Сергей Жигалов

Дар над бездной отчаяния

Светлой памяти живописца Григория Николаевича Журавлева посвящаю

Допущено к распространению Издательским Советом Русской Православной Церкви (ИС13-310-1794)

Поводырь

Кто согрешил, он или родители его,

что родился слепым?

Иисус отвечал: не согрешил ни он,

ни родители его, но это для того,

чтобы на нем явились дела Божии.

Иоанн Богослов

В Утёвском храме Святой Троицы, стоя перед его иконами, решился я тогда на этот труд. С того момента убогий крестьянин, «обрубок человеческий», «самовар» – и так называли его при жизни – сделался моим сотоварищем. Это он повел меня путями Христовых заповедей. Свет его духовной свечи вырвал из тьмы моего неведения тысячелетние духовные сокровища православной культуры. Открыл величайший на Земле опыт Православной Церкви по бережению и очищению души человеческой, воспитанию сердца милующего – божественный огонь, похищенный в окаянные дни семнадцатого года.

Познакомил с чудом православной иконописи от Рублёва до наших дней. Следом за ним, скромным подвижником земли Самарской, с трепетом душевным входил я мысленно в кельи святых старцев. До слёз сердечных умилялся их подвигу во имя Господне, родниковой чистоте душ, бесстрастной тихой любви ко всем, живущим в мире.

Он подружил меня с ныне здравствующими иконописцами и священниками. Размышления о родниках духовной силы, питавших иконописца, привели меня в лоно Церкви. Помогли прилепиться к краешку ризы Христовой.

В моменты сомнений и отчаяния при работе над романом сама мысль о его терпении и подвиге окормляла и давала силы.

Эпизодами своей биографии Григорий Николаевич «подсказывал» сюжетные ходы, мостил ступени для восхождения к высотам духа.

Он, русский крестьянин, подвигнул меня к изучению и осмыслению величия жертвенного подвига последнего русского государя Николая Второго Александровича, испившего горькую чашу за свой народ. Обелил в моих глазах и поныне распинаемых ложью и ненавистью императрицу Александру Феодоровну Григория Ефимовича Распутина, Анну Александровну Вырубову (монахиню Марию). Потому Григорий Николаевич Журавлев для меня есть большее, чем просто прообраз литературного героя.

Сергей Жигалов

Часть 1

Обрубыш

Человек рождается на страдания, как искры, чтобы устремляться вверх.

Книга Иова

1

Высоко в жарком июльском небе ходил великий орёл о двух головах. Растопыренные, будто мужичьи, пальцы, перья на крыльях, подрагивая, ловили восходящие от земли горячие потоки. Рыжевато-серые головы с раскрытыми клювами глядели на стороны. Два жёлтых зрачка одной озирали разлитое в зелёных берегах речное серебро. Другая, не мигая, смотрела на солнце, где в сиянии трепетали стрижи.

Огромная тень летела по белому ковылю, отражалась в зеркалах озёр, заставляя нырять диких утят. Невиданный, будто слетевший с золотого царского герба, орёл ходил над поймой реки Самарки, над крышами села Селезнёвки. До красной русской Голгофы оставалось чуть больше полувека. Для человека – жизнь, для вечности – всего лишь миг. Как страшно не видеть будущего и как милостиво…

Две пары орлиных глаз углядели вдруг зашевелившийся у воды камыш. Птица пала из поднебесья, зависла в ожидании, часто махая крылами. Вывалилась на луговину из зарослей грязная по самые рога телушка, мыкнула освобождённо. Орел взмыл в синь. Живой молнией пролетел над канителившимся у омута стариком с ошалелыми глазами. Упираясь голыми пятками в берег, тот тянул уходившую под воду вожжину, а невидимый водяной зверь на конце её волок рыбаря в Ершову слободу.

И это для орла не добыча: человека не закогтишь и в гнездо не подымешь – зело недрист, вдобавок костист. От гнезда на макушке вековой приречной ветлы ветерок донёс голодный писк орлят. Крики птенцов смешались с человечьими. Сельская ребятня, прослышав, что дед Никиша под Черёмуховым омутом сражается с водяным медведем, помчалась ему на подмогу. Афонька с меньшим братом на закорках приотстал. Глотал пыль, злился. Гришатка подрос, тяжелёхонек сделался, как дубовый кряжок. В сердцах ссадил с плеч наземь:

– Обожди тут, я мигом. Гляди, следом не катись, по шее получишь! Брошенный малый поднялся вдыбки, зашмыгал носом. С крутого косогора, как на ладони, видны строчащие пятками по скошенному лугу удалые сомятники, за ними Афонька в пузырящейся на спине рубахе. Добежали до речки, нырнули в кусты. Подняли крик.

«Тянут, сражаются», – аж сердчишком зашёлся малец. Крепок на слезу в свои пять годков Гришатка, а тут не стерпел:

– Почто, Господи, не сподобил меня ножками, как их вот. На этих культяпках и шаг сделать больно… Слёзы бы утереть, да нечем. Шевелятся под рубахой вроде как жавороньи крылышки заместо рук. Воды напиться – ковшик деревянный за край зубами прикусывать приходится. Дома одному целыми днями сиднем сидеть ух как тягостно. Сколько ни ругалась матушка, научился кататься по земле бревешком. Ложится наземь, переваливается с пузишка на бок, с боку на спину, да ловко так. Ребятня бежит, а он за ними катьма катится. Рубаха вот на плечах только быстро протирается и пыль в глаза лезет.

…А крики из-под берега всё гуще. Не поддаётся сомяка-то. У Демьяна Ушакова один такой весной гусака с перьями заглотил и у баб на мостках бельё прямо из рук рвёт… Все там, на берегу, а он тут, брошенный. Афонька, стервец, забыл про него напрочь. «Может, его сом хвостом оглушил…» Охота прямо по косогору скатиться, но больно уж круто. Тележная колея наискось уходит, огибая широко разползшуюся под кручей болотину. Бьют там, в зыбучей бездонной прорве, ледяные родники. Хавает она ядовито-зелёной пастью кучерявых весенних ягнят, телят, не брезгует и распалённой волками косулей. Раз даже заблудившегося хмельного мужика приняла в свои объятья…

…Из подоблачной выси уцелил орёл на косогоре Гришатку. Человек – не человек, сурок – не сурок. Некрупный, подъёмный. Зашёл от солнца, прячась в золотых лучах, как волк в кустах чилиги, и пал на жертву. Мгновенно выпростал из пуха подбрюшья страшные когти. Волкам-переяркам, молодым косулям ломал двуглавый хребты, впившись одной лапою в круп, другой – в загривок. Он чуял всякую несообразность в зверином мире: барсука с капканом на лапе, слепую косулю, раненого гуся… Тут же в облике человеческого детёныша была какая-то недвижная обрывистость.

Крестовая тень чирканула Гришатку по глазам за миг до удара. Он успел поднять голову на шум крыльев – прямо на него падала страшная двуглавая птица с лаково блестевшими когтями. Ребёнок и голодный орёл ударились взглядами. Память птицы молниеносно скатала в горячий ком страха человечий взгляд, посвист стрелы, рвущую крыло боль и понудила отвернуть от добычи.

Теребнув когтями полынок, орел забил крыльями, выправился. Прямо перед Гришаткиным лицом взметнулись кверху две головы с жёлтыми полосками на кривых клювах. От крыльев в лицо плеснуло горячим вихрем. Гришатка упал животишком в полынок и покатился. Ниже косогор был круче и пресекался у самой прорвы обрывом. Гришатка, сам того не желая, катился всё быстрее. Перед глазами мелькали трава, небо, трава… Остистые султаны ковыля секли лицо, впивались сквозь рубашонку в тело. Были бы ноги-руки, упёрся бы, хватался за стебли, за корни, а так – будто брёвнышко, подпрыгивая на кочках, летел вниз. Еще мгновение, и увечное тельце, прочертив над обрывом дугу, канет в трясину. Чавкнет и сомкнётся зелёная жижа, пузыри разбегутся. Мгновение… Не оно ли отделяет наше земное существование от небытия?

Кто убегает, за тем и гонятся. С гудом канул орел из поднебесья на летящего с обрыва Гришатку. Одной лапой впился в надувшуюся на спине рубашонку, когти другой вонзил в ошкор портков. Горбясь от тяжести добычи, натужно замахал крыльями. В водяных оконцах болотины отражённо мелькнуло гришаткино тело с крыльями по бокам. Ветер обдувал посечённое ковылем лицо. Голова кружилась. Вот только что он больно колотился о землю, а теперь летит. Внизу луг, река. Видел, как задрав головы, машет руками, бежит ребятня. Впереди – Афонька. Кричит, швыряет в орла комья грязи. Странное дело, но Гришатка почему-то не испытывал страха. Его вдруг захлестнула несказанная радость. Будто из ребячьего навылет колотящегося сердчишка выросли могучие, поднявшие его к небу крылья. Без ног, без рук, а выше всех. Испугался он позже, когда услышал треск рвущейся рубахи, и повис головой вниз. Орёл снизился, норовя сесть и перехватиться когтями. Но набегавшая ребятня его испугала. Густой камыш, будто постель, принял вывалившегося из орлиных когтей мальца… Афонька первым подбежал к лежащему в грязи братцу. Плача, обтирал ему личико подолом рубахи:

– Глаза-то не выклевал? Ну-ка, поморгай!

– Видели! Вы видели, как я летел?! – Гришатка вскинул сияющую грязную мордашку. – Выше неба!..

– А спину-то как он тебе расчерябал, – задирая брату рубаху, сокрушался Афонька. – Я тебе ждать велел, а ты?!

«Гля, на горбу кровит», «рубаху когтями издырявил», «когтищи-то как серпы…», – ребятишки обступили Гришатку. Стёпка Леушев с крупной как тыква головой на тонкой шее, заводила всех проказ, почесал ногу об ногу:

– Дерево, на каком гнездо с орлятами, обложить сушняком и поджечь, чтоб упало. Будет знать, как людей таскать!

– Не надо, ребя, он меня подхватил, а то я бы в болотину закатился, – тихо попросил Гришатка. – Сома-то вытянули?

– А то. Как боров жирный. Никиша хотел дубинкой оглушить, а он как хвостом ахнул, так дед кверху кобылкой и перепракинулся, – засмеялся Стёпка. – Айда на бугор, а то нас тут гундяки загрызут. Гля, чья-то мать с палкой бежит, вроде Гришкина…

Крестьянские дети – ловкие и смелые, умеющие белками лазать по деревьям, скакать без сёдел на конях, плавать как рыбы – отхлынули от изваленного в грязи окровавленного Гришатки в камыш, от греха подальше.

…Арина месила тесто, когда в избу забежала свояченица Антонина. Платок в горсти, глаза навыкат:

– Гришатку твово орёл унёс!..

– Какой орёл, чо буровишь? – охнула Арина.

– В пойме дед Никиша видал. Подхватил, говорит, и в гнездо понёс.

Не помня себя, Арина выбежала за ворота – босая, руки в тесте. Кинулась через огороды в пойму. Платок с головы сбился, в руке полощется. Увидь она в орлиных когтях своего обрубышка желанного, свечечку ясную, сама бы, наверное, в небо взлетела, догнала бы, отбила. Но до самого горизонта ни пятнышка. Обрывается материнское сердце, летит в пустое небо, как в пропасть. Взбежала на бугор – распахнулась глазам пойма. Ребятня белоголовая в камышах. Афонька там, а Гришатки у него на спине не видать. «Унёс! Знать бы, гнездо где…»

Когда подбежала близко, увидала своего обрубышка в вытоптанной осоке, схватила на руки. Стала целовать, опаляя порывистым дыханием грязное ясноглазое личико. Гладила по вздрагивающим плечам, пятнала тестом. Ребятишки, уже подступившие ближе, тупились взглядами в землю…

Афоня, понурив голову, ловил пальцами ноги зелёную травинку.

2

…Третьи кочета прокричали. Вся нечисть по тёмным уремам да кручам попряталась. Гулёные девки и парни позасыпали на сеновалах – руки вразброс. Один Никифор Журавин до рассвета ворочался. Лезло в голову страшное:

«…А в гнездо бы унёс? Расклевали, или с высоты страшучей разбили бы до смерти кровиночку убогую… Мало этому стервецу двухголовому уток, кур, зверья мелкого… Казахи, какие охотничьих беркутов держат, говорят, если орёл хоть раз собаку утащит, то детей непременно красть станет. Убивать такого надо без жалости…». Представлял, ворочался, разгоралось сердце злобой. Хоть посередь ночи вскакивай с полатей и беги туда, к приречным вётлам… И пусть дерева в три обхвата. За Гришатку бы своего ствол древесный зубами, как бобёр, перегрыз, чтобы ветла с орлиным гнездом оземь грянулась… До ломоты стискивал челюсти Никифор и сам пугался разгоравшейся в нём ярости. Какой тут сон… Пришла вдруг на память ночь, когда Арина рожала. Он на тот час по двору кружил. До пяти разов в снег на колени падал без шапки, молился истово, чтобы не померла родами. Ночь лунная, мороз. Снег под лаптями хрустит.

Студёно, мертво. Месяц ясный полнеба прошёл, пока повитуха, бабка Кондылиха, из банной двери в клубах пара вывалилась. Кинулся к ней в ознобе:

– Сын?

– Сын-то, сын… – шамкнула из парного облака старуха и ещё что-то промузюкала. Но Никифор услышал то, что сильнее всего на свете хотел услышать.

– Сын родился! – сдёрнул с головы шапку, подбросил к колючим звёздам. – Сы-ы-ын!

А Кондылиха, клюка горбатая, за рукав дёргает:

– Сподобил Господь, убогонький младенец-то. Ручек-ножек у души ангельской совсем нетути.

Отпихнул повитуху дерзко. Кинулся в баню. Ударило по глазам распластанное на соломе голое тело Арины. Визг её выбил Никифора наружу. От удара о низкую притолоку в голове колокол загудел: «Нетути, нетути…». На холоде опамятовался, пощупал шишку на затылке, перекрестился: «На всё воля Божья». Поднял валявшуюся на снегу у плетня шапку: «Как же ему без рук, без ног жить – мучиться? Чай приберёт Господь…».

…Первые полгода Никифор к люльке не подходил, стеснялся. На Арину серчал. Корова в хлеву мычит недоеная, тесто из дёжи через край на лавку, с лавки на пол лезет, а она всё с Гришаткой воркует, оторваться не в силах. Но со временем и сам к нему сердцем прикипел. Афоня тоже в младшеньком братце души не чаял. Кошка Пеструшка и та с печи к Гришатке в люльку спать ушла. Арина и тряпкой её стегала, и на мороз выкидывала… Глядь, наутро Пеструшка опять в люльке. В уголке клубочком свернётся и песни мурлычит. Замечал Никифор: на дворе хмарь, дождь, сивер. Все ходят унылые, ознобленные. А Гришатка в зыбке заагукает, разулыбается – по избе будто светозарная зыбь расходится, колокольцы радостные звенят. И все домашние стараются друг для дружки. Данила-богомаз тоже успорял, будто когда Гришатка агукает, у него лики на иконах светлее получаются…

Незаметно мысли свернули на Данилу. Господь его им послал. Гришатка, когда подрос, мог часами неотрывно глядеть, как тот иконы пишет. Позовёшь, а он не откликается. Как завороженный стоит около стола, глазом не сморгнёт. Губёшки сухие облизывает, будто жажда донимает. А поить станешь, уклоняется…

«Нет случайностей в мире Бога»… Ворочался в постели Никифор, вспоминал, как Данила появился…

…Лет семь назад, в самые крещенские морозы, – воробьи налету падали, – постучался в их избу странник. Обогреться. На горбу берестяной короб, вроде как с товарцем. А видом на коробейника не похож. Скуфеечка на нём монашья. Невысоконький сам по себе, не сказать, что старый. В чертах лица тонок, головою лыс, глаза запавшие, но ясные, ласковые. Когда странник рукавицы снял, Никифор ахнул – пальцы все сине-красно-зелёные. Говорит не густо. Часто «печать на уста кладёт». Но в разговоре каждое слово перед собеседником, будто яблоко на стол, выкладывает: «хочешь – слушай, хочешь – скушай». Оказался Данила богомазом, а в коробе у него лежали краски да образцы на листах, с коих он иконы на досточки перерисовывал.

Так и прижился Данила у Журавиных. За лето в четыре руки сложили они саманный пристрой к избе с двумя ходами: один в избу, другой наружу. Окна на солнечную сторону вывели. Потолок из плах осиновых накатали, крышу камышом покрыли. Данила сам печку с большой лежанкой сложил. Полати из досок сколотил, два стола, верстак столярный, лавки. И получилась у них к осени мастерская – и работай, и прямо тут живи. Данила на липовых и ольховых досочках писал растертыми в ступке каменными красками краснушки[1] – иконы «Иисуса Христа с предстоящими», «Богоматерь скоропослушницу», «Спасителя», святых угодников. Иконки выходили светлые, взору радостные. Никифор наловчился к ним кузнь – оклады из медной и серебряной фольги – ковать. Кто побогаче, заказывали иконы в окладах, крестьяне же покупали «дощечки», убирали их в льняные пелены, устанавливали в святом углу на божнице. И так они с Данилой на этом деле поднялись, что Никифор от земли отошёл и стал свой надел сдавать внаём.

До денег Данила совсем оказался простец. Последнюю копейку встречному-поперечному отдаст. Молился на образа подолгу, истово, будто душой отлетал в мир горний. И лик у него высветлялся так, что Никифор и Арина глядеть на него в такие часы стеснялись. В еде был прост, горбушку хлеба сольцей посыпет, кружку воды зачерпнёт – и весь обед. Но, как ни прост был постоялец, Никифор сразу почуял, что «это птица высокого лёта и не нам чета…»

Сельский почтарь, мужичонка пустой, но занозистый, раза два-три в год приносил Даниле письма в жёстких орлёных конвертах и вручал с низким поклоном. В такие дни Данила ложился на полати лицом к стенке и подолгу лежал недвижимо или пропадал из дома. Люди видели его в дальнем лесу. Сидел на пенёчке, обхватив голову руками. Возвращался иной раз на рассвете, мокрый от росы. Вздувал лампадку, молился. Наводил краски и, острожев лицом, дотемна писал всякий раз чудотворный образ Божьей матери «Неупиваемая чаша» – с изображением Богомладенца в чаше, стоящего на престоле.

«Грех какой-то его мучит», – жалела Арина. «Духовную власеницу на себя человече воздел», – вторил ей селезнёвский священник отец Василий.

С Гришаткой Данила тоже был немногословен, вроде как даже холодноват, но парнишка льнул к нему. Часами неотрывно глядел, как тот левкасил доски, писал образы, крыл олифой. Никифор, ревнуя, остужался на постояльца сердцем и оттого, каясь в душе, был внешне чересчур мягок, боялся брякнуть лишнее.

С некоторых пор стал замечать, – губы у Гришатки чернеть стали. В обед из-за стола вылезает – губы, как губы. А к вечеру опять чёрные. Он к жене, уж не болезнь ли какая напала. Арина рукой махала: «Господь с тобой. Малюет наш обрубышек». – «Как так, чем?» – «А ты приглядись». И правда: забьётся малыш в угол, дощечку оструганную приспособит, уголёк зажмёт зубами и возит. Только головёнка туда-сюда колышется. На Никифора по-первам робость напала. Невесть отчего боялся глядеть. Но как-то вечером Гришатка уснул, насмелился, достал спрятанные дощечки из-печи. На одной окно и кошка нарисованы, на другой – изба. Из трубы дым завитушками. Да так всё явственно, и рукой не нарисуешь. Он сказал Даниле, богомаз не удивился. Оказывается, он давно Гришатку к этому делу подвигал. «С Божьей помощью малый, глядишь, иконы нерукотворные писать зубами станет». С того дня Никифору будто из тьмы луч светлый на душу пал. Ну как и взаправду приделе малый очутится? А тут на тебе – этот орёл налетел. «…Унёс бы в гнездо, расклевали бы, косточки белые на землю побросали…» И опять загоралось сердце, колотило в рёбра, будто лететь за гришаткиным обидчиком просилось…

…Рассвело уж, когда Никифор задремал. Поднялся обессиленный, тело ломит. Будто всю ночь черти воза с горохом на нём возили да тот горох на спине молотили.

– Уж не захворал ли, Никиш? – обеспокоилась Арина. – Всю ночь ворочался…

– С чего ты взяла? – глянул в осколок зеркала, вмазанный в печь, подивился: «Эко злостью рожу-то за ночь скомкало. Орёл этот на грех навёл, окаянный. Теперь повадится…».

…Вечером того же дня Никифор запряг в телегу мерина. Бросил для отвода глаз косу и поехал в пойму. Как сказал учитель Подорожников, у которого он выпросил одностволку и три патрона, «осуществлять возмездие». Лошадь с телегой оставил в кустах поодаль. Раза три обошёл вокруг вздымавшейся над берегом необхватной ветлы с орлиным гнездом. Под ногами хрустели кости, скалились из травы зверушечьи черепа с дырьями глазниц. Сквозь листву виднелась вверху огромная лепёха гнезда. Сыпался оттуда пронзительный клёкот птенцов.

Мелкими колючками впивался в сердце: «…Чем они виноваты, коль Господь создал их хищниками…». Но вспоминалось исцарапанное Гришаткино личико, рубец на спине от орлиных когтей и жалость улетучивалась. Стрелять с земли сквозь ветви было несподручно. Никифор облюбовал жилистый густой вяз напротив ветлы. Влез на самую макушку. Разглядел тёмных, уже в пере, двух крупных орлят. Они взбирались на самый край гнезда и мощно махали крыльями. У каждого по одной голове. Опять шевельнулась жалость, но отвёл глаза и больше туда не глядел. Укрепился в развилке ветвей, ружьё повесил на сухой сук и стал ждать.

Под шум листвы унёсся мыслями домой: «Арине сказал, что поехал сена корове накосить… Всех ей жалко. Когда по осени свинью режут, в дом убегает, подушку на голову кладёт, чтобы визг не слышать. Похоже, и Гришатка сердцем мягкий в мать…». Вздрогнул, сбился с мыслей. На ветку – рукой дотянуться – сел кукушонок, взъерошенный, лупоглазый. Таращился на Никифора, моргал. И тут накатился шум. На край гнезда, раскрылатившись, села пугающе огромная птица. Из листвы Никифор отчётливо видел две головы. Одна была, как у всех птиц, между плеч, вторая, поменьше, росла от основания шеи. В когтях орла обвисал, мягко светился в лучах заходящего солнца рыжеватый зверёк. Птенцы кинулись к добыче. Пронзительные крики оборвались. Полетели клочья меха. Двуглавый сидел на краю боком к Никифору. «Так бы они и Гришатку терзали…» – кривясь от ломоты в затекших ногах, Никифор поднял ружьё. Кукушонок сорвался с ветки. После выстрела орёл закрутил головами. «Выше взял», – понял Никифор. Переломил ружье. Подрагивающими пальцами вытащил медную гильзу. Остро пахнуло горелым порохом.

Второй выстрел сорвал орла с гнезда. Кособоко, почти падая, он полетел на луг. Распластав крылья, кувыркнулся в осоку и скрылся в ней, как в воде. Птенцы рвали добычу. Никифор слез с вяза, хромая, добежал до лошади, погнал туда, где упал хищник. На дереве обдувало ветерком, здесь же, в низине, столбами вилось комарьё. Никифор, враз обессилевший, мокрый от пота, лазил по густой, выше пояса, траве. То и дело оглядывался, будто творил что-то нехорошее, воровское. Он и сам не знал, зачем так упорно ищет подбитую птицу. И, когда за спиной вдруг раздался клёкот, померещилось, будто из осоки тянет к нему здоровенная змея. Резво отпрянул. Перекрестился, с силой тыча троеперстием в потный лоб. Два царя таращились друг на друга. Один, волею провидения или игрой природы повторивший российский герб.

Другой, венец природы, – потный, босой, с вскосмаченными волосами, полный страха и оттого злобный.

– У, тварь, мало тебе еды кругом. На дитё кинулся, – нарочно яря себя, крикнул Никифор. Замахнулся.

Орёл, подминая траву, распростёр одно крыло, заклекотал, повалился набок. Обращённые к Никифору глаза палили палача жёлтым пламенем.

– Не шеперься больно-то! Не шеперься, – теряя в душе задор при виде бессильного противни ка, шептал Никифор. – Возьму щас косу, одним махом бошки-то снесу!.. Вознёсся, думал, слому тебе не будет о двух головах, – с дрожью в голосе про должал причитать Никифор. – Зачем. Гришатку хотел загрызть, нечисть!?

Орёл, подтянув живое крыло за спину, выправился и сидел с полураскрытыми клювами, будто слушал.

– Разинул хлебала-то. Горит рана-то – пить охота, – чуя, как у самого пересохло во рту, остывал сердцем Никифор. Видел, как глаза у орла то и дело подёргиваются белесой плёнкой. Он зашёл к птице с хвоста и накинул ему сверху на головы рогожу, обхватил за крылья. Край завернулся под брюхо. В мгновение страшные кривые когти пронзили рогожку насквозь. Путаясь в осоке, облитый потом, с тяжёлой раненой птицей в руках, Никифор кое-как добрёл до лошади. Обмотал рогожу на головах бечевою, посадил орла в задок телеги. Пару навильней сена натрусил в телегу от чужих глаз.

…Дома он понёс раненую добычу на погребку. Из раскрытого погреба веяло холодком. На дне ещё лежал лёд. Никифор налил в плошку воды, поставил перед двуглавым:

– Пей, окаянный.

«Не трогал бы дитя и я бы тебе ничего не сделал», – злость сменялась чувством вины. Накинул на дверь погребки цепочку, заглянул в мастерскую. Данила клонился над иконой, писал доличное[2]. Солнечный блик, отражённый от лысины, ползал по потолку. С бережением положил кисточку на подставку, разогнулся тяжко:

– Никиш, досточки заканчиваются. Пока при везёшь, пока высушим…

Никифор хотел было рассказать ему про орла. Но ни с того ни с сего засуетился. Полез на божницу за деньгами.

– Щас к леснику смотаюсь. Уговор был, что он нам сухие доски приготовит.

– Ты не захворал часом? Данила прохладной ладонью потрогал ему лоб. – Жару вроде нет, а с лица красный, как из бани.

– На солнышке спекся, – Никифор заморгал повлажневшими вдруг глазами, вышел. Скрипнули ворота, загремела телега.

…Уже по-тёмному Арина подоила корову. Отлила парного молока детям на ужин. Остатки понесла в погреб на снег, чтобы за ночь не скислось. Увидела запертую на цепку дверь погребки, подивилась. Сколько ни пеняла, никогда Никифор не закрывал, а тут ещё и колышком заложил. Открытый погреб удивил ещё сильнее. С бережением, привыкая глазами к темноте, нащупала ногами лестницу, спустилась в створ погреба по пояс. Вскинула голову и… обомлела.

В сажени[3] от её лица жгли темень живые жёлтые угли. Корчага с молоком, вывалившись из рук, простучала по лестнице, шмякнулась на снег. Арина полымем выметнулась наружу: «Господи, с нами сила крестная!». Оглядываясь, не гонится ли кто за ней, выбежала за ворота на людские голоса. На завалинке соседки лузгали семечки, хохотали…

Скоро во дворе у Журавиных поглядеть на нечистую силу в погребке собралась целая толпа. Арина уже раз в десятый рассказывала, как кто-то разбросал гуни[4] по погребке и открыл погреб. А когда она стала спускаться, должно быть, черти подкрались сзади. Не оглянись она, запечатали бы её в погребе или хуже чего учудили…

– Защелоктали бы до смерти, – пьяненький дед Никиша схватил под мышки стоявшую к нему спиной солдатку Феньку-одноночку.

– Отчепись, смола. Сомятины пожалел, – оттолкнула его Фенька. – Дурак старый, это русалки щелоктют, а черти на грешниках воду возят. Сомятину-то пропил, пожадовал, а лезешь. Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй!

Бабке вот скажу! «Хаханьки им все… Не к добру это. Водой святой бы окропить». «Дверь отворишь, он тя хвостом за шею и обовьёт…». «Ну-у?» – «Дуги гну» – пересмеивались, храбрились, но открыть дверь на погребку никто не осмеливался. Данила стоял в стороне, у крыльца, не вмешивался. Тем часом во всю ширь распахнулись ворота и во двор шагнул Филяка Ямкин, огромный цыганистый мужчина, коновал и скотский лекарь. Больше всего на свете он любил скотину и вино. Молчун до первого стакана. Будто он в него нырял, а выныривал другим человеком. После такого «нырка» на пару с дедом Никишей и сюда заявился. Потребовал у Арины топор.

– Щас я чертей ваших выхолощу. Господь мне за это хоть один грех скостит!

Пинком распахнул дверь в погребку. Из темени пыхнули навстречу четыре жёлтых глаза. Народ отхлынул, загалдел.

– Гля, двое их там. Друг к дружке жмутся. Глазищами-то, глазищами сожрать готовы. За отцом Василием бы послать!

– Ходили. Он смеётся. Померещилось, говорит, вам.

– Какой тут смех, вон она, сила нечистая.

Филяка попятился, держа топор наготове, понизил голос.

– Ишь, заробел Еруслан-богатырь, – будто толкнул в спину задорный голос из толпы. Он шагнул одной ногою через высокий порог, замахнулся топором. Миг – и срубленные головы царя птиц, зевая клювами и кровеня погребку, попадают наземь. Раздвинутся могучие крыла, задрожат предсмертной дрожью… Но ни один волос с головы человечьей, ни одно перо с птицы не упадёт без воли Божьей. На взмахе зацепился топор за притолоку. Оскользь срикошетил по темечку хмельному Филяке. Оглушённый, тот выронил топор, сел наземь, обхватив голову руками. Оробелая толпа ахнула и отхлынула к воротам.

– Как его шибануло…

– Никто его не шибал. Нечистый морок на него навёл, вот рука и оборвалась…»

– С крестом надо, а он – с топором… Погоди, вон, отец Василий идёт, щас он его…

Народ раздался на стороны. Отец Василий, сухонький, лёгкий, в седенькой бороде, развевая полы своей старой – и в пир, и в мир, – рясы, вошел во двор. Обежал толпившихся ласково сощуренными глазами. Широким, висевшим на шее медным крестом осенил православных, подошёл к Филяке. Покривился от густого самогонного духа:

– С кем опять брань затеял, аника-воин?

– Как он, батюшка, меня оховачил, аж искры из глаз посыпались, – замотал башкой Филяка. – Моим же топором чуть до смерти не убил. Чертячий пасынок!

Куда ж ты, неразумный, без Божьего слова, – отец Василий, будто маленького, погладил Филяку по косматому, как у дикого кабана, загривку. Спьяну, небось, погластилось тебе?

Оглядел своих прихожан. Лёгкое бесстрашие сельского пастыря и его несокрушимая вера в силу Креста Господнего передалась и им. Все приободрились, загомонили.

…Что для отца Василия какие-то чертенята на погребке? Во тьму, «где стоны и скрежет зубов», на брань с самим сатаной и всей его несметной ратью вот так же шагнул бы он с животворящим Крестом Господним в руке. На подходе к погребке навстречу ему из-за угла мастерской выступил Гришатка в домотканой, длинной, до щиколоток, рубахе. В зубах он держал белевшую в сумраке дощечку. Гришаткино лицо будто светилось в темноте. Отец Василий склонился над ним, что-то тихо сказал и взял дощечку.

– Как подхватил, как понёс, выше тополей, – запрокидывая к крёстному переставшее светиться лицо, хвалился Гришатка.

– Боязно было? – спросил отец Василий. Кто-то из прихожан уже рассказал ему, как мальца унёс орёл. – Что намалевал-то, не разгляжу?

– Эх, ты. Поверни. Да не так, повдоль. Отец Василий присел на корточки. Теперь их головы сделались почти вровень. Толпа придвинулась. Люди тянулись разглядеть, чего там намалевал убогий Журавлёнок.

– Во, вишь, головы, а это – крыла, – важно растолковывал Гришатка. – Для когтей места не хватило. Знаешь, какие когтищи. Всю рубаху мне подрал и спину расчерябал до крови.

– Во, теперь вижу. Неужто сам нарисовал?

– Сам, зубами уголёк прикусил, – закивал Гришатка. – У дяди Данилы дощечку без спросу взял и срисовал по памяти.

Дощечку с рисунком передавали из рук в руки, подносили к глазам. Крутили и так, и эдак: «Это змей Горыныч из сказки?» – «Орёл, дура!» – «А две головы на что?» – «Так орёл-то о двух головах, в вётлах гнездо…» – «Правда, что ль? Дай сюда»… «Рук Господь не дал, а талантом наградил…». Оглушённый, всеми брошенный Филяка сидел на земле, часто, с сапом, дышал, скрипел зубами. Скисшей брагой пёрла из него пьяная злоба.

– Как он меня оховачил, батюшка, – Филяка по-пёсьи задрал физиономию в пьяных слезах. – Всё одно, казню, – вздыбился он с поднятым топором.

Отец Василий проворно загородил дорогу:

– Охолунь, чадо. Зло злом не истребишь.

– Не замай, поп! – тень от Филяки на белёной стене погребки задрожала, преломилась в поясе. – Они мне башку проломили. Порешу!

Мужики обступили дерзеца, но перечить не решались. Все хорошо помнили, как однажды во хмелю Филяка обозлился на свой распухший от занозы палец, положил руку на чурбак и отсёк его. Теперь, видя испуг окружающих, он ещё пуще ярился на отца Василия:

– Сгинь с глаз, а то за компанию с чертями по секу! Тут, взбудораженный криками, двуглавый заклокотал. Эти крики и две пары мерцавших в темноте глаз наводили ужас.

– Уйди! – Филяка с маху рубанул притолоку над головой священника. Отлетевшая сухая щепа воткнулась тому в щёку, побежала кровь. Мужики остолбенели, будто сам сатана спутал им руки-ноги невидимой сетью. Стянул в невидимый узел разум и волю. Им бы навалиться на охваченного пьяным безумием Филяку, а они будто окаменели.

Вдруг недолгую жуткую тишь двора рассёк детский голос:

– Филяка, я тебя не боюсь! – выкрикнул всеми забытый у плетня Гришатка. – Отдай наш топор!

Хмельной коновал посунулся, будто от тычка в спину, оглянулся, ища взглядом обидчика. Раздался смех. От детского крика и этого смеха незримая сеть распалась. Мужики повисли на Филяке, связали вожжами. Пленник матерился, грыз землю и плевался в окруживших его обидчиков. Тем временем от целовальника принесли керосиновый фонарь. Отец Василий – в левой руке светильник, в правой широкий медный крест, – ступил через порог погребки, поднял фонарь над головой и попятился. Среди тряпья, на рассохшейся бочке крылатилась невиданная птица о двух головах. Без гришаткиного рассказа отец Василий бы и глазам своим не поверил. Вытянув шею, орёл остановившимся взглядом глядел на близкий огонь. В гордо вскинутых головах царственное бесстрашие. Отец Василий перекрестился: «Но хотя бы ты, как орёл, поднялся высоко и среди звёзд устроил гнездо твоё, то и оттуда я низрину тебя…». Велики дела Твои, Боже, и неподвластны уму человеческому…

…Долго растекались по селу далеко слышные в ночи голоса. Обсуждали, дивились. Били за околицей в просе мокрые от росы перепела. Кралась на их песню голодная лисица.

3

Отец Василий затеплил свечу. Воткнул в солонку на столе. Отсветы тускло расплеснулись по бревенчатым стенам избы. Взблеснул в святом углу серебряный оклад иконы Христа Спасителя.

Священник достал большую, с задравшимися уголками тетрадь в коленкоровом переплёте. На титульном листе крупно его рукой было написано «Дневник с поля брани». Притулился к столу. Обмакнул в пузырёк с чернилами перо и принялся писать:

«…Несть числа коварству и всяческим искушениям падшего ангела. Так и вызывает он меня на брань за ангельскую душу моего крёстного сына, желая погубить её. А я, окаянне человече, не окормляю Гришатку, как надобно. Помню, как Никифор и Арина пришли в церковь и топтались в притворе, будто виноватые. Стыдились, что калеку выродили. Просили окрестить. Мне как ангел на ушко шепнул: «Твоё», – и сердце радостью загорелось. Вызвался я в крестные отцы дитю убогому. Господь привёл вспомнить, как на исповеди раба Божья Устинья, в просторечии Кондылиха, покаялась. Когда она в бане приняла на руки новорождённого и узрела у него нехватку рук и ног, огненный глаз из-под печи внушал сунуть младенца в лохань с водой, как топят слепых котят. Из жалости и родителям в облегченье… И она, было, поддалась этому дьявольскому внушению, но Господь не попустил. Надоумил бросить под каменку ковшик воды из лохани, где обмывала новорождённого. Взвился пепел и камни с каменки попадали. И, будто бы люди видели, встал над баней огненный столб и рассыпался искрами.

Вспомнил я об этом после нынешнего случая во дворе Журавиных… И ясно мне сделалось, что сатана идёт за Гришаткой следом с бесами, как вожак стаи волчцев за агнецом. Когда там, на склоне, провидением Господним орёл подхватил и спас убогонького, сатана всё исказил и перемешал, возжёг в Никифоре злобу на птицу… Понуждал убить орла, спасшего его сына от смерти. Когда этот выверт не удался, лукавый измыслил ещё более хитрое злодеяние.

…А в исполнители своего кровавого замысла определил уловленного в сети пьянобесия Филяку Ямкина. И, как убийца, чтобы его не узнали, надевает чужую одёжу, так и сатана вселился в филякино тело, дабы свершить злодеяние чужими руками. Там, у порога сарая, я видел перед своим лицом филякины глаза, сверкавшие сатанинской злобой. Изо рта его извергался горелый смрад. И когда он занёс над моей головой топор, я обмер от страха. Гришаткин крик: «Филяка, я тебя не боюсь!» – прозвучал как Божье наущение. Я очнулся от столбняка и успел уклониться от удара, – отец Василий потрогал рассечённую щепой щёку, продолжил. – Хорош был бы! Знак. Уязвление мне, маловеру грешному. На глазах у крестника кувыркался бы, как петух с отрубленной головой. Слава Богу, обошлось. Мне, как духовному отцу, пора вооружать своего сына на духовную брань с бесами. Ибо крест его жизненный зело тяжек. И так легко возроптать на Творца, к радости лукавого… На дощечке зубами срисовал птицу о двух головах. Я бы и рукой так не сумел… Вот дар Божий в нём и проснулся…».

…Истекал огарок свечи на соль, а отец Василий всё писал свои хроники брани со злом: «И если бесы с мерзкими харями, горящими зенками, клыками и копытами, хвостами делаются видимыми, а потом опять уходят в невидимость, – значит ли это, что они, все эти хари, клыки, копыта и хвосты сваливают в кучу, как карнавальные костюмы, а сами делаются бестелесными духами? Скорее всего, они рассеяны в эфире, как споры чумы по пустыне. Люди живут и не заражаются. Но стоит возникнуть благоприятным условиям, и тотчас семена чумы прорастают и губят тысячи и тысячи людей. Не так ли и бесы? Они ничтожны и бессильны, как сухое семя, до тех пор, пока люди не оживят их приступами злобы, завистью, похотью, алчностью, страстями… И тогда они являются и будят в душе человеческой зверя. Ангелы закрывают свои светозарные лики крылами и плачут… Как укрепить юную душу Гришатки на внутреннюю брань с бесовским семенем?». Свеча, догорая, трещала, глаза слипались.

4

…Дожди смыли с забытой липовой дощечки нарисованного Гришаткой орла. А сам двуглавый, с зажившим плечом, выпущенный Никифором с погребки, как и раньше, кружил над поймой. Завидев людей, уходил под облака. Мятежный Филяка валялся в ногах у отца Василия, с маху бил лбом о землю, оставляя округлые ямки, всё просил прощения.

Лето ушло в август. Жара, сушь. В полдень улицы села пустынны, будто ночью. Завихрится вдруг в знойном воздухе пыльный смерч и пойдёт плясать по дороге. Говорят, если в землю, где он завивается, нож воткнуть – кровь потечёт… Вся трава в степи высохла, сделалась жёсткой, как проволока. Коровы не наедаются, на мордах из глаз чёрные потёки. Вечером из стада домой рысью бегут. Пьют, пьют и напиться не могут. Раскалённая степь, будто печь, веет на скотину и на людей сухим жаром. Земля змеится трещинами. Сушь стра-шучая. Спаси Бог, искра какая, в одночасье село огнём схватится…

Но внял Господь молитвам отца Василия и его прихожан. На закате стало за речкой погромыхивать. Сделалось темно. Стеной обвалился ливень. И люди, и скот подставляли себя под благодатные струи. Голуби, воробьи не прятались по застрехам, а хохлились, мокли под дождём. Светило солнце, и оттого казалось, что меж небом и землёй ткутся светозарные нити. Отец Василий спустился с крыльца, босой, с непокрытой головой, пал в мокрую траву на колени, молился. Слёзы радости мешались с дождём.

Стоило ливню поутихнуть, как повыкатилась на улицу голоногая ребятня. Будто жеребята, табунками носились по лужинам в тучах брызг.

Афонька разогнался мерить лужи с Гришаткой на закорках. Но оскользнулся и сел вместе со своим всадником в ямину, всем на смех. Оставил мокрого братца возле ворот, увихрился на Косое озеро на другой конец села. Гришатка, мокрый, в прилипшей к телу одежонке, тянулся глазами за пузырившейся от бега голубенькой афониной рубашонкой. Блестела в закатных лучах трава. Дневной жар выходил из земли лёгким паром. Белая кошка, сторожась, перешла улицу, воробьи, завидя её, расчирикались во всю ивановскую. Дышалось легко и глубоко, как во сне. Гришатка глядел, как кошка, отражаясь в луже белым пятном, прокралась вдоль плетня и пропала в проулке. Солнце скрылось за вётлы.

Сделалось сумрачно. В окнах заколыхались красные язычки лучины. «Пить-пить, пить-пить, пить-пора, пить-пора, – летел с полей жалостный крик перепёлки. Гришатка ознобленно замирал, впитывая в себя вечерние звуки. Вот мимо, не заметив его, промотнулся Афонька. Прошлёпал мокрыми пятками по крыльцу. Хлопнула дверь. Тёплая, напоенная дождём ночь мягко накрыла Гришатку. Он один, совсем один… Но опять хлопнула дверь, быстрые шаги: «Господи, замёрзнешь ведь…». И самые ласковые в подлунном мире руки обнимают его, он чувствует частые толчки материнского сердца. Маленькое тельце содрогается в рыданиях.

– Бедненький мой…. Все его бросили. Напужался…

– Ничо я не испужался!

– А чо плачешь?

– Перепёлку жалко.

– Чо их жалеть. Вон их сколь, всю ночь в овсах пересвистываются…

– Дед Никиша говорил, у них крылья от росы мокнут, лететь не могут. Их лисы ловят…

– Сам он их сетью ловит, твой дед… Культышечки-то как ледяные…

5

Дождь – всем передышка. Крестьяне ждут, пока провянет земля. Ребятня стрижами расселась на тёплой от утреннего солнца завалинке у избы. Жмутся на свежем ветерке, плануют, куда податься, пока родители не хватились привязать к домашним заботам.

– Айда, ребя, на Сомовью яму раков доставать, – позвал рыжий большак Петруха Корнюхин. – Там в кручах норей несчётно. Как коряги, здоровенные… На костре пожарим.

– А спички?

– Кресалом огонь выбьем. У нас под камнем спрятано.

– На яме ключи ледяные, ноги судорогой сведёт, – вставил не в строку лыко Афонька Журавин. – Волобуев работник там на Пасху вместе с жеребцом утоп.

– Он посерёдке утоп, где родники, а мы – с краю, – насупился Петруха. – Тебе Гришку на яму несть тяжело. Ты его домой оттащи, мы подождём.

Гришатка серым столбушком торчал у завалинки, щурился на солнце. Ветерок играл пустыми рукавами длинной, до щиколоток рубахи, с заплатками на плечах. Ему страсть как хотелось посидеть со всеми на берегу у костерка. Снизу вверх просяще поглядел на Афоньку. Братуха потупился, увёл взгляд:

– Садись! – подхватил на закорки, затрусил к дому.

– Отец велел доски отлевкасить под иконы, – из-за тряски невнятно бубнил над ухом Гришатка. – Со вчерашнего дня кисти немытые киснут…

– В обед отмою. Слазь, приехали. Щеколду сам отзынешь, – спустил братуху наземь. Гришатка глядел вслед застрочившему пятками Афоньке, пока тот не пропал за углом. «Опять один. Тятя в город уехал, мамака картошку полет… Звала. С ней бы лучше…», – постоял, хотел открыть воротца, но не дотянулся. Разве что через проулок между избами катма прокатиться, с задов под загородку подлезть. Но в проулке крапива стеной, нажжёт, весь в волдырях будешь… Данила, когда икону пишет, рядом и то не докличешься, а отсюда подавно не услышит.

Солнце взвилось – вилами не достать. Жаром обливает. Куры в золе на бугре купаются, квохчут. Молодые коршуны над селом кружатся, цыплят выцеливают. Мокрой лебедой пахнет. Гришатка зажмурился. Явственно так привиделся ему костёр у воды. Дымок. Раки из пламени расползаются, вода на них шипит. Рыжий про чертей рассказывает, как они на утопленниках верхом катаются… И такая горесть в ребячье сердчишко вкогтилась, не вздохнуть. Прислонился к воротцам: «Все меня бросили. Конечно, кому я, обрубок, нужен? Одна обуза. Афонька вечор в лужину со мной упал, озлился… Вон дед Крендель, побирушка, на костылях, хоть одна нога да есть, счастливый… Мамака не управляется рубаху на плечах зашивать. Всем я пятенье на шею…».

И завозилась в уме у малого хвостатенькая мыслишка, мутная такая. Зазвучал в памяти спотыкучий, с присвистом, шёпот тётки Дуни. Утром прибегала к матери за дрожжами, рассказывала, купец на выселках девку обманул. Гришатка не спал и всё до нитки слышал. «Обвенчаться с ей сулился, да в город съехал, – строчила соседка. – А она брюхатая. От стыда пошла в лес, белены наелась и померла… Нашли её – на полянке лежит как маков цвет… Все выселки по ей горевали». Вот хвостатенькая мыслишка и проклюнулась: «Наемся белены и помру. Будут знать, как одного бросать…».

6

Шмурыгала лаптями по пыли у околицы бабка Кондылиха. Глядь, встречь чурачок катится, да скорёхонько так. Кондылиха крестом себя осенила, всё одно – катится. Вгляделась, Господи помилуй, это ведь Журавлёнок убогонький. Ловко так с боку на бок перекатывается, глазёнки сверкают, грязный весь. Подол рубахи мокрой оземь шлёпает. Долго она ему вслед глядела. Губами шевелила, пальцы суковатые загибала. Как вчерась было. На обваренной кипятком соломе в бане с земляным полом и чёрными от копоти стенами приняла она новорождённого. Поднесла к лучине поглядеть, парень или девка, – так морозом и окинуло. Извивался на руках красный червяк с человечьей головенкой. Вместо рук – крылышки вроде жавороньих, и ноги усечены под самый корень, а полу мужеского. Нашёптывал сатана сунуть дитя в лохань с водой да там придержать. Родителей от мук избавить. Слава Богу, не поддалась искушению, смертный грех на себя не взяла. Всякая явленная на белый свет душа жить хочет. Вон он как ловко катается, с ногами не угонишься.

Тюкала кленовым бадиком Кондылиха, шевелила обмётанными землёй губами: «Экая жисть куцая. Вчерась ещё в девках гуляла. Сваты наезжали. А где всё это – бубенцы, жених, в какое поднебесье унеслись. Всего-то от жизни молодой колечко серебряное на безымянном пальце и осталось».

…Гришатка тем часом выкатился за село. Встал столбиком, огляделся. Слёзы высохли, сердце горело злым жаром: «Хватятся да только поздно будет». У леса, где белене бы расти, паслись коровы…

«Через стадо напрямки катиться – в коровьих лепехах извозишься, бык мирской на рога нанижет», – рассудил он и покатился в обход. Всю рубаху об мокрую траву обзеленил. Наплевать, всё равно больше не пригодится. Долго катился, аж голова закружилась. У дола на муравьиную кучу наткнулся, будто кипятком обварило. Один муравей в ухо заполз. Всё возился там, оглушал. Пыльца полынная глаза запорошила. Губы горькие. Во рту от жары ссохлось.

«Наемся волчьего бесива и помру. Хватятся, на могилку приходить станут, плакать», – так себя жалко сделалось, аж в глазах защипало.

У леса выкатился на скошенную луговину. Сухая стерня как иголками кололась. Потихоньку переваливался с живота на спину, повизгивал от боли. Думал, эта кошенина никогда и не кончится. Добрался-таки до зелёной травы на опушке под дубами. Долго лежал на спине, пережидая боль, чувствуя, как горит исколотое тело. Потом покатился в чащобник. В ежевике запутлялся. Кругом дымчатыми синеватыми глазами ягода выглядывает. Ветерок веет. Благостно вдруг так сделалось. Срывал губами тёплые от солнца кисловатые ягоды, валял во рту пересохшим языком, радовался. Из-под носа, обдав ветерком, выпорхнула птаха. В траве под кустиком, в малом, с горсть, гнёздышке зевали клювами уже оперённые птенцы, не улетали.

Гришатка лёг на бок, склонился лицом над гнёздышком. Птенцы, приняв его за кормильца, щекотали клювиками щёки, касались тугими крылышками. Он жмурился, смеялся: «Да ну вас. Нету у меня еды…». Над головой вертелась, дёргая серым хвостиком, мать: «чик-чик-дак, чик-дак-дак». «Щас как дам, щас как дам», – расслышал Гришатка и опять засмеялся: «Да не бойся, не возьму я твоих деток, не возьму…». Он откатился к стоявшей поодаль берёзе в холодок, лёг на спину, чувствуя затылком и спиной прохладу травы. Ветерок приятно холодил иссечённое травой лицо, шевелил длинные берёзы над головой. Он глядел сквозь плещущуюся листву в небо и не чувствовал больше злого упорства воли. Мир был чист и преисполнен любви. Его исстрадавшееся сердце окатывало ангельской тихой радостью. Незаметно гришаткины веки смежились, и он уснул, овеваемый духмяным полуденным ветерком. Солнце обошло берёзу, а он всё спал. Вдруг благостное выражение его лица исказилось страхом. Привиделось, будто из лесного сумрака ползёт к нему ожившая красная белена. Топочет, мычит, лает.

«Ведь так она птенцов подавит», – испугался Гришатка, открыл глаза и опять зажмурился. Прямо над ним таращились рогатые, в пене, морды, скалилась пасть с вываленным красным языком. Гришатка накрыл собой гнёздышко, зажмурился: «Господи, спаси и помилуй!…».

Тут же услышал быстрый топот, храп, человечьи крики. Окатило духом конского пота и махорки. Жёсткие руки подхватили с земли. Совсем близко увидел чёрное от загара лицо с вытаращенными глазами, раззявленный рот с пустыми розоватыми дёснами. Гришатка узнал сельского пастуха Ваку.

– Как ты тут очутил-си? – задышливым голосом, враспев выговаривая слова, закричал Вака. – Ко-ро-вы, со-ба-ки за-мя-ли бы!

Гришатка сверху, с седла, увидел, как вислоухая чёрная собака тянется к гнёздышку, а серая птаха вьётся у неё перед мордой. Закричал.

– Пошла отсель! – пастух махнул кнутовищем, собака отбежала, села на траву.

– При-дёт-ся, па-ря, под-пас-ком, – оглушая Гришатку, гудел над ухом Вака, – под-пас-ко-о-ом. Ста-до-о не бро-ошу. Со-ба-ки-и одни не сдержуть. В овсы-ы! Хо-зя-вы ругать-ся-а!..

Пока гнали коров от леса на стойло к пруду, из-под копыт лошади, пугая Гришатку, с треском взлетали из бурьяна стрепеты. Трепеща просвечиваемыми солнцем крыльями, отлетали, падали в ковыль.

– А их лиса не поймает? – Гришатка огляды вался.

Видел рядом прокалённое солнцем худое лицо, смаргивающие под соломенными клочьями бровей добрые глаза.

– Редко-о ког-да-а птенчат ловят, – густо, вы зывая у Гришатки смех, гудел Вака. – Лисы, они– и-и боль-ше мы-ша-ми промышляя-ю-ють.

На берегу пруда под вётлами Вака ссадил Гришатку наземь, разостлал в тенёчке зипун. Вынул из холщовой сумки хлеб, бутыль кислого молока, лук, огурцы.

– Айда-а полуд-но-ва-ать чем Бо-о-ог пос-ла-ал, – ловко нанизал на ветку перед Гришаткиным лицом кусок хлеба, а на другую, рядом, – огурец. – Ку-са-ай!

Стал поить из бутылки молоком, облил Гришатке подол рубахи. Смеялись.

– А где ружьё? – осмелев, допытывался Гришатка. – Волки вдруг налетят?..

– Они ле-том смирные-е, – белые от молока усы топорщились, смешили Гришатку.

Ты чо-о?

– А волки кислое молоко любят?

– Кислое? Арьян, – глядя на Гришатку, по-ребячьи, заливисто хохотал Вака.

Коровы забредали в пруд по самую шею. Над водой торчали рогатые головы. Отдувались, фыркали. На рога садились чёрные скворцы, разгуливали по коровьим спинам, щипали шерсть.

После обеда, пока коровы лежали на стойле, поскакали к деревне. Гришатка чувствовал, как лицо жжёт ветер. Из-под копыт летели комья грязи, сердчишко заходилось радостным восторгом. Вака с рук на руки передал его метавшемуся вокруг двора Афоньке и ускакал.

– Я всё кругом излазил, все колодцы проглядел, – освобождённо вздыхал Афоня. – Как скрозь землю провалился. Где тебя носило?..

– Там, – мотнул головой Гришатка в сторону леса.

– У-у, блудня. Катма катился? – Афонька огладил его плечи, спину. – Волки бы разорвали…

– Они летом смирные, – важно повторил вакины слова Гришатка…

– Ты матери не говори, а то расшумится.

– Ладно.

Потом, на исповеди, Гришатка покаялся отцу Василию, что хотел белены наесться и помереть. После обедни они остались в церкви вдвоём. Отец Василий встал перед распятием Иисуса Христа на колени. Левую ладонь он держал на голове Гришатки, правой рукой молился:

«…И да бежат от лица Его ненавидящи Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога…» – явственно разносился под сводами пустой церкви негромкий голос.

Гришатка видел, как в косо падавших через верхние оконца пучках света вился дымок от потушенных свечей. Чудилось ему, будто легкокрылые ангелы света беззвучно перекликались с ангелами, изображёнными на тверди церковного купола. Сердце полнилось неизъяснимой радостью, что Господь простил его страшное согрешенье. И следом за отцом Василием он легко шептал: «Огради мя, Господи, силою честнаго и животворящего Твоего Креста и сохрани мя от всякого зла».

По щекам отца Василия, взблескивая, катились слёзы, серебряными искорками гасли в бороде.

7

«В страшном сне или в яви привиделось мне в тот день некое сражение», – написал в своей книге брани отец Василий. – «Помолясь с Гришаткой, отнёс его домой, пополудновал чем Бог послал. Взялся латку на голенище положить да прямо на стульчике с сапогом в руках и сомлел. Даже теперь не в силах без трепета описывать сон. Будто бы очутился я в какой-то хоромине – амбар не амбар. Вместо пола – ржавая болотина. Пузыри, хлёхот – вроде там кто ворочается. Я стою на островке, посередке болотины, и ступить робею. Является тут Гришатка.

Рубаха на нём белая, в какой он в церкви был. Весёлый.

Тут поднялся несусветный писк, визг, трепетанье. Закружились вокруг него какие-то чёрные зверьки с крыльями навроде летучих мышей. Ротишками кровяными скалятся, коготки на крыльях топырят. А он, жаль моя, на своих култышечках гребётся к раскрытой двери, а зверьки эти крыластые виснут на нём, отягощают. Хочу со своего островка в этот хлёхот ступить на подмогу, а боюсь. И ему не подсоблю, и сам утопну. Плачу. А зверьки тем часом Гришатку в трясину тащат, рубашонку когтями-клыками издырявили. Тут залетел в этот мрачный амбар белый голубок. Гляжу, в клюве у него липовая дощечка в ладонь шириной. Сронил он дощечку прямо под ноги Гришатке.

Встал тот на неё своими култышечками, и свет такой золотой вокруг разлился… Очнулся я, сижу за верстачком, на полу под ногами сапог непочиненный валяется. Отложил я сапожишко, затеплил лампадку перед иконой пресвятого Сергия Радонежского и долго молился, просил просветить мой скудный ум. Не есть ли эти чёрные зверьки сами демоны, что повергли его ангельскую душу в уныние, подвигали к самому тяжкому греху? А я, окаянный, тем часом стоял на «сухом островке», пока моё духовное чадо захлёбывалось в болотине бесовских прелестей. Бросил его на растерзанье безжалостным демонам вместо того, чтобы окормлять его душу, крепить на брань с искушениями. И мечуся я, окаянный, в суете сует… Ведь был мне знак года три назад по весне. Лужины ещё не просохли, зашёл к Журавиным крестника проведать. Воротцы растворил и обмер. На грязном крылечке, щекою на прогретой солнышком ступеньке лежал Гришатка. Свернулся клубочком и спит. Из-под подола рубахи грязные култышки торчат. На щеках белесые потёки от слёз. «Скатился, а назад загнездиться не смог. Плакал, а щас во сне душа ангельская радуется», – догадался я. С великим бережением поднял его на руки, чувствую сквозь ряску, как толкается ребячье сердчишко.

– От тебя церковью пахнет, – приник ко мне нахолодавшийся тельцем малец.

– Ладаном.

– А меня чуть телок не забрухал. – Гришатка поглядел на меня ясными после сна глазами.

– Какой телок?

– Чёрный.

– А ты?

– Они меня крылами заслонили.

– Голуби?

– Скажешь, сладят тебе голуби с телком, – засмеялся Гришатка, дивясь моей непонятливости. – Ангелы сиянием укутали…

И только теперь я догадался, что за чёрный телок приступал к Гришатке. Осенил себя крестом: «…Буди милость Твоя на рабе Божием Григории, сохрани его под покровом Твоим, покрой от всякого врага и супостата, отверзи ему уши и очи его сердечныя, даруй умиление и смирение сердцу его…».

8

В мастерской гремел гром и метались молнии. Никифор с растрёпанными власами в гневе охаживал уцупком жавшихся в углу Афоньку и Гераську, подростка, взятого Данилой в ученье. Обрывок верёвки гулял на повинных спинах. Данила, сияя побагровевшей лысиной, толокся обочь, приговаривал:

– Буди попа красная, да голова ясная.

В этот день разом всплыли все злодеяния, чинимые подмастерьями. Гераська из баловства малевал на чистых дощечках всякие непотребства, а потом замазывал и левкасил под иконы. У Данилы чуть глаза не остекленели, когда из-под отбившегося краешка грунтовки выглянула писаная углём голая нога. Разом выявилось, что Афонька иконным серебрецом рыбные блёсна покрывал… Тут-то Никифор и огневался сверх всякой меры. Иконное серебро красть! Святотатство. Запорю! И охаживал ребят со всей жёсткой мужицкой руки, ярясь с каждым ударом всё более. И вдруг при новом замахе сложенная вдвое верёвка будто за сук зацепилась. Никифора дёрнуло так, что он задом на пол сел. Оглянулся. Рядом с закушенной в зубах верёвкой валялся Гришатка. Не замеченный отцом, он подшмурыгал сзади и на лету поймал зубами верёвку, гулявшую по брату. Никифор разом стихнул.

Афонька и Гераська дня три потом нагибались за досками с великим бережением – рубцы на задницах заживали.

После бури разлилась в мастерской благость. Данила извлёк со дна своего короба «поученья», и Афонька с другом по несчастью читали их вслух. Гришатка в такие часы ложился животом на лавку, уперев подбородок в доску, внимал.

– Мотайте на ус, работнички, как должен себя блюсти по жизни добрый изограф, – говорил Данила. Слюнявя палец, находил нужный лист. – Чти тут.

– «Подобает убо изографам, рекше иконописцам, чистительным бытии, житием духовным жити и благими нравы, – бубнил под нос Афонька, – смирением же и кротостию украшатися».

– Чуете, – Данила поднимал кисть. – «Кротостию украшатися». А вы чем украшаетесь? Огрызанием! Чти далее, Афанасий.

– …И о все благое гонити, а не сквернословцем, ни кощунником, ни блудником, ни пияницам, ни клеветником, ни иным таковым, иже последующее облегаем скверным…»

С развешенных по стенам мастерской только что написанных сырых икон тихо взирали лики Божьей Матери с младенцем, Иисуса Христа, Вседержителя, Николы Угодника, Георгия Победоносца, поражающего копием змея, Сергия Радонежского. Мокрая краска радостно играла на солнце. И, казалось, иконные лики, лицезревшие недавно наказание юных грешников, теперь светлеют от радости.

Алмазом на стекле врезывались в гришаткину память слова Максима Грека и оставались до конца дней. «…Аще кто и духовное житие имать жити, а благолепно вообразити святые иконы не может, таковым писати святых икон не повелевати же. Но да питается иным рукоделием, им же хощет».

– Внемли, Гераська, – вскидывался Данила. – Благолепно воображать святые иконы, а не хлопать кистью на все стороны абы как…

9

Святой верой и простецкой рукой сельского богомаза, писаные на липовых и осиновых дощечках, иконы-краснушки расходились по всей России – от моря Чёрного до моря Белого. В каждом крестьянском ковчеге, где на земляном полу толклись и росли ребята, ягнята, телята, куры, сияла в святом углу на восход солнца божница с иконами Иисуса Христа, Богородицы, святых апостолов… И каждый, явившийся на белый свет раб Божий – Иван ли, Пётр, Сергий, Митрофан, Григорий, Фёдор…, лупая глазёнками на огненное зерно теплившейся перед иконами лампадки, узрит лик Господа Бога. Под благодатным покровом потечёт время его жизни. Детские прегрешения будут писаться на песке, взрослые же – на камне. По мере мужания проснётся в нём тварный зверь и жажда сатанинских прелестей. И станет его влечь в расставленные хитроумно дьявольские сети. Но Божьим попущением узрит он грехи свои и ужаснётся. Падёт на колени на тот же земляной пол перед иконными ликами и в слезах раскаяния станет просить Божьей милости, как до этого просил у отца купить новую одёжу. И будут глядеть на него иконные лики Спасителя и Богородицы, присноблаженной и непорочной, с тихой любовью и радостью. Не оставленный Божьей милостью на поругание силе бесовской, будет он вершить извечный круг жизни. И опять спотыкаться о камни страстей, в кровь разбивать душу и сердце, и опять каяться. Обвенчанный в церкви с сердечною любовью свет Марьюшкой, Настюшкой, Дарьюшкой, Аксиньюшкой… вернётся он в дом и у порога встретят молодых родители с иконой в руках. И опять будет светиться с липовой дощечки лик Спасителя радостью и любовью неизречённой. В срок принесёт ему молодая жена первенца – девочку. И не будет души чаять он в ясноглазой дочушке. И займёт она отцовское сердце без остатка.

Случится в лютую пургу возвращаться домой с ярмарки. Собьются с дороги обозники, рассеются по степи кто куда. Свечой путеводной будет гореть во тьме ангельский лик дочери. В обмёрзлых санях под вой кружившей окрест волчьей стаи и пурги будет он греться мыслями о дочери, как она вырастет в румяную синеокую красавицу…

Пробьётся, закатится в избу комом снега с белой бородой и белыми от инея бровями. Вывалит на стол гору гостинцев. Но в рыданиях падёт ему на грудь жена: «Покидает нас пташечка любимая, помирает наш жавороночек…». Станет бабка-знахарка без толку сливать ярый воск на ключевую воду: «Из дуба стрела, из топора искра, из рабы Божьей выйди боль и стрельба…».

Наутро полусонный фельдшер холодными с мороза руками сунет в сохлый от жара ротишко деревянную ложку с растолчённой таблеткой… А она будет догорать, таять, будто зажжённая с обоих концов свечечка. И рухнет на колени православный человек перед иконой Спасителя на липовой досочке. Не голосом, а сердцем, всею истерзанной горем душою возопиёт к Господу Богу, к Пресвятой Владычице Богородице. Застынет время, и разверзнутся перед его внутренним взором картины всех его согрешений. И падёт он, сокрушённый, и прольёт обильные слёзы на ископыченный ягнятами и телятами земляной пол. С небес ли, с образа на дощечке сойдёт горний огнь в его сердце и узрит он Сына Господнего, распятого на кресте. И возгорится в нём ответный огнь любви к Отцу и Сыну и Святому Духу. Очнётся он и подивится, что уже день. Не вставая, на коленях подползёт к зыбке и увидит, что ангел смерти отлетел без добычи, а чадо любимое улыбается во сне…

Под конец жизни, чуя за спиною смерть, отыщет угасающим взглядом лик Спасителя. И прошепчут окинутые землёй губы: «…Прости, Господи, мои согрешения вольные и невольныя и даруй мне жизнь вечную и благодатную».

Вот что значил для простого русского человека образ Божий, сотворенный на отлевкасенной, а то и просто на оструганной рубанком дощечке. Являла деревянная иконка эдакий мосток, по коему пробирался из тьмы страстей и грехов землепашец, мастеровой, пастух, рыбарь, охотник, солдат… к Божескому началу в себе самом, к Свету. Каялся сокрушенным сердцем. И, получив отпущение грехов и причастившись, чувствовал крылья под чистой праздничной рубахой…

Оттого есть ли на земле более богоугодное дело, чем ладить для людей светозарный мосток к Господу Богу через грешную земную юдоль?

И не более ли других изографов отличил Господь Своей любовью раба Божьего Григория Журавина?

10

Пламенем на ветру заметался по Самарской епархии слух, будто пьяный мужик зарубил топором селезнёвского священника. Но владыке донесли иное. Де разбойник напал на настоятеля с топором, но отец Василий с Божьей помощью изловчился и скрутил охваченного пьянобесием разгуляя.

Владыка Иннокентий, ещё не старый, с неугасшим желанием нести слово Божье, грозно щунял служивших в городах и весях епархии пастырей, недовольный их хладностью и леностью. Назадолго до этого случая он освободил благочинного, осуществлявшего надзор за церквами Бузулукского уезда, а нового назначить не успел. Решил вникнуть в эту историю сам.

Отца Василия скорёхонько позвали в епархию пред грозные очи владыки. Тот и явился с оказией. Иннокентий ожидал увидеть дородного Илью Муромца, а перед ним явился попик в измохрившей-ся по краям затрапезной рясе. Сухонький с лица, весёлый, кланяется в землю, но глядит смело. Этот прямой смелый взгляд ещё крепче ужесточил владыку.

– Почто в таком скорбном одеянии заявился? Разжалобить хочешь? – загремел он. – Попиваешь, небось?!

– Не грешен, владыко. И на святую Пасху окромя колодезной водицы ничего не употребляю.

– Ртов в семье много?

– Не сподобил Господь детками. Вдовец я.

– Почто в монахи не постригся?

– Духом слаб. Мир держит крепко.

– Приход бедный?

– Слава Богу, владыка, грех жаловаться, – моргал дитячьими глазками отец Василий. – Купола все три сызнова позолотили.

– Ну вот. Купола золотишь, а сам, как побирушка, ходишь.

– Прости, владыка, что прогневал тебя. Я низок-то у ряски подновлю, рукавчики обметаю, она и посвежеет, – бесстрашно и весело отвечал отец Василий. Владыкин гнев не впивался остями, а отскакивал от него, как горох. – Ведь Он, Милостивец, не в парче, а в рубище ходил.

– Кто Он и кто ты! Порфира не погубит и рубище не вознесёт.

– Не гневайся на моё скудоумие, владыка. Он пророчествовал: «…Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи и тело одежды?..».

– Умствуешь! – чёрные с серебром крылья бровей владыки совсем занавесили очи. – Каков поп, таков и приход. На тебя глядя и мужики в рваных зипунах в церковь заявятся. Неужто купцы бархату на рясу не подносили?

– Смилостивись, владыка, не неволь, – отец Василий так быстро поклонился, что седенькая гривка волос из-под скуфейки взметнулась и опала на плечо. – Бархат тот как плетень между мной и селом сплетётся. В этой ряске я и в курной избе свой. А то не найдут, куда посадить, приду так и буду стоймя стоять.

Секретарь архиерея, тихий, как тень, внимавший разговору, аж зажмурился от эдакой дерзости: «Щас он его испепелит на месте…».

– Погляжу, знатный ты спорщик, – разве селился вдруг владыка. – Изволь, брат, чайку со мной испить.

За столом спросту признался отец Василий, что к Рождеству задарил его купец Зарубин куском ратного бархата.

Но умолчал, как безлунной ночью таюшком подложил купеческий дар на порог горькому бедняку Ваньке Орешину как раз перед свадьбой одной из пяти его дочерей. Как наутро примчалась старая Орешиха, повалилась в ноги, благодарила. Он тогда прогнал её и смеялся вслух: «Нашла дурака бархат на порог кидать».

Владыка увещевал подать жалобу на его обидчика мировому судье:

– Чтобы неповадно было на священнослужителя руку подымать. Ишь, ланиту тебе иссёк. – Он всегда при разговоре о делах, его волнующих, переходил на старинный язык.

– Не ведал несчастный, что творил, пьянобесием уловленный. Простил я его, владыка. Покаялся он, слезами омыл.

– Отсёк бы тебе, как курице, голову, – опять опалился гневом владыка. – Знатный ты неслух. «Прости, прости», а сам в гордыни пребываешь, свою волю поперёд владыки ставишь. Негоже, от че… А мужики-то куда глядели?..

В рассказе о происшествии у Журавиных помянул отец Василий и Гришатку. Владыка заинтересовался склонностью мальца к рисованию более, чем раненным двуглавым орлом. Расспрашивал долго, въедливо.

– Чудится мне, знатный изограф из этого убогого может состояться, – метя широкими рукавами стол, сам подлил чаю гостю. – Пей. Мёд вон бери. Не затоптали бы только. Посадят христорадничать, так всю жизнь и просидит на паперти…

– Пока я жив, не бывать сему, – с порадовавшей владыку твёрдостью сказал отец Василий. – Краски вон ему купил, листы…

При прощании владыка поднёс отцу Василию кулёк листового чая и отрез доброго сукна, чем несказанно удивил своего тихого секретаря.

– Окормляй, как его звать-то… Григория. Бог даст, нерукотворные иконы писать постигнет. Езжай с Богом.

И совсем в дверях догнал его голос.

– Сукнецо-то, гляди, кому на порог не положи… Отец Василий от этих слов скраснелся поми дором.

Уже на улице выдохнул: «Ни одной душе ведь не сказывал… Орешиха небось растрезвонила. Видно, бывший благочинный донёс… Ладно, хоть про белену не проведал…».

11

Вся журавинская семья сгрудилась вокруг отца Василия, забывшего второпях отряхнуть с рясы дорожную пыль. Во все глаза глядели на нарядную фабричную коробку в руках гостя.

– Гостинец тебе, – присел перед Гришаткой на корточки отец Василий. – Догадался?

Крестник потупился от смущения.

– Господи, красота-то какая. – Арина как загребала жар в печи, так с чаплей[5] в руках и подошла к столу. – Чо ж там спрятано?

– Краски там, краски, – посунулся к столу сам Гришатка.

И всем, кто был в избе, погластилось, что вот сейчас он выпростает из-под рубахи ручонки и откроет коробку. Но он всего лишь лёг подбородком на столешницу и неотрывно жёг глазами гостинец. Отец Василий снял крышку – будто радуга по столу рассыпалась и на Гришаткином лице заиграла. В стеклянных баночках красными, зелёными, голубыми, жёлтыми… всполохами играли краски. Сбоку в желобке лежали кисточки.

– Вот так да-а! Эдакими красками и самого царя рисовать можно, – дёрнул кадыком от волне ния Никифор.

В избе сделалось тихо. Арина, Никифор, Данила, Афоня, Гераська и сам отец Василий во все глаза уставились на Гришатку. Его лицо светилось над выскобленной дожелта столешницей, будто пламя. И свет этот омывал их сердца неизъяснимой радостью. Арина утирала слёзы запачканной сажей ладонью, оставляя на лице чёрные полосы.

– Гля, мамака, – тыча в нее пальцем, засмеялся вдруг Афонька. Все повернули головы к Арине.

– Вы чо? – она провела ладошкой под носом, оставив чёрные усы. Громкий смех перепугал дремавшую под лавкой кошку. Она молнией шмыганула под печку, добавив веселья. Арина, зардевшись, как подросток, повернулась к осколку зеркала на стене, глянула и, закрыв лицо ладонями, выскочила на крыльцо. Заплескала водой…

Гришатка, откачнувшись от стола, непонимающе переводил глаза с одного лица на другое.

– Мать-то как стрелец с усами, чапля у её заместо ружья, – успокоившись, объяснил Никифор.

– Какой стрелец? – не понял Гришатка. Наперебой взялись объяснять. Вернулась Арина с чистым мокрым лицом.

