, гляди-ка! Как пить дать — в дэтэпэ вляпается…

— По последней, — сказал он строго и разлил водку, оставив в бутылке на три пальца.

— Да лей всю, — сказал разошедшийся батюшка, — чего там оставлять?

— Это пацанам.

Они чокнулись — кулак Кира со стаканом, потом стакан Кира с кулаком батюшки — и выпили. Вот и все. Это был последний перекур. Теперь уж прямо, без пересадок. Батюшка снова взгромоздил Кира себе на спину и пошел. Через пять минут они хватились, что спьяну забыли протез. Пришлось возвращаться. Ну все, удачи не будет. Точно. Не будет. Батюшка нагнулся за протезом и уронил Кира, сам грохнулся, ряса на голову задралась… Киру было так смешно, что он даже боли от падения не почувствовал. Анекдот: привезли братка в больницу с простреленным брюхом, все кишки наружу, помирает. Доктор спрашивает: вам больно? А браток: только когда смеюсь…

— Ты целый? — спросил батюшка.

— Ноги одной не хватает, — сказал Кир, — а так нормально.

Они засмеялись.

— Ты к каким пацанам идешь-то? — спросил батюшка. — Фронтовые друзья?

— Ага. — сказал Кир. — Фронтовые друзья. Должок у меня перед одним.

17

— Ну, и зачем опять? — устало спросила Морозова. — Мне на работе сказали, чтоб больше не отпрашивалась.

— Один из протоколов был составлен с ошибками, — нудным голосом сказал следователь, — пришлось переделывать…

— Ну, а я при чем?

— Подписать надо по новой. Вот здесь и здесь.

Морозова вздохнула. Взяла ручку и расписалась.

— Все?

— Да, спасибо… — небрежно проговорил следователь.

— Что, поймали вы его? — лениво поинтересовалась она.

— Милиция ловит, — сказал следователь. — А у нас прокуратура… Поймают, не беспокойтесь. Возьмут по месту жительства. Возможно, уже взяли.

— А я и не беспокоюсь, — удивленно сказала Морозова. Ей показалась дикой и нелепой мысль, что она может беспокоиться из-за этого. — А где его место жительства?

— В Кораблине.

— Красивое название.

— Между прочим, этот Кириллов служил под командованием вашего мужа… Женщина, что с вами?

Морозова скорчилась: слева — нет, не в груди, это как бы в спине всегда начинается — росла боль. Сам по себе факт, что убийца начфина служил во взводе, которым командовал Морозов, ничего для нее не значил. Какая разница, где он служил. Эта боль начинала когтить ее каждый раз, когда кто-то произносил слова «ваш муж». Она бывала еще сильней, если его называли по имени. Она этого имени вообще не могла слышать. Когда во дворе или на улице кто-нибудь звал ребенка именем, принадлежавшим ее мужу, она вся сжималась. Следователь сказал просто: вашего мужа. Он не сказал: вашего покойного мужа. Что б это значило? Быть может, следователь знает что-то? Нет, это же не военная прокуратура… Но все-таки он не сказал: вашего покойного, и это было хорошо.

Следователь подал ей стакан с водой. Он был испуган.

— Врача, может?

— Не надо. — Она встала.

— Поймают, поймают, — сказал следователь, — вам бояться совершенно нечего… Может, уже взяли. На одной ноге далеко не убежит.

18

Батюшка приноровился к тяжести Кира, и они шли довольно бодро, время от времени делая короткие передышки. Впереди — все ближе — слышен был шум проезжавших машин. Пустырь закончился стеной высоких осин. Они вышли к шоссе.

— Сволочь эта и дорогу-то показала неправильно, — сказал батюшка, — можно было на машине проехать… О, кладбище! Значит, и деревня твоя близко.

— Ну да. Где мертвые лежат — там, значит, и живые рядышком.

— Прямо через кладбище идти, что ли?

— Похоже, да.

Шоссе было широкое, новое. Машины шли сплошным потоком, светофора поблизости не было. Батюшка долго ждал, пока в этом потоке образуется просвет, но просвета не было. Ни одна машина не замедляла ход, хотя водители через одного пялились на батюшку с Киром на закорках. Сразу за шоссе возвышалась крашеная голубой краской металлическая ограда. За ней торчали надгробия — кресты, реже звезды. Калитка в ограде была распахнута настежь. Батюшка решительно шагнул на шоссе, серая «Волга» притормозила, давая ему дорогу. Сзади нетерпеливо сигналили. Батюшка торопливой рысцой, ныряя в образовывавшиеся просветы, побежал через шоссе, Кир сильно раскачивался у него на спине, как будто на верблюде ехал. Батюшка вошел в калитку и пинком захлопнул ее за собой. Он пронес Кира еще метров сто, ища, где лучше сделать остановку. Между двумя могилами была как бы небольшая лужайка, а на лужайке — деревянный стол со скамеечкой. Там они и присели: Кир на столе, куда батюшка его сгрузил, сам батюшка на скамеечке. Кир достал сигареты и закурил. Высоко вверху раскачивались березы под ветром. На кладбище было прохладно и свежо.

— Как деревня-то называется? — поинтересовался батюшка. — Что там у тебя в адресе написано?

19

Мать ничего не понимала, не верила. Ошибка, ужасная ошибка! Сережа не мог, не мог, не мог такого сделать. Они ее просили, чтоб позвонила ему по мобильнику или просто назвала им его номер. Не поверили, когда она сказала, что у него нет мобильника. Как так, у всех есть, а у вашего сына нет. Они и с ней разговаривали как с преступницей. А у него и правда нет мобильника, он только собирался купить, он много чего купить собирался, стиральную машину-автомат для нее купить хотел, он же получил деньги. Из-за денег этих проклятых… Не нужна ей стиральная машина… Какая дикая ошибка, они сами не знают, что говорят. Она ведь тогда, перед его отъездом в Москву, не выдержала, задала вопрос, что ее мучил: спросила, пришлось ли ему там, на войне, людей убивать. И он ответил, что нет. В глаза, правда, не глядел ей и тут же разговор повернул на другое, но ведь ответил: нет. Он никогда ей по-крупному не врал, даже в детстве. Вообще был честный, даже слишком, учителя некоторые его за это не любили.