– Кланяйся, Гришаня, отцу Василию в ноги, – она подошла к столу и поясно поклонилась сама. – Как жар-птица краски горят, того гляди избу подожгут.

Гришатка уткнулся лицом отцу Василию в колени, посапывал.

– Чай, дорого стоят. На олифе? – спросил Данила. – Провёл кисточкой по губам. – Беличья, а та вон, похоже, из колонка. Черенок-то больно тонкий – зубами держать.

– Не тонкий, – не поднимая головы, глухо, сквозь рясу, сказал Гришатка.

– Ты вот што, паря, – отец Василий погладил Гришатку по макушке. – Пошли завтра со мной за карасями. Удочку я тебе справил ладную.

– Ты чо, крёстный? Как же я рыбачить стану? – вскинул голову Гришатка.

– Хех, – плеснул руками отец Василий. – С Божьей помощью. Я видел, как ты на проулке кнутом хлопал. Чем кнутовище держал?

– Зубами!

– Ну и удилище зубами удержишь.

– Большой голавель нанижется, не вытяну.

– А я на что? – по-ребячьи удивился отец Василий. – Ты тянуть будешь, а я его подсаком поддену.

– Не пойду, – сухим полынком вспыхнул и угас юный рыболов.

– Испужался, карась в воду утянет?

– Несметлив ты, крёстный.

– Вот те на. Как так?

– Червя-то насадить на крючок я зубами не слажу.

– А я на что? Нанижу!

– Ну если так, – опять засиял глазёнками Гришатка, не веря свалившемуся на него двойно му счастью. – Не бойся, меня несть не придётся. Скорей тебя покачусь. Я с Афонькой наперегонки катался.

…На заре ещё пастух не проскакал на лошади в конец села, а он уже сидел у ворот на камне. Завидев отца Василия с удочками на плече, быстро покатился навстречу, аж роса на стороны полетела. У ног его счастливо вскинулся:

– А какая удочка моя? Эта, обструганная, с красной камышинкой?

– Бери, она лёгкая, – отец Василий в стареньком залатанном подряснике, босой, засмеялся как дитя малое.

– Леска-то крепкая? – обычно молчаливый, Гришатка не в силах был сдержать радость. – А ты струну из хвоста у кого дёргал – у жеребца или у кобылы? Афонька сказывал, у жеребца крепче… Из двух свил? Тогда и крупного выдержит…

Глядя на лучившегося радостью мальца, отец Василий смахнул рукавом слезинку умиления.

– Ты, крёстный, иди передом, а я за тобой покачусь. Ничуть не отстану.

– Ишь ты, хитрый какой, порожнем он покатится, а у меня полны руки: и удочки, и короб, и подсак. Помогай.

– А как я? – растерялся Гришатка. – Если короб мне в зубы, дык я всё наземь рассыплю…

– Лезь ко мне на загривок, бери в зубы короб, а я остальное понесу.

– Не бойся, не уроню. Я ведро с водой зубами подымаю, – успокоил отца Василия, Гришатка. – А озеро-то далеко?

– К вечеру дойдём.

– Сказывай. За весь день до города дойти можно.

…Мокрая трава холодила босые ступни. Затылком отец Василий чувствовал тёплый гришаткин животишко. На востоке за тёмными кучерявыми вётлами разгорался небесный костёр. Свет от него разливался всё выше. Закашляла, давясь, на лету кукушка, загуркотали в зарослях торна молодые вяхири. И когда макушки вётел пронизали первые лучи солнца, птицы, будто по мановению небесного дирижёра, разом взяли чудную и радостную ноту.

– Господи, – остановившись, в умилении прошептал отец Василий. – Внемли, Гришанька, чудо какое. Осанну поют новому дню. Господа Бога с любовью славят. Равно для всех это чудо – для богача и нищего, для царя и хлебопашца…

– А долго идти-то? – невнятно из-за зажатой в зубах ручки короба спросил Гришатка. – Давай слезу, а то уморишься.

– Пришли почти. На берегу из густого, в мужичий рост, камыша, напугав их, вымахнула голенастая седая цапля, заскорготала и сгинула меж деревьями.

– Гля, клюв-то у ней длиньше веретена. Как долбанёт, так наскрозь, – поражённо выдохнул Гришатка в ухо отцу Василию.

Тот спустил малого наземь, прижал палец к губам.

– Тише. Щас кашицей прикормим, – швырнул горсть в чистый прогал меж кувшинками. Наживил червя. Забросил и гришаткину удочку. Удилище же положил перед ним на две высоких, по грудь, рогатульки. Пока снаряжал другую удочку, красный поплавок-камышинка вдруг торчком встал на воде. Гришатка скорёхонько нагнулся, закусил зубами удилище, замер.

– Жди, жди, пока поведёт, – шептал отец Василий. – Не торопись, я скажу, когда подсекать. Поплавок подрожал и лёг плашмя. Гришатка, не выпуская изо рта удилище, скосил глаза на отца Василия, немо вопрошая. И тут поплавок нырнул.

Сквозь чистую воду было видно, как неведомая сила волочёт его под кувшинки.

– С Богом! Тяни, – сглотнул комок отец Василий.

Гришатка выпрямился, повёл в сторону головой вместе с закушенным удилищем в зубах. Томительно долго тянулась из воды леса. Гришатка, пятясь, оскользнулся, но челюстей не разжал. На поверхность, будто из расколовшегося зеркала, вывернулся сковородистый карась. Гришатка, лёжа на боку и запрокидывая голову, вытянул добычу на берег. Карась медным лаптем, сбивая росу, запрыгал по траве.

– Крёстный, скорей, а то ускачет. Саком, саком его накрывай, – отплюнув удилище, закричал Гришатка. – Лобан какой! Уйдёт!

– У нас не уйдет, – отец Василий схватил рыбину под жабры, отбросил подальше от воды. Опять наладил гришаткину удочку.

…Солнечные лучи поверх верхушек вётел упали в озеро. Медвяно-жёлтым пламенем полыхнули по воде бутоны кувшинок, белыми фонтанчиками подпрыгнули лилии. Гришатка, разинув рот, глядел на это божественное чудо. По грязному его лицу с налипшей на щеке травинкой скользили от воды светозарные блики. Поплавок давно ушёл под воду, дергалось на рогатульках удилище, но он не замечал. Отец Василий тихонько перекрестил его: «Господи, вразуми раба Твоего Григория. Просвети его ум светом разума Твоего и настави на стезю заповедей Твоих…».

Высоко над озером ходил в небе двуглавый орёл. Цепким зраком выглядывал, но и двумя головами не в силах был разгадать, какие диковинные в золотой чешуе звери подпрыгивают в траве.

12

Зиму и лето ходил в небе двуглавый орёл, озирая свои владения, то занесённые белым снегом, то все в воде и в цвету. Но скорее орлиного крыла летело время. Подрастали Гришатка с Афонькой.

– Гриш, погляди, – Афонька держал в руках дощечку в две мужичьих ладони. – Гриш, глянь, обрадуешься. А тот, стоя, склонялся над столом, будто и не слышал вовсе. Перед ним лист бумаги, в зубах кисть. В мастерской копился в углах ранний зимний сумрак. Угловое, дальнее от печки, окно прорастало игольчатым инеем. Отсветы печного пламени прыгали по стенам, отблёскивали на развешенных на просушку свежеписаных иконах.

– Гляди, – Афонька положил дощечку рядом с листом. – Помнишь, у нас на погребке раненый двуглавый орёл жил? Тетяка привез, а ты его нарисовал. Чудно так. Глянь, головы вот, лапы крючьями. Лет десять уже прошло… Гриша и глазом не ведёт, обижен. Днём Афонька увихрился из церковно-приходской школы и ему пришлось добираться самому. Где ковылял, где катма катился по снегу.

– Тебе тогда лет пять было, – мелким бесом вился вокруг него Афоня. – Нам бы с тобой, как этому орлу, одно тулово и две головы.

– Чтоб тебе меня на себе не таскать, – не разжимая зубов, откликнулся Гришатка.

Ты бы моей голове на уроках всё подсказывал.

– А кто бы из вас ел? – спросил лузгавший на полатьях семечки Гераська. – Брюхо-то одно…

– Оба бы ели. Две руки, две ложки. Правда, Гриш? – лисился Афоня. – А Жития сегодня будем читать?

– Сам читай.

– Я же токо по складам, ты в тыщу раз скорее читаешь.

– Там листы корявые, вчерась язык натёр, переворачивая, – Гришатка положил карандаш. Не умел он долго обижаться. – А мамака свечку даст?

– Огарок с того раза остался, – обрадовался Афоня. – Листы я тебе буду переворачивать. На чём в тот раз остановились? Про татар?

– Беспамятные. Премудрого Епифания читали о Сергии Радонежском, – отозвался с печи всю неделю мучавшийся поясницей Данила. – Лезьте сюда, да не толкайтесь.

Первым делом подсадили на печь Гришатку. Из старых валенок спроворили подставу для свечи. Угнездились, притихли.

– Читай, Гриш, погромче, чтоб Данила не чокал, – велел Афоня. – Гераська, не возись, свечу повалишь.

– «…Стойкая и святая душа его мужественно всё вдали от лица человеческого, прилежно и непорочно хранила устав жизни иноческого, беспорочно, не спотыкаясь и оставаясь чистой, – читал Гришатка. Язычок свечи, колеблемый дыханием, освещал желтоватую страницу. – «…коленопреклоненно частые, голод, жажду, лежание на земле, нищету духовную, скудость во всём, во всём недостаток: что ни назовёшь – того не было. Ко всему же этому прибавлялась борьба с бесами, видимые и невидимые с ними сражения, борьба, столкновения, устрашения демонов, дьявольские наваждения, страшилища пустыни, неизвестных бед ожидание, нападения зверей и их свирепые поползновения. Но, несмотря на всё это, и при всём том, бесстрашен был Сергий и смел сердцем, и ум его не ужасался перед такими вражескими кознями и лютыми нападениями, и устремлениями: Многие тогда звери часто приходили к нему не только ночью, но и днём; а были эти звери – стаи волков, которые выли и ревели, а иногда и медведи…»

Мог ли летописец, премудрый Епифаний, предугадать, что столетия спустя трое крестьянских ребят зимой на печи будут читать описанное им житие чудотворца Сергия Радонежского? И под вой ветра в трубе представлять, как вываливался из чащи к дверям кельи огромный в клочьях шерсти аркуда-медведь. Хрустел снегом, взрыкивал злобно… Вспугнутый скрипом двери, скрывался в чащобе. Выходил за порог преподобный Сергий, неулыбчивый, «северный духом», со впалыми щеками и ясным тихим взглядом. Клал на пень краюху хлеба…

– «Аркуда привык и приходил каждый день, – читал Гришатка – Когда же не хватало хлеба, медведь, не найдя дани, не уходил, упорствуя, как некий жестокий заимодавец, желающий получить долг свой. И, если у святого был хотя бы один кусок хлеба, то он его зверю бросал, а сам предпочитал не есть в тот день, нежели зверя этого обмануть».

– Последний кусок? По башке бы топором, – завозился в углу Гераська. – Медвежатины бы одному ему до весны хватило. А из шкуры бы шубу сшил.

– Ага, с топором… Ведьмедь бы его всего изломал, – хмыкнул Афонька, – у него когтищи-то!

– Разве он мог убить? Вы что! Он же святой был, – подал голос весь вечер молчавший Данила. – Он, ребята, и зверям, и людям угождал. Читай далее. «Когда пришли другие монахи и рядом кельи срубили, он им помогал. Воду в двух вёдрах на плечах в гору носил и каждому у кельи ставил. И дрова из леса приносил, колол и тоже по кельям раздавал. Зерно каменными ручными жерновами размалывал. Хлеб пёк, обувь и одежду шил… И всё без лености братии, как раб служил. Уж игуменом был. Дайкось я сяду, все бока отлежал, – Данила долго кряхтел, угнезживался, потом продолжил рассказ. – Пришёл раз хрестьянин повидать святого. Иди, говорят ему, в огороде он. Пришёл, глядь, какой-то инок на грядках швыряется, разумши, одёжа рваная, с заплатками. Хрестьянин монахам стал пенять: «Я пророка пришёл увидеть, а вы глумитесь надо мной, какого-то сироту в лохмотьях показали, – Данила, входя в роль, голосом изобразил речь крестьянина. – Святой Сергий в чести и славе пребывает. В золочёных одеждах и многие слуги. и рабы ему честь воздают. А на этом простеце всё бедное, сиротское. Не он это», – говорит монахам хрестьянин. Хотели тогда монахи его из монастыря гнать, но святой Сергий сам подошёл к хрестьянину, поклонился ему до земли, поцеловал и посадил справа от себя. Кормил и поил его с честью. А хрестьянин все печалился: «Сергия хотел увидеть, но вот не исполнилось желание моё», – чужим голосом, подражая воображаемому крестьянину, говорил Данила. На этот раз засмеялся и Гришатка. Рассказчик укорил его взглядом: – А Сергий ему говорит: «Не печалуйся, странник, что ищешь и чего желаешь – тот час даст тебе Бог». И токо он так сказал, загудела земля от тысяч копыт, и подошёл к монастырю великий князь с войском в несказанной гордости и славе. Вокруг его бояре, воеводы, отроки. Телохранители взяли этого хрестьянина своими руками за плечи и далеко отбросили от лица князя и Сергия. И князь, весь в золотых доспехах и парче, до земли поклонился сироте в лохмотьях. И тот благословил его, и поцеловались они», – голос Данилы осип от волнения. – «И сели вдвоём только, а все стояли. И когда князь уехал, упал тот хрестьянин святому Сергию в ноги: «Отче, прости мя за все мои нечестия и прегрешения. Теперь я что о тебе слышал, то и увидел». И Сергий благословил и утешил его. И тот хрестьянин после постригся в монахи. Вот, ребята», – Данила закряхтел, опять укладываясь. – «Никогда бедному человеку или побирушке обиды не чините. Может, это ангел Господень человеческий облик принял и ходит по дворам… Читай, Гришатка, далее».

…Крылатилась над селом, над степью, над лесами, реками и озёрами долгая декабрьская ночь. Трепала белым летучим подолом низовая позёмка, с воем шваркала в окна снегом, и подпевали ей обмёрзлые белые в лунном свете волчьи стаи. Злым огнём полыхали их голодные глаза. Сквозь пургу и темень многих столетий со слезящимся восковым огарком шёл по следам жития святого Сергия убогий отрок, вёл за собой диких душой товарищей. И с душевным трепетом и восторгом зрели они во время служения божественной литургии рядом с Сергием ангелоподобного и чудесного мужа. И сияло, как солнце, лицо его, так что бывший в церкви молчальник Исакий не мог на него смотреть. Одежды же его необычны – чудные, блистательные, а на них узор злато-струганный видится.

По окончании литургии святой Сергий открылся ученикам: «Тот, кого вы видели, – ангел Господень; и не только сегодня, но и всегда по воле Божьей служу с ним я, недостойный…».

Горела свеча. И не метель шуршала по окнам, лебеди крыльями заплескали: «Нет, то не гуси загоготали и не лебеди крыльями заплескали: то поганый Мамай пришёл на русскую землю и воинов своих привёл». Святой Сергий в Лавре служит молебен, благословляющий князя Дмитрия с князем Серпуховским Владимиром, князьями других областей и воеводами на битву с Мамаем. На прощанье князь Дмитрий опустился на колени, и Сергий осенил его крестом: «Иди, не бойся. Бог тебе поможет». И, наклоняясь, шепнул на ухо: «Ты победишь». И будто не на печи, а там они, на осеннем поле Куликовом, вместе со своими далёкими предками. И часто-часто бьются их сердчишки под золочёными доспехами при виде тёмных мамаевых ратей. «А уж соколы и кречеты, и белозёрские ястребы рвутся с золотых колодок из каменного города Москвы, обрывают шёлковые путы, взвиваясь под синие небеса, звеня золочёными колокольчиками на быстром Дону…

За Дон скоро перелетели и ударили по несметным стадам гусиным и лебединым. То ведь не соколы и не кречеты – то обрушились русские князья на силу татарскую. И ударили копья калёные о доспехи татарские, загремели мечи булатные о шлемы хановские на поле Куликовом, на речке Непрядве…»

– Откуда же святой Сергий заранее знал, что князь Дмитрий победит Мамая? И не видя битвы воочию, за убиенных молился. От монастыря до Куликова поля сто вёрст было или двести. Как он видел? – вопрошает Афоня, глядит на отблёскивающую в сумраке лысину Данилы.

– Ясновидящий он был, – говорит Данила, – святой. Горний огонь к нему с небес нисходил. И он мог видеть и что было, и что будет.

– Мне бы так, – засмеялся Гераська, – как узнал бы, что тятя меня пороть собрался, я бы убёг.

– Судьба, ребята, – не кнут отцовский. Кнут не мучит, а добру учит, – отозвался Данила. – Гришатка вон. Вроде как обижен, рук-ног нету, а счастливее всех нас. Господь ему дал великий дар художества.

– А руки-ноги пошто отнял? – встрял Афонька. – Ходить-то на культях вон как солоно.

– Крест ему такой Господь дал. В скорбях, ребя та, душа высветляется…

– Полегше бы, – подражая матери, с пристоном вздохнул Афоня. Повернулся к Гришатке. – Чо молчишь?

– А чо говорить-то?

– Один человек, – прокашлялся Данила, – нёс по жизни свой крест. И он ему тяжёлым показался. Он возьми его и отпили. Легко стало. С тех пор по жизни шёл вприпрыжку. И раз подошёл к страшу-чей бездонной пропасти. Ни мостика, ни верёвки… Другой человек свой крест положил и по нему через пропасть перешёл. А этот свой подпиленный положил, – чуть до краешков достаёт. Пошёл через пропасть, а край-то возьми и осыпься. Он сорвался в пропасть, косточки себе все поразбил».

– А не укорачивал бы, цел остался, – сказал Афоня. – Правда, Гриш?

Тот отмолчался. Чувствовал, что Данила рассказал эту притчу для него. Вспомнил, как ещё маленьким укатился в лес, белены наесться: «Совсем от креста своего отказаться хотел… Ангел-хранитель не попустил…».

13

Короток зимний день, будто воробьиный скок на морозе. В Рождественский пост Журавины говели. Не особо строго. Картошку с постным маслицем толкли, рыбкой баловались. Данила же капусткой квашеной, без масла, да сухариками себя питал, строжился. Писал он в те поры для купца Зарубина на заказ большую икону Николая Чудотворца, а Никифор ладил для неё серебряный оклад. Афонька с Гераськой и рады, что не до них. Приноровились на берегу Самарки в лозняке, где капустники, петли на зайцев ставить. Чуть развиднеется – на лыжи и петли проверять. Так на реке целый день и катаются, пока не обмёрзнут.

Гриша зимой по снегу ходок никудышный. Разве с отцом на лошади, или Афоня смилостивится – на санках свезёт на Яшкову гору покататься.

Он всё больше рисовал за столом. Коротким карандашиком по листу чиркал. Арина на цыпочках сзади подойдёт, рот ладошкой прикроет, глядит. Глядит и всё равно не стерпит:

– Господи, вылитый отец Василий в новой рясе.

– А как ты догадалась, что в новой?

– Старенькая-то у него намного короче, а эта снег метёт, – чмокала сына в макушку, отходила к своим чугунам да кочерёжкам. – Сподобил Господь. Одно отнял, другое дал.

Скок-скок зимний денёк да под застреху и упрыгал. Ночь навалится, спать уморишься. Как-то ближе под утро разбудила Арина Никифора.

– Никиш, выйди, глянь. Будто корова помыкивает. Уж не отелилась ли.

– Считали же, после Рождества срок. – Идти из тепла на мороз, кому доведись, нерадостно.

– А ну как обманулись? Морозяка какой, телёнка, не дай Бог, заморозим.

Вышел Никифор на крыльцо. Луна над трубой серебряным блином повисла, будто погреться дымом пришла. Светлынь, хоть иголки считай. Глядь, на крыше овчарни тёмный зверь. Уши торчком, из пасти пар. Зелёным пламенем из глаз полыхнул на Никифора и пропал. Он мужик не робкого десятка, а тут попятился. Побёг в мастерскую, Данилу с печи стащил. Оделись, вилы взяли – и к овчарне. Глядь, в крыше солома разрыта и следы волчьи. Ладно, корова учуяла, мычать стала, а то бы всех овец порезали. По следам определили, стая голов в десять наведалась. В те времена волки крепко крестьян обижали. За зиму дворах в двадцати овец, а то и телят почекрыжили. Разговлялись свежатинкой, окаянные. На дорогах в степи разбойничали. Ночью конных, кто в одиночку припозднился, встречали. С упряжью лошадей разрывали на части.

В стужу приспело и Рождество Христово. Не у одной ребятни щёки румяные. У солнца зимнего лик на закате от лютого мороза красный. Стёпка-пономарь на колокольне в колокола наяривал, щеку отморозил. Отец Василий после праздничной ночной службы поостерёг православных:

– Винцом-то братья и сёстры поаккуратнее разговляйтесь. Не упивайтесь до потери облика человеческого. Не радуйте бесов. Когда вы упиваетесь, они у вас за спиной, невидимые, копытами и когтями от радости топочут, козни строят, как ловчее душу православную загубить. Не радуйте демонов пьянства, а радуйте смирением ангелов-хранителей своих…

После обедни отец Василий дотемна ходил по дворам, беседовал, увещевал. И всё одно, к ночи в разных концах села выплёскивались на улицы брань, бабий визг. Упившийся до помрачения ума Филяка, босой, в одной рубахе, вывалился из избы на снег. Привиделось ему, будто на плетне сидит бес и рожи ему строит. Выворотил из саней оглоблю и обрушил демона наземь. Тот оборотился свиньей, но и в животном обличье не спасся от оглобли. На другой день аника-воин нашёл под плетнём окаменевших за ночь на морозе петуха и подсвинка, из коих собственноручно вышиб дух… Запечалился.

…В то самое утро затемно Никифор с Данилой, загрузив в лёгкие санки три десятка икон-краснушек, наладились в Самару. Гриша упросил отца взять его тоже. Холёная, любимая домовым, кобылица Лизка хорошей рысью несла санки по улице. Гриша выглядывал из высокого воротника овчинного тулупа, чувствуя боком сквозь ткань горячие лепёшки. За селом по степи он будто плыл по белым волнам, проваливался в дрёму.

– Не спи, замёрзнешь, – тормошил его Данила. Отец правил лошадью, Данила вместе с Гришаткой лежал на соломе в задке саней. Кругом снега. На буграх пушился инеем ковыль. Часовыми торчали вдоль дороги длинные, с почернелыми головками будылья татарника. Ледяное дыхание зимы обжи гало лицо, заползало под тулуп. Но вот выдралось из туч солнце. И вмиг степь до горизонта занялась радостным сиянием. Будто кинулась навстречу лучам, предчувствуя весну. Данила растолкал за дремавшего Гришатку. Тот лупнул глазами и тут же зажмурился. Заплясали под веками разноцветные светляки.

– Гляди, Гришатка, всего одну белую краску взял Вседержитель, и какую чудную картину изобразил, – гудел над ухом Данила. – Вон, на холмах, ковыль в инее на ветру качается, будто кто солнечными иглами светозарное полотно сшивает. А вон, за оврагом, на бугру ангелы над снегами летают.

– Где?

– Во-о-н, белые.

– Это позёмка.

– Сам ты позёмка. Вон один крыла распростал, вьётся, а поодаль другой.

– Друг за дружкой, в догонялки играют, греются, – засмеялся Гришатка.

– А вон по полынку бриллианты сверкают. Иди в рукавицу набери.

– Забыл ты, что ли, рук-то у меня нет.

– Губами наберёшь. – улыбался Данила. – Завтра в Самаре купцам продадим, пряников на купим…

Никифор дёргал вожжами, супился. В последнее время замечал он, что Гришатка всё больше к Даниле льнул, приглядывался, как тот иконы пишет. Обидно делалось. А как скажешь? Вдруг дверью хлопнет. На нём весь промысел держится. Да и Гришатку ремеслу учит с душой. «Бог его послал, а я, грешник, ещё недоволен», – окорачивал себя Никифор. – Данила, а Данила, на мой тулуп, а то зазябнешь.

– Так солнце же, – отвечал Данила.

Гришатке отчего-то сделалось радостно-прерадостно. Чудо божественное. Прав Данила. Одна краска белая, а всё ею Вседержитель изобразил: и снега, и лучи сквозь тучи, и вихри над снегами, похожие на ангелов парящих…

Ночевали на постоялом дворе при дороге. Спать уж собрались ложиться, как завалились в избу три цыгана. Чёрные, в лохматых шубах, без шапок, кучерявые, страшные. Смеются, головами трясут, как кони. Стол вином, закусками уставили. По-своему гуркочут. А к Никифору с Данилой по-русски:

– Садитесь, братья, радость с нами обмоете. Вон он у князя в городе трёх рысаков в карты вы играл, да ему же их назад и продал.

Гришатка в углу прижух, глядит, не сморгнёт, на седого с золотой серьгой в ухе цыгана, что князя так люто обыграл.

– Выпей за мою удачу, дядя, не побрезгуй. От чистого сердца угощаю, – приступал цыган к отцу, сверкал белками глаз в красных прожилках. – Я у князя ещё и кобылку выиграл. Знатная лошадь. Бежит – земля дрожит, упадёт – три дня лежит. Давай, дядя, на твою гнедую поменяем. Я за неё в додачу бабушку свою отдам. На метле летает, как птица, смерть её боится. Умеет ворожить, кому сколько жить. На ступе катается, на свист отзыва ется… Ха-ха. Давай, дядя, выпей. Ты, голова ясная, нами не побрегуй. Мы тоже православные, – при стал цыган и к Даниле. Гришатка, обмирая внутри, глядел, как и отец, и Данила пьют вино и на глазах хмелеют. Золотой полумесяц серьги мотался в ухе цыгана, нырял за воротник распахнутой шубы, как в тучу, опять взблёскивал. Угревшись, Гришатка задремал. Очнулся он, как в бок кто толкнул. В из бе было тихо. Луна в окнах освещала храпевшего за столом отца. Данила, раскинув руки до полу, спал рядом на лавке. Со двора долетали скрип снега, фырканье лошадей. Гришатку, как варом, обожгло. Он выпростался из полушубка, не помнил, как очутился снаружи. Цыгане запрягали Лизку в сани. Учуяв Гришатку, кобыла жалостно заржала, одноухий цыган шлёпнул её по крупу ладонью.

– Почто чужое трогаете? – ровно выговорил Гришатка.

Цыгане завертели головами, не понимая, откуда голос. Цыган с жёлтой серьгой первым увидел мальчика. Присел перед ним на корточки. Впился глазами в лицо. Гришатка почуял, будто его туманом тёплым обволакивает, веки тяжёлые сделались. Но глаз от цыганова взгляда не увёл. Привиделось, у того вокруг головы заметались багровые всполохи, то пригаснут, то пуще расходятся. И весь он лицом напружился, глаза выпучил, жила на лбу набрякла, будто неподъёмный жернов хотел от земли оторвать и Гришатку им задавить. Так они взглядами брань вели, пока у цыгана из ноздрей чёрная кровь не засочилась. Распрямился он тогда, гаркнул тем двум по-своему. Кинулись они к тройке и, как чёрный вихрь, со двора улетели. Гришатка стоял, чувствуя, как в глазах углём горит тяжкий цыганский взгляд. Зубами рассупонил хомут, чувствуя на губах мёрзлый сыромятный ремень, кое-как распряг Лизку. Вернулся в избу. Отец и Данила храпели наперегонки. Гриша угнездился на полу около печки, зубами натянул на себя полушубок и скоро заснул, как засыпает человек после тяжких трудов. Наутро, чуть рассвело, хозяин принёс самовар. На расспросы, куда делись цыгане, отвечал обрывисто:

– Черти их ночью унесли. Нехристь, чародей, сунул заместо денег плоские бумажки. А я им пол тину сдачи серебром отсчитал.

Гриша потрогал щёку, куда поцеловал цыган, и промолчал.

…Самара заставила Гришу рот раскрыть и не захлопывать. Дома высоченные, друг на дружку по два, а то и по три поставлены и не падают. Народу на улицах, как в церкви на праздник. Не молятся, не работают, знай туда-сюда мотаются. Мужики со здоровенными, будто у курдючных овец, задами, на узорчатых санках скачут. На спинах бляхи с номерами блестят. Один кнутом на них намирнулся, но не хлыстнул, пожалел. По лицу отца Гришатка видел, что тот тоже сбился с панталыку. Данила ему дорогу указывал. Гришатке объяснил, что такие огромные смешные зады извозчики сооружают себе навроде щитов. Когда седок вдруг рассерчает, тросточкой, а то и сапогом в зад наподдаст, ему и не больно, и от холода оберегают. На ярмарку заехали, как в кипучий котёл окунулись.

Стали с краю. Рядом красноносые мужики в армяках, кадки, жбаны, деревянные бадьи продавали. Гришу цвет подивил: из липы – кипенно-белые, а из сосны – желтоватые, на снегу свечами горят. Никифор с Данилой застелили солому чистой холстиной, разложили иконы. Люди подходили, крестились, разглядывали. Никифор не вытер-пливал, сердился:

– Ну, што ты её крутишь-вертишь, это не сковорода тебе, а образ Божий. Брать так бери, а не брать, иди с Богом, – голова с цыганского угощенья была, как чужая: отрубить да собакам бросить. Данила посмеивался, хлопал рукавицами. Бойкий старичок в белых валенках с перевязанной платком щекой все исхитрялся отколупнуть ногтем краску на уголке иконы.

– Ты, дед, на зуб, на зуб попытай, – серчал Никифор. – Доковыряешься, Микола-угодник – строгий святой, накажет, что ты ему покров нарушаешь.

– Ты не смейся, мил человек. Отвечай по чести, сам ты эту икону списывал или не сам?

– Не пишу я, только оклады кую, – присмирел от твёрдых глаз и властного тона старичка Никифор. – Данила вон писал.

– А эту вот?

– Эту Гришатка писал. А что? Старик оглядел кургузую фигурку малого:

– Руку, какой писал, покажи мне.

– А я от роду без ног, без рук, – вскинув лицо, просто отвечал Гришатка.

– Неужто зубами? – хлопнул себя по бокам старичок. – А до скольких разов плавь наводишь?

– Когда тепло – три, а зимой два раза всего.

– Сохнет долго, – старичок как-то весь вздыбился, раскраснелся. – Сколь ты за неё просишь?

– Не знаю, вон батяка.

– Держи против его две цены. Дивны дела твои, Господи. Нерукотворного Спаса нерукотворно писать. Вы сами-то откуда?

– Из Селезнёвки, селезнёвские мы, Бузулуцкого уезда, слыхал?

– Ты, мил человек, – оборотился старичок к Никифору, – послушай, что скажу. Ему от Бога чудный дар даден и терпенье. Ты должон в нем этот дар науками, как икону серебряным окладом, оттенить. И я тебе в этом деле помощник. Зять младшей дочери моей начальником гимназии служит. Я тебя с ним сведу, чтоб малый твой обученье получил. Тебе, Гриша, сколько годков-то? Девятнадцать скоро? В самый раз. Писать, считать, говоришь, умеешь… Орёл! А с иконами, ребята, вы не тут встали. С иконами след около церкви стоять, а не на торжище, где скот разный, голубей продают и где менялы меняют. Старичок растолковал Даниле, как его найти, и на другой день, забрав Афанасия Никитовича, так величали старичка, из большого дома с резным крыльцом, они поехали в гимназию. Старичок с завязанной щекой оборотился эдаким козырем в чёрной длинной шинели с медными пуговицами и бобровым воротником. В шапке меховой, высокой. Никифор весь забрусневел, вспомнив, как дерзил ему вчера.

В гимназии, двухэтажном, красного кирпича, здании, Никифор занёс Гришу по лестнице на второй этаж. Директор, Алексей Иванович, молодой, румяный, в форме, сам похожий на гимназиста, встретил их радостно. В кабинетике-боковушке потчевал чаем. Выпытывал у Гриши, кто его писать-читать учил. Тот, осмелев, слова премудрейшего Епифания Сергию Радонежскому наизусть говорить стал: «Тайну царскую следует хранить, а дела Божьи проповедовать похвально: ибо не хранить царской тайны – пагубно и опасно, а молчать о делах Божьих славных – беду душе наносить. Поэтому и я боюсь молчать о делах Божьих, вспоминая мучения известного раба, получившего от господина талант и в землю его зарывшего…».

Тут Афанасий Никитович по-молодому порывисто вскочил со стула и расцеловал Гришу в щёки. Директор велел принести из библиотеки книгу с текстом жития и устроил экзамен.

«Жил недалеко от лавры преподобного отца нашего один вельможа на реке, называющейся Волга, – читал директор и останавливался. – А далее?»

– «Этот самый вельможа от беса мучился жестоко, непрестанно, днём и ночью, так что он даже железные пута разрывал, – по памяти, как по-писаному, продолжал Гришатка. – И ничем его не могли удержать, даже десять или более мужчин крепких…».

Директор следил по строкам, удовлетворённо кивал, останавливал движением руки, читал: «Когда привели его в монастырь, преподобный вышел из церкви, неся крест в руке. Когда же он перекрестил его, безумный зарычал громким голосом и отскочил от места того». «А около того места была вода, после дождя собравшаяся; увидев её, больной бросился в неё, воскликнув:

«Какое мучение от пламени этого страшного, – ясно, без запинки пересказывал Гриша. – … тогда я увидел пламя огромное, из креста исходящее, которое всего меня окружило. Тогда я бросился в воду: ведь я думал, что сгорю от пламени этого…»

Отложив «Жития», директор взял с полки книгу В. И. Даля «О поверьях, суеверьях и предрассудках…». Открыл и велел Гришатке прочесть страницу, а потом пересказать. И опять тот ясно и внятно пересказал. В одном месте запнулся, слова «по ндраву» не запомнил…

Договорились, что Грише составят программу занятий, выдадут учебники. Раз в три месяца отец будет его привозить и он будет сдавать экзамены экстерном.

– Какие люди есть на свете, – умилялся Никифор. – А мы этого старичка, как тот крестьянин из жития Сергия, не признали, невежничали с ним, серчали, – сокрушался радостный Никифор. – Гришатка-то, стервец, на память, как по-писаному… Ну, парень, не зря ты так рвался в Самару. Вон как твоё дело взыграло…

Так, за разговорами, возвращались они домой. И чуять не чуяли, какая на них надвигается беда. Вёрст десять оставалось до дому, когда вдруг поползли им встречь рыхлые снеговые тучи, взялась степь позёмкой, снег повалил. Гриша дремал, будто медвежонок в тёплой берлоге, завернутый сверху в отцовский овчинный тулуп. В памяти являлись картины встречи в гимназии. Вспоминалась бронзовая скульптура: могучий старик с белой бородой. Директор назвал его по-чудному, Лаокооном, и двое прекрасных юношей, его сыновей, борются со змеями. Мука и отчаяние с лица Лаокоона на скульптуре будто перетекли в сердце к Гришатке. И теперь, лёжа в санях, он больше, чем тогда, при виде скульптуры, ощущал отчаяние отца, на глазах которого змеи обвивали, губили его сыновей. Будто это происходило на берегу Самарки у него на глазах. И всё новые змеи бессчётно ползли на берег в космах зелёной тины и обвивали несчастных.

Когда он очнулся и выглянул из своей овчинной берлоги, в глаза сыпануло снегом. Показалось, будто они вместе с лошадью и санями ушли на дно ледяной пучины и продолжают ехать среди колышущихся в белесой мешавени призрачных чудищ. А те шипели, выли и норовили опутать своими ледяными хвостами, как на той страшной скульптуре. Никифор подложил вожжи под себя и доверился Лизкиному чутью. На гриве и на челке у лошади намёрзли комья обледенелого снега. Она, кособочась, долго шла на ветер, но, измёрзнув, незаметно для седоков, повернула под ветер и, по самое брюхо увязнув в снегу, встала, понурив голову. Никифор рукавицей смахнул снег с лошадиной морды, с опавших Лизкиных боков, накрыл её попоной. Сам сел в сани, прикрыв от ветра Гришатку.

Прошёл час, а может, и два. Сани и их самих с головами заровняло снегом. Гришатка очнулся оттого, что сделалось трудно дышать.

– Бать, а бать, очнись, – позвал он. И отец, и Данила спали с прихрапом. Насилу растолкал.

– Вот так и замерзают, – выгребаясь наверх, сокрушался Никифор. – Лизка-то, гля, по самую холку.

Снегопад перестал. Мело понизу. Куда ни глянь, плясали по сугробам белые змейки, глазу зацепиться не за что. С трудами вызволили сани с лошадью из овражка. А куда ехать-то?

Договорились, что Никифор пеший пойдёт искать дорогу, а Гришатка с Данилой останутся ждать тут, в санях. Ветер стих. Бредущего по снегу Никифора скоро поглотила позёмка. Данила потоптался, потоптался вокруг саней. Углядел вдали тёмную полосу. Достал из соломы топор:

– А ну как ночевать тут придётся. Вроде, как дерева чернеются. Дровец насеку. Не спи, ворочайся, а то замёрзнешь. – И тоже убрёл. Гришатка пригрелся под тулупом, задремал. Очнулся от сильных толчков. Лизка бешеным намётом скакала по сугробам. Сани взмётывались на снежных гребнях, ныряли. Гришатка проморгался и обомлел: по бокам от саней, вытянув вострые морды, стлались над сугробами серые худые звери. Из разинутых пастей клубками катился пар.

– Батяка-а-а, волки! – не помня себя, закричал Гришатка. – Данила-а-а, волки!

Звери шарахнулись от человечьего голоса на стороны. Лизка, проскакав метров двести, встала, часто понося боками. Стая окружила лошадь с санями. Напрасно Гришатка, поднявшись столбиком, выглядывал отца или Данилу. Волки, лобастые, худорёбрые, сверкая голодными глазами, подступали всё ближе. Лизка храпела, била копытами в оглобли. Гришатка углядел в соломе кнут. Лёг на бок, зубами закусил кнутовище. Волки были уже метрах в пяти. Отбегали, садились в снег.

– Пошли отсель, окаянные! – Гришатка мот нул головой, чтобы громко хлопнуть. Но помешала шуба, нахвостник змейкой вильнул по снегу. Самый близкий зверь отпрыгнул, зарычал.

– Батяка, Данила, выручайте, волки! – Зеленоватые глаза промеж широких серых лбов сыпали злыми голодными искрами, обступали. Лизка раздувала ноздри, всхрапывала, позвякива ла уздечка.

– Пресвятой отче, Сергий, не дай погибнуть лютой смертью, – стал молиться Гришатка. – Спаси мя от волков. Молю тя, Отче. Я так хочу жить на белом свете, иконы писать…

Рванулись сани. Из-под копыт вздыбившейся Лизки, визжа, покатился живой ком. Гришатка не удержался, вывалися из саней в снег. Проморгался. Прямо на него серой тенью летел зверь. Гришатка успел повернуться к волку спиной. От сильного толчка он ткнулся лицом в сугроб. В спину упёрлись волчьи лапы. Овчина затрещала под ударами клыков. Лизка билась в оглоблях, кричала, будто человек, которого убивают. Гришатка ощутил смрадный запах из пасти волка – так пахла смерть. Минута – и его разорвут на клочья. Вернётся Данила с Никифором к белым косточкам.

И тут он услышал над собой обвальный шум крыльев и клёкот. Следом за этими звуками раздался дикий визг, скрип снега. Опасливо высунул из шубы голову. В вихрях снежной пыли верхом на волке крылатился зверь о двух головах. Из глаз его летели брызги огня. Проморгавшись от залепившего глаза снега, Гришатка узнал своего знакомца. Двуглавый орёл одной лапой когтил волку морду, другую вонзал в спину у самого хвоста. И, как чингизхановский палач, притягивал затылок жертвы к пяткам, чтобы переломить хребет. Топырил крылья, чертя ими снег и не давая переярку бежать. Забитые волчьей шерстью клювы сыпали злой клёкот. Миг назад зверь норовил добраться до человечьего горла. И вот теперь от его серой шубы летели клочья и жестокие когти пронзали глаза.

– А-а-а-а! – вне себя закричал Гришатка. Орлиные головы мотнулись на крик. Волк вывернулся и покатился по сугробам. Орёл забил крыльями, стелясь по снегу, метнулся вдогон. Стая сыпанула от крылатого врага на стороны. И всё пропало, как страшный сон.

Гришатка огляделся, вокруг простиралась белая пустыня. Наливались теменью сумерки. Ветер совсем перестал. Скоро на высоком небе заиграли ясные звёзды. Лизки с санями нигде не было видно. В разодранный волком на спине полушубок полз холод. Он был один в этой ночной ледяной пустыне. Набившийся за ворот снег таял, стекал меж лопатками. Подступало отчаяние. «Тот с бородой, Лаокоон, что боролся со змеями, был не один… Легче ему было», – в отчаянии вспомнил Гришатка. – Лизку бы найти».

Он лёг набок и покатился по санному следу. При каждом перевороте рукава полушубка вскидывались и падали на снег, как обломанные крылья. То и дело утыкался лицом в снежные гребни. Снег таял на лице, мешался со слезами. Он катился, пока не закруживалась голова и степь не начинала кружиться вместе с небом и звёздами. Тогда он перекатывался на спину, зажмуривался и ждал, пока небесная карусель остановится. Переворачивался на живот, вставал столбиком. Вокруг разливалась мёртвая ночь, сожравшая Лизку с санями, орла и разбежавшуюся волчью стаю.

Опять катился, пережидал головокружение, вставал, оглядывался, тёрся о ворот полушубка обмёрзлым лицом, стирая ледяную корку. Катился. Видел, как черноту неба наискось рассёк белый огненный след, и вдруг сами собой полились из его уст слова чудной молитвы: «…И всех скорбящих Радосте, услыши и нас, скорбных; Ты – утоление печали, утоли и наши душевные болезни и печали; Ты – Купино Неопалимая, сохрани мир и всех нас от вредоносных огненных стрел вражьих; Ты – Взыскание погибших, не попусти нас погибнуть в бездне грехов наших…».

Шепча слова молитвы, он катился по хрусткому от мороза снегу и вдруг будто от омытых метелью сияющих звёзд долетел до его слуха невнятный колокольный звон. Поднялся, о плечо сдвинул с уха шапку. В самом деле, звонили в стороне, противной той, куда он катился. Скоро Гришатка увидел впереди колыхавшееся красное пятно костра. Набрал полную грудь морозного воздуха, запел от радости:

– Ма-туш-ка-а, что там в по-ле пыльно. Ко-ни разы-гра-лися. А чьи те кони. Да чьи те кони… – Пел и плакал от радости, пока не услышал скрип снега и не увидел бегущего к нему Данилу.

– Цел, – обнял, подхватил на руки. – А я пришёл назад, ничего. Следы волчьи. Так всё внутри и оборвалось.

– Лизку волки зарезали?

– Цела. Подрали крепко. Она, как заяц, круг дала и на свой след опять вышла. А тебя, видно, из саней выбило? – обрадованно хрипел Данила. – Как не разорвали-то? Дай отдышусь. – Данила поставил Гришатку на снег. – Тяжёленький. Ещё шуба. Эка как раскроили. А сам? Самого-то не подрали?

– Кинулся один грызть, а на него орёл упал, – Гришатка поднял кверху лицо. – Схватил когтями за морду. Он как завизжал, вся стая и рассыпалась…

– Погоди, какой орёл?

– Двуглавый. Помнишь, на погребке жил у нас? Ещё крыло дёгтем мазали, чтоб черви не завелись.

– Воля Господняя, – перекрестился Данила. – Садись на закорки. Костёр оживим. Никифор, чать, на огонь выйдет. Завыл, говоришь, волчок-то в когтях у беркута? Понятно, волчица услыхала и лошадь бросила. К дитю выручать кинулась. А за ней и вся стая… Другой раз он тебя от смерти спасает. Фыркала привязанная к задку саней Лизка, дрожала боками в красных гроздях мёрзлой крови. Гришатка клонился к огню, грел ознобленное лицо.

– Никифора давай звать, – Данила навязал пук соломы к концу длинной жердины, сунул в огонь. Когда солома пыхнула, поднял жердь над головой, стал махать. В скачущем свете пламени изумрудными каменьями вспыхивали Лизкины глаза.

Переждав время, Данила поджигал новый пук соломы, вздымал, махал. Соломины огненными изгибающимися червячками летели в темень. Когда послышался скрип снега и к костру вышел отец, Гришатке не попадал зуб на зуб. Изодранная на спине шуба грела плохо. Данила чуть не силой сволок с него рвань, запахнул в свой полушубок, а сам напялил Гришаткин. Никифор тоже слышал колокол. Определили, где примерно находится дорога. Распрягли Лизку, сани бросили в сугробе, задрав кверху связанные оглобли, чтобы потом легче было найти. Гришатку посадили верхом на Лизку и, ведя её в поводу, пошли целиной.

– Господь нас сподобил в живых остаться, – рассуждал вслух, напереживавшийся в молчании и одиночестве Никифор. – Это ведь сатана нас улестил, иконы святые, будто сковороды, продавать на торжище.

– Гришатка, как там Максим Грек наставлял не отягчаться ценою серебра. Не помнишь?

– «Подобает же и её ведати честным изографом, рекше иконописыем… к тому же и ценою сребра да не отягчит святыя иконы, но доволен будет от имущаго приятии на пищу, и одежду, и на рукоделие шаровнаго запасцу».

– Во-о, а мы, как нехристи, обогатиться возжелали, и малого в это дело втянули. Господь нас и бросил в пустыню для просветления, – рассуждал Никифор. – Торжище иконами было опасно для Гришаткиной души, как волчцы для тела…

Ковш Большой Медведицы повернулся звёздной ручкой кверху, когда они, чуть живые, добрели до дома. Но только напрасно они полагали, что урок для них закончился. Главный урок только начинался.

14

«Лоб, щёки, всё тело моё корчилось в пламени огненной пурги, обступавшей со всех сторон. Из этого пламени являлись видения призрачные и страшные», – слабой после болезни рукой писал отец Василий в своей «Брани». Горела свеча. – Эта пламенная пурга стала как бы продолжением той взаправдашней, разразившейся три недели назад. Три недели, а будто это случилось очень давно и даже не со мною, а с кем-то другим, чудесным образом передавшим мне свои впечатления и чувства. Помню, рвал ветер, валил снег. В этой снеговой мешавени не то что кресты на куполах, сама колокольня пропадала. Кого эта пурга застигла в степи, грозила погибель. Я поостерёгся гнать на колокольню Стёпку. Полез и бил в большой колокол сам. Может, час, а то и более.

Сильно ознобился на таком сивере. Когда слез, руки-ноги ничего не чуяли. Отогрелся и полез опять. Уже по-тёмному. Пурга к тому времени кончилась. Я подумал, может, кто заблудился, переждал это светопредставление в каком затишье, а теперь не знает, куда податься…

И опять звонил, долго, пока не обронил вниз варежку. Ночью меня колотила дрожь, а утром метался в жару без памяти. И три недели душа моя грешная расставалась с «кожаною ризою», то есть, с плотью, и опять возвращалась. Грешник великий, не могу я поверить, что душа моя отделялась от тела, и пречистые ангелы водили её по мытарствам. Злые гнусные демоны доставали свитки с моими прегрешениями и зачитывали. Ангелы, сопровождавшие мою душу, смущались и плакали, и «клали на весы» мои малые-премалые добрые дела… Думаю, моё воспалённое болезнью сознание зримыми образами и картинами оживляло некогда мною читаные жития, творения святых отцов нашей православной церкви и другие священные писания.

Когда болезнь угасла, а ум прояснился, я вспомнил привидевшиеся мне реки змеев, страшный адский пламень, не могущий пожрать кромешную тьму преисподней, где злобные и мерзкие мурины все в клыках и когтях, с глазами, яко раскалённые угли, тянули меня к себе. Вспомнил и пришёл в ледяной ужас: умри бы я щас, и Гришатка остался бы без духовного окормления. А кто, как не я, крёстный отец, должен вооружить его на брань с нечистою силою, постоянно стремящейся ввести нас в грех… И кто, как не я, обязан насеять в его сердце душеспасительный страх?

Не для этого ли свершилась по воле Божьей череда событий? Поездка Никифора, Данилы и Гриши в Самару. Пурга, застигнувшая их на обратном пути. Моё бдение на колокольне, ознобление и болезнь. Настоящим чудом, знаком Господним, стало избавление Гришатки от волков. Хищные звери рвали полушубок, ещё миг, и на клочки растерзают моего крёстного сына. Но пал с небес на серых разбойников орёл и спас Гришу.

Откуда она взялась в наших краях, эта птица о двух главах? Ожила и слетела с герба российской империи, уронив корону? Прости, Господи, дерзкие глупости. Это чудо и тайна природы, не подвластные нашему грешному разуму. Гришатка, проведывая меня, болящего, рассказывал, как страшно было чувствовать смрадное дыхание, рык и удары клыков. Его Господь сподобил испытать страх телесный, а меня, грешного, страх душевный. И обоим нам Он продлил срок земной жизни».

15

Ни оборвавшегося у ворот звяка колокольца под дугой, ни стука кнутовищем в ворота Никифор не услышал. Звон стоял по всей мастерской. Чеканил по меди узор на иконном окладе. Очнулся, когда дверь хлястнула. На пороге, обдав морозом, водрузился мужик в закиданной снегом дублёной шубе, подпоясанной под грудью красным кушаком.

– Имеется тута иконописных дел мастер? – густым голосом спросил вошедший.

– Есть-то есть, да с печи не слезть, – отозвался Данила.

После той пурги он ещё пуще маялся поясницей. Всё прогревался на горячих кирпичах.

– Ты будешь? – разглядев в сумраке Данилу, приезжий стащил с головы шапку. Поклонился.

– Ну, я. – Данила закряхтел, спустил босые ноги вниз.

Гость молча надел шапку, толкнул задом дверь. Никифор припал к окну. У ворот дымилась закуржавленная инеем тройка в знатной упряжи. Чернел на снегу кожаный крытый возок. Из нутра его выпростался наружу высокий господин в лёгком чёрном пальтеце, закашлялся на морозе и, прикрывая лицо от ветра рукой в блестящей перчатке, быстро вошёл во двор. Никифор догадался, что в возке осталась шуба или меховая полость, оглянулся на Данилу.

Тот тоже увидел промотнувшегося мимо окна человека, сменился в лице.

– Из Самары, похоже. Может, из-за икон, из-за продажи чего, – встревожился Никифор.

Дверь растворилась. Гость в чёрном пальто с порога летучим взглядом обежал развешанные по стенам сохнущие иконы, резким кивком поприветствовал Никифора. Прядь длинных волос скользнула из-за уха на крутую скулу. Пятернёй в перчатке он замахнул волосы назад. На вид ему можно было дать не более тридцати.

– Проживает тут богомаз? – сильным голосом спросил он и тут увидел слезавшего с печи Данилу.

– Петруша, – шагнул к нему, – ну, ты, брат, законспирировался. По всей России тебя искали, а ты под боком.

– Как нашёл-то?

– Стучитесь да откроется. Так что ли у вас говорится? Я и стучался. В монастыре сказали, потёк странствовать…

– Прибился вот. Иконы пишу. А ты?

– Медленно, но верно иду к гильотине. – Гость засмеялся, прошёлся по мастерской. – Познакомь с хозяином-то.

И сам гость, и смех его не понравились Никифору.

Поначалу он решил, что гость из церковных. Но тот не перекрестился на иконы. Отчего-то назвал Данилу Петрушей. Приезжий смахивал на чужестранную птицу, невесть как залетевшую под крышу, – в эти стружки и краски.

– Это Никифор, мой хозяин и сотоварищ в иконном деле, – просто сказал Данила. – А это друг юных игрищ и забав. Как тебя вернее представить?

Никифор, освобождая правую руку для пожатия, положил молоток.

– Георгий Каров, – рука в черной перчатке дёрнулась, было, вперёд, но вернулась, нырнула в карман. Каров с маху поклонился, завесив лицо во лосами.

Никифор поклонился в ответ.

– Я у вас, коль можно, переночую… – Гость снял перчатки. На левой руке на месте малого безымянного и среднего пальцев торчали обрубки.

«Беспалый», – заметил про себя Никифор, вслух же сказал:

– Ночуйте. Хотите тут, хотите в избе. И ямщика определим. Чего ему в ночь ехать.

– Скажи тогда, пусть вещи принесёт.

– Что, Георгий Каров, всё караешь?

– Я-то, понятно, а ты, Петруша, зачем в Данилу перекрестился?

– В монастыре. Знаешь, при пострижении в монахи игумен три раза ронял на пол ножницы. И я три раза поднимал их и подавал ему. Ты ложишься на пол между двумя рядами монахов, они накрывают тебя своими чёрными мантиями. И ползёшь под этими мантиями, из тьмы к свету, рождаешься заново. И тебе дают другое имя, – Данила достал с печи валенки. – Разоблачайся, садись ближе к печи. Давно оттуда?

– С полгода. – Гость переобулся в валенки, накинул данилову овчинную безрукавку и, вроде как, оборотился своим, сельским. Грише гость тоже не глянулся. Уж очень он раскатисто удивлялся его рисункам и иконам, хвалил без удержу. Домогался, чтобы показал, как рисует.

После ужина гость и Данила вернулись из избы в мастерскую, позвали и Григория. Никифор с Ариной и Афонькой остались в избе, приплюснутые появлением диковинного гостя.

Тем часом в мастерской Гриша, поддавшись уговорам Данилы, взял в зубы карандаш и принялся рисовать гостя. Тот повился-повился над ним и, видя, как медленно юный живописец выводит каждую чёрточку, заскучал, оборотился к Даниле.

– Я за тобой, хоть ты и внове рождённый. После Неупокоева у нас нет хороших поваров для изготовления «тортов» и «книг» для сатрапов.

– Опять ты за старое, – пригнул голову Данила.

– Ты душу свою спасаешь, а мы, грешные, – Свободу. – Каров прошёлся до порога и назад. – На них кровь наших братьев, и она вопиёт об отмщении.

– Не мелькай, сядь, – Грише неловко было делать набросок.

– Портрет для филеров, – хохотнул гость.

– С собой возьмёшь.

– Так мы едем? Ты не богомаз, ты прирождённый химик. Бомбист.

– Лицо обороти к свету. – Данила подошёл к сидевшему на табурете гостю и, положив ладони ему на голову, как бы погладил по волосам. – Тебе видно, Гриш? Тот, не выпуская из зубов карандаша, кивнул. Углубившись в рисунок, он почти не вскидывал глаз. Лицо гостя отразилось в его памяти, как в зеркале. И он переводил на лист овал чистого румяного лица, большой лоб с разлётными бровями… Он всегда начинал со лба и глаз.

– Лицом к свету, – хохотнул приехавший. – Хочешь сказать, блуждаю во мраке?

– Это ты говоришь.

– Мы должны повернуть лицо всей России к свету, который они застят своим троном чуть не триста лет. А ты им нанялся в помощники. Малюешь на досточках иконки и счастлив. Невдомёк тебе, что эти твои лики святых есть кандалы и оковы на руках и ногах народа. Господь сделал человека свободным. А вы заковали в железа церковных догм и тело, и душу. Отменили крепостное право, обрекли на долговое рабство – выкупать земельные наделы. Запугали народ страшным судом, адом, грехами… Все эти Салтычихи, Троекуровы, Ноздрёвы, Плюшкины – мировой стыд и позор… Очнись, Пётр!

– Слава Богу, я очнулся тогда, после… – Данила глянул на Григория, запнулся. – Помнишь, к нему в камеру пришла жена и простила его за убийство мужа, отца её детей?

– «Прости, Господи. Не ведают, что творят…» Слышали мы это «ку-ку», – перебил его всё с тем же холодным смешком гость. – Ведаем! Царство тирана мы заменим на царство свободы и демократии. Дума, парламент, выборы. Народ будет свободно изъявлять свою политическую волю. Это тебе не «иконка на дощечке». Хочешь, в Иисуса Христа веруй, хочешь в Аллаха, а хочешь – в Ярилу-бога.

Гриша чувствовал, как взволновался Данила.

– Не буду спрашивать, хотят ли твоей чужестранной демократии миллионы крестьян и рабочих, кто в поте лица добывает хлеб свой. Не буду спрашивать, что вы сделаете с миллионами приверженцев тирании. Я спрошу, как ты выразился, про «иконку на дощечке». Куда вы её денете?

– Народ сам решит – оставить твою «дощечку» или баню ею разжечь.

До Григория, с головой погружённого в рисунок, как дождь сквозь холстину, стучали слова-капли: «тиран», «демократия», «миллионы», «распни»… Он не улавливал нити разговора, но не умом, а сердечным разумением стоял за Данилу.

– Подкупите, оболваните толпу, внедрите туда своих, науськаете, и они опять отпустят на волю разбойника, а Христа распнут.

– Ты сомневаешься в нашей порядочности?

– Он сказал «Не убий». А вы убиваете. Он сказал: «Не возжелай». А вы хотите завладеть чужим… Но, распяв не тело, а образ Его, вы, сами того не желая, в сердцах миллионов возвеличите Его ещё больше. И погубите себя. А душа? Ей куда прикажете деваться? Отнимете Бога, что у человека останется? Плоть! Как у животного. Без поста, молитвы, покаяния, исповеди, чем победит человек зверя внутри себя?

– Законом! Железной рукой закона, равного и для министра, и для землепашца, – почти закричал гость. – Наступит эра равенства и братства!..

Гриша повернул голову, не выпуская из зубов карандаша, вгляделся в гостя, пытаясь поймать выражение его глаз. Почудилось, из-под бровей гостя вьётся дымок и пахнет серой.

– Железной рукой братскую любовь в душе русского человека не добудешь, – покачал голо вой Данила. – И это мы слышали. Оставь, я не ссориться приехал.

Я, право, рад нашей встрече, – гость улыбнулся широко и весело, наклонился над Григорием, обдав запахом дорогого табака.

– Неужели у меня такая грозная физия? Данила тоже подошёл к столу.

– Я не дорисовал, – дребезжащим из-за карандаша в зубах голосом, не поднимая глаз, сказал Гриша. Он никогда не смотрел на людей, которые ему не нравились, боясь встретиться с ними взглядом.

– Чего молчишь, пророк Даниил, – спросил шутливо гость. – Напророчь по этому портрету, как «скоро на радость соседей, врагов засыплюсь землею сырою». Скажи мне всю правду, не бойся меня…

– Гриш, иди спи, труженик великий.

– Я еще не дорисовал.

– Завтра дорисуешь, иди с Богом! Данила открыл дверь в избу, помог перелезть ему через порог. Потом подошёл к гостю, отблёскивая лысиной в пламени двух свечек, горевших по краям стола, за которым рисовал Гриша. Взял рисунок в руки:

– Уловил он, простец, смятение твоё душевное и в наброске этом выдохнул.

– Дай-ка, – гость поднёс лист к свече, вгляделся. – Не похож! Не стал я при нём говорить, все-таки старался парень.

– Не люб ты себе такой. Палачи красны рубахой, а не ликом, – тихо сказал Данила.

– Не ты ли сам тогда бомбу под книгу сделал? Ею ещё калужского прокурора Трубодымова, или как его там, Дымокурова на клочья разнесло… К слову, не сладишь ли нам ещё одну такую «книжицу»? На самого царя зверей. В историю войдёшь, – гость поднёс лист с рисунком к свече. Угол взялся пламенем. Данила выдернул рисунок у него из рук, загасил пальцами.

– Оставь на память.

– Для охранки?

– Имя убиенного моей проклятой бомбой Иван Иванович Искроверхов, – Данила перекрестился. – Век мне этот грех не отмолить. Думал, в монастыре спасусь, не попустил Господь мне, грешнику. Опять в мир поволокся. В Киев поклониться святым мощам ходил. На Валааме, где православие раньше всего зародилось, два года трудился. А тут очутился провидением Божьим. Замерзал.

Попросился заночевать. Утром, как Гришатку увидел, так меня и ознобило, – Данила дрогнул голосом. – В той карете с Искроверховым ехал сынок его лет семи-восьми. Взрывом ему оторвало ноги и он кровью изошёл. Понял я тогда, что не сам, а мой ангел-хранитель привёл меня в этот дом, к этому убогому мальчику…

– Просто его величество случай, – гость знобко подёрнул плечами. – Выбрось ты из головы весь этот мусор. Этот твой, как его… Искродымов, был царский сатрап. Подвёл наших товарищей под расстрел… Я тебе, Петя, участие в подвиге предлагаю, – он обнял Данилу за плечи. – Никакой ты не Данила, не монах, ты наш… А дело твоё не иконки раскрашивать, а свергать тиранию, разбивать оковы на руках и ногах русского народа.

– Гришатку в оковы не закуёшь, – тихо сказал Данила. – Господь его высшей свободой наделил.

– Ку-ку! Ну убогий ребёнок. С тобой ли, без тебя сделается богомазом. Если мы победим тирана, станем не последними людьми. Ты его возьмёшь в Петербург. Отправишь в Италию учиться живописи у тамошних мастеров. Какова перспективка, а? – большим и указательным пальцами Каров стёр белесую накипь, вспенившуюся в уголках губ.

– Ты спрашивал давеча, что будет с тобою. – Данила обратил лицо к белевшему изморозью окну. – Ты и сам знаешь, что кончишь дни свои скорбно. Расскажу я тебе притчу. Один человек всю жизнь обижал, грабил, развратничал. А перед смертью ужаснулся делам своим, чистосердечно каялся и горько плакал перед святыми иконами. И вот когда его душа предстала на Страшном суде, бесы развернули огромные свитки с записями его грехов: «Он наш, он для ада». Ангелы тихо плакали. Им нечего было положить на другую чашу весов. Никаких добрых дел… Положили лишь смоченный слезами раскаяния платок. И один этот платок попущением Божьим перетянул…

– Пройдя итальянскую школу живописи, он станет великим художником, – перебил его Георгий, – единственным в мире нерукотворным живописцем. Герцоги, короли, императоры, шахи будут стоять в очередь к нему, чтобы заказать портреты. Слава о нём разойдётся по всему миру… Разве такая игра не стоит свеч? Поехали!?

– Помнишь, как сатана искушал Иисуса? – горько понурил голову Данила.

– Ну благодарствую за возведение в чин сатаны! – Каров шутовски поклонился, коснувшись пальцами пола.

16

Утром Гриша, проснувшись, шепотом прочёл перед иконами утренние молитвы. – Мам, умой меня, – склонился над лоханью. Арина зачерпнула жестяным корцом воды, плеснув в ладошку, умыла. Крепко вытерла изнанкой фартука, чмокнула в щеку:

– Ясноглазик мой. Завтракать будешь?

– А где Афоня с батякой?

– Гостя чуть свет проводили. Щас со скотиной убираются.

Через дверь из мастерской доносились голоса.

– А кто там у нас?

– Отец Василий зашёл проведать, а ты спишь. Гриша плечом толкнул дверь в мастерскую:

– Крёстный! Пошто не разбудил? – выкрикнул, лучась радостью. Под укорчивым взглядом Данилы засовестился: «Благослови, отче».

– Чадо моё возлюбленное. – Отец Василий перекрестил его, легко опустился на колени, сделавшись вровень с крестником. Расцеловал в румяные, влажные после умывания щёки. – Экий знатный набросок сделал. Кто это изображён?

Гриша зарделся от похвалы, обернулся к Даниле, вопрошая взглядом.

– Товарищ моих юных игрищ и забав, – отозвался на его взгляд Данила. Вздохнул явственно. – И взрослых горестей – тоже. Вместе живописи в Петербурге учились.

– Именитый, похоже, твой товарищ, – сказал отец Василий, все ещё разглядывая портрет. – Кони, будто львы, упряжь в серебре…

– Отец у него из крестьян. После отмены крепостного права поднялся. Лесопромышленник в Поволжье известный. Бортников фамилия. Миллионами ворочает, как дворник лопатой. Богочестив, – Данила сел, опять поднялся, заходил по избе. Гриша, взяв кисточку зубами, макнул ее в плошку с водой. Прислушивался к разговору. Вода в плошке покраснела.

– По купеческой линии, значит, ударился. – Отец Василий положил рисунок на стол. – Видать, ловкач, а в губах горчинку какую-то Гришатка углядел.

– Горчинка! Он столько нагорчил и родителям, и… – Данила в волнении подкашлянул. – И другим людям…

– Ну-у? А по лику не скажешь.

– На лице детство и юность отпечатались. В православной вере родители воспитывали. Ребёнком сам цветнички под окнами взращивал. А как отбился от дома, свёл знакомство с социалистами, народовольцами. Так и сбился с пути.

Выгнали из университета. Потом сослали на каторгу. Через пять лет вернулся под чужой фамилией…

– Вот те на, – отец Василий перекрестился. – Просвети, Господи, его ум светом разума своего. А теперь чем занимается?

– Не знаю, как бы за старое не взялся. – Данила ходил взад-вперёд, в овчинной безрукавке, коротких грязно-белых валенках с заправленными в них штанами.

– Опять твердит, что благородное дело – бороться против тирании, за свободу народа, – глядя под лавку, выговорил он с неохотой. – Сторонник террора.

– Эх, чадо, чадо, – горько покачал головой отец Василий. – Угодил он в сатанинские сети. Злом зла не сокрушишь. Если в сердце ярость, что построишь ты доброго?.. Одних бесов порадуешь. Семена злобы не взойдут радостью…

Гриша чутко внимал разговору взрослых, и в душе его прорастала жалость к тому, пахнувшему дорогим табаком, человеку. Стоило зажмурить глаза, и лицо его являлось в памяти.

Тут отворилась дверь и Арина позвала всех к столу завтракать.

17

Лошади шли крупной рысью. Комья снега из-под кованых копыт коренника глухо стучали в передок саней. Под этот стук Георгий мысленно продолжал спор с Данилой. Вчера он мчался к нему, непрестанно торопя ямщика.

Мечтал, как они с братской любовью будут всю ночь рассказывать друг другу о самом сокровенном, что случилось за годы их разлуки. Тогда, студентами, они горели страстным желанием разрушить оплот тирании и, как некогда Прометей огонь, принести людям свободу. По их разумению, царские сатрапы и являлись злом в человеческом обличье… Террор против них они считали тогда самым результативным способом борьбы за народное счастье. В согласии и единомыслии организовывали свой первый террористический акт против того самого генерала Искроверхова. И Пётр, теперешний Данила, изготавливал взрывчатку. Они жили тогда как одна семья. Выслеживая маршруты генерала по городу, рядились в лоточников, передвигались за ним по городу. Он, Георгий, купил тогда лошадь и под видом извозчика ездил за генералом, а Пётр с лотка продавал всякую мелочь. Сейчас, угревшись под меховой полостью, сытый, в дорогой удобной одежде, он с особым наслаждением вспоминал, как извозчиком мёрз в санях.

Как-то раз во дворах подошёл к нему какой-то уголовный тип: «Откуда, земляк, родом?» – «Из Тифлиса». Тот глаза вытаращил: «Да ну!?» – «Вот те ну, дуги гну!». Георгий рассмеялся вслух, вспомнив, как босяк чесал в затылке: «Пошто ты стрижен наголо, не по-извозчичьему типу?» – «В солдатах был, в тифу в больнице обрили. Теперь вот с бестолочью воду в ступе толку». Босяк опять заскрёб затылок: «Видать, ты важнецкая птица. В солдатах служил, в Тифлисе в больнице лежал…». С тех пор кланялся…

И опять мысли по кругу возвратились к Петру-Даниле. Он тоже участвовал в этом их спектакле-трагедии, где так причудливо и жутко сошлись игра, жизнь, опасность и смерть. Пётр был одним из лучших и бесстрашных. Однажды готовил из химикатов динамит. Всех выгнал в другие комнаты. Помнится, он, Георгий, заглянул к нему за спичками и застыл на пороге. Пётр, подняв над столом кувшин, бледный как коленкор, лил воду в размешанный на столе желатин. Струя воды разбрызгивала в стороны взрывчатую массу. Желатинные брызги попали на бедро и плечо и тут же взорвались. Как оказалось, Пётр, размешивая желатин, увидел вдруг, как смесь начала разлагаться. Через мгновенье должен был последовать страшный взрыв. Струей воды из кувшина он успел разбрызгать взрывчатку, хоть сам и получил ожоги…

Тогда все считали за честь стать метальщиками. То есть метнуть бомбу в «объект». После взрыва, на куски разорвавшего генерала и убившего метальщика, Пётр оказался рядом. В случае неудачи товарища он должен был бросить вторую бомбу. Взрывом убило двух прохожих и оторвало ноги мальчику. Пётр видел, как этот мальчик в состоянии болевого шока, лёжа на земле, держал свою оторванную ножку в руках и кричал: «Дяденьки, дяденьки, привяжите мне её оборочкой».

С того дня Пётр замкнулся, перестал разговаривать. Видели его пьяным, без шапки, и в кабаке, и в церкви на коленях перед иконой святого Пантелеймона.

А потом он исчез вовсе. А куда, не знали и мать с отцом. В их эсеровской среде было о нём много суждений, большей частью недобрых. Георгий всегда бесстрашно и жарко его защищал и даже раз ударил человека, назвавшего Петра предателем. И вот эта встреча. Как можно святое дело борьбы со злом променять на «дощечку с иконкой», – недоумевал Георгий. Но в разговоре Пётр-Данила являл не показушную – глубинную душевную правоту. Каждое слово его звучало искренне и весомо, огранённое иной, не понятной ему, Георгию, верой. И хотя разговоры Данилы о внутреннем звере в человеке, которого можно смирить только постом, молитвой и покаянием, Георгий назвал про себя рецептом «Как прочистить желудок», после разговора с ним он впервые усомнился в своей правоте. Ну свергнут они тиранию. Введут демократическое правление, расцветёт народовластие. А зверь-то в человеке всё равно останется…

Георгий вдруг почувствовал, как лошади остановились.

– Барин, барин, поглядите, – шёпотом позвал ямщик.

Георгий высунулся из возка, зажмурился от блескучего снега.

– Глядите, глядите, как они умственно, с двух сторон. Вон, вон, где кусты.

Георгий, сощурясь, вгляделся в степь, куда указывал кнутовищем ямщик. Сперва он увидел бродивший по полю табунок косуль. Живыми рыжими пятнами козы высвечивались на девственно-белом снегу. Копытцами теребили снег, докапывались до озимых. Становились на колени, рвали ростки ржи. Георгий повёл глазами и у него ёкнуло сердце. Лощинкой, след в след, бежала невидимая козами волчья стая, голов в семь. Скоро они скрылись из глаз в черневшем обтаявшей кручей овражке.

– Вон туда поглядите, – загоревшимися азартом глазами ямщик повёл в другую сторону. Георгий повернул голову. Прямо на табунок, угнув лобастые головы, не спеша, рысили два волка.

– Живорезы, у-у-мные, – голос ямщика дрогнул в восхищении. – Энти в овраге ждут, а эти на них нагоняют, почикают щас.

С бугра, где они остановились, было видно, как на ладони. Косули, углядев волков, крупными скачками запрыгали к чёрной полоске оврага. Видно было, как они, опускаясь после каждого прыжка, передними копытами глубоко проваливались, тыкались мордочками в снег. Сверкали на солнце белые зеркальца задков. Георгий залюбовался их грациозными балетными прыжками. Два волка, волоча по снегу полена[6], всё так же неспешно трусили следом.

На козлах возка задышливо, будто при беге, сопел ямщик:

– Живорезы, хитрые!

Когда до оврага оставалось подать рукой, остальные звери разом вымахнули из-под обрыва. Козы кинулись врассыпную. Георгий видел, как одну замешкавшуюся косулю волк ударил грудью, опрокинул в снег, насел сверху… Вожак стада метнулся к буграм, где было меньше снега и легче было уйти от погони. Два волка припустили за косулей, устремившейся в сторону дороги.

– Гони наперерез, – велел Георгий.

– Не погоню, барин. Ну, как на лошадей кинутся. Георгий достал револьвер:

– Сказал, гони!

– Тогда оно, конечно. Само собой. – Загораясь азартом погони, ямщик выпрастал кнут. – Айда, залётные!

Коза вязла в глубоком снегу. Волки, топыря лапы, не проваливались, настигали. Ямщик, видя, что не поспевает наперерез, охаживал лошадей кнутом. Настигая добычу, волки не обращали внимания на мчавшихся вблизи лошадей. На взгорке, у самой дороги, саженях в пятидесяти от тройки, один из волков цапнул косулю за зад. Она с маху осела в снег. Другой зверь прыгнул на неё сбоку. Забились, взвихривая снежную пыль. Подскакав совсем близко, ямщик осадил лошадей, повернул к Георгию страшное, с выпученными глазами лицо. Георгий, выпроставшись из возка, принялся стрелять в вихрившийся снежный фонтан, в котором взмётывались то козьи копыта, то волчьи хвосты и оскаленные пасти. Где-то на четвёртом выстреле один из зверей отпрыгнул в сторону, согнулся и, визжа, стал грызть свой бок. Другой волк на махах полетел прочь. Извалянная в снегу косуля, вся дрожа, выползла из сугроба, захромала через дорогу. Георгий вылез из возка, раненый волк жёг человека глазами, скалился. Георгий в упор выпустил в него все пули, зверь уронил голову, потянулся задними в репьях лапами. Ямщик приторочил волка сзади возка. Лошади, чуя волчий дух, полетели во весь мах.

«Сама судьба назначила меня в палачи. Этот волк – как знак свыше. Он рассчитывал на безнаказанность…» – с мрачным удовлетворением думал Георгий, качаясь в возке. Представлял, как расскажет об этом в петербургской кампании.

18

«Он раб своей смертной страсти», – записал в своей тетради отец Василий впечатление от встречи с гостем. Обобрал нагар со свечи. Вытёр пальцы об изнанку подрясника. Ночная темень плотно липла к стёклам. Огненный язычок отражался в окне, цепляя переплёт рамы. «Как ездок управляет лошадью с помощью узды и вожжей, так и сатана властвует над страстным человеком. У него их на любой «вкус и цвет», как у целовальника в кабаке сортов вина. Богатство, власть, похоть, слава, зависть… А у этого журавинского гостя властвует в душе страсть к справедливости, мести… Бесовская лжа это, де, страстями жив человек. Тут дьявол действует хитрее и изощренней. Внушает таким вот бомбистам, будто они борются со злом в лице власть имущих. Жертвуют собой за освобождение народа от тирании. Мнят те себя народными заступниками, героями. А такие, как этот Георгий, стремятся себя уверить, будто совершают богоугодное дело. А что получается в действительности? Сатана на крыльях гордыни возносит их кверху. И в горении страстей они, как тот любострастный купец Т., забывают заповеди Господа нашего Иисуса Христа «не убий», «Мне отмщенье, Аз воздам»… Приговаривают к смерти губернаторов, министров, генералов, воображая себя равными Богу».

Отец Василий отложил перо, встал лицом к иконам, осенил себя крестом: «Господи, даждь ми зрети моя согрешения и никого не осуждать…». Помолясь, опять уселся за писание: «…Как волк загрызает овцу в хлеве, чтобы её кровью и мясом наесться, так и эти бомбисты убивают людей, христиан, чтобы насытить свою гордыню. Безумные слепцы, разве можно христианскою кровью купить свободу и радость?.. А Гриша, он слушал его разговоры. От них, как от зачумлённых людей, можно заразиться…»

19

– Будешь рисовать Машу, Марию Спиридоновну? – скучным голосом переспросил учитель Григория, и лицо его залило румянцем.

– Как не буду? Задаток за потрет взял, – сам закраснелся Гриша. – В выходные Афоня посулился отвезти в имение.

– Не потрет, а портрет, – учитель помолчал, собираясь с духом. – А давай я сам отвезу – тебя к ней.

– То-то Афонька обрадуется, – степенно сказал Гриша.  – Но вам, Александр Евлампиевич, не с руки.

Краски растирать, кисти мне в зубы вставлять.

– Всё обеспечу в лучшем виде, не сомневайтесь даже, – горячо и просительно убеждал тот. – Я смогу!..

В последние недели, выполняя задания, которые ему присылали из гимназии, Гриша то и дело обращался к учителю.

В Селезнёвку Александра Евлампиевича занесла вторая волна народников. Выходец из городских студентов-разночинцев, он решил положить жизнь на алтарь просвещения крестьян. Было ему, младшему сыну Евлампия Подорожникова, лет двадцать семь от роду. Высок и худ, за что ребятня прозывала его Жердью. На узкой полоске некрасивого лица ржаные усы. Добрые голубые глаза за стёклами очков. Он самозабвенно учил Гришу, стесняясь и страдая, что у него самого есть руки-ноги. Тайно был влюблён в дочь купчины Спиридона Зарубина. Хотя и знал, что красавица Маша души не чает в том самом госте, посетившем Данилу. Известие о заказе портрета больно зацепило за стрелу амура, торчавшую в сердце учителя.

В воскресенье, выпросив у целовальника жеребца, в санках с узорным задком, учитель повёз Григория с Афоней в Бариновку. Застоявшийся вороной жеребец то и дело срывался в галоп, закидывая сани снегом из-под копыт. Учитель с непривычки скоро натрудил вожжами руки, попросил править жеребцом Афоню. Пока ехали, Гриша представлял, как на крыльцо, будто в сказке, царевной-лебедем, выплывет Мария Спиридоновна. Ясноглазая, с косой до пояса. Проведёт в светлицу, станет потчевать чаем с пряниками… На хорошей рыси Афонька скоро домчал до Бариновки. Лихим чёртом пролетел по разметённой дорожке, осадил вороного у парадного крыльца. Не управились они вылезти из санок, как жеребец поднялся вдыбки от грозного рыка.

– Кто пустил этого разбойника? Шкуру спущу! – Из распахнувшихся на стороны дверей с золочёными ручками выбежали, дожёвывая на ходу, два здоровенных мужика в блестящих ливреях. За ними на крыльцо, как показалось Грише, вывалился медведь с чёрной кудлатой башкой.

– Вяжите! В кандалы его, христоправца! – разевая малиновую пасть, ревел «медведь». Из-за танцевавшего жеребца Григорий углядел, как на крыльцо выбежала девица в платье до пола, закричала высоко и весело:

– Это ко мне, папа, художники!

– А жеребец вроде как селезнёвского целовальника? – «Медведь» разом оборотился купчиной в медвежьей дохе. Спустился с крыльца. Лукаво улыбался в чёрные кольца бороды, жал руки учителю и Афоне, кланялся Грише.

– Простите, господа, жеребцом обознался. Долг целовальник второй год не отдаёт! Прошу. Маша, ты пошто голая на мороз выскочила, озябнешь.

Афоня на руках занёс Гришу на крыльцо, поставил перед девушкой. Больше всего тот боялся, что она поведёт себя с ним, как с ребёнком, станет сюсюкать, ахать или же смутится, слёзки закапают.

– Вы Григорий, – просто сказала девушка. – А я – Маша. – Она шевельнула рукой, намереваясь протянуть её Грише, но спохватилась, спрятала за спину. Встретились глазами, улыбнулась. – Я ещё не привыкла, что у вас нет рук.

– Попервам все так. – Григорию от её смущения сделалось легко. – Раз в лавке кисти покупали. Приказчик подаёт, я нагнулся зубами взять, он как вскинется, думал, за руку укусить хочу…

– Надо было его, стервеца, за палец цапнуть, чтоб соображал, – загоготал купец, откровенно разглядывая Григория как невиданную зверушку.

– Папа, – с укоризной сказала Мария Спиридоновна. – Пройдёмте, господа, в дом.

Купчина отвёл Афоню в сторону, так и впился острыми глазами:

– Жеребец-то и на самом деле целовальника. Сколь он с тебя за него вымозжил?

– Это вон учитель Гришатку привезти попросил.

– А я-то думал, купили. А что ж, брат по болезни или от рожденья такой бескрылый?..

– С рожденья.

– Родителям пятенье на шею, – перекрестился Спиридон. Афонька смолчал. В гостиной он и совсем язык проглотил. В жизни не видел такой горницы. Окна, будто двери, во всю стену. Пол гладкий как лёд. Того и гляди поскользнёшься. Люстра золочёная, в паркете отражается. На стенах поверху лепные узоры. В дальнем углу лампадка теплится, тихие отсверки по золотым окладам текут. И тут же, в стене, выступ, а в нём дрова горят и ни дыминки наружу не выходит.

А Гриша сразу, как вошли, прилип взглядом к дальним иконам. Учитель же, углядев в паркете своё изломанное отражение, и совсем смешался.

Давая гостям время прийти в себя, Мария Спиридоновна усадила их за низкий столик перед камином. Сама села за инструмент. Весёлыми птахами выпархивали из-под ее пальцев аккорды, летели к окнам, сгорали в пламени камина. Гриша во все глаза следил за ней. Она то наклоняла голову, супила брови, как бы одолевая встречный ветер, то вскидывала лицо кверху, будто ловила приоткрытыми губами капли дождя. Учитель и Афоня тоже неотрывно смотрели на хозяйку, не притрагиваясь к чаю и сладостям.

Впервые в жизни сердце Григория то взлетало следом за аккордами к потолку гостиной, то падало в паркетный омут. Лицом ощущал он жар от ровно горевших дров в камине, но, казалось ему, тепло это исходило от её разрумянившихся щёк.

– Раскраснелся-то как. Поддёвку с тебя снять? – шепнул ему на ухо Афонька. Гриша замотал голо вой. Хозяйка услышала шёпот и оборвала игру.

Потом они, мешая друг другу, прилаживали столик, чтобы Грише удобно было рисовать. Мария Спиридоновна посылала кухарку за дровами. Сама подсовывала чурки под ножки стола, чтобы было повыше. Заставляла всех по очереди брать карандаш в зубы, становиться перед столиком на колени и рисовать. Афанасий и учитель освоились и вместе с хозяйкой хохотали над своими каракулями.

– Григорий Никифорович, вы просто гений, – восхищалась она, когда из-под его карандаша на листе появлялся силуэт лошади с санями, кошка на лавке. Потом она взялась пытать учителя на пред мет его народнических идей.

– Вот вы, Александр Евлампиевич, учите крестьян. Со свечой знаний пошли в тёмные массы, – посерьёзнев личиком, допытывалась Мария Спиридоновна. – А чему вы их учите?

– Читать, писать. С творчеством великих писателей знакомлю, – удерживая себя, чтобы не вскочить, как ученик, отвечал он.

– Но этим вы только усугубляете их положение.

– Отчего же? Они читают Пушкина, Некрасова, Фета, Лескова. Обогащаются духовно.

– И оттого в тысячу раз больнее чувствуют и понимают своё унизительное рабское положение…

…Гриша почти не слышал их диалога. Он пытался сделать набросок её лица. От мысли, что Мария Спиридоновна касалась карандаша губами, сердце юного художника билось так сильно, что карандаш в зубах подрагивал, не подчинялся.

– …Так а вы что же хотите? Критиковать легче всего, – то вскакивая, то опять падая в кресло, весь красный от волнения, отбивался учитель.

– Террор и ещё раз террор – это единственно действенный на сегодня способ борьбы с душителями народной свободы, – тоже разгораясь, чеканила хозяйка. – Они должны нести наказание за издевательства над народом. Пусть знают – рано или поздно их покарают.

– Но помилуйте, Мария Спиридоновна, – возмущался учитель. – Если всяк возьмётся судить-рядить… Эдак-то мой ученик за «несправедливый», по его резонам, «неуд» завтра мне голову кирпичом размозжит…

– Они не «всяк», они – народовольцы… Гриша будто ощутил невидимое присутствие вчерашнего гостя. Здесь, в гостиной, звучали его слова, гуляли его мысли.

– Так что, Вы, Мария Спиридоновна, и бомбы готовы бросать? – натужно-нервно улыбнулся учитель. – Убивать градоначальников, министров?..

– За счастье почту, если доверят!

Грише на миг почудилось, будто сквозь её прекрасный юный лик проглянул хищный зверек, навроде хоря или норки.

– А как же «не убий», а как же «мне отмщенье…»? – не мог остановиться учитель. – Вы и Христа отвергаете, коли преступаете его заповеди?

– Отчего же? Народоволец, если вам угодно, – копьё в руце Господней, которое поражает зло, яко Георгий Победоносец – змея, – с долей иронии отвечала хозяйка.

И опять Грише почудились присутствие вчерашнего гостя. Пока хозяйка спорила с учителем, он делал наброски. Афонька, не зная, куда деваться, мешал бронзовой кочергой дрова в камине, летели искры.

Всё закончилось на удивление мирно и даже дружески. После невиданного обеда на серебре из десятка блюд все как-то осовели. Хозяйка покаялась перед учителем в горячности. А тот счёл это за сердечный знак и в его бедное сердце вонзилась ещё одна стрела. Гришиным наброскам Мария Спиридоновна подивилась. Сказала, что он ей премного льстит, – она так мало похожа на изображённую им красавицу. Узнав, что Гриша – большой почитатель Пушкина, подарила ему красивый, с золотым обрезом, трехтомник. Афоне преподнесла бронзовую статуэтку Прометея, терзаемого орлом, учителю презентовала дорогой альбом.

…По дороге обратно каждый из них думал, что Мария Спиридоновна предпочла его остальным. Афанасий правил жеребцом. Григорий и учитель на раскатах толкались плечами, молчали. Учитель в мечтаниях спасал её от заблуждений. Всем своим влюбленным сердцем он ненавидел бомбистов, задуривших голову бедной девушке.

Гриша подбородком раздвигал ворот полушубка, тыкался носом во внутренний карман, где лежал тот самый карандаш, на котором остались следы от её зубов. Сквозь запахи овчины и сена пробивался слабый запах ее духов. Это волновало и будоражило душу. Он закрывал глаза и в воображении вставали сладкие видения. В цветущих васильковых лугах она собирает цветы, а он рисует. Над ними заливаются жаворонки, всё божественно прекрасно и просто. Вот она подходит к нему, протягивает руку. В ладошке крохотное, в крапинках, яичко.

– Чьё это, Гриша?

– Жавороночье.

– Пойду положу в гнездо, пока не остыло, – и уходит в дрожливое марево…

Дома Гриша велел Афоне разложить в рядок наброски, сделанные в гостиной, взял в зубы карандаш, тот самый.

– Ты, Гришань, поусердствуй, – попросил Афоня. – За её добро. Видишь, какого мне бронзового мужика с орлом задарила. Дорогущий, небось…

Григорий пристально поглядел на брата, но не сказал ни слова.

– Ухожу, ухожу. – Знал тот, что не любит Гриша, когда над душой стоят.

Потом в мастерскую заглянула мать. Поцеловала сына в темя. Долго глядела на листы с набросками:

– Ишь какая глазастая. Дочь, што ли его? Не замужем? За какого-нибудь князя, небось, отдадут.

– Не замужем. – Гриша, улыбнувшийся, было, на «медную картинку», посмурнел лицом от «князя».

Увидев на подоконнике статуэтку Прометея, мать подошла поближе, перекрестилась.

– Господи, стыдоба какая. Голый как из бани…

– Нет, мам, не из бани он, – тучка сбежала с гришиного лица.

– …Поленились камни убрать, он, мокрый, оскользнулся и свалился на спину. А зверь, вид но, за баней караулил, накинулся… Ай птица это? Крылья растопырила. Сослепу не разгляжу…

– Данила, ты слыхал, мамака как Прометея-то расшифровала? – Гриша, не выпуская изо рта ка рандаш, засмеялся сквозь зубы.

Данила, сосредоточенно накладывавший на икону краски, вскинулся, будто из глубины наверх вынырнул:

– Какой Прометей?

– Да мамака… Ты не слыхал? – недоумённое лицо Данилы ещё пуще рассмешило парня. Карандаш выпал изо рта, покатился по «лицу» Марии Спиридоновны.

– Какой тебе смех? Видно, больно мужику, кричит во всю глотку, аж небо в роте видать, – Арина с укором поглядела на сына. – Не мужик, мам, это – титан, – осерьёзнел Гриша.

– Не буровь, – перекрестилась Арина. – Данила, скажи хоть ты путём.

– Это греческий богатырь, – пояснил Данила. – Прометеем звать. Он у бога Зевса украл огонь и принёс людям. За это Зевс приковал его к скале за руки и за ноги. Всяк день сюда прилетал орёл и клевал ему печень.

После его рассказа Арина долго молчала. Вглядывалась в статуэтку, вздыхала. Потом посетовала:

– Огня уж пожадовал, на эдакие мученья мужика обрёк. И, чо ж, этот орёл заклевал его до смерти?

– Прометей был бессмертный. Всякий раз за ночь у него расклёванная печень снова вырастала.

– И что ж, по сей день он его терзает?

– Это миф, мам, сказка.

– Хороша сказка. Нагляделась, теперь ночь не усну. Наш Господь за грехи наши сам себя на муки крестные обрёк, а эти… За печку вон её спрячьте, а то глянешь, жалко делается.

– Ладно, Афонька вернётся, приберём.

…После ухода матери Гриша еще долго улыбался. Представлял, как при встрече расскажет про это Марии Спиридоновне. Портрет её, однако, продвигался туго, а точнее, никак не вырисовывался. В который раз он уже сталкивался с необъяснимым. Начинал рисовать, и вдруг проступало выражение лица необычное, какого при позировании вроде и не замечал. Так и теперь. В портрете Марии Спиридоновны выступил какой-то зверушечий промельк. Гриша отходил от стола, приглядывался сбоку. И никак не мог понять: крылья чуть курносого носа ли, уголки глаз, улыбка, едва восходившая на губах, давали это выражение. Он начинал опять с чистого листа, но выходило то же самое.

Так промучился несколько дней. Мария Спиридоновна снилась: смеялась, показывала язык, убегала, мелькая белым платьем меж страшенных чёрных дубов. С ужасом, который охватывает только во сне, Гриша замечал на источенных червем стволах прораставшие где звериный глаз, где клык, где ухо, где вывалившийся язык. Летучие мужички, ростом с рукавицу, в красных поддёвках топориками срубали эти клыки, глаза, языки, стаскивали в одну кучу и поджигали. Из густого едучего дыма выскакивали угольно-чёрные звери с огненными зенками, гнались за белым платьем, ревели.

…Утром, разглядывая наброски к портрету, Григорий вспомнил сон и оделся мурашками. На миг показалось, что на портрете проглядывало то самое выражение, что было у рождавшихся в огне зверей.

Заходил учитель. Гриша показал ему наброски.

Александр Евлампиевич долго разглядывал, вздыхал. На робкое пожелание съездить к Марии Спиридоновне ещё раз откликнулся с жаром.

– Конечно, пусть попозирует. Жеребца снова у целовальника возьмём, закатимся. Да и она приглашала…

Перед уходом, у самой двери, учитель вдруг пространно стал говорить о мистической улыбке Джоконды, попросил один из набросков портрета. Потом совсем стушевался:

– Это для архивной хронологии. На память о дискуссии с Марией Спиридоновной.

В окно Гриша видел, как Александр Евлампиевич, боясь помять, обеими руками нёс перед собой тот самый лист с карандашным наброском.

До Пасхи они также втроём раза четыре ездили к Марии Спиридоновне. Встречала она их всегда радушно. Для каждого из гостей обозначилось своё занятие. Афанасий с большим усердием разглядывал альбомы живописи итальянских художников, краснел и ерошил волосы. Гриша за низеньким столиком делал наброски. Сама юная хозяйка иногда по просьбе гостей играла на клавиакордах, но чаще дискутировала с учителем. Правда, раз от разу Александр Евлампиевич возражал ей всё слабее, а потом и вовсе перестал. Они всё больше обсуждали книги и брошюрки, которые хозяйка давала ему для прочтения. В разговорах учитель краснел и путался так, что Гришатке делалось его жалко.

В тот раз беседа вертелась вокруг романа «Отцы и дети». Мария Спиридоновна восхищалась Базаровым, его внутренней силой, жаждой служить народу. Локон падал ей на щёку и она, оттопыривая нижнюю губку, сдувала его.

– А вы, Марья Спиридоновна, пошли бы за Базарова замуж? – покраснев всем лицом, спросил вдруг учитель.

Грише сделалось жалко его, но тут же он ощутил и некое раздражение. В этот раз он не делал никаких набросков, а просто сидел за низким столиком. Афоня по его взгляду подносил ему к губам чашку с чаем.

– Уж не в сваты ли вас Базаров позвал? – Мария Спиридоновна шумно сдула со щеки локон. Повернулась к Грише. – Григорий Никифорович посоветовал, так и пошла бы…

Не надо, – слишком поспешно сказал тот.

– Отчего же, Григорий Никифорович? Воз можно, будь я рядом, уберегла бы его от смерти…

Он бы вас за волосья таскал.

– Глупости какие! Почему? – возмутился учитель. – Он же культурный, образованный человек.

– Таскал бы, – горячась, вскинулся Гриша. – Он и к родителям относится, как царь зверей к букашкам. А кто не почитает родителей, тот на всё способен.

– Какой вы строгий, Григорий Никифорович, – деланно хохотнула Мария Спиридоновна. – Тогда уж ладно, не пойду… Хотите, поиграю? – Она подняла крышку над клавишами.

Тут двери в гостиную растворились и вошёл высокий порывистый человек в чёрном фраке. Гриша сразу узнал в нём того самого гостя, что приезжал к Даниле. Поразило его будто затянутое чёрным крепом лицо. На этом крепе краснели заплаканные глаза. Он быстро прошёл к Марии Спиридоновне, молча поцеловал ей руку.

– Тут меня сватают за Базарова, как…

– Их приговорили к повешенью, всех, – глядя перед собой и не слыша её, отчётливо проговорил вошедший.

– Ты их знал? – Мария Спиридоновна разжала пальцы, крышка упала на клавиши. Громкий стонущий звук раскатился по гостиной.

– Да, один из приговорённых – мой университетский знакомый Саша Ульянов, – не сразу отозвался гость. – Сухой, горбатенький, но душой просто богатырь. И его тиран тоже отправил на виселицу.

От этих слов незримым чёрным крепом затянуло всю гостиную. Померещилось, языки огня в камине – будто окровавленные лоскутья…

Часть 2

У подножия русской Голгофы

…Не зло победит зло, а только Любовь.

Из духовного завещания государя Николая II

1

…Ранним утром первого марта 1887 году дворец спал. Разнопёрая, прихлынувшая вечером под анфилады Аничкова дворца из Гатчины волна придворных, стражи, обслуги растеклась по залам, кабинетам, спальням и угомонилась лишь к полуночи. Чёрными клубками свернулись под двойными одеялами зябнущие широконоздрые арапы. Привычно стоя, с вытаращенными глазами, спали в карауле гвардейцы. Разметавшись и часто дыша, бежал во сне навстречу Алекс цесаревич Николай.

В ровной красивой позе спала его мать, императрица Мария Феодоровна.

Изорвав рот зевотой, мучился бессонницей лишь он, самодержец Всея Руси, государь-император Александр Третий Александрович. Ворочался и так, и эдак, поудобнее укладывая своё большое сильное тело. Шестой год уже первого марта в Петропавловском соборе служили панихиду по убиенному императору Александру Второму.

Но впервые накануне панихиды по отцу от сына сбежал сон. Жала сердце тревога. Проступали из тумана памяти события того серого дня. В карете вместе с отцом они тогда возвращались из Михайловского манежа, где принимали смотр развода караулов. Отец был свеж, румян и непривычно ласков с офицерами. Они проезжали мимо Екатерининского канала, когда отец приобнял его за плечи: «Саша, давай после обеда…». В этот самый миг страшный толчок бросил их друг на друга, опрокинул карету. Они не видели, как чудовищный взрыв окрылил коней. Царские рысаки в чёрном дыму взвились над землёй, норовя унести венценосную карету вместе с седоками прямо на небо. Взвились и грянулись оземь. Охрана помогла государю и наследнику выбраться из кареты.

– Ты цел? – спросил его император. Без шапки, с растрёпанными бакенбардами, но спокойный, он ощупал его плечи…

Картина воспоминаний была так пугающе ярка, что Александр с силой вдавился затылком в пуховую подушку, будто желал отстраниться подальше от тех жутких мгновений.

В предсмертных муках били копытами, высекая искры из камней мостовой, лошади. В луже крови плавала белая булка. Рядом хрипел сраженный взрывом мальчонка. Царь бросился к нему, перекрестил умирающего. Он же, Александр, стоял в каком-то остолбенении, чуя наперёд что-то ещё более ужасное. Это ужасное вышагнуло из накатившейся толпы. Длинноволосый тип вывернул из-под полы шинели белый свёрток и обеими руками швырнул императору под ноги. Отец провалился в чёрный бутон пламени. Его самого взрывной волной бросило на карету, проволокло спиной по колесу. Он открыл глаза и опять в ужасе зажмурился. На земле страшным обрубком, в клочьях одежды валялся император. Из бесстыдно обнажившегося белого тела били кверху фонтанчики крови…

Это было невыносимо вспоминать даже теперь, через шесть лет. Промаявшись без сна до самого утра, он встал, оделся. В коридоре серыми призраками стыли часовые. Завидев императора, вытянулись в струну, таращили смятые сном глаза. По заведённому порядку государь утром всё делал сам. По пояс облился ледяной водой над серебряной ванной. Прошёл в молельню. Влажными ещё пальцами снял ночной нагар с фитилька лампадки. Язычок пламени весело затрещал. Золото иконных окладов ожило, осветило скорбный лик Спасителя. Государь, грузно упираясь ладонями в пол, опустился перед ним на колени.

Редко вышёптывая каждое слово, изрёк молитву мытаря: «Боже, милостив буди мне, грешному…». Припал лбом к холодному паркету. Он молился долго и истово. Чувствуя себя малым и грешным, просил простить убиенному рабу Божьему Александру согрешения вольные и невольные и даровать Царствие Небесное.

Потом, на кухне, государь ел солёную капусту с чёрным хлебом. Выпил кофе. За окнами стояла, казалось, вечная темень. Он прошёл в кабинет, сел за стол, взялся за приготовленные с вечера бумаги. В коридоре раздался резкий стук, уронили что-то, отозвался под сердцем. С досадой подумал: «Тут не Гатчина, одни нервы… Не забыть распорядиться – пусть Ники едет в собор в другой карете… Они не остановятся ни перед чем».

…Панихида прошла чинно и благолепно, при большом стечении народа. Многие в притворе и на паперти плакали. Люди тянулись сиявшими любовью глазами к нему, отцу-государю. Преисполненный душевной тишины и благости, император вернулся во дворец. И тут министр внутренних дел, пряча в глазах радость от успеха, доложил, что арестованы пять бомбистов, расположившихся утром на Невском проспекте, где проезжал государь на панихиду. В руках у них были замаскированные под книги бомбы…

От этого доклада государя окинуло жаром. Сегодня утром он мог так же умереть в грязи и крови… «Что дед, отец или я сделали плохого этим хищникам, идущим по следу, караулящим каждый наш шаг? Все помыслы наши, все силы направлены на благо верноподданных, на процветание Отечества. И смерть – в благодарность?..» Обычно сдержанный и медлительный, император не находил себе места: «Охота… Для них царь – красный зверь в берлоге…

Не ведаете, что творите, волки злобные. На помазанника Божьего затеяли вы чудовищную охоту. Как христианин в душе, я их прощаю, но как император для сохранения жизней своих подданных миловать убийц не стану…».

– Где Фредерикс? Мы уезжаем в Гатчину!…Но и там император не находит себе места. Всё валится из рук. Запоздалый страх, ярость, обида кипят в его сердце, прорываются клубами беспричинного гнева. Он велит собрать охоту. Рад цесаревич, рады министры, егеря. Ники уже девятнадцать лет. По дороге в бор император исподволь вглядывался в сына. «Если бы вчера на Невском я погиб при взрыве, Ники в свои девятнадцать взошёл бы на царский престол, – думал государь, откинувшись спиной на задок саней. – Прав был Витте, предложив назначить Ники, ещё ребенка, председателем комитета по постройке Сибирской железной дороги. Я думал, это он из лести. Если бы не поддержал тогда его предложение Победоносцев, я бы не согласился…».

Спорой рысью охотничий поезд из двенадцати саней вился по лесу среди высоченных заснеженных елей. Их вершины почти смыкались над дорогой. Меж заснеженных лап, будто в оконца собора, пробивалось солнце. Ники, разрумянившийся, внутренне напряжённый, но внешне спокойный, придерживая шапку, запрокидывал голову к вершинам. Солнечные лучи серебрили снег. Он жмурился.

«Слава Богу, миновала меня пока чаша смертная», – глядя на него, думал государь.

– Ники, ты встанешь на номер рядом со мной?

– Мы сговорились с дядей Нишей, – по– ребячьи шмыгнул носом наследник. – Он прове дёт меня на олений переход. Можно?

– Проверю, как он метко стреляет, – шёпотом, похожим на рык, отозвался двухметровый, успевший уже хлебнуть коньяку великий князь Николай Александрович.

– Ну как знаешь, – государь оглянулся на стоявшего наготове с ружьём и рогатиной крепкого, с заиндевевшей бородой мужика.

– Давай, Селиван, с Богом.

– Ваше величество, – так же шёпотом отозвался Селиван. – Вам бы стать, где коряжина с корнями. Намедни объездчики вепря стренули приблудного. С гривой, чисто лев, страсть Господняя. Выскочит… Он, и убойно раненный, может полыхнуть клычищами-то.

– Нас на перешеек усылаете, а сами – на тропу, – гаркнул расслышавший шепот великий князь, прикрыл рот рукавищей. – Пойдём, Ники. На што нам свиньи, мы оленей там возьмём. Когда по первым отстреляешься, с номера не сходи. За оленями могут и кабаны выйти. Верно, Дрон?

– Оно, как водится, ваше высочество, – отозвался ждавший их егерь. Не в пример могучему Селивану, весь узенький, с холодно голубевшими на костистом лице бесстрашными глазками. – Там под дубами кабанья натолочь. Жёлуди из-под снега рыли.

У молоденькой ёлки, куда присоветовал стать Дрон, Ники ногами до сохлой травы разгрёб снег, чтоб не хрустеть. Вскинув к плечу ружьё, прикинул сектор обстрела. Проверил, не забился ли в стволы снег, зарядил пули. Наследник привык всё делать неспешно, основательно. Родничком выбивалось под сердцем волнение, растекалось по телу. «А ну как промахнусь или раню? Выскочит тот, гривастый, аки лев. На дерево влезть не успеешь. Дядя потом насмешками изведёт». Николай попробовал, легко ли выходит из ножен подвешенный к поясу кинжал. Чу…

Далеко бумкнул выстрел. Заголосили загонщики, полетел по мерзлой чаще стук палок о стволы деревьев. Замер краснобокий дятел на осине, послушал и опять заколотил в ствол, роняя на снег древесину. Николай засмотрелся на крылатого лесоруба. Раскатистый близкий выстрел заставил вскинуть ружьё. Но прогалина перед ним была пуста.

Со стороны, куда ушёл дядя, один за другим гремели выстрелы. «Сами встали на ход, а меня…». – Мысль оборвал писк мыши. Ники оглянулся. Стоявший неподалёку егерь показывал рукавицей за спину Ники. В полста метрах от него среди мелкого осинника изваянием стыл рогач-олень. Николаю было хорошо видно, как он двигал ушами на крики загонщиков, принюхивался.

Ники плавно вскинул стволы, ловя на мушку голову. Но сердце колотилось так сильно, что от его ударов вздрагивала мушка. Ники опустил ружьё, вдохнул всей грудью и, быстро прицелившись в грудь рогача, выстрелил. Олень взвился на дыбы, развернулся на задних ногах и, с треском ломая валежник, пропал в чащобнике. «Промах… Как же так? Тщательно выцеливал…» Оглянулся на егеря. Тот улыбался. Утвердительно тряс головой. Цесаревич улыбнулся в ответ, хотя в душе был раздосадован радостным оживлением егеря. Больше всего он желал поглядеть след оленя, куда легли пули, но ещё около часа простоял на номере, с завистью прислушиваясь к гремевшим со всех сторон выстрелам, крикам со стороны дяди.

Когда между деревьев замелькали фигуры загонщиков, он пошёл на след своего оленя. По обе стороны следа рассыпанной клюквой краснела уже смёрзшаяся кровь. Впереди в кустах на снегу темнел бугорок. «Он… попал… убил…», – сердце окатила радость. Выше колен, утопая в снегу, задыхаясь, подбежал к лежавшему на боку оленю. Принялся считать отростки на рогах, стараясь не глядеть в широко раскрытый, подёрнувшийся плёнкой льдистый глаз. Сбился, начал снова.

Подошли загонщики, умаявшиеся гнать по непролазному снегу. Посдёргивали шапки, от употевших голов столбами поднимался пар. Окружили оленя: «Экий рогач. Отыгрался…». – «Годов двенадцать…». – «Куда ж он ево саданул…». – «Вон рана-то, прямо в грудях…». – «Что стоять-то, волочь на дорогу надыть. Степан, Ляксей, берись за рога».

Николай шёл по следу волочащейся туши. Досадовал на загонщиков, не давших побыть наедине с убитым оленем. Он любил порядок во всём и в мыслях – тоже. Стоя над оленем, он вдруг понял, почему государь сразу после раскрытого покушения изъявил желание охотиться.

«Кровью, звериной кровью отец хочет вымыть из сердца страх смерти… Если так увлекательна охота на зверя, то как же должна быть сладка охота на человека, да ещё на самого императора. Когда-нибудь я сменю на троне отца, на меня тоже начнут охоту», – думал он, шагая по следам загонщиков, тащивших оленя. Копыта чертили в снегу глубокие борозды. – Если бы они вчера убили папа, я бы шёл не за оленем, а за гробом… Погибни, не дай Бог, папа, не случилось этой охоты и мой олень ещё бы долго жил в бору, щипал траву, дрался с соперниками, покрывал самок… Он умер потому, что поймали тех «охотников»…

Посреди поляны на снегу рядком лежали убитые косули, олени, отдельной кучкой чернели туши кабанов. Толпился народ. Николай издали увидел возвышавшуюся над толпой могучую фигуру отца. Никто не знал, как он в эти минуты обожал его. Углядев сохлую кровь на щеке, Николай подбежал к нему:

– Папа, ты не ранен?

– С чего ты взял?

– Кровь вон, на щеке.

– Где?

– Вот. – Николай, сдёрнув рукавицу, коснулся щеки отца. Император нагнулся, покраснев лицом, захватил горстью снег, растёр лицо.

– Всё?

– Всё.

– Погляди, Ники, какого вепря добыли его величество, – сидевший на корточках над кабаньей тушей великий князь вскинул раскисшее хмельное лицо. – Клыки в полкинжала. А ты? Тебя с полем поздравить?

– Да, я взял одного рогача.

– Молодец! Выпьем на кровях!

Николай видел, как построжал лицом отец. Император не любил, когда подвыпивший великий князь вёл себя развязно.

– Покажи свою добычу, – государь осмотрел оленя. – Хороший выстрел, Ники, поздравляю. Проголодался? Перекусим горячего. – Они отошли к походной кухне, где пылал огонь. В пресном морозном воздухе остро пахло дымом. Только теперь обочь дороги на розвальнях Николай заметил лежащего на соломе Селивана. Из-под приспущенных до колен ватников кроваво горело голое бедро. Нагнувшийся над ним царский доктор, мелькая иглой, зашивал дымившуюся рану.

– Это отчего? – побледнел Николай. – Ты его подранил?..

– Секач на меня вышел, – тихо и раздельно выговаривая каждое слово, сказал государь. – Я напустил его шагов на двадцать. Выцелил под лопатку. Бах, он летит. Думаю, напущу ближе и в упор свалю. А тут Селиван на тропу вывалился со своим рожном. Кабан его махом снёс и – ко мне. На три шага я его напустил и прямо в загривок. Он, как подрубленный, лёг.

Государь достал фляжку, протянул сыну.

– Глотни, на кровях-то.

Наследник отхлебнул коньяк, приятно загорелось в горле. С фляжкой в руке император подошёл к розвальням.

– Наложил двенадцать швов, ваше величество, – вытянулся в струну доктор. – Рана глубокая, но кость цела.

– Надобно госпитализировать.

– Дома улежусь, как на собаке присохнет, – дрожливая улыбка на лице Селивана утекла в бороду. – Вы уж меня простите, ваше императорское величество, подпортил охоту-то. Испужался, думал, стопчет он вас!

– На, глотни, – император протянул раненому серебряную в футляре чёрной кожи фляжку. Тот забился, норовя подняться.

– Лежи, Селиван, лежи. Фляжку дарю тебе на память об нынешней охоте. Пойдём, Ники, перекусим.

– Ваше величество, – окликнул знакомый Николаю полковник из фельдегерьской службы. – Это насчёт тех, что вчера на Невском арестовали. Или когда вернётесь?

– Давай! Император, супясь, прочёл протянутую ему с поклоном бумагу. Упреждая его желание, полковник подставил планшет, подал ручку. Государь вскинул испятнанное гневом лицо, сощурясь, долго глядел на макушки елей. Качнулся над планшетом и, продавливая бумагу, начертал что-то. «Казнить без огласки», – через плечо отца прочёл Николай.[7]

Селиван, глядя в спину государя затуманенными слезами глазами, поцеловал хранившую тепло царской ладони фляжку: «Счастье-то какое мне несказанное на голову свалилось!..».

2

Плескался двуглавый шелковый орёл над царским дворцом. Кругами ходил двуглавый орёл над соломенными крышами Селезнёвки. Сквозь пространство и время протянулась к избе Журавиных связующая нить в виде тройки мокрых по самые гривы лошадей. Приключилось это весной, в самую распутицу. Все речки разлились, овраги гудели. Подкатила та запалённая тройка к их избе под вечер. Вылез из саней офицер в шинели, эдакий Еруслан-богатырь, и с ним ещё двое в штатском, росточком пониже, плечами пожиже. И, чуть не бегом, во двор. Наткнулись на Никифора.

– Кто таков? – крикнул офицер.

– Я-а-а? Никифор, – оторопел тот.

– А где постоялец?!

– На печи.

– Мы не шутки с тобой шутить вплавь добирались, рыкнул офицер. – Веди в избу.

Другие двое в штатском помалкивали. Один, в шапке с кожаными наушниками, рукавичкой сбил сосульки над крыльцом, потом только шагнул через порог. Другой, рыжий, зыркал по сторонам рысьими глазками, усмехался нехорошо.

– Айда-те, коли так. – Никифор трясущимися пальцами поймал дверную ручку. Зашёл один офи цер, двое стали под окнами. Потеснив Никифора, он прошёл к печке, отмахнул занавеску. Привыкая, ел глазами сумрак, пока не углядел разбросанные валенки, тыквенные семена, сушившиеся на же стяном листе.

– Ты что, лапоть, на каторгу захотел? За укрывательство государственного преступника – в кандалы! Где он?

– На печи, с прострелом, – заведённо бормотал Никифор.

– Нет на твоей печи никого!

– Да не тут, в мастерской печь. Там он, – заступилась Арина.

– А зачем сюда привёл?!

– Сам в избу же велел вести, гневался… – Топтался у порога, будто чужой в своём доме, Никифор.

До обеда рыжий и тот, что в шапке с наушниками, перевернули мастерскую вверх дном. Данилу на руках спустили с печи. Всё время, пока шёл обыск, он стоял, привалясь к дверному косяку.

Офицер сидел на лавке за столом, читал найденные бумаги, письма. Время от времени вскидывал глаза на Данилу, отрывисто спрашивал. Двое понятых, мужики-соседи, жались на лавке у помойной лохани, боялись кашлянуть. Гриша с полатей глядел во все глаза на Данилу. Вспоминал, как тот со двора уходил, когда рубили петухам головы, и на тебе… государственный преступник. Среди листов с гришиными рисунками офицер наткнулся на недописанный портрет гостя, приезжавшего к Даниле, весь подобрался:

– Кто это? И упаси Боже врать мне! – от грозного взгляда офицера Никифор опять окостенел языком.

– Ч-человек…

– Вижу, не корова! Звать как? Где ты его рисовал?

– Это не я рисовал, – помертвел Никифор. – То есть я…

– Я рисовал, – звонко крикнул с полатей Гриша.

Удивительное дело, но он внутренне ничуть не робел перед этим Ерусланом, едва не достававшим фуражкой потолок.

– А ты кто такой?

– Я Григорий Никифорович Журавин, его сын, – Гришатка мотнул головой в сторону отца.

Офицер задержался взглядом на пустых смятых рукавах гришаткиной рубахи. Подошёл к полатям. Гриша выдержал его умный, сумрачный взгляд:

– А давно ты, Григорий Никифоров, руки-ноги растерял, по чужим садочкам летаючи?

– Уродился такой Божьей милостью, – твёрдо, но без вызова, отвечал Гриша. Никифор глядел на сына, как тот смело отвечал, гордился в душе.

– Кто это? – офицер сунул в лицо Даниле рисунок.

– Георгий Каров, ваше благородие, мой однокашник по художественной академии, – вяло сказал Данила. – Заезжал проведать меня по старой памяти. Тогда я и попросил Григория, – до этого он никогда его так не называл, – нарисовать портрет.

– Чего мелешь, у него же рук нету.

– Зубами.

– Зубами? Да быть того не может! – И все вдруг поняли по его удивлению, что офицер совсем ещё молод. Осознав, что дал маху, тот напустил на себя привычную сумрачность. – Куда вы спрятали химические вещества, что привёз те… вам Бортников, он же Каров, для изготовления бомбы? – При таких словах понятые чуть с лавки не попадали.

– Не было этого, – мягко, превозмогая боль в пояснице, сказал Данила.

– А вот крестьянка… – офицер глянул в записи, – Настасья Емельянова показала, что в ворота он входил со свёртком. Где этот свёрток?..

…До самых сумерек офицер по одному допрашивал Данилу, Никифора, Арину, Гришу, Афоню. Велел позвать и отца Василия.

В разговоре с Гришей Еруслан поначалу строжился. Сказал, что Данила изготавливал бомбы. Государственные преступники подрывали этими бомбами губернаторов, министров. И, если он, Григорий Никифоров, видел или слышал что-нибудь об этом, то, как христианин и верноподданный, обязан рассказать все без утайки.

«Слышал бы он разговоры в гостинице Марьи Спиридоновны про борьбу с тиранами и сатрапами…», – подумал Гриша, но говорил о другом. Под конец разговора офицер попросил его показать, как он рисует. Гриша не заставил себя упрашивать. Взял в зубы карандаш и, пока офицер разговаривал с отцом Василием, набросал штрихами ворота и тройку лошадей. Но сам внимательно слушал разговор. Офицер рассказал, как одиннадцать лет назад при покушении был убит губернатор Н. в городе Казани. Один из преступников бросил тогда неиспользованную запасную бомбу в пруд. Совсем недавно её достали со дна сетями рыбаки. Полиция дозналась, что изготовителем той бомбы был Данила.

…Под вечер его увезли. На прощанье, охая от боли, он опустился на колени, облобызал Гришатку. Оставил ему свои кисти, краски и попросил закончить недописанную икону Николая Угодника.

А офицер вместе с Данилой увёз и листок с нарисованной тройкой у ворот.

Ночью Гришатка лежал на спине, не спал, из глаз текли слёзы. Шмыгал тихонько носом. – Будет тебе убиваться, – сонно бормотнул Афоня, всегда тонко чувствовавший брата. – Сам будешь иконы писать, а я к ним оклады ковать…

3

«Диву даюсь, сколь хитёр и коварен сатана, – клоня набок голову, писал отец Василий в своей тетради. – И сколь великодушен Господь наш, Иисус Христос. Некогда князь тьмы уловил в свои сети раба Божьего Данилу.

Хитромудрием подвёл к мыслям, будто, убивая правителей, они принесут благо народу. В какую героическую обёртку лукавый обернул смертный грех убийства! Но не попустил Господь погибнуть христианской душе. Просветил Святой Дух сердце раба Божьего. Покаялся тот чистосердечно в своих грехах. Вернулся Данила в лоно церкви православной, восславил Господа писанием икон. Окреп духом. И вот теперь, через десять лет, извлеклось из водной пучины злое дело рук его и обратилось кандалами…

Не постигнуть грешным умом нашим промысел Божий. Может, осчастливил Милостивец искупить грех страданием здесь, в земной юдоли»…

Отец Василий поднял голову от тетради. Вгляделся в тёмное окно. Стояла апрельская, с морозцем, ночь. Отражение свечи в чёрном стекле было столь отчётливо, будто свеча горела снаружи. Около неё шевелился кто-то большой, косматый. «Так и во всем земном мире за невидимым человеческому глазу «стеклом» обитают низринутые Господом с небес падшие ангелы в виде бестелесных духов, – глядя на свечу за окном, раздумался отец Василий. – Расставляют на нас, человеков, свои злокозненные сети. Уловляют, разжигая в нас низменные чувствования и похоти. Рядят их в одежды доброделания и справедливости. Что далеко ходить. Третьего дня выпер из церкви Стёпку. Попинался, поганец, лезть звонить заутреню, а сам пьянее грязи. На колокольне ступеньки за ночь обледенели, ну как сверзится. Опалился я на него гневом и выгнал в тычки… Дай ему, Бог, здоровья. Прощенья опосля у него просил… В беседе с офицером слукавил я, грешный, сказал, будто не видал, кто к ним приезжал, а сам видел».

Отец Василий встал из-за стола, обратил взор к иконам.

– Прости и помилуй мя, Господи, окаянного… Крёстного сына моего опять оставил я, грешник, духовным попечением. Не вспомню, когда исповедовался Гриша-то. Никак на первой неделе Великого поста. Каялся, что у купца Зарубина в гостях оскоромился, ел конфекты и чай с молоком пил. Не велик грех… Музюкал он как-то про крестьян: кабала мол… Борьба, свобода… С чужого голоса эта песнь. В возраст отрок входит. Умствования и плотские искушения, будто охотничьи сети, бесы ему расставляют. С Божьей помощью должен я его остеречь, донести до ума и сердца, что важнее всего для человека не свобода от властей, а свобода духа от страстей и похотей…»

4

Скорбный звук пролился с колокольни на подновлённые грачиные гнёзда на вётлах, на дворы, истончился и угас. Ему вдогон потёк над селом другой, третий – горькие, как всхлипы. Стояла страстная неделя Великого поста. Стёпка звонил к вечерне. Будто не из литого колокола, а из глубины сердца доставал медным билом выворачивающие душу звоны…

Шкурил топором новую оглоблю тверезый и оттого задумчивый Филяка. Услышал звон, сволок с непутёвой башки шапку, перекрестился на колокольню и опять за топор.

Шёл по улице учитель. Тоской отозвалось на колокольный звон его изъязвлённое купидоновыми стрелами сердце. Страсть как поманулось увидеть Марию Спиридоновну, хоть бросай всё посередь дороги и беги восемь вёрст до Бариновки.

Целовальник Агап Савельич, а за глаза Кобель Меделянский, вышиб из кабака пьяного, швырнул ему в спину рукавицы: «Нам чужого не надобно!».

Перекрестился на церковные купола: «На вечернюю службу бы сходить помолиться да разве пьяницы проклятые дадут. Вон ещё двое тащатся…».

Сквозь двойные оконные стёкла мастерской долетели звоны и до гришаткиного слуха. Вслед за отцом Василием неделю держал парень строгий пост. Утром – всего посолённую горбушку хлеба с водицей, а вечером – сухарики.

– Тыквы напарила. Поешь, – уговаривала мать. – Утомилась в печи, сладкая-а-а…

– Отец Василий не ест и я не стану, – сгибал голову Гриша.

– Отец Василий – поп, ему положено строго, а тебе расти надо, – не отступала Арина. – Прозрачный, светишься насквозь…

…Накануне того дня, как осенило его желание писать лик Спасителя, он исповедовался отцу Василию в грехах.

Рассказал, как опалился злом на Афоньку, когда тот пролил краски. Третьего дня ленился, уснул днём и проспал до сумерек. А под конец исповеди, скрасневшись снегирём, сбивчиво покаялся, что мысленно гулял с одной девицей по саду…

Отец Василий любовно пошугал крёстного сына, остерёг: «Мысля, она, Гриша, как капризное дитя, норовит набедокурить. Оставь дитё без пригляда, может с кручи в воду свалиться, огнём ожечься, о ракушку порезаться… Так и душа человеческая – оставишь без пригляда, вмиг может в пропасть греха сорваться… Блюди её всечасной молитвой».

В тот день Гриша до сумерек работал над портретом Марии Спиридоновны. Глядела она с листа смелыми зелёными глазами, но, как ни бился, не уходила из уголков губ востренькая зверушечья настороженность. Шея у него аж деревянная сделалась. Хотел кликнуть Афоньку или мать – закрыть краски, чтобы не густели зря, но передумал. Закатился бочком на низкие, под него сколоченные, полати, прилёг. Без Данилы мастерская сделалась пустой и неприютной. Из избы через стену доносилось бряканье заслонки, скрежет железа о кирпичи – мать доставала из печи большой чугун с тыквой.

В белесые окна льётся вечерний сумрак, растекается под лавки, копится по углам мастерской, будто остылый колокольный звон. На душе так одиноко и жалостно. Гришатка перекатился на спину. Тёмные круглые сучки в досках таращатся, будто рассыпанные по потолку глаза без ресниц. Вспомнился рассказ отца Василия о последней ночи Иисуса Христа перед казнью. Всё так ясно представилось. Густая непроглядная ночь в Гефсиманском саду. Он один, оставленный учениками, оставленный всеми, кого кормил, исцелял от болезней, воскрешал из мёртвых. В предчувствии смертных мук, в тоске и скорби Он опускается на колени в траву, молит Отца: «Да минует Меня чаша сия…».

Но слышны в темноте бряцанье оружия, шаги, голоса. Мечется сквозь ветви пламя факелов. Язвой горит на лице Божьего Сына поцелуй Иуды. Жестокие руки воинов ложатся на его плечи. Покорно склонённая голова Агнца Господнего тонет в море кровяных отблесков шлемов, лат и мечей. Свищет кожаный бич, оставляя на спине рубцы. Воины гогочут, плюют Ему в лицо, кричат непотребное, состязаясь друг с другом в жестокости и в то же время боясь Его…

Утром на площади, когда Понтийский Пилат воскликнул: «Не вижу вины за ним», – почему они кричали: «Распни Его!»? – глядя на чёрные глаза-сучья в потолке, вопрошал мысленно Гришатка. – И куда подевались все, кого Он кормил, исцелял. Где те толпы, что шли за Ним? Убоялись?.. Очутись на той площади отец Василий, Данила, Афонька, тетяка с мамакой, Филяка, дед Никиша, не побоялись бы, заступились за Спасителя.

«…Привязывали к кресту. В ладони, в ступни забивали гвозди. Тут губу обдерёшь и то больно, а как же больно Ему было. Текла кровь. Умирал долгой мученической смертью на кресте. В небе над горой кругами ходили коршуны. Жара, пыль. Как же Ему было одиноко и горько», – Гриша облизнул опалённые душевным жаром губы: «Жажда Его мучила. За всё, что Он сделал людям, они не отплатили даже глотком воды. Воин на острие копья поднёс к Его пересохшим губам смоченную в уксусе губку». И такая жалость, такая любовь пронизали гришино сердце, что он ткнулся в подушку и заплакал навзрыд, шепча стёртыми кистью губами: «Господи, прости нас, окаянных, неразумных, окамененных нечувствием… Прости, если сможешь…».

Он так и уснул лицом в мокрую подушку.

Его не стали будить. Арина протопила печь в мастерской. Накрыла сына полушубком.

…Ночью привиделась Грише во сне дорога. Жара, пыль. На придорожных камнях горят капли застывшей крови. И он, Григорий, откуда-то знает, что этой дорогой вели Его. Сжимает в зубах край деревянного корца. Торопится догнать. Вода плещется через край на горячие камни… Дорогу ему преграждают чёрные всадники на вороных конях. От ударов подков о камни летят искры. «Отчего же топота-то не слышно?», – дивится во сне Гриша. «Зря торопишься к Нему, Он тебя не исцелит, ты на всю жизнь останешься убогим», – кричит, нагибаясь к нему с коня, главный чёрный всадник. «Он явил мне великую милость – я вижу Божий свет, – весело отвечает во сне Гриша чёрному всаднику. – Деревья вон совсем не могут передвигаться, а цветут и плодоносят!.. Всадники расступаются и он несёт свой выщербленный ковшик с водой по раскалённым камням дальше. Прямо в темя палит солнце. Огнём горят натёртые об острые камни култышки. И опять настигают его безликие чёрные всадники. Их кони все в пене, шатаются и храпят. «Как же так? – удивляется Гришатка. – Я чуть ползу, а они вскачь насилу догнали?..»

«Несчастный, ты разделишь его участь», – запрокинув кверху лицо, грозится чёрный всадник. И тогда Гришатка догадывается – всадник слеп. «Чем горше скорби, тем выше Божья благодать», – отвечает он и сам дивится своему ответу. Всадники пропадают с глаз. Напрягая последние силы, он движется по дороге, которая всё круче и круче уходит в гору. Вода из ковшика плещется ему на култышки и с каждым плеском он чувствует, как стихает боль в натертых о камни обрубках. «Вылей воду на себя и у тебя вырастут ноги», – шепчет ему кто-то на ухо голосом всадника. «Но чем тогда я утолю Его жажду?» – до ломоты в зубах сжимает край ковшика. И в третий раз перерезает ему дорогу чёрный всадник. Дорогие одежды его в лохмотьях, острый капюшон закрывает лицо. «Ты сбился с пути… Я тот, чью жажду ты хотел утолить. Иди за мной! Чего ты ждёшь?» И Григорий в страхе видит, как ползущая из-за горизонта тьма затапливает долины и холмы, скрывает круп лошади на обочине.

«Идём же, я приведу тебя в Царствие небесное… Ну же!» «Покажи свои ладони, – трудно разлепляя ссохшиеся губы, говорит Гриша. – Где раны от гвоздей?» И всадник в рубище отступает. «Ты сбился с пути», – звучит его голос из тьмы. «Неправда твоя, – отвечает Гриша. – Капли Его крови на дорожных камнях горят, как костры в ночи, и не дают мне сбиться…

…Гриша проснулся заполночь. В мастерской было темно. Подушка мокрая, будто и на неё падала вода из ковшика с выщербленным краешком…

Встав поутру, он заставил Афоню найти в сваленных за печкой данилиных вещах иконописный подлинник канонического образа Нерукотворного Спаса.

Уговорил Афоньку бросить все дела и отлевкасить для него небольшую, в четыре мужских ладони, досточку, налепить на неё поволоку.[8] Торопил:

– К пресвятой Пасхе хочу успеть.

– Эко тебя надрало, – бурчал Афоня. – Сидел, сидел…

– Ковшик донести надо, – непонятно отвечал Гриша.

– Ковшик вон на гвозде, напиться подать?

– Да нет же. Не мне надобно.

– Самовольник, ты, Гришан. Вынь тебе и положь. Как на грех мел кончился. Где брать?

– На погребке. Хочешь, принесу?

– Ладно уж, сиди, ходок.

– Прости меня, Афанасий.

– Эт ты меня прости. Кого писать собрался?

– Спасителя.

– Христа Вседержителя?

– Спаса Нерукотворного.

– Нерукотворного? – удивился Афоня. – Безрукий – Нерукотворного… Ему руки не рисуют?

– Да нет, – засмеялся Гриша. – Разве не при тебе Данила сказывал, как Нерукотворный образ Его возник?

– Нет, – остановился на пороге мастерской Афоня, вернулся. – Расскажи…

– В древности поодаль от Палестины было такое государство – Озроэна. Правил там царь Авгарь пятый Чёрный, – с охотой после долгого молчания заговорил Григорий. – Прозвали его чёрным из-за болезни. Был он весь в язвах и струпьях от «чёрной» проказы. И никто в мире не мог излечить её. Царь, прослышав про чудесные исцеления Спасителя, послал к Нему в Палестину придворного живописца Ананию просить исцелить его. Христос отказался ехать в Озроэну. Анания пытался рисовать Спасителя, но у него ничего не вышло. Заметив это, Христос попросил чистый плат. Омыл лицо, отёрся им и отдал плат Ананию. На ткани отпечатался Божественный лик Спасителя. Этот плат исцелил царя Авгаря от чёрной проказы. Тот принял христианство, и все его подданные стали христианами. Плат этот с ликом Спасителя называется Убрусом.

Афоня долго разглядывал икону Спаса Нерукотворного на странице иконописного подлинника:

– Вишь, сверху узлы. Понизу кайма, как на рушнике, – заметил он. – А у тебя все иконы получа ются нерукотворные. Ой, Зойка мычит, побегу корму ей задам. Тогда уж и досточку тебе подготовлю.

…На отлевкасенной поверхности Гриша сперва процарапал графьёй черты лика, потом взялся за доличное письмо. До самых сумерек писал, почти не отрываясь. Забегал в мастерскую Афонька, морозный, румяный, в заиневевшей шапке. Нависал над юным изографом, обдавая холодом. С шапки сыпалась на иконную доску мякина.

– Эко ты мусоришь. К сырой краске прилип нет, – не выпуская изо рта кисть, дребезжал недовольно Гришатка, сдувал мякину. – Иди с Богом, не стой над душой.

Заглядывала в мастерскую Арина, звала обедать. Он не откликался. Под вечер зашёл и вернувшийся из Бариновки Никифор. Долго глядел, как сын, колеблясь головой, кладёт мазки кистью. В густеющих сумерках по его лицу, будто взмахи невидимых крыльев, скользили отсветы от белой поверхности иконы. Не обронив ни слова, Никифор вышел на крыльцо, смахнул набежавшую слезу, перекрестился.

Все дни, пока Григорий писал икону, в доме тихий ангел царил. Родным передалось его состояние неизречённой благости и сопричастности к святому делу. На размычавшуюся во дворе тёлку Афоня замахнулся рукавицей: «Тише ты, дурёха, Гришан икону нерукотворную пишет!..». А тот, казалось, забыл, кто он и где находится, – в мастерской или посреди увиденной во сне пыльной дороги с каплями крови на камнях…

Изредка, положив кисть на край стола, Гриша подходил к ушату с водой, подолгу глядел на выщербленный деревянный ковшик. Наклонялся, пил. Радужной плёнкой расплывалась с потрескавшихся губ краска. К вечеру в ушате уже играла семицветная радуга. Афонька сунулся попить, оторопел: «Неужто с губ столь могло натечь?..».

Гриша писал, не отклоняясь от иконописного подлинника, очертания лика, глаза, брови. Работал, пока в мастерской не становилось темно. Обессиленный, ложился на лавку. Мать звала ночевать в избу, отнекивался. Не мог он словами объяснить, что недописанная икона не отпускала его. Стоило заснуть, как чёрный всадник вставал поперёк каменистой дороги: грозил, просил, улещивал…

«Ты расплескал воду, – кричал, – чем утолишь Его жажду?» Гриша плакал во сне от любви и отчаяния, и полнил ковшик слезами… Утром придвигался к столу, помолясь, брал в зубы кисть. От боли в губах наворачивались слёзы, но сердцем радовался…

В трудах и не заметил, как приспела весна.

Растеплилось, поехал с крыши снег, заорали по ночам коты. Тесовые ворота намокли, сделались чёрными.

…На Пасху к Всенощной братья собрались ближе к полуночи. Гриша попросил Афоню взять с собой ещё влажную икону Спасителя.

Когда вышли из дома, тёплая вешняя ночь объяла со всех сторон. В луже посреди двора горели звёзды. Ступишь за край и улетишь к созвездию Большой Медведицы и Гончих Псов.

– Тележка в грязи завязнет. Давай на плечах донесу, – предложил Афонька. По улице к церкви рекой текли белеющие над грязной, не просохшей дорогой бабьи платки. В церкви народу битком. Молодёжь толпилась в притворе. Распахивалась дверь, трепетали свечи. Лица у всех чистые, по-детски радостные. В трёх щёлоках мытые и всё равно тёмные крестьянские руки дружным лесом вскидываются в крестном знамении. Во время крестного хода вокруг церкви Гриша восседал на плечах у брата. Сзади и спереди колыхались дрожливые огоньки свечей, выхватывали из темени знакомые лица.

– Христос Воскресе! – звонко и по детски радостно восклицал отец Василий.

– Воистину Воскресе! – слитно гудело в ответ.

Вешний рассвет закатывался в окна, бледнело пламя свечей и лампадок. Народ после пасхальной службы растекался по домам. У многих в руках узелки с освящёнными куличами.

– Гриш, – Афоня, рослый, румяный, в васильковой рубахе с пояском, нагнулся над братом. – Айда разговляться. Есть страсть как охота.

– Куда иконку дел?

– На клирос положил. Принесть? Гриша притулился к стене и умиленно глядел, как отец Василий христосовался с мужиками.

Первые лучи солнца через оконца в куполе светлыми полосами легли на пол церкви, проступили голубенькие облачка ладанного дымка. Отец Василий благословляет стариков, и гластится Гришатке, будто за спиной крёстного взмётываются текучие синеватые крылья. Подлетел тот и к нему, облобызал троекратно – радостный, лёгкий, с запавшими от поста глазами.

– А я тебе, Гриша, гостинчик припас.

– Я тебе тоже. – Григорий зубами взял из рук Афони завернутую в чистый плат икону. – Вот, прими.

– Ну-ка, ну-ка, – отец Василий опустился на колени, развернул плат, осерьёзнел лицом. С иконки ясно, с неизречённым терпением и любовью глядел Спаситель.

– Как ты уважил меня, грешного, чадо моё милое, – отёр покатившиеся из глаз слезинки отец Василий, приложился к иконке. – Промысел Божий. Нерукотворного Спаса изобразил нерукотворно. Солнечный луч лёг на свежие краски, икона засияла. Привлечённые чудным светом, люди обступили отца Василия, заслонив его своими спинами от Григория.

5

Кто видел след орла в небе и дорогу рыбы в воде? Неисповедимы и пути Господние. Попущением Божьим движутся по жизни крестьянский сын Гришатка Журавин в веригах своего убожества и наследник Российского престола цесаревич Николай в лучах обожания, блеска и славы.

…Праздничная Пасхальная неделя. После скорбной тишины Страстной недели во дворец нахлынул праздник. Разговенье, смех, подарки. Цесаревич вместе с родными веселился до упаду.

И вдруг посреди этого благостного веселья… глухой пистолетный выстрел.

Государь зашёл в дежурное помещение. Куривший там офицер при виде императора спрятал руку с папиросой за спину. Нервы государя, в ожидании нового покушения, не выдержали и он, подумав, что тот держит за спиной револьвер, в упор выстрелил. Каков же был его ужас, когда из руки убитого выпала дымящаяся папироска… Государь удалился в покои и никого не желал видеть.

Узнав о трагедии, цесаревич нудился душой. Брат Михаил, стараясь развеять его, шутил, звал гулять. Для него это был просто безликий гвардеец, для Ники же – предупредительный добрый юноша, с которым он познакомился за час до трагедии.

Утром, идя на прогулку, Николай спохватился, что оставил папиросницу на столике. «Не угостишь ли, братец, папиросой? – спросил он вытянувшегося перед ним в струну того самого офицера». «Сейчас, ваше высочество, – залился румянцем гвардеец. Вынул чёрной кожи портсигар. – Хоть все возьмите, ваше высочество, господин полковник!..»

Ошарашенный счастьем оказать услугу самому наследнику престола, он бы в старости рассказывал этот случай внукам. А тут этот нелепый страшный выстрел. Одно мгновение, кусочек свинца – и счастливый, налитый вешней горячей силой юноша уснул вечным сном.

В спальне наследник опустился на колени перед иконой Николая Угодника. Долго истово молился, прося помиловать раба Божьего Александра, простить ему тяжкий грех и упокоить душу грешную убиенного раба Божьего Прохора…

Он долго не мог заснуть. В памяти все являлся тот гвардеец, улыбался виноватой ребячьей улыбкой. Цесаревич натягивал на голову одеяло, укрываясь от видения: «Отец его, мать и не догадываются, что сын их лежит в гробу… Господи, а каково же папа чувствовать себя убийцей. Зачем он вошёл в эту дежурную комнату? Почему решил, что несчастный держит за спиной руку с пистолетом?.. Товарищам по службе, родителям доведут это как несчастный случай неосторожного обращения с оружием. А папа? Всю жизнь нести крест убийцы…».

Пронзённый жалостью, он опять вставал перед иконами и молился, слёзы текли по щекам, но он их не чувствовал: «Деда убили. На самого покушались. Со страха он выстрелил… Господи, Ты всё видишь, всё знаешь. Не наказывай его, грешного. Помилуй Своею благодатью раба Твоего Александра, Господи…».

…Из голого чёрного сада тянуло в приоткрытое окно холодом. Озябнув, он закутывался с головой в одеяло, угревался, пытаясь спрятаться от мучительных мыслей в сон. Но не подвластна воле память…

…Вот они с мама возвращаются с катка. Он, Михаил, Ксения. Мама несёт в руках его коньки. У входа во дворец толпа людей, все суетятся, кричат. Белая мраморная лестница залита кровью. Любимый пёс деда, шоколадный сеттер Милорд, ползёт по кровавым ступеням на передних лапах, волоча зад. Стонет по-человечьи. Он учуял смерть хозяина и у него отнялись задние лапы. Мама бледнеет лицом, коньки звякают о пол. Они бегут в покои. Там вокруг растерзанного взрывом императора суетятся перепачканные царской кровью доктора. С лицом белее мела в покои вбегает княжна Юрьевская, падает на колени, целует окровавленные руки императора: «За что они тебя?».

На месте взрыва осталось семнадцать убитых и раненых…

Александр Второй своею волею освободил от крепостного права тридцать миллионов крестьян… Составил проект конституционного преобразования России… Ясный ум наследника престола, будто раскрутившийся маховик, не может остановиться.

«Почему они так стремились убить императора-освободителя? Безумные слепцы, они видели только чёрное… Их глодала гордыня. Они были лишь инструментом в руках тех, кто ненавидит и боится Россию… Шесть покушений. Гремят взрывы, кругом раненые, убитые, а государь невредим…»

Цесаревич откинул с головы одеяло. «Господь же посылал ему предупреждения, остерегал. Жена его, Мария Александровна, оскорблённая и преданная мужем, умирала в одиночестве, а император купался в волнах любви юной княжны Екатерины Долгоруковой-Юрьевской. Имел от неё троих детей… Это понятно. Но папа? За что ему такое наказание?..» Николаю вдруг вспомнилась последняя охота. Сосны в снегу. Фельдъегерь с пакетом.

Чёрный росчерк отца на листе: «Казнить без огласки». Их потом повесили. Скользкая верёвка на шее. Выкатившиеся из орбит глаза…

«А как же «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас»? Отец нарушил Христову заповедь, – птицами в сетях бились мысли. – Но, велев казнить заговорщиков, он остановил этой жестокой казнью других таких же безумцев. Спас тем самым жизнь губернаторам, министрам, генералам… После казни покушавшихся отец ни разу не обмолвился о том, что его мучает совесть. Не потому ли провидением Господним попущено было ему лишить жизни безвинного, чтобы страдать, чтобы в скорби очистилась его душа…» Поражённый этой мыслью, цесаревич в третий раз за ночь встал перед иконами.

6

Гриша, стоя за столом с карандашом в зубах, писал письмо. На лавке, скрестив ноги в новых лаптях, сидела соседка Матренка-Коза, долдонила без передышки:

– Пропиши, Гришань, тёлка на той неделе упала в погреб. Ногу сломала. Прирезали, а мясо по соседям определили… Зимой они отдадут…

В последнее время Григория донимали письмами. Разошёлся по селу слух, что он разборчиво и красиво пишет, и потекли к нему просители: «Напиши, пропиши…».

Крик за воротами оторвал его от листа. В окне пыхнула и пропала рыжая гераськина головёнка. Ввалился через порог живым подсолнухом – глазастый, конопатый, космы дыбом:

– Айда глядеть, конокрадов поймали! Цыганёнок с ними. Гудит. Пузыри кровяные из носа. Смехота! Айда, а то убьют без нас. К сычёву дому подходят.

– А лошади ворованные нашлись? – подхватилась с лавки Матренка и про письмо забыла. Только платок за воротами мельканул.

– Шесть коней из-под носа в ночном увели, – вертелся Гераська. – Ага. В Чёрном урочище спрятали. Косцы наткнулись, подкараулили. Садись на спину. Губы-то чёрные. От карандаша, что ли?

– Погоди, – отклонился Гриша, облизнул губы. – Ты тележку к крыльцу подкати, я сползу.

Гераська мчал тележку по улице навстречу людской волне, щетинившейся кольями и вилами. Дребезжали на кочках стальные ободья колёс. Пыхала из-под гераськиных пяток пыль. Гриша, весь напрягшись, подпрыгивал в люльке-креселке, слаженной ещё Данилой. Опаляла сердце мстительная радость.

Два года назад и у них конокрады увели с покоса Лизку, смирную ласковую кобылу. Мать тогда падала на лавку, голосила, как по покойнику. Как они тогда мучились всё лето и осень без лошади. И снопы с поля, и дрова, и капусту из-под берега таскали на горбу. Видели, будто бы, Лизку на скачках, какие устраивал граф Лев Николаевич Толстой с башкирами на Тананыке. Но лови ветра в поле… Хуже волков для крестьян конокрады. Из-за них, лишившись лошади, многие семьи перебивались с хлеба на воду. Чтобы заработать на новую лошадь, мужики нанимались батрачить. И вот их обидчики попались.

Перед толпой Гераська отвернул на бугорок, ткнул концы оглобелек в лебеду. В самой гуще народа Гришатка углядел конокрадов: три угнутых чёрных головы и одну сивую.

– Вон он, цыганёнок. Ишь, ухо ему порвали, как лопух мотается. Смехота!

Окровененные сохлые пряди, свисавшие на глаза и уши светлоголового мужика, показались Гришатке большой красной лапой, закогтившей человечью голову. Этот сивый жил в примаках у солдатки в соседнем селе Богодаровке. Забубенный, вороватый, его имени никто и не знал. Кондачок да Кондачок. У всех четверых руки скручены за спиной и связаны верёвкой. Конец её, перекинув через плечо, держал кривой машинист с молотилки Шура Припадочный. У всех одинаковые, окинутые смертной тоской тупые лица.

На сизых запылённых щеках худенького, лет пятнадцати, цыганёнка дорожки от слёз. Изредка он вскидывал молящие чёрные глаза, но, натыкаясь на злые, острые, будто рожки вил, взгляды, снова гнул голову к земле.

– У, змеёныш, зенками кусается, – яря себя, молодая бабёнка замахнулась каталкой, с которой капало тесто.

Цыганёнок присел, закричал. Первым в связке вышагивал гривастый цыган лет за сорок. В левом, обращённом к солнцу, ухе жёлтый полумесяц серьги. От побоев лицо чугунно-чёрное. Разбитые глаза затекли до узких щелок. Но он твёрдо ставил ноги в грязных хромовых сапогах. Гришатка сразу признал в нём цыгана, напоившего тогда отца и Данилу на постоялом дворе. Вспомнил дикую силу его взгляда, внутренне похолодел. К этому времени конокрадов уже не били. Цыган с серьгой посулил откупиться деньгами. И теперь их вели за околицу, где эти деньги будто бы были зарыты.

Поначалу хотели послать гонцов, но цыган с серьгой уперся: «Без меня не найдёте». «Смотри, ежели зря протаскаешь, кишки твои на вилы намотаем!..» – грозились мужики.

Гераська вёз тележку с Гришей обочь толпы, обгонял. На пригорке за селом, где росли три жидких вязка, толпа остановилась. Цыгана отвязали от общей верёвки: «Показывай». Тот долго вымерял шагами расстояние от сохлого вяза то в одну, то в другую сторону. Остановился у суслиной норы. Толпа придвинулась, громко задышала.

– Руки, браты, развяжите, – попросил цыган.

– Показывай где, мы сами отроем, – крикнул Шура Припадочный.

– Мои деньги тебе в руки не дадутся. – Цыган поглядел на Шуру долгим тяжким взглядом. – Не бойся, не убегу.

Развязали. Цыган опустился перед норой на колени, страшно выворачивая белки, повёл разбитыми глазами по толпе. Встретился взглядом с Гришей, кивнул чуть заметно, будто попросил о чём.

«Узнал, выходит…». Потом нагнулся, сунул в нору руку и тут же… скрылся в ней весь. «Оборотень! – плеснулся над головами истошный бабий крик. – Суслем оборотился!..»

Все заметались, загомонили: «Лопаты несите, выроем!» – «Ни к чему лопаты. Ребятню надо послать за водовозом. Водой из норы его скорей выльем…» – «Как обвёл дураков!» – «Кол осиновый надо вбить!».

Гриша больно закусил губу. Он видел то, чего не видели загипнотизированные крестьяне. Цыган на карачках отполз от норы в долок. Вскочил, пригибаясь и волоча руки, побежал прочь. Почему он не крикнул, не указал на него, Гриша и сам не знал.

– Щас ему, паскуде, все рёбра пересчитаю! – Шура Припадочный с маху тыкал в нору колом. – Нна-н-на!

– Гляди, а то эти разбегутся!

– А то! – Шура выдернул извоженный глиной кол, ахнул по спине Кондачка. – Кличьте его назад из норы, а то всех вас тут порешим!

От удара у Кондачка по-мертвому дёрнулась голова.

– Знал ты, что цыган так отчебучит? – Подступили к нему озлевшие мужики. – Говори, знал?

– Кабы знал, с ним бы в нору спрятался, – прикрывая голову, отозвался Кондачок. – Сами же на деньги польстились.

– Потешается еще! Хрястни его по мусакам! – Красная лапа на голове задергалась от ударов.

– Воду везут, щас выльем! – люди, мешая друг дружке, сгрудились у норы. Вода из жестяной бадьи, завинчиваясь белым вертушком, с хлюпаньем уходила в нору.

«Вылезет, сразу его колом…», «Халда, не колом, а перекрестить его, он цыганом и обернётся». На шестом ведре из норы пробкой выскочил крупный рыжий суслик, заметался между ног, склизкий, ощеренный. Хватали его за лапы, за хвост, кое-как изловили. Бросили в пустое ведро, накрыли бабьим запаном.[9] Ведро перекрестили. Зверёк царапал железо, свистел.