— Вы, Клавдия Васильевна, не волнуйтесь так, — сказала соседка. — Ошибка это. Разберутся.

— Да?

— Конечно разберутся. Невиноватых не сажают.

— Да? Вы так думаете?

— Теперь не прежние времена.

Глаза соседки стыдливо бегали за стеклышками очков. Говорит, разберутся, а сама думает другое, сама-то верит, что Сережа убил человека. Нет, это просто бред какой-то. Сумасшедший дом. Господи, он же только приехал, дома почти не побыл! Зачем его понесло в эту треклятую Москву?! Ах нет, хорошо, это хорошо, что он в Москву уехал, может, они поищут-поищут его в Москве, да не найдут, Москва большая, народу прорва, поди найди там кого-нибудь. Поищут-поищут, да и перестанут — может, за это время разберутся в своей ошибке или просто надоест им. Они все адрес у нее требовали, Славки этого, к кому он поехал, и других ребят, к кому еще поехать мог. Она, конечно, ничего им не сказала: не знала адреса, да и знала бы — не сказала. Она и про Славку ничего не сказала. Поехал, мол, к другу какому-то, как звать друга, не говорил. Они ей ни в чем не верили. Ну и пусть. Она потом-то, сразу как ушли они, Тане звонить бросилась, предупредить, чтоб Таня им ничего не говорила. Таня молодец, вот она вправду не поверила, что Сережа мог убить. Так и сказала — ни за что не поверю, Клавдия Васильевна, и вы не верьте, что б они вам ни говорили, как бы ни давили на вас. А про Славку Таня и впрямь не знала ничего, ей даже не пришлось перед ними врать. А потом Таня пришла, сидела с ней целый вечер, успокаивала, хотела звать врача, да так обошлось. Москва ужасно большая — там можно потеряться, можно спрятаться. По телевизору сплошь да рядом рассказывают — такого-то преступника ловили пять лет и поймать не могли. А Сережа никого не убил, уж за пять-то лет они как-нибудь разберутся, или им просто велят закрывать дело за давностью. Через сколько лет наступает эта давность? В одном кино мать сына всю войну прятала в подполе. Это в ту, давнюю войну. Четыре года. А что такого, она б тоже смогла, хоть даже восемь лет, хоть шестнадцать, если б только он согласился.

— Может, вам, Клавдия Васильевна, по хозяйству чего надо помочь?

— Нет, спасибо. Мне Таня помогает. Невеста Сережина.

— Знаю, знаю Танечку, как же. А я слыхала, она замуж собирается…

— Ну да, за Сережу.

— А я слыхала — за торгаша одного… из этих, из черненьких…

— Врут, — сказала мать. — Быть этого не может.

20

— А это и есть моя деревня, — сказал Кир. Сидя на земле, он натягивал протез. Отек немного спал, но все равно культя никак не лезла.

— А чего ты сразу не сказал, что тебе на кладбище нужно?

Кир не ответил — он как раз сделал последнее усилие и впихнул культю в ее гнездо. Это движение пронзило его такой нестерпимой болью, что он едва не закричал.

— Дурак я, — сказал батюшка, — мог бы и сам догадаться… Дурак, дурак… Нет, почему ты сразу не сказал? Если бы сразу сказал, я бы молебен по ним отслужил…

— Ну, не сказал и не сказал.

Кир встал и заковылял по дорожке, присматриваясь к надписям на надгробиях.

— А как их фамилии? — спросил батюшка. — Звать их как?

Кир шел, опираясь на костыль, с каждым шагом идти становилось легче. Батюшка где-то там за ним семенил. Он больше не обращал на батюшку внимания. Он шел, лавируя очень ловко между оградками, помогая себе костылем совсем немного. Он почти не чувствовал боли. С тех пор, как он в первый раз встал на ноги после ампутации, ему еще никогда не было так легко идти. Захочу — и подпрыгну. Он оставил батюшку далеко позади себя. Беглым взглядом он скользил по надгробиям — почти все они были новехонькие, одинаковые. Из медальонов на него смотрели лица, лица, лица.

— Может, спросить у кого? — крикнул ему вслед батюшка. — Я пойду поищу сторожа, хочешь?

— Не надо, — сказал Кир, — одного я уже нашел.

Надгробие было такое же, как у всех, гранитное, серое. Вокруг могилы посажены чахлые цветочки, сорная трава выполота. Среди цветочков лежало что-то серебряное — портсигар? Это была завернутая в фольгу, надкушенная шоколадная плитка. Фотография в медальоне была очень давняя, еще школьная, наверное — фотография мальчишки, а не мужика. Фотография улыбалась во весь рот. Креста не было. Лейтенант Морозов был неверующий, и родители его, видать, тоже.

Кир достал из-за пазухи письмо. Оно совсем смялось, пропиталось потом и пылью. Он разгладил его как мог. Оглянулся — батюшка маячил недалеко, но не подходил. Кир уронил костыль. Опустился на колени — это движение с легкостью удалось ему, как раньше. Он положил письмо на могилу.

— Взводный, — сказал он, — ты прости меня, пожалуйста… Так вышло, блядь, так вышло… Ты прости меня, Мороз…

Взводный спокойно смотрел на него — широко расставленными, светлыми глазами. На чистый высокий лоб падал кокетливый чубчик. В Чечне этого чубчика не было. Взводный был красивый парень, медсестры, штабные девки и даже местные на него заглядывались. Морозовой повезло.

— Ну, прочитала б она это письмо… Ей бы от него, может, только хуже стало, больней. Она и так тебя любит, без письма…

Кир не очень-то своим словам верил. Но взводный поверил: улыбнулся еще шире. Тогда Кир поднялся с колен. Отряхнул штаны. Костыль он взял под мышку, потом подумал и повесил на шею. Вытащил бутылку и стаканчик, плеснул в стаканчик водки — совсем чуть-чуть. Взводный вообще-то был почти непьющий. Он больше сладкое любил — шоколадки. Кир наклонился и чокнулся с фотографией.

— За тебя. Пусть земля тебе будет… ну, сам знаешь.

В ответ раздался глухой звук — будто хлопает крыльями какая-то крупная птица.

21

Вот уже много дней Морозова почти не могла спать. Днем она нарочно себя загоняла до изнеможения, до упаду, надеясь, что сможет заснуть сразу, как в яму провалиться. И вроде бы вечером усталость наваливалась, до постели доходила едва-едва, а как свет погасит — все, ни в одном глазу. Малыш, малыш! Так и ворочалась целыми ночами, ревела, давилась слезами, выла как волчица, засыпала только к утру, тяжело, как помирала, а там уже будильник немилосердно вырывал ее — обратно, в постылую, ненужную жизнь.

А вот сейчас — на работе — хотелось спать, клевала носом. Спать было нельзя, цех маленький, а заказ поступил большой, все швеи до изнеможения пахали. Это мужику может показаться, что работа легкая, а сам посиди с рассвета до вечера за машинкой, согнувши спину. Швеи разговаривали друг с дружкой, не отрываясь от работы: про детей, про мужей, про чужих мужиков. Эти разговоры — про чужое счастье — были Морозовой невыносимы, но она научилась от них защищаться: брала с собой плеер с наушниками, наушники плотно надевала на голову. Дисков, чтоб слушать, у нее было только два, их дала ей подруга. Были диски, что он любил слушать, но она все их собрала и запрятала далеко-далеко, среди старых вещей. Дико больно было слышать песни, что он любил, хорошо, что он любил такие песни, какие в этом городе мало кто слушал. Забыть бы их поскорее.

И лампа не горит,

И врут календари…

И если ты давно хотела

что-то мне сказать.

То говори…

Она встряхнула головой, чтобы отогнать от себя мотив. Как она может слышать эти слова, когда плеер ей прямо в уши совсем другое поет, от которого ей не больно, а все равно:

Когда я вижу ты идешь,

вижу ты идешь,

ой как ты идешь.

Меня бросает крепко в дрожь,

так бросает в дрожь…

Какой-нибудь человек — из тех, что вечно сидят в телевизоре и говорят про умное, — сказал бы, что слова той и другой песни мало друг от друга отличаются. Да разве дело в словах?

Она энергично качала ступней под рабочим столом. Плечи ее двигались в такт. И вдруг ей послышалось… послышалось, будто где-то совсем рядом хлопает крыльями большая птица. И вокруг нее стало белым-бело, снег был пушистый, лежал повсюду и падал крупными хлопьями; и, когда она глядела на этот падающий снег, ей казалось, что она сама куда-то поднимается. Она поднялась в воздух и, кружась вместе со снегом, подлетела к какому-то желтому окну. Она знала, что это ее окно и что за окном ее ждет он.

Она спала крепко, уронив русую голову на недошитую штанину (то была роба для заключенных), и улыбалась во сне. И никто ее не будил.

22

Кир выпил водку. В бутылке теперь плескалось едва-едва на донышке.

— Пойду теперь пацанов искать, — сказал Кир взводному, — ты тут подожди, я скоро.

— А ты позови их, Кириллов, — сказал взводный, — чего зря ходить, у тебя же нога…

— Да не, с ногой все нормально… А и правда — чего ходить? Давай вместе позовем.

— Зови ты, — сказал взводный, — я не могу.

Кир послушно закивал. Выпрямился, заорал во все горло:

— Ники-ич! Никич! Игорь!

Он прислушался, ожидая ответа. Батюшка с удивлением наблюдал за ним. Было тихо — слышно, как листья шелестят. Почему шума машин не слыхать, от шоссе-то отошли всего ничего? Глохну, что ли? Кир снова позвал, еще громче. Откуда-то сбоку, из кустов, вновь послышался странный глухой звук. Кир замолчал. Он весь напрягся и ладонь приложил к уху, чтоб слышать лучше. Звук повторился — теперь было понятно, что это птица пытается взлететь. Опять она за мной.

Ему теперь не составляло труда нагибаться, да и камней было полным-полно. Но ворона перестала его раздражать. Тут ее законное место. Пускай летает. Он еще раз крикнул, уже срывающимся голосом:

— Игорь! Никич!

Кладбищенская тишина отозвалась новым звуком — тоже из-за кустов, но уже не слева, а справа, как раз оттуда, где лужайка, где они с батюшкой сидели. Ну наконец-то! Кир бросился туда — не по дорожкам, а напрямик, через кусты. Без меня начали, гады. Бульканье, звяканье, стук ножа о банку. Он яростно продирался сквозь заросли, расталкивая ветки грудью и руками, отдирая колючки.

— Пацаны! — орал он. — Пацаны!

Там, на скамеечке, за столиком, сидел мужик-крот. На столике стояла едва початая бутылка водки — Кировой водки, той самой. Армейским ножом крот вскрывал банку консервов. Морда крота блестела жиром, усики трепетали, глазки совсем спрятались. Увидав Кира, крот вскочил, глазки заметались — он еще раздумывал, бросить ли водку или прихватить, но все-таки побежал так, без водки. Кир сорвал с шеи костыль и запустил в крота. Он знал, что теперь не промахнется, и точно: попал кроту прямо в спину, пониже лопаток. Бросок был с замахом, хороший, сильный. Но почему-то крот не упал: он как будто и не почувствовал удара, как если б костыль был сделан из бумаги. Кир бросился за ним вдогонку, он догнал бы его легко, если б тот не провалился опять в какую-то нору. Кир остановился подле норы. Земля вспучивалась — крот со стремительной быстротою уходил все глубже.

Кир подобрал костыль. Ему уже лень было преследовать крота. Он огляделся кругом. Лужайку обступали надгробия — лица, лица, лица. Он уж видел эти лица, когда сидел тут на столе и курил. Лица смотрели на него из медальонов. Одно из этих лиц было лицо Никича. Как он его сразу не признал — ослеп, что ли? Хромой, глухой да еще слепой. Но хромоты он теперь совсем не чувствовал. Ноги вроде и не было, но это нисколько не беспокоило, она была не нужна.

Он отшвырнул костыль. Заморгал, снова открыл глаза. Никич был в пиджаке и галстуке, тоже пацан совсем, как и взводный. Это он в военном билете такой был. А Игорь был в форме и с орденами.