– Кому скажи, не поверят. – Гераська об обод колеса счистил с ладоней грязь. – На моих глазах в норь нырнул… Страшно визжал цыганёнок. Бабы рвали его за кудри. Сердце у Гриши колотилось так часто и сильно, что вздрагивал подол рубахи. Он глядел и не узнавал знакомых мужиков. Бороды взъерошены, будто звериные загривки. Палящие злобой глаза, оскаленные рты. Никогда в жизни он не видел, чтобы в людях так явственно проступал звериный облик. Сосед, смирный, моргливый Федорок хорьком кидался на конокрадов, норовя поддеть лаптем в низ живота. Бабы сверкали глазами из-под растрёпанных косм, рвали живьём… Гришатка зажмурился. На какой-то миг погластилось, будто он стоит на краю страшного обрыва, а там на дне во тьме и злобе мечутся звери с человечьими головами, рвут и кусают друг дружку. «Господи, спаси и помилуй нас, грешных, Своею благодатью», – возопил он всем сердцем.

Поднималось солнце, сверкала роса. Степь дышала ласковым утренним теплом. Взвивались, звенели серебряными колокольцами жаворонки. Природа дышала тихой божественной радостью и любовью. Но люди этого не замечали. Волна злобы поднялась и опала. Мужики кисли на жаре. Крутили головами.

Ни денег, ни цыгана. Один суслик в ведре для посмешища. Оставшиеся конокрады, чуя неминуемую расправу, тоскливо гнули головы. Шпынять и бить их все уже уморились.

– Чо с ними валандаться, ввернуть им веретё на в ухи, и взятки гладки, – предложил кто-то из стариков.

Послали ребятишек за веретёнами.

– Видел, как я его по загривку съездил? – подбежал Гераська. – Оборотня бы поймать, я бы его сковороднем ахнул. И как он в норь-то поместился?

– Ни в какую норь он не лазил, – усмехнулся Гришатка. – Глаза всем отвёл, а сам уполз.

– Куда отвёл? Брешешь, небось. – Гераська схватился за рыжие вихры. Он всегда дёргал себя за волосы в сильном душевном волнении.

– От себя всем глаза отвёл, гипноз называется. Сперва ползком полз, а там по долу убёг.

– А чо ж ты видел, а не закричал?

– Жалко его сделалось.

– Жалко у пчёлки. Он же их главарь. Всех заколдовал, а тебя нет?

– У него не вышло. Ой-и-и! Железные пальцы сдавили гришино ухо.

– Ну-ка, сказывай, кто хмарь на нас навёл. – Над ним нависла клокастая пегая борода. Мужик был незнакомый, злой. Поперёк лба рубцом вздувалась жила. – Почто не шумнул нам, а?!

– Пусти, – мотнул головой Григорий. Ухо хрустнуло.

От боли в глазах поплыли светляки.

– Сказывай правду. Видал, как цыган мимо норы полз?

Мужики прихлынули, обступили тележку. Пегая Борода разжал ухо, вытер пальцы о портки:

– Похоже, ты, самовар, тоже из ихней шайки.

«Будя буровить», «Убогий-то чем вам не угодил?», – в задних прокатился шумок. – «Цыгана под тележку спрятали»

– «Ну-у-у?» «Мели, Емеля…». – Задирали бороды, напирали на передних.

– Говори по совести, видал, как цыган нам глаза отводил? – вызверился на Григория Пегая Борода. – Я слыхал, он вот этому рыжему музюкал, дескать, видал, как цыган мимо норы прополз и долом убежал. – Потом нагнулся к Грише, заныл просяще:

– Ну, скажи по чести, видал?

– Ну видал, – вконец растерялся Гриша, как из колодца, снизу, глядя на обступивших его мужиков. «А тебе почему не отвёл глаза?» – «Да говорю вам, он тоже из одной шайки…» – «Всех охмурил, а его нет…», – будто от подброшенных в костёр дров, вспыхнул огонь: «Ловко. Калека. Век не подумаешь. Наводил их, как лучше красть…».

– Тем летом в ночное с ребятами поехал этот обрубок, и в ту же ночь Карюху мою и ещё три головы увели, – залился Федорок. – Пенёк с глазами!..

«Вяжи его к ним» – «За чо вязать, рук-то у его нету…» – «За шею петелькой».

Кто-то сбоку хлестнул Гришу по скуле. Во рту сделалось солоно.

– Убогого бить – рука отсохнет, – в круг протолкался дед Никиша, босой, в рваной рубахе. – Сами цыгана упустили, а на малом злость срываете. – Нагнулся, рукавом утёр Грише кровь с губы. Пахнуло тиной. Тот благодарно вскинул глаза:

– Он меня и на постоялом дворе ночью не осилил своим гипнозом.

– Вишь, на постоялых дворах встречались. Денежки за краденых коней, небось, делили, – опять взвился бородатый. – Не лезь, дед, не в своё дело. Иди лучше, сомов лови. Шурка, вяжи его по перёк тулова и волоки.

– Без ног, чай, не убежит.

– Вяжи, а то как цыган унырнёт.

Жесткие руки вынули Гришу из тележки, отнесли и оставили рядом с конокрадами. Тем временем ребятишки принесли веретёна.

– Ну-кося. – бородатый взял в руку острое, как пика, веретено. – Отвязывай первого.

Шура Припадочный развязал цыганёнку руки. Тот кинулся бечь. Догнали, повалили. Хваткие мужичьи руки прижали головой к земле. Смоляные кудри елозили по траве. Цыганёнок визжал, дико распялив белозубый рот, дёргался. Пегая Борода, ворочая кровяными глазами, никак не мог прицелиться остриём в ухо.

– Глянь, скачут. Можа урядник?![10] – Толпа развернулась в сторону двух мчавшихся от села всадников. Мужики, державшие цыганёнка, встали с колен. Бородатый незаметно отбросил веретено в траву. У одного из всадников в такт лошадиному маху взмётывались большие чёрные крылья. У другого вспыхивали и гасли у лица золотые искры. Саженях в трёхстах от толпы сыпавший золотыми искрами развернулся и потрусил прочь. Другой же наскочил на толпу, оборотившись отцом Василием в развевающейся рясе. Сполз наземь с мокрой, будто искупанной лошади, одёрнул рясу, перекрестил внезапно притихшую толпу. Цыганёнок на коленях подполз к нему, ухватился за полу, запричитал:

– Батька-поп, спаси, Христа ради! Веретеном голову проткнули!..

– Сказывай, басурман, калека был с вами в доле? – Пегая Борода, злобясь, волоком подтянул за ворот Гришатку. – Перед батюшкой сознавайся!

– Ведро, сусля несите. Пусть батюшка крестным знамением осенит, – загалдели в толпе. – Перевернётся в цыгана.

Отец Василий помог обрадованному его появлением Грише подняться, полой оттёр его испачканную травяной пыльцой щёку. – Тебя-то пошто?

Принесли ведро. Отец Василий долго разглядывал присмиревшего на дне мокрого суслика. Усмехнулся:

– Цыган-то чёрный был, а суслик рыжий.

– Сказали же вам, остолопам, убёг цыган, – Бородатый с досадой выругался по-чёрному. С вызовом поглядел на отца Василия.

– Айда. – Шура Припадочный схватил цыганёнка за ухо.

Тот обеими руками уцепился за полу рясы.

– Батька-поп, не отдавай. Веретеном заколют. От рывка отец Василий попятился, загородил цыганёнка.

– Не замай отрока.

– Ты чо, поп, за конокрадов заступаешься? – попёр грудью Шура Припадочный. – Сгинь от греха.

– Обожди, – отвёл его рукой бородатый, елейно вкрадчиво вопросил: – А скажи, отче, кто это с тобой скакал да не доскакал, а-а?

– Цыган. Он меня и направил, – бесхитростно смаргивая голубенькими глазками, отвечал отец Василий.

– Слыхали? – возвысил голос бородатый – Нашлась пропажа. Цыган из норы попа послал конокрадов выручать. А-а! Небось, не одну сотню тебе пожертвовал!.. Чо молчишь? А, можа, ты сам с ними в шайке?

– А как ты догадался? – отец Василий покаянно нагнул голову. – И я с ними лошадей крал.

Стихла, будто остекленела, толпа. Так бывает в природе перед грозой. Ни одни листочек не шелохнётся, ни одна букашка не завозится в томительном ожидании. Таращили глаза на отца Василия, будто у того на голове выросли рога.

– Крёстный, что ты на себя наговариваешь? – Гриша придвинулся к нему, замер.

– Бесов из меня изгонял, мучил, а сам, – диким голосом взревел Шура. – Сатана в рясе!

Он кинулся на отца Василия, сбил его с ног. Вырвал у ближнего к нему мужика из рук кол. Ударил священника, размахнулся ещё и вдруг закричал. Уронил суковатую, в руку толщиной, палку.

«Кто там? Чего?», – напирали задние. «Батюшку ударил, рука сразу и отсохла» – «Ну?» – «Дуги гну, не лезь!»

– «Это Журавлёнок Припадочного за руку зубами цапнул». – «Ну-у-у!»

– Зверок! Наскрозь палец отгрыз! Порешу! С попом вместе порешу! – Шура скрипел зубами, размахивал колом.

В этот момент из толпы вырвалась старая Орешиха, растрёпанная, дикая. Тигрицей кинулась на Пегую Бороду, вцепилась ему в волосы. Тот с маху отвесил ей такого леща, что Орешиха перепрокинулась кверху лаптями, но тут же вскочила, одёрнула подол, заголосила на весь белый свет:

– Бусари окаянные, чо вылупились? Батюшку кинули на растерзание нехристям. Нарошно он сам себя оговорил, нарошно. Вас, оглоедов, чтоб от гре ха отвесть!.. А вы терзаете!

Среди мужичьих голов и бород будто ветер свежий пронесся: «Ведь и правда, знаем, бессеребренник он, всю жизнь в одной рясе». – «Из его конокрад, как из бабушки кулачник». – «А Пегий-то это откель?» – «Рядчик из Самары…». – «Борзый».

– Всё одно башку скручу. Обрубок! – Шура потянулся к Грише.

– Кто убогого тронет, прокляну весь род, до седьмого Колена… – С окровавленным лицом, сверкавшим, будто огненный меч, крестом, отец Василий показался великим и грозным.

– Изыди, нечистый дух, изыди! – Он троекратно перекрестил ярившегося Шуру. Тот вдруг, заламываясь навзничь, повалился наземь, брызгая пеной, залаял. Народ, крестясь и пятясь, расступился. Шура вдруг вскочил, на четвереньках заметался в ногах.

– Горю, кишки горят. Воды-ы! – Изо рта его вместе с криками стали вырываться клубы чёрного дыма. Толпа в ужасе отхлынула. Бабы закрывали ладонями лицо.

Мужики таращились, крестились.

Отец Василий побелевшими губами читал над ним молитву. Шура, беснуясь, опрокинул ведро с сусликом. Зверёк кинулся бежать. В этот раз никто его не ловил. Бесноватый засунул в ведро голову и вдруг разом стих. И мужики, и связанные верёвкой конокрады глядели во все глаза, как Шура, мотая головой, сбросил ведро, притихший, поводил глазами, видно, не понимая, где он… Отец Василий опустился перед ним на колени и поцеловал братским поцелуем в темя.

Конокрадов посадили в холодную, выставили сторожей. Старосту отправили в Бариновку за урядником. Мужики разбредались по домам, утупив глаза в землю. Отец Василий сам, впрягшись в тележку, повёз Григория домой.

– Больно? – спросил тот, кивая на его запёкшуюся на скуле ссадину. – Уряднику надо пожаловаться на этого пегого. Бил тебя прилюдно.

– Ладно, заживёт, – махнул рукой отец Василий. – Его, милостивца, на кресте распинали и то он простил.

– А зверь-то опять в нору спрятался, – сказал Гриша.

– Ты про цыгана?

– Про зверя я, крёстный, про зверя, что в сердце у нас прячется.

7

С оказией покатил отец Василий в Самару. Взял с собой написанную крестником иконку Спаса Нерукотворного. Дорогой умилялся, глядя, как летит над степью, серебрится на головках татарника богородицына пряжа.[11] Представлял, как удивится архиепископ Иннокентий, когда увидит гришину икону. В епархии чуть не бегом пересёк и по осени еще зелёный дворик. Долго ждал в прихожей, прежде чем взойти по выскобленным жёлтым ступеням в кабинет архиепископа.

– Чудишь всё, недостойно сану, – крещенским холодом обдал вдруг владыка. Поднялся из-за стола, потряс седой львиной гривой.

– Прости, владыка, грешен. – Отец Василий, намеревавшийся подойти под благословение, остановился у двери. Возвёл на архиерея бесхитростные голубые глаза, блестевшие радостью осенней степи. – Не чую, откель борей подул?

– Не чует кошка, чьё мясо съела, – хмуровато усмехнулся владыка. – Похвалился бы, как тебя на одной верёвке с конокрадами по селу водили.

– Было дело, владыка, – залился румянцем отец Василий. – Грешен. Жалко сделалось. Ведь они тоже люди.

– Ты петли не петляй, как заяц. Неужто в самом деле с конокрадами знался? – до сей минуты не веривший в донос, архиепископ в душе растерялся, но ликом огрознел. – Не юли, сознавайся, как дело было. Жертвовали тебе разбойники на церковь?

– Грешен, владыка, – опалённый гневом его преосвященства, вконец смутился отец Василий. – Нет, не жертвовали. А коли пожертвовали, то принял бы.

– Знал бы, что от воров, и принял бы?

– Принял бы.

– Вот те голос, – изумился архиерей. – Как у тебя язык повернулся сказать мне эдакое?

– А кто я такой, владыка, чтобы их лепту отвергать. Судья им разве?

– Какой ты огромадный спорщик, мне давно известно.

А скажи-ка лучше, с какой такой стати тебя вместе с конокрадами били?

– Мужики хотели цыганам веретёна в уши закручивать, ну я по скудоумию и согрешил. Грешен…

– «Грешен, грешен, грешен»… – передразнил архиерей. – Долдонишь, как дятел. Я ему про коней, он мне – про веретёна. Лишу прихода, иное запоёшь!

Под такой молнией владыческого гнева иные служители на колени падали, слёзы точили, а селезневский попик лишь помаргивал и, показалось архиепископу Иннокентию, усмехался исподтишка.

После рассказа отца Василия, как было дело, архиерей раздосадовался на себя за горячность и оттого скорёхонько переменил тон. Оглядел его новую рясу, улыбнулся.

– Ну, не стала обнова плетнём меж тобой и прихожанами?

– Памятлив ты, владыка, – поклонился поясно отец Василий. – Не солгу, по дворам ходить в старенькую облачаюсь. Низок подновил…

– Экий ты строптивец, – усмехнулся в бороду архиерей. – Мог бы и смолчать.

– Прости, владыка, по скудоумию.

– Ты про крестника рёк, будто зубами иконы пишет…

– Привёз я справленную им иконку.

– Ну так показывай.

Долго рассматривал икону с ликом Христа архиерей, то на вытянутых перед собой руках, то вплотную к лицу приближал, щурился. Потом поцеловал, поставил на шкафчик.

– Неужто зубами написана? Аж не верит ся. Надо сказать, простоват лик-то Иисусов вы шел у него. – Владыка пожевал сухими губа ми. – Плотник Назаретский на нас глядит с иконы, а не Спаситель мира. Плотского много в Нём, и взор человечий, не горний. Учиться твоему крестнику надобно. Дар Божий есть. Ты оставь на время мне иконку, покажу тут. Он читать-писать у тебя умеет?

– Искусен, владыка. Здесь, в Самаре, в гимназии заочно учится. Памятью несказанно цепок. «Новый Завет» наизусть читает. «Евгения Онегина» всего выучил.

Служка принёс чай. Владыка поглядывал на иконку, доливал в чашки и вроде как нудился разговором.

Заметив это, отец Василий засобирался.

– Постой, – владыка отёр рукавом лоб. – Седьмую чашку пью. Век со мной такого не случалось. Гляжу на икону и жажда мучит…

– Вот и со мной такая картина. – И отец Василий рассказал о гришаткином сне-видении. Владыка поражённо качал львиной гривой, крестился. – Чудны дела Твои, Господи. За девятнадцать веков мы, маловеры, не утолили духовной жажды Спасителя… Труды и слёзы убогого отрока Ему угодны… Григорием, говоришь, наречён? И совсем ни рук, ни ног нету?

– Совсем, владыка. У ног одни начатки от бедер чуть более четверти, а рук совсем лишён. За чьи грехи Господь наказал, никому неведомо.

– Иисус как отвечал на вопрос, кто виноват, что человек родился слепым? – Владыка отставил чашку, просветлел ликом. – Сказал, не согрешили ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нём явились дела Божии. Вот и являются, – снова повёл глазами на иконку. – Великие милости истекают попущением Господним из дарованных Им скорбей.

– И твоя милость, владыка, – светло улыбнулся отец Василий. – Опалил гневом, теперь чаем потчуешь.

– Какой раз ты меня, отец Василий, во гнев напрасный вводишь? Сознайся, на испытку брал, когда долдонил: грешен, грешен, а?

– А разве я, владыка, не грешен? Когда канон Ангелу Хранителю читают, помнишь: «…Которыми очима, Ангеле Христов, воззреши на мя, оплеташися зле во гнусных делех?..» – думаю, про меня, окаянного, сказано.

– Ты вот что, раб Божий, лукавый, – по-доброму усмехнулся архиерей. – Окормляй его не устанно. Сатана с пути истинного ох как сбивать будет. Бди.

Распрощались дружески.

Отец Василий вышел на улицу. Взлетевшее в зенит сентябрьское солнце пекло. Снял с головы скуфеечку, ветерком овеяло напотевшую голову. Шёл, держась под тенью деревьев. На углу его догнал запалившийся служка.

– Как на крылах летишь, думал, не настиг ну, – заполошно выговорил он. – Владыка велел передать крестнику твоему книгу. Пусть, наказал, житие митрополита Московского святителя Алексия чтёт. Не убоявшись жары, отец Василий пошёл окружным путем. Поманулось взглянуть на строящийся Кафедральный собор на Соборной площади. Над крышами домов, будто пять ровных языков золотого пламени, возносились к небу купола. Собор небесным островом парил над тронутой багрянцем зеленью садов. От его чудного вида простецкая душа сельского священника зашлась радостью. Отец Василий остановился и стал истово креститься на жарко горевшие луковицы куполов.

Когда же вышел на площадь, собор открылся во всём своем могучем величии. Взгляд отца Василия, привыкший к камышовым крышам и трубам сельских изб, будто неудалый верхолаз, карабкался по стенам, запинался на изузоренных каменной кладкой наличниках окон, стыл, поражённый красотой башенок, бежал по аркам на купола: «Господи, как же мастера держались на эдакой вышине, – глядя на трепетавшие крестики стрижей, с восторгом вопрошал отец Василий, и сам же отвечал: С Божьей помощью строят на века веков во славу Господнюю…»[12]

Государь покойный Александр II серебряным мастерком, своими ручками, камень в основу положил… До семи ведь разов покушались на него супостаты. Будь он жив, то-то бы порадовался. Упокой, Господи, душу грешную раба Божьего Александра… То-то Гриша обрадуется подарку владыки… Про митрополита московского велел читать. А ведь святой Алексий – покровитель Самары неспроста, – подумал отец Василий, перекрестился радостно. – Говорил, иконы в Петербурге заказали для собора. Неужто Гришу хочет попытать сразу на столь великом деле?»

8

Без Данилы мастерская осиротела и не кормила более. Оклады на иконы заказывали редко. А письма Гриша писал за так. К новине и хлебушек из закромов под метёлку вымели. Арина отруби в муку подмешивала, отчего хлебы не подымались в печи, трескались. Скотина выручала. Зойка-кормилица отелилась – молочко хоть шильцем, а ели. Курочки по теплу занеслись, яичками на Красную Пасху разговелись. Арина сметанку да яички больше на продажу собирала. Гришатку на учёбу в Самару одного не отправишь, Афоню с ним посылать надобно. За постой, за стол платить. Одеть, обуть – всё деньги.

Наизнанку выворачивалась, каждую копейку берегла. И Никифору покою не давала. Сплановали тёлку-летошницу в зиму оставить вместо старой коровы. Да лошадь, да бычка-полуторника, да овчатышек. Долгую зиму такую прорву скотины кормить омёта сена не хватит. Всё лето до осени Арина подол в зубы и чуть свет по овражкам, по опушкам. Где какую полянку углядит, гонит Никифора с Афоней траву косить. По осени дожди прошли, вторым укосом косить понужала. Афоню до свету будила.

– Эх, повезло Гришану, быть бы мне тоже без рук, без ног, не гнала бы косить, – бурчал Афонька спросонья.

Арина – рушником по спине:

– Не буровь абы чего. Гришатка до свету рыбачить залился. На ушицу вам.

– В холодке на речке, а тут на жаре. Куда столь сена девать?

– Зима долгая, всё подберём.

Никифор черпал ложкой тюрю с квасом, молчал. С годами он всё чаще клал печать на уста и не встревал в пустые разговоры.

Поднявшееся над крышей соседского дома солнышко заглянуло в окно. Огнём пыхнул лежавший на лавке медный оклад для иконы. Никифор сожмурил глаза, отёр ладонью бороду:

– Брусок не забудь. Слышь, Афонь?

– Щас квасу налью.

…Тем часом Гриша с отцом Василием сидели под кручей на Самарке. Тупо глядели на мёртво лежавшие на глади омута поплавки. За кустами, ниже по реке, раздался напугавший их всплеск, будто корова с кручи в воду свалилась. Глядь, вдоль берега против течения темная лобастая голова плывёт. «Бобёр…», – догадался Гриша. Перед самыми поплавками зверь хлобыстнул хвостом, осыпав брызгами юного рыбаря, и ушёл под воду.

– Ишь, злится на нас, – шепнул отец Василий. – Место его заняли. Хвостом, как лопатой, лупанул, всю рыбу распугал.

На конец гришиного удилища, трепеща, опустилась большая сиреневая стрекоза.

– Про святителя Алексия прочёл?

– Прочёл. – Гриша плечом отёр брызги со щеки.

– Ничего, грешник, про него не знаю. Слыхал, что покровитель Самары.

– Одного бобра на шапку хватит?

– Экося, я ему про святителя, а он мне про бобра, – огорчился отец Василий. – Как святой Алексий в Самару-то притёк? Расскажи-ка мне.

– В детстве его звали Елевферием, а после монашеского пострига нарекли Алексием, – шепотом, поглядывая на стрекозу, заговорил Гриша. – Великий князь Московский Иоанн Иоаннович[13] по соборному постановлению избрал святого Алексия в митрополиты. Слава о чудесных исцелениях по молитвам святого Алексия дошла и до татарского хана Джанибека. Хан снарядил послов к Московскому князю. Просил прислать в Орду «сего человека Божия», чтобы Алексий исцелил его ослепшую любимую жену Тайдулу. «Если царица получит исцеление по молитвам того человека, – глядя в омуток, будто все это было написано на водной глади, без запинки пересказывал послание хана Гриша, – ты будешь иметь со мной мир. Если не пошлёшь его ко мне, то разорю огнём и мечом твою землю».

– Басурмане. Какую волю имели… – Отец Василий нанизал на крючок свежего червя, поплевал на него. – На Руси не все караси, есть и ерши. И что князь?

– Убоялся. Велел ехать. – Гриша ткнулся лицом в лопухи, замотал головой. – Спасу нет от этих комаров.

– Сказывай, а я буду их веткой от тебя отгонять.

– Ты, крёстный, лучше за удочками гляди.

– А что Алексий?

– Перед дорогой в Орду молился он в храме Успенья Пресвятой Богородицы, скорбел. И тут у гроба святого Чудотворца Петра сама собой зажглась свеча.

– Знак благой. – Отец Василий помахивал перед гришиным лицом ольховой веткой.

– Ты мне глаза не выстегни, – засмеялся Гришатка. – Машешь как попало.

– А в Самаре-то как Святитель очутился?..

– Экий ты, крёстный, поспешник. Дойду и до Самары. Глянь, поплавок повело.

– Это течением. Сказывай, не томи.

– Святитель Алексий взял часть воска от той свечи, изготовил из неё малую свечку и забрал с собой. В 1357 году по весне вместе с клиром отправился в Орду. Был тогда митрополит уже не молод и, чтоб не растрястись на конях, поплыл в челнах по Волге. В устье Самарки сошёл на берег. В лесу посетил келью благочестивого пустынника. Имел с ним беседу. Тогда и изрёк пророчество, что со временем здесь поднимется град великий. Воссияет в оном граде благочестие «и оный никакому разрушению подвержен быть не имеет».

– А кто слыхал-то, что он так рёк?

– Может, тот пустынник записал, а скорее, кто из монахов, что с ним плыли… Тебе не всё одно?

– А слепая царица?

– Святой Алексий приплыл с клиром в Золотую Орду, – продолжал Гриша. – Хан встречал его с великой честью, повёл в палаты…

…Рассказывал он, и проступали за приречными вётлами дворцы Золотой Орды. Ревели верблюды, ржали кони, нукеры в мохнатых острых шапках толклись у костров. Ели пришельцев рысьими глазами. Слепая красавица Тайдула низко клонила гордую голову перед русским святым. Хан Джанибек, золотым беркутом вкогтившийся в свои колени, восседал на коврах. Ждал, пока русский святой не возжёг малую свечу и не принялся читать молитвы над коленопреклонённой царицей. Чем дольше длилась молитва, тем сильнее наливались яростью жёлтые зрачки хана. Что может этот седой старик? Шаманы били в бубны, жгли костры до облаков, персидские волхвы поили отварами из орлиных глаз и золотого корня, а тут всего-навсего тоненький прутик воска, подожжённый с одного конца… Зря он понадеялся, тьма её глаз не расступится перед старцем, приплывшим из полуночных стран. Но он, хан Джанибек, будет на этот раз великодушен. Урусутского митрополита не привяжут к хвостам диких коней, не сломают ему старческий хребет. На обратном пути при ночёвке на берегу его просто зарежут сонного…

Но что это? Тайдула вдруг вздрагивает от окропивших ее глаза капель святой воды и визжит, как простая дочь пастуха:

– Я вижу!.. Я вижу!..

Джанибек с юношеской быстротой вскакивает с ковра, подбегает к Тайдуле, замахивается на неё. Царица отшатывается в испуге.

– Она прозрела! – Хан сдирает с пальцев золо тые в драгоценных каменьях перстни, подносит в пригоршни урусутскому святому.

…Пока Гришатка рассказывал, отец Василий в волнении оборвал всю ветку, которой отгонял комаров:

– Басурмане, они безжалостные.

– А ты думал. Когда Джанибек умер, сыновья стали драться за престол. Так Бердыбек зарезал двенадцать братьев, а сам… Крёстный, тяни! – закричал вдруг Григорий.

Конец вязового удилища макнулся в воду. Сиреневая стрекоза сорвалась с удилища, затрещала над омутом. Отец Василий взвился на месте. Полы подрясника взметнулись, будто крылья. Что есть сил вцепился в удилище.

– Крёстный, миленький, не оборви, не дёргай, как в тот раз, выводи степенно, – шёпотом просил Гриша, глядя на резавшую воду лесу. – Похоже, головель попался, скоро уморится…

– Да не дёргаю я, она сама тянет дуром!

На речную поверхность вдруг свечой выметнулась здоровенная щука с разинутой пастью, взбурлила воду и скрылась.

Слабину ей не давай, крёстный. Внатяг веди, – кричал Гриша. – Внатяг!

– А то без тебя не знаю! – Отец Василий обеими руками держал в дугу согнутое удилище, то приподнимая, то опуская до самой воды.

– Воздуху, дай ей воздуху хлебнуть, враз присмиреет!

– А то! С глуби щука кинулась на перекат. Отец Василий, увязая в грязи, будто мальчишка, припустил вдоль берега.

Гриша, приминая лопухи, покатился следом. На мели сквозь воду щука виднелась обугленным поленом. Раза два отец Василий изловчился поднять ее над водой. Речная волчица присмирела, водила плавниками.

– Подсак-то, где сидели, остался, – отец Василий стоял по колено в воде, течение играло полами подрясника…

– Давай удочку мне в зубы, а сам за ним беги, – по-взрослому твёрдо сказал Гриша.

– Зубы бы тебе не выбила.

– Давай скорее! Отец Василий, пятясь, мелкими шажочками, подтянул щуку ближе к берегу. Григорий закусил испачканное в песке удилище:

– Беги, не мешкай! Тот по-молодому припустил по траве, мокрые полы захлёстывали ноги. Вернулся с подсачком:

– Тяни!

Григорий, окаменев скулами, как мог стал пятиться от воды.

Отец Василий тихонько подвёл под щуку подсак. Учуяв ловушку, рыбина свивалась в кольцо, колотила хвостом. Отец хрястнул и переломился черенок. Щука вывернулась из обруча, стрельнула в глубь. На конце лесы, рдея красными бочками, метался рябой окунишка.

– Эх, крёстный, кричал же я тебе. – Гриша с досадой выплюнул удилище, чувствуя, как хрустит на зубах песок. – Зачем кверху задирал! По воде надо было вести.

– Обмишулился, воздуху хотел ей дать поболе, – мокрый и виноватый, отец Василий достал из воды обломок сачка. – Ушла, и с Богом. Вишь, вместо себя дань оставила.

– Ага, дань, – сплюнул песок Гриша. – Окунишка на червя клюнул, а она его заглотила…

– Вона-а. – Отец Василий вылез из воды. – Черенок высох, оттого и обломился. У старых щук мясо тиной отдаёт…

– Ага-а, сказывай теперь.

…Когда азарт остыл, вернулись к разговору о митрополите Алексии. Гриша рассказал, как Святитель второй раз ездил в Золотую Орду к Бердыбеку. Кроткими и мудрыми речами укротил ярость кровожадного хана и исходатайствовал мир для Руси.

– Святое слово завсегда сильнее меча, – сияя лицом, будто он сам улестил жестокосердного хана, обрадовался отец Василий.

– Веришь, крёстный, так мне поманулось его лик написать, – тоже окрыляясь радостью, признался Гриша. – На воду гляжу, а сам про то, как его написать, думаю.

– Прозорлив владыка, дай Бог ему здоровья, – перекрестился отец Василий. – Велел тебя ему показать.

– Зачем я ему?

– Иконку твою у себя оставил. И на тебя поглядеть пожелал.

– Жарко… Умой меня, крёстный, и на голову полей.

9

…Царский поезд из Ялты с лязгом и шипеньем, в сверкании свежей краски вагонов, затормозил на полустанке. Сиволапый мужичонка, не веря глазам, примотал вожжи, спрыгнул с рыдвана. Что за чудо: из трубы дым идёт, избы на колёсах везёт. Увидел, как из среднего вагона по лесенке сошёл на землю могучий лысоватый человек в светлой навыпуск рубахе и широких белых штанах. Будто выросший из-под земли, жандарм отшагнул в тень вагона, вытянулся в струну. Мужичонка глядел-глядел на богатыря, расхаживавшего по платформе, и вдруг сволок с головы соломенный брыль и заголосил в несказанном удивлении:

– Глякося, царь! Тудыт твою растудыт!.. Живой царь!!!

Жандарм ястребом пал на мужика, поволок прочь.

– Подожди! – Государь Александр Третий, а это был он, подозвал мужичонку к себе.

Осаженный тяжкой жандармской дланью чуть не по колено в землю, тот обратился в соляной столб.

– Держи мой портрет на память, – государь протянул ему двадцатипятирублёвую ассигнацию.

…Дым растаял, поезд скрылся из глаз, а «соляной столб» всё стоял. В одной руке брыль, в другой – ассигнация. Сон золотой, но четвертная-то – вот она. Глядит с неё тот самый богатырь, что прогуливался вдоль вагонов. «Чудны дела Твои, Господи».

В стороне, где скрылся в степи царский поезд, прогремел гром. Мужичонка глянул на небо, истово перекрестился: «Нигде ни облачка, а гремит…».

…Паровоз, раскочегарившись, мчал на всех парах. Государь, не переставая улыбаться, прошёл в свой вагон-кабинет, сел на кушетку зелёной кожи, придвинул казённые бумаги. После райской Ливадии, утопавшей в садах, после берега лазурного моря, где царская семья провела всё лето, сухая степь за вагонными окнами дышала жаром и скукой. Под стать пейзажу скучны были и документы. Отчёт о кредитной политике Дворянского банка. Доклад о подготовке к строительству Сибирской железной дороги. Проект указа, запрещающий иностранцам покупать недвижимость в западных областях России.

Пробежав глазами указ, государь начертал на полях: «Согласен, Россия – для русских». Вернулся к бумагам о Сибирской железной дороге. Роль этой ветки, соединившей центр с Дальним Востоком, для России непомерно значима. Мысли переключились на наследника. По предложению министра финансов Витте Ники ещё в ранней юности был назначен Председателем комитета.[14] С недавних пор государь стал ловить себя на том, что оценивает речи и поступки старшего сына как будущего императора. Началось это после известия о покушении на него в годовщину панихиды по убиенному родителю Александру Второму. Вспомнил, как раньше твердил воспитателям сыновей: «Не делайте из них оранжерейных цветов. Мне фарфора не нужно. Подерутся – пожалуйста. Но доносчику – первый кнут…». Слава Богу, наследник вырос «не фарфором».

Скачет на лошади по семьдесят вёрст, метко стреляет, отличный пловец. Знает экономику, юриспруденцию, дипломатию, говорит на четырёх языках, выдержан…

В прекрасном настроении император прошествовал в вагон-столовую, где собрались домочадцы, учителя, доктор. Весёлым взглядом обежал собравшихся. Государыня Мария Феодоровна с дочерьми Ольгой и Ксенией в одинаковых белых платьях, оттенявших морской загар, щебетали с мадам Оллегрен. Миша лезвием столового ножа пускал сёстрам в лицо солнечных зайчиков. Ники, заметив его, задёрнул штору на окне. Помолившись вслед за императором, все стали молча есть. На десерт подали любимые пирожные государя со взбитыми сливками. Он рассказал давешний случай на полустанке, представляя в лицах мужика и жандарма. Дети хохотали. Мария Феодоровна оставалась серьёзной, выказывая нерасположение мужнему легкомыслию.

– Вы, папа, на станциях вечно попадаете в истории, – звонко сказала Ксения.

– Не выдумывай, – остановила её императрица.

– Папа вот так же рассказывал, – покраснев от общего внимания, возвысила голос великая княжна. – На станции он вышел с другой стороны вагона. Никто из охраны не заметил. И, пока курил, поезд тронулся… Но папа по великодушию не наказал ни одного человека. Вот.

– А тогда у костра, когда по грибы ходили? – вспомнил и сразу засмеялся Михаил. – Папа прожёг брюки и потом на ходу прикрывал дыру корзинкой.

Он вылез из-за стола и, прижимая к бедру вазу из-под салфеток, показал, как шёл император.

Теперь хохотали все, даже всегда серьёзная мадам Оллегрен.

– А раз Мишель вылил на голову папа целый рукомойник воды за то, что он окатил его водой из садовничьего шланга. И папа…

В этот момент раздался сильный толчок. Ваза с пирожными вырвалась из рук императора и покатилась по столу, пятная скатерть. Государь потянулся её поймать, но его швырнуло грудью на стол и он вместе с ним заскользил по полу вагона. Ударился локтем и головой, но глаза не зажмурил. Разглядел в куче тел на полу дочерей в неприлично задравшихся платьях. «Наследник! Где Ники?!» – полыхнуло в сознании. Увидел хватавшуюся за стену мадам Оллегрен с раскрытым от ужаса ртом. Мелькнуло и пропало залитое кровью лицо министра двора Фредерикса. Вдруг, будто в страшном сне, потолок вагона стал косо оседать, грозя раздавить барахтавшихся на полу людей. Император упёрся в падающую крышу вытянутыми над головой руками и почувствовал, как от страшной тяжести затрещали кости, будто на него рушилась сама земная твердь. Но он бы скорее сам переломился пополам, чем дал этой тверди задавить детей. От нечеловеческого напряжения в глазах поплыли янтарные светляки, потом сделалось темно. Но он успел разглядеть, как Ники, бледный, с окровавленной щекой, поднимал мать.

– Скорее! Скорее бегите из вагона! – прохрипел император. – Мужество не покинуло его и в эти минуты. Набежавшая охрана рвалась снаружи в пролом, мешая выбраться наружу. Когда они, трое или четверо, упёрлись в крышу, государь уронил руки. Он долго потом не мог выбраться из вагона. Ссадил локоть, порвал на плече рубаху.

– Папа, ты не ранен? – спросил подбежавший к нему наследник. Он был бледен, но внешне спокоен. – У тебя глаза в крови. Держи платок.

– Все целы? – государь утерся, размазывая кровь по щекам.

– Слава Богу! Только Ксения сильно ушиблась, не встаёт.

– Где она?

– Вон там, под насыпью, где ставят палатку. Государь побежал, поскользнулся, съехал по на сыпи вниз. Люди кинулись помочь ему встать.

На разостланном в траве офицерском плаще навзничь лежала старшая дочь. Перед ней стояла на коленях мать, платком вытирала ей слёзы.

– Саша, ты ранен? – испугалась императрица.

– Пустяк, – государь тоже опустился перед дочерью на колени. Поцеловал в щеку.

– Где болит?

– Папа, слава Богу. – Она потянулась к нему, но, ойкнув от боли, зажмурила глаза. – Спина… Я не чувствую ног.

Папа, помоги, мне страшно.

– Потерпи, милая. – Он, правитель самого великого на земле государства, владетель несметных богатств, в чьей власти было объявлять войны, казнить и миловать, не знал, как, хотя бы на маковое зерно, уменьшить сейчас страдания любимой дочери.

– Ваше величество, нужно положить княжну на жёсткую основу, – сказал доктор. У него самого был рассечён лоб, моталась надорванная пола фрака. – Повреждён позвоночник. Надо широкую доску или дверь.

От вздыбленных покорёженных вагонов доносились крики и стоны. Император поднялся с колен и твёрдой походкой направился туда. Наследник, на ходу зализывая проткнутую гвоздём ладонь, последовал за отцом.

10

Волки, порезав в хлеву овец, убегают далеко в степь. Так и наш знакомец Георгий Каров после убийства уфимского генерал-губернатора путал след. Пробыв три дня в Самаре, но так и не встретившись с Марией Спиридоновной, укатил в Москву. Оттуда в Петербург. Он не замечал за собой наружной слежки, но волчье чувство опасности гнало из одного места в другое, понуждало менять квартиры.

…Как-то под вечер в Питере, на Морской, шагая по тротуару, заметил плетущегося за ним шагом извозчика-лихача. Свернул в переулок, лихач – туда же. Тогда Георгий развернулся и пошёл тому навстречу. Извозчик, не отводя глаз, усмехнулся: «Чего, барин, глядите!». Георгий понял, что его вели от Самары, а может, от самой Уфы. На улице смеркалось, он зашёл во двор, перелез через забор и побежал. Петлял по улицам, затаивался в подворотнях.

Накатывало неведомое доселе отчаяние. Его выслеживали и травили как зверя. Все высокие цели и жертвы за поруганный народ вдруг разом поблекли, измельчились. Те люди, ради которых он рисковал жизнью и мог кончить виселицей, были беспросветно глупы, пошлы и беспечны. Они покупали у лоточника пироги, пили-жрали в трактирах. Им и дела не было до него, жертвовавшего жизнью ради их же светлого будущего. Ни в тюрьме, ни на каторге он не был так близок к самоубийству, как в тот вечер. И, если бы не мысли о Маше, не её, полные любви, глаза, глядевшие на него из занесённой снегами Бариновки, он бы точно достал из кармана «бульдог» и застрелился…

Его арестовали на следующий день на явочной встрече в ресторане, когда он, сидя в отдельном кабинете, потягивал из фужера каберне. Бархатная портьера отлетела в сторону, вломились двое городовых и один в штатском. Георгий схватил лежавшую под рукой папиросницу и с криком: «Бомба!» швырнул её им под ноги. Плечом выбил окно и со второго этажа выпрыгнул на тротуар. Здесь его и повязали…

А потом был суд, приговор, ссылка в Тобольск на семь лет.

…В ту осень после подстроенной катастрофы царского поезда у станции Борки государевы «рыбаки»-жандармы вылавливали частым агентурным неводом всех подряд – от народовольческих «ершей», дравшихся с городовыми, до акул, точивших зубы на императора.

Друзья Георгия Карова связались с Марией Спиридоновной. Появился шанс смягчить для него наказание, но все упиралось в деньги.

– …Ты не можешь мне отказать. У него слабые лёгкие. Он погибнет в этом Тобольске. – Мария глядела на отца провалившимися за ночь глазами.

– Собирайся, поедем. – Спиридон Зарубин, от чьего рыка приседали жеребцы и у мужиков сдувало шапки с голов, говорил тихо только в крайней степени растерянности.

Только она – разъединственная любимая дочь могла из него вить верёвки. Но и то не во всякий час.

– Куда, отец?

– В Прохоровку. Там бабка-горбунья хорошо порчу с девок на воск сливает.

– Георгий мне жених!

– Всю жизнь таких пройдох за три версты различал, а тут под носом не учуял. – Зарубин замотал медвежьей башкой. – Опутал девку краснобай проклятый!

– Он не пройдоха. Он… герой. За свои идеалы Георгий готов пойти на плаху!

– Д-у-ра! Разбойник он с большой дороги, убивец. С глаз долой, из сердца вон. Что заслужил, то и получил!

– С его больными лёгкими нельзя в холод. Он там погибнет.

– Что искал, то и нашёл. Тихого Бог наводит, а бойкий сам находит.

– Георгий казнил царского сатрапа за невинно убиенных во время мирной стачки рабочих, стариков, детей. – У Марии Спиридоновны поперёк лба шрамом проступила такая же упрямая складка, как у отца.

– Он был генерал-губернатор, а не этот… сатрап. На клочья человека с каретой разорвали, за это надо не на каторгу, а сразу на виселицу, чтоб другим неповадно было!

– Это ему за расстрел златоусских рабочих. – На лице Марии проступило то самое, уловленное Гришаткой, звериное выражение. – Отец, при твоих-то миллионах и какие-то сто тысяч. А это цена моего счастья.

– Убивцу и сто тыщ?! Гривенника не дам! – взревел-таки Зарубин. Хрусталь люстры переливчато звенел и после того, как стих бешеный топот отъезжавшей пролётки. «Сто тыщ убивцу!.. – Нахлёстывал безвинного жеребца Зарубин. – Курица… Как я его не раскусил. В пору кнутом не жеребца, а себя по бокам охаживать…».

…Самарка в ту осень грозилась встать рано. Вдоль берега скалился белыми зубьями ледовый припой. Плыло ледяное сало. На пристани у амбаров грузили пшеницу. Надо было успеть до ледостава поднять хлеб вверх по Волге хотя бы до Казани. От реки наносило сырым теплом: вода остывала медленнее, чем берега. С верховья плыли редкие осенние крыги, толкались в расшиву. Судно подавалось, мужики с мешками на плече, взбегавшие по сходням, покачивались, случалось, падали в воду. На берегу горел костёр. Стояло ведро с водкой. На досках лежал хлеб, квашеная капуста. Пили, сушились. Тут же на разостланной парусине желтела высыпанная из упавших в воду мешков пшеница. Тучей вились воробьи.

Приказчик, завидев хозяина, спрыгнул с порога амбара, пошатнулся.

– Крыги, Спиридон Иваныч, замучили. То и дело толкают. Все робяты перекупались, кашляют… – говорил, а сам всё воротил бороду на сторону, чтобы не дышать на хозяина перегаром. – Мешок урони ли, сам до трёх разов с головой нырял. Хозяйское добро. Ознобился… Но ни зёрнышка не пропало!..

Всё охватил, всё углядел Спиридон Зарубин острым хозяйским глазом – мокрых полупьяных «робят», рассолодившегося приказчика и целый бурт загубленного зерна.

Плечо было само развернулось въехать приказчику в ухо, чтоб шапка по воде поплыла, но совладал с собой: «Кто ж его опосля слушаться станет…».

– Возьми колёсной мази, под сходнями смажь, чтоб не волочились при тычках вместе с палубой.

– Во-о, Москва ты, Спиридон Иваныч. А мы, дураки, не догадались.

– Ты, Терёха, не сепети, – обрезал Зарубин. – Мокрое зерно продашь тут по общей цене. Кто мешок в воду уронит, гони в шею без всякого расчёта. Остальным по гривенному накинь. Водку убрать. Вечером поставишь. Тебя ещё раз пьяным увижу, выгоню! Завтра проверю к утру, чтоб полностью загрузил. Волга пока не встала.

Сто тыщ ей, как же…

– Сколь, сказали? – посунулся к нему приказчик.

– Я так, про себя!

– А-а-а…

…Когда Зарубин вечером вернулся домой, Мария упала ему в ноги. Подол тёмного платья расплеснулся по паркету.

– Отец, ты добрый, ты не допустишь, чтобы он погиб, – в сумерках Зарубину показалось, будто дочь тянется к нему из чёрной полыньи. Он молча прошёл в кабинет, достал из сейфа тысячу рублей, захлестнул резинкой. Дочь всё так же стояла на коленях.

– Вот, и не полушки больше. – Он бросил пачку денег на пол. Марья ещё ниже угнула голову. И такая в этом движении почудилась обречённость, что Зарубин едва удержался, чтобы не броситься на колени рядом с дочерью.

Но тут же ожгло сердце яростью: «Проклятый, до чего довёл девку! Своими бы руками придавил».

…К ужину Мария не вышла. Рано утром, до завтрака, Спиридон Иванович прошёл в кабинет.

Пачка денег темнела на полу там, где он вчера ее бросил. Нагнулся, пересчитал, спрятал в сейф: «Губа толста, кишка тонка…». Сел за расчёты. Во что обойдётся переработка зерна на муку? Надобно для этого откупать землю и строить паровую мельницу. Но чтобы работала не на дровах, а нефтяных остатках…

Когда вышел к завтраку, увидел: дочь, как и вчера, на коленях, с опущенной головой. «Взялась переупрямить»… Не стал есть, уехал на пристань.

Вернулся к обеду. Поднимаясь по лестнице, подумал: «Стоит, небось… В мать, покойницу, настырная…». Поднялся в кабинет, но дочери не встретил. Посреди стола белел лист бумаги, придавленный бронзовой статуэткой Меркурия. Поднёс к глазам, прочёл, трудно шевеля губами: «Прости, если сможешь. Я заранее согласна с любым твоим наказанием. У каждого своя правда. У тебя своя, у меня своя… Будем считать, я взяла моё приданое… Если я правильно поняла, оставив ключ в сейфе, ты сам предложил мне взять деньги». В лицо с листа будто пламя плеснулось. Утром он эту злосчастную тыщу сунул в сейф и тут его отвлекла горничная. Он кинулся к сейфу. Полка, где лежали пачки денег, – аванс за мельницу – была пуста. «Восемьдесят девять тысяч, третья часть стоимости мельницы, – тяжко ударило в голову. – Остолоп осиновый. Забыть ключ. Ловко ты, Мария Спиридоновна, развернула вариянт…».

– Глафира-а! – заревел он, выпуская на волю раздиравшую душу на части ярость. – Где Марья?!

– Уехали поутру, – горничная, статная женщина лет тридцати, глядела на повелителя ясными весёлыми глазами. – Велела Стёпке заложить коляску с верхом…

– Куда он её повез?

– В Селезнёвку, сказывал. К обеду уж дома был. Позвать? – спросила врастяжку, сладко, чем пу ще ещё опалила Зарубина.

– Кличь!

От Стёпки узнал, что «барыня очинно торопились и невринчали». Приказали в Селезнёвке заехать к учителю, что тут был, а меня отпустили. Так и сказала: «Прощай, Степан, не поминай меня лихом…».

С ломотой в скулах Зарубин задавил готовый вырваться рык. Прыгнул в пролётку, помчался в Селезнёвку. Нашёл избу, где учитель стоял на постое.

– Сперва к ему барышня молодая приехала. Он так весь, мой сокол, и затрепетал, – расстилалась перед грозным гостем чисто одетая, не старая ещё, хозяйка. – Барынька невесёлая, а он от радости и не знает, как угодить, куда посадить…

– Где они? – оборвал ее Зарубин.

– Уехали, уехали. Он побёг куда-то, а оттель вернулся на хорошем жеребце. Чемоданчики её поклали и укатили.

– Давно?

– Утречком еще. Солнце до колокольни не поднялось.

– Не говорили, куда?

– Чего не знаю, того не знаю, – хозяйка, оправившись от испуга, оглядывала Зарубина быстрыми совиными глазками. – А вы сами-то кто будете?

– Фатер[15], – неожиданно для самого себя брякнул Зарубин.

– Вона-а, – хозяйка села на лавку, прикрыла рот ладошкой. Хлопнули воротца. Раздался конский топот.

…Кипела оскорблённая душа купца первой гильдии Спиридона Зарубина. Вздувались на атласном крупе рысака белесые полосы от кнута. Дыбился в оглоблях горячий жеребец. Рвали удила конские в пене губы. Живым смерчем подлетел к кабаку, хоть на ком-то зло сорвать: «Душу выну!.. Второй год, как с долгами тянет: «Нетути! Найдёшь в момент, когда в долговой яме очутишься…».

– Уехали Игнат Лексеич-с рыбачить с ночёвой-с, – мелким бесом завертелся молоденький половой в красной, засаленной на боках рубахе. – Ушицы изволите-с? К вашему приходу с осетринкой-с… Свежайшая… Живых осетров под пристанью на вожжах держим-с.

– Спрятался, живоглот, – шваркнул купец дверью. – Ну-у, погоди, пёс!..

У горизонта светлела полоса неба. На её фоне отчётливо поблёскивали церковные купола, кресты. Зарубин перекрестился: «Заехать исповедоваться, может, полегчает…».

…Отец Василий позднему гостю обрадовался:

– Спиридон Иванович, благодетель, какими ветрами в нашу пустынь? Эта радость показалась Зарубину притворной, разозлила.

– Исповедоваться желаю.

– Уж больно поздно, Спиридон Иванович. – Отец Василий, щурясь, пристально вглядывался в лицо гостя всё понимающими ласковыми глазами. И это тоже раздражало.

– Как время выбрал, так и заехал, – супился, уводил взгляд. Но сорвался. – Лень тебе исповедовать. Так и скажи.

– Помилуй Бог, Спиридон Иванович. Желающему стяжать спасение святой исповедью я завсегда пособник.

– Исповедуй, коли так.

– А вкушал ты сегодня пищу, Спиридон Иванович?

– Что ж я, по-твоему, целый день без еды?

– Ну вот. А исповедоваться должно натощак. С вечера не есть. И сердцем, вижу, ожесточён… К этому высокому таинству надо приходить с благоговением и смиренным сердцем, – ласково и тихо увещевал отец Василий. – Это чудный суд. За все наши согрешения, достойные казни, нам даётся оправдание, чистота и святыня. «Аще будут грехи ваши, яко багряное, яко снег убелю», – говорит Господь.

– Как купола золотить, так благодетель, а как исповедовать, так лень три шага до церкви шагнуть. – как кнутом, хлестнул Зарубин. – Кутья прокислая, учишь тут!

– Прости меня, грешного, что прогневал тебя, Спиридон Иванович. – Отец Василий поклонился ему в ноги. – Прости, ради Христа.

С минуту Зарубин остолбенело глядел в согнутую спину отца Василия, на острые крылышки лопаток, проступивших под старенькой ряской… И вдруг в сердце его будто растаял ледяной ком. Он легко, как ребёнка, взял под мышки сухонького священника, поднял с пола. Сам брякнулся ему в ноги:

– Ты меня прости, отче. Злобу мою, – по лицу купца градом покатились слёзы, кропили бороду.

– Ну вот… Христос простит. Слава Богу. Айда, чайку попьем. Куличи, яички есть. Праздник устроим… – в умилении, будто маленького, утешал его отец Василий. От этих ласковых слов матёрый купчина заревел белугой:

– Дочь довёл, из дому сбегла. Предпочла отца убивцу…

Жена из-за меня раньше срока преставилась, – сквозь рыдания выговаривал. – Всю жисть одни деньги на уме… Нанимал… баржи чужие топили… В гиене огненной мне гореть…

– Будет тебе, Спиридон Иванович, Господь милостив, глаголил: «… яко снег убелю». Только угляди стропотные стези ума и сердца твоего, очисти от всякого лукавства и злости душу. Усмиришься сердцем, прости дочь, тогда и примешь святую исповедь…

…Возвращался Зарубин ночью, просёлочной, ещё не просохшей, дорогой. Луна заливала серую от росы степь холодным светом. Жеребец брёл шагом, стриг ушами. На душе у Зарубина после долгой беседы с отцом Василием разливалась благодать. Он вглядывался в облака тумана над озёрами в лугах, отражение луны в лужах колеи.

Вдруг почудились дальние клики. Спиридон Иванович натянул вожжи. Жеребец встал. Зарубин запрокинул голову. Высоко над лугом в белом небе кружила огромная стая журавлей. Печальные птичьи клики тревожили душу. «…Грешник я окаянный, клейма ставить негде, а Господь ниспосылает мне эту природную благодать». Слёзы умиления текли по жирным его щекам.

11

Слухи в разы множили число погибших в катастрофе царского поезда.[16] В церквях Самары звенели колокола и служили молебны по случаю чудесного избавления государя и его домочадцев. Архиерей Серафим после одного из таких молебнов едва добрёл до кабинета, не разоблачаясь, прилёг на диван. По утренней договорённости к нему должен был заехать сам губернатор. Второй день владыку терзали жуткие головные боли. Вместе с болью притекали невесёлые розмыслы. В монашеской юности жаждал подвига – послужить Господу душой и телом, как служил ему некогда любимый святой Сергий Радонежский. Представлял для себя три пути монаха, по которым идти: в церковь, в келью и на погост.

С каким душевным трепетом в утренних молитвах рёк: «Спаси, Господи, и помилуй по множеству щедрот Твоих вся священноиноки, иноки же и инокини, и вся в девстве же и благоговении и постничестве живущия в монастырях, в пустынях, в пещерах, горах, столпех, затворех, разселинах каменных, островех же морских…».

Но вместо «столпех, затворех и разселин каменных» двадцать один год уж на посту епископа в Самарской губернии. Погряз в косности, разборе тяжб и сутяжничества лукавых пастырей. Усовещивал, мирил настоятелей с дьячками. Строжился, лишал приходов за блуд и пьянобесие. Водил дружбу с губернаторами, заводчиками, купцами. Церкви на пожертвования строил. Но всё менее чувствовал он горение в вере не только прихожан, но и самих служителей церкви, да и сам, правду сказать, окаменевал сердцем. Не управился запить таблетки, как под окнами дома в тихом переулке затопотали копыта, затпрукал кучер.

Просвещённый консерватор, как называли губернатора за глаза за его нетерпимость к новым либеральным веяниям, взошёл в покои, попросил благословить. Склонив гладко зачёсанную голову с глубокими лобными залысинами, приложился к руке владыки губами, щекотнув ее пушистыми бакенбардами:

– Ну какой приговор по трещинам?

– Заключили, Александр Дмитриевич, что трещины вызваны усадкой грунта и опасности не представляют.

– У меня прямо гора с плеч свалилась, – ска зал архиерей.

Речь шла о трещинах, появившихся вдруг в стенах строящегося Воскресенского собора. Их только что исследовала комиссия местных и московских архитекторов.

Служка принёс чай, закуски. Сели за стол, помолчали. Зоркий внутренним зрением епископ видел, что губернатор в частых встречах и беседах с ним хочет обрести душевные укрепы, согреться душой. И с горечью понимал, что не может дать искомое.

– Объезжал я, владыка, училища, – прервал тот молчание, – мало в них воздуха православного, всё больше революционные брожения витают. Либерализм, нигилизм, анархизм. Отравой дышат. Не вырастут из них верные помощники государю, не вырастут.

– На прошлой неделе ездил я, Александр Дмитриевич, в Кинельский приход. По дороге назад вышел из коляски промяться. Кучер с лошадьми вперёд укатил. Иду степью. Птицы божьи поют, тихо так, а на душе неспокойно. Лёг в ковыль, приник ухом, слышу: идёт гул, вроде как сама земля стонет.

– Отчего же, владыка, стон этот?

– Боюсь и выговорить, Александр Дмитриевич. Всё на него указывает.

– Неужто антихрист? В голосе губернатора Серафиму почудилась скрытая усмешка. Кольнула, но он виду не подал, сказал ровным голосом:

– Сатана уже посылал его в мир, беззаконного вершителя судеб Вселенной, но тогда сроков ему не вышло.

– Это кого же Вы имеете в виду?

– Знаете его имя, Александр Дмитриевич, преотлично. Наплюйон, как называл его один знакомый старик-крестьянин, участник той войны.

– Полноте, владыка. Не много ли чести? Честолюбивый корсиканец, выскочка. Какой из него антихрист?

– Не скажите. Святейший синод, – Серафим сделал паузу, – глава нашей российской церкви в послании по случаю вступления его в пределы России не ради метафоры именовал Наполеона антихристом. В семинаристской своей юности я крепко интересовался историей, как Вы сказали, корсиканского выскочки. Его современники в вос поминаниях утверждали, что он непрестанно ос меивал все народы и религии. Был виртуозом в умении обольщать, лгать, соблазнять, запугивать, предавать. «Всякие законы нравственности и при личия писаны не для меня. Такой человек, как я, плюёт на жизнь миллионов людей», – говорил он своим приближённым.

Один из его генералов, Вандам, в своих записках заявлял: «Наполеон – это дьявол в образе человека. Он имеет надо мной какое-то обаяние, в котором не могу дать себе отчёта…». И таким характеристикам из уст его приближенных несть числа, – архиерей досадливо смахнул на пол запрыгнувшего на колени кота. Вгляделся в лицо губернатора и, уловив недоверие, продолжил с жаром:

– Святые отцы церкви – Иоанн Златоустов, Ипполит Римский, Ефим Сирин, Андрей Кесарийский, Ириней Леонский – оставили нам в своих трудах описания антихриста. Так вот все черты, о которых они уведомляли, узнаваемы в Наполеоне.

– Так почему же он тогда не стал всемирным царём и лжемессией?

– Да потому, Александр Дмитриевич, что на пути его встала православная и самодержавная Россия, возглавленная благословенным государем Александром.

Подвижники церкви во главе с Серафимом Саровским.

– Вы говорите, владыка, а я мысленно прикладываю характеристики антихриста к нашим народовольцам, эсерам и прочим либералам. Тоже ведь наплюйоны мценского уезда, – заговорил губернатор. Теперь чувствовалось, что он проникся сказанным. – С Наполеоном было яснее – это был враг. Ему противостояла вся Россия. Армия, народ. А против нынешнего тысячеглавого и тысячерукого антихриста армия, полиция бессильны. Кто противостанет?

Архиерей низко поник белой головой, долго молчал:

– Горе нам, грешным. Не за Христом идём. При думали себе своего Христа под греховные слабости и этого придуманного за собой на верёвочке ведём.

Раньше православие, церковь являли собой краеугольный камень русской государственности. Сегодня же церковь рассматривается всего лишь как «департамент по улучшению нравов народа».

– Хотите сказать, сатана правит балом? – при этих словах губернатору почудилось: под столом кто-то мягко обхватил его за ногу, он вздрогнул. Серебро звякнуло о чашку. На кресло к владыке опять запрыгнул здоровенный дымчатый кот.

В который раз губернатор почувствовал на себе тихий всепонимающий и прощающий взгляд. Ему сделалось неловко за вопрос, которым он как бы уязвил хозяина кабинета.

– Хвалился сатана всем светом овладеть, а Бог не дал ему воли и над свиньёй, – сказал архиерей, смахивая с колен упрямого кота. – Не хочу заканчивать нашу беседу на минорной ноте.

Серафим тяжко поднялся из кресла, взял стоявшую в углу иконку Нерукотворного Спаса, подал губернатору.

– Вглядитесь, Александр Дмитриевич. Сия икона, как и те, что Вы вручали государю и наследни ку, нерукотворная. Зубами писана.

Губернатор благоговейно взял икону. Перекрестился, поцеловал уголок. Долго рассматривал, повернувшись к окну:

– Неужто такое возможно. Никто из нас и руками такое не напишет. Ведь он совсем юный. Как такое чудо может быть?

– Есть в этой иконке, Александр Дмитриевич, некая тайна. Когда подолгу гляжу на неё, жажда начинает мучить. И тогда на ум всего одно слово Христа нашего Спасителя приходит: «Жажду!».

…От архиерея губернатор поехал в городское собрание.

По дороге всё думал про икону Нерукотворного Спаса, жевал невесть почему пересохшими губами: «Гул идёт. Он слышит. А нам не дано…».

12

По благословлению владыки с трепетом душевным взялся Григорий писать иконы святого Александра Невского, Марии Магдалины, Николая Чудотворца и празднуемых 17 октября Православной Церковью святых пророков бессеребреников Козьмы и Дамиана на кипарисовой доске. Арина дара речи лишилась, когда узнала. Виданное ли дело – её обрубушек станет писать икону для поднесения, страшно вымолвить, самому царю по случаю спасения его с семейством при крушении поезда. Так и ходила с полотенцем на плече, намахивалась то на Никифора, то на Афоню: «Тише хлопайте, тише топайте!..».

Гриша и слышал, и не слышал материнский шёпот. В мыслях возвращался к встрече с владыкой. Всё до нитки помнил – как перевалился на своих култышках через порог архиерейского кабинета, как целовал руку. Его тогда поразил аскетически-иконный лик епископа Серафима. Он даже забыл все наставления отца Василия. Стоял, онемевший.

– Слыхал я, рыбу удишь ловко? – Лицо владыки осветила улыбка. – Крупная-то попадается?..

И тут окаменение прошло. После разговора о рыбалке владыка подозвал к себе Гришу поближе. И теперь, две недели спустя, он чувствовал на плечах его лёгкие и горячие руки. Звучали в сознании пугающие слова: «Благословляю тебя, голубиная душа, на написание иконы для подношения государю нашему Александру Третьему Александровичу…».

Четверо суток по протекции владыки жили они при иконописной мастерской братьев Вязовкиных. Сам хозяин, Макар Иванович, сухонький старичок с чёрной кожаной нашлёпкой на левой глазнице, встретил их без зависти, с любовью. Доску иконную кипарисовую велел для него склеить, дал иконописные подлинники святых, с коих списывать. Помог образы на иконе расположить.

Вечерами зазывал их с отцом Василием чаёвничать. Вёл разговоры про иконописные школы древних и теперешние. Указывал Грише на промашки. Называл Андрея Рублёва, изображавшего милующего многотерпящего и всепрощающего Бога, свидетелем Божьего милосердия.

В мастерской подходил неслышно сзади, подолгу глядел, как Гриша работает, крестился и отходил в благоговейном страхе: «Сам ангел святой незримо у малого на плече сидит и писать помогает…».

…Теперь Гриша жалел, что не остался в Самаре наподольше. Домой они, как сказал отец Василий, бежали впереди лошади. Обрадовались, а рано. Взялся писать в тот же день, аж горел весь. Изо всей мочи старался, а дело не шло.

Главный образ иконы – благоверный Александр Невский – ликом выходил похожим, грешно сказать, на басурмана.

Личное[17] до пяти раз переписывал. Две кисти перекусил и не заметил как. А тут, одно к одному, дёсны разболелись, закровоточили. Уж который год в конце зимы распухают. Родители и Афоня глядели на него теперь так, будто у него золотая звезда во лбу. От неудачного начала дела свила в сердце гнездо тоска.

Знал он, что предаваться унынию – только бесов радовать, а ничего с собой поделать не мог. Стены съедать стали. Давясь шерстью, стягивал зубами с печи полушубок, намахивал внакидку на плечи. Без шапки выбирался на крыльцо, на солнышко. Била в порог капель с крыши. Ворковали на подловке голуби. Через занесённый снегом плетень подолгу глядел на сверкавшую снегами пойму.

Извилистой полосой чернели вдоль Самарки приречные вётлы, повторяя изгибы реки. «Скоро таять начнёт, река разольётся, трава полезет, вётлы листвой оденутся, черёмуха зацветёт. Девки с парнями на Пасху в горелки играть выйдут, а я как самовар: где поставят, там и стою…». Так сделалось горько, не продохнуть. Два дня в зубы кисть не брал, нудился душой. Попросил Афоню отнести его в церковь. Хорошо, отцу Василию объяснять ничего не надо. Насквозь видел он своего крёстного сына, чувствовал, что с ним творится. Пощунял мягко:

– Бесы-то как теперь веселятся: православного изографа в печаль-тоску вогнали.

Молись, чадо моё милое, взывай к Вседержителю. Да еды много не употребляй. Обильная пища подрезает у души крылья.

– Сухари с водицей всего-то и потребляю, – сказал Гриша и снова замолчал. Как ни старался разговорить его крёстный, отмалчивался.

– Как рёк Милостивец: просите и воздастся, стучитесь и откроется… В житиях почитай про Александра Невского, – посоветовал отец Василий при расставании. – Помню, сказано, князь был дивно прекрасен ликом. Его по телесной красоте сравнивали с патриархом Иосифом, которого фараон поставил начальником над всей Египетской страною. О его же духовной красоте говорится: «…был милостив паче меры». Такого и пиши. Молись и пиши. Пиши и молись. Господь тебя любит, поможет.

После долгих терзаний Григорий решился на извод.[18] В доличном письме оставил всё по канону: одежду, нимб, крест в правой руке, а лик стал писать, как летописец донёс. Превозмогал боль. Кровь из дёсен текла по черенку кисти, подмешивалась в краски. Опять все не то. На этот раз жалостно как-то глядел благоверный князь. «Не пристало государю на такой образ молиться, – сокрушался Григорий. – Глядит, будто и у него зубы болят…». Как пелена с души спала, утром и вечером молился истово. Взялся есть лук без меры, рот соленой водой полоскать, чтобы быстрее зажило. Перед тем, как взять кисть в зубы, опять молился усердно святым бессеребреникам Козьме и Домиану.

Скоро дёсны перестали кровоточить, и лик святого Александра Невского на иконе красотой и благочестием засиял. Другие образы святых скоро изобразил. Датак разбежался в трудах и озарении, что написал небольшую иконку Николая Чудотворца. Тоже вышла в изводе.

«С таким простым ликом землю пашут и хлеб молотят, – разглядывая её, сказал отец Василий, – но свет в глазах у Чудотворца горний…».

В первых числах марта повезли иконы в Самару. Владыка Серафим строгим взором вглядывался в икону святого князя Александра Невского. Потом расцвёл ликом, перекрестился на неё. Расцеловал троекратно Григория, произнёс:

– Гластится мне, будто левая ланита у благодатного князя чуть румянее, чем правая, а?

Юный изограф в смущении опустил глаза в пол.

Постыдился признаться, что, когда писал левую щёку, дёсны кровоточили и кровь чуть разбавила краску. Икону Николая Чудотворца архиерей долго держал в руках, строжел лицом:

– Для какой надобности написал?

– Николу Чудотворца Гриша, по моему наущению, в дар цесаревичу написал, – ответил за него отец Василий.

– А ведаешь ли ты, Гриша, что наследник родился в один день с Иовом Многострадальным?

– Не ведаю, владыка.

– То-то и оно.

Архиерей звякнул колокольцем. На пороге кабинета возник секретарь.

– Найдите мне скорёхонько икону Иова Многострадального, – велел архиерей.

Минут через десять секретарь, натужась, внёс огромный золочёный альбом:

– Икону не нашли. Вот только в альбоме иллюстрации.

– Иди, сравни, – позвал владыка отца Василия. Гриша остался стоять в отдалении.

Тот долго вглядывался в изображение на альбомном листе, в удивлении поднял глаза на архиерея:

– Велики дела Господни. Скорбь Иова как будто в глаза Николая Чудотворца перекочевала.

– То-то и оно, – потряс головой владыка. – Будто наперёд скорбит.

Он повернулся к Григорию.

– А ты, сынок, не слышишь, вроде гуд из земли идёт?

– Ни разу не слыхал.

– Как-нибудь к земле ухом приникни, послушай…

13

Зыбился чай в чашке саксонского фарфора. Пальцы государя, ещё недавно разгибавшие подковы, дрожали, но голос был твёрд.

– Пока я болен, тебе, Ники, лучше оставаться в России, – император отхлебнул чай.

Наследник нагнул голову, чтобы не встречаться с отцом взглядом. В царских глазах копился страх. У цесаревича сердце разрывалось от жалости к отцу, разом превратившемуся из румяного богатыря в старика с дрожащими руками. Он ощущал неловкость и вину за то, что сам был молод и полон сил. Ему двадцать пять. Полковник гвардии. Объехал полмира. На голове шрам от самурайского меча. Он не мальчик, но муж.

– Папа, я дал Алекс слово приехать в Англию.

– Болезнь, к несчастью, не берёт в расчёт наши обещания, – вступила в разговор царица-мать, находившаяся здесь же, в спальне. – Она должна понять…

В её словах Николаю почудилось до сих пор умело скрываемое нерасположение маман к Алекс. За столом, где шел разговор, сидели все члены семьи. Сестра Ксения отставила тарелочку с десертом. После крушения поезда она осталась горбатенькой. Её сердце полнилось жалостью и к больному отцу, и к обиженному брату. Ксения глазами делала Ники знаки: «Не спорь». Михаил, младший брат наследника, вытер рот салфеткой. Он всегда ел быстрее всех:

– Он же ненадолго. Мы все с тобой, папа.

Государь, упираясь руками в край стола, трудно поднялся и молча вышел из столовой. За ним удалился и наследник.

В своём кабинете он упал спиной на диван, закинул ладони на затылок. Пощупал пальцами рубец за ухом. Лезвие самурайского меча тогда прошло вскользь: «Да… путешествие в Японию было уже после знакомства с маленькой Гессенской принцессой». Её смех, ямочка на щеке…

Когда он увидел её в первый раз, она была ещё ребенком, походила на принцессу из сказки. В другой свой приезд к сестре-великой княгине Елизавете, юной «тётеньке», как он шутливо называл жену дяди – Сергея Александровича, Алекс предстала уже взрослой красавицей. Они танцевали. Разговаривали у окна за старым лимонным деревом. Клоня головку, она перстнем чертила на мёрзлом стекле неясные знаки.

«Я – будущий император. Дал слово своей невесте… Папа слегка капризничает… – возмущался про себя наследник и тут же себя останавливал. – Он нуждается в поддержке…»

Стук в дверь спугнул мысли. Через порог ступил генерал Черевин, начальник охраны и приятель императора:

– Ваше высочество, государь ещё слаб, и вам не следует… то есть, хочу сказать, следует оставаться рядом с ним. Ваш статус…

– Вы большой пессимист, генерал, – цесаревич вскочил с дивана. – Я утром справлялся у Захарьина и других докторов, они настроены более оптимистично. Считают, что кризис, слава Богу, миновал. Да и сам папа намедни строил планы об охоте в Спале.

– Но государь находит нужным, он бы хотел… – Черевин замялся. Наследник раньше никогда не перебивал старших. Этот ледяной тон. Твёрдый взгляд, переломивший его, черевенский… – Поехали бы несколькими днями позже.

– Яхта готова? Я отплываю завтра. – Наследник повернулся к генералу спиной, отошёл к окну. Он теперь всегда будет поворачиваться к собеседнику спиной – в знак окончания аудиенции.

Генерал поклонился коротко стриженому затылку и вышел. Миссия уговорить цесаревича остаться провалилась, но Черевин всё равно в душе был доволен: «Будущий император… Они ошибаются, считая его управляемым. В нём есть сталь».

…Солёный ветер. Прыгучее серебро волн. Вспыхнувшая на солнце белая чайка так похожа на открытую девичью ладонь.

Цесаревич почти всё время проводит на палубе, вглядывается вдаль. В его молодом горячем сердце отдаётся плеск волн, свист ветра в снастях «Полярной звезды». Царская яхта летит к желанным берегам, к златокудрой невесте. А ведь всё чуть не сорвалось из-за болезни отца. Тогда, после разговора с генералом Черевиным, император дал согласие на поездку… «Милая чудная… Её улыбка и впрямь, как солнышко. Она станет моей женой. Какое счастье!.. Ради меня она согласилась принять православную веру… Будем венчаться… Кольцо?! Я забыл про кольцо!..»

Цесаревич заметил вышедшего на палубу протопросвитера Янушева в дорожном облачении. Ветер разметал по груди его седоватую ухоженную бороду. Увидев наследника, Янушев заулыбался, выказывая ядрёные белые зубы. Он доволен своей высокой миссией – преподать каноны Православия будущей царице Российской империи. «Вдруг я действительно забыл кольцо?»