— Ну, Никич, ты морда… — тихо сказал Кир. — Вы чего смылись?! Я вас сутки ждал, последнюю ногу отсидел…

Игорь и Никич не улыбались, рожи у них были серьезные, постные. Оба молчали. Но Кир знал, что они только притворяются серьезными, а сами рады встрече, как он, — до смерти. Он подмигнул им. Стал обходить остальные могилы, что были поблизости, — оказывается, все они были тут, рядом. Он проводил ладонью по надгробиям, шероховатым и гладким.

— Здорово, Саня… Здорово, Леха…

На одном из надгробий был нарисован полумесяц.

— Муха, татарская морда! — обрадовался Кир. — А ты что тут делаешь?!

Муха промолчал, но очень хитро подмигнул Киру — знаю, мол, чего делаю, да не скажу… Муха вообще был смешной такой — в тюбетейке, глазищи как уголья, зубы как рафинад. Кир совсем развеселился, уж Муху-то он никак не ожидал здесь встретить, даже не очень о нем и думал, а, оказывается, сильно скучал по нему.

— Привет, пацаны! — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Эй, взводный, слышишь? Я их нашел… Серега, а ты где?

Батюшка стоял столбом в сторонке, глядел на Кира испуганно, у него даже краска сошла с лица.

— Серый, не ссы! Тащи ту бутылку, что крот нам подарил. Пацаны, ща гулять будем… Никич, ну чего вы борзеете, а? Игорь… Сейчас гулять будем… — Он нетерпеливо повернулся к батюшке и протянул ему стакан. — Да, Серега? Отец Сергей?!

Батюшка поджал губы и замотал головой.

— Я не буду.

— Как хочешь, — усмехнулся Кир.

Он подошел к столику, взял водку, налил в стакан. — Ну! Идите, вмажем!

— Сережа… — тихо сказал батюшка. — Сережа, ты успокойся…

Кир расхохотался.

— Ты думаешь, я того, да?! — Он постучал себя по голове. — Да я этих обалдуев два дня назад вот как тебя видел. Живых!.. Щас, подожди… — Он повернулся к Игорю и Никичу. — Пацаны, ну? Вы что — обиделись? Ну, что я — зря сюда перся?!

Игорь и Никич молчали. Да нет, не похоже, чтоб обиделись — молчание их было дружелюбное, спокойное. Просто сказать нечего, а раз нечего, то и к чему базар. Кир стоял и глядел на них. В кустах что-то стукнуло, опять захлопала крыльями птица. Похоже было, что это очень большая птица, куда больше вороны, намного больше. Батюшка нервно оглянулся на звук. Щас креститься начнет… Но батюшка не стал креститься. А Игорь с Никичем все молчали. Нет, наверное, все-таки обиделись. Какого черта, сами от него свалили, а теперь обижаются. Кир сказал им:

— Не хотите, значит… Ну, и ладно. За вас.

Он отпил глоток и стал поливать остатками водки землю вокруг себя.

— Пейте, жмурики, хрен с вами. Никич, извини закуски, правда, нет… Серег, у тебя жвачка вроде была — дай, а?

Батюшка молча подал ему пластинку жвачки. Кир разломил ее на два кусочка. Дал Никичу половинку и Игорю половинку.

— Занюхайте. Игорех, а это тебе, спецом…

Он прикурил две сигареты и одну из них протянул Игорю. Потом подумал и Никичу тоже дал сигарету. Мало ли что Никич раньше не курил. Никогда не поздно начать, да, Никич? Никич разулыбался. Значит, Кир рассудил правильно. И не обиделись они. А молчали не потому, что не хотели говорить, а потому что не могли. Ну, как взводный не мог крикнуть и позвать их. Сложно у них все, у жмуриков.

Себе Кир прикурил еще одну. Он уселся верхом на скамейку, пачку сигарет бросил на стол. Он курил молча, затягиваясь с кайфом, глубоко. Батюшка подошел к нему и сел рядом. Смотрел на Кира, раскрывал рот, будто что сказать хотел, да не решался.

Руки у него тряслись — не сильно, а так, малость. Боится, что ли? Поп, а боится покойников. Охуеть. Ну, вы, морды, чего не отвечаете? Кир закурил вторую.

— Не хотят со мной разговаривать… — сказал он уныло. — А на хуя тогда приходили? Я Морозу обещал, что щас приведу их к нему, а они…

— Они все из твоей роты? — спросил батюшка.

— Нет, не все… Генка Никич, Игорь Лагутин… Замок, Саня Ситников — замкомвзвода. А вон Муха, Мушаилов… А там, подальше, — взводный наш, Мороз… Мороз, а ты сам вали сюда! — крикнул Кир громко, чтобы взводный услышал. — Если Магомет не идет к какой-то там горе, так ты сам иди.

— Сережа…

— А Игоря с Никичем я два дня назад как живых видел. Говорят, там степь, как под Шали, один к одному. И бабы какие-то шляются странные.

— Где там?

Кир показал наверх.

— Там.

— А видел ты их где?

— Тут.

— И они с тобой говорили?

— Еще как. Не затыкались ни на минуту.

— А может, это не они были? — спросил батюшка. Теперь у него голос стал какой-то вкрадчивый — так не с простыми психами говорят, а с опасными.

— А кто? — спросил Кир.

Батюшка пожал плечами и ничего не ответил.

— Они, — сказал Кир. — Они — кто ж еще?

Батюшка раскрыл рот и выпалил:

— Бесы!

— Сам ты… — засмеялся Кир. — Бесы… Бесы, блядь… У Никича разгрузка моя. Говорят, нет никого и холодно. Это что, они в ад попали?

— Не знаю, — ответил батюшка. — Нет, навряд ли. Нет.

— Ну, ты даешь! В ад, конечно, кому они еще нужны?.. И я к ним попрошусь.

— Ты такими словами-то не бросайся, — сказал батюшка жалобно.

— Что, думаешь, этот твой Бог услышит? Накажет меня, да? Вторую ногу откусит?

— Ничего я не думаю…

Птица снова забилась в кустах — будто она в силки попала или просто размах гигантских крыльев не позволял ей подняться.