Цесаревич быстро спустился по трапу, открыл каюту, бросился к столу. Тремя пальцами одновременно нажал на медные шляпки шурупов, книжная полка над столом отъехала, обнажив сейф. Набрал шифр, дверца открылась. «Слава Богу, кольцо на месте…

Как отец великодушен и добр и как я эгоистичен в своём счастье. Господи, я готов пожертвовать всем, даже любовью Алекс, только бы он выздоровел…»

…«Полярная звезда», управляемая уверенной рукой, прошла между расступившимися перед ней судами к причалу. Пушечные залпы приветственного салюта взвихрили в небо стаю чаек. Приветствия, казённая радость на лицах встречающих англичан. Цесаревич сам готов помогать сонным лентяям выгружать багаж. Скорый поезд тащится издевательски медленно, а Уолтен-на-Темзе, где ждёт его невеста, так далёк.

…И вот он, вожделенный миг! Гремит оркестр. Наследник русского престола целует морщинистую, в искрах перстней, руку королевы Виктории, но видит одну Алекс. В белом длинном платье с пелериной на узких плечах она прекрасна. Глаза – в половину лица, они светятся радостью и любовью. В сиянии орденов провозглашает что-то на немецком языке осанистый старик, оборотив в его сторону пики усов. Это германский император Вильгельм II. Он за союз русского цесаревича с Гессенской принцессой Алисой-Викторией-Еленой-Луизой-Беатрисой, дочерью Людвига IV Гессенского.

Николай почти не слышит Вильгельма. Его сердце трепещет от нежности и жалости к невесте. Как она беззащитна и уязвима посреди все этой придворной толпы, в перекрестьях завистливых взглядов. Цесаревич ловит её любящий взгляд и отвечает дядюшке Вилли невпопад такое, что тот роняет на паркет трость. Но вот волна придворных и родственников схлынула. Они остались втроём. Алекс сидит в кресле. Их разделяет несносный золочёный столик и бабушка Виктория. После обильного застолья королева едва удерживает зевоту. Русский наследник вручает ее внучке кольцо с чудной розовой жемчужиной, брошь, искрящуюся сапфирами и бриллиантами, золотую цепь со сказочным изумрудом и колье Фаберже чистого жемчуга. Сияние всех этих сокровищ плещет в лицо королеве, как родниковая вода, прогоняет дрему: «Как они богаты, эти русские…». Она ловит себя на чувстве зависти к внучке, будущей российской императрице.

– Не забудь свою бедную бабушку, Алекс, когда станешь императрицей. – Виктория уходит, оставляя их вдвоём. Алекс берёт жениха за руку и уводит в свою гостиную. Прежде чем их губы встретились в поцелуе, он успел заметить расписных матрёшек и тёмную икону Спасителя в святом углу. «Как она трогательна и прекрасна в стремлении познать веру и обычаи моей Родины…». Губами он чувствует трепетанье её губ, силящихся говорить по-русски.

– Ты мой ангел… Слава Богу, мы вместе, – произносит Алекс слова, которые она сотни раз повторяла в ожидании его визита.

…Они помолвлены. Королева Виктория на своём знаменитом шарабане, запряженном пони, катает их по Виндзорскому парку. Утренние солнечные лучи золотят макушки дубов, жёлтыми полосами ложатся на подстриженную траву. Шуршит под колёсами листва. В чистом воздухе терпкий запах конского пота. Ники и Алекс сидят на заднем сиденье рука в руке. А потом они плавают на электрической лодке по Темзе. Всё так же – рука в руке. Кто сказал, что любовь слепа?! Она, будто второе солнце, вспыхнувшее в сердцах двоих, залила благодатным сиянием всё вокруг. Река, деревья, птицы, рыбы, люди необыкновенно прекрасны. Проплывающие мимо на лодках мужчины и женщины улыбаются и приветствуют их. Они вдвоём завтракают на берегу. Он платком вытирает ей испачканную клубникой щёку, и она часто-часто смаргивает…

…Ночью, оставшись один, наследник прочёл запись, сделанную Алекс вечером при расставании в его дневнике: «Когда меркнет дневной свет, погружаясь в тьму ночную, мрак облит солнечным светом при воспоминании о твоём лице. А утром всё мне шепчет любимое имя и я просыпаюсь для того, чтобы любить тебя ещё больше и больше. Любовь – единственное, что мы не теряем на земле. Она подобна прохладной реке, становящейся всё шире и глубже, приближаясь к морю, которая заставляет зеленеть луга и цвести цветы. Она протекает через рай и её называют Рекой Жизни. Да, воистину, любовь – высшее на земле благо, и жаль того, кто её не знает…».[19] Дочитав, Николай долго сидел недвижно, зажмурив глаза.

«…Она так чиста. Я недостоин её… Должен покаяться перед ней. Но это её больно ранит. Безжалостно… Если же утаю, то не смогу быть до конца искренним… Пусть это будет мой крест. Наказание за грехи юности. Но какими словами, не оскорбив её чувств, рассказать о своём увлечении юной балериной Матильдой Кшесинской? Как он приезжал к ней в гости с двоюродными братьями великими князьями Сергеем, Георгием и Александром.

Устраивали маскарады, пили шампанское. Как она танцевала в его честь. Лебединое пёрышко… Это надо нести, как духовные вериги, всю жизнь…».

Перед сном, как всегда, он молился перед иконами. Не так давно самарский губернатор преподнёс отцу икону Александра Невского, а ему передал небольшую, в две ладони, иконку Николая Чудотворца. Сказал при этом, что обе иконы – нерукотворные. И написал их зубами безрукий и безногий молодой крестьянин с Волги Григорий Журавин. С тех пор Николай всегда возит эту икону с собой. Наследник уже в который раз вглядывается в лик Николая Чудотворца. Простоватый, широк в скулах, глаза твёрдые.

«…Он бы не утаил, – как холодной водой, окатила мысль про неведомого убогого иконописца. – С тайным грехом Господь бы не сподобил его писать иконы… А мне идти под венец, на царствование…». Само желание утаить от Алекс юношеское увлечение показалось ему теперь постыдным.

…Наутро состоялось объяснение. Дошедший до нас дневник государя Николая Второго избавляет от нужды домысливать, как будущая императрица восприняла его признание. Вот что Алекс написала в дневник наследника: «Мой дорогой мальчик… Верь и положись на свою девочку, которая не в силах выразить словами своей глубокой и преданной любви к тебе. Слова слишком слабы, чтобы выразить любовь мою, восхищение и уважение. Что прошло, то прошло и никогда не вернётся, и мы можем спокойно оглянуться назад. Мы все на этом свете поддаёмся искушениям, и в юности нам трудно бывает бороться и противостоять им, но, как только мы раскаиваемся и возвращаемся к добру и на путь истины, Господь прощает нас… Твоё доверие меня глубоко тронуло и я молю Господа быть всегда его достойной. Да благословит тебя Господь, бесценный Ники!».

Но не бывает счастье долгим для влюбленных. Ветер гудит в снастях. «Полярная звезда» уносит влюблённого наследника домой, в Россию. Навстречу тяжкому золотому кресту государя и…венцу терновому.

14

Давно Гриша собирался написать икону святой мученицы Марии Египетской. Афоня по его просьбе досточку липовую приготовил. Долотом ковчежец[20] выбрал, ровнёхонько лузгу означил, поля.[21]

Нашёл Григорий в оставшихся от Данилы образцах икону Марии Египетской. Дня три процарапывал на доске фигуру, откладывал, нудился. Перечитывал «Житие». Представлял, как тридцать лет в пустыне, среди песков, под пронзительным солнцем, мученица отмаливала грехи. Иссохшая лицом, без одежды, не видя людей, молила Бога за всех грешников. И как после смерти свирепый лев когтями рыл ей могилу…

Всякий раз белая поверхность иконной доски, как первый снег, освещала гришину душу радостью. И, казалось, будто не он проводил линии и штрихи, а сами они проступали на дне ковчежца. Душа потревоженной птицей над гнездом витала над иконной доской. Привычно клонясь над столом, по образцу рисовал глаза, овал истончённого постом лица, нос, сухую нитку губ. Откидывался, пристально вглядывался в изображение… Всё было то… и не то. Макал широкую кисть в мел, мотая головой над доской, будто яростно не соглашаясь, широкими мазками забеливал написанное. Ждал, пока подсохнут белила. С привычным, годами выработанным, упорством опять склонялся над столом… И пришло-таки состояние, которое он так любил. Когда каждая наносимая линия, штрих, тень были верны. Он почти не прерывался, чтобы отойти, посмотреть. Был уверен. Пресный вкус дерева во рту от прикушенного черенка кисти будил голод. От долгого напряжения ломило скулы, ныла спина.

Отец с Афонькой с утра уехали на мельницу. Мать, видно, куда-то ушла по делам. Тихо. Никто не отвлекает. Будто из белых песков египетской пустыни, проступал на иконе скорбный лик великомученицы Марии, светлый и аскетический. Очнуться от работы заставил коровий мык. «Неужто стадо разогнали, – подивился Гриша. – День осенний, как свечечка, догорает…». Трудно распрямился. Хотел опустить кисть в стакан с водой и не смог. Сведённые судорогой челюсти не разжимались. Он долго тёрся скулами о плечи. Страшная ломота отдавала в голову. Жмурился, терпел, пережидая, пока отпустит. Покатилась, наконец, вывалившаяся из зубов кисть. Гриша открыл глаза, вздрогнул – с непросохшей иконы глядели глаза матери. И тут коровий мык под окном, тишина в доме, чувство голода сошлись в одно, испугали: «Где мамака? Никогда не пропадала на весь день…».

Привалясь плечом к притолоке, взгромоздился на порог, лбом отворил дверь в избу. Загораживала свет, пялилась в окно слюнявая коровья морда. От захлёбистого рёва позванивало стекло: просилась доиться.

Мать лежала у стенки на лавке, лицом кверху. Глаза закрыты.

– Мамак? – плохо владея скулами, шёпотом позвал Гриша. Не дождавшись ответа, закричал во весь голос. Тени с глаз слетели, мать повернула голову. Сверкнула слезинка:

– Целый день голодный, а я тут разлеглась, – трудно выговорила Арина. Ухватилась рукой за угол подоконника, приподнялась и опять упала головой на подушку. – Скажи, как кто из меня всю силу, будто воду из тряпки, выжал…

Гриша стоял почти вровень с лицом лежавшей на лавке матери. Больше всего его пугали её провалившиеся глаза и по-покойницки сложенные на груди руки. Сердце заныло от вида её босых ступней с чёрными растрескавшимися пятками, страшными в своей обездвиженности: «Весь день лежит здесь, а я там рисовал».

Он кое-как добрался до бадьи с водой. Привычно закусил ручку деревянного ковшика. Зачерпнул, поднёс матери.

– На, попей.

Арина привстала, кривясь от боли, выпила всё до капли. Гриша посунулся взять из её рук ковшик. Ткнулся губами в материнскую руку.

От самого его рождения эта рука утирала ему слёзы, кормила с ложечки, гладила по голове, крестила на сон грядущий. Первый раз в жизни коснулся он её нечаянным поцелуем.

– Вот и ты мне воды принёс, – тихо улыбнулась Арина. – Сподобил Господь.

– Чо болит-то?

– Губы у тебя, сынок, все чёрные. Постой-ка, оботру.

– Сам оближу, – отклонился Гриша. – Может, Кондылиху позвать? Я шементом…

– Земля сырая, обваляешься, стирать некому. Побудь около меня, мне и легче станет. Пока никого нет, хочу я, Гришатка, покаяться. Пока лежала, думала всё… Может, за мои грехи ты эдаким обрубышком уродился… – Арина дрогнула голосом. – Было мне тогда годов четырнадцать. Ходила по селу побирушка, Лена-Баляба, страшная, волосья клочьями, все в репьях, одёжа рваная. Из лохмотьев обрубки рук красные торчат. Дают ей милостыню, хлеба кусок ли, яичко, она культями, как зверь лапами, берёт, скалится… – Арина привстала на локтях, собралась с силами. – Сказывали, раньше она красивая девка была. На масленицу каталась с приказчиками. Её вином напоили и за селом из саней вывалили. Она, хмельная-то, возьми в снегу и усни. Руки отморозила и вроде как умом тронулась. Я её, бывало, как завижу, так ворота на шкворень запираю и собаку с цепи спускаю. Собак она боялась страсть как. Бабушка Хрестинья, покойница, ругается на меня. «Баляба за грехи наши страдает…». «Нету у меня грехов, – кричу на неё. – Виновата я, коли ею гребую? Как увижу обрубки от рук, есть не могу…». Может, за Балябу меня Господь таким тобой и наказал? За грехи мои мучаешься. Прости меня, Христа ради.

– Ничо я не мучаюсь. Слава Богу, икону вот нынче дописал, – чуть не плача от жалости к матери, отвечал Гриша. – Чо у тебя болит-то?

– Рассказала, и легче сделалось, – просветлела лицом Арина. – Ноги, сынок, меня не несут… Видно, все веревочки во мне истрепались, все палочки изломались. Слава Богу, наши приехали. – В окне промелькнула телега с мешками.

– Из новины блинцов бы испечь, – скорбно вздохнула Арина. – Лежу тут, вытянулась вдоль лавки. Зорька не доена, куры-гуси не кормлены…

Зашли в избу Никифор с Афоней, наполнив избу сытным мучным духом. Первым делом потянулись к бадье с водой – ковша нет. Тогда заметили на лавке Арину. Присмирели. Потоптались, поспрашивали, что болит, ушли ссыпать муку.

…Болезнь сушила Арину. Но ясными холодными днями стало вдруг получше. Начала вставать. Хлопотать по хозяйству. Никифор с Афонькой отговаривали:

– Полежи, отдохни, мы сами управимся.

Гришатка ходил как в воду опущенный. Материнское лицо истончалось, всё больше обретало черты иконного лика. Казалось Грише, мать теперь смотрела поверх всего, ещё вчера столь милого её сердцу, туда, куда предстояло скоро уйти. Сердцем чувствовал, как рвутся незримые нити, скреплявшие её с ним, со всем земным миром. Эту отстранённость Арины ощущали и Никифор с Афоней. Они стали как бы стесняться её и старались без особой нужды в избу не заходить.

…Когда в остылом ноябрьском воздухе закружились первые снежинки, мать попросила покликать отца Василия. Он тотчас явился. Румяный с холода, в своей старенькой ряске, поверх которой был надет зипун. Посунулся к жаркому зеву печки, вытянул настывшие без варежек руки.

– Экий холодина завернул, вороны и те попрятались, – радуясь живому огню, сказал отец Василий. – Щас, Матвеевна, малость руки согрею, персты не гнутся. К приходу священника Арина обрядилась во всё смертное. И теперь лежала совсем чужая. Отец Василий застелил табуретку чистой холстинкой, положил на неё серебряный крест, Евангелие и велел всем выйти из избы.

В мастерской было сумрачно. Из-за двери долетал лишь что-то бубнивший голос отца Василия. Убитый горем, Никифор исподлобья поглядывал на сыновей. Афонька, хоть и старший, жался к Грише. На столе тускло отблёскивала недописанная икона. Все трое молчали. Там, за дверью, совершалось великое таинство – приготовление к уходу в иной мир, куда в свой час предстоит шагнуть каждому из нас.

Отец Василий исповедовал и соборовал Арину. Горячими сухими губами поцеловала она ледяной крест и Евангелие. Откинулась бессильно на подушку. Трудно ворочая языком, попросила позвать Никифора и детей.

– Никиша и ты, Афоня, целуйте крест, что не бросите Гришатку.

– Не сумлевайся, – задрожал голосом Ники-фор. – Сын мне чать, а ему брат родный…

– Приведёшь молодушку. Ей он не нужен. Афоня женится. А он с кем? При отце Василии целуйте крест, что не бросите Гришу.

В эту минуту закатное солнце осветило избу. Крест в подрагивавшей руке священника загорелся, будто слетевший с небес трепетный ангел. Никифор опустился на колени, поклонился до полу.

– Прости, Арина, обижал тебя, не жалел…

– Бог простит, Никиша. Гришу жалейте, не обижайте…

– Обрубышек мой желанный, – тихо, но быстро заговорила вдруг Арина. – Не ропщи на убожество, это тебе награда. Господь всех нас дал тебе в услужение. Гони мысли про собачье бесиво. Не обрадуй сатану… Как тут хорошо, всё рас… цветает…

Отец Василий потом утверждал, что она сказала «рассветает». Гриша услышал же «расцветает». Ночью Арина умерла. Отец Василий, забежавший ещё по-тёмному проведать, положил на ее глаза пятаки. Чеканные двуглавые орлы крылатились на её навеки сомкнутых веках. Когда выносили покойницу из избы, не догадались убрать наваленные в сенях мешки с мукой. Не хватало места развернуть гроб в двери. «Ишь, не хочет Арина из дома уходить. Кто без неё обрубыша будет обихаживать…», – шептались бабы.

Отпевали Арину в церкви. Всё село горевало. Только теперь Никифору сделалось ясно, как желанна до всех и добра сердцем была покойница.

После поминок Гриша велел отнести его в мастерскую. Присел на лавку с краю, будто чужой. В ушах ещё звучали причитания и голосьба, стук мёрзлых комьев о доски. «Мы ушли домой в тепло, она там одна в мёрзлой земле… ночью, – первый раз после смерти матери заплакал навзрыд. Долго сидел в оцепенении, уткнув подбородок в грудь. С обсыхающей у стены иконы Марии Египетской на него с любовью и скорбью глядели материнские глаза.

Девять дён прилетала, билась в окно желтозобая синица. Гриша ртом набирал из закрома пшеницу, сыпал снаружи на подоконник. Синица отпархивала, но не улетала. На девятый день прилетела, присела Грише на плечо. Тенькала, будто весточку передать хотела, после этого раза пропала. И Гриша почувствовал, что тоска отпустила.

15

«Я скверная бесстыдная воровка. Убить меня мало, не то, что прощать…» – мял в горсти мокрую от слёз бородищу купец Зарубин, читая письмо дочери. Строчки плавали в глазах: «Это меня убить мало. Довёл девку. Единственная дочь, а я… Как евангельский отец блудного сына встречал? В лучшие одежды одел, самых жирных тельцов для пира заколол. Радовался. А я лиходей своему дитю. Всё деньги одни на уме. Всё дела обделываю. Напишу, чтоб приезжала. Тут заскучает, куплю ей в Самаре дом. У Трифонова возьму за долги на Соборной. Выезд ей куплю не хуже губернаторского. Единственная, чать, дочь-то у Зарубина…». В тот же вечер написал ответ, умолял вернуться.

…За год, проведённый вне дома, Мария Спиридоновна, казалось, прожила ещё одну жизнь. Украв деньги и бежав, чтобы спасти жениха от каторги, она представляла себя чуть не Жанной Д’Арк, восходящей на костёр любви. Добилась свидания с Георгием на пересыльном пункте. Худой, обросший, он рассмеялся ей в лицо, когда предложила ему откупиться от каторги: «В своём ли ты уме, Маша? Предлагаешь унизиться до сговора с палачами…».

…Уже в Петербурге она узнала, что по дороге на каторгу Георгий бежал. Его переправили через финскую границу в Швейцарию. Из Берна он уехал в Париж… Всё это время Мария Спиридоновна жила на съёмной квартире о двух комнатах на Фонтанке. Её опекали и поддерживали друзья Георгия. Когда он вернулся из Парижа, тут же сочинили легенду, будто он – инженер, представитель швейцарской фирмы по продаже швейных машинок. Георгий предложил ей роль горничной. По сути же Марья Спиридоновна работала связной, курьером. Ездила в Москву, Киев, Казань. Передавала деньги, химикаты, документы членам местных боевых организаций. Расцвеченная авантюрами, опасностями, приключениями, жизнь притягивала её сатанинской силой.

…Однажды, вернувшись из поездки раньше времени, она застала Георгия с женщиной из их же организации, Норой Алмаз.

Раньше Георгий показывал ей стеклянные трубки-детонаторы со свинцовыми грузами внутри, заполненные серной кислотой. Объяснял, что при ударе трубки лопаются, кислота проливается в бертолетову соль, смешанную с сахаром. Вспыхивает, взрывая гремучую ртуть с динамитом.

То, что увидела тогда Маша в спальне, было для неё равносильно взрыву этой самой гремучей ртути. В тот же день она съехала на другую квартиру, наплевав на конспиративный сценарий. Каров кинулся следом с объяснениями. Долго разглагольствовал о половой пропасти, разделяющей физиологические потребности и возвышенную любовь. Мария молчала. Она терпела его речи до момента, пока Георгий не обвинил в своём грехе… её же. Будто с её стороны было эгоистической жестокостью отказывать ему в удовлетворении физиологических потребностей. Тогда она закатила ему затрещину, от которой у Карова слетела с головы шляпа. В тот же вечер и написала отцу покаянное письмо.

Получив ответ, засобиралась домой. Каров падал на колени, умолял, грозился, хватал за руки: «Мы не можем тебя отпустить, ты слишком глубоко посвящена в наши дела… Как мне жить без тебя?». «Спроси у Норы», – отвечала она с ледяным бешенством.

Спиридон Иванович встретил дочь не хуже, чем евангельский отец блудного сына. Словом не обмолвился о побеге и деньгах. Вознамерился, было, собрать гостей, но Мария попросила не делать этого. Боль от «взрыва» не проходила. Отец взахлёб рассказывал про новые салотопни, возил показывать купленную паровую мельницу. Хвалился хлебным контрактом с англичанами. Маша слушала, вежливо удивлялась, иной раз переспрашивала. Желала, но не могла мысленно спуститься с вершин эсеровских идеалов борьбы, откуда отцовские салотопни, мельницы, амбары смотрелись оскорбительно грубыми. И сам отец в дорогом загвазданном сюртуке, в перстнях и всеобщем почёте больше не вызывал у неё трепетного преклонения.

«Не распушай перед ней перья, – осаживал себя Зарубин, натыкаясь на вежливое равнодушие. – Откуда в ней вышина такая взялась? Будто царица…». И… старался угождать дочери ещё пуще.

Маша и сама была бы рада вернуться к допетербургскому цветению души, «когда из сердца стихи лились и бескрылые грачата в высокой траве прыгали». Но приобщённость к кругу людей, присвоивших себе право выносить приговоры и лишать жизни великих мира сего, яд гордыни и цинизма выжигали её душу.

…Через две недели Спиридон Иванович отвёз дочь в Самару и поселил на Симбирской улице, в деревянном доме с резными наличниками о девяти комнатах, нанял прислугу. В одиночестве Мария то и дело возвращалась в мыслях к своему петербургскому житию.

Жалела селезнёвского учителя, который по одному её слову бросил всё и уехал за ней. Человек бесхитростный и робкий, он в ужасе отшатнулся от Карова и его друзей-бомбистов. Пытался отговорить и её. Но отчаялся, видя её безразличие к себе. Устроился корректором в газету. Женился на дочери дворника, у которого снимал угол. Жил, работал, гордился тем, что ходит по мостовым, где некогда «скакал» Медный всадник.

Мария Спиридоновна содрогнулась и в то же время обрадовалась, когда на пороге её дома появился сумрачный господинчик в чёрном, до горла застёгнутом пальто и по-гоголевски разделёнными на две стороны волосами. Дьячок, как тут же она окрестила гостя, передал ей письмо от питерских боевиков, помеченное внизу листа буквами «КВ», означавшими «Красный ворон». В послании содержалась просьба через Дьячка связаться с местными боевиками и «елико возможно» помочь деньгами. Почерк был незнакомый, но по «елико возможно» она будто услышала голос Георгия. Окинуло жаром. С пугающей ясностью почувствовала, как она хочет его видеть.

За чаем Дьячок, представившийся Михаилом, рассказал, как в Швейцарии он встречался с Азефом[22]. Говорил о нём истерично восторженно. Вихрь чувств, взметённый этим разговором, ночью унёс Марию Спиридоновну памятью в ту первую встречу с Азефом.

…Они ликовали тогда после удавшегося покушения на начальника женской тюрьмы генерала Шамолина, служаку и хама. Его приговорили к смерти за жестокое отношение к заключенным-больным туберкулёзом. Генерал приказывал сажать арестанток в сырые холодные карцеры даже за самые ничтожные провинности, морил голодом. Он умер от потери крови на пороге больницы, Все присутствовавшие в тот вечер пили шампанское за удачную операцию, кричали тосты. И, как показалось тогда Маше, непроизвольно состязались в грубых и злых обличениях «царских сатрапов», «вампиров со звёздами», «берёзовых голов». Позже она поняла: охваченные внутренним смятением, они так успокаивали свою совесть. Обеляли себя, представляя жертв чудовищами и тиранами. Лишь один человек не участвовал в этой словесной оргии – тостогубый рыжий господин лет сорока в дорогом, ладно сшитом костюме в серую полоску. Он сидел в кресле в углу, будто впаянный в незримый куб, куда не проникали ни взгляды, ни голоса. На гладком лице стыла поощряющая усмешка. От его взглядов Марии Спиридоновне сделалось зябко. Показалось, будто он насылал на неё невидимых гномиков с ножницами, которые резали на ней платье, обнажая тело. Поймав её смущенно-негодующий взгляд, рыжий человек вывалился из своего «куба», подошёл к ней, заговорил захлёбисто:

– Все радуются, а герой наш страдает, – глазами указал на пьяного бомбиста. – Тебе, Изя, жаль убитого двуногого чудовища, которое пожирало наших товарищей. Ты привёл в исполнение наш приговор. Ты – дворник, сметающий с тротуаров российской истории псов тирании. Ты рушишь препоны на пути народа к свободе и демократии! Я предлагаю тост за смерть душителей свободы! Их смерть – наше бессмертие!

– За смерть! Это гениальный тост. Азеф, вы гений, – кричал тогда вместе со всеми и Георгий Каров. – Выпьем за их смерть и наше бессмертие!

Аплодировали, чокались, целовались. Мария, не пригубив, отставила бокал с вином.

– Вам противно? – Она обернулась на голос. Азеф за её спиной отирал платком белую накипь в уголках губ, улыбался. – Вы, говорят, купчиха? – Не дожидаясь ответа, продолжил. – Странное дело. Ваш родитель сколачивает капиталы на эксплуатации людей. Его же деньги идут на борьбу с эксплуататорами. – Взгляды-гномики взрезали платье на груди, на бёдрах.

– Хотите, я доверю вам метнуть бомбу в князя С.? Нет, нет! Такая красота не должна лечь на алтарь борьбы. Она должна получить продолжение в потомстве. Вы любите Карова?

– А вы не из жандармского управления?

– А вы не из допросного отделения?

– Служу там… купчихой.

– О-о-о, в вас есть динамит. Поедемте со мной в Париж, нет, в Ниццу?.. Я подарю вам сказку наяву…

…От того вечера её отделяли полтора года и пространство величиной в три Европы. Приезд Дьячка всколыхнул память, и Мария Спиридоновна с удивлением поняла, что хотела бы встретиться с Азефом ещё раз. Здесь, в Самаре, от скуки она организовала у себя что-то вроде студенческих посиделок. Привлечённые радушием красавицы-хозяйки, а также хорошим столом, в её доме стали собираться студенты-разночинцы, молодые чиновники. Наперебой ухаживали за ней. Состязались в остроумии, устраивали спиритические сеансы. Будто тетерева на токовище, схлёстывались в словесных баталиях. Маша дорогой курочкой сидела в сторонке. Ей льстили объяснения в любви, стычки между поклонниками, сцены ревности… Но сердцем её, как она ни злилась, до сих пор владел Каров. За окнами трещал мороз зимы 1889 года…

16

Афоня подкрался сзади, заглянул в рисунок, засмеялся: – Никак Дашку Вакину рисуешь?

Гриша навалился грудью на лист, загораживая, вспыхнул маковым цветом. В эту зиму повадился он с Афоней и Гераськой посещать вечёрки. Парни и девки с их конца села кучковались в избе у бабки Кондылихи. Приносили с собой дрова, свечи, закуску. Та и рада. Сидела на печи, ни в какие разговоры не встревала, но всё слышала, всё подмечала. Девки пряли пряжу, вязали. Парни лузгали семечки, насмешничали. И те, и другие приглядывались друг к дружке. Афоня вторую зиму ходил на эти посиделки. Гриша, пока жива была мать, про них и знать не знал.

После смерти Арины в семье Журавиных пошло нестроение. Никифор не поспевал стряпать, всех обстирывать и скотину обихаживать. Серчал на Афоню. Заставлял жениться. Парняге шёл двадцать восьмой год, а он всё упирался. Гриша и совсем сделался молчуном. Отец и так, и эдак пытался его развеять, тот отмалчивался. Лежал, глядел в потолок. Тогда-то и подговорил он Афоню с Гераськой вытащить Гришу на вечёрки.

Первые разы они его чуть не силком одевали, везли на санках к Кондылихе.

Сажали на лавку в уголок. Он глядел, слушал. Скоро Гриша уже знал все нехитрые сердечные тайны своих ровесников. Переживал за брата. Светом в окошке сделалась для Афони Нюрашка Ивлева. Собой миленькая, личиком беленькая. Очи сокольи, брови собольи. Руса коса до шелкова пояса. Девка на язык вострая. Афоня к ней и подходить боялся, не то что свататься. Она в мясоед двум богатым женихам от ворот поворот дала. Грише она совсем не нравилась, а Афоня убивался. Туда, где Нюрашка, на крыльях летел. Вот и ныне. Одели они с Гераськой на Гришу ещё при Арине справленный полушубочек, шапку, валенки короткие. Посадили в кошёлку на санки и залились вдоль улицы. У бабки Кондылихи посреди горницы – ткацкий стан.

Четверо девок, наладив основу, челноками ткали ковёр. Другие сидели на лавках, сучили шерсть, вязали. Парни, человек пять, лузгали семечки прямо на пол, сталкивали друг друга с лавки. Афоня с Гераськой занесли Гришу в избу, посадили. Топилась печь, под потолком плавал дым, видно, недавно затопили. От дыхания шёл пар. С печи, как из норы, выглядывала бабка Кондылиха.

– О-о, Гриша пришёл, – обрадовались девки. – Будет, кому подпевать нам.

– А я? Я вам подпою! «Когда б имел златые горы», – во всё горло забазланил Гераська.

– Как у нашего козла шерсть вся вылезла со зла, – выкрикнула Нюрашка Ивлева. От хохота печка вместе с бабкой Кондылихой подпрыгнула, пуще задымила.

– Гляди, нисколь не вылезла. – Гераська сдёрнул шапку, тряхнул копной волос перед Нюрашкой. – Пошто брешешь?

Попытался обнять её. Смех, возня.

– Черти, тише, стан сломаете!

– Его и так разбирать время. К общей радости ткацкий стан прислонили к стене, освободив середину горницы. Становились парами, играли в ручеёк, в хлопушки, в жениха с невестою. Гриша ждал.

…Когда затевались игры, она, будто нечаянно, садилась рядом. С первого вечера он ловил на себе жалостливый взгляд серых ласковых глаз. Не сразу признал в этой статной девушке с чистым румяным лицом вакину дочь. Летом, босая, в линялом сарафанишке, с отцом пасла стадо. А тут нарядная, в полушалке. Сёмка, грузчик с пристани, за руку в круг её потянул, она вырвалась. Подбежала, села рядом. Раскраснелась, глаза смехом брызжут:

– Дурак, руку чуть не выдернул, – заправила растрепавшиеся волосы. – Скучно тебе, Гриш, с нами?

Он краснел, не знал, что ответить.

– А правда, ты тётке Поле зубами письмо написал?

– Было дело.

– Я руками-то не умею. Это какую память надо иметь все эти «буки»-«веди» в слова связывать… А ты, когда карандаш в рот берёшь, язык куда деваешь?

– Никуда, – глядел на неё, как зачарованный, каждую чёрточку, каждый лучик улыбки замечал.

– И не мешается он тебе?

– Не знай, не замечал…Воротясь домой, набрасывал на листе овал лица. Она будто напротив стола стояла, круглила в удивлении серые глаза: «Ух, ты…».

За масленицей с блинами и игрищами пришёл Великий пост – поджимай хвост. Вся православная Россия от государя императора до кабацкой пьяни и рвани просила друг у дружки прощения, строжела в еде и чувствах. Отец Василий в проповеди так прямо и провозгласил: «Поститесь, братья и сёстры, духом, а не брюхом!..». Покаянием, постом и молитвой высветлялось в душах божественное начало. С креста, с горних высей, простирал Христос изъязвлённые гвоздями ладони, раскрывая объятья всем страждущим.

Григорий сызмальства любил пост. Тишина и упокоение опускались на сердце. В пост и иконы писать было легко. Как пригодились ему сейчас те наброски лика, что он делал тогда, ещё до смерти Арины.

…В ту весну долго держались холода. А перед Пасхой разом отпустило. Солнце пекло, как лопатой снег согребало. И по ночам не морозило – била с крыш капель. Улица сделалась длинной, во всю деревню, лужиной. Вода аж в сани заливалась.

В Страстную субботу ночью взломало лёд на Самарке. На Пасху всё село на берег вывалилось. Мужики в орлянку играли. Взлетала над головами подброшенная монетка: орёл или решка? Кто не угадал, бил в огорчении шапкой оземь, рассчитывался. Бабы, нарядные, стояли поодаль кучками, лопотали наперебой, смеялись ядрёно. Парни с девками в лапту играли, кто побойчее – разувши. Тепла дождались. Солнце радугой играет, река блестит, крыги в ледовых заторах дыбятся.

Гришу Афоня на берег на тележке вывез. На землю ссадил, а сам с парнями залился. Гриша в обновах – картуз, рубашка и пиджак с иголочки. Крутил головой на стороны, глазами искал Дашу. А как подошла – не заметил.

В душегрейке, на плечах платок каёмчатый красный. Весёлая, ладная. Гриша ей чуть выше пояса. Остановилась шагах в трёх. Огляделась, нет ли рядом пенька, брёвешка какого, чтобы присесть – с ним сравняться. Подошла совсем близко, подол коленями сжала, присела на корточки. Яичко крашеное в карман ему положила. Зарумянилась.

– Христос Воскресе, Гриша.

– Воистину Воскресе, – догадался он, что она похристосоваться хотела, покраснел до корней волос. Молчали, глядели как быстрым течением разворачивает поперёк длинную, в ширину реки, льдину.

– Залезь в карман. Там подарок. – Гриша повернулся к Даше боком.

– Мне?

– А то кому же.

Посунулась. Совсем близко он увидел ямочку на щеке, просвечиваемое солнцем крылышко носа.

– Тут бумага одна.

– Доставай её. Вытащила скрученный в трубку лист. Развернула:

– Ой, кто это?

– Ты.

– Я-а-а? Чисто барыня. За что ты меня так? – глядела на Гришу во все глаза, вот-вот слёзы от смущения покатятся. Глядя на неё, и сам художник вспыхнул, будто маков цвет. Выручил их истошный крик на весь берег:

– Держи её! Наперерез иди!

– Гляди, Гриш, лиса петуха тащит.

– Где?

– Вон, на льдине!

– Это не петух, утка.

Крики, свист, лай. Метались вдоль кручи собаки, не решаясь прыгнуть в ледяную воду. Парни отламывали от кручи комья грунта, швыряли в метавшуюся по льдине лису. Рыжая выронила из пасти добычу, крутилась на дальнем конце льдины. Грязно-белая утка кувыркнулась с льдины в воду, поплыла к другому берегу. Быстрое течение несло её за поворот.

– Наша утка. – Долгоногий Ванька Семёнов в распахнутой поддёвке, с вилами в руках никак не мог раздышаться: – Мать хотела на лапшу зарубить. Зараза, с задов по бурьяну подкралась… Чуть вилами не достал. Акульке бы на воротник.

Тем часом льдину с живым воротником уносило по течению.

– Гляди, Гриш, – Даша схватила его на плечо, – щас он её.

Из-за прибрежных кустов серой стрелой вылетел ястреб, почти цепляя крыльями воду, пал на утку. Течением закружило выбитый когтями белый пух. Народ на берегу закричал, заулюлюкал, полетели кверху шапки. Ястреб кинулся в вершину ветлы и пропал. Утка вынырнула далеко по течению. Выкарабкалась на другой берег.

– И воротник уплыл, и лапша уплыла, – подошёл к ним Афоня. – Не замёрз, Гринь? А то домой давай отвезу.

– Побуду ещё немного.

– Как соберёшься, шумнёшь. Я ещё один кон в лапту сыграю.

Даша ладошкой отёрла глаза, шмыгнула носом.

– Ты чо?

– Жалко, Гриш. Все на неё, бедную, накинулись. Лиса чуть не задушила, ястреб подрал…

– Господь не попустил и цела осталась.

– Станет Господь за каждой уткой глядеть, – подняла Даша мокрые глаза. Улыбнулась, повертела в руках скрученный в трубочку портрет.

– Ты видала, как утром роса на траве блестит? Каждую капельку луч солнца находит, так и Господь всякую живую тварь видит.

– И нас с тобой?

– И нас.

– А ты этот портрет долго рисовал?

– Дня два. Похожа?

– Я в зеркале не такая. Тут вроде барышня какая вышла, – бросила в воду камешек, засмеялась. – Нюрашку Ивлеву бы срисовал, она красивше.

– Ты ликом светлее, и глаза… – Гриша угнул голову. – Глаза добрые у тебя.

Темнело. Ясный месяц повис над тёмными шатрами вётел. Дыбились, лезли с хрустом на берег из тёмной воды белые льдины.

– Даш-ка-а, ты где-е?! – раскатилось по речке. – Иди, тебя Сёмка ищща-а-а!

Металось в речных берегах, пропадало за поворотом эхо, а всё тот же звонкий, радующийся своей вешней силе, девчоночий голос опять летел в темень:

– Даш-ка-а, ты под кручу не свалилась?!

– Гриш, – дрогнула голосом. – Сватается он. Идти мне за него?

– За Сёмку-то?

– Мать заклевала, соглашайся да соглашайся. На лошадь деньги сулил. Отец всё кашляет, а нас, окромя меня, семь ртов, – она говорила сбивчиво, жарко. От слов её гришино сердце обрывалось.

– Вот как скажешь, так и сделаю, – положила Даша руку ему на плечо. Ладошка подрагивала, жгла. – Чего молчишь?

– Не знаю, что говорить-то.

– Будь моя воля, я бы за тебя пошла. Сеньке, ему одно надо… – Замолчала. С плеском рушилась в воду подмытая течением круча. Вода от берега расходилась лунными кругами.

– Я ж как камень на шее у тебя повисну.

– Я тебе всёшеньки-всёшеньки буду угождать…

– Дашка-а-а, ты не утопла-а?!

– Пойду я, Гришань. Ольга оборалась. Афоню пришлю, – и пропала. Лишь плечо помнило ещё тепло её ладошки.

Обступала тёплая темень. Обдавала сырым холодом река. Крыги под напором шалой воды рыли берег, обламывались, хлюптели. Чудилось Григорию, будто лезет на берег налитый дикой вешней силой зверь.

17

– Так ладно? – Афоня с бережением обмахнул рукавом рубахи ещё прошлым летом отлевкасенную кипарисовую доску с прочерченными графьёй штрихами. – В аккурат против окна, свет чтоб ровно падал. Может, стол ближе подвинуть?

– Ты мне ещё пару грифелей очини повострее, чтоб лишний раз тебя не дёргать, и подлинник сбоку положи, – отвечал Григорий. После встречи с Дашей на берегу вдруг взялся он за оставленный с лета образ святого Алексия. Зимой время от времени на листах набрасывал лик, детали одежды, но всё было не то. Теперь же радостно принялся за икону, чувствуя, что получится.

– Занадоблюсь, шумни. Пойду скотине корму задам. Но этих слов брата он уже не слышал. Мыслями опять бежал за святым Алексием в Золотую Орду: «…Чудо спасло его, исцелил Тайдулу. А второй раз поехал, можно сказать, на верную смерть. Двенадцать братьев зарезал окаянный Бердыбек, разве он пощадит урусутского святого?..».

Всё рассеялось, пропало, улетучилось. Остались одни глаза на белом листе. Глаза митрополита Московского и Всея Руси Чудотворца.

Который уж день после рыбалки с отцом Василием корпел Гриша с темна до темна над столом. Губы от грифеля сделались чёрными, не оттирались. Вознамерился юный изограф написать до поездки лик святителя. Вставал в воображении поганый хан Бердыбек, его просмолённая морда с рысьими зрачками и лезвенной ухмылкой, волчьи треугольные уши. Представлял, как хан встретил митрополита. Возлежал на коврах, перебирал чётки. Рубиновые перстни багровели на шевелившихся пальцах, будто кровь убитых братьев. Толмач переводил речь урусутского главного попа. Старик говорит о мире с Русью и своём Боге Христе складно и просто. Но хан не верит ни одному его слову. Он никому не верит. Что с того, что большой поп исцелил его мать Тайдулу? Он, Бердыбек, двумя ударами кинжала может ослепить этого святого и никто не вернёт ему глаза. Больше всего на свете хан любит войну и соколиную охоту. Что ему мир с Московией? Мир, покой – это покорное ожидание смерти. Война – это дрожь земли от копыт, когда тьмы и тьмы его нукеров идут на приступ. Это тучи стрел, закрывающие солнце. Это жизнь, длиной в полёт стрелы или просверк сабли. Только ярость сражения выжигает из памяти лица убитых братьев. Как сокола на руке, вынашивал хан мысль погубить московского митрополита. Отдарить, проводить с почестями, а по дороге домой зарезать в шатрах сонных. Но не попустил Господь пролить святую кровь…

«Благослови, Господи, и помози мне, грешному, совершити дело, мною начинаемое во славу Твою», – молился Гриша, и проступали из-под карандаша глаза Чудотворца. Он откидывал голову и, не выпуская из зубов карандаша, глазами хана поганого Бердыбека глядел на святителя. И, не лукавя душой, отвечал сам себе: нет, не растопил бы обросшего звериной шерстью сердца хана такой вот написанный им лик митрополита. После сладких речей, обильных яств, заморских вин и даров, ночью, когда послы видели девятые сны, прокрались бы в русские шатры приземистые тени, взблеснули ножи…

«Зверь уважает силу». – Гриша склонялся над листом, мелкими движениями головы водил карандашом. На белом проступал прямой твёрдый взгляд и не было в нём страха смерти. Но опять всё не то. С тысячами людей скрещивал свой взгляд Бердыбек. Видел в их глазах подобострастие, восхищение, хитрость, покорность, скрытое учёное превосходство, злобу, жажду мести, старческое равнодушие к смерти. Этот взгляд бы тоже не остановил, и седая голова митрополита покатилась бы, пятная ковёр кровью…

Выходило, басурман через полтысячи лет брал верх над юным русским изографом. Гриша разжал окаменевшие от долгого держания карандаша челюсти, грифель покатился по столу, прогоняя видение.

Дошмыгал до ушата с водой, нагнулся. Из глубины водяного круга глянули твёрдые смелые глаза. Напился. Постоял. С губ в ушат сорвалась капля. Лик на воде сразу исказился, сделался подетски жалким, словно закричал о помощи. И тут в темени его мысленных блужданий просверком молнии вспыхнули чудные слова: «И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы… Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит…». «Вот она, разгадка ханской милости. А я, дурень, всё взгляд ему отвердевал, насталивал, – мысленно обругал себя Григорий. – Свет горний, сострадание и прощение – вот что увидел Бердыбек в глазах святителя Алексия. Любовь. Потому-то пощадил его и не пошёл на Русь войной…»

Григорий вернулся к столу, поймал губами карандаш: «Любовь и прощение…». Хлопала дверь, заходили отец, Афоня, что-то спрашивали. Звали обедать, он не отозвался. Смолёная морда хана с прижатыми волчьими ушами рассеялась, пропала, улетучилась…

18

В ту весну двуглавый с орлицей вывели трёх птенцов. Скоро белые пухлявые комочки оборотились ненажёрными зевластыми мучителями.

Двуглавый встречал восход солнца уже на крыле. Озирал по-осеннему жёлтую июньскую степь. Опять повторялась нередкая для здешних степей засуха. За всю весну не упало и капли дождя. Солнце, будто наказывая за грехи, хлестало землю золотыми раскалёнными плетями. Озёра высыхали на глазах. В пойме над сверкающими калаужинами клубились вороны и чайки, хватали, давились баламутившими грязь головастиками. Двуглавый падал сверху, распугивая птиц. Когтил шевелившуюся грязь, взмывал. С пустых когтей сыпались чёрные капли жижи. Вчера за весь день уцелил за селом у мышиной норы худую горбатую кошку. Проглотив добычу, на глазах у него два птенца насмерть заклевали ослабевшего от бескормицы собрата. Орлица тут же разодрала его на куски и скормила детёнышам.

С утра поднимался горячий ветер. Скотина в поле не наедалась. У коров из глаз текли слёзы. Никли и сохли на корню хлеба. Сушь стояла несказанная. Мужики толпами уходили на заработки в Казачьи Пределы. В обед село было пустынно, как ночью. Ветер гнал по улицам Селезнёвки сухую пыль, бил по глазам. «Поаккуратнее с огнём. Кочергой в печи не лютуйте, – увещевали баб старики. – Спаси Бог, искра какая, всё село спичкой пыхнет…».

Григорий которую неделю корпел над иконой святого Алексия митрополита Московского. Губы потрескались, кровоточили, лицо краской забрызгано. Несподручно одному. Никифор ещё в мае ушёл на заработки к казакам и, как ключ на дно, канул. Афоня с Гераськой работали у купца Зарубина на пристанях, рубили амбары. А Гриша весь день один. Утром забыл сказать, чтобы икону на пол плашмя положили, так и осталась у стены стоять вертикально.

Хотел нимб[23] вокруг головы святого писать – не дотянуться. Подлез между стеной и иконой, плечом подвинул, икона на пол по спине и соскользнула. Тяжёлый кипарис по уху черябнул, по плечу, да больно так. Помолясь, ложился плашмя на пол около иконы, макал кисть в яичную темперу[24], закрашивал нимб. Держать на весу голову было тяжело. Уставал, кисть дрожала. Утыкался лбом в пол, отдыхал.

К обеду стала отниматься шея. В мастерской становилось всё жарче, рубаха на спине намокла от пота. Прислонился лбом к прохладной доске и уснул, как провалился. Очнулся оттого, что над ухом дико мяукала кошка, теребила когтями рубаху. Поднял голову и ахнул: лик иконы сиял багрово, будто живой, дышал бегучими тенями. Гриша повернулся к окну: крыша дома напротив топырилась космами огня. На дорогу огненными птицами летели клочья горящей соломы. Тогда только услышал звон колокола, крики. Страшно потрескивала крыша на мастерской. «Камыш загорается. Щас как полыхнёт, выбраться не управлюсь…», – подкатился к порогу, головой отворил дверь. Оглянулся, сделавшийся багряным святитель будто глядел с пола ему вслед с любовью и прощением. Григорий котма вернулся. Зубами стянул с полатей домотканое одеяло. Положил рядом с иконой, расправил за углы. Камыш на крыше трещал всё дружнее. Звенели ведра, бегали люди. В мастерской сделалось дымно. Кошка то выбегала за дверь, то возвращалась – мяукала дико, звала на улицу. Будь её сила, ухватила бы хозяина как котёнка за шиворот, вынесла наружу. Уж всё горит, а он около иконы по полу катается. Рот раскровянил, хотел икону за угол зубами на одеяло затащить, никак. Доска толста, в рот не лезет.

Лбом, подбородком додвигал икону до порога. Она торцом в край упёрлась и ни в какую. Дым в глотку набился, не продохнуть. Слёзы градом. В мастерскую никто из мужиков особо и не рвался. Бабы видели утром Афоню и будто Гришка-обрубок был с ним. Едучий дым шубой стлался по полу, ел глаза. Текли слёзы. Снаружи трещало. Сухо щёлкая, лопались от жара оконные стёкла. Пламя заныривало вовнутрь, лизало стены. Минута, и мастерскую затопит огонь.

– Хан, окаянный Бердыбек, не сгубил тебя, отче, неужто теперь сгоришь? – в отчаянии вскри чал Григорий, повалился на пол, упёрся лбом в торец иконной доски, что есть силы, толкнул через порог в сенцы. На расстоянии голубиного крыла увидел он благодатный лик святителя. Ком одеяла на полу тлел. Григорий, разрывая рот, захватил-таки край иконы зубами и, пятясь, задыхаясь в дыму, мелкими шажками волоком потащил к сенной двери. «Он, милостивец, сам шёл за мной», – скажет потом Григорий отцу Василию.

Крыльцо занималось огнём. Стелившийся по двору дым отогнало ветром, мужики, тушившие пожар, увидели на крыльце Григория с иконой в зубах. Первым к нему кинулся отец Василий. Вид его был страшен. На чёрном от копоти лице вздувались волдыри от ожогов, обгорелая борода, по-рыбьи голые, без ресниц и бровей, глаза.

– Цел. Слава Богу, цел. – Обхватил крестника поперек туловища, сопя от натуги, стал спускать с крыльца.

– Не то творишь, крёстный, – Григорий ужом вывернулся из рук. – Я сам. Икону бери!

Подбежавшие мужики подняли на руки и изографа, и икону, отнесли к колодцу. Под порывами ветра пламя живым зверем кидалось на людей. Отец Василий обеими руками взял за края икону, поднял над головой.

Светозарный вызолоченный огнём лик святителя возвысился над головами павших духом мужиков. Черневшая на лбу у образа угольная полоса как бы говорила о том, что святой чудотворец вместе с ними тушил пожар.

– Ребяты, кто смеляк, лезьте на крышу, разбирайте, чтоб огонь на избу не перекинулся, – кричал староста, лысый крепкий старик в валенках.

Из толпы вывернулся едва не сгоревший сонным в своей избе Филяка. Часа не прошло, как отец Василий выволок его, полупьяного, из огня, и вот уже он, опалённый, с вывернутыми красными глазищами, рухнул на колени в грязь перед иконой.

– Дозволь, отче Василий, хоть следок у святителя облобызать. – Приложился к иконе, встряхнулся по-собачьи всем телом. – А теперь лейте воду мне на голову! Не успел никто и глазом моргнуть, как на крыше избы заметалась в дыму его рваная рубаха. Филяка багром поддевал подаваемые снизу вёдра с водой, плескал в огонь. Клочья горящего камыша летели на избу, падали во двор, на головы людей.

– Слазь! Прыгай, сгоришь! – кричали Филяке. Его фигура то и дело пропадала в клубах дыма. Когда он спрыгнул, у него тлела рубаха, дымились на голове волосья.

– Лей, сгорю! Лей, – ревел он.

Мужики забегали в избу, тащили иконы, срывали занавески, хватали одёжу, постель… Скоро огромной свечой пылала изба. Страшучий жар не давал подступиться. Вода в колодце кончилась…

Григорий стоял в стороне, на бугорке, рядом с лежавшей на земле иконой митрополита Алексия. Шептал молитву. Всё его внимание было захвачено созерцанием страшных по силе и яркости красок огня и дыма. Невидимая гигантская кисть взбугривала чёрную завесу дыма, опушала серым, мешала их с багровыми клубами, добавляла ослепительно яркого соломенного сияния.

…Восемнадцать дворов пожар, как корова языком, слизала. И то хорошо, ветер стих. А то бы вся Селезнёвка дотла выгорела. Через три дома на четвёртый клочья горящей соломы закидывало. Дотемна в настоянном гарью воздухе разносился бабий вой. Выкатилась из-за вётел багровая, будто раскалённая пожаром, луна. Захлёбисто ревели, не узнавая обугленных, блестевших в лунном свете подворий вернувшиеся из стада коровы.

У Журавиных на месте мастерской – чёрные оплывшие саманные стены. Страшно торчала из ощетиненных, обугленных брёвен печная труба. Афоня вернулся, когда и угли на пепелище потухли. Только и сказал: «Погрели Богу ноги». И заплакал горько.

Ужинали на погребке при свече. Покрыли тряпицей перевёрнутое кверху дном корыто, в котором рубили капусту. Поставили на неё корчагу с квасом, накрошили туда хлеба. Помолясь, хлебали тюрю. Афанасий кормил сидевшего слева Григория. Краем ложки привычно ловко убирал прилипавшие к его губам лепестки петрушки.

Ночевать расположились тут же, на погребке. Григорий попросил Афоню постелить сена в снятую с колёс старую телегу. Лежал на спине, улетал мыслями в сверкающую бездну неба. Вспомнилось, как мать говорила: «Старый месяц Бог на звёзды крошит». Улыбнулся: «Крошки. А кто из этих крохоток выложил Большую Медведицу, Лебедя, Рака…

И опять мысли возвращались к пожару. За что Господь попустил попалить дома? Наказал за грехи?.. Зачем посылает засуху, голод. Обрекает людей на страдания? Из Любви?.. Отец Василий говорил давеча, что Он расплавил в огненном искушении избранных своих, чтобы очистить и обратить к себе. И что, все испытания и скорби имеют целью спасение души человеческой?..

Сбив с мысли, темноту неба наискось полоснула падающая звезда. И будто тот огненный росчерк явил ответ: «Пашем, сеем, жнём, молотим. Варим еду, шьём одёжу. Всё для ублажения тела. Укрепляем темницу души. Господь, как неразумным детям, посылает нам невзгоды, чтобы через страдания телесные мы очистились и возвысились душой. Обрели любовь…».

С этим он и заснул. И тогда явился из темени белый, как снег, голубок. Опустился на край телеги, у изголовья.

19

В открытые окна с пальн и до слуха императора доносились взвизги Ксении, хохот Сандро[25], возгласы Ники. Они швыряли друг в друга каштанами. Ксения и Ники против Сандро. Император полусидел в постели, откинувшись на подушку, набитую сухими лепестками роз – подарок Бухарского эмира. Он чувствовал на руках и ногах незримые гири болезни, но был спокоен. Взвизги недавно выданной замуж дочери, молодая радостная жизнь молодёжи обтекала его, как река камень. Впервые он почувствовал дыхание смерти на охоте в Спале, когда в пяти шагах мимо прошёл олень. Зверь его не боялся. Природа уже не числила его в живых. Жизнь заканчивалась, оставался долг. Он, лёжа, выслушивал доклады министра двора Фредерикса о состоянии царских финансов, о винных погребах в скалах, куда стала поступать вода… Беседовал с наследником о делах государевых. Внутренним зрением он видел, что Ники витает мыслями где-то у берегов Англии с Алекс, и уже не раздражался: «Будет счастлив государь, счастлива будет и Россия…».

– Саша, я вижу, тебе лучше, – в спальню легко вошла царица.

– Я ещё жив, но уже видел ангела, – улыбнулся император. – Послали за Алекс?

– Пустое говоришь, ангел, – к выздоровлению, – перекрестилась Марья Феодоровна. – Алекс прибыла в Алушту. Ники с дядюшкой Сергеем поехали её встречать.

– Пусть приготовят мой мундир.

– Саша, тебе вредно усиливаться.

– Я не хочу встречать принцессу в подштанниках.

Час спустя, облачённый в летний мундир с голубой георгиевской лентой через плечо, государь сидел в кресле, ожидая будущую невестку. Скороход докладывал, по дороге из порта наследника с невестой жители татарских сёл засыпают цветами и виноградом, и тем замедляют движение…

Когда доложили о приезде Алекс, государь попытался встать и не смог. Девушка в длинном, до щиколоток, бежевом платье робко ступила на порог кабинета. Государь встрепенулся глазами. Она была прекрасна в своём смятении. Подошла, опустилась перед ним на колени и, взяв в ладони костлявую жёлтую кисть свёкра, поцеловала. Тихо, но отчётливо выговорила по-русски слова приветствия. Николай, стоявший позади, по лицу отца понял, что Алекс ему понравилась, просиял. Государь благословил невестку и она вышла. Николай двинулся, было, следом, но его остановил голос отца:

– Это царский выстрел.

«Причём тут «выстрел»? – не понял он и только мгновением позже догадался, отец сказал «выбор». С языка готов был сорваться вопрос о сроках свадьбы, но, глянув на жёлтое в бисере пота лицо императора, сказал другое.

– Пап, тебе надо лечь.

Император, будто не слыша его, выпрямился в кресле и, когда заговорил, голос его был твёрд:

– Господь призывает меня. Тебе, Ники, пред стоит взять с моих плеч царский крест. Он тяжек до кровавых слёз. Нести ты его будешь до сво ей могилы, также, как нёс я и наши предки. – Александр пожевал пересохшими губами. Теперь Николай ловил каждое слово. Отец завещал. – Самодержавие – это исконная русская власть, индивидуальность России. Не дай Бог, рухнет самодержавие, рухнет и Россия. Если к власти придут слуги антихриста, кровожадные и чужие, они распнут православную церковь. Грядет эра смут, бойни, междоусобиц… Помни это и там, где надо, будь твёрд и мужественен. Когда не будешь знать, как поступить, спрашивай Бога и свою совесть… Ты знаешь, какая самая главная задача императора? Увеличение народонаселения. И ещё запомни, кто бы из иноземных правителей ни клялся тебе в любви и верности, ни набивался в друзья – никому не верь. У России есть два верных союзника – армия и флот.

Наследнику казалось, с каждым словом жизнь императора съёживается, как шагреневая кожа. Обессиленный, он закрыл глаза, зашёлся сухим кашлем. Николай хотел позвать докторов, но отец протестующе покачал головой, отдышался:

– Помогай родителям того офицера. Помнишь, я выстрелил в караулке? Чтобы ни в чём не знали нужды… После моей смерти возьми себе икону Александра Невского, самарский губернатор подарил. Икона нерукотворная, писана безруким и безногим крестьянином. Она благодатная, молись ей.

– У меня есть икона Николая Чудотворца того же крестьянина, Григория Журавина.

– А ты одарил иконописца?

– Нет.

– Одари.

20

Чёрный суховей гнал по Селезнёвке пепел, посыпал им головы погорельцев, слезил глаза коров и овец. Дашка Крупина, босая, с подоткнутым подолом, вместе с братьями и сёстрами бродила по пепелищу, выкапывали кочерёжки, рогачи, ножи с отгоревшими черенками. Ни свет, ни заря заявился Сёмка, уговаривал опять замуж. Сулился до зимы дом построить. Мать на колени перед ней прямо в золу падала:

– Соглашайся, Дарька. Зима придёт, помёрзнем, как котяхи… Дался тебе этот обрубок…

А она виновата? Что бы ни делала, всё время ощущала на себе взгляд его ясных глаз. Дивилась, почему другие не видят, как из них свет чудный струится. И всё старалась делать, будто для него, воробышка бескрылого. Когда пожар начался, не добро спасать кинулась, а листочек со своим портретом, где на барышню похожа.

Роясь в головнях, для укрепа души вспоминала, как в половодье стояли они на берегу и лиса с уткой в зубах по льдине бегала: «…Я как та утка. Все на меня ополчились – и пожар, и мать, и Сенька…

Уплыть бы, улететь с ним, никого не видеть и не слышать», – катились из глаз слезинки, протачивали дорожки по чёрным от сажи щекам. Её охватило вдруг желание увидеть его.

Умылась, переоделась в чистое. На полпути в церковь опамятовалась: «Будний день, среда. Службы-то нету…».

А ноги сами несли по пустой жаркой улице.

Церковь была открыта. После уличного жара приятно окатило прохладой. Косые струи света лились из оконцев под куполом, высвечивали тускло взблёскивавшие иконы. Показалось, будто светлоликий Спаситель и Сама Божья Матерь – в серебряном одеянии, пророки смотрят, ободряют. Трепетно, на цыпочках, подошла к иконе Богородицы Скоропослушницы, припала губами к серебру оклада. Отходя в сторонку, увидела в боковом притворе Григория, с кистью в зубах.

Он ещё и глаз на нее не поднял, а сердчишко уже летело, будто камень в бездонный колодец.

– Утром про тебя думал. Говорят, всё у вас погорело?

– Дочиста. Что на себе было надето, то и осталось. – А вы? – Слизывала с губ слёзы, улыбалась.

– Мастерская сгорела, а икону вот вынесли. Нарушили кое-где. Поправляю.

При этом подумал: «Она как солнышко при слепом дожде. Слёзы ручьями текут, а улыбка ясная…».

– Меня, Гриш, сватают, – сама не хватилась как сорвалось. – Вчера…

– За кого?

– Я же тебе весной говорила, за Семку Брюханова.

– А ты? – усмехнулся, вспомнил, как зимой у ворот вывалился на него из темени этот самый Сенька, здоровенный парень в лохматом треухе, забасил:

«Ты, значится, паря, того. Ты её больше не рисуй. Не то я тебе все руки-ноги подёргаю».

Тогда он рассмеялся в ответ:

«Дурак, как ты подёргаешь то, чего нет?»

«Не замай её, я свататься хочу», – бубнил парень.

«Ну и сватайся», – сказал весело, а внутри оборвалось.

«А ты пошто её рисуешь?»

«Лик у нее ясный…»

«А как же мне сватов засылать?»

«Большой ты, малый, а без гармони».

«Дык куплю», – сволок с головы треух, помял…

…Вмиг высверкнуло в памяти и пропало. Он во все глаза глядел на пылавшее кумачом дашино лицо в слезах. Раненой птицей плескалась в сердце боль: «Сватают, сватают…».

Миг один и пала бы Даша перед ним на колени: «За тебя пойду. Возьми. Кормить-поить с ложки буду, как дитё малое. Милостыню под окнами просить, только бы видеть тебя рядом…». Григорий, будто услышав немую мольбу, посунулся к девушке. Глаза его сияли: соглашались, обещали, целовали… Приближались.

И тут пространство между ними рассёк светозарный просверк. Прислонённая к стене икона святого Алексия упала на ребро, качнулась и плашмя легла на пол к их ногам. Готовая шагнуть к Григорию Даша отпрянула, чтобы не наступить на икону. Святой у ног глядел на них с любовью и мольбой. И она откуда-то знала, о чём эта мольба. В слезах выбежала из церкви, не заметив подходившего к ней отца Василия.

21

…Горел костёр. Из степи подступала ночь. Сизые перья пламени выхватывали из темноты передок телеги, играли в изумрудном глазу привязанной к колесу лошади. Отец Василий кормил Григория кулешом из котелка. Капал с ложки крестнику на рубаху, винился. Гриша был молчалив и пасмурен. В задке телеги на сене лежала замотанная в мешковину икона святителя Алексия, которую они везли в Самару.

– Ишь, лошадь всхрапывает. Чует кого-то… Помнишь, волки чуть не задрали, – все старался раз говорить крестника отец Василий. – Господь его по слал.

– Кого?

– Орла. На царском гербе двуглавый орёл, а над тобой живой о двух головах, охраняет.

– Лучше бы меня тогда волки разорвали или на пожаре бы сгорел.

– Во как, – изумился отец Василий.

– Думаешь, крёстный, легко обрубком жить?! – выдохнул в огонь Гриша. – Ложку кулеша сам не съем.

– Не гневи Бога. Тебя Господь великим даром наградил. Руки-ноги у всех есть, а такую икону один ты сумел написать.

– Этот дар я с радостью за руки-ноги отдал бы. И жил бы, как все добрые люди. Пахал бы, баржи грузил, – всё так же глядя в огонь, тусклым голосом говорил Григорий. – Я сколько раз во сне видел, как дрова на баню рублю, на вечёрках с девками в хромовых сапо гах пляшу. А очнусь…

Шуршали в костре, прогорая, сучья. Хрустела травой лошадь. Отец Василий – согбенный, будто придавленный горькими словами, молчал, не зная как утешить крестника. Спать легли в телеге, на сене. И тогда, глядя на небо, он заговорил:

– Ну женился бы, дети пошли. Нянчиться надо было бы с ними. Пошли бы раздоры и в душе нестроения, злость. Век бы такого святителя благочестивого не написал… Звёзды в небе тоже не разговаривают, и ног-рук у них нету. А вон какой чудный свет изливают на нас. Деревья на одном месте всю жизнь стоят, а тень дают, плоды.

– Самовар чай греет, тоже, скажешь, польза.

– А то нет? С мороза как хорошо горячего чайку испить.

Отец Василий молчком подгрёб уголья.

– Пожар-то зачем Он попустил? Сколь горя людям… – всё тем же деревянным голосом вопрошал Григорий.

– И пожар, и болезни, и засухи – это Божий плуг в сердце нашем разрыхляет окамененное нечувствие, чтобы в нём проклюнулись ростки любви. – Отец Василий приподнялся на локтях. – Ты видел степь после пожара? Черно, голо. А дождик прошёл, и все зазеленело, закустилось гуще прежнего. Горе очищает душу человеческую, как степь – огонь…

Григорий глядел в небо, думал о встрече с Дашей в церкви и как между ними упала на пол икона: «Нечаянно плечом задел, или это был знак святого духа Митрополита Московского?.. Сёмка – здоровый, рукастый… а я… обрубок… Мучилась бы со мной…».

Небо наискось рассёк светящийся след: «Господь спички об небо зажигает…», – улыбнулся сквозь слёзы. «Так вот и жизнь наша земная. Мелькнула и… бугорок с крестом», – вздохнул отец Василий.

22

В Самару приехали на другой день. Солнце уж закатывалось. Стуча колёсами, переехали мост через Самарку. От реки дохнуло на измаявшихся за день на жаре ездоков прохладой. На лошадях босые мужики волокли из-под берега на тележных передках осклизлые брёвна. Махали вожжами над конскими головами, орали. Концы брёвен чертили по песку глубокие борозды. С корзинами белья на коромыслах шли обочь дороги востроглазые девки. Шлёпали по белым икрам мокрыми подолами, смеялись звонко.

Ночевали отец Василий с Гришей на подворье у архиерея, в людской. Иконой святого Алексия владыка остался доволен. Троекратно расцеловал юного изографа. Велел дождаться воскресенья и быть на освящении Кафедрального собора.

В праздничное утро по холодку архиерейский служка с отцом Василием повезли Григория на двухколёсной тележке на площадь. Вышли на Соборную улицу и… опешили с раскрытыми ртами. В торце улицы, на площади, сиял луковицами куполов чудной красоты храм.

Высоко в небе Григорий углядел трепетавшую на солнце стаю голубей. Вспомнилось, как при пожаре вились в дыму голуби, мать вспомнилась. Он запрокинул лицо, глазами, полными слёз, глядел на купола. Исстрадавшаяся душа его устремилась в сверкающую высь. Затрепетала голубиным крылышком и, омытая божественной любовью, прянула на место под новую сатиновую рубаху.

На площади и вокруг изножья собора плескалось людское море. Рассекая толпу, осетрами проплывали военные и полицейские чины в блеске белых мундиров. Высверкивали стёклами театральных биноклей чиновники и дамы в цветастых шляпках. Ржавой сазаньей чешуёй колыхалось золото цепочек и перстней на купцах и их жёнах. Стайками плотвы жались на стороны мещане.

Щурились на купола приплывшие из-за Волги безбровые углежеги, рыбаки с просмолёнными ветром и солнцем лицами, ватаги бурлаков и плотогонов. Выделялась из толпы красными сарафанами державшаяся на особицу мордва. Со всех сторон нёсся разноязыкий гомон приехавших как на ярмарку башкир, чувашей, татар, казаков, киргизов… Вскидывали головы, глядели на пылавшие золотом кресты. И когда над площадью разнёсся звон почти девятьсотпудового колокола «Благовест», отлитого в Москве, восторг и трепет охватил людей, хоть краешком души коснувшихся величия и славы Того, кто был некогда предан, распят и умер мученической смертью. Этот общий восторг полнил гришино сердце, когда его везли сквозь толпу к входу в собор.

Перед началом праздничной литургии Григорий сидел в своей тележке под сводами храма, у колонны, откуда хорошо была видна икона святого Алексия, митрополита Московского. Каждый штрих, мазок кисти на лике святого он помнил глазами и сердцем. Самые сокровенные движения своей души отобразил в иконе. За время написания сроднился с ней. Казалось, будто вместе с митрополитом ездил в Золотую Орду уговаривать жестокосердного хана не ходить войной на Русь. И будто не икону, а самого немощного митрополита вызволял из горевшей мастерской. Теперь же глаза святого Алексия смотрели на него издали, поверх голов, будто прощались. И как ни окорачивал себя Григорий, сердце опалялось ревностью.

С щемящим душу чувством углядел, как перед иконой остановилась худая, в белом платке женщина, её поддерживал за руку румяный гимназист. Она долго глядела на лик святого. Из её размытых тихим безумием глаз лились слёзы: «Прости меня, Христа ради…».

Среди множества людей, подходивших к иконе, Григорий обратил внимание на одетого с иголочки, в белом костюме и белых туфлях господина лет сорока пяти. Он повернулся к иконе боком, и Григорий видел стриженый чёрный затылок, тонкую с позолотой трость в смуглой руке. Неожиданно и быстро он опустился перед иконой святого на колени. Истово и долго молился, будто не замечая толпившихся вокруг людей.

Когда он встал и повернулся, Григорий аж вздрогнул. Белый господин был не кто иной, как тот самый цыган, оборотившийся в глазах селезнёвских мужиков суслем. По лицу его ручьями катились слёзы. Старуха-побирушка с белыми галочьими глазами приложилась к иконе святого и, когда проходила мимо Гриши, с поклоном положила в тележку копейку. Люди шли и шли, молились, целовали его икону. Полный любви и прощения взгляд святого Алексия, над которым он так долго и упорно бился, пробуждал в людях жажду покаяния. И уже не ревность, а радость полнили сердце молодого изографа. На душе делалось благостно и легко.

…Началась служба. Григорий с помощью отца Василия выпростался из тележки и встал на пол. Теперь он видел одни ноги впереди стоящих. Но благостная радость в сердце не улетучивалась. «Миром Господу помолимся!..», – раскатывался, улетал под купол бас дьякона.

И Гриша молился вместе с миром, беззвучно шевеля солёными от слёз губами.

23

Император забылся под утро. Светозарные крыла подхватили его и понесли ввысь. Каштаны, дворец, татарская деревня на берегу моря пропали. Пронзительно-синее море умизерилось до размеров ложки с водой. И тут дорогу ему преградили множество эфиопов. Лица их были темны, как сажа, а глаза горели, будто калёные угли. Одни ревели как быки, другие лаяли как псы, третьи выли как волки. При этом развивали свитки, на которых были написаны все злые дела его.

Душу Александра Третьего охватил трепет. Он в страхе отворотился от жутких эфиопов и увидел двух светоносных ангелов Божьих в образах юношей невыразимой красоты. Лица их сияли. Взоры были исполнены любви, одежда сверкала как молния. Император обрадовался. Они подошли к нему с правой стороны. Один из ангелов, оборотясь к тёмным, вскричал: «О, бесстыдные, проклятые, мрачные враги рода человеческого, зачем вы смущаете и устрашаете душу, разлучающуюся с телом?! Но не радуйтесь, здесь не найдёте ничего. Есть Божее милосердие к душе Помазанника Божьего. И нет вам в ней части жребия».

Когда ангел перестал говорить, эфиопы задвигались. Подняли клич и молву. Стали показывать злые дела императора, вспоминать о пяти повешенных, загибать пальцы, перечисляя грехи – гордыни, раздражения, чревоугодия…

Всё это они огромной кучей свалили на одну чашу весов. «Много грехов имеет эта душа, пусть отвечает нам», – скрежетали зубами эфиопы. Ангелы же принесли на плечах сияющий золотой крест, который нёс русский царь, и опустили на другую чашу весов. Тёмные взвыли…

…Весь в холодном поту, император закричал во сне. Он увидел, как в открытые двери, рыкая, будто лев, входит смерть. Она имела человеческое подобие, но без тела, из одних костей. Несла с собой мечи, стрелы, копья, серпы, пилы…

«Постой, – император тяжко, как бывает во сне, поднял руку. – Сын не готов управлять Россией. Дай мне ещё десять лет. Я вооружу его знаниями, передам опыт…». Смерть брякала костями, раскладывая по полу свои страшные орудия. «Ну год, всего один год, – молил император. – Ну хоть месяц…». «Неразумные слепцы, – скорготнула Смерть. – Я освобождаю ваши души из смрадных темниц тела, а вы хотите оставаться в них».

«Я куплю у тебя срок жизни», – император мучительно медленно дотянулся до шнура колокольчика. В двери устремилась толпа слуг. Одни сгибались под гнетом золотых слитков, другие держали пригоршни бриллиантов, третьи несли чудной красоты кубки, чаши, меха и всё это бросали к ногам Смерти. «Глупцы! – вскричала она. – Для меня это не более, чем остывшие угли».

Осердясь, император кликнул стражу. Над Смертью заплескались сизые клинки. В неё стреляли, кололи кинжалами. Смерть встряхнулась, и нападавшие полегли как осенняя листва. Тогда на смену воинам пришли старцы в чугунных веригах, бритые ламы, завёрнутые в красное, звездочёты, шаманы в ожерельях из рысьих и медвежьих клыков, индийские мудрецы. Они отпугивали Смерть молитвами, били в тулумбусы, жгли благовония, танцевали и кричали по-птичьи. Но и их она не убоялась. Подступила с секирой к самому изголовью, замахнулась. Но в тот самый миг со стоявшей в святом углу спальни иконы святого Александра Невского исторгнулся огненный меч, выбивший у Смерти секиру. «Негоже русскому православному государю оставлять земное царство без покаяния!» – раздался трубный глас, и государь… проснулся. Приходя в себя, вспомнил, как в детстве его духовный наставник читал о мытарствах души преподобной Феодоры, так похожих на увиденные сейчас.

– Саша, ты так страшно стонал во сне, – наклонилась к нему императрица. – Как себя чувству ешь?

– Ещё жив, но смерть уже являлась за мной. Приехавший в Ливадию Иоанн Кронштадтский в то же утро исповедовал и соборовал государя. Он же принял и последний вздох императора. Более часа держал в ладонях голову Александра Третьего, слушая стенания родных.

…Скорбный рёв орудий с военных кораблей на ялтинском рейде раскатился над морем, извещая о кончине государя. Заплескались над водой, заголосили тучи чаек. Дрогнуло пламя свечей в семейной церковке ливадийского дворца, отсверки волнами разошлись по золоту мундиров. Иоанн Кронштадтский рукой, ещё хранившей тепло царского лица, благословлял присягавших новому императору – двадцатишестилетнему Николаю Второму. Под траурным крепом белело лицо вдовы императрицы Марии Феодоровны. Когда она крестилась, колючие лучики бриллиантового перстня на её руке осыпали заплаканное лицо Алекс. Скорбь и растерянность лежали на лице юного царя. Он то и дело вскидывал глаза на невесту, и всякий раз сердце окатывало запретной радостью.

Мария Феодоровна перехватывала эти взгляды. «Дай ей, Господи, счастья», – остужала она обжигаемое ревностью сердце. «Счастлив государь, счастлива Россия», – про себя повторяла слова, некогда слышанные от мужа.

Головы и плечи со всех сторон обступивших сына генералов и министров загородили его от её глаз. «И так теперь будет всегда…», – подумала Мария Феодоровна.

…За часы, прошедшие после смерти отца, Николай уже успел ощутить тяжесть царского креста. Разом оборвалась беззаботная, весёлая жизнь с Мишей, Ксенией, Сандро, игривыми сёстрами Воронцовыми. Последний отцовский вздох вознёс Николая на Олимп самодержавной власти. Всемогущие полководцы, командующие армиями и флотами, министры, дипломаты, банкиры, чужеземные короли, канцлеры, императоры, ханы остались у подножья. Русский царь в разряженном воздухе самой высокой земной власти всегда был страшно одинок.

В этот трагический день все стремились явить верноподданнические чувства и в то же время уже требовали от него решений: «Отправлять в Петербург тело императора морем или сушей?». И тут же: «Когда устраивать свадьбу?», «Где государь пожелает жить в столице? Какой дворец для него готовить?..», «Сколько дней отвести на прощание с покойным?», «Когда назначить срок коронации?..». Министр двора граф Фредерикс, чуя сумятицу в душе юного повелителя, обозначал несколько вариантов ответов на каждый вопрос. Тасуя колоду из доводов, подводил Николая к решению, которое казалось верным ему самому.

…Вечером, оставшись наедине с Сандро, юный государь упал в кресло. Двумя пальцами взял за козырёк фуражку, вертящимся блином пустил её на диван. Фуражка прокатилась по сиденью и спрыгнула на ковёр.

– Сандро, я в отчаяньи, – не поймав лёгкого тона, который он хотел задать брошенной фуражкой, выдохнул Николай. – Я не готов царствовать. Это такая ответственность! За всю Россию!..

– Теперь твоё слово будет разноситься дальше, чем залпы морских орудий. – Сандро встал, обозначая дистанцию с другом. – Не делай резких движений. Все теперь решат, что ты отпустишь вожжи всяческих свобод и демократий… Приказать принести вина?

– Я должен идти к Алекс. – Николай взял у Сандро поднятую тем фуражку. – Представь, как ей одиноко. В чужой стране, под крышей, где лежит покойник.

– Она ждёт те… Вас, ваше величество.

– Оставь… – Николай потрепал друга по плечу. – Пусть между нами всё остаётся, как раньше. «Ну вот я и лишился друга детства. «Ваше величество…», – подумал с горечью Николай, шагая по коридору в крыло дворца, где были покои Ксении с мужем и Алекс. – Нищий да царь – всегда без товарищей… Боже, что бы я делал, окажись на месте Алекс Елена Парижская…»

– Ники, – птичий вскрик, летящие навстречу шаги. Её горячие лёгкие руки на его плечах.

Алекс уткнулась лбом ему в грудь. Сквозь ткань он почувствовал горячую влагу слёз.

– О, Ники, тебя не было целую вечность. Я чуть не умерла… – Она запрокинула мокрое от слёз сияющее лицо. – Как же я люблю тебя, Ники. Всегда, до самой смерти, буду любить тебя. А ты? Ты любишь меня?

– Да, моё солнышко. Твоя любовь для меня больше, чем трон.

– Не говори так, мой император. – Она высвободилась из его объятий. – Твой великий отец может обидеться. Его душа здесь. Он слышит нас… Я всё время ощущаю его присутствие…

– Но папа нас благословил.

– Мне стыдно, что я так счастлива, когда такое горе.

– Хочу скорее обвенчаться[26]. – Николай обнял невесту за плечи. – Надо устроить свадьбу здесь, без двора. Мама согласна. Постой, куда ты?

– Потерпи, мой император. – Тёмное платье оттеняло её бледное лицо. Капельки бриллиантов в мочках ушей коротко вспыхивали и гасли в такт колотившемуся сердечку. – Мы обвенчаемся и всю жизнь будем вместе. Отец Иоанн сказал вчера, что и после смерти на небесах венчаные супруги навеки будут вместе.

…Вернувшись к себе в кабинет, Николай Александрович долго молился перед иконой Николая Чудотворца, прося даровать ему силы для укрепы души.

24

– Кажись, нашли. – Отец Василий примотал вожжи. Спрыгнул на землю. Приподняв щепотью подол новой рясы, поднялся на крыльцо, постучал. Григорий остался сидеть в телеге. Накануне, приехав в Самару, они на улице нос к носу столкнулись с Марией Спиридоновной. Купеческая дочь обрадовалась им несказанно и взяла с них слово быть у неё в гостях. Отец Василий хлопотал об открытии при церкви столовой для голодающих и встречу эту почёл добрым знаком.

Пока искали нужный дом, Григорий глазел то на едущую по рельсам конку, то на клоунов, заманивавших прохожих у брезентового шатра цирка. Читал вывески: «Малиновые с миндалём пряники», «Шоколады Конрада», «Маринованные рыжики в бутылках и белые грибки банками», «Галантерейный магазин Л. Н. Покидышева. В выборе всевозможные отделки, кружева, цветы, воланы, тюль, газ, корсеты…». Поражался: «В Селезнёвке хлеб с лебедой едят не вволю, а тут пряники, корсеты… Негоже…».

Пока размышлял, в дверях подъезда появился лакей, гладкий, напомаженный, затылок в притолоку упирается, а следом и сама хозяйка вышла. Непритворно обрадовалась.

– Степан, помоги Григорию Никифоровичу взойти. – Лакей больно подхватил Григория под мышки. По-индюшачьи наливаясь кровью, перенёс на крыльцо.

– Сам я теперь, – высвободился из его рук Григорий. Распорядившись насчёт лошади, Мария Спиридоновна провела их в гостиную. За столом, уставленным холодными закусками, фруктами и бутылками вина, сидели человек во семь молодых людей и две девушки. В высоком, худом, коротко стриженом мужчине Григорий сразу узнал Георгия Карова, которого он некогда рисовал у себя в мастерской. Но хозяйка, видно, оговорясь, представила его Каровым-Квашниным.

Никто из присутствующих не знал, что Карова вывезли с акатуйской каторги в бочке из-под квашеной капусты. Через финскую границу переправили из России в Швейцарию. Вернувшись, он три месяца промаялся в Петербурге. Примчался в Самару просить руки Марии Спиридоновны и, как лбом об лёд, получил отказ. Увидев, что Григорий узнал его, Каров-Квашнин деланно рассмеялся и, нагнувшись к нему, полушёпотом произнёс: «Под двойной фамилией легче скрываться».

Из всей компании внимание Григория обратил на себя румяный молодец с весёлыми голубыми глазами, эдакий купец Калашников, да востроглазый, с широким лбом и редкой бородкой помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов, как представила его хозяйка. Мария Спиридоновна сама поставила перед новыми гостями чайные приборы, фужеры для вина:

– У нас без формальностей, демократично. Вы, отец Василий, какое вино предпочитаете? А вы, Григорий Никифорович?

– Я сыт крупицей, пьян водицей, – всполошился, заморгал голубенькими глазками в смущении отец Василий. – Чайку бы…

Отказался от вина и Григорий. Когда она подавала чай, он углядел на внутренней стороне левой руки выше запястья белые узкие шрамы, похожие на след от кошачьей лапы. Заметив его взгляд, она смутилась, накинула на руку платок. Тогда, в Петербурге, после разрыва с Каровым она впала в жуткую депрессию и резала себе вены. За столом кто-то из гостей вспомнил о напечатанной в «Самарской газете» повести «История одной каторги», – об убитой из-за ревности молодой женщине. Разговор тут же перескочил на толстовскую «Крейцерову сонату». Прошло три года со времени публикации, но «неимоверная страстность», с которой самарская просвещенная публика гонялась за изданием и обсуждала повесть, не угасала. Говорили, будто сам государь Александр Третий был ей доволен, а царица шокирована. Прерванный появлением новых гостей диспут теперь продолжился.

– …Любовь не бывает без страсти, – горячечно сверкая огромными чёрными глазами, восклицала девушка, сидевшая напротив Григория. – А страсть невозможна без ревности. Граф Толстой абсолютно прав. Чем сильнее страсть, тем острее ревность.

– Ревность, Дора, это атавизм, – обрушился на говорившую Каров-Квашнин. – Как если бы у тебя вырос, например, обезьяний хвост.

– Пусть лучше у вас вырастут рога, чем у меня хвост, – выказав чёрную подмышку, махнула та рукой на обидчика.

– Господа, не о том гечь, – картавя, выкрикнул тот, кого Марья Спиридоновна представила Ульяновым. – Граф Толстой, сам того не желая, показал, как зажравшиеся буржуа разлагаются физически и психически. Эти развратники и психопаты управляют народом, угнетают его. Они исчерпали себя как класс… Их место на помойке… – наткнулся глазами на Григория, запнулся. – …К такой мысли подводит автор.

– Кто выкинет их на помойку истории? Граф Толстой? Вы с вашей говорильней? – взвился Каров-Квашнин.

– А вы предлагаете террор?

– Для наперстников разврата мы и есть тот самый высший судия. Террор есть самый действенный способ пробуждения умов к свободе, – Каров-Квашнин скосил глаза на Марию Спиридоновну.

– Террор – это сизифов труд. – Ульянов встал из-за стола. – На месте одной срубленной головы у государственной гидры вырастают две. И второе. «Не убий» – одна из главных христианских заповедей. Верно, отец… Василий? Нарушая эту заповедь, вы дискредитируете идеи демократии в глазах верующих… Слушая Ульянова, Григорий вспомнил, как Каров в споре с Данилой заповеди «не убий» и «не укради», насмешничая, называл «ку-ку…» и говорил, что вместо Бога и веры они введут «железный кулак закона».

– За вами не пойдут широкие народные массы. Я всегда говорил это брату. Он не послушал… – дрогнул голосом. – Виселица – это их контраргумент на ваш террор.

– Постойте, Ульянов. – Каров-Квашнин обвёл глазами сидящих за столом, усмехнулся. – Оселок, на котором проверяется любовь к народу, – царящий на селе голод. Автор взбаламутившей всех, от царя до псаря, «Крейцеровой сонаты» некогда опубликовал «Письмо к издателям» «Московских ведомостей» о голоде среди крестьян Самарской губернии. В этом году голод разразился в губернии с новой силой. Мы собрали тысячу девятьсот рублей, отрядили представителя в комитет помощи голодающим… Григорий наблюдал, как Ульянов порывался сказать и, едва Каров-Квашнин остановился перевести дух, он вклинился:

– Голодающих жаль, но мы принципиально против помощи им!

– Тогда все ваши заявления о борьбе за благо народа – пустопорожняя болтовня. – Было заметно, что Каров-Квашнин очень желает в глазах Марии Спиридоновны выйти из этой пикировки победителем.

– С таким же успехом вы можете обвинить врача, который, очищая раны, причиняет боль, – не смутился Ульянов. – Помогая голодающим, вы укрепляете позиции властей. Я этого просто не понимаю. Каров-Квашнин, ошарашенный таким выпадом противника, явно растерялся. Наткнулся взглядом на молча попивавшего чаёк отца Василия.

– А что думает по этому случаю церковь в лице нашего гостя?

Отец Василий заморгал в смущении, отставил чашку:

– Молодой человек наговаривает на себя невесть что. – Он улыбнулся напрягшемуся Ульянову. Тот сидел, уперев ладони в стол, топыря локти, будто коршунёнок на краю гнезда. – Если мать умирающего с голоду ребёнка попросит у вас хлеба, вы ведь не откажете ей?

– Голодному ребёнку я отдам последний кусок хлеба. – Ульянов сверкнул глазами на зааплодировавшего Карова-Квашнина. – Но это из другой оперы. Мы за голод. Он лучший агитатор против самодержавия. Катализатор революционных идей. Церковь призывает быть покорным властям, – повернулся к отцу Василию. – Даже если эти власти морят народ голодом. Так кто более жесток?..

– Что мы все говорим за крестьян, – встала Мария Спиридоновна. Среди нас есть крестьянин, давайте спросим. Григорий Никифорович, а вы как считаете?

Все взгляды обратились к Григорию. Сквозняк с улицы шевелил пустые рукава рубашки. Пчела на краю стоявшего перед его лицом фужера опустила хоботок в вино.

– А какая власть может приказать солнышку, дождю? – глядя на пчелу, тихо сказал он. – При любой власти может случиться засуха, а значит, и голод. Люди-то не виноваты…

– Молодец, Григорий Никифорович, – заплескала в ладоши Мария Спиридоновна. – При всякой власти может случиться голод…

– Не понимаю, – дёрнул плечами Ульянов.

– Он вам хотел сказать, что вы боретесь за власть не для того, чтобы избавить народ от голода и бед, а ради самой власти…

Разговор рассыпался на мелкие очажки. «Толстому шлют миллионы…», «У них троих был уговор о сюжете «Крейцеровой сонаты». Репин должен был создать картину, Андреев-Бурлак – сыграть на сцене. Толстой – написать повесть. Но слово сдержал только Лев Николаевич. Господа, поднимем бокалы…».

Ульянов подсел к Григорию:

– Говорят, вы художник, пишете зубами. Трудное дело – писать иконы. Но, позвольте спросить, Он лишил вас рук и ног, а вы Его славите. Почему?

– Великие милости истекают для нас из великих скорбей. – Теперь совсем близко Григорий видел умные колючие глаза коллекционера, нанизывающего ещё одну бабочку на иголку.

– Странно. Оч-чень странно. Какие же милости Он дал вам лично?

– Он дал мне дар писать иконы.

– А зачем иконы? Чтобы держать народ в узде, эксплуатировать его?

– Не народ, а зверя.

– Какого зверя?

– Нутряного, который живёт в каждом человеке.

– Вон ты о чём, – собеседник засмеялся, за прокидывая голову. – Мы накормим вашего зверя хлебом свободы, снимем с него узду, и он за мурлычет, – двумя пальцами Ульянов осторожно поймал всё еще ползавшую по краю фужера пчелу. Отдёрнул руку. – Дрянь, ужалила…

25

Огромный лебедь серебра высшей пробы будто выплывал из сумерек гостиной к дивану, где они сидели.

– Это – сон. Я так боюсь, – прошептала юная императрица. – Закричит петух, я проснусь, и всё исчезнет.

– Теперь мы с тобой муж и жена, – отвечал он, целуя её пальцы и чувствуя губами металл обручального кольца.

– Когда «Полярная звезда» унесла тебя, мир без твоих глаз, твоих слов сделался холодным. Я так страдала, в какой-то момент мне даже захотелось умереть… Господь наградил меня. Там, в церкви, под венцом, рядом с тобой. Это был сказочный сон. О, Ники, в своём красном гусарском мундире ты был как пламя. Ты был равен богам. Прости, Господи, окаянную, – она медленно и широко, как учил священник, перекрестилась. – Ники, ты не разлюбил ещё своё маленькое sunni?

– Я так счастлив, Алекс. Мы с тобой супруги. По-русски это означает – мы в одной упряжи. Понимаешь?

– О, да… – Она засмеялась грудным радостным смехом.

– Я – маленькая лошадка. Буду изо всех сил помогать тебе везти тяжёлый воз твоих обязанностей. Я так боялась упасть, когда ты водил меня вокруг, как это по-русски…

– Аналоя.

– Да. Анна-ло-я.

Они сидели и вспоминали, как в Петербурге через неделю после погребения Александра Третьего венчались в дворцовой церкви.

В жарком трепете свечей, золотом сиянии иконных окладов, окружённые толпой родственников и придворных, они были прекрасны в своём смущении. Он в гусарском малиновом мундире, она в платье белого шёлка, расшитом серебряными цветами. Бриллианты чистой воды на её шее сверкали, будто не просохшие после похорон свёкра слёзы. Плечи её отягощала мантия золотой парчи, шлейф которой несли пять юных камергеров.

В малахитовом дворце им поднесли подарок от царской семьи – огромного серебряного лебедя. После венчания императрица-мать встретила молодых на ступенях Аничкова дворца хлебом-солью. Их с головой накрыл вал поздравлений, подарков. Все жаждали засвидетельствовать юной императорской чете свою признательность. Но «и это прошло». Теперь они сидели одни, ощущая тепло друг друга, полнясь радостью ожидания.

– Будто вчера я стояла на панихиде в чёрном платье, – шептала Алекс. – Господь погрузил нас в пучину горя и скоро ниспослал нам в утешение невообразимую радость. Я так благодарна Господу Богу за счастье, которым Он меня наградил. Большего благополучия на этой земле человек не вправе желать, – её подрагивающие губы коснулись его щеки. – Ты моя жизнь, Ники. А ты, ты счастлив?

– Как бы я желал хоть на один день очутиться с тобой на безлюдном острове, – засмеялся он. – Песок, пальмы… И ни Фредерикса, никого.

– Ники, Господь любит нас, – она переплела свои горячие подрагивающие пальцы с пальцами мужа. – Пойдём, помолимся и возблагодарим Его вместе. – Они прошли в маленькую комнату, через стену от спальни. Зёрнышко огонька лампадки за колыхалось от сквозняка.

Николай Александрович зажёг свечи. Из темноты проступили лики Спасителя, Богородицы. Отсветы огоньков заскользили по золоту и серебру окладов.

– Кто это глядит на нас так ясно и прямо? – императрица указала на маленькую иконку Николая Чудотворца. – Лицом так прост, будто крестьянин.

Когда Николай Александрович рассказал, что эта икона написана безруким и безногим крестьянином, на глазах Алекс выступили слёзы:

– Написать икону, держа кисть в зубах, – это немыслимо. Ему помогает Сам Господь. Как ты сказал: нерукотворённая? Такое может только русский человек. Ники, это чудо. Ты её купил?

– Мне преподнёс эту икону в дар самарский губернатор.

– А губернатор её купил у автора?

– Нет, это дар иконописца мне. Мы хотели помолиться.

– О, да. Давай помолимся. – Юная императрица грациозно опустилась на колени. – Обещай мне, Ники, когда родятся дети, мы закажем ему нерукотворённый портрет…

Часть 3

Искушение

Страдать, но жить – таков удел людей

Ж. Лафонтен

1

При Иоанне Грозном скоморохам ноздри рвали и в железа ковали. Негоже тебе, православному изографу, людей за деньги потешать, – увещевал отец Василий.

– Что с того, что казнил их. Он не одних скоморохов, он и сына родного сгубил, – не отступал Григорий. – С чего ты взял, что там одни скоморохи. Там и гимнасты воздушные, силачи, укротители зверей. Какой грех людей радовать?..

– Сковороды в аду будут твои циркачи лизать!

– Напраслину возводишь, крёстный, – упорствовал Григорий. – Я читал, при открытии цирков молебны служат и святой водой окропляют.

Разговор этот между ними случился после поездки в Самару. Чтобы отвлечь Григория от горьких мыслей, отец Василий повёз его в цирк. Может, и не уломал бы его крестник на посещение «дьявольского ристалища», не случись в его жизни нового семейного горя…

Осенью помер Никифор Журавин. А когда он был ещё в Казачьих Пределах на заработках, Афоня посватался-таки к Нюрашке Ивлевой. Век бы она за него не пошла, а тут пожар сосватал. Всё подворье у Ивлевых сгорело. В одночасье сделались побирушками. А Журавины к осени на деньги, какие за икону Александра Невского заплатили, избу сосновым тёсом покрыли, полы новые постелили. Резные наличники на окна заказали…

Дня за два до свадьбы выпил отец стакан холодной водки и глотку перехватило. В их доме свадьба гуляла, а он у соседей под тремя тулупами в трясучке лежал. В три дня свернулся. В ту осень и Даша с Семкой обвенчались.

Григорий совсем себя одиноким почувствовал. Когда в избе никого не было, за кожаную лямку зубами подымал крышку сундука, где у него лежали иконные образцы, доставал наброски её портрета. Знал, грешно предаваться унынию, а сердце не подчинялось.

Мысли всё на одно перескакивали. Видел, как ползёт по лавке таракан, на себя переводил: «А я хуже таракана, и ползти не могу…». Воробей нырнул под застреху: «…У всех свои гнёзда, один я без семьи. Под ногами у всех мешаюсь…».

Афонина молодушка сперва его жалела, услужала. А когда забрюхатела, ей кто-то возьми и скажи: ты на обрубка-то пореже гляди, а то как бы его облик на младенца не перешёл. С того часа и взялась пилить Афоню: давай избу стенкой перегородим.

Дитя народится, Грише мешать станет. Поврозь и нам, и ему сподручнее. Перекуковала ночная кукушка. Отгородились.

Отец Василий все эти перемены видел. В очередную поездку в Самару и согласился пойти с Гришей в цирк. В душе он лелеял надежду: рассудительного, выросшего в тиши мастерской крестника отпугнёт пестрота и грохот балагана. Ан не тут-то было. Гриша про всё на свете забыл, глядя, как под самый купол взлетает гимнаст в красном костюме. На манеже, в огромной кадке, вспыхивает пламя. «Почтенная публика, сейчас вы увидите единственный в мире номер: «Прыжок Мефистофеля в ад!». Фигурка из-под купола цирка красной ласточкой летит вниз и падает в бочку. Во все стороны летят брызги огня. Зрители свистят, хлопают, топочут. Скачет по арене, сваливается под брюхо лошади, под свист и улюлюканье карабкается в седло «пьяный гусар». Дикий человек, огромными волосатыми лапами рвёт цепи… Вороной красавец-конь губами ловит в аквариуме живую рыбку, переносит и выпускает в другой…

– Крёстный, ты видел, гляди, – то и дело толкал его плечом Гриша. – Как же так? Рыбу в воде руками не поймаешь, а конь губами ловит…

– От лукавого это, Гриш.

– Да будет тебе. Предел человеческих возможностей показывают они… Как в сказку окунулись. Гляди, зубами одними держится, повисла…

После представления, крылясь полами атласного фрака, подлетел к ним конферансье. Двумя пальцами в белой перчатке приподнял цилиндр, из которого факир голубей доставал:

– Позвольте представиться, Карл Кольберг. Господа, наш директор Аким Александрович Ни конов просит пожаловать к нему в кабинет. У него к вам оч-ченно выгодное предложеньице.

«Знать бы, что так получится, – сокрушался впоследствии отец Василий, – я бы Гришу на тележке сам до Селезнёвки рысью вёз…».

– На ловца и зверь бежит, – навстречу пере валившемуся через порог Григорию, поддерживаемому отцом Василием, шагнул из-за стола молодой щеголевато одетый господин. Острым глазом обежал гостей. – Я, Григорий Никифорович, большой почитатель вашего дара. В Кафедральном со боре остановился перед иконой святого Алексия, митрополита Московского, и двинуться не мог. Почудилось, будто он на меня глядит и всего меня со всеми моими потрохами насквозь видит. И всё одно с любовью глядит, будто прощает. Так во мне вся душа моя окаянная и всколыхнулась до глубин, мне самому неведомых… Проходите. Карл, неси угощение, чай, кофе. Прошу, господа.

«Чуял я, грешный, как он его в свои хитрые сети заманивает, а поделать ничего не мог, – вспоминал отец Василий потом в разговорах. – Горе мне, окаянному». Никонов предложил Григорию нарисовать портрет его жены Таисии, наездницы, тоже выступавшей в цирке. Но поскольку цирк через день уезжал из Самары в Саратов, он уговорил Григория ехать вместе с ними. Обещал прикрепить к нему услужающего из числа статистов, бесплатный проезд и проживание в нумерах. Горы золотые сулил и реки, полные вина, впридачу. «Гриша, как птичка на посвист птицелова, от меня и улетел, – сокрушался отец Василий. – Ловок циркач оказался. Всё так раскрасил, расцветил и отнял у меня Гришу…».

2

Чёрная медведица с накрашенной пастью в цветастом платке и красном сарафане скачет на задних лапах по манежу. Под топанье и свист озябшей почтенной публики пьёт с кавалером-дрессировщиком чай с баранками. Целуется.

– Как Маша любит кавалера? Ма-ша!!! – дрессировщик в плисовой рубахе с цветком на кепке подступает к медведице, жжёт злым взглядом. – Как Маша меня любит, ну-у! – Медведица, как баба ребёнка, подхватывает плисового передними лапами, бежит с ним по манежу, запинается, с маху роняет грозную ношу и, подкидывая задом, убегает за кулисы.

Публика свищет и хохочет. Пар от дыхания сотен людей плывет кверху, стынет под брезентовым куполом игольчатым инеем.

– Ваш выход, господин Журавин, – краснощёкий, всегда довольный собой, Кольберг похлопывает Григория по плечу. Вот уже второй месяц Григорий каждый день выезжает в коляске на манеж и всё никак не привыкнет. Волнуется несказанно.

– Будешь любить публику, публика полюбит тебя! – твердит Кольберг. – Maхen с любовью!

На Григории чёрная атласная мантия. Колёса коляски блестят золотой краской. За спинкой коляски не попадает зуб на зуб от холода полуголый чёрный эфиоп: в носу кольца, на голове гребень из петушиных перьев. Это приставленный в услужение к Григорию цирковой мальчик Стёпка. Полгода назад его, полузамёрзшего, подобрал в Саратове Кольберг. С тех пор малый живёт при цирке. Стёпкина дрожь передаётся и Григорию.

– Препочтеннейшая публика! – кричит Кольберг в медный рупор. – Вы счастливые люди. Первые на земном шаре увидите чудо из чудес. Человек без рук и без ног сделает то, что не сумеет сделать никто из нас! Встречайте, профессор худо жественных искусств Рафаэль Мадридский!

Стёпка, сотрясаясь полуголым телом, выкатывает Григория на середину манежа, устанавливает перед ним мольберт. Хлопанье и крики наэлектризовывают Гришу. От волнения ему разом делается жарко.

– Внимание, внимание! – надрывается Кольберг. – Господа зрители, попросите Рафаэля Мадридского нарисовать, что вы желаете. Не слышу?!

«Ворону!», «Чайник!», «Лошадь!», «Извозчика!», «Рубль!», «Мою тёщу!» – несутся крики из рядов. – «Попугая», «Клоуна!..»

Кольберг подскочил, нагнулся к Григорию, делая вид, что советуется. «Гриша, – шепчет ему. – Зрители тебя любят!» Вскинул медный рупор.

– Рафаэль Мадридский желает нарисовать тё щу. Кто просил нарисовать любимую тёщу?!

В верхних рядах пухнет шум. Бравый молодец тянет на манеж дебелую, пудов на восемь, тетёху с квадратными бёдрами. Пока они спускались на манеж, Стёпка-Мавр носился по рядам, совал под нос почтенной публике белый лист: «Видите, чисто!».

Григорий пристально вглядывается в киснущую от смеха тёщу. Полушалок над покатым лбом, широкие крылья носа, один глаз косит. Родинка на щеке… Стёпка-Мавр вставил ему в зубы специально сделанный зажим с чёрным грифелем. Гремит музыка. Ковёрные занимают публику, пока он рисует. «Зачем так скрупулёзно?», – качает головой за кулисами Кольберг.

– Стёпка, поддержи мольберт, – во рту копится слюна. Он сглатывает. Линия подбородка ломается, но сходство поймано. Мавр сдёрнул лист с портретом с мольберта, помчался вдоль рядов: «Похожа? Она?..». Тёща, кислая от смеха, уколыхалась на место. «Схожа!», «Вылитая», «Зря профессор мучился. Приложил бы лист к харе, да обвёл карандашом-то», – несутся выкрики сверху.

– Кто желает получить на память нерукотворный портрет, прошу на манеж! – перекрывая смех и выкрики, звенит рупор. Стёпка всё еще мотается меж рядов с портретом.

«Сто раз пенял ему, сперва грифель из зубов освободи, а потом убегай, – сердился Григорий, языком отрывая прилипшую к дёснам резинку. Он так и не мог привыкнуть к аплодисментам и крикам восторга, которые вызывали у публики его наброски.

– Кланяйся, кланяйся, – шипел ему из-за ку лис Кольберг. Тем временем на манеж лезли зрители. К коляске посунулся молоденький чиновник, в волнении закричал в самое ухо:

– Ваше степенство, господин Рафаэль, извольте с моей физии партрет-с срисовать при моей значительной финансовой благодарности. – Ловко сунул в ладонь подбежавшему Стёпке-Мавру полтинник. Сел на стул и тут же грохнулся затылком на манеж. Стул из-под чиновника ловко выдернул кучерявый парняга в распахнутом шубняке и хромовых сапогах. Сел сам.

– Малюй, Рафаэль, самарского горчишника.

– Почтенная публика, sснnel gehen на свои места, – рассерженной вороной метался Кольберг. Летели из рупора брызги слюны. Пока зрители утихомиривались, Григорий набросал профиль горчишника.

– А где другой глаз? – Луком и водкой дохнул на Григория парень. – Ну-ка подрисовывай второй.

– Ты боком ко мне сел. Мне один глаз виден, – растерялся Григорий.

– Ничо не знаю. Уродство произвёл, – дурашливо орал тот. – Караул, глаза лишили!

– Щас подрисуем, – за спиной горчишника горой возвысился силач Стобыков, «дикий человек, питающийся исключительно сырым мясом», как представляли его в афишах. Стобыков рвал на манеже цепи и на спор убивал об лоб поросёнка. Он схватил горчишника за ворот шубняка, тот вывернулся и в одной рубахе под улюлюканье кинулся в ряды. Стобыков аккуратно положил полушубок на бортик и удалился. Григория долго не отпускали.

Три раза по знаку Кольберга Стёпка, синий от холода, увозил Григория за кулисы, но поднимался такой топот и свист, что приходилось возвращаться, раскланиваться.

…В тот день укротителю львов Тернеру исполнилось пятьдесят лет. По этому случаю владелец цирка Аким Никонов выделил Тернеру хорошую премию. На неё тот и организовал в гостиничном ресторане празднование. Позвали и Григория.

Артисты цирка, самолюбивые, наивные, а иной раз и жестокие, как дети, сразу почувствовали в новом сотоварище по манежу добрую душу и великое терпение. Видя его смущение, наперебой тормошили, веселили шутками и розыгрышами.

В одночасье переброшенный из крестьянской избы на цирковой манеж, Григорий до сих пор был как во сне. Вокруг него кипел сказочный невиданный мир, удивительный, весёлый и непонятный. Если бы у них в Селезнёвке взрослый мужик целыми днями ходил по двору, подбрасывал и ловил бы ложки, плошки, поварёшки, то прослыл бы дураком на веки вечные. А тут только этим и занимались. Прыгали, плясами, скакали, летали – «работали свой номер». Пуще всего Григорий дивился на воздушных гимнастов и укротителей хищников. Первый, с кем он подружился, был укротитель львов и тигров, именинник немец Тернер. Григорий с раскрытым ртом глядел, как дрессировщик, будто пастух, щёлкает бичом и львы, послушные, как телята, трусцой бегут по кругу. Рассаживаются по тумбам. Чудно было Григорию и то, что не львов и тигров, а свою жену Лизетту, в прошлом цирковую борчиху, пуще огня боялся отважный Тернер. Подвыпив, забирался в клеть к огромному льву Цезарю и засыпал в уголке на соломе. Не похож был на всех ранее знакомых и Кольберг. Единовластный начальник во времена отсутствия хозяина, он вёл себя с артистами как равный.

За столом все поздравляли Тернера, воздушные гимнастки целовали его в румяные щёки, мужчины хлопали по плечам, тянулись стаканами.

Стёпка-Мавр был при Григории неотступно. Краснел до корней волос, когда, поднося ему ко рту кусок рыбы или пирога, ронял под стол. Гриша, привыкший быть всю жизнь с Афоней, конфузился не меньше Стёпки.

И еды такой Григорий дома век не видал. Сквозь застывший тонкий лёд желтело витражными цветками заливное. Перед Кольбергом на блюде, расшеперив крылья, того и гляди взлетит, куропатка. Прижмурив глазки, «дремал» в центре стола золотистый поросёнок с колечками лука на носу. Плыл по краю скатерти, грозя шипами, остромордый осётр. Блестели ведёрки с шампанским во льду.

– Господа, друзья, – сиял золотом зубов Кольберг – Я от всего вымытого, как это правильно, чистого сердца благодарю вас. И хочу поздравить с тем, что в нашей цирковой семье появился уникум. Талантливые артисты есть во всех цирках, но такого, как Григорий, нет нигде. Выпьем за именинника и за нашего нового товарища!

Все тянулись и чокались с фужером, который поднимал Стёпка-Мавр.

– Поставь, – велел Григорий, когда Стёпка поднёс его к его рту.

Он взял фужер за край зубами, и, запрокидывая голову, выпил шампанское, не пролив ни капли. Все зааплодировали.

Новая жизнь – звонкая, пустая – обнимала, возносила его. За столом шумели. Горой надвинулся над Григорием силач Стобыков. Долго разглядывал его, потом опустился на колени.

– Гришак, срисуй меня, а? Я тётке отправлю. Во смеху-то будет… Я детей люблю несказанно, плачу аж. А ты, как дитё. – Стобыков утёр слезу, обвёл застолье мокрыми глазами. – Ежели на Гришаку кто удава пустит, как на Стёпку тада, я его морским узлом завяжу, а не то порву надвое!..

Силача окружили гимнасты, акробаты, увели спать. Григорий, тут же спьяневший от шампанского, пел песни. Рассказывал подсевшему к нему Кольбергу про пожар в Селезнёвке и про двуглавого орла. Как тот спас его от волков. Он и не помнил, как его отнесли в номер. Стёпка сидел у кровати, пока он не заснул.

…Пьяненький Кольберг, придя домой, рассказал жене о двуглавом орле: вот бы нам в цирк такого. Тогда бы мы Шульца обскакали…

– Птицу-то хоть оставь в покое, спи, – закрыла подушкой голову мадам Герта.

3

– Зря мёрзнем. Он сверху нас углядел, не прилетит. Слышь, Федот? Айда, слазь. – Мужичонка в лаптях и драном армяке сидел на суку под самой шапкой орлиного гнезда.

Покрученник, затихший на том же дереве пониже, не отзывался.

– Не Божеское дело затеяли. Слышь, Федот. Сподручней церковные купола золотить, а не сети на орлов ставить. Вот поглядишь, не прилетит. В две башки соображает, небось, – бормотал досиня иззябший на ветру ловец.

– Спать захочет, прилетит, – отвечал снизу Федот. – Зачем задаток брал?

– Немчура, Кольберг этот, прилип как банный лист к жопе. Замолчали. Сквозь голые ветки виден был изгиб реки с обтаявшей жёлтой кручей. Светлую полоску горизонта съедал сумрак. При порывах ветра макушина тополя широко ходила из стороны в сторону.

– Федот, а Федот, не спи, упадё… – шум могучих крыльев оборвал его на полуслове, заставил втянуть голову в плечи.

…Весь мартовский день двуглавый плавал над степью. И углядел-таки заячью свадьбу. Зашёл издалека и, цепляя крыльями за будылья татарника, вылетел из-за бугра, закогтил по-дитячьи закричавшего жениха. Оттого на гнездо прилетел отяжелевший, сытый. Острым зраком углядел разостланную сеть, но сытость притупила чувство осторожности и он опустился в гнездо. Концы верёвки, привязанные к сети, задёргались. Раздался гневный клёкот, костяное щёлканье. Из гнезда на головы ловцов посыпались сухие сучья, кости.

– Ты чо, уснул? Тяни, Федот!

– Рукав зацепился.

– Тяни!

Двуглавый бился, всё сильнее путаясь когтями и крыльями в ячеях.

– Федот, тяни свою верёвку, из гнезда его вывалим.

– А ну как на нас кинется!

– Тяни!

– Зенки выклюет.

– Да тяни ты!

Кое-как сдёрнули сеть вниз. Уловленный орёл повис вниз головой. Торчали в стороны заломленные маховые перья. Страшные когти путались в ячеях сети. Четыре глаза полыхали злым жёлтым пламенем.

– Держи мешок!

– Суй!

– Ай-яй-яй! А-а-а! Страшные когти сквозь ячеи впились в руку ловца, пронизав ладонь насквозь, сжались.

– Руби ему лапу! – орал уловленный орлом Федот.

– Одноногого не примет. Аванец назад затребует, – отвечал напарник. – Терпи теперь уж. На земле высвободим.

– Руками бошки ему скручивай. Мочи нет, больно!

– Щас залезу. Бросай его, может, отцепится.

– Больно, мочи нету терпеть. Скорей!

– Щас, не сорваться бы. Потемнушке уже ловцы выбрались на дорогу. В задке саней шевырялся мешок с орлом. Федот то баюкал раненую руку, то подымал ее кверху.

– Как топором рассадил. Звёзды сквозь дыру видать.

Выдумляй…

– На, поглянь.

– Пра-а. Знатно.

– За увечье Кольберг-то этот добавить должон.

– Жди. Не задвохнется в мешке-то?

– Не должон. Хоть бы пятёрку накинул за увечье-то.

– Жди.

…Утром Стёпка-Мавр вёз Григория из гостиницы на утреннее представление. Добрый и безотказный парнишка незаметно сделался его руками и ногами.

Студёный ветер мёл по площади перед цирком белую снежную пыль. До представления без малого два часа, а у входа в цирк толпа. У всех головы задраны. Григорий тоже вскинул глаза и оторопел. Над входом на балкончике на цирковой тумбе сидел двуглавый орёл. Клювом оправлял помятые маховые перья. Сразу вспомнился разговор в кабинете Акима Алексеевича, в конце зимы.

– Их надо удивить, – как всегда с напором наседал тогда на Кольберга Аким. – Думай, голова немецкая. В тот раз при коронации Александра Третьего ты ловко придумал огнедышащего Змея Горыныча и Весну Красну. А ныне надо такое завернуть, чтобы коронационная комиссия рты по-разинула.

– Есть одна мысля. Григорий мне подсказал, – усмехнулся Кольберг. – Живой царский герб народу показать.

И тут сразу Григорию сделалось понятно, зачем его позвали. Сердце оборвалось.

– Помнишь, Гриша, ты мне рассказывал, как орёл тебя от волков спас?

– Жалко орла, – сказал Григорий.

– Мы из него уху варить не будем. Мы с ним такой номер закатим, вся Москва говорить станет. – Кольберг поцеловал сложенные в щепоть пальцы.

– Волки, орлы. Не про то речь, мужики, – перебил Никонов. – Мне во вторник с генерал-губернатором встречаться.

– На родине у Журавина, Аким Алексеевич, живёт двуглавый орёл, – пояснил Кольберг. – Привезём – живой царский герб. Приладим на головы короны, в лапы царский скипетр и державу приспособим…

– А ты что скажешь? – Аким повернулся к Григорию. – Ты когда его видел? Два года уж с нами. Живой он там? Не оконфузиться бы.

– Медведей учим. – Кольберг хорошо знал своего хозяина.

Любую идею тот принимал нарочито буднично. Орёл, с которого списан царский герб. Каково! Почище Змея Горыныча будет…

Разговор тот успел забыться. И вот на тебе, двуглавый в клетке.

Перед представлением клетку с орлом занесли в конюшни. Отработав свой номер, Григорий зашёл туда. Густо пахнуло навозом и конским потом, столь знакомым с детства. Подошёл к клетке. Двуглавый дремал. Пуговками белели опущенные веки. При звуке шагов орёл вскинул головы. Глядел на стоявшего у клетки Григория, будто узнавая его. Разом вспомнились Селезнёвка, дом.

Представил, сноха в корытце цыплятам воду наливает. Афоня, чёрный от солнца, в рубахе навыпуск, стожек сенца вершит. Отец Василий, небось, над омутом, где щука клюнула, с удочками подрёмывает. Даша… Как она там, замужем-то? Так горько сделалось. Выпустить бы двуглавого, чтобы подхватил его, как в детстве, и на подворье унёс. Орёл хохлился. Вертел головами в стороны, откуда доносились крики и звериный рык.

«Ты меня дважды спасал от смерти, а я своим языком поганым обрёк тебя на неволю», – страдая, корил себя Григорий. – Мяса, что ли, свежего ему принести…». Он не услышал, как сзади подошёл Тернер. Толстенький, плешь во всю макушку и длинная до плеч грива делали его похожим, скорее, на ковёрного, чем на укротителя львов и тигров.

– Хорошо с двумя головами. Одну откусят, другая останется. А тут одна и то плешивая. – От Тернера пахнуло винным духом. Он ласково глядел на Григория глазками, превращавшимися на манеже в два огненных бича. – Аким велел натаскивать. Говорю ему, не знаю, с какого бока подходить. А он мне: «Царя зверей натаскиваешь и царя птиц тоже выдрессируешь». Со львами-то проще простого, а тут ума не приложу…

4

– Учудил опять отец Василий, дай Бог ему здоровья, – доносил благочинный Бузулукского уезда Утёвской волости отец Савва архиерею. – В поповский дом погорельцев пустил, а сам в бане ютится. О себе лишь думает. А кто на его место придёт, где жить? Стал ему пенять, смеётся, чисто дитё малое.

Благочинный отец Савва, сам строгий и обстоятельный, селезнёвского священника недолюбливал.

– А кто погорельцы-то?

– Сельские. Бедняки. Семья душ одиннадцать. Всё там загваздают…

– Ты молитву к Пресвятому духу на сон грядущий чтёшь? – оборвал его сурово владыка.

– Всенепременно, без пропусков.

– Помнишь: «…или лукавое помыслих, или доброту чуждую видев, и тою уязвлён бых сердцем; или неподобная глаголах…», – на память процитировал он. – Помнишь ли?

– Ну уж, не знаю, – потупился отец Савва. – Над ним смеются, говорят, отец Василий из ума выживает. Стал ему пенять, он – в крик. Де, с этим домом замучился мыть-убирать…

– Кто над ним смеётся, на того грех и ляжет, – владыка пожевал губами. – Баня-то тёплая? Не застудился бы зимой…

На том разговоры и кончились. Сам же отец Василий и знать не знал, какая тучка над его головой заходила, а гром не прогремел.

Весь теплый сентябрь спал в предбаннике на полу. Постелил охапку сенца, в головах берёзовый чурбачок приладил.

С заморозками перенёс свою перину с берёзовой подушкой в баню на полок. Последнее время он с темна до темна занимался устроением столовой для нищих. Летом прямо в церковном дворике колья в землю вбили, на них доски постелили струганые – вот тебе и столы, и лавки. Обеды готовили в кухне-летовке. В иные дни до полусотни человек набиралось: погорельцы из бедных, странники, побирушки. Осенью холода накатились, непогода. Едят, а дождь со снегом прямо в чашки с кашей сыплется. Навес какой-никакой потребовался.

…В то утро отца Василия разбудили гуси. По-темному ещё над Селезнёвкой ниже церковных крестов летел косяк диких гусей-гуменников. Домашние собратья, увидев их, разгоготались, крыльями били.

Очнувшись от сна, отец Василий потихоньку, не удариться бы затылком о низкий потолок, спустил ноги с полка. Голые ступни оледенил земляной пол: «Надо будет соломки на пол натрусить…». Возжёг свечку. Стены жирно блестели сажей. В котле на дне скользила на нитяных лапках водо-ножка.

«Устроил Господь, будто по тверди земной бегает», – умилился отец Василий. Стараясь не задеть её ковшиком, зачерпнул воды, умылся. Бросил на пол клочок сенца, встал на него коленями перед написанным крестником образом Христа Вседержителя. Осенил себя крестом. Молился истово и долго, уносясь душой в горние выси и поверяя Ему все свои тяготы и заботы. Из-под закоптелых сводов бани шли к небу простые и чистые слова молитвы: «Господи, молю Тебя особенно об Егоре и Афанасии, не наказывай их меня ради грешнаго, что они из моих вершей рыбу повынали и в чилигу покидали, молю Тебя, но пролей на них благость Твою…».

Звон колокола поднял с крыш голубей и ворон. Отец Василий заторопился. Пучком сена отёр сажу на рукаве. Скорым шагом прошёл по белому от инея двору. В церкви было студёно. Изо рта густо шёл пар. В алтаре взял Евангелие, епитрахиль, серебряный крест. Сам вынес и установил аналой. Предстояло исповедовать. Первой на исповедь подошла Стеня Лыгина, гвардейского роста баба. Как ни усовещевал он её, на Масленицу выходила на лёд биться вместе с мужиками на кулачках.

– Грешна, согрешила, батюшка, – каменный стенин подбородок дрогнул. – Припёрся под утро. В кармане платок цветастый, лыбится… Я не вытерпела и намуздала ему по сусалам.

– Нехорошо, ох, как нехорошо получается, – сокрушённо затряс головой отец Василий. – Вот ты леща ему отвесила, и он уж вроде как пострадал и виноватым себя не чует.

– Сама, батюшка, не хватилась, как рука-то сорвалась… Хоть не лыбился бы, охальник. А то нет повиниться, а он лыбится…

– У тебя всякий раз рука срывается. На посмешище мужика выставляешь. То глаз ему подобьёшь, то зуб выщелкнешь. Скотина и та ласку любит. Проси у него прощенья.

– За что? Он блудя, а я прощенья у него проси.

– За это вот, – отец Василий взял её за руку, кивнул на сбитые на пальцах костяшки. – Весь тебе мой сказ. Нагни голову, – покрыл епитрахилью. Прочитал отпускную молитву. – Целуй крест, теперь Евангелие. Иди с Богом.

– А причаститься, батюшка?

– Сперва прощенья у мужа попроси, помирись с ним. Нельзя подходить к святому причастию со злостью в душе.

Подошёл Афанасий Журавин, попросил благословленья.

– Батюшка, сын у нас родился. Две недели уж возрастом. Окрестить бы.

– Обрадовал-то как, слава Богу, – отец Василий перекрестился. – Давай денёк-другой повременим. Студёно тут. Завтра протопим церкву. Я в баньке водички согрею. К обеду и приходите. От Гриши ещё письма не приходило?

– Было. Деньги прислал. Пишет, в Астрахани щас. На тот год в Москву собираются…

– Ответ писать будешь, кланяйся от меня и домой зови моим словом. Нечего там со скоморохами грешить.

В притворе у дверей отец Василий давно углядел купца Зарубина. Обычно Спиридон Иванович пёр грудью к самому алтарю, а тут толокся, будто побирушка. И подойти к нему недосуг было. Народ шёл и шёл. Давний знакомец наш Филяка моргал заплывшими красными глазищами, тряс повинно кудлатой башкой, икал.

Отец Василий за рукав вывел его из церкви.

– Ты чо, ты, отец Василий, того… – обрёл с испуга дар речи Филяка, решив, что его изгоняют насовсем. – Я в рот ныне не брал, тверёзый я.

– Видишь, – отец Василий подвёл его к крыльцу дома, указал пальцем на землю. – Ви дишь?

– Кого?

– Ямки вон. Прошлый раз лбом бился, остались. Клялся, бросишь пьянствовать. Человек кается в грехах, чтобы больше их не совершать, а с тебя, как с гуся вода. Что ты мне в ноги валишься? Я есмь всего лишь свидетель твоим словам. Сам Христос здесь незримый твою исповедь принимал и обетам твоим лживым верил…

– Я же, когда говорю, и сам верю, что в рот больше эту отраву не возьму. Сам не знаю, как получается. Гибну…

Федорок, что тогда в толпе ярился и бил конокрадов, жалился на шабра[27], будто тот кидает ему в колодец дохлых собак и кошек.

– Постой, а у него свой колодец где? – И в это вникал отец Василий. – Твой, я знаю, у дуба, а его, выходит, на бугру. Передай моим словом, пусть не безобразничает, а то вода в колодце у него пере сохнет…

Незнакомый благообразный старичок сперва попросил благословления. Помялся.

– Мы, – говорит, – за сто вёрст приехали. Правда али нет, ты избу погорельцам отдал, а себе землянку вырыл и живёшь?

– Неправда.

– Так я им дуракам и скажу, – поклонился отцу Василию старичок. – Заладили: землянка, землянка. Уж я им…

Зарубин подошёл к отцу Василию последним.

– Не заболел, Спиридон Иванович? – обеспокоился отец Василий. – Невесёлый какой-то, с лица спал.

– Лучше бы я помер.

– Господь с тобой, чего плетёшь-то.

– Человека вроде убил…

– Неужто до смерти? – перепугался отец Василий.

– Да не убил, – сдавил себе глаза широченной лапой. – Язык не поворачивается перед святыми иконами эдакое сказывать… Какой день церкву стороной обхожу.

– Грех, Спиридон Иванович. Кому церковь не мать, тому и Бог не отец. Ну, сказывай да помни, стоишь перед Ним незримым.

– В энту субботу весь день на пристанях с купцами Чечёткиными проваландался. Вечером заехали на постоялый двор, – глядя вбок, бормотал Зарубин себе под нос. – Ну выпили, значится, крепко. До песняка дело дошло. Вышел я наружу остудиться малость, глядь, бабёнка молодая на сносях уткой с боку на бок переваливается:

«…Кваску желаете?». Глянул на её вспученное брюхо и, скажи, пламень меня чадный охватил. Квас на земь выплеснул. Сую ей четвертной билет, трясуся весь: «Айда со мной на гумно, я тебе ещё сестоль добавлю. И… повалил её на гумне-то…

– Грех какой несказанный. – Отец Василий заморгал своими добрыми глазками, поник головой, будто от удара. – Отогнал ты Ангела Хранителя своего блудным взбешением. Его же и скоты бессловесные не творят. А ты, аки пёс смердящий, учинил… Лишаю я тебя, Спиридон Иваныч, святого причастия на месяц. Будешь утром и вечером читать покаянный канон. Месяц не есть скоромного.

– Эка-а ты как со мной сурово, – несогласно мотнул головой Зарубин. – Без мяса я и ноги та скать перестану. Тут в Астрахань надобно ехать. Путешествующим по писанию послабление пола гается.

– Постом и молитвой угасишь, Спиридон Иванович, разжжение восстания телесного.

– Говорят, ты дом погорельцам отдал, а сам в бане ютишься? – перебил его купец. – Пригоню плотников, домок тебе срубят. Нельзя так-то.

– Спаси Христос за заботы, Спиридон Иваныч, благодетель, – поклонился отец Василий. – Только мне этого ничего не надобно. В баньке-то оно сподручней. Потолок низенький. Мысли на молитве не разлетаются… Помнишь, торгующих в храме Христос вервием изгнал…

– Во-о как, – крякнул Зарубин. – Изгоняешь, значит. Вервием.

– Прости, Спиридон Иваныч, коли обидел. Нагни голову, я разрешительную молитву проч ту. – Накрыл голову Зарубина епитрахилью, пере крестил, зашептал: «…прощаю и разрешаю от всех грехов твоих».

5

С утра в цирке гвалт. На манеже толпились силовые акробаты, ковёрные в дурацких красных колпаках с колокольцами, наездники, статисты. Живой каланчой высился Стобыков. Все наседали на Тернера. Нижний в четверке акробатов Никита Свейкин совал в лицо укротителю окровавленную руку.

«А если бы за глаз схватил?!.», «Доставай его, как хочешь…», «Если он там будет, я на манеж не выйду…»

Тернер, нелепый в затрапезном красном халате с кожаной крагой на правой руке, нервно почёсывался, вскидывал голову к куполу цирка. Там под самым сводом хохлился на трапеции для воздушных гимнастов Двуглавый. Волнение людей передалось и зверям. Трубили слоны, ревели львы, противно резко вскрикивали павлины. Неделей раньше, по приказанию Акима, обшарили пол-Москвы, но отыскали-таки старого казаха беркучи[28]. Привезли в цирк. Увидев Двуглавого, охотник пал на колени, умывал лицо ладонями, цокал языком. Встав с пола, объявил, что это орёл орлов, царь царей и его надо не натаскивать, а немедленно выпустить на волю. Но за деньги рассказал Тернеру, как дрессировать. Орлу надели на головы колпачки из плотной ткани. Посадили на привязанную к верёвкам перекладину. День и ночь дёргали, раскачивали. Орёл вынужден был всё время удерживать равновесие.

Время от времени Тернер снимал с голов колпачки и пересаживал его к себе на руку. Орёл отдыхал. Потом опять темень и ускользающая из-под лап перекладина. Через двое суток орёл уже сам слетал с зыбкой нашести на руку Тернера. Получал кусочки мяса.

Так его приучили сидеть на руке. Оставалось самое трудное – обучить орла перелетать с руки на муляж царского скипетра. (Настоящий царский скипетр имел вершину в виде двуглавого орла.) По замыслу Акима и Кольберга, Двуглавый должен был с руки Тернера перелететь над полем, заполненным зрителями, и сесть на большой макет царского скипетра, установленного на обзорной площадке. Об этом проекте и было доложено генерал-губернатору и коронационной комиссии. В случае осечки Акиму грозили серьёзные финансовые неприятности. Могли не заплатить за праздничные представления. Оттого Тернеру выделялись лучшие утренние часы на манеже для натаскивания орла. И вот сегодня, когда Двуглавый полетел с перчатки Тернера через манеж на тумбу, где лежало мясо, из-за кулис выбежала пони. Вспугнутый орёл метнулся под купол. Уселся там на трапецию и вот уже три часа сидел там…

Акробат Никита Свейкин полез было доставать его, но голодный орёл полоснул его по руке когтями. Хорошо, что вскользь. Артисты боялись выходить на манеж, опасаясь, что орёл может броситься сверху на голову… Тернер махал блюдом с кусками мяса. Делал вид, что ест его сам. Орёл наклонял головы, но не слетал. Из шмотка овчины скрутили «зверька». Стёпка-Мавр на веревочке таскал его по манежу.

– Мелом вымажьте и длинные уши пришейте, – посоветовал оказавшийся здесь же Григорий.

– Тебе шутки, а мне слёзки, – обиделся Тернер.

– Какие шутки, он же всю жизнь зайцев в степи ловил.

– Может, в самом деле попробовать.

Побелили, пришили уши и, когда Стёпка поволок «зайца», Двуглавый камнем упал на добычу, актёры брызнули, кто куда. Стобыков опрокинулся через бортик – огромные подошвы с налипшими раздавленными леденцами взметнулись кверху. Поднялся хохот. Орёл, вздыбив на голове перья, расшеперенными крылами закрывал добычу. Тернер топтался рядом, манил лежавшим на перчатке куском мяса. Милое дело львы, а тут майся вот. Григорий, сидя в коляске, глядел, как Тернер переманил орла на перчатку, отнёс и запер в клетку. Григорий вдруг ощутил, как подступает отчаяние. Будто его самого, летавшего всю жизнь в степном небе, на семи ветрах, бросили в клетку. «Он может умереть с тоски… Подговорить Стёпку-Мавра вытащить у хмельного Тернера ключ от клетки и выпустить на волю… После представления на Ходынке выкуплю Двуглавого и отвезу в Селезнёвку… Но Аким заломит цену…».

– Знаешь, Гришан, – подошёл Тернер. – Вот выступлю с твоим Двуглавым на Ходынке и стану нарабатывать новый номер с Цезарем. Ты не болеешь? – Потрогал Григорию лоб. – А что тусклый?

– Какой номер?

– О-о, уникум! Представь, Цезарь сидит на тумбе. Барабанная дробь. Лев разевает пасть. Барабаны смолкают и я кладу свою голову в львиную пасть… А? Никто в мире, кроме Тернера. – Он вскочил, развевая полы халата, пробежал по манежу. – Фурор. Очереди в кассы. Это тебе не орла с трапеции сманивать…

Хотел Григорий поделиться с ним мыслями о выкупе Двуглавого, но что-то его остановило.

После Астрахани долго работали в Нижнем Новгороде. Оттуда труппа приехала в Москву за месяц до празднеств. Разместились в парке на даче Биткова, рядом с Петровским дворцом. На Ходынском поле, куда ни глянь, летела из-под лопат земля, стучали топоры. Возводились помосты, трибуны, галереи.

Выравнивалась и засыпалась песком площадь для парада войска. Номер Григория то вносили в программу, то вымарывали. Каждое утро Стёпка-Мавр привозил его на коляске к помосту, где предстояло выступать. Насколько хватал глаз, зеленело огромное поле. Копошились сотни людей. Хозяин Аким Никитович то и дело срывался на крик. Готовилось праздничное шествие с плюющимся огнём трёхголовым Змеем Горынычем, богатырями, скоморохами, рожечниками. Тернер, осунувшийся, трезвый, ходил с орлом на плече. Двуглавый на тонком шнуре с тумбы перелетал на «скипетр», шнур путался, и Двуглавый с маху падал на землю. Тернер ругался не по-русски. Намыливал шнур мылом, чтобы тот не захлёстывался. Григорий, видя эти падения, маялся душой. Представлял, как Тернер отвяжет шнур и Двуглавый кругами уйдёт в вешнее небо. И тут же осаживал себя: «А Тернер? Если такое случится, Аким выгонит его из цирка в шею. Может, и зверей в счёт компенсации отнять… И Тернера жалко, и Двуглавого».

Прошёл слух, что в праздник на Ходынке будут вручать дорогие бесплатные подарки, в лотерею разыгрывать одежду и даже живых коров. Разговоры о лотереях шли и среди циркового люда. Стобыков прямо загорелся весь. В праздничном шествии он выступал в облике Добрыни Никитовича. В шлеме и латах с блестящим мечом между репетициями он, как маленький, ходил за Григорием, донимал: «Пойдём, лотерейку мне с коровой выдернешь, а, Гришань. Ты зубами точно счастливую выдернешь…».

На гастролях в Твери Григорий однажды отсоветовал Стобыкову бороться с одним из зрителей, чугунно-чёрным мужичакой. Как узнали после, это был знаменитый Ломака, которого наняли конкуренты, чтобы свернуть Стобыкову шею страшным, запрещённым в цирке приёмом. С того часа для Стобыкова не было на белом свете большего авторитета, чем Григорий.

6

Москва кипела. Министры, генералы, пушкари, звонари, плотники… Первопрестольная готовилась к коронации молодого государя. На пути предстоящего следования императорской четы возводились триумфальные арки, трибуны. Скульпторы ваяли бюсты государя и государыни. Плотники вырубали из дерева двуглавых орлов, вензеля и короны. Военные матросы кошками карабкались по кремлёвским куполам и башням, развешивая электрические гирлянды. Ожидание, надежды, радость. «Король умер, да здравствует король!»

Но что это за хлопок и следом облачко дыма над оврагом у Ваганьковского кладбища? Кто потревожил покой усопших? Двое мужчин в чёрном выбрались из оврага, огляделись по сторонам, ушли. Чуть позже в овраг спустился неприметный человек, одетый под мастерового, в кепке и чуйке. На вытоптанной обгорелой траве блестела колбочка с жёлтым порошком. Он бережно завернул её в носовой платок…

Фамилии двоих, что оставили колбочку, были сыскарям охранки известны: Бахарев и… Распутин. Они уже купили резиновый баллон, бутыль и флакон какой-то жидкости. Заказали в скобяной лавке металлический лист…

Они тоже готовятся к приезду государя в Москву.

Будущий исцелитель царского наследника сибирский Григорий Распутин ещё роет в конюшне пещерку, где истово молится об отпущении грехов, а однофамилец его уже фигурирует в донесениях агента «Никона» как участник готовящегося покушения на государя. О нём докладывают после арестов царю… Приговаривают террориста народовольца Распутина к пяти годам тюрьмы и ссылке в Якутскую область на десять лет. Пятнадцать лет спустя либеральные газеты на всю Россию будут топтать и порочить имя другого Распутина – крестьянина, ясновидца и страстотерпца, спасшего в раннем детстве нового наследника, Алексея Николаевича, от неминуемой смерти.

Молившего государя не вступать в войну с Германией… Нет случайностей в мире Бога…

7

Белоснежный конь грыз удила, чувствуя твёрдую руку, круто гнул шею. Серебряные подковы высверкивали в лучах утреннего солнца, и казалось, конь несёт венценосного всадника, не касаясь земли. Молодой государь бледен, но, как всегда, спокоен. В Петровском дворце на рассвете, восстав от сна, он долго любовался лицом спящей жены, потом плавал в серебряном бассейне, молился, завтракал постным. И вот теперь въезжал в Москву, открывая коронационные торжества.

Обращённая к Богу утренняя молитва помиловать «ненавидящия и обидищия меня и творящие мне напасти…», щёлканье соловья за окном, озноб от холодной воды – все эти мгновения чудного утра жили в нём, когда он ехал по улице на белом коне. За ним так же верхом двигались великие князья, свита. По сторонам вытянулась в строю гвардия. За царской кавалькадой в золотой карете следовала вдовствующая императрица Мария Феодоровна. Следом за ней в такой же карете юная супруга государя Александра Феодоровна. Скакали казаки в красных мундирах, взблескивали наконечники пик.

Резало глаза сверкавшее на солнце золотое шитьё погон и кафтанов, колыхались страусиные перья. Горела, металась, лютовала медь оркестров. «Сорок сороков» московских церквей били в колокола. Перекрывая малиновый звон, грохотали пушечные салюты. Высоко в майском небе ходили стаи перепуганных голубей, не зная, куда опуститься.

Всё это великолепие и видел, и не видел венценосный всадник на белом, как снег, скакуне. Взгляд его был обращён как бы вовнутрь себя, а не на это людское море, глядящее на него с восторгом и надеждой. Поверх великолепия и роскоши, поверх тысяч и тысяч обращённых к нему глаз взирал на него последний российский император. За куполами церквей маячила в майском мареве согбенная тень монаха Авеля, пугавшего царей страшными пророчествами. Перезвон колоколов, салюты и катившееся под небеса «у-р-ра-а!» не могли заглушить «жалостливый голос», доносившийся из темницы глубиной в сотни лет. Юный государь помнил обращённое к нему пророчество дословно: «…Николай Второй – святой царь, Иову многострадальному подобный. Будет иметь разум Христов, долготерпение и чистоту голубиную… На венок терновый сменит он венец царский, предан будет народом своим, как некогда Сын Божий… Многие потомки убелят одежду кровию агнца такожде, мужик с топором возьмёт в безумии власть, но сам опосля восплачется. Наступит воистину казнь египетская».

Страшные слова монаха будут звучать в его ушах и в день, когда он войдёт под своды Успенского собора для мистического обряда коронования на царство. Только ещё возлагая на плечи царский крест, последний российский император уже ведал о своём пути на русскую голгофу.

…Накануне дня коронации государь встречался с митрополитом Санкт-Петербургским Палладием. Обсуждали коронацию.

– Владыка, я облачусь в царские одеяния, но на голову хотел бы водрузить не корону, а шапку Мономаха, – прямо глядя в подёрнутые старческой слёзкой глаза Палладия, сказал государь. – Я примерял, корона давит на шрам[29], не разболелась бы голова.

– Не я, государь, венчаю тебя на царство, а Тот, Кто Крест свой в муках и страданиях нёс, – смиренно, с поклоном ответил Палладий.

«Да минет меня чаша сия, но не моя будет воля, а Твоя…» – вспомнил император, но вслух сказал иное, покорное:

– Господь терпел и нам велел…

В парадном мундире полковника Преображенского полка с орденом Святого Андрея Первозванного начнёт он восхождение на русскую Голгофу и рядом с ним встанет молодая императрица. Платье из серебряной ткани, скромная нить жемчуга на шее, два локона на гладкой причёске резко отличают её от сверкающих изумрудами и сапфирами дам царского окружения. Пурпурный румянец будет гореть на её прекрасном лице во время торжественного богослужения. Весь обряд представится ей божественным мистическим бракосочетанием с Россией. В сиянии свечей и молитв, стоя на коленях перед супругом при возложении ей на голову малой короны, она навсегда обретала русское сердце и русскую душу. И не заметила, как на ступени алтаря с груди императора упала цепь Андрея Первозванного… Слёзы восторга покатились из её чистых глаз, когда луч света упал на голову государя, осияв его золотым ореолом.

В лихой час для России она повяжет голову белым платком хирургической медсестры. «Немецкая шпионка» с сердцем русской бабы будет убирать с операционного стола ампутированные руки и ноги, утешать раненых, рыдать над умирающими солдатами Первой империалистической.

Вглядимся же и вслушаемся в обряд коронования, где каждый жест, слово призывают благодать Божию. Может, тогда осознаем, кем был для России государь-император Николай Второй Александрович.

Вот, с усилием одолевая ступени в золоте праздничного облачения, поднимается к царскому престолу митрополит Палладий. Останавливается перед государем, старчески задышливо начинает речь по уставу:

– Благочестивейший Великий Государь наш Император и Самодержец Всероссийский! Понеже благоволением Божиим и действием Святого и Всеосвящающего Духа и Вашим изволением имеет ныне в сем первопрестольном храме совершиться Императорского Вашего Величества

Коронование и от святого мира помазание; того ради, по обычаю древних христианских монархов и Боговенчанных ваших предков да соблаговолит Величество Ваше во слух верных подданных Ваших исповедать православную кафолическую веру. Како веруешь? Государь принял из подрагивающих рук митрополита инкрустированный дорогими каменьями молитвослов, развёрнутый на странице с молитвой «Символ веры». Уверенно выговаривая каждое слово и не заглядывая в книгу, прочёл молитву, осеняя себя крестным знамением при произнесении святых имён Бога Отца, Сына Божия и Духа Святаго.

– Благодать Святаго Духа да пребудет с Тобою. Аминь. – глухо выговорил митрополит сухими от волнения губами. Зато красавец и богатырь диакон возгласил великую ектинью басом, заставившим затрепетать пламя свечей. Государь, как и при въезде в Москву углублённый в себя, краем глаза увидел радостное смущённое лицо супруги, улыбнулся. И когда диакон смолк, повелел подать корону. Тут же к нему двинулся генерал-адъютант граф Милютин, неся на вытянутых руках золотую в алмазах императорскую корону. Попав в полосу света, подушка малинового бархата, на которой лежала корона, окрасила корону кровавым отсветом. Государь по бледнел: «Голова Иоанна Предтечи на блюде…».

Митрополит, ничего не заметив, принял корону и подал её Его Величеству. Государь недрогнувшими руками взял корону и водрузил себе на голову.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, – произ нёс Палладий и прочёл:

– Благочестивейший Самодержавнейший Великий Государь Император Всероссийский! Видимое сие и вещественное главы Твоея украшение – явный образ есть, яко Тебя, Главу всероссийского народа, венчает невидимо Царь Славы Христос, благословением Своим благостным утверждая Тебе владычественную и верховную власть над людьми Своими.

Умолк голос митрополита. И в благоговейной тиши собора, нарушаемой лишь дыханием множества людей, раздался ровный и твёрдый голос Государя:

– Подайте мне скипетр и державу! Он взял из рук митрополита в правую руку сверкающий скипетр с двуглавым орлом на конце, а в левую – державу, так похожую на крохотный земной шар с водружённым над ним крестом.

«О! Богом венчанный и Богом дарованный и Богом преукрашенный, Благочестивейший Самодержавнейший, Великий Государь Император Всероссийский! – читал по книге митрополит Палладий. – Прими скипетр и державу, еже есть видимый образ данного Тебе от Вышняго над людьми Своими самодержавия к управлению их и к устроению всякого желаемого им благополучия». В порфире со скипетром и державой Государь воссел на трон.

Слёзы катились по прекрасному лицу матери-императрицы Марии Феодоровны. Кажется, вчера вот так же короновали на царство её обожаемого супруга Александра Третьего. И он, молодой и могучий, восседал на троне в сверкающей алмазами короне…

Лучистые, полные любви взгляды слала супругу стоявшая в ожидании юная императрица. Сердце её полнилось счастливой гордостью, губы шептали слова молитвы.

Радостно, по-мальчишечьи, ёкнуло сердце у великого князя Николая Николаевича, когда он поймал на себе взгляд императора. Вчера ещё он покровительственно наставлял племянника Ники, столь не сведующего в делах военных. А сегодня на глазах сотен и сотен людей совершается великий и таинственный старинный обряд – на голову земного человека нисходит Божья Благодать. России, всему миру является Помазанник Божий, как таковой отныне он воплощает собой образ Божий на Земле.

Как в чудном сне, откликнувшись на его призыв, Александра Феодоровна сошла со своего места и опустилась перед августейшим супругом на колени на малиновый бархат, окаймлённый золотой тесьмой. Государь бережно возложил малую корону на голову августейшей супруги. Фрейлины императрицы закрепили её. Император поцеловал жену, подав руку, помог встать с колен. И они воссели на свои троны.

После выхода из собора их Величества поднялись на Красное крыльцо и, по обычаю, трижды поклонились народу. Над морем людских голов вознеслись к небу звуки великого гимна-прошения: «Боже, царя храни».

Опять трезвон колоколов, артиллерийские залпы салюта. Радость, любовь, благодать вместе с лучами майского солнца изливались на каждого из присутствовавших при короновании.

Во дворце их Величества принимали делегации от мусульманских подданных, чья вера запрещала им входить в христианскую церковь.

В отдельной зале, сверкавшей богатым убранством, робко теснились люди в простых одеждах. Когда император зашёл туда и сердечно поприветствовал их, среди иностранных царственных особ прошелестело недоумённое: «Кто такие? Почему император приветствует этих простолюдинов одними из первых?».

«Это подданные или потомки тех, кто некогда спас жизнь российским монархам», – отвечали им царедворцы.

В зале присутствовали потомки Ивана Сусанина, который погиб сам, но спас первого Романова от поляков. Были здесь низшие политические чины, спасавшие Александра Второго от убийц. Костромской крестьянин, выбивший пистолет у стрелявшего в государя Александра Второго террориста Каракозова…

…Вечером того же дня был дан торжественный ужин на семь тысяч персон. Нажатием кнопки, замаскированной букетом роз, коронованная императрица превратила Москву в сказочный сверкающий разноцветными иллюминациями город…

Но, чу! Слышите стук коготков, шуршанье волочащихся хвостов, похрустывание – крысы подгрызают алмазный трон. Пока их немного. «Корона царя была так велика, что ему приходилось её поддерживать, чтобы она совсем не свалилась», – скалит полустёршиеся зубы генеральша А. Багданович. (Тяжёлая корона давит на шрам от самурайского меча, государь, чтобы уменьшить боль, придерживает корону.)

«У государственного советника Набокова перед торжественным актом, когда он держал корону сделался понос и он напустил в штаны», – злословит А. Суворин. И не его ли газета в репортаже о коронации напишет, что на голову государя воздели «ворону», а исправляя опечатку, напишут «корову». Но ещё не случилось Ходынской давки.

8

Гришань, айда с вечера, а то не достанется, – ходил вокруг Григория Стобыков, вздыхал.

– Одному скучно. Пойдём, а? Щепок возьму. Кулеш на костре сварим. А, Гришань? Хошь, на руках, хошь, на шее понесу. На лотерею корову выиграю, продадим… А то не достанется. Вся Москва прихлынула, поглянь, – приподнял Григория над головой. Насколько хватало взгляда северо-восточная сторона Ходынского поля пестрела флагами, желтели свежими досками ряды киосков. Ручейками и реками стекались на поле белые, цветастые платки, кепки, шапки, шляпы.

В честь коронования государя на Ходынском поле традиционно проводились народные гулянья. Бесплатно поили мёдом и пивом, устраивали игры, лотереи, раздавали царские подарки[30].

Ходили слухи, что на этот раз угощения и подарки будут особенно знатными.

– Видал, какая прорва народу? – Стобыков бережно поставил Григория наземь. – Я верёвку уж припас.

– Зачем?

– Корову вести.

– Какую корову?

– В лотерею же выиграю.

– Ты, Петруха, чисто дитя. Что, их стада пригнали на твои лотереи?

Вторые сутки нудился Григорий. Сны снились неявственные, жуткие. Чёрные вороны летали над погостом, визжали человечьими голосами. Старуха мёртвая по полю ходила…

– Вон иди бухарцев покличь.

Неподалёку от Никоновского циркового помоста устраивали вышки, натягивали канаты бухарские канатоходцы – гибкие, смуглые, в красных халатах.

Сходил, вернулся. Глядел в землю, сопел:

– Айда, Гришань?.. С ними скучно. Скрепя сердце, Григорий согласился. Перед ухо дом нашёл Тернера:

– Ты двуглавого не забыл покормить?

– Ты что, Гриша! Зачем такой вопрос? Я сперва львов и орла кормлю, после сам ем, – вскинулся уже пьяненький укротитель.

– А чего он клёкочет?