Кир обернулся на шум. Земля опять пучилась — крот продолжал свои хождения там, внизу. Вдалеке между могилами промелькнуло что-то желтое — детское платьишко, — девчонка катила обруч, выкрикивая громко:

В школу не ходила.

Двойку получила.

Глаза Кира резало и щипало — как песку сыпанули. От водки, выпитой натощак, его начало мутить. И нога разболелась, а он уж думал — все прошло. Когда он спал в последний раз? А, в поезде. Девчонка пробежала обратно, теперь она была не с обручем, а со скакалкой. Она крутила скакалку и прыгала очень высоко. Кир спросил Никича:

— Это она?

Никич не отвечал. Он вроде как не видел девчонки. Ну, полный пиздец. Уже такое вижу, чего даже покойники не видят. Третий глаз, точно, открылся. Это такой, видать, закон равновесия: одной ногой меньше — одним глазом больше. Перед Игорем стояла стеклянная банка с помидорами, и Игорь кривился: убери типа эту гадость, запах мне ее не нравится. Кир сморгнул — помидоров никаких не было, это цветы стояли в банке с водой, гвоздики срезанные, четыре штуки. Птица продолжала свои мучительные усилия взлететь.

А когда пошла опять.

Получила цифру пять.

Нет, это была совсем другая девчонка — лицо обожжено и нет руки. Желтое платье исчезло, растворилось в темноте — где-то там, где ползал крот. Уже давно, оказывается, сгустились сумерки. Кир поглядел на циферблат своих часов, он в последний раз смотрел на часы, кажется, утром — или еще вчера. Часы стояли.

— Слышь, батя… — Кир злобно усмехнулся. — А вот когда человек помер — его сразу распределяют, да? Одних повыше, других пониже… Как там считается по-вашему?

Батюшка не понял, что Кир над ним издевается. Наморщил свой круглый детский лоб, стараясь ответить обстоятельно — как на уроке, у доски.

— Ну, сначала душа усопшего два дня ходит по земле, где хочет… В сопровождении ангелов… В третий день Господь ей повелевает вознестись на небеса и все ей там показывает — сперва рай, потом ад… нет, погоди-ка… — забормотал батюшка. — Нет, это я спутал… Ад потом показывают, после девятого дня.

— Экскурсия, типа, — сказал Кир.

Батюшка сделал вид, что не слышал.

— А потом еще тридцать дней душа носится и трепещет, а на сороковой день Господь отводит ей место по делам. Вот потому и надо особенно молиться за усопших на третий, на девятый и на сороковой день. Это как бы такие… ну..

— Ответственные моменты, — сказал Кир ехидно.

— Слушай, я не могу про это с тобой говорить, — беспомощно сказал батюшка. — Ты же все так… Ты же неверующий…

— Я неверующий? — изумился Кир. — С чего это ты взял? Это кто тебе сказал, что я неверующий?! Я очень даже верующий. Верую в то, что твой Бог — гнида последняя…

Батюшка засопел и прикусил губу. Ну, теперь-то махаться полезет, точно, как нехуй делать. За Бога за своего. Но батюшка не полез. Спросил очень тихо:

— Почему?

— Почему? А ты видел, как от раны в живот помирают? Видел? А от ожогов? А Бог твой — видел?! А я видел, у нас парень один, Воронов, в ожоговом лежал, я ходил к нему… Кусок мяса горелого, и мясо это мокнет, клочьями отваливается, лежит и хрипит, никакие обезболивающие не помогают, попросить даже не мог, чтоб его прикончили — связки у него сожжены… Глаз не мог закрывать — веки сгорели! Вот он — ад! Ты скажи своему Богу, пусть он туда слетает — на экскурсию, сука, блядь, на экскурсию! Пусть полюбуется!

Батюшка молчал. Под кожей у него ходили желваки.

— Или, может, это Воронову наказание такое было — за грех? За то, что он снайперку пристрелил пленную? Русскую, между прочим, снайперку — ну, не русскую, а латышку, что ли… Христианскую душу? А почему тогда Никичу такого не было — он гранату во двор кинул? А мне? Что ж не всем-то одинаково?

— Он… он умер? Воронов этот?

— Как же, блядь, жди! Сорок дней лежал, хрипел… Это Бог твой его водил, да?! Сорок дней, как полагается! Ну, не знаю, теперь, может, и умер… А там, в ожоговом, и дети… Девчонка, восемь лет, все лицо обожженное и без руки! Видел ты?! Это что ей — за грехи, да? Нагрешила?

— Откуда там девочка?

— Оттуда… — проворчал Кир. Он уж жалел, что распинался перед попом.

— Чеченка, да? Это вы… мы сделали?

— Какая разница, кто сделал?! А что они делают — ты видел? С наших с живых кожу сдирают — видел? Они наших детей, думаешь, жалеют? В Беслане — пожалели? Они своих детей не пожалели! Они первые начали! Нас на куски рвут — мы терпеть должны? Левую щеку подставлять, да?

— Блин, да подожди ты, — сказал батюшка, — ну, что ты все валишь в одну кучу… Люди… мы много зла делаем — и убиваем, и вообще… Это наше решение было, мы сами… Бог этого не хочет… Он…

— А-а, — протянул Кир, — понятно, блядь, понятно… Он не хочет. Они не хочут. Он не хотел, чтобы Воронов сутками от боли выл, а сделать ничего не мог. Ну, не мог, не получается у него ни хуя. Хочет, а не может. Импотент он. Импотент, да? Или наоборот, как в анекдоте, — сволочь? Как тебе больше нравится?

— Ч-черт, — сказал батюшка, — мне трудно с тобой спорить. Я только знаю, что все не так просто, как ты говоришь, а объяснить не могу — слов не хватает. Я же всего неделю как… и книг я мало читал… У нас там архиерей — он, говорят, очень… ну, образованный. Давай я тебя к нему отвезу, а? Ты бы с ним поговорил…

— А может, мне к Пересвету съездить? Тот хотя бы мог чего-то. Мог и делал. Печать ставит — снайпера мажут, бэха горит — а все невредимые. Так, может, это он — Бог?