– Ворон видит, злится. Хочешь стаканчик вина?

– Стобыков уговорил на поле пойти.

– Я с вами, – смолой прилип Стёпка-Мавр. Вместе с ними пошли и двое бухарцев. Старый Мадали-ака и его внук, мальчик лет десяти Анвар.

Слухи о царских подарках и лотереях с дорогими выигрышами притянули на Ходынское поле в два-три раза больше людей, чем на празднество в 1886 году при коронации государя Александра III.

Ночью по всему полю, насколько хватал глаз, горели костры. Звучали смех, разный говор, песни. Стобыков варил кулеш, угощал бухарцев.

– Давай покормлю, – приставал Стёпка к Григорию. Тот вяло отнекивался. Плескались на лица отсветы костра. Старый бухарец, по-своему окатывая русские слова, рассказывал, как ходил в Персию, в Индию, бродил по Китаю…

В полудрёме слушает Гриша гортанный голос. В воображении вырастает крепость над пропастью. Ни обойти, ни взять приступом. И тогда юный канатоходец велит врыть на краю пропасти высокий столб. За него привязывают канат, другой конец с камнем забрасывают в крепость. Мальчик по канату переходит через пропасть. Опускает подвесной мост, открывает ворота…

Но что это? То ли во сне, то ли наяву появляется мёртвая старуха, идёт по полю, зовёт за собой. Григорий в страхе очнулся. Светлело на востоке небо. Качался от храпа белесый полынок под носом заснувшего прямо на голой земле Стобыкова. Рассказ Мадали-ака привлёк к костру с десяток людей. Лиц их было не различить, но в словах и общем состоянии чувствовалось радостное ожидание.

– Ловкачи, тут с бревна падаешь, а они по верёвке ходють, – задорно сказал с вечера прибившийся к ним мужичонка. Он сидел у огня так близко, что только не совал новые белые лапти в костёр. Улыбнулся Григорию, разглядев, что тот проснулся: «Как же это тебя, милачок, так гладко обтесало? От рожденья, что ли?.. Наградил Господь-то. Велики скорби, велики и милости…».

– Чо сидите-то! Там уж раздают. Мало гостинцев, на всех не хватит, – промелькнула мимо костра тень. И уже от другой кампании донёсся тот же запалённый голос. – Пиво привезли, а кружек мало. Не зевай!..

Стёпка принялся будить Стобыкова.

– Верёвку украли. На чём корову поведёшь? Великан спросонья зашарил вокруг себя ру ками.

– Бреши, вот она, – намотал верёвку на руку. Не прошло и получаса, как совсем рассвело. И вдруг, будто вспугнутые птицы, все, кто был на поле, разом подхватились и потекли в сторону киосков. Стобыков посадил Григория на шею и двинулся в толпе. Григорий с высоты роста своего телоносителя видел, как закручивались людские водовороты, устремлялись к киоскам.

– В десять же, говорили, начнут раздачу гостинцев. До тех пор бы у костра подремали, – с хрустом зевал Стобыков.

– Ага, слыхал, мужик затемно пробегал, дескать, давать начали, – сказал Стёпка. Мадали-ака с внуком молча жались к великану. Толпа напирала, делалась гуще.

Перед Стобыковым расступались. Но в полусотне метров от ближнего киоска и он упёрся в живую стену из прижатых друг к другу тел.

– Пропустите убогого, православные, – закри чал, было, Стёпка.

– Замолчи, – осадил его Григорий. Запрокинутые растерянные лица с открытыми ртами, сопенье, духота. Первые ряды окружили киоски, стучали в стены «Отчиняй!», «Сыпь гостинцы, а то подушимся!»… «Ох, родимые, ничо не надо. Душу на покаяние!..», – взвился над толпой пронзительный бабий крик. Сзади всё давили. Григорий чувствовал, как сотрясается под напором людских тел Стобыков. Передних выжимали за киоски, те хватались за углы. Ругались.

– Чо ломите! – из окошка киоска высунулась свекольная морда буфетчика. – В десять раздача, а щас семи нету.

– Проорал и, как кукушка в часах, за дверку спрятался.

В стены заколотили злее:

– Отворяй, а то перевернём с киоской вместе. По своим пораздавали!..

Свекольная морда опять показалась в окошке:

– Да нате, подавитесь!

Из окошка в толпу полетели узелки с царскими подарками. Начали бросать в толпу подарки и из других киосков. Началось столпотворение. Потные, с вытаращенными глазами, люди задыхались, пёрли друг на дружку. Запинались, падали под ноги. Стобыков вскинул обе руки, ловя летящий узелок, толкнул Григория затылком в живот.

Тот скатился на головы теснившихся вокруг людей. Шибануло густым запахом пота. Зажмурился в страхе: «Свалюсь под ноги, затолкут…». Но жёсткая лапа Стобыкова снова обняла, прижала к шее.

– Держись, Гришань. Дайкося сюды, – великан вырвал узелок у мужичонки в новых лаптях, – обронил я.

– Меня от всего села отрядили, – взьерошился мужичонка, – а ты обижаешь. Рад, дурак, что велик телом, а не делом! Белобокими голубями летели в толпу узелки из киосков. Людское море вскидывалось и опадало. То тут, то там взвивались над толпой страшные предсмертные крики. Хрустели под ногами упавшие. Стёпка, красный, с вытаращенными от ужаса глазами, вцепился в Стобыкова.

Рядом краснели халаты бухарцев. Метрах в пяти Григорий разглядел старуху, глаза её были закрыты. Голова перекатывалась со стороны на сторону. Лицо без единой кровинки было спокойно. Толпа несла её, мертвую, не давая упасть. Григория обдало холодом. Старуха была похожа на ту, во сне. И тоже мёртвая шла по полю…

Он отвернул от неё голову и чуть не закричал. Показалось, сама земля разинула страшную огромадную пасть с жёлтыми глинистыми зубами и заглатывает обьятую ужасом толпу. Сотни людей падали с обрывистой кручи. Кувыркались по крутому склону на дно оврага. Визжали, бесстыдно заголяясь в падении, бабы. Норовя удержаться, молчком цеплялись за траву и корневища мужики. На дне оврага люди кишели, как черви, выбирались друг из-под дружки. Сверху на них сыпались всё новые тела, сбивали, давили… Кому удалось вырваться, оборванные, в крови, как звери, на четвереньках лезли на другой склон. Хватали друг друга за ноги, за руки, опять катились на дно, кричали страшно. Григорий чувствовал, как изо всех сил напрягается Стобыков, каменеют в усилии противостоять напору толпы богатырские бицепсы. Людское течение неумолимо несло их к оврагу.

– Дерева. Неси, Гриша, к дерева, – кричал за спиной Стобыкова Мадали-ака. Левее их над оврагом виднелась семейка молодых вязов. Стобыков, будто пловец, сносимый течением, наискось продвинулся к вязам. Мадали-ака, хватаясь за ветви, что-то крикнул внуку, и тот лаской взлетел на макушину. Люди, будто спасаясь от наводнения, облепляли деревья. Молодые вязки гнулись под тяжестью тел.

– Дай, Гришаня, я те на руки возьму. – Сто-быков, опаляя жарким дыханием, прижал убогого к груди.

Прихлынувшая новая человечья волна смыла их в овраг. Профессиональный борец, могучий и ловкий, он сумел съехать по крутому склону на спине, держа перед собой Григория. С маху влетев в людскую мешавань на дне, упал ничком, придавив друга.

Гриша почувствовал, как пресеклось дыхание, навалилась темень. Под ним возились, стонали, задыхались, рвали одежду обезумевшие от смертного страха люди…

Нечеловеческим усилием Стобыков распрямился. С него посыпались успевшие накатиться сверху.

Вызволил из груды тел Григория. Тот хватнул свежего воздуха. В глаза кинулась торчавшая из кучи тел нога в новом белом лапте.

Стобыков, бережась наступить на валявшихся под ногами и всё-таки наступая, взял Григория, как бревно, под мышку. Цепляясь свободной рукой за траву, вылез на другой берег. Здесь было свободнее. Опустил Григория на землю. Утирал исцарапанное в крови и глине лицо, запаленно хлебал разинутым ртом воздух.

– Петра, Петра! – пронзил стоны и крики гортанный голос. – Петра! – С дерева на той стороне махал красными рукавами Модали – ака. – Держи, Петра! – Над оврагом сверкнула жёлтая рыбка, упала к их ногам. Это были маленькие бронзовые ножны от кинжала с привязанным к ним шёлковым шнуром.

– Тягай. Туго тягай, – кричал Мадали-ака. Стобыков натянул шнур над оврагом, обмотал вокруг плеч. И тут же с дерева на шнур ступил мальчик в красном халате. Стобыков отклонился, удерживая струну шнура. Анвар, покачивая расставленными в стороны руками, мелкими шажками двинулся к ним. Григорий остолбенел: одно неверное движение, и мальчик сорвётся в овраг. При порыве ветерка Анвар закачался, чуть согнул ноги в коленях, балансируя руками, но снова выправился. Через несколько минут он уже стоял рядом с ними. Следом, по-молодому ловко, побежал по шнуру Мадали-ака. Стобыков стоял столбом. По его красному лицу с вздувшимися на висках венами катился пот. До конца оставалась пара саженей, когда деревце с привязанным шнуром обломилось. Мадали-ака красным камнем полетел вниз. Ударился о склон, развевая полы халата, покатился на дно. Григорий глазом не успел моргнуть, как Анвар белкой прыгнул с кручи. Настиг деда, помог выбраться наверх.

– А Стёпка, Стёпка где? – Григорий искал его глазами до тех пор, пока толпа не вытеснила их в поле.

Сияло солнце, колоколили жаворонки. Вокруг бродили потерянные, будто изгнанные из рая, обессиленные истерзанные люди.

– Мить-к-я-а-а!.. – разносился по полю плачу щий девчоночий голос. – Меня отец за тя убьёть!.. Мить-кя-а-а!

Стобыков развязал обмотанную вокруг пояса верёвку, бросил наземь.

– Зря брал! Не досталась коровёнка!

– Стёпка-то где?

– Небось, уж в цирке. В части поля, где располагались павильоны, плац и цирковые площадки, трепетали на солнце флаги, сверкали гроздья шаров, взвивалась музыка. Боль разлилась в грудине у Григория, при каждом шаге торопившегося Стобыкова отдавала в левый бок, летали в глазах светляки.

– Остановись, Петруш, мочи нет, больно, – не вытерпел Григорий. – Жжёт.

– Может, съел чего?

– В овраге ты на меня упал, должно быть, примял.

– Скотина я. – Стобыков бережно ссадил его с плеч на землю, с маху шлёпнул себя по лбу ладонью. – Ну, скотина. Давай на руках понесу.

– Годи, – Мадали-ака заворотил Григорию подол рубахи. Пальцами прощупал бок. – Ребыры хана. Раз, раз. – Растопырил два пальца.

– Скотина я, Гришань, говорит, два ребра тебе сломал.

– Эй, – помахал он солдатам с носилками. Григория отвезли в Староекатерининскую больницу, куда доставляли покалеченных на Ходынском поле. Доктор, хмурый, в халате, испачканном кровью, долго ощупывал, приникал холодным ухом к груди.

– Слава Богу, лёгкие обломками рёбер не проткнул. Как тебя насмерть не затоптали-то?

– На Стобыкове я сидел верхом.

– А-а-а. В стационар его. Пусть отлежится.

9

Ни свет, ни заря, сея частый топот, по улицам пролетела известная всей Москве лакированная коляска обер-полицмейстера Хабарова. Круто осаженные кучером вороные рысаки оскалили морды на дворец генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича[31]. Обер-полицмейстер, клонясь, нырнул из коляски, тяжко взбежал по лестнице, позвонил. Долго не отворяли. Дворец досыпал утренние сны. Великий князь принял обер-полицмейстера в кабинете уже при мундире – молодой, красивый, великодушный. Гладко зачёсанные мокрые волосы, ясный взгляд романовских голубых глаз.

– Беда, ваше сиятельство. Народ на Ходынке подавился много.

– Ты сам видел?

– Прямо оттуда к вам, ваше сиятельство, – обер-полицмейстер с не меньшим ужасом, чем на трупы задавленных, глядел на ошмётки глины от своих сапог на персидском ковре.

– Раненых много? – генерал-губернатор, побледнев и как-то разом осунувшись, встал из-за стола.

– Много, ваше сиятельство. Дал команду. Развозят в Староекатерининскую больницу и Марьинскую.

– Отчего так получилось?

– Народу с полмиллиона собралось. Кто-то слух пустил, что подарков и пива на всех не хватит. Они, кто там ночевал, ни свет ни заря и попёрли к киоскам. А там овраг, колодцы.

– Чего плетёшь, какие колодцы в поле? – вскричал князь. Всё, что он слышал, было чудовищно. И он, скорее, непроизвольно, ухватился за эти колодцы. Если неверна информация о колодцах, значит, обер-полицмейстер мог ошибаться и в главном.

– После французской выставки, ваше сиятельство, там остались глубокие колодцы, – от прилива крови лицо обер-полицмейстера сделалось чугунно-сизым. – Их закрыли досками, привалили землёй. Толпа наддала – доски и разошлись. Они туда и набились доверху, подавились… Около киосков – овраг. Туда много народу попадало…

За дверью зазвучали быстрые летучие шаги. В кабинет, развевая полы наброшенного поверх пеньюара халата, вбежала княгиня Елизавета. На ней не было лица.

– Что-нибудь с Ники?!

– Слава Богу, государь здоров, – помягчев лицом, успокоил жену князь.

– А что случилось? – Она перевела полные тревоги глаза с мужа на раннего гостя.

– Народ на Ходынке подавили…

– Господи, помилуй, – княгиня перекрестилась быстрым широким крестом. – Да много ли?

– Много будет, ваши сиятельства, – глядя на ошмётки глины на ковре, отвечал обер-полицмейстер. – Как бы не с тысячу.

– Тысячу?! Ты сказал – тысячу!?

– Если не поболе. На телегах покойников штабелями возят.

– Воронцову-Дашкову[32] сообщили? – Никак нет. Я сразу к вам, ваше сиятельство.

– Всех подрядчиков – устроителей киосков допросить. Отобрать письменные объяснения. Проследить, чтобы раненым… не было нехватки в лекарствах и перевязочном материале.

Княгиня стояла у дальнего окна. Плечи её сотрясались от рыданий.

В десять часов утра Воронцов-Дашков доложил о Ходынской трагедии государю. Как легко и оправданно вновь коронованный венценосец мог бы обрушить громы и молнии на девственно-белую плешь министра двора! Сорвать с его мундира звезду, бросить на пол. Заорать, чтобы дрогнули стёкла. И все бы одобрили праведный царский гнев.

Как всегда, устроители понадеялись на «авось», «небось» да «ладно». Колодцы стояли открытые со времён французской выставки 1891 года. Рвы поленились засыпать. Прикрыли досками, превратив их в чудовищные ловушки. Из каждого колодца потом извлекут до сорока трупов. Кто додумался наставить киосков для гостинцев около оврага? Почему порядок среди тысяч и тысяч людей обеспечивал всего лишь один взвод казаков? Виновных в трагедии – в суд. В кандалы. В каторгу. Одним махом отсечь себя от виновников трагедии. Использовать гибель несчастных для укрепления авторитета. Все будут в восторге от твёрдой руки юного государя. Народ станет кричать «Осанна!..».

Эти мысли пронеслись в сознании государя, пока он выслушивал сбивчивый доклад министра. Большим усилием воли сдержал «струну личного раздражения», спросил:

– Где генерал-губернатор Москвы?

– Уехал на Ходынку.

– Почему вы не там?

– Остался для доклада вашему императорскому величеству.

– Пригласите графа Палена, – глаза императора блеснули голубым льдом. Он повернулся спиной к собеседнику, поглядел в окно. Воронцов-Дашков ушёл, поражённый выдержкой молодого государя.

– Граф, я назначаю вас главой комиссии по рас следованию ходынской давки, – объявил он во шедшему в кабинет Палену. – Приступайте сегодня же.

Пален поклонился спине государя на фоне окна. «Значит, он хочет знать все объективные причины, коли назначил меня, – подумал граф, отъезжая от царского дворца. – Ему, конечно, известны мои неприязненные отношения с великим князем Сергеем Александровичем. Потому и назначил…».

Пройдя в покои, император застал супругу на коленях перед иконами. Не вставая с колен, она запрокинула к нему залитое слезами и оттого ещё более прекрасное лицо:

– О, Ники, я приношу тебе одни несчастья… Прости…

– Господь милостив, – государь протянул руку, поднял супругу, обнял за плечи. – Я отменю все празднества. Отправимся паломниками в монастырь. Станем молиться за невинно погибших.

– Ты так великодушен, мой император. Я исполню всё, что ты мне скажешь. – Слёзы из её глаз сыпались на мундир, на кисти рук, обжигали.

Узнав о пожелании государя отменить празднества, к нему приехал дядя – великий князь Николай Николаевич. Огромный, сверкающий эполетами, пахнущий коньяком, рыкающий басом, он заполнил собой весь кабинет:

– Ваше императорское величество, на память приходит празднование пятидесятилетия восшествия на престол английской королевы Виктории. При подобных обстоятельствах там погибли четыре тысячи человек. Но все придворные празднества и церемонии состоялись… Нельзя отменить императорский смотр. Войска готовились к нему целых полгода… – Их взгляды скрестились. «Дядя Ники», привыкший, что ещё недавно наследник внимал ему, открыв рот, увёл глаза, подумал: «Чтобы самоутвердиться, он настоит на своём. Я бы на его месте поступил именно так…».

Николай Николаевич низко поклонился и вышел: «Его характер – это дамасский клинок в деревянных ножнах. Кажется, ударь о колено и хрустнут только ножны, но не сталь убеждений».

– Пусть все мероприятия идут своим чередом, – посоветовала мать-императрица Мария Феодоровна. – Отмена празднеств лишь усугубит драму. Пусть мертвецы хоронят мертвецов…

Он согласен с матерью. Лёгкая коляска-виктория мчит государя с супругой на Ходынку. По бокам скачут счастливые своей близостью к императору юные гвардейцы-офицеры. Тёплый ветер в лицо пахнет скошенной травой и конским потом. В два часа дня они поднимаются в павильон со смотровой верандой.

Тысячи молодых солдатских глоток раскатили в весеннем воздухе радостное «Ур-р-ра!». Гремел оркестр. Огромный хор пел «Славься» и «Боже, царя храни». Государь ровен, добр, приветлив. Царица улыбалась, пряча за вуалью заплаканные красные глаза. Музыка, блеск парадных мундиров, речи. Да были ли эти воза с наваленными, как дрова, задавленными, которые отправляли другой дорогой, чтобы они не встретились с коляской императора? Государь, делая вид, что поправляет волосы, трогал пальцами шрам за ухом от удара самурайским мечом. Горячая пульсирующая боль, будто пугаясь прикосновения, на минутку затихала.

– Ники, послушай, что она говорит, – императрица тронула его за руку. – Скажи, что ты видела.

– Ваше величество, – фрейлина императрицы, красавица княжна Орбелиани вскинула на государя огромные чёрные глаза с ресницами-бабочками. – Я сама видела, над полем летал живой орёл о двух головах.

– Орёл? Может, он ожил и слетел с герба? – с усилием улыбнулся император.

– Его привезли с цирком, который даёт представление, – княжна залилась румянцем, глазами прося помощи у императрицы.

– Мне тоже говорили, – откликнулась Александра Феодоровна. – Он дрессированный. Летает и садится на макет царского скипетра.

«Какой орёл? Вороны кружат над Ходынским полем, – подумал император, но, сострадая княжне, сказал: – Да, это, действительно, чудо.

Во время парада войск боль отпустила. Но вечером на балу в резиденции французского посла опять сделалась нестерпимой. Как он не хотел туда ехать! Но хор голосов родных и придворных дружно-неумолим: «Для маркиза де Монтебло это будет удар», «Специально для бала доставлены из Парижа розы и королевские кубки», «Бал в Вашу честь», «Отсутствие Ваше породит слухи о нездоровье… Отношения… Холод… Европа…».

Под бархатные звуки оркестра, превозмогая боль в темени, государь кружится в танце с маркизой де Монтебло. В звуках плавного вальса ему чудятся стоны и плачи. С изъязвлённого незримым терновым венком царственного прекрасного чела скатываются невидимые человечьему глазу капли крови…

Наутро, обвинённый во всех грехах, государь с супругой поедет по больницам проведывать раненых на Ходынке. Из своих личных средств выделит родственникам погибших и раненым по тысяче рублей[33].

10

В кустах за окном всю ночь до белого света наяривал соловей. Временами боль в грудине стихала, Григорий задрёмывал и чудилось ему, будто соловей сидит на спинке его железной кровати. Просыпался, ворочался, искал положение поудобнее. Наползала тревога: «Стёпка пропал… замяли?.. Стобыков знает, в какой я больнице, сказал бы ему, сто раз бы прибежал… Не дай Бог, до смерти…». За это время Стёпка как бы сросся с ним, стал не только его руками и ногами. Бездомный, безответный Стёпка рядом с Григорием обрёл защиту и душевную опору. Проникся безбрежной к нему любовью. Прежде чем тот успевал попросить попить или достать краски, Стёпка уже делал это. Он был как воздух незаметен и необходим. Храпели, вскрикивали во сне раненые на соседних койках, шумно дышали.

Утром чуть свет началась беготня. Меняли повязки, кормили горячим завтраком. Ждали самого государя-императора. Григорию поставили на тумбочку чашку с кашей и в суете забыли покормить. Сытный запах гнал слюни. После кулеша у костра Григорий не держал во рту и маковой росинки. Мучился, но стеснялся попросить. Задремал и не видел, как от дверей рассыпались по палате врачебные халаты и офицерские мундиры. За две кровати от своей увидел вдруг знакомые по картинкам лица царя и царицы, забился, норовя встать. Император, увидев его, сделал останавливающий жест рукой, подошёл к кровати:

– Каша несладкая? Шедший следом застёгнутый на все пуговицы начальник больницы наклонился к уху венценосного гостя, зашептал.

– Откуда будешь? – спросил ласково государь.

– Из Самарской губернии Бузулукского уезда села Селезнёвки, – твёрдо, как наставляли утром, ответил Григорий, снизу вверх глядя в светлое лицо императора.

– Постой, постой, братец, не ты ли икону Николая Чудотворца Мирликийского зубами для меня написал? – государь сел на услужливо подставленный стул.

– Батюшке Вашему подрядили меня икону Александра Невского писать, тогда и Вам написал.

– Я на твою икону всегда молюсь.

– Рад, Ваше величество, что угодил, – Григорий сел, опершись о спинку кровати.

– Как же ты уцелел в эдакой давке?

– Меня борец цирковой Стобыков на плечах нёс. Да в овраге упал, придавил маленько.

– Праздник устраивали, а устроили великое горе, – сказал император.

– Казнись ни казнись, Государь, мёртвых с погоста не носят, – сказал Григорий. – Зверь в людях очнулся.

– Зверь? – император вскинул брови. Выжидающе глядел на Григория.

– Я про того, что в каждом человеке сидит, – ответил тот.

– Чем же его разбудили? – император снял фуражку, платком отёр лоб. – Как считаешь?

– Посулами, ваше царское величество. Страхом, что не достанется дармового. Все и слились все в одного стозевого зверя.

– И чем, по-твоему, его надобно смирять? – спросил император просто, будто не толклись за его спиной генералы, министры и будто беседовали они с глазу на глаз.

– Дом Духа Божественна надобно в каждой душе сотворять, – твёрдо сказал Григорий.

– А ты портреты рисовать умеешь?

– С Божьей помощью, Ваше величество. На прощанье император наклонился и поцеловал Григория в лоб. Совсем близко увидел он полные света голубые глаза, глядевшие на него с любовью. После отъезда императора из больницы в палату к Григорию потёк народ. Приходили поглядеть на убогого, с которым царь «цельный час» говорил…

После обеда прикатили в больницу Аким Никитович с Кольбергом. Принесли еды, гостинцев на всю палату. Григорию – дюжину новых рубах, мягкой кожи ботинки.

– Счастливый ты, Григорий. Сподобился, сам государь тебя поцеловал, – завидовал Аким Никитович. – На всех нас отблеск этого поцелуя ложится. В афиши впечатаем, что наш актер такой царской милости удостоился. Конкуренты от зависти усохнут. Кольберг улыбался, кивал:

– Ты, Гриша – наш талисман.

– А Стёпка где, в цирке? – спросил и замер сердцем, чуя ответ.

– Стёпка… – Аким Никитович повернулся к Кольбергу. – Ты видел Стёпку?

– Не попадался. А он с вами ходил?

– С нами. Около оврага потерялся.

– Парнишка-то ловкий, не должон пропасть, – видя, как потемнел лицом Григорий, сказал Аким Никитович. – Велю поискать. Может, тоже в больнице где. Выздоравливай, поедем афишку новую, «с царским поцелуем», закажем.

…Шли дни. Боль в грудине стихала, тоска же по Стёпке разрасталась. Думалось нехорошее. Когда приехал проведать Стобыков, Григорий упросил забрать его из больницы. В цирке встречали радостно. Накрыли стол. Аким Никитович сказал речь. Григорий вдыхал ставший родным запах цирка, слышал за стеной ржанье. Топотали о деревянный настил кони, кашлял старый лев. Пьяненький Тернер целовал Григория в плечо, нёс околесицу. Грозился избившую его жену-борчиху отдать львам на растерзание.

– Ну а двуглавый, как двуглавый-то летал? – спросил Григорий.

– Ты спроси лучше, как я страдал, – Тернер, жалобясь, смахнул пьяную слезу. – Это не голову Цезарю в пасть совать. Аким на параде кричит: «Выпускай», я клетку отпираю, а у самого руки трясутся – боюсь, улетит. Подкинул вверх, он круг над толпой дал и на перчатку вернулся. Аким озлился, запускай, такой-рассякой, кричит. Он и второй раз на скипетр не сел, испугался, народ там больно близко стоял. Кричат, свистят… Сидит вон в клети. Проведай…

При виде Григория двуглавый, дремавший в клетке, забеспокоился, закрутил головами.

– Вишь, узнал, узнал, – Тернер ухватился за прутья клетки. – Там у меня голуби, битые на льду. Щас принесу ради твоего возвращения. Пусть порадуется.

– Нету нашего Стёпы, – тихо сказал Григорий, когда Тернер отошёл. Орёл, будто соглашаясь, защёлкал клювами.

11

Из Москвы их цирковая труппа отправлялась в Тифлис. Григорий все эти дни искал Стёпку. Ездил со Стобыковым в Марьинскую больницу, в погребальные конторы. Читал списки похороненных в общих могилах.

– Похоже, схоронили нашего Степана безымянно, – вздыхал Стобыков. – Уж сколь контор объехали.

– Когда Мадали-ака через овраг по канату переходил, он на дереве висел.

– Сорвался, должно быть, затолкли.

…Пришёл день отъезда. Григорий в коляске сидел на перроне в тенёчке, глядел, как дрессировщик и рабочие бились с молодой слонихой Барой. И бананами её манили, и булками ситными. Бара мотала хоботом и никак не хотела подниматься по сходням в вагон. Начальник поезда грозил за задержку отправления штрафом. Метался и крыл всех подряд бранными словами Аким. Требовал Тернера. А тот как сквозь землю провалился. Нашли-таки, привели. Сонный, весь в соломе.

– Десять минут тебе, чтоб завёл слониху, – кричал Аким, слюни летели.

– Смилуйся, Аким Никитович, – пьяненько улыбался мокрыми губами Тернер. – Львы на мне, орла подсуропили, теперь слониху на меня вешаете. Не-е…

– Десять минут тебе. Дальше штраф пойдёт из твоей зарплаты. – Аким наседал, в душе сам не веря, что Тернер справится…

– Прикажи два ведра водки и с полведра сахару-песку, – Тернер отряхнул с головы солому, подошёл к слонихе, стал что-то говорить, гладил хобот. Принесли вёдра с водкой. Размешали сахар. Слониха фыркала хоботом, водка летела на стороны.

– Я ття в этой водке утоплю, – ярился на Тернера Аким. Тот встал перед ведром на колени и стал пить сам.

Слониха, глядя на него, опустила хобот в ведро. Скоро и второе ведро покатилось на рельсы. После этого Бара следом за Тернером легко взошла по помосту в вагон. Трубила, перекрывая паровозные гудки. Тернера увели под руки.

– С любым зверем договорится, – подошёл к Григорию Стобыков. Все эти дни он топтался около Григория, чувствуя себя виноватым за Стёпку: – Гришань?

– Гляди, – Григорий кивком указал в сторону перрона, где среди кепок и шляп, картузов, мелькала белая, в бинтах, голова.

– Стёпка-а, мавр-а-а, – взревел Стобыков так, что в ответ ему затрубила из вагона пьяная слониха. – Мы тута-а!

Забинтованная голова двинулась в их сторону, скоро оборотилась Стёпкой. Он прыгал на костылях, выставляя вперёд загипсованную ногу.

– Думал, опоздаю, – смеялся и плакал Стёпка. Ронял костыли, обнимая Григория, причитал: – не чаял уж… Во сне ты мне снился, всё звал, весёлый. Я думал, с того света кличешь…

– На, стукни меня по ноге или по чему хочешь, – Стобыков подобрал с земли обломок жжёного кирпича, совал в руки Стёпке. – Стукни. Это я вас в эту страсть сговорил идти. Из-за меня изувечился. На, стукни!

– Да будет тебе, – Стёпка вырвал кирпич, бросил на шпалы. – Слава Богу, целы.

Поехали. В вагоне было душно. Стёпка стонал во сне. На верхней боковой полке спал Стобыков. Из развёрстой его пасти изрыгался не храп, а натуральный рёв. За окном летела в лунном свете белёсая степь, чёрные перелески. Григорий не спал. Проехали Пензу, Сызрань, а там и Самара. Думалось обрывками: «Отец Василий… Живёт в своей баньке, лёгкий, радостный, бесстрашный… Давно ему не посылал письма. Даша вспомнилась, растерянная, запыхавшаяся, в церкви перед иконами. Загорелся тогда нарисовать её портрет… Вспомнился и Афоня, худой, чёрный от солнца. Кольнула жалость: «…Всех бросил… Орла в неволю вовлёк… Подговорить Стёпку или Тернера выпустить двуглавого в Самаре…». С тем и уснул.

…Приехали в Самару после обеда. Тернер отговорил выпускать орла. Без согласия Акима на воровство похоже, да и не найдёт он дороги домой. Пропадёт. В клети ослаб крыльями…

От Самары на юг ехали с частыми остановками. В жаре мучились и люди, и звери. На станциях лошадей и слонов обливали водой из пожарных брандсбойтов. Львы, вывалив красные языки, будто пустые шкуры, валялись в клетках. Артисты бродили по вагону вялые, пухли от сна и безделья. Один Аким оставался свежий и деятельный. Не брала его жара.

– Ты, Григорий, теперь наше достояние, – шутил он. – Царский отсвет на тебе лежит. В Тифлисе афиши с твоим портретом закажем. Козырем гляди!

Приехали в Тифлис. В гостиной Григория поселили вместе со Стёпкой. «Один хромой, другой безногий», – шутил он, когда Стёпка на костылях толкал перед собой коляску. В прогулках по городу их обычно сопровождал Стобыков. Коляска с Григорием в лапах великана казалась игрушечной. За ним прыгал на костылях Стёпка. Стобыкова и Григория узнавали. Случалось проходить через рынок, наваливали в тележку овощей, ягод.

– Все вас узнают, а меня – ни одна собака, – сокрушался Стёпка.

– А ты сажу не смывай. Тебя как мавру все сразу признают, – советовал Стобыков. Великан всё крепче привязывался к Григорию и, как ребёнка, ревновал его к Стёпке. Чуть что, бежал советоваться. Открывал ему свою простую и дикую душу. В своей цирковой славе и мощи Стобыков панически боялся женщин и мышей. Тайно влюблён был в воздушную гимнастку красавицу Зару. За время жизни в цирке Григорий невольно стал хранителем любовных и иных секретов. К нему шли, делились, зная, что он не расскажет никому. Просили совета, занимали денег. Как-то само собой вышло, что молодёжь стала звать его дядей Гришей, а потом и все привыкли.

Здесь, в Тифлисе, впервые подошла к нему борчиха, жена Тернера:

– Дядь Гриш, поговори с ним, ради Христа. Тут винище в каждом дворе. В те гастроли он все два месяца на кровать ко мне не ложился, со львами в клетке на полу спал… Пристыди его… – Отводила в сторону глаза, щёки заливало румянцем, и всё мяла и мяла пальцы одной руки в другой, будто душила невидимого злого зверька.

– По имени когда ты мужа в последний раз называла? – спросил Григорий. – Все зверопас, львиный подхвосток…

Надулась, ушла. Григорий глядел вслед, улыбался. Было что-то в этой женщине с плечами-коромыслами наивно детское, столь им любимое в людях.

– Тигра моя приходила, жалилась? – пьянень кий Тернер вечером навестил Григория в номе ре. – Ты, Гриш, не слушай её. Тут у кунака одного вино, о-очень гут: жасмин и цветы счастья. Стёпка, давай стаканы. Двуглавый-то скучает… Перо оби рать перестал.

Григорий сразу уловил хитрость Тернера перевести разговор на орла. Промолчал. Стёпка принёс стаканы. Выпили. Вино в самом деле было чудесным.

– Если денег нет в кармане, выпей, брат, и приснится, что ты сказочно богат, – размахивал недопитым стаканом Тернер. – Если девушки не любят, выпей, брат, и представишь, что пленяешь всех подряд! Вино плеснулось Стёпке на голову, тот нагнулся, вытёр ладошкой.

– Ты бы Стобыкову такие стишки читал.

– Опять ночью львам мученье, – бормотнул себе под нос Стёпка.

– Говорил я Акиму, навес надо сделать, на улицу клетки выставить, жара, – разом оживел Тернер.

– Не от жары. От тебя мученье.

– Как у тя, мавра ты чёрная, язык повернулся. Ты знаешь, как мне их жалко? Страсть. Ночью слышу, как Цезарь ворочается, вздыхает, я тоже не сплю. Думаю, лежал бы щас на зелёной траве под каким-нибудь баобабом с львицей. А тут прутья железные, мясо второго сорта. Иной раз плачу.

Будь моя воля, выпустил бы их и своим ходом до Африки гнал…

– Когда хмельной в клетке спишь, Цезарь всегда в другой угол уходит. Винный дух от тебя тяжёлый.

– Неужто отравляю? – Тернер в раздумье поставил стакан. – То-то он утром хвостом по бокам себя бьёт, а я не пойму, за чо злится…

На другой день перед выходом Григория на манеж подошёл Тернер, в красном фраке, лакированных сапогах, весёлый, зашептал на ухо:

– У тигрицы своей ночевал. Сказка и чудный трепет. Что ты ей сказал вчера?.. Ну шёлковая баба сделалась. Загремела музыка и чёрный мавр умчал Григория на манеж. После номера он Тернера не видел. Выступали акробаты, воздушные гимнасты, конники. Под овации и рёв зала выходил Стобыков, держа на каждой ладони по мальчику-статисту.

Стёпка звал в гостиницу пообедать и поваляться перед дневным представлением. Григорий не мог себе объяснить, почему остался на второе отделение. В перерыве манеж огородили высокой стальной сеткой. Под гром литавров Тернер вышел на манеж, посылая воздушные поцелуи публике. В малиновом сюртуке и чёрном цилиндре, блестел лаковыми сапогами. Он явно был в ударе. С шутками-прибаутками укладывал львов в ряд на манеж, сам ложился сверху. Заставлял всех девятерых хищников одновременно вставать на задние лапы. Целовался, ездил верхом… И всё без хлыста, легко, весело. Публика, чуя весёлый настрой, тут же полюбила его, хлопала, топала. В конце выступления Тернер сделал Кольбергу знак, решил показать «царский номер», подготовленный и опробованный им в Москве. Львов загнали в клетки. На манеже остался один Цезарь – могучий, с седой, до полу, гривой.

– А сейчас, почтеннейшая публика, вы сподобитесь узреть невиданный страшный и ужасный номер, – объявил Кольберг. – Никто в мире не рискует повторить то, что исполняет знаменитый укротитель хищных зверей, царь надо львами, великий мистер Тернер!

Григорий сидел на коляске в проходе, совсем рядом с манежем. Он уже видел этот номер в Москве. И всякий раз, замирая сердцем, глядел, как Цезарь, подволакивая огромные, будто лапти, лапы, подходил к Тернеру. Вот и тут ткнулся мордой в ладонь, сглотнул лакомство. Тяжко запрыгнул на тумбу. Оркестр смолк. Густо сыпалась барабанная дробь. Тернер снял с головы цилиндр. Кланялся на четыре стороны, мелькал лысиной. Барабанная дробь оборвалась. Сделалось тихо, будто в рядах никого не было. Тернер, улыбаясь во весь рот, обвёл взглядом ряды, подмигнул Григорию. Встал к Цезарю боком. Отработанным незаметным движением потянул льва за нижнюю губу. Зверь привычно разинул пасть. Тернер, все еще улыбаясь, нагнулся и, как печник в трубу, засунул голову в львиный зев. Григорий окаменел. Непостижимым образом он почувствовал: случится ужасное. Через секунду раздался хруст, долетевший до задних рядов, глухой вскрик. Тело Тернера красным комом упало на опилки. Лев прыгнул с тумбы и, будто прося прощения, лизал хозяину лицо. Тишина обвалилась визгами и криками. Зрители сбивались в проходах, лезли на спинки стульев, норовя получше разглядеть. «Он ему голову отгрызает!», – кричали из задних рядов. Выбежавшие на манеж служители загородили от Григория и льва, и жертву.

На другое утро Григорий попросил Стёпку подвезти его к клеткам со львами. Цезарь лежал на соломе, уронив башку на вытянутые передние лапы. Перед ним валялись нетронутые обветревшие куски мяса. От прижмуренных глаз тянулись тёмные дорожки слёз. Выяснили, зверь был не виноват. В момент, когда Тернер засунул голову в пасть, на губе у льва сидела пчела. Прижатая, она ужалила. Случился спазм и зверь непроизвольно сомкнул челюсти на голове хозяина. Всю ночь борчиха, как малое дитя, баюкала на руках мёртвого мужа. Хоронили Тернера с большим почётом. Впереди перед гробом, – Кольберг придумал – вели вороного коня с чёрными султанами на голове и пустым седлом. В стремена носами назад были вдеты пустые тернеровы сапоги. Цирковые кони под чёрными попонами везли гроб. Играл оркестр. Собрался весь Тифлис. Кидали под ноги на мостовую тюльпаны и розы. Стёпка вёз Григория на коляске, обливался потом. Сочно хрустели под колёсами стебли цветов. От этого хруста пробегал по лопаткам мороз, так было похоже на тот хруст в манеже.

…Все эти дни Григорий молчал, отказывался от еды, почти не спал. По ночам чудилось – откроет глаза, а в номере Тернер: «Если денег нет в кармане, выпей, брат…».

– Гришань, ты не язык откусил? – донимал Стобыков на поминках. – Разинь рот.

– Отвяжись, Христа ради.

– Тогда поешь. Я те твои любимые пироги с требухой положил.

– Не хочу.

На другое утро после похорон Григорий очнулся затемно. Глядел в окно на белевшие над ущельем снеговые шапки. Смерть Тернера, будто молния, вдруг высветила блистающим светом всю бессмысленность его цирковой жизни. «…Сделал тысячи набросков лиц, людей, что выходили позировать на манеж, – думал он. – И в каждом я углядывал открытую или затушёванную смущением ли, страхом гордыню. Выходит, я её всё время в людях и тешил… А покойник Тернер зверей мучил, сам страдал…

Маленькая пчёлка залетела и в один миг пресекла его жизнь… Вспомнил, как покойный шутил: «Хорошо, у кого две головы, одну откусят, другая останется». А мы всё загадываем наперёд…».

«Безумне, окоянне человече, в лености время губиши», – пришли на ум слова покаянного канона Христу. И в этот миг, будто в ответ, над тёмным ущельем засверкала в лучах невидимого из окна солнца двуглавая вершина. И это сияние отозвалось в Гришином сердце тихой радостью. Розоватое облако, набежавшее на сияющую вершину, как бы слилось с ней.

«Господи, ведь это…», – Григорий замер дыханием. Сама вершина в сиянии лучей обозначилась вдруг белым конём с крутой шеей, край облака колыхался над ней, словно пурпурный плащ на плечах наклонившегося всадника. Отражённые лучи солнца вонзались в сумрак ущелья. Сам Георгий Победоносец из горней выси разил ползавшего на персях во мраке змея святозарным копьём.

До последнего смертного часа останется в сердце Григория этот горный прекрасный образ святого кисти Самого Творца.

«Господи, сподобил меня, грешного, просветил», – Григорий заплакал от радости. Это был зримый ответ на терзавшие после смерти Тернера вопросы. Божественный знак. Не в цирке, не в скоморошьих забавах его стезя, а брань с мировым хаосом, со зверем…

Неотрывно сквозь слёзы смотрел он, как свято-зарный всадник возносился в небо.

– Опять жара, – зевнул очнувшийся Стёпка. – Сажи не напасёшься, всю потом смывает…

12

– Миром Господу помолимся, – густым басом возгласил дьякон, оборотившись лицом к алтарю. Широченная, в блеске парчи, спина дьякона вдруг раздразила Марию Спиридоновну. «Экая спинища между мною и Богом».

Наклонив низко голову, повязанную тёмным платком, глаза в пол, она вышла из собора на улицу. Утренний ветерок холодил нагревшееся от близких свечей лицо, играл полами накидки. Красномордые попрошайки у стены разом встрепенулись, заныли. Отвернулась, прошла, села в коляску. Чёрная плита спины у кучера была шире дьяконовой. Крикнула зло:

– Домой!

В церковь Марию Спиридоновну погнала душевная сумятица. В последнее время она не находила себе места. Не подавал о себе вестей Каров-Квашнин.

«Может, опять арестовали, за границу ли уехал? Сиди и жди. А чего ждать-то? Не муж, не любовник, так, жигало какой-то, а вот, поди же ты, тоскую… – при воспоминании о нём опалилась злостью. – Хоть бы записку чиркнул, мерзавец… Некуда себя деть. К Хрустиным что ли заехать?..

Матрёна-то – распустёха, крольчиха. За четыре года троих родила. Вечно в грязном халате. У всех наследников розовые мордашки с голубенькими хрустинскими глазками-пуговками, ф-фу-у…». Безмятежная толстая дурища, выскочила за этого ухаря. Втайне от себя Мария Спиридоновна жадно завидовала этой крольчихе Матрёне, тянулась к ней в бессознательном желании. Заиметь крепкошеего мужа, навроде Паши Хрустина, в делах необидчивого, весёлого: «Из вашего папаши, Марья Спиридоновна, песок сыпется, – хохотал Хрустин, держал паузу, выкрикивал. – Золотой! Замолвите, благодетельница, словечко, чтобы папашенька ваш, Спиридон Иваныч, в компаньоны меня взял, процентиков на десять. Бриллиантовый дождь на вас пролью…».

Речь шла о песке, который Спиридон Иванович додумался мыть со дна Волги и продавать строителям. Ужасно прибыльно оказалось. Намекни только она отцу, и закружится вокруг рой хрустиных, рыкаловых, травиных, ниязовых с предложениями руки и сердца и скорым вопросиком о её приданом. И пойдёт брюхо торчком, дети, пелёнки, запах молозива. Бабий инстинкт жаждал детей. Отравленная ядом революционной идеи, душа бунтовала. Георгий был другой. От Карова и его сообщников веяло тёмной силой. Они попирали законы. Взрывали, стреляли – мстили сильным мира сего. Они были выше всех, выше царя. Играли чужими и своими жизнями как в рулетку. Многим из них выпадало «зеро» – «ноль» в виде верёвочной петли на шею. Смертельная опасность, которой подвергал себя Каров, будто кислота, вытравляла из сердца Марьи Спиридоновны обиды на его измены. Каров упрямо жаждал положить жизнь на алтарь служения народу и этим брал над ней верх. Следом за ним Мария Спиридоновна не мыслила жизни без этих тайных собраний, конспирации, перевозок взрывчатки, ссор с пощёчинами, истерик, любовных страстей… К Хрустиным ехать она передумала.

…Раньше, чем доложила горничная, сердце Марии Спиридоновны оборвалось и полетело туда, в гостиную. На вешалке в прихожей она увидела его белую с золотой лентой шляпу. Как была, в накидке и туфлях, прошла в гостиную. Каров подкарауливал её за дверью. Обнял, стал целовать. От жадных губ, колкой щетины, силы, с которой он обнимал, пресеклось дыхание, жар опалил лицо, ушёл в бёдра.

– Постой, я из церкви, после исповеди. – Загораживала лицо руками, отталкивала, а губы сами отвечали на поцелуи. Загораясь страстью, он потянул её к дивану. Мария Спиридоновна замотала головой, привалилась спиной к двери.

– Постой, не надо. – Задохнулась, уткнулась лбом в жёсткое плечо, переступив на месте, разве ла ноги.

Рядом за дверью бегала горничная, звенела посудой. Мария Спиридоновна нешуточно, через фрак, прикусила Карову плечо, удерживая сладостный вскрик. Упала на диван, освобождённо засмеялась.

– Сними же, наконец, с меня накидку. Я вся мокрая, как из бани, – сдула со лба прядь волос.

– Слушаюсь, моя повелительница. – Шутовски Каров бросил на диван накидку, опустился на колени, снял с неё туфли, целовал ступни.

«Зачем мне ребятня, купец-муж? Тоска и пошлость. Вот оно, летучее счастье. Удар молнии, – надвое сердце…». – Будто споря с кем-то, она уронила руку на склонённую голову Карова, сжала в пальцах жёсткие, как конская грива, волосы. Тот вскинулся:

– Мари, мы едем в Петербург. – То ли велел, то ли спрашивал.

– В Петербург? Зачем? Тебе плохо здесь?

– Мари, ты – чудо. Богиня! Шахерезада не достойна быть твоей горничной, – сверкал он глазами сквозь свисавшие чёрные пряди, больно сжимал в руках её ступню. – Я приглашаю тебя на царскую охоту.

– На кого? На зайцев? – продолжила она игру.

– На самого-самого. На двуглавую корону.

У добычи дорогой мех?

– И очень страшные когти, – засмеялся Каров. – Подвернёшься под удар лапы и повиснешь с мешком на голове.

– Негодяй, ты тащишь меня в петлю. – Она шутливо пришлёпнула ладошкой по его макушке. Каров встал с колен, отмахнул назад волосы.

– Риск минимальный. Я хочу уничтожить, убить жертву, не приближаясь к ней. Никто ещё никогда не додумывался до такой охоты. Я буду…

– Георгий, давай с тобой обвенчаемся, – перебила легко, но внутренне натянулась струной. – Родим детей. Отец даст за мной много. Молчишь?

– Но, Мари, дети – это… это… – Он был совершенно сбит с толку, насупил брови. Он всегда супил брови, когда затруднялся с ответом. – Зачем нам с тобой плодить новых рабов. Чтобы их топтали, унижали…

– Каров, я хочу детей, двойняшек, – мальчика и девочку.

– Мари, мне понятен твой инстинкт самки, я хочу сказать – матери. Я согласен, но не теперь – после охоты. – Каров всё вертел в руках её туфельку. На миг ей показалось, что в руках у него – ножка ребёнка. Зажмурилась, будто ударили: «В Петербург, в Тобольск, к чёрту на рога, но с ним… Только с ним».

– Подари мне свой портрет, – сказал Каров.

– Какой?

– А тот. Зубами написал… Журавин.

– Не подарю. Я на нём не похожа.

– А по-моему, очень. Ты похожа там на Нефертити.

– На Медею я там похожа, на Медею…

13

«Смерть идёт за мной по пятам – умер отец, теперь эта трагедия», – император отвёл глаза от двух страшных цифр на листе бумаги. «1389 человек погибших и 1300 раненых на Ходынском поле». В памяти возникла череда лиц: мужчины, женщины, старики, подростки, лежавшие на кроватях в больнице. Изувеченные, они с радостью и обожанием приветствовали его и императрицу, жарко благодарили. «Великая награда иметь таких подданных», – подумал император.

Вспомнились разговор с самарским иконописцем, его смелые глаза. – Без рук, без ног, а твёрд и светел духом. Как верно сказал он про плотского зверя, дремлющего до поры до времени в каждом человеке. Там, на Ходынке, этот зверь пробудился в каждом из тысяч людей, лишив их разума и добра… И уже не люди, а дикие звери рвались к киоскам, давя и удушая себе подобных…

– Граф Пален с докладом, Вы ему, Ваше императорское величество, назначали, – доложил дежурный офицер.

– Проси. Пален – сухой, с суконным, будто продолжение мундира, лицом, заговорил бесцветным голосом, не позволяя себе никаких оценочных интонаций. За организацию народных гуляний на Ходынском поле отвечали министр двора Воронцов-Дашков и московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович. И тот, и другой передоверили организацию празднеств подчинённым. Пален долго и подробно докладывал об уже известных государю колодцах после французской выставки, о незасыпанном овраге, о слухах.

– Сколь, граф, велика вина генерал-губернатора? – спросил император, выслушав доклад до конца. Опытный царедворец Пален в этом «генерал-губернаторе» без титула и имени уловил желание государя уяснить объективную степень вины.

– Ваше императорское величество, если бы великий князь Сергей Александрович, – сухо и монотонно отвечал Пален, – накануне сам приехал на Ходынку, вряд ли это что-то изменило. Овраг и колодцы были и при народных гуляниях в восемьдесят шестом году, и никто туда не падал. И даже если бы он приказал их засыпать, трагедия всё равно бы случилась. Никто не мог предугадать страшного рывка многотысячной толпы к киоскам. Судя по свидетельствам очевидцев, случилось массовое помешательство. В одну минуту спавшие в поле люди, подобно вспугнутому стаду, кинулись бежать, топча упавших.

– Выходит, главный виновник – слухи, что всем не хватит гостинцев и пива?

– Ваше императорское величество, накануне вечером обер-полицмейстер Москвы проезжал по полю. Видел огромное скопление людей. Для поддержания порядка он должен был прислать дополнительные отряды казаков и солдат. – Зелень столового сукна отразилась в очках графа, перетекла на лицо. – Казаки на лошадях как-то сдержали бы толпу.

– Подавили бы и казаков, – государь скомкал в горсти лист со страшными цифрами. – Зверь виноват, – неожиданно для себя произнёс он.

– Простите, ваше величество, не понял, – опешил Пален.

– Плотский зверь кинулся за пивом и колбасой.

– И подарков, и колбасы было в достаточном количестве, ваше величество…

…После ухода Палена император, стоя у окна, долго глядел на качавшиеся на ветру молодые ели. На их макушках в нежно-зелёной опуши янтарно светились свечки ростков. Внизу, в гущине, под широкими лапами лежал сумрак. «Ощущение опасности… Когда оно во мне возникло? – глядя на уплывающий в форточку дым папиросы, думал он. – Какие события предшествовали Ходынке?.. Ни есть ли это чудовищно спланированная операция? Начало борьбы против меня после моей отповеди Тверскому земству?.. Они кинули пробный шар, предложили привлекать представителей земства к принятию политических решений…». Свой ответ во время приема депутатов от дворянства, земств и городских общества 17 января 1895 года он помнил слово в слово:

«…Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земств в делах управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твёрдо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель». Тогда он оговорился – в тексте выступления были «беспочвенные мечтания», – но поправляться не счёл нужным. Какой яростный вой и визг «бессмысленные мечтания» вызвали в масонских кругах, рвавшихся порулить Россией! Революционный исполнительный комитет в Женеве сочиняет ему, русскому царю, оскорбительное письмо с угрожающими намёками. Называет коронованного помазанника Божьего «тёмной лошадкой», объявляет, будто после этого заявления популярность нового государя «упала до ничтожества». Они угрожали ему низведением популярности. Тогда он не придал этому значения. Мало ли какие моськи лают из женевской подворотни. Но теперь, после ходынской давки, ощущение опасности удвоилось. Эта беда вдруг осветила для него историю рода Романовых в роковом сцеплении деяний и смертей венценосных прадедов, дедов, отца.

Блестящая память и ясный ум помогли ему, не отходя от окна, воскресить в воображении политические катаклизмы и бури, происходившие более века назад в России и мире. Он сопоставлял деяния русских царей, события в мире, судьбы зарубежных правителей. И постепенно из тьмы забвенья проступал страшный в своей неумолимой логике след насильственной смерти, протянувшийся за династией Романовых.

Не золотистые макушки ёлок, а пламя погребальных свечей над гробом императора Павла Первого увидел мысленным взором государь Николай Второй Александрович, стоя у окна. Царь убит заговорщиками в собственной спальне. Что в это время происходило в Европе? Чем навлёк на себя Павел Первый смерть? Незадолго до этого, возмущённый чудовищным убийством короля Франции Людовика XVI, он направляет русские войска для подавления Французской революции, – выдаёт ответ память. Совпадение? Но тогда же выступают против французской революции король Швеции Густав III и император Австрии Иосиф II. Короля убивает ударом кинжала на дворцовом балу один из «свободных масонов». Иосиф Австрийский во время бала берет конфету у женщины в маске и умирает в муках. «Да, ещё, – подсказывает память, – верный Мирабо пытается предотвратить убийство короля. Но ему подают чашечку кофе – и он мёртв»[34].

Не много ли совпадений? – вопрошает логика. А память добывает из прошлого иные события. Они, будто забрызганные ядом и кровью ступени, ведут государя в подполье мировой закулисы, где плетутся заговоры, взблёскивают под плащами кинжалы и звенят, шуршат огромные деньги Амшела Ротшильда и его потомков, охваченных манией мирового господства. Тут во тьме сатанинской кузницы из нищего корсиканца выковывают честолюбивого диктатора Наполеона. Презрев клятвы о дружбе и любви, он идёт против православной России. Но «Светлый ангел», как называли в Европе Александра Первого, противостоит Наполеону всей мощью русского народа…

Его неожиданная смерть сопряжена со слухами о тайном уходе государя в отшельники.

Его преемник, брат Николай Первый, по отзывам французского посла графа Ля Ферронея, соединяет в себе все лучшие качества настоящего рыцаря и самого благородного монарха. Но и он умирает молодым. Восшедший на престол его сын Александр Второй правит согласно принципам, воспитанным в нём знаменитым поэтом Жуковским: «Уважать закон. Жить культурно и продвигать культуру. Быть верным своему слову. Уважать людей и любить свой народ. Верить в справедливость. Настоящая вера есть вера в Бога».

Но на той же адской кухне раздувается пламя американской войны между Северными и Южными штатами. Всё спланировано заранее. Войска пяти держав высаживаются в Мексике в 1863 году. Разгром Севера неизбежен. Южные штаты будут присоединены к Мексике для Джеймса Ротшильда, Северные отойдут к Канаде для Лионеля Ротшильда. Кажется, эти планы разрыва штатов на два куска обречены на успех. Но что это?! Александр II отправляет Атлантический русский флот в Нью-Йорк, а Тихоокеанский – в Сан-Франциско с приказом сражаться с любым противником, который нападёт на Штаты. Выступить против русского флота не посмел никто. Штаты спасены русским царём. Ротшильды и иже с ними не простили ему крушения своих планов. После семи (!) покушений Александр Второй умирает на глазах у него, Николая Второго, тогда весёлого мальчика, прибежавшего с катка и увидевшего растерзанное взрывом, плавающее в крови тело деда.

Он до сих пор помнит слова отца Александра III, произнесённые при восшествии на престол: «Посреди великой нашей скорби глас Божий повелевает нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на неё поползновений».

«Почему могучий духом и телом, ведущий здоровый образ жизни, опекаемый лучшими врачами, величайший человек Земли Русской, как назвал любимого царя Валаамский монах Иувиан, вдруг заболевает и умирает? – с навернувшимися на глаза слезами размышлял император. – Не из той ли дьявольской тьмы протянулась ниточка и к японскому полицейскому, ударившему меня мечом по голове? Не подписал ли и я себе смертный приговор, заявив твёрдо о продолжении линии отца?..».

Погрузившись памятью в трагические судьбы венценосных предков, Николай Второй, стоя у окна, мысленно сопровождал их до края могилы. Впитывал их твёрдость духа, мудрость, любовь и терпение. Радуясь и тоскуя, шептал вслед за Христом: «Господи, да минует меня чаша сия. Да не моя воля будет, но Твоя».

14

– Слон стоит 2037 рублей, гиена – 50, зебра – 500, пума – 150, андалузский бык – 190 рублей, львицы по 250 рублей, попугай – 95 рублей, – читал Аким вслух прейскурант. Когда он был не в духе, умел душу вымотать. – Видишь, а орлы ни одноголовые, ни двухголовые не обозначены. Не знаю, сколь с тебя взять за него.

– Твоя цена, называй, – уступчиво отвечал Григорий, сидя перед ним в коляске у самого порога. До сих пор он надеялся, что Аким отдаст двуглавого за так.

– Давай по сто рублей за голову, – завернул Аким. Стёпка, стоявший у коляски за спиной Григория, аж поперхнулся.

– Отслюнявь, – повернулся к нему Григорий.

– Откуда у тебя такие деньги? – поразился Аким. – Я ведь с тобой не рассчитывался?

– Государевы, – сухо сказал Григорий. – По тыще рублей раздавали покалеченным.

– По целой тыще?

– А ты думал.

– Вот это по-царски! Жалостлив душой молодой государь. По целой тыще! – лицо Акима вспыхнуло восторгом. – Да погоди ты, – отвёл Стёпкину руку с ассигнациями. – Слышь, Григорий, бери своего двуглавого, дарю. Слышь, отвезёшь его, родных проведаешь и назад возвращайся. Денег тебе на дорогу я дам. Невезучий для меня Тифлис. Тернер вот погиб. Цезарь от тоски подыхает. Ты бросаешь…

Весть об отъезде Григория переполошила артистов. Первой прибежала воздушная гимнастка, красавица Зара. Обняла за шею цепкими руками, молча плакала, не зная, что сказать.

– Да будет тебе, будет… – сбитый с толку, Гриша оглядывался на Стёпку. За всё время она раза три и говорила-то с ним. Всё больше глядела издали ласково и грустно. Притопал, голова в пу ху, Стобыков. Схватил коляску вместе с Григорием, прижал к груди.

– Скотина ты, Гришань, бросаешь меня одного. Закину щас в оркестр, будешь знать.

– Поставь наземь, коляску сломаешь, – через силу смеялся Григорий.

– Дождись девяти дён, помянешь хоть, – упрашивала борчиха. – Он, покойник, тебя сильнее Цезаря любил. Бывало, скажет: «Из людей один Гриша, святая душа, меня жалеет…».

Уговорила. В один стол поминки Тернера получились и проводы самарского Рафаэля. Вручили Григорию подарок – пошитую цирковым портным лёгкую муфлоновую шубу. Кольберг сказал речь, растрогавшую всех до слёз:

– …Ты нас одним своим присутствием поднимал. Отрабатывают ребята номер. Упали, побились. Друга на друга ругаются. Бах – ты. И всем разом стыдно делается. Вроде, ничего и не сказал, а стыдно. Да что про людей говорить, звери и те тебя полюбили. Цезарь вон, пока ты около клетки стоишь, ест, ты отошёл – перестаёт. Эх, Гриша…

– Захотел, он бы меня поборол, – заглушив Кольберга, взревел пьяный Стобыков, вывернул белки заплаканных глаз. – Какой смех? Раз рассерчал, глянул на меня, не поверишь, руки, как плети, повисли… Прости, Гришань, рёбры тебе поломал… – Упал на колени, стал целовать коляску. Мотал головой, летели слёзы. – Эх, выпустите на меня медведя, на щепки расщипаю!

…Обо всём этом Григорий вспоминал в поезде. Глядел на лежавший на столике клык пантеры в золотой оправе – подарок Акима. Пантера эта вырвалась из цирка и напала на лошадь. Кучер задушил её вожжами… Летела за окном жёлтая степь. Наносило в купе родной горькой полынью. Навзничь с раскрытым по-детски ртом, уронив до полу руку, спал на полке Стёпка. Поначалу Григорий не хотел брать его с собой. У парня своя жизнь, у него – своя. Объяснял, уговаривал. У того на всё был один ответ: «Не возьмёшь с собой, удушусь!» Двуглавый сидел с раскрытыми от жары клювами, выворачивал зрак, косился на небо за окном, на пролетавших птиц.

Все эти три года между домом и Григорием стояла блестящая шумная стена из тысяч восхищённых глаз, аплодисментов, грома оркестра, конского топота и рёва зверей на манеже.

Где-то далеко-далеко за этой звонкой стеной текла речка Самарка, крестил новорождённых и отпевал покойников отец Василий. Сеял хлеб Афоня. Стояла на берегу Даша, заливалась румянцем. Он редко вспоминал о них. Ещё реже писал письма, посылал Афанасию деньги. И когда получал столь же редкие письма из Селезнёвки, читал нехитрые строчки с поклонами и описаниями урожая, приплода скотины, окатывало стыдом. Жало пчелы в львиную губу обрушило напускную радость и мишуру. Заставило иными глазами взглянуть на манеж. Львы, тигры, пантеры, медведи. Красивых, могучих зверей, без вины виноватых, заточили в клетки. Голодом, побоями, хитростью подавили природные инстинкты, заставили на потеху публике плясать, прыгать в огненные обручи, кланяться и зарабатывать деньги.

Григорий вспоминал, в детстве на печи читали жития про то, как к преподобному Сергию Радонежскому приходил из леса голодный медведь, будто «заимодавец», и святой отдавал ему последний кусок хлеба, сам оставался голодным. А как дикий лев рыл лапами в пустыне могилу преподобной Марии Египетской…

«Святые жили в любви и гармонии с братьями меньшими, а мы, – думал он, глядя на мелькавшие за вагонным окном деревни, стада, перелески, – превозносясь над зверями и другими людьми, тешим гордыню. Заходил в купе начальник поезда, красный, потный, долго разглядывал орла.

– Создал же Господь такую страхолюдину. Не заразный?

– На царском гербе двуглавый орёл помещён. Проснулся Стёпка, свесил ноги, не поняв спро сонья, ляпнул:

– На племя везём.

– А-а-а, не заразный, значится, – ушёл. Приходили на станциях чиновники, городовые. Интересовались больше орлом, а не Григорием. Никто не обращал внимания на Стёпку:

– Сажей, что ли, натереться? Мол, из Ефиопии выписали.

В Самаре заночевали на постоялом дворе. Чуть рассвело, на паре лошадей тронулись в дорогу. Когда взошло солнце, они уже переехали мост через Самарку, поднялись из поймы на взгорок. Стояло ясное божественное утро. Григорий оглянулся на город. От речки подымался белёсый туманчик, в его прозрачной глубине тонули дома и сады. Поверх тумана вздымались в тихое небо языками золотого пламени купола церквей. За ними ещё выше, в отдалении, жёлтыми свечами горели кресты Кафедрального собора. При виде этой красоты Григорий взмывал душой к голубому куполу небесного Божьего храма и губы шептали: «Господи, даруй мне сию чистоту духа, сию простоту сердца, которые делают нас достойными любви Твоей…».

Припекало солнце. Колеса, тонувшие в песчаной колее, загудели по набитому большаку. Лошади пошли резвее. Стёпка от жары накрыл клетку с птицей полотном.

– С боков освободи, пусть ветерком продувает, – велел Григорий.

– А верно, барин, ты самого царя-батюшку изблизи, вот, как меня, видал? – ямщик пятернёй сволок с головы шляпу.

– Видел, – подосадовал на стёпкин язык Григорий.

– А корона на голове была?

– Не было.

– А как же ты его узнал?

– По сапогам.

– Да ну? Как так? – удивлённо тот заглянул в собственную шляпу, будто там сидел кролик.

– Сапоги у него золотые, подмётки серебряные, – усмехнулся Григорий.

– Шутник ты, барин.

– А ты нет. Про корону спросил. Сам попытай: чугун на голову надень и денёк поноси.

Стёпка засмеялся. Ямщик надвинул на лоб шляпу, подхлестнул лошадей. Солнце окатывало июльским жаром. Придорожные рощи никли листвой, сладко пахло ягодой. В леске у озера распрягли лошадей. Клетку Стёпка поставил под дерево в тенёк. Покрошил сквозь прутья варёного мяса. Орёл даже ни разу и не клюнул, всё провожал глазами пролетавших над макушками деревьев диких голубей.

– Мочёнок с квасом коршуну свому накроши, – зевнул ямщик, разостлал на траве кошму. – Ложитесь, подремем, пока жара спадёт. Сенца в голова подложи барину-то.

– Я такой же барин, как и ты, – не утерпел Григорий. – Крестьянин я из Селезнёвки.

– А по одёже не скажешь… Крест вон на шее золотой.

К Селезнёвке подъехали вечером. Солнце закатывалось, оплавляя золотом склоны холмов. Показалась ядовито-зелёная прорва под бугром, распахнулась, вся в камыше, пойма.

– Сверни-ка вон на тот бугор, – попросил Григорий.

Сделалось легко и радостно, так бы лёг и покатился по редкому полынку. – Толкнул плечом дремавшего Стёпку.

Велел снять с телеги клетку.

– Ну, дождался. – Стёпка встал на колени, распахнул дверцу. – Лети теперь без Тернера.

– Отдайте мне его. Я с вас за дорогу не возьму. – Ямщик, как и утром, снял соломенную шляпу, заглянул с любопытством вовнутрь. – Аль у тебя от царя приказ выпустить его на волю?

Григорий его не слышал. Сколько раз он представлял, как выпустит Двуглавого на волю. Орёл, раскачивая крутыми плечами, шагнул из клетки на траву, замер, втянул головы, будто придавленный простором.

– Небось, летать разучился, – сказал ямщик. – Отдай?

Григорий в том же радостно-ребячьем настроении подмигнул Стёпке:

– Достань-ка мне кнут из телеги. Стёпка подолом рубахи обтёр черенок кнута.

Григорий закусил кнутовище зубами.

Ямщик уронил шляпу, глядел во все глаза. Орёл обирал клювом перья.

– Посторонись-ка. – Григорий кругообразно, с наклоном вперёд, резко мотнул головой в сторону – раздался сильный хлопок. Двуглавый присел, тяжко взмахнул крыльями и полетел над поймой.

– Вот это да. – Стёпка во все глаза глядел на Григория.

Тот, выплюнув кнут под ноги, следил, как орёл, растопырив крылья, завис над поймой…

– Ни себе, ни людям, – буркнул себе под нос ямщик, поднял с земли кнут.

– Дай-ка я хлопну, – попросил Стёпка.

– Гляди, глаза не выстегни. …Восходящие от нагретой за день земли потоки несли его всё выше. И вдруг орёл засиял, облитый живым золотом солнечных лучей, будто оживший царский герб. Но ни ямщик, ни возившийся с кнутом Стёпка этого не увидели…

15

«Должно быть, мыши изгрызли», – сидя в баньке у оконца, разглядывал растрёпанный переплёт своей «Брани с сатаной» отец Василий. – «А может, бесенята терзали». Раскрыл на чистом, стал писать: «Радость несказанную послал мне Господь. Возвернулся домой насовсем мой крёстный сын. Три года путал его в своих сетях сатана льстивый. Понужал будить у людей страсти.

Соблазнил уговорами, будто глядя, как он рисует зубами, другие будут усиливаться духом, по Гришиному примеру превозмогать увечья. Так он мне в письме писал. Далеко это всё от Божеской истины. Куда могут слепые незрячих привести? К обрыву разве».

– Кыш, Гринька, – отец Василий поймал прыгавшего по голове бескрылого воробьишку, ссадил на пол. С год назад отнял он у кошки погрызенного птенца, выходил. Назвал Гринькой. За это время воробей так привык к нему, что даже при богослужении сидел на плече.

Пока отец Василий в раздумье стыл с поднятым пером, воробьишка скакнул с пола на лавку, с лавки на стол. Запрыгал по непросохшим строчкам, пятная крестиками бумагу.

– От наказанье, – осторожно подвинул локтем птаху. – Шельмец эдакий.

Намедни приходил Афанасий Журавин, тревожится.

Вторую неделю Григорий водой да хлебом с водицей питается. Ни с кем не разговаривает. Лицом сделался худой, тёмный, одни глаза остались. Парнишка, что с ним приехал, чуть свет возит его на коляске за околицу на восход солнца глядеть.

– Чую, зреет в его душе некий замысел, – сказал я тогда Афанасию. – С Божеской помощью одолеет Гриша сатанинское затмение».

А тут над тетрадью раздумался: какой такой может быть замысел, что и крёстному отцу сказать нельзя? Не собрался бы опять в цирк…

– Ну, ты, Гринь, и назола. Всю тетрадь истоптал, чисто конь, – отец Василий посадил воробьишку на ладонь.

Без крыл, а мошек ловишь, а Грише Господь людей дал в услужение. Сказывал парнишка этот, сам государь-император в больнице подушечку Грише поправлял…

Мучительная душевная работа, начавшаяся там, в Тифлисе, теперь занимала все мысли и чувства Григория. Никак ни шла из головы смерть Тернера. Жуткая картина его гибели вызывала в памяти икону с изображением пророка Даниила среди львов. Гривастые звери с благоговением взирают на святого. «И лев ходил за водой с ослом и не трогал его. Всякое дыхание славит Господа. И люди живут с братьями меньшими под сводами небесного храма на старинных иконах в любви и согласии, – размышлял он. – Этот храмовый мир любви противостоит хаосу и звериному разгулу страстей и пороков нашего космоса.

Божественное начало, красота храмового мира в каждой душе и в обществе – вот что спасёт от звериного безумия… Но как донести эту красоту до людей?..

Из этих размышлений и высветилось желание написать икону Георгия Победоносца. Мистический образ святого, «написанный» солнечными лучами на скале и облаке давал ответ на вопрос о смысле жизни, употреблении её на созидание, продвижении мира к соборному храмовому человечеству, собранному воедино духом любви и на брань с кровавым хаосом.

За неделю, не разгибаясь, с темна до темна, писал он икону Георгия Победоносца, взяв по памяти за образец образ святого, виденный им в Петербурге, в музее императора Александра III. Стёпка, глядя на свежие краски, изумлялся и кричал, что «шедевра получилась!..». Григорий же ходил, как в воду опущенный, делаясь от стёпкиных восторгов всё смур-нее. Выбрав момент, когда Стёпка вышел из дома, закусил в зубах кисть и широкими, до хруста шеи, мазками затёр изображение белилами. Стёпка вернулся, когда из-под белил торчали только копыта коня и пасть змея. Он так и сел на лавку:

– Ты что? Конь какой! На манеж вывести, публика бы ладоши отбила.

– То-то и оно, на манеж. – Возьми, замажь. Стёпка взял у него изо рта кисть, капли белил посыпались на пол.

– Зря! Всем коням конь!

– Картинка, Стёпа, вышла, а не икона святая. Не заладилось письмо и в другой, и в третий раз. Умом понимал, как надо писать. Ясно представлял образ святого Георгия на иконе, что видел в музее. Изобразил его безымянный иконописец со светлым ликом, истончёнными руками и ногами, и конь под ним белоснежный был, ровен и бесстрастен. Не в мышцах, не в ярости и страсти победы, в немощи являлась сила Победоносца, в духе Божественном, смирении и вере.

Под его же кистью святой Георгий выходил разудалым казаком на коне. Видя и понимая свои просчёты, Гриша торопился, переписывал, добавлял в члены коня и всадника аскезы, усмирял движение. Получалась будто из жести вырезанная фигурка. Свитый же кольцами дракон, огнедышащая пасть с клыками и кровавым глазом рождали страх за святого всадника.

– Не загрыз бы этот дракон Святого, – усомнился и Стёпка, толокшийся за спиной. – Нарисуй ему копьё с оглоблю, чтобы пузо наскрозь, тогда он точно сдохнет…

– Святой Георгий и конь его – это кара Божья, молния небесная, Стёпа, – толковал ему Григорий. – Они не сами по себе, они посланцы горнего мира на брань со змеем. Гад, которого Господь обрёк ползать по земле на персях, есть сборище всех страстей и душетленных пакостей. Он хочет растлить наши души, превратить жизнь в бессмыслицу, кровавый хаос, торжество зверя. Разумеешь?

– Вроде, – Стёпка в смятении обеими руками чесал затылок. – Когда говоришь, всё понятно, а к вечеру сливается.

– Вот ты бы на дракона если с копьём скакал, – не отступал Григорий. – У тебя бы страх, злость на лице выступали, а лик святого бесстрастен и конь его спокоен. Они – небесные гонцы Бога.

– Я бы с лошади сорвался.

– Да я же к примеру говорю, – горячился Григорий. – И краски сами радостные, пурпурный плащ на святом всаднике, белоснежный конь, луч копья возвещают победу и любовь.

– А как лучом змея заколешь? – Стёпка моргал круглыми преданными глазами. – Эдак ты без конца будешь перерисовывать. У двух кистей черенки уж переел. Губы опять потрескались. Не забыть на ночь жиром барсучьим смазать.

– Свет горний, радость красок, Стёпа, никак не уловлю. Выходит, во мне духа высокого нету.