Батюшка вздохнул. Он сидел насупленный, похожий в своей черной рясе на огромную ворону. Круглое лицо скособочилось, брови полезли на лоб — ну, щас заплачет. Кир отвернулся от него и закурил. Осталось еще две сигареты. Купить больше негде. Не у пацанов же обратно отбирать. Батюшка молчал. Достал я его. А хули он… Три дня, девять дней, сорок дней… Я уж девять суток как дома — это, значит, мне все рай показывали? Начфин — это все рай был? Такой вот у них для меня рай? А теперь ад начинается? Кир уже раскрыл рот, чтобы сказать это попу, но тот вдруг нервно дернулся и подскочил — в кармане его рясы опять запищало. Трясущейся рукой он вытащил телефон и стал читать его.

Кир скосил глаза и увидел слова на дисплее: «ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ СЕЙЧАС ЖЕ ИЛИ БУДЕТ КАК В ПРОШЛЫЙ РАЗ». Батюшка испустил вздох и раздраженно запихнул телефон обратно в карман. Вместо телефона он достал какую-то книжечку. Встал и, не глядя на Кира, побрел к могилам. Ноги у него заплетались, он два раза споткнулся.

— Ты чего хочешь?

— Псалтырь прочту… По усопшим.

— Псалтырь, значит… — сказал Кир. — Молитву побормочешь — и все станет хорошо…

Он осекся. Никич с Игорем кривились — харэ, типа, ну хули ты до него доебываешься, нашел с кого спрашивать за все, оставь человека в покое… И правда — хули? Он со мной целый день ходил. Тащил меня на себе… как Славка, ага. А у него, между прочим, дома попадья на сносях. Девчонка-попадья в старушечьем платочке. Интересно, как он ее дома зовет? Малыш?

23

— Ой, девки, надо же, такая молодая — и сердце…

— Я-то сперва подумала, она спит.

— Да у ней с детства сердце больное было. Порок там, что ли.

— У ней как мужа убили, так она вообще свихнулась. Говорят, на похороны не поехала даже.

— Свихнешься тут…

— Ей сто раз говорили, в церковь сходи. Полегчает. Ну, или хоть в поликлинику. А она все сидит как каменная.

— Хватит пиздеть, — сказал хозяин. Он говорил по-русски очень чисто, без малейшего акцента. — Работайте, ну?! И строчку ровней кладите. За брак — вычту.

Хозяин был огорчен смертью Морозовой. Она работала быстро, была старательной, выходных не клянчила. И строчка у ней всегда выходила ровная, как по линейке.

24

— Да погоди ты со своим Псалтырем, — сказал Кир, — иди, сядь… На, закури… — Батюшка послушался. Он выглядел совершенно сбитым с толку, растерянным — жалко даже. — Ладно, извини, что наезжал… Это я распсиховался, что они со мной говорить не хотят. Ты объясни мне, Серега, вот про что…

— Про что еще?!

— Ну ладно, сорок дней они так шлялись — ни туда ни сюда. А потом-то? Потом — куда их? По-вашему, в ад, да? Так ведь?

— Кто — они?

— Никич, Игорь, Муха, Мороз. Я, когда помру. Все. Мы ж людей убивали. Ну, чехи нелюди, конечно, но мало ли… Или все таки чехи не считаются, раз они нехристи, это вроде как свинью зарезал? Ты объясни, Серега, объясни! Ты ж экзамен какой-то сдавал, ты знать должен.

— Вы приказ выполняли, — сказал батюшка, — долг воинский выполняли…

Он как-то неубедительно это все говорил — слова были не те, он и сам это чувствовал. А нужных слов не мог придумать.

— Защищали Родину..

— Это с каких же пор у нас в Алхан-Юрте родина? — ухмыльнулся Кир. — Моя родина в Кораблине, Игорь с Урала, Никич из Тульской области…

— Все равно, — сказал батюшка, — не может быть, чтобы… Бог не допустит несправедливости. Я не знаю как, но не допустит. Они же… — Он опять взял в руки свою книжечку. — Я прочту по ним…

— А Муха наш, он вообще мусульманин! Понял?! Мусульманин! Хуй у него обрезанный!..

— Это ничего.

— Как это — ничего?! А Мороз — вообще неверующий! Скажи ему, взводный, скажи!

Взводный покачал головой и засмеялся, но ничего не сказал. На лоб ему спадал чубчик. Он сидел между Игорем и Никичем, на траве. На коленях у него сидела девушка — русая, с круглым лицом и такая веселая, что Кир ее не сразу узнал. А она его вообще не узнала. В руках она держала плитку шоколада в серебряной обертке. Она отламывала от плитки кусочки, и оба — она и взводный — нюхали их, жмурясь от удовольствия.

— За неверующих и за инаковерующих тоже можно молиться, — сказал батюшка, — я думаю, даже нужно… За нераскаянных грешников, за самоубийц даже — ну, за некоторых, у кого уважительная причина… Только дома, а в церкви не положено. И надо самому быть в вере твердым, а то хуже сделаешь.

— А ты — твердый?

— Не знаю.

— Церковь, значит, руки марать о них не хочет, — сказал Кир, — а так ничего. Слышишь, Мороз? Морозова, слышишь? Я за вас дома помолюсь, я твердый… Эй, вы чего — трахаться надумали? Ты скажи им, Никич, что на кладбище некультурно…

Никич промолчал, давая понять, что ему не жалко — пусть делают что хотят. Взводный и его жена, правда, не трахались, они даже обняться толком не могли — руки их очень были слабы. У ног их в траве валялся сложенный листок бумаги — письмо, Морозова так и не прочла его. Порыв ветра вздернул бумажку в воздух, пронес над Никичем, над Игорем, над Мухой и зашвырнул в кусты. Из письма выпала какая-то еще бумажка — прямоугольная, маленькая, с золотым обрезом. Морозовы этого ничего не заметили. Эти двое дурачков вокруг себя ничего не замечали. Они никогда не задумывались об аде и рае, их вполне устраивало кладбище. Им было хорошо в любом месте, где они вместе. А Кир — заметил. Он встал и подобрал визитку начфина. Огляделся вокруг себя, поднял с земли два сухих прутика, сложил их в виде креста. Позаимствовал у Никича жвачку, а хули, все равно он ее не нюхает. Кир пожевал резинку, чтобы размягчилась, ею скрепил два прутика посередине и визитку туда же прилепил. Воткнул прутики в землю — не там, где все пацаны, а в стороне малость. Батюшка наблюдал за ним с ужасом.

— Сергей, ты… Ты чего делаешь?

— Ничего.

Катилась мандаринка… Каяться? Ну нет, только не каяться. Не получалось у него подумать про начфина с жалостью, никак не получалось. Наоборот — как вспомню морду эту, лениво выплевывающую слова, так злоба подступает. Хотя, может, и каюсь. Если б можно было все вернуть — отмотать пленку, как в кино, назад, и попасть снова в тот двор и в тот день, — конечно, все было б не так. Ну, если это значит каяться, то я каюсь. Жалею, что так вышло. Нет, не из-за того, что менты по всей стране ищут с собаками, не из-за того… А так, вообще, потому что дышать не могу нормально с того дня, как все это случилось. Жалею — да, но каяться? Кир никогда в жизни своей не видел человека, который по-настоящему бы в чем-то каялся, будь то президент, генерал или солдат. Хотя Никич… Каяться, слово-то какое — похоже на «Каин». Не знаю я, что значит каяться. Вот если б можно было отмотать пленку, просто отмотать пленку! Все отмотать назад!

— Ты почему тогда спрашивал — ну, про убийство… Ты что — кого-то убил?

— Да я прорву народу убил, не знаешь, что ли? — усмехнулся Кир. — Прорву чехов. И еще б убил. А может, и убью. Раз меня в твой ад не берут — пойду проситься обратно в Чечню. Нога-то у меня зажила — видишь? — Он подпрыгнул — раз, потом еще.

— Так что все в порядке. Да, Никич?

Никич молчаливым кивком подтвердил, что все в порядке. И другие кивали, подтверждая, что все в порядке. Они все стояли, и смотрели на него, и кивали. Все — Муха, Саня Ситников, Леша Клещев, Серега Пальцев из параллельного, Танина двоюродная сестра, которой сделали не тот укол. Они кругом обступали Кира. От деревьев медленно отделились две тени и тоже шагнули в круг, Кир так им обрадовался, что даже говорить не мог, ведь это были дед и бабушка. Он не видел бабушку уже восемь лет. Деда не видел двенадцать. Дед был в очках и с газетой «Советский спорт», как всегда. Газета была старая, желтая. Бабушка держала на руках кота. Это был Муська — когда мать подобрала его на улице, они решили, что это кошка, а потом оказалось — кот. Муська был дрянной кот, жрал все подряд, как-то сожрал Киров школьный дневник. Да и хорошо, что сожрал, там были одни двойки. Муську раздавила машина. Голова у него была свернута малость набок, как у той невесты. А так ничего. Невеста тоже стояла в толпе. Когда кот раскрывал глаза, вспыхивал ослепительный зеленый свет и освещал лужайку. Только тогда и было их всех видно. Ведь уже давно была ночь.

— Кис-кис, — позвал Кир и присел на корточки. — Эх ты, морда…

— Знаешь что? — решительно сказал батюшка. — Пьешь ты слишком много. Тебе надо проспаться, отдохнуть.

— Отвали, не мешай, — рассеянно отозвался Кир.

Люди все прибывали, их были уже десятки, а может — тысячи, в темноте не разберешь. К деду подошел молодой парень и положил ему руку на плечо. Парень был в форме и с орденами, как Игорь, только ордена были другие — старые. Дед обернулся к нему и пошевелил губами. Он, кажется, сказал парню «батя». Где-то далеко за толпой очень медленно проехала машина — «линкольн», длинный и черный, как акула, за ним — битком набитый джип.

Когда я вижу — ты идешь,

вижу — ты идешь,

ой как ты идешь,

меня бросает крепко в дрожь,

так бросает в дрожь…

— Сергей, в больницу бы тебе… Поедем со мной, а? У моих заночуешь, а там что-нибудь придумаем.

— Пошел ты!

— Сейчас и поедем. Я только молитву прочту, я быстро. Ты подожди немножко.

Батюшка расстегнул рясу на груди и вытащил крест. Кир подошел к нему.

— Не надо.

— Но почему? Что тебе — жалко?

— Потому! Раньше надо было! Где он раньше был, твой Бог?!.

Батюшка решил не препираться больше. Торопился к попадьихе своей. Раскрыл книжечку и перекрестился. Кир выхватил у него книжечку и швырнул в кусты, туда, куда ветер унес письмо.

— Вали отсюда!

— Ну, хватит, — сказал батюшка, багровея. — Долго я терпел, а вот за это я тебе сейчас морду набью…

Кир ударил его первым. Тот даже не покачнулся, бугай. Тогда Кир врезал ему еще раз — батюшка под этот удар нырнул и приемчиком взвалил Кира на плечи, раскрутил как перышко, швырнул на землю, сам навалился сверху, бугаина. Кир бешено извивался, пытаясь выбраться. Под ними что-то хрустело. Батюшка не отпускал его, держал на лопатках, спортсмен хренов. Кир дергался, пока не обессилел. Тогда батюшка отпустил его. Встал, поднес руки к голове — поправить свои патлы. Кир вытащил из-под себя разбитую бутылку, отшвырнул, приподнялся. Батюшка уже копошился в траве, ползал, отыскивая в темноте свою книжечку. Кир тоже встал. Долго искал костыль. Нашел. Пошел к своим. Но они отступали от него. Пятились неслышно и таяли во тьме. Ускользали в глубину. Постепенно все они исчезли. Остались только Игорь и Никич, глядевшие на него из медальонов. Больше никого не было. Кир провел по надгробиям рукой.

— Ну, всё, — сказал им Кир, — я пошел. Давайте, спасибо вам, пацаны. — Голос у него упал до шепота. — Домой поеду, в Кораблин. Пусть менты — а, плевать…

Он не помнил, где калитка, но слышал, как по шоссе проносятся машины, и зашагал на звук.

Батюшка не обернулся ему вслед. Он, стоя на коленях, очищал от грязи молитвенник. Было темно — выколи глаз. Он спрятал молитвенник в карман рясы. Он шел между могил, хватаясь за надгробия, чтоб не упасть. В темноте ничего не было видно. Он не знал, как справиться с темнотой. Тогда он стал ощупывать выбитые на надгробиях буквы, и буквы медленно складывались в имена. Он говорил — сначала звонким голосом, потом сиплым, все тише и тише:

— Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих Генки… Геннадия Никича, Игоря Лагутина, Ситникова Александра… Мушаилова… Морозова Андрея…

Он переходил от могилы к могиле, ощупью читая имена. Пальцы его распухли, ладони стерлись в кровь. Он называл имена — десятки, а может, тысячи, — и воздух над ним наполнялся хлопаньем крыльев: большие птицы — одна за другой, одна за другой — взлетали и кружили над его головой. Он ничего не слышал. Он называл имена, называл их, пока не охрип. Тогда он стал шептать:

— … и прости их вся согрешения вольная и невольная, и дай им Царство Небесное…

Потом батюшка спохватился, что забыл еще одно имя, и пошел искать крестик из двух прутиков, и только тут сообразил, что телефон можно использовать как фонарик, и, слизывая кровь с истертых ладоней, стал заново читать имена — вдруг ошибся, вдруг пропустил? И лишь тогда, когда он сделал все как надо, он стал набирать на телефоне сообщение: «РОДНАЯ НЕ СЕРДИСЬ ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ ТВОЙ ЗАЯЦ». Позвонить он не мог — голоса у него совсем не осталось. Но он не стал отправлять это сообщение. Он слишком хорошо знал характер матушки. Эсэмэсками тут не отделаешься.

— Таня, — сказала мать. — Ты ведь его дождешься?

— Наверное.

— Посадят его, как пить дать.

— Наверное, посадят.

— Если много дадут, — сказала мать, — то ты, конечно, не жди. Но если немножко…

Таня кивнула. Они сидели на диване, напротив телевизора, и мать поила Таню чаем. Таня принесла к чаю печенье. Мать надела очки и включила телевизор. По телевизору повторяли какую-то передачу. Летом все время повторяют старые передачи, по сто раз. Толстый человек говорил:

— Все эти затемнения, эта тягучая музыка, психоделические мотивы, странствия, открытые финалы…

— Про что это он? — спросила мать Таню.

— Не знаю, — сказала Таня.

Она протянула руку с пультом и переключила на другой канал.

Кир вышел на шоссе. Почему-то ни одна машина около него даже не тормозила. Вон пост ГАИ, он прошел мимо поста, никто не обратил внимания. Идет человек и идет, ладно, нормально. Но, если честно, он уже устал идти. Нет, не ходок, не ходок. Шоссе было старое, узкое, разбитое. Он остановился. ГАИ справа, заправка слева, на обочине — рекламный щит «Мегафона». Надо кого-то ловить. Машин почти не стало. Ночь, чего там. И когда сзади его стала нагонять серая «Волга», и выросла в приближающихся лучах его тень, он выскочил на самую середину дороги, чтобы остановить уж наверняка.

— И остановил, — сказал Игорь.

— А он хоть остановился? — спросил Кир.

— А как же. Посмотрел, увидел труп — и наложил в штаны. Весь белый, руки трясутся. Сел в свою машину и — деру.

— Вот сука какая, — сказал Кир.

— Вставай, — сказал Никич, — хватит валяться. Пойдем.

Кир встал, опираясь на костыль. Никич отобрал у него костыль и зашвырнул в придорожную траву.

— Вы чего так долго-то? — спросил Кир. — Я вас ждал, ждал…

— Он, видите ли, нас ждал. Это мы тебя тут заждались! Давай, жмурик, пошли…

— Куда?

Игорь не ответил. Они шли молча по колено в траве. На траве лежал иней, они сбивали его ботинками. Снега становилось все больше. Уже повсюду был снег. А дальше был лед. Они стояли на берегу замерзшего, ослепительно сверкающего моря. Никич подтолкнул Кира, и они шагнули на лед. Лед был у берега толстый, а дальше тонкий. Кир посмотрел под ноги.

— Пацаны… — сказал он. — А вы зачем приходили?

— Приходили и приходили, — сказал Игорь. — Отвяжись.

— Не, ну зачем, а? Прислали вас? Кто?

— Ну ты и зануда, — сказал Игорь.

— Никто нас не присылал, — сказал Никич. — Ну, куда мы от тебя денемся? Раз там были вместе — значит, и тут. Везде. Думаешь, смерть что-то меняет? Ни хуя она не меняет. Вообще ни хуя. Там, кстати, тоже от нас ничего не зависит. В смысле, тут. Так что надо вместе держаться, мы считаем.

— А-а, — сказал Кир. — Начинаю всасывать.

— Всасывай, всасывай. Ты всегда всосной был. Всосон.

— Поэтому я и школу видел, — сказал Кир.

— Школа-то при чем, дурило?

— Ну как же, — объяснил он. — Я же видел все, как мне помнилось, так? Вспоминаешь же то, что видел. Я когда уходил, была школа.

— А… — сказал Никич. — Вон ты про что.

— Значит, ничего не было, — полуутвердительно-полувопросительно продолжал Кир. — Значит, про Таньку… тоже брехня, что ли? Нет никакого Вовки, да? Что же я за мудак-то, дорогие товарищи. Обидно, блядь.

— Нудный ты, Кир, — опять сказал Игорь, — и всегда был нудный.

— А за дурацкие вопросы, — сказал Никич, — будешь пулемет мой таскать. Он попытался повесить свой пулемет на Кира. Кир увернулся. — Ну, никакой благодарности!

Игорь сорвал с головы у Никича шапку и стал напяливать на Кира, а Никич вырвал свою шапку и запихнул ее в карман. И они все трое, размахивая руками, заорали — так громко, что лед стал трескаться:

— Я — самое ужасное в мире привиде-ние-е-е!!!

Потом лед кончился, и они пошли дальше по воде.

Вода была синяя. Теплая совсем.

Content

Д. Быков, И. Порублев, М. Чертанов
ЖИВОЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24