– Горний – это когда солнышко из-за гор выходит?

– Может, и так.

– Утром на восходе гляди и рисуй. На другое утро ещё в сумерках Стёпка вывез его на коляске за околицу. Было тишайшее летнее утро, когда былинка не колыхнётся, когда пташка боится трепетом крылышек разъять божественную тишь. Замирают тогда в человеке грехи, «ныне и прежде соделанные», утихают все муки и скорби. Сделавшаяся детской душа слышит глас Божий. И восходило над землёй красное солнце, пели птицы, раскрывались под теплыми лучами цветы…

Солнце-то, как плащ у святого на иконе, – шептал в изумлении Стёпка. – А вон тебе копья светоносные сквозь ветки летят…

Григорий молчал, боясь словами рассеять давно позабытую светлую детскую радость. Сиял глазами.

Стёпка замолкал, чувствовал. Радостными молитвами взлетали к небу песни жаворонков.

– Гляди, гляди, – Стёпка запрокинул голову. – Не туда смотришь. В-о-он. – Ткнул пальцем в небо, где ходил орёл. – Узнал, похоже, нас. Над нами кружится.

Григорий глядел на парившего в небе двуглавого, пока не заломило шею. Ждал пока высохнут слёзы, но они текли и текли по щекам. Стёпка отвернулся, стесняясь их утереть. Сам шмыгал носом.

…Через сорок дней поста и молитвы Григорий напишет образ святого Георгия Победоносца, поражающего змея. Икону поставят в церкви. Никто не обратит внимания на облачную прозрачность святого всадника и присущее горным вершинам сияние в окрасе коня. Заметят, будто лик святого на иконе напоминает отца Василия. Поговорят и перестанут.

16

Новый ХХ век в небе над Петербургом обозначила комета с багровым, будто сочившимся кровью, хвостом. Висела долго, то размытая облаками, то страшно явственная, будто иззубренный нож гильотины. Спириты и чревовещатели на папертях и в великокняжеских салонах шептали страшное про моря крови…

…Каров-Квашнин и Мария Спиридоновна ещё в начале осени переехали из Самары в Петербург. На явочную квартиру в этот раз пришли поврозь. Хозяин в зелёном одеянии с фалдами наотлёт оглядел их неподвижно-жёлтыми глазами филина и провёл в гостиную с высоченными, прямо для голубиного лёта, потолками. Десяток молодых людей в сюртучках и студенческих тужурках, разбившись на кучки, говорили и смеялись. Среди гостей была всего одна девушка в чёрном до полу платье с врождённым выражением ожидания карих глаз. С появлением Марии Спиридоновны она смеялась громче и хмурилась суровее. А та, в пику советам Карова, одетая в дорогое модное платье, с бриллиантами, смотрелась вызывающе. В её тени Каров держался глубокомысленно-скромно. Ждали Азефа. Женской интуицией Мария Спиридоновна чуяла этого человека, как чует волка лошадь. Предупреждала Карова не иметь с ним дел. В глазах молодых людей ей виделась красная ковровая дорожка для главаря бомбистов, сотканная из легенд и басен.

– Теперь никого не будут ссылать в Сибирь, – бравируя своей осведомлённостью, говорил стриженый под горшок молодец в рыжем с искоркой пиджаке. – Почему? Из-за пуска Транссибирской магистрали. За Урал на жирные чернозёмы везут битком набитые составы крестьян. И вот, чтобы не засорять крестьянское болото дурными элементами, то есть, нами, царь подписал указ об отмене сибирской ссылки. Так что Туруханск нам не грозит. – Молодец хохотнул. – Станут гноить в тюрьмах на местах.

– …Она Жанна д'Арк! Героиня, – визгливо убеждала всех в центре другого кружка девушка. – В Петропавловке её изнасиловали тюремщики. В этом вся причина.

– Твоя Ветрова просто психопатка. Нормальная женщина, даже изнасилованная, не станет обливать себя керосином из лампы и поджигать.

– Кто, ты, Рудольф, чтобы судить её…

– Издатель Суворин пустил по этому поводу каламбур: «Горючего у нас сколько угодно».

– Свинья он и мерзавец, – крикнула девушка, оборотясь на Марию Спиридоновну, будто та была Сувориным.

– Это его газета в репортаже с коронации написала, что на голову царя надели «ворону». А в следующем номере извинилась, де следует читать «на голову царя воздели не «ворону», а «корову»?

«Это вам не разговоры про салотопни и цены на песок», – Мария Спиридоновна, как наркоман кокаиновую дорожку, втягивала нервную взрывчатую смесь, рассыпанную в репликах, спорах, взглядах. Каровская идея покушения на царя рождала чувство превосходства над всеми собравшимися.

– С нами бы эта Ветрова могла, уходя из жиз ни, громко хлопнуть дверью, – вялый глуховатый голос заставил всех разом смолкнуть и обернуть ся. В углу в кресле сидел похожий на застывшего в янтаре паука Азеф. Никто не видел и не слышал, как он вошёл, будто материализовался из воздуха.

В который раз Мария Спиридоновна подивилась его полной отстранённости от других. Гости бросились к нему, и случилось удивительное. Янтарь расплавился, паук обернулся весёлым рубахой-парнем. Жал руки, хохмил. Когда подошёл к Марии Спиридоновне, глаза его зажглись непритворной радостью. Обнял Карова. Потребовал вина. Филин в зелёном на цыпочках полетел исполнять пожелание гостя.

– У меня есть идея, как добраться до самодержца, – нагнулся к Азефу Каров. Тот откинулся в кресле, опять притворившись мёртвым пауком. Мария Спиридоновна глядела на него не отрываясь. Ведь только что двигался, искрился…

– Она знает. – Каров перехватил взгляд Азефа в сторону Марии Спиридоновны. – Мы можем поговорить не здесь?

– Филин, – завозился Азеф, – твой кабинет свободен?

Каров глазами позвал Марью Спиридоновну следовать за ними. Азеф поморщился, но возражать не стал.

– Все прежние покушения строились на бомбе и револьвере, – заговорил Каров, как только за крылась дверь. – Верно?

Азеф царственно кивнул, прямо глядя на Марию Спиридоновну.

– Мы не имитируем несчастный случай, головотяпство, – захлёбывался словами Каров. Он так долго жил с этим. Представлял, проигрывал миллион ситуаций и вот выносил на суд. – Я придумал, как это сделать.

– Уронить царю кирпич на голову. – Азеф опять, как тогда, засылал взглядами в сторону Марии Спиридоновны гномиков с ножницами, разрезавшими её платье.

– Вижу, ошибся адресом. – Каров вскинулся, пятернями закинул волосы назад. – Извини, что отнял время.

– Брось, Георгий. – Азеф мягко поднялся из кресла, взял его за локоть. – Твой опыт, твоя светлая голова… Я готов обсуждать твоё предложение всерьёз.

Этот человек отталкивал и притягивал одновременно. Мария Спиридоновна чувствовала, как невольно подпадает под его обаяние. И её почему-то не злят его «гномики с ножницами».

– Царь любит военные смотры, учения, салю ты, – тут же отмяк Каров. – Во время салюта одна пушка, по «ошибке» вместо холостого снаряда за ряженная картечью, решит дело.

Азеф молчал. Молчание растекалось по кабинету, как лужа воды, и Каров походил на человека, влетевшего в неё с разбега.

– Оригинальная идея, – сказал Азеф. Лужа испарилась. Каров самолюбиво усмехнулся.

– Из пушки не по воробьям, а по царям – очень оригинально, – Азеф опять посмотрел на Марию Спиридоновну.

– Царь – не воробей, – вскинулся опять Каров. – Не вижу повода для иронии. Я вообще-то не навязываюсь.

– Кто определит степень вероятности попадания? Где найти исполнителя, который зарядит пушку боевым снарядом и направит в сторону царя? А что обо всём этом думаете вы? – Вот только он был у дальнего окна, а теперь уже стоял перед Марией Спиридоновной.

– Я не служила в артиллерии, Евно Лазаревич, – ответила та.

– Простите идиота. – Азеф стремительным движением поцеловал её руку. – Вы чудесная роза, а не дама плаща и кинжала.

– А вы что, рыцарь?

– Я из числа тех, кто вслед за Георгием лучшим средством от перхоти считает гильотину. – Азеф резко повернулся к Карову:

– У вас есть конкретный план?

– Да, есть.

Азеф стрельнул взглядом на Марию Спиридоновну. По её вскинутым бровям понял, что никакого плана не было, хмыкнул:

– Считаю саму постановку вопроса о ликвидации царя преждевременной. Авторитет Николая в народе ещё велик. Поговорим о вашем плане через год-другой. Каров молчал. Он ждал, что Азеф предложит обсудить план, а он, Каров, откажется и тем самым возьмёт верх.

– Идёмте к «горючему материалу», – сказал Азеф. – На заседании штаба я предложу вашу, Георгий, кандидатуру в мои заместители.

– Благодарю за доверие, но не нужно.

– Вы всё-таки обиделись? Зря. Идея великолепна.

…На свою квартиру вернулись за полночь. Мария Спиридоновна быстро прошла по комнатам, везде включая свет, заглядывая в углы. Ей представилось, что Азеф немыслимым образом проник к ним в квартиру.

– Никогда не делись планами и не имей с ним никаких дел, – сказала она за чаем.

– Он бестактен, но справедлив. У него огромный опыт террористических операций.

– Он сдаст тебя охранке, чёрту, дьяволу, если ему это будет выгодно.

– Ты, Мари, идиотка, – испугался Каров. – Ты… как язык у тебя только повернулся…

– Он – игрок. Для него процесс игры важнее, чем результат.

– Да, но он играет и своей жизнью.

– Поверь хоть раз моей женской интуиции – это чудовище.

– Чепуха! И они поругались[35].

17

По алой головке татарника ползал зелёный жук. Тыкался хоботком. Слюдяные крылышки блестели на солнце. Григорий долго наблюдал за ним, сказал вслух:

– Ишь ты, князь какой, по бархату ходит, – за смеялся легко.

Он встал рано, с петухами. Стёпка ещё спал без задних ног. Сполз с крыльца по прибитой специально для него доске. Поперёк двора на верёвке полоскались на ветерке рубахи и порты, выстиранные Стёпкой.

«Что бы я без него делал, – в который раз благодарно подумал Григорий. – Стирает, варит, убирается в доме, доски под иконы левкасит… Со мной нянчается, дай ему Бог здоровья…

Волоча по земле свои култышки, исчез за воротами. Глаз радовал уже заведённый под крышу жёлтый сруб мастерской. Земля вокруг была усыпана свежей щепой. Хорошо, тихо, прохладно, грачи за селом кричат, сбиваются в стаи. Летит паутинка, вот зацепилась за татарник…

– Князь чудный, кафтан изумрудный. По бархату шёл, серебро нашёл, – прошептал Григорий и засмеялся – получилось в рифму. Написанная в муках икона Георгия Победоносца вернула ему уверенность и радость. Строительство мастерской шло споро. Бригада плотников подвернулась разудалая, лес на сруб ровный, сухой. «Цветок колючий, жук, паутинка. Краски безыскусные, а глаз радуется и душа окрыляется, – думал Григорий. – …Веселящая сердце заповедь Господня светла, просвещающая очи…».

Тем временем «князь чудный» расправил слюдяные полы кафтана и улетел. Григорий повёл за ним глазами, глядь, под лежащим на камнях срубом босые ноги мелькнули. Не видел, чьи, а всего жаром окинуло. Из-за угла вышла Даша. В подоле старенького сарафана – кучка щепок. Увидела, руки упали, щепки посыпались наземь:

– Гриша?.. Я вот тут щепочек на разжижку, – полыхала румянцем. Огляделась, присела на угол, чтоб вровень с ним быть. Целовала глазами. – Не болеешь?

– Нет.

– Худой, осунулся весь.

– Ничего… – Будь крылья, от смущения улетел бы следом за жуком. – А ты как живёшь?

– Сыночка родила.

– Назвали как?

– Гришей нарекли, – вскинула смелые глаза. – Сёмка артачился. Но на моё вышло. Второй годок, бегает вовсю.

От этого «Гришей нарекли» взлетело сердце выше кружившей над вётлами грачиной стаи. Глаз привычкой, выработанной в цирке, схватывал черты её лица. Замечал лучики у глаз, крутую морщинку меж бровей, размытый краешек зрачка, румяные щёки. И под этим взглядом, будто степной цветок под солнечным лучом, вся она раскрывалась – ладная, налитая молодой силой.

– Говорят, тебя царь в Москву жить кликал?

– Пустое.

– Дом строишь?

– Мастерскую.

– Икону твою новую в церкви видела. Святой с отцом Василием схож…

– Может, глаз так взял.

– Молиться ему легко. Воин, а будто нашенский, не грозный.

– Глянь, – жук опять ползал по цветку. – Князь чудный, кафтан изумрудный.

– Пра, изумрудный, – копнула жука щепочкой. Тот сорвался, таща зацепившуюся за лапки паутину. Они глядели ему вслед. Смеялись. И так свободно сделалось, будто и не было этих лет, а прямо от берега, где в половодье лиса по льдине бегала, сюда перелетели.

Шли по улице две бабы с лукошками, раз десять оглянулись.

– Ты ведь сам, того не зная, меня спас, – Даша опять присела на угол. Опять серые милые глаза вровень с его глазами. – Руки на себя хотела наложить, да.

– Господь с тобой, Даш.

– Помнишь, погорели мы?.. За Сёмку и вышла, а в зиму уж с брюхом ходила. Купец с Бариновки, Зарубин-то, обманом зазвал, мол, в доме кой-что сделать. Ещё двух нашенских сельских баб покликал. Стал ко мне лезть: «Озолочу, озолочу». Борода трясётся, слюни… Кое-как вырвалась. Как была развязкой, так и убегла. А бабы Сёмке наплели абы чо. Тверёзый всё сопел молчком, а как напился, с кулаками полез…

Григорий глаза стеснялся поднять, одни её пальцы со щепочкой и видел.

– Побил-то небольно. Но так тошно сделалось. Чернота в голову хлынула. Раз так, покажу осине язык. Стала в сундуке верёвку искать, глядь, рисунок твой с патретом. Глядит она на меня. Я как закричу! Схватила, плачу, целую. Страшно сделалось, будто я не себя, а её задавить на осине хотела… Чернота-то и пропала…

– Давай я тебя с дитём на руках нарисую.

– Чести много. Побегу, Гришатка-то один там. …После её ухода Григорий долго стоял над кучкой забытых Дашей щепок. Подошёл Стёпка, зевнул:

– Сплю, как убитый. В цирке никогда так не спал.

– Князь чудный, кафтан изумрудный – отгадай, кто это?

– Клоун.

– Не.

– Тогда попугай.

– Жучок на татарнике, – попытался улыб нуться Григорий. – Завтракать айда.

…Дня три прошло. Как-то под вечер Григорий за столом «Голубиную книгу» читал, Стёпка левкасил доску под икону, мурлыкал себе что-то под нос. Распахнулась дверь. Через порог шагнул в избу лохматый мужичака, окатил сивушным духом:

– Опять, обрубок, поперёк лезешь? Стёпка заступил незваному гостю дорогу. Кисть мокрая в руке, как ножик.

– Не погляжу, что с царём говорил. Руки-ноги повыдергиваю!

«Сёмка, Дашин муж», – догадался Григорий. Улыбнулся.

– Большой ты, Семён, а без гармони. У меня и так ничего нет.

– Найду чо. – привалился спиной к притолоке, сказал просяще. – Дарьку не замай патретами своими.

– Извольте выйтить отседова вон, – совсем как Кольберг на манеже, взвился голосом Стёпка. – Иначе вас вынесут и уронят!

– Погоди, – остановил его Григорий. – Проходи, Семён. Поужинай с нами.

Я ругаться пришёл!

– Поругался и ладно. Проходи, гостем будешь. Прости, осердил я тебя, – Григорий низко ему по клонился.

Сёмка, остывая, глядел на него с пьяной подозрительностью, не потешаются ли над ним. Но глаза Григория лучились весёлой добротой…

18

К белым мухам справили новоселье. Янтарно желтели бревенчатые стены. Пахло сосной. Топилась, высыхая на глазах, сложенная печь. Стёпка притопывал по гудевшим половицам, радовался:

– Теперь пойдёт дело! Тоже буду учиться ико ны писать.

Григорий слышал и не слышал стёпкины речи. Таясь от него, он на разных листах набрасывал черты дашиного лица. Оживали, глядели с листа смелые серые глаза, рисовал нос, скулы, очертания губ. И через карандаш, чёрный графитовый стерженёк, будто опаляло жаром, сохли губы. Туман сладостный наплывал. Звенел в этом тумане голос: «Сыночка Гришей назвала…». Смущали прекрасные видения, будто он, молодой совсем, с руками и ногами шёл рядом с ней по мокрой траве, босой, смеялся… Стискивал зубы. Хрустел карандаш, видения пропадали. Он даже был рад, когда Степка донимал:

– Григорий Никифорович, так? – совал свои рисунки, отвлекал.

– Кто изображён? – вглядывался Григорий в фигурки на листе.

– Апостолы святые. Не похожи, что ли?

– Троицу рублёвскую в журнале видел?

– Ну видел.

– В фигурах неподвижность, руки-ноги истончены, лики тихие, измождённые. Весь дух, вся вера в глазах собраны. А у тебя святые на кого похожи? Аршин в руки им дать, за прилавком сатин отмерять станут… Стёпка отходил, сравнивал свой рисунок с каноническим, вздыхал, клал перед собой чистый лист, начинал всё сначала. Григорий потихоньку выбирался из-за стола, плечом отворял дверь, выдвигался на крыльцо. Подолгу глядел на кучку щепок, забытую Дашей. Вспоминал её рассказ, как «стыдно сделалось перед патретом…». Ниткой закручивалась мысль – рисунок спас живую душу от смертного греха. Остановила жалость не к себе, к образу… Красота лица человеческого – тоже создание Божье…

– Григорий Никифорович, ты где? Глянь, как вышло, – кричал за дверью Стёпка.

Григорий вздрагивал. Нить рвалась.

– А так пойдёт? С листа глядели измождённые скелеты.

– Они у тебя, Стёпа, хлеба просят. На голодных побирушек похожи.

– Не было бы у меня тоже рук и ног… Легко тебе зубами, а ты вот руками бы попытал, узнал бы тогда, почём сотня гребешков, – выходил из себя Стёпка.

– Не буровь пустое.

– Как не по-твоему, то пустое. «…И рыбу он ловчее меня ловит, – жаловался Стёпка отцу Василию. – Я себе кнутом чуть глаз не выхлестнул, никак не научусь хлопать».

– Мы с тобой, Стёпка, грешники великие, а на Грише Господь являет дела свои, и всех ему в услужение определил. Грех ему завидовать… Ты вон как бегаешь, а ему один шажок трудно сделать… – Воробьишка прыгал на плече у отца Василия, чирикал своё. Стёпка хотел взять его, воробьишка упрыгал, спрятался под бороду, как в нору.

– Опять он смурной какой-то. Будто потерял что.

– Боренье в нём идёт, ты его тормоши, не давай подолгу задумываться, – отец Василий, смеясь от щекотки, выпрастал воробьишку из-под бороды, посадил на плечо. – Владыка через благочинного просил Гришу к нему свезти. Развеется хоть…

…Собирались долго. В Самару поехали уже по снегу, на санях. Архиерей встретил их приветливо. За три года, что не виделись, сделался владыка и ростом пониже, и телом пожиже. Благословил, позвал за стол. Григорий оглядел кабинет. Те же зелёные кресла, кот и молчаливый служка в углу. Будто вчера пили они чай из тех же самых синих чашек с золотистой вязью, и кот топтался, выдирая когти из кресла. Владыка долго выспрашивал о трагедии на Ходынке. Заставил во всех подробностях рассказать, о чём с ним говорил император.

– Поистине у нашего государя сердце милующее… Ленивые мы ему помощники. – Архиерей повернулся к отцу Василию, будто желал, чтобы тот возразил.

– Истину, владыка, глаголешь. Хладные, – отец Василий поперхнулся. – Нету в нас горения, оттого народ и восколебался. В Бариновке старую барскую усадьбу до трёх разов поджигали. Пока не спалили, не успокоились. Сумятица в умах…

– Сумятица, – недовольно согласился архиерей. – А кое-кто, вместо того, чтобы сумятицу исправлять, воробьёв на плечах носят, ладно не попугаев…

Григорий искоса поглядел на облившегося румянцем отца Василия. И надо же было случиться, до того смирно сидевший в рукаве воробей вывернулся и запрыгал по подолу рясы. Отец Василий, едва не уронив чашку, пытался поймать воробьишку. Но тот соскочил и запрыгал по полу. Кот молнией метнулся с колен архиерея под стол. Никто и глазом не успел моргнуть, как кот с воробьишкой в зубах запрыгнул на кресло к хозяину, хвалясь добычей.

– Ах, ты, окаянный. Ну-ка отдай, – вскричал архиерей. Но в тот же миг отец Василий ястребом пал на кота, выхватил обслюнявленного в кошачьей пасти питомца.

– С такой ухваткой ты, отец Василий, и мышей наловчишься ловить, – засмеялся архиерей. – Цел ли?

– Живой, проказник, – отец Василий сунул воробьишку в рукав. – Не сидится ему.

– Вот вам пример естественного зоологизма. – Архиерей погладил напуганного кота. – Зверь, он иначе не может. А народовольцы искусственно будят звериный зоологизм в людях, разжигая в них страсти и желания. Не слыхали, как револционеры убили пристава Орлова? Вырвали из тела сердце и печень. Изрезали на куски и бросили в реку. Страшнее любого зверя будут. Кто им главный супротивник? Власть самодержавная да вера православная. Вот её-то они и стараются расшатать. Спаси, Господь, случится, Россию по колено кровью затопят…

Часть 4

Рядом с царём – рядом со смертью

Любая корона есть и будет терновым венцом.

Т. Карлейль

1

О, Ники, наш Солнечный Лучик[36] в отчаянии. Вчера он мне сказал: «Мама, как ужасно, Ольга принимает парад на коне, а я, командир атаманского казачьего полка, катаюсь в коляске на учёном ослике». Он так страдает и я не знаю, чем помочь. – По лицу императрицы катились слёзы. Обращенный к государю взгляд источал страдание. – Он так повзрослел. Помнишь, на том смотре, в марте, матрос Деревенько вынес его на руках? В глазах у Алёши стояли слёзы. Боюсь, в нём укрепится сознание своей неполноценности.

– Я так не думаю, – мягко, но, как всегда, с глубинной тихой твёрдостью, ответил император. – У Алексея есть характер. Вспомни случай с Извольским.

– Это о чём?

– У меня в приёмной. Когда министр иностранных дел просто кивнул в ответ на приветствие Алексея.

– Не знаю.

– Алексей остановился против Извольского и громко произнёс: «Когда входит наследник российского престола, все встают». Извольский смешался и встал.

– Ах, Ники, он вынужден самоутверждаться в своих глазах такими способами. Помнишь, как он приказал дежурному офицеру прыгнуть в пруд при мундире… Я в отчаянии. Эта его болезнь… Я обрекла его на муки. – Императрица, закрыв глаза руками, быстро вышла из кабинета. Государь поглядел ей вслед. Вид вздрагивающих от рыданий плеч больно отозвался в его сердце. По опыту он знал – в таком состоянии лучше оставить её одну. Перекрестился широким крестом: «Благослови, Господи, и помози ми грешному совершити дело мною начинаемо во славу Твою…», – сел за стол, склонился над бумагами.

…На другой день, на утренней молитве, государь возвёл глаза к иконостасу и будто встретился взглядом с Николаем Чудотворцем, глядевшим на него с нерукотворной иконы. В ясном и простом, как вода, взгляде святого государю почудился бессловесный ответ, чем помочь наследнику. Утром, после завтрака, когда дочери, наследник, доктора, воспитатели вышли из-за стола и они остались вдвоём с Александрой Феодоровной, он вернулся к разговору о сыне. При первых же его словах лицо императрицы пошло красными пятнами[37].

– У меня возникло желание познакомить Алексея с человеком, от рождения лишенным рук и ног, – как всегда ласково и твёрдо сказал государь. – Казалось бы, он с детства в безысходном положении, но…

– Ники, милый, боюсь, такое знакомство омрачит жизнь Алёши ещё сильнее, – перебила супруга императрица. – Он так добр. Расстроится, станет его жалеть… Нет-нет, не надо этого делать.

– Не спеши с выводами, – государь аккуратно отёр салфеткой усы. – Этот человек пишет иконы зубами. С цирком объехал всю Россию. Крепок телом. Ясен умом. А главное, чем важен его пример для Алексея, он не чувствует себя ущербным…

– Ты добрый ангел, Ники. – Императрица, наконец, улыбнулась. И, как всегда, в такие минуты государь залюбовался её прекрасным лицом. – Мы предложим ему написать портрет Алексея. В процессе написания он будет с ним общаться. Ты так хотел?

– Я велю написать портрет нашей семьи, – ответил довольный государь. – Тем более, ты так хотела.

– Я? Не припоминаю.

– Мы с тобой молились, и я тебе рассказал историю нерукотворной иконы Николая Чудотворца. Ты сказала, что, когда у нас будут дети, мы пригласим того изографа написать портрет семьи.

– Ники, я вспомнила, – императрица чмокнула мужа в щёку. – Конечно, приглашай. Ты знаешь, Алексей очень любит подражать старшим. Он теперь не ест белый хлеб. А вчера заявил: «Я люблю капусту, кашу и чёрный хлеб, как мои солдаты…». Оказывается, он накануне обедал в полку с офицерами и спросил, почему они не едят белый хлеб. Ему сказали, белый хлеб – только для девиц… Государь засмеялся, взглянул на часы:

– Мне пора, Sunni. Пётр Аркадьевич Столыпин пришел с докладом. С Алексеем, когда он взойдёт на трон, им будет не так легко, как со мной. Когда-нибудь это будет Алексей Грозный.

– Секунду, Ники, – на лице императрицы проступил румянец. – Все эти амфитеатровы, дувидзоны, суворины опять как с цепи сорвались на Григория. Вновь смакуют выдумку о хлыстовских радениях нашего друга. Ты сам мне говорил, официальное расследование подтвердило, что это всё клевета и домыслы щелкопёра. Зачем Антоний[38] назначил новое расследование? Не в угоду ли Николаю Николаевичу, который ревнует Григория, будто он – твой советник… Надобно остановить…

– Извини, Алекс, меня зовёт мой долг, – император вышел.

«О, Боже, как он терпелив и великодушен. И как одинок. У него не осталось верных единомышленников. – Императрица прижала ладони к горящим щекам. – Да поможет ему Господь».

…Столыпин уже ждал в приёмной. Как всегда свежий и твёрдый лицом. Безукоризненный мундир плотно облегал его сильную фигуру с развёрнутыми плечами. И только всевидящий взгляд государя разглядел затаённую на дне серых глаз боль.

– Как себя чувствует дочь? – спросил он. Неделю назад на даче премьера народовольцы устроили страшный взрыв, погубивший два десятка человек. Тяжело была ранена дочь Столыпина.

– Теперь лучше, ваше величество, – тот спокойно встретил внимательный взгляд государя. – Я приглашал к ней Распутина. После его молитв ей стало легче. И даже после этого считаю нужным заявить вашему императорскому величеству, что своим неблаговидным поведением Распутин бросает тень на царскую фамилию. Его каждый шаг, каждое высказывание становятся достоянием либеральной прессы. Факты и ложь смешиваются в адский коктейль. Мною составлен по этому случаю доклад.

– Хорошо, Пётр Аркадьевич, оставьте его мне. – Государь выдержал паузу. – С ними и святой пошатнётся. Сам царь Давид согрешал, но каялся.

– Ваше величество, если будет на то ваше соизволение, я отправлю Распутина с глаз долой в Покровское[39].

– Это ничего не изменит, – государь махнул рукой. – Читали вы жития святых?

– Частью, ведь это около двадцати томов.

– А знаете вы, когда день моего рождения?

– Как я могу не знать? Шестого мая.

– Праздник какого святого в этот день?

– Не помню, ваше величество.

– Иова многострадального. – Государь поник головой. Столыпин смешался. Обречённость в голосе императора отозвалась в его сердце болью.

– Слава Богу! Царствование вашего величества завершится со славой. Ведь Иов, претерпев самые ужасные испытания, был вознаграждён благословением Божьим и благополучием.

– У меня, Пётр Аркадьевич, более чем предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность, я обречён на страшные испытания, но не получу награды здесь, на земле. Сколько раз я применял к себе слова Иова: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне… Быть может, для спасения России нужна искупительная жертва… Я буду этой жертвой. Да будет воля Божья…».

– Но, государь, позвольте… В этот момент дежурный офицер доложил, что комендант дворца, генерал Воейков, просит срочной аудиенции.

– Простите, ваше величество, и вы, господин председатель, – генерал поклонился, с трудом сдерживая улыбку. – Там наследник вышел в парк. Согласно ритуалу, по звонку колокольчика гвардейцы строятся в шпалеры, приветствуют, трубят трубачи…

– Ну так что же? – государь недоумённо вскинул брови. – К чему вы мне это рассказываете?

– Алексею Николаевичу это понравилось. Он уходит с плаца и опять возвращается, и всё повторяется вот уже в пятый раз: гвардейцы строятся, трубачи трубят…

– Так отключите колокольчик. Трубачам не играть, – государь улыбнулся своей необыкновенной улыбкой. – Когда он будет царствовать, вы ещё меня вспомните. Продолжайте, Пётр Аркадьевич. Меня волнует качество поставок провианта и амуниции для армии, – видя, что Столыпин сбит с толку его мрачной откровенностью об Иове многострадальном, мягко сказал государь.

Когда обсуждение заканчивалось, Столыпин вдруг сказал:

– Помните, ваше величество, в Нижнем на ярмарке вы чарку смирновской рябиновки пригубили? Так вот хозяин павильона, который вы изволили тогда осмотреть, – заводчик из бывших крепостных Пётр Смирнов. Головастый мужик. Знатный девиз он придумал: «Честь дороже выгоды!». «Всем министрам, да и великим князьям, этим девизом бы руководствоваться», – подумал император. Вслух же произнёс:

– Помню такого, ещё при отце Смирнов поставлял водку к царскому двору. Оно и в самом деле, честь дороже выгоды!

После ухода Столыпина он пригласил Воейкова, распорядился насчёт прибытия в царскую резиденцию самарского крестьянина Григория Никифоровича Журавина за царский счет.

2

Сказано царское слово, и поезд мчит Григория и Стёпку из Самары в Петербург. Сопровождает их чиновник по особым поручениям Аркадий Борисович Воронин. Чёрные глаза, чёрные усики, бородка. Молод, предупредителен, прост в обращении: «Сам государь-император изъявил желание видеть вас…».

– Меня – тоже? – Стёпка за пять лет жизни в деревне распрямился, вырос. Сделался вальяжен. Но ещё пуще привязался к Григорию. И несказанно горд был поездкой, выговорить страшно, – к самому государю-императору.

– Аудиенция назначена только Григорию Никифоровичу, – засмеялся Воронин. – Не огорчайся. Рядом с царём – рядом со смертью.

– Как так?

– А так. Раньше не угодил царю в чём – голова с плеч. А теперь, – Воронин понизил голос, – на царей покушаются, бомбы взрывают… – Заметив, что Григорий не поддерживает их разговор, осёкся.

– А на что нужен Григорий Никифорович государю? – не унимался Стёпка. – Срисовать кого?

…Григорий слышал и не слышал их разговор. Он весь был устремлён за окно, где играла на солнце красками осени природа. Трепетали на ветру листья берёз, багряными плащаницами взмётывались заросли молодых клёнов, широко стлались зелёные ковры озимей, отороченные по горизонту тёмными сосновыми борами. Обрывками серебряных ниток взблескивали извивы речек. Рассыпанными бусинами голубели озёра. И все эти радужные с грустинкой увядания краски расплёскивались вдаль, перетекали в небесную синь, осиянные венцом солнечных лучей. Сердце полнилось тихим восторгом, летело за вагонное окно ввысь: «Господи, слава Тебе, Господи, что всё это есть, – шептал он в умилении. – Какая божественная красота, какие простые чудные краски. Живая икона земли русской. Пойдут снега, и земля убелится. Грязь, пожарища, вырубки – все грехи наши покроет Господь в своей неизречённой милости…».

– Григорий Никифорович, извольте чайку по пить, – позвал Воронин. – Грибы, наверное, в ле сах высыпали. Люблю собирать грибы. А вы?

Поперхнулся, опять забыв про его убожество… На стыках рельсов вагон раскачивало. Стёпка поил Григория и никак не мог приладиться. Чай расплёскивался на рубаху.

– Вынь из подстаканника. Я сам. Воронин глядел на него с жалостью. Григорий взял зубами за край стакана, отхлебнул, поставил, не пролив ни капли. Переждал, опять пригубил. «Он подгадал, пока вагон идёт между стыками, отхлёбывает, – догадался Воронин. – Сметлив…».

На вокзале в Петербурге их встречали. Накрапывал дождичек. Стёпка и Воронин перенесли Григория на руках в стоявший на площадке автомобиль, усадили. Шофёр в жёлтых по локоть крагах и в таком же жёлтом шлеме, весь в кожаном, подмигнул Стёпке:

– Чо рот раскрыл, а не поёшь?

– Запевай, подпою, – отбрил его тот.

Смех этот и слова не понравились шофёру. Он опустил со лба на глаза огромные очки. Погрузили поклажу. Воронин уселся на переднее сиденье. Покатили. Народ останавливался. Показывал пальцами.

– Я как фокус на манеже жду, – прокричал Стёпка Григорию на ухо. – Откуда спрятанные в машине лошади выскачут…

– Мы сейчас едем в Царское Село, – повернулся к ним Воронин. – На завтра запланирована встреча с государем.

…Жильё из двух комнат и ванной им отвели в двухэтажном особняке, где жила прислуга. Стёпка метался туда-сюда в радостном исступлении. Убегал, знакомился, возвращался с вытаращенными глазами:

– Григорий Никифорович, вечером вот эти стеклянные пузыри под потолком загорятся, ликстричество называется. Вот эту пипочку вдавишь… Слыхал, вода льется? Клизет там. Я сперва думал, ваза напольная под цветы. Мне услужающий разъяснил. На него и садиться страшно. Из трубы кто дёрнет… Парк здеся. Козы дикие скачут. Меня увидали, ушки наставили. Копытцами передними бьют, серчают… Иду, слышь, навстречу человек. На голове шапка с перьями, камзол, штанцы до колен, башмаки блестящие, а рожа сажей зачерчена. Во, думаю, и братья-циркачи тут. Пригляделся, сажа больно ровно размазана. Батюшки-матушки, эфиоп натуральный. Зубы белые. Поклонился мне… Григорий Никифорович, ты, слышь, царю про меня ничо не говори, а то выгонят отседова…

– Не скажу, – посмеивался Гриша, мыслями, будто забором, отгороженный от стёпкиных восторгов. «Раз велели кисти и краски с собой взять, значит, икону какую старинную придётся списывать… А то без меня нет у них изографов изрядных…».

Под вечер пришёл цирюльник, конопатый, весёлый. Подравнял Григорию бороду, усы. Весь вечер они со Стёпкой дивились на стеклянные пузыри, внутри которых горела добела раскалённая пружинка. Стёпка залезал на табуретку, трогал, отдёргивал руку: «Горячая, зараза. А не дыминки».

Утром завтракали. Явился скороход, думали, генерал. Эполет на правом плече, мундир с золотыми пуговицами. Всё блестит. Ликом строгий. Следом пришли два богатыря в золочёных камзолах. Штаны по колено, пряжки на башмаках сверкают. На Стёпку – ноль внимания, будто он прозрачный. Долго приноравливались, как нести Григория. Несли тряско. Боялся, уронят. То и дело останавливались, ставили его наземь, отпыхивались. Мужики в деревне носили куда ловчее. Во дворце на лестницах и вовсе задышали, будто воз гружёный на себе везли. Два чёрных эфиопа с белыми перьями распахнули двери на стороны. Григория внесли в кабинет, поставили на паркет и пропали. Из-за стола в глубине поднялся человек в полевом мундире полковника. Григорий узнал в нём императора, подивился. Тогда, при посещении пострадавших в больнице, его юношеское лицо полыхало состраданием и жалостью. Теперь же лик государя нёс в себе отсвет горнего огня, выжегшего юношескую чувственность.

Жизнь души, очищенной и закалённой этим огнём, сосредоточилась в его глазах, лучившихся особенным светом. Григорий ощутил, как под этим взглядом пропала пропасть, разделявшая императора самого могущественного на земле государства и его, самарского крестьянина-калеку. Император, подходя к нему, огляделся по сторонам, присел на край ближнего дивана. «Так всегда делала Даша, – вспомнил вдруг Григорий, – чтобы быть вровень со мной…». Всё то огромное напряжение, копившееся в нём от момента, когда он узнал о приглашении, до этих дверей с чёрными эфиопами, вдруг улетучилось. И он отвечал безо всякой робости.

– Не болят к ненастью поломанные рёбра? – спросил император. – Тебе же на Ходынке, помню, рёбра сломали?

– И думать забыл, ваше императорское величество, – отвечал Григорий. – Даже ни-ни.

– Не ропщешь, что Господь тебя бездвиженьем отличил?

– Помилуй, государь, – Гриша запнулся, назвав собеседника не так, как учили. – Он, Милостивец, меня, будто карандашик, очинил со всех боков. Заострил на дело Божье. Так-то отвлечений меньше. Бывает, во сне увижу, руки-ноги выросли, страшно делается. Бегу во сне, сам не знаю, зачем, руками хватаю всё, что ни попадя. А дело то, на какое Господь сподобил, не движется. Проснусь, слава Богу, не выросли.

– Чудно ты рассуждаешь, Григорий Никифоров, – государь улыбнулся светло. – Тяжко ведь зубами-то рисовать. Я перед твоим приходом попытался, челюсти сводит.

– Зато тут нутром пишешь, а там – рукой.

– Хочу я, чтобы ты, Григорий, написал портрет моей семьи. Сможешь?

– А почему нет? С Божьей помощью, ваше им ператорское величество, и с великой радостью. Мне для этого дела столик особый потребуется. А все причиндалы, кисти, краски у меня с собой…

Император расспросил Григория, идут ли крестьяне их деревни на отруба. Что думают о реформах и свободах.

– Без царя они, государь, кто к этим свободам рвётся, – Григорий заметил вскинувшиеся вопросительно брови императора. – Без царя в голове. Свободы для зверя добиваются, для страстей, для гордыни своей.

– Зверь уже бегает на воле. – Император встал, в волнении заходил по кабинету. – Пять с лишним тысяч человек погибли от рук террористов за последние годы. Какая им нужна свобода? Убивать?

– Сатана и Христа на крыле Храма искушал, – сказал Григорий. – Он, милостивец, отверг, а люди искушаются, прыгают, сами разбиваются и других губят.

– Свобода политическая для людей, не обладающих внутренней свободой, – это хаос, зверства. Кровь. Григорий видел, как на лице государя ещё отчетливее проступила бесстрастная тихая твёрдость.

– Только человек, обретший свободу внутреннюю, свободу души от страстей и пороков, способен обратить во благо свободу политическую! – будто продолжая с кем-то спор, сказал император, поднялся с дивана. – С Богом, я распоряжусь.

3

В тот же день по заказу Григория сладили столик из хорошего дерева с витыми ножками. Не успели столом налюбоваться, принесли коляску. Уже знакомый им чиновник по особым поручениям Воронин шепнул: «Сам государь распорядился…». Показали, как ставить на тормоз, застёгивать ремни. Стёпка, дуревший от безделья, весь вечер ездил на коляске по комнатам, дивился вслух:

– Легкота! Мягкота! Колёса с воздухом пальцами прожимаются. На кочках трясти не будет!

…Ночью Григорий, как в детстве, проснулся радостный, вгляделся в белевшую спицами коляску: «На месте, не приснилось…».

Утром прибежал скороход. Велел быть готовым. Стёпку с ним опять не пустили. Тот обиделся: «Не больно и надо. Пойду глядеть, как карпов на пруду по колокольчику кормят…».

На новой коляске во дворец его вёз один из вчерашних «генералов» с эполетом, что чуть не уронил. «Как в раю, – оглядывался на стороны Григорий. Белый дворец на холме. Статуи вдоль аллеи. Деревья, вода блестит… Трава зелёная стриженая…».

Перед тем, как завезти коляску во дворец, колёса протёрли. В зале уже стоял тот самый столик с витыми ножками. Перед ним шесть зелёных с узорными спинками и золочёными ножками стульев. Григорий загляделся на мраморную статую богини с луком и стрелами. У стройных ног её, будто живой, жался белый козлёнок. Его отвлёк лёгкий шелест. В другой стороне зала увидел, показалось, летящую женщину в серебристом длинном, до щиколоток, платье.

«Мне померещилось, – рассказывал он, годы спустя, – ангел спустился по солнечному лучу. Её лицо было прекраснее, чем у мраморной богини с белым козлёнком. Сделалось страшно. Неужели я, обрубок, – котма катался по коровьим лепехам, – буду писать лик императрицы?.. У меня отнялся язык и пропал слух. Я видел растерянность в её чудных, блестевших слезами сочувствия, глазах и молчал…».

– Мне говорил о вас вчера государь. – Императрица села на ближний к нему стул. Она тоже не хотела возвышаться над ним. – Вы будете рисовать стоя?

– Я всегда пишу стоя, ваше императорское величество. – Слезинки в её глазах вернули ему дар речи. – Надо бы стулья развернуть к окну.

– О, да-да. – Она вскинула голову и крикнула что-то на чужом птичьем языке. Через минуту зазвучали юные голоса, смех и в залу явились четыре девушки в одинаковых белых платьях, сбились в стайку, глядели издали на Григория.

– Подойдите же, – императрица встала. – Папа изъявил желание, чтобы Григорий нарисовал нерукотворный портрет нашей семьи. Мы должны позировать. Таня, а где Алёша?

– Он скоро придёт, – ответила темноволосая и самая рослая из сестёр.

– Девочки, разверните стулья и рассаживаемся лицом к окну. – Где же Алексей?

– Он меняет сладкие штаны, – серьёзно сказала младшая. Лицом, заметил Григорий, она сильно отличалась от сестёр. Все засмеялись.

– Алеша опрокинул на брюки вазу с десертом, – пряча улыбку, объяснила Татьяна. – Пошёл переодеваться. Вот он…

В залу, прихрамывая, вошёл мальчик лет семи. У него было ясное открытое лицо. Широкий смелый рот. Взгляд добрый, весёлый. В выражении лица, поставе головы, во всём облике проступала царская порода. Всё это Григорий успел заметить, прежде чем наследник остановился, пристально разглядывая его:

– У меня есть Джой. А у тебя есть собака?

– Одно время жил приблудный кобелишко Шарик, – просто сказал Григорий.

– А тебе руки и ноги поездом отрезало?

– Родился таким я, ваше высочество.

– Алёша, садись, Григорий начнёт рисовать, – извиняюще улыбнулась императрица. – Девочки, в центре стул для папа. Алёша – справа. Оля, Таня, вы – справа. Маша с Анастасией – слева.

– Ваше величество, я сейчас сделаю доличный набросок, отмечу, кто, где сидит, а потом лица и фигуры буду рисовать по одному.

– Доличное – это долями? – спросил серьёзно наследник.

– До лица, – опять выщелкнулась Анастасия.

…Григорий рисовал. Первые минуты императрица, дочери и наследник во все глаза следили за его движениями. Алексей вскакивал, становился у Григория за спиной, смотрел. Императрица несколько раз повторила просьбу сесть на место. Когда она повысила голос, наследник подбежал к окну, завернулся в штору и не откликался на уговоры.

– Дядя Гриша, а вы нарисуйте его в шторе, – предложила Анастасия. – Мы все сидим и куль в шторе. Сёстры рассмеялись. Наследник вышел из-за шторы с надутыми губами. Сел на место. С лёг кой руки Анастасии с того момента и наследник, и великие княжны стали звать его дядей Гришей.

Императрица вязала, сёстры разговаривали, пересмеивались. Часы в зале пробили десять.

– Мама, – вскричал наследник, – позволь, мы покормим рыбу? Дядя Гриша, идёмте с нами. Это занятно, – повторил он отца. – Мама, ну позволь…

– Хотите посмотреть? Это, действительно, занятно, – императрица встала. Позвала слугу. Вслед за убежавшими к пруду сёстрами и цареви чем он свёз по дорожке вниз к пруду и Григория. Тот заметил, что рядом с наследником бежит не весть откуда взявшийся рослый матрос[40]. На берегу слуга с сундучком в руке зазвонил в колокольчик. Как бы отвечая на звонок, гладкая поверхность пруда вдруг вскипела. Целый косяк рыбы устремился к берегу. Золотистые крупные карпы выпрыгивали, вставали на хвосты, стрелами, разрезая воду, чертили неведомые знаки. Все брали из раскрытого сундучка горстями хлебный мякиш и бросали рыбам.

– Дядя Гриша, видел? – наследник повернул к нему мокрое радостное лицо. – Брызгаются как!..

Глядя на осыпанное каплями воды счастливое лицо сына, императрица отвернулась, платком промокнула слёзы: «У мальчика золотое сердце. Он сразу принял убогого крестьянина… Детей цивилизации Господь никогда не наделяет даром творить чудеса…

А Григорий не выглядит страдальцем. Как просто, искренне он держится. Господь послал его нам. Ники был прав…». Первым вызвался позировать цесаревич. На сеанс он принес свои рисунки.

– Это часовой, а вот в будке офицер. – Цесаревич вскидывает глаза на Григория. – А вот электрическая дама с зонтом. Чего ты молчишь? Не нравится?

– Мне вон тот клоун больше нравится.

– А мне – часовой. Я ещё Джоя хочу нарисовать. – Наследник пристально глядит на Григория. – Дядя Гриша, а ты любишь шутки?

– Смотря какие. Кошка с мышью тоже шутит. Кошке игрушки, а мышке слёзки.

– Я про кошку и написал в шутку письмо ма-ма=. Написал там про погоду и про нашу кошку Куваку, – наследник заглянул Григорию в лицо. – Как она лежит на диване, а Джой ищет в ней блох и при этом сильно щекочет. А ещё приписал, если мама понадобится Джой, чтобы он также и у нее поискал блох, я его ей вышлю, но это стоит один рубль. Смешно?

– Повернись, Алексей Николаевич, вот так, боком, – не выпуская из зубов карандаша, попросил Григорий.

– Смешно?

Как тебе сказать.

– Смешно! Даже папа смеялся. – Наследник собрал рисунки. Встал.

– Я пошёл. Мне надоело позировать.

– Так отдохни.

– Я не нуждаюсь в чужих советах. Меня призывают мои обязанности.

«Вот те на, обиделся, – подумал Григорий. – Он хоть и будущий государь, а всего навсего ребёнок». Пока он по памяти набрасывал лицо цесаревича, к нему подошла средняя дочь государя, великая княжна Мария Николаевна. Ещё при первом знакомстве Григорий отличил её добродушное выражение по-крестьянски широкого лица и мягкий взгляд серо-голубых глаз.

– Дядя Гриша, давай я попозирую вместо Алексея Николаевича. Приказать чаю? Ой, у тебя на губах кровь.

– Пустяк, сейчас перестанет, – смутился Григорий. – Губа треснула. Пройдёт…

– Подожди… Через несколько минут она вернулась. Следом за ней вошёл человек в военном мундире, лысоватый, в очках, с выражением недоумения на холёном добром лице. В руках у него белый с красным крестом чемоданчик.

– Это доктор Боткин[41], – сказала Мария Николаевна.

На протесты Григория доктор не среагировал. Промокнул ему губы влажным ватным тампоном.

Оставил пузырёк с жидкостью, похожей на воду, пакетик с ватой. Посоветовал протирать жидкостью губы и карандаши.

– До свадьбы заживёт. – Поклонился и ушёл. Губы какое-то время пощипывало. Григорий, привычно наклоняясь к столику, закусил карандаш.

– Давай я сначала его протру, – Мария подбежала к столику. – Это же больно. Надо отменить сеансы, пусть подживёт. Я скажу мама.

– Всё поджило уже. Садитесь, Мария Николаевна. – Делая набросок, Григорий вскидывал голову всякий раз при виде красивого чистого лица, и сердце окатывала тихая радость.

Спустя полчаса в коридоре дробно простучали каблучки, и звонкий девчоночий голос крикнул: «Машка, ты где? У тебя моя брошь?».

Мария Николаевна приложила палец к губам. Григорий поднял и тут же опустил голову. Его строго-настрого наставляли к наследнику и великим княжнам обращаться по имени-отчеству. И вдруг «Машка». Тем временем дверь приоткрылась – заглянула младшая из великих княжон.

– Вот ты где затаилась, – нисколько не смущаясь, Анастасия подошла к столику, заглянула в рисунок:

– О-о, дядя Гриша, вы так точно нарисовали марьины блюдца. В них уже утонул один офицер со «Штандарта»[42].

– Анастасия, твоя брошь у Татьяны. Ты мешаешь дяде Грише рисовать.

– Можно подумать, я тебе надела на голову мешок, – Анастасия пригнулась, заглядывая в лицо Григорию. – Дядя Гриша, нарисуйте ей за спиной крылья. Она у нас так великодушна. Папа шутит, что у неё за спиной вырастут крылья, как у ангела.

– Швибз[43], перестань. Ты мешаешь.

4

…Во дворце поветрие. Наследник, великие княжны, Глеб Боткин[44], поварёнок Никонков – все рисуют зубами. Выходит смешно. Лучше всех получается у Марии Николаевны и Глеба. Цесаревич перепортил большую стопу бумаги. Его восхищение Григорием безмерно. До того, как сам не взял карандаш в зубы, он не представлял, как это трудно. У наследника пропадает дар речи, когда у него на глазах Григорий удочкой вытягивает из пруда здоровенного карпа. Алексей бросается к прыгающей у воды рыбине. Матрос Деревенько тут как тут. Не дай Бог, наследник уколется крючком. Подержав рыбину в руках, Алексей выпускает карпа в пруд.

Как-то в разговоре с великими княжнами Григорий обмолвился, что умеет хлопать кнутом. Об этом узнал Алексей. На другой день, не дождавшись сеанса, прибежал к Григорию в комнаты с выпрошенным у кучеров на конюшне кнутом: «На, хлопни!». Всюду поспевающий за ним Деревенько косится на Григория, он явно недоволен.

– Хлопни, дядь Гришь. Хоть один разок, пожалуйста.

– Алексей Николаевич, отойдите подальше от греха, – просит матрос.

Громкий хлопок привёл наследника в восторг.

– Слышали, – закричал он на весь парк. – Громче, чем папа из ружья. Я тоже хочу. Научи меня, – повернулся он к матросу.

– Не умею, Алексей Николаевич, – поспешно ответил Деревенько. Поглядел с укором на Григория: «Без рук, без ног. Неймётся ему. А ну как, не дай Бог, цесаревич себе глаз выстегнет кнутом… Тогда бежать к пруду и топиться…».

– Он без рук и умеет, а ты с руками и не умеешь, – недоволен цесаревич. Он теперь не убегает с сеансов рисования. Рассказывает Григорию, как накануне ездили в Петергоф на автомобиле. На ходу сорвало крышу и разбило лобовое стекло. Наследник подвижен, ласков, много хохочет. Но моментами Григорий замечает, как лицо наследника будто омывает тень страдания. И эту тень он, сам того не желая, перенёс на портрет. Однажды, оставшись вдвоём, Алексей подошёл к Григорию и, сияя глазами, сказал:

– Дядя Гриша, я люблю тебя всем сердцем…

«Он станет великим государем, – думал Григорий вечером, вглядываясь в его лицо на листе бумаги. – Добр, щедр, великодушен… У него острый и глубокий ум и золотое сердце. Он любит Бога»[45]. «Но откуда на его лице этот почти невидимый огненный знак страдания? – размышлял Григорий. – Родители исполняют любое его желание. Он болен, и цирковая труппа даёт представление у его кровати. Пожелал увидеть слона, и сиамский принц дарит ему белого учёного слона… Будто император и императрица стараются загладить какую-то большую вину перед сыном… А этот ни на шаг не отходящий от него матрос?.. Во всём какая-то тайна…».

…За две недели работы у Григория скопилось множество набросков всех членов царской семьи. Во время сеансов великие княжны рассказывали друг про друга. Расспрашивали его о селе, о доме. Его несказанно удивило то, что младшие сестры донашивают платья за старшими. Спят на жёстких кроватях, умываются холодной водой. Вечерами он продолжал работать над картиной, выполняя портреты на общем полотне красками. Он решил нарисовать сперва детей, а потом императрицу и государя.

И вот уже с полотна глядит ясными, голубыми, похожими на отцовские, глазами Ольга Николаевна. У неё нежный овал лица, немного коротковатый нос. Но она стройна, высока ростом. Прекрасно скачет верхом. Очень музыкальна. Может по памяти сыграть любое услышанное музыкальное произведение. Сёстры рассказывали Григорию по секрету, как в Ливадии Ольга на прогулке встретила мальчика на костылях. Узнала, что родители его бедны и не могут оплачивать дорогое лечение в санатории. Тогда она с разрешения матери стала откладывать деньги, выдаваемые ей на личные расходы, чтобы платить за лечение мальчика. При дворе ходили слухи, что до рождения Алексея у государя был замысел венчать её на царство. Ольга – единственная из дочерей, кого отец берёт с собой на прогулки… Рядом со старшей сестрой на картине изображена Татьяна Николаевна. Григорий долго вглядывается в её лицо: «Глаза? Они у неё светло-карие, а здесь тёмные. Надо высветлить. Каштановые волосы оттеняют мраморный цвет лица. Она истинная красавица».

Григорий не раз замечал её готовность жертвовать своими интересами ради других. При встречах с ним она всегда спрашивала, чем его кормили. Не кончаются ли у него краски. Если кто-то из сестёр не мог прийти на сеанс позирования, она откладывала свои дела и позировала. Григорий замечал, что Татьяна Николаевна одевается красивее всех и любит наряды. Её забота и бескорыстие, желание помочь, услужить сделали её любимицей не только обоих родителей, но и придворных, слуг. И Григорий изо всех сил старался в красках запечатлеть в лице отсвет её ангельской души. Но с самой большой радостью он выписывал лицо великой княжны Марии Николаевны. Она безмерно добра. В детстве сёстры называли её «гадким утёнком», но с возрастом она превратилась в белого лебедя. Как-то в разговоре призналась Григорию, что хотела бы иметь много-много детей. И что она их безмерно любит. Из своих небольших карманных денег она всегда выкраивала на подарки детям. Григорий удивлялся, замечая, что она поимённо знает всех казаков охраны и матросов с яхты «Штандарт».

Долго Григорий бился над портретом Анастасии. У нее, как и у матери, были правильные и тонкие черты лица. Их Григорий прописал уверенно и точно. Так же легко прорисовал тёмные, почти сросшиеся на переносье брови. Но при всей точности изображения лицо оставалось лишённым огня. В жизни же Анастасия проказница, самая смешливая и остроумная. Она, пожалуй, была единственной из сестёр, кто не испытывал робости ни перед кем. Чувствовала себя в своей тарелке при любых обстоятельствах. В любой ситуации умела увидеть смешное. Можно, конечно, было изобразить на её лице улыбку, но Григорий по такому пути не пошёл. Он бился над изображением младшей из сестёр, пока не затенил краешек верхней губы, получилось, будто она её чуть прикусила в смешливом раздумье. И сразу лицо ожило. В глазах засверкали искорки. Труднее же всех ему давался портрет цесаревича.

5

Рыжий красавец спаниель кругами носился по поляне. При каждом прыжке его большие уши взмётывались как крылья. Наследник гонялся за псом, норовя схватить его. Кувыркался, оскальзываясь на палой листве, хохотал, радуясь своей ловкости и силе. Всё это снимал на кинокамеру дворцовый оператор.

Вечером после ужина всей семьёй смотрели на экране отснятые кадры. Хохотали все, кроме императрицы и самого Алексея. Александра Феодоровна, глядя на кувыркавшегося сына, привычно обмирала сердцем: «Надо будет приказать стволы деревьев обернуть войлоком…». «Алёша догонит зайца быстрее Джоя…». ««Алёше бы такие уши, как у Джоя…», – чем больше шутили сёстры, тем сильнее мрачнел наследник.

– Ты, кажется, недоволен, – спросил Алексея император, когда зажёгся свет.

– Мне не нравится, – буркнул цесаревич. – Это нельзя давать смотреть посторонним.

– Почему же, Алёша? – спросила Мария. – Ты на экране так резв и ловок.

– Вот именно, – ещё пуще насупился Алексей. – С этой беготней я выгляжу глупее собаки.

Прихрамывая, он пошёл к себе в комнату. Перед сном сделался бледен, постанывал. Правая нога распухала на глазах. Призвали доктора. Боткин бережно ощупал вздувшееся колено. Алексей скривился от боли.

– Вы когда бегали с Джоем, Алексей Николаевич, ударялись коленом обо что-нибудь?

– Не помню. Какое это имеет значение теперь? Мне очень больно.

Сделали грязевые примочки. Императрица вышла из комнаты вслед за Боткиным, тронула его за руку. В прекрасных глазах – страдание.

– От удара или резкого движения, ваше величество, в коленном суставе лопнул сосуд. Вытекающая кровь скапливается под кожей, давит на связки, нервные окончания, вызывая боль, – мучаясь от бессилия помочь мальчику, объяснил доктор. – Есть надежда, что создавшимся давлением пережмёт лопнувший сосуд и кровотечение остановится. Но боли будут усиливаться. Дай, Господи, ему терпения. – Боткин перекрестился. Императрица быстрыми шагами прошла в кабинет мужа.

– О, Ники, он так страдает. Это я, я виновница его болезни, – уткнулась лбом в грудь императора. Чувствуя, как сильно и взволнованно бьётся под мундиром его сердце, прошептала: – Проклятье Гессенского рода – ужасная гемофилия[46].

«Неужели во всей Европе нет специалиста, который бы вылечил моего сына»? – подумал государь, поглаживая плечи жены.

– Я прикажу отменить сегодняшний бал с посланниками.

– Нет, Ники. Нет. Сразу поползут слухи по всей Европе. Пусть его болезнь останется семейной тайной. – Она просяще заглянула императору в лицо. – Может, пригласить нашего друга? В прошлый раз после его молитв Алёша сразу стал поправляться.

– Это добавит к сплетням ещё и насмешки. На Распутина и так все смотрят косо. Мы, Алекс, – пленники условностей…

…Гремел бал. Государь открыл его танцем с супругой французского посла Палеолога. Императрица в открытом платье со шлейфом кружилась в вальсе с послом. Тёмная ткань оттеняла бледность лица. Она улыбалась. Веселы и жизнерадостны были великие княжны Ольга и Татьяна в тёмно-голубых платьях и с белыми розами в волосах. Мария и Анастасия все в белом беззаботно резвились, обращая на себя внимание гостей. В комнату, где лежал Алексей, звуки музыки не долетали. Колено чудовищно распухло. Алексей бледен. Под глазами залегли синяки. Губы высохли.

– Сними ногу с подушки, – командовал он си дящему у кровати матросу Деревенько. – О-о-о, больно.

В коридоре послышались быстрые шаги. Вошла запыхавшаяся императрица. Лицо мальчика сразу светлеет, в царстве безысходности и боли – миг праздника. Но это длится всего мгновение. Тут же его накрывает волна отчаяния. Они все веселы и здоровы, танцуют, а он…

– Мама, мне так больно. Сделай что-нибудь, – стонет Алёша. – Ну сделай же…

Она садится на край кровати, гладит своего любимого мальчика по голове, целует и быстро уходит. Краем глаза замечает вжавшегося в дверной проём Жильяра[47], изображает улыбку. И опять танцы, блеск бриллиантов, брызги шампанского. Улыбки, комплименты – весёлая маска радушной хозяйки бала.

Но каждой частицей души и сердца она там, у кровати стонущего сына.

…На следующее утро наследнику стало немного лучше. Спала температура, ослабли боли. Императрица уже с утра у кровати сына. За окном ясный солнечный день.

– Мама, мне тошно тут. Я хочу на воздух, – капризничает Алексей.

– Тебе доктор рекомендовал покой.

– Мама, проедем на экипаже. Я хочу развеяться.

– Хорошо, Солнечный Лучик, – сдается императрица. – Если не будет туч, поедем после обеда.

Обед наследнику подали в постель. Он ел, сидя в кровати, матрос придерживал поднос, стоявший у Алёши на коленях. После обеда одел его и с бережением посадил в экипаж рядом с императрицей. Покататься с матерью напросилась и Анастасия. Верх экипажа открыт. Дул свежий ветер. Анастасия двумя руками придерживала шляпку за края.

– Меня носят совсем как дядю Гришу, – пошу тил Алексей. – Остается научиться рисовать зуба ми и махать кнутом.

– Фотографии в европейских газетах: наследник русского царского престола с кнутом в зубах, – тут же подхватила Анастасия.

– Пусть твоя Европа радуется, что это лишь кнут, а не меч, – надулся цесаревич.

Лицо императрицы озарила горделивая улыбка: «Мой сын станет великим самодержцем. Его дед, свёкор Александр Третий говаривал: «Европа может подождать, пока русский царь удит рыбу». Алёшина фраза звучит куда сильнее».

– Давайте свернём к тем берёзам. Вон, на при горке, – попросила Анастасия.

Кучер, плечистый, с бородой на две стороны, казак, вопрошающе посмотрел на императрицу. Та кивнула головой. Экипаж свернул с дороги. Запрыгал на кочках. Наследник морщился, но терпел. Молодые берёзки гнулись, полоскали на ветру длинными ветками-косами.

– Жаль, не пригласили в поездку дядю Гришу, ему бы понравилось, – сказал Алексей.

После прогулки ему стало совсем плохо. Вновь стало распухать колено. Возникли сильные боли в пояснице и желудке. Видимо, от тряски по кочкам открылось внутреннее кровотечение. Доктор Боткин в растерянности. Государь послал в Петербург за другими врачами. Температура у наследника к вечеру уже тридцать девять. Императрица не отходила от сына.

Приехали медики: хирург Фёдоров, педиатры Острогорский и Раухфус. Но медицинские светила могут предложить всего лишь лёд и компрессы. Внутреннее кровотечение не останавливается. Гематома давит на нервные окончания, вызывая чудовищные боли.

– Мама, почему ты мне не помогаешь? – Алексей не может уже есть и почти не спит. То и дело измождённое тельце сотрясают судороги.

– Господи, дай мне умереть. Смилуйся надо мною! – Он перекатывает голову по подушке, смотрит на мать, на докторов полными слёз глазами. – Когда я умру, правда, ничего не будет болеть? Я так хочу умереть… Похороните меня под синим небом. Но только в хорошую погоду… Поставьте в парке маленький каменный памятник…

Государь быстро вышел из комнаты, зашёл в кабинет. Плечи его сотрясались от рыданий. Самый могущественный из людей в этом мире, по одному слову которого приходят в движение армия и флот, бессилен хотя бы на маковое зерно облегчить страдания сына. Государь опустился на колени перед иконами, истово молился о ниспослании выздоровления рабу Божьему Алексею.

Неподвластные мысли рвали сердце: «Неужто Господь отнимет его у нас?.. Не потому ли тогда не дал Он свершиться моему замыслу о патриаршестве? – подумал и ужаснулся. Вспомнил, как всё было.

Россия в Русско-японской войне терпела поражение за поражением. При дворе, в министерствах и ведомствах расцветало шельмовство и предательство. Народовольцы взрывали и убивали самых достойных государевых слуг. Завозили из-за границы оружие. Либеральные газеты захлёбывались революционным лаем. В душах простых людей шатания и смута. Накатывалась страшная волна хаоса. Зверь рос, ярился, жаждал крови. Как его остановить? Церковь в её тогдашнем состоянии была лишена высокого духа, способного поднять народ на брань с инакомыслием…

Рождение наследника он расценил как знак свыше. И когда после зимней сессии члены Синода пришли к нему с намёками о введении патриаршества, он предложил в патриархи себя. Престол решил оставить наследнику с учреждением регентства из государыни-императрицы и брата Михаила. Сам же, в случае согласия синода, постригался в монахи, принимал священный сан и избирался в патриархи. Синодалы не оценили величия его подвига и промолчали. «Господь не попустил оставить мне престол… Ведомо было, что Алексей…», – Государь истово перекрестился. – Спаси, сохрани и помилуй». Мужиковатый лик Николая Чудотворца напомнил ему о сеансе позирования, на который он должен идти. «Безрукий, безногий, а счастливее меня», – подумал государь о Григории.

6

– Джоя и Куваку я завещаю Машке, – слёзы текли из глаз наследника. Нос заострился, крылья его отливали мертвенной синевой.

Императрица молча гладила сыну лицо. Она сутками не отходит от больного и сама в полуобморочном состоянии. Иногда её ненадолго сменяет приехавшая погостить сестра Ирэн Прусская. Она сострадает, как никто другой. Её сын умер от такой же болезни. Императрица в отчаянии. Присутствие сестры – дурной знак.

После очередного осмотра больного доктор Фёдоров идёт к министру двора Владимиру Фредериксу. В приёмной в ожидании аудиенции сидят архиепископ, два генерала, ещё какие-то чиновники.

– Извините, господа, неотложное дело. Увидев доктора, Фредерикс прервал беседу с посетителем, пообещав решить дело.

– Господин барон, – Фёдоров пожевал губа ми, подбирая слова. – Положение критическое.

Спасти наследника может только спонтанная остановка кровотечения. Прямой хмурый взгляд доктора, камни скул пугают министра.

– И нет надежды?

– Ко всему открылось ещё желудочное кровотечение. Их высочество может умереть в любую минуту. Всегда весёлое, лучащееся довольством лицо Фредерикса плаксиво кривится. Страшное слово произнесено.

– Владимир Борисович, – голос Фёдорова делается просительным. – Вы должны убедить государя, что болезнь престолонаследника нельзя более скрывать от общества. Слухи расползаются и у нас, и по Европе. Одна лондонская газета написала, будто цесаревич ранен взрывом бомбы.

– Знаю я, – Фредерикс в раздумье повертел в пальцах карандаш. – Их величество Александра Феодоровна против всякой информации. Болезнь цесаревича для неё – государственная тайна.

– Но нельзя же будет сохранить в тайне… Министр двора вскидывает руки, будто хочет заткнуть себе уши.

– Ладно, я поговорю с их величеством. – Фредерикс обеими руками трёт лицо. Это ужасно – идти к государю с такой страшной вестью.

Император соглашается на публикацию официального бюллетеня о заболевании престолонаследника. И сразу со всей России хлынула лавина телеграмм, писем. О здравии престолонаследника молятся во всех церквях России.

Бюллетень о состоянии здоровья цесаревича составляется так, чтобы в любой момент можно было вписать строку о его кончине.

На лице государя отчаяние. Фредерикс, привыкший видеть императора невозмутимым в самых сложных ситуациях, задрожал губами.

– Пошлите за ним, – тихо сказал император.

– За старцем Григорием?

– Да. Немедленно.

После ухода министра государь недвижимо сидел за столом, закрыв глаза ладонями: «Господь испытует меня, как Иова многострадального… Что будет, если Алёша оставит нас? Кому передам престол? Ольга? Это такой тяжкий крест… – Мысль ускользает, возникает другая: – Он просил каменный памятник в парке… Господи, прости меня, окаянного…».

В коридорах, залах, кабинетах, в караульных помещениях, на кухнях – над всем дворцом и Царским Селом, над всей Россией – нависла незримая чёрная туча. Среди прислуги, казаков караула, в войсках наследник пользуется всеобщей любовью. Люди на расстоянии чувствовали в нём омытое страданием «золотое сердце». И теперь искренне жалели, молились, плакали. Григорий в тот вечер то вставал вместе со Стёпкой перед иконой помолиться, то брался за кисть и склонялся над портретом наследника, как будто через портрет старался вдохнуть силы в умирающего.

После обеда государю доложили о приезде Распутина.

– Он где?

– Потребовал отвести к больному, – ответил Фредерикс, пытаясь прочесть по лицу императора, верно ли они сделали.

Все, кто был в комнате больного наследника в тот момент, увидели возникшие в дверном проёме широко открытые тёмные глаза. Они будто сами выступали впереди мелово-белого лица, обрамлённого густой аккуратно подстриженной бородой и расчёсанными на пробор тёмными блестящими волосами. Глаза притягивали внутренним свечением и силой. Каждому из присутствующих казалось, что они видят его насквозь. Вошедший поясно поклонился, коснувшись кончиками пальцев паркета, императрице, сидевшей у изголовья больного. На нем был новый чёрный сюртук хорошего сукна, хромовые сапоги с гладкими высокими голенищами. Из рукавов торчали крупные крестьянские руки. Это был Григорий Распутин. Он взглянул на распростёртого наследника и попросил принести икону Богородицы. Принесли икону. Распутин, как подрубленный, пал перед ней на колени, перекрестился широким крестом. Доктор Боткин, матрос Деревенько, Ирэн Прусская один за другим вышли из комнаты в коридор. Спустя некоторое время вышла и императрица. Дверь в комнату осталась приоткрытой. Было видно, как быстро вздымалась и опадала крупная кисть со сложенными троеперстием пальцами. Прошло, может, полчаса, может, больше. Боткин подошёл к двери, открыл: Григорий полулежал, уткнувшись лбом в пол. Потом поднял голову. Волосы прилипли ко лбу. По лицу бежали струйки пота. Всего за полчаса с ним произошли пугающие перемены. Лицо осунулось, глаза провалились. Упираясь ладонями в пол, Распутин тяжело поднялся, нашёл глазами императрицу.

– Бог увидел твои слёзы и услышал твои молитвы. Твой сын будет жить, – глухо сказал он и, пошатываясь, будто пьяный, удалился.

На другой день к обеду у наследника спала температура, утишились боли. Гематома постепенно рассасывалась. Впервые за последние сутки Алексей крепко заснул. На его щеках проступил чуть заметный румянец.

По всей России в церквах проходят благодарственные богослужения по поводу выздоровления наследника. В благодарность Господу Богу за сына государь издал указ об амнистии и подписал помилование военным, виновным в дисциплинарных нарушениях.

…В осенних сумерках Стёпка вывез Григория на коляске «дыхнуть перед сном». Как тихо и холодно. От земли поднимается сырой туман. Сквозь голые тёмные деревья парка на холме белый царский дворец. От сияния в окнах, светлых полос, уходящих в туман, кажется, что дворец парит над землёй на сотнях светоносных крыльев.

– Дворник сказывал про старца, – оглядываясь, зашептал над ухом Григория Стёпка. – Когда его привезли, он всех докторов, всех генералов от наследника выгнал. И когда молился за избавление от смерти, по лицу его тёк кровавый пот. Из трубы, говорят, вылетел чёрный огненный столб, тогда он перестал молиться. Смерть, значится, отпугнул. Она в изголовье у цесаревича стояла. Тут столы накрытые. Лебеди жареные, вина заморские. Генералы, министры, доктора пируют на радостях. «Бери золото, деньги, бриллианты… – сколько унесёшь», – говорит царь. А он, старец-то, отломил корочку хлебца, посолил. Съел, водицей запил, да и был таков.

…– Что это было? – в тот же вечер спросил Боткин в волнении доктора Фёдорова. – Ведь всё шло к роковому концу. Приехал Распутин, помолился и всё прошло. Как объяснить остановку кровотечения? Весь этот резкий перелом к выздоровлению цесаревича?

– Не знаю, – честно ответил Фёдоров, усмехнулся. – Но если бы знал, никому не сказал…

7

«Благослови, Господи, и помози ми, грешному, совершити дело, мною начинаемо, во славу Твою…», – молился Григорий. Со страхом и трепетом приступал он к написанию лика государя. Известные всей России и Европе художники Фере, Серов, Репин писали портреты самодержца. Григорий въедался глазами в журнальные копии, доставленные ему уже знакомым чиновником по особым поручениям Аркадием Ворониным. Разглядывая их, замечал, что Фере заложил во взгляд, в очертания рта лишнюю красоту и царскую гордыню, которую он, Григорий, в облике государя не замечал. У Перова лик государя светел, добр, но уж очень истерзан тревогой. И его поза – сутулое плечо, согнутая спина – кричат о непосильной тяжести креста.

Три раза встречался Григорий с государем. Первый раз там, в больнице, и два раза приходил он позировать. И все три раза обмирал сердцем от простоты, с которой вёл себя император. За естественностью поведения государя чувствовал Григорий силу духа, великое терпение, любовь. Душой улавливал и не мог уловить в нём что-то такое, что никогда раньше не встречал в людях.

История сохранила и донесла до нас свидетельства о необычном чувстве, возникавшем у людей от встреч с государем, Божьим помазанником.

Однажды генерал Сухомлинов в минуту откровения спросил великого князя Николая Николаевича, «дядю Нишу», знавшего государя с пелёнок: «Кто он?» «Не знаю, кто, – ответил князь, – но он больше, чем человек…». Не это ли надчеловеческое, горнее сияние души государевой подвинуло смертельно раненого в Киевском театре пулей в грудь Петра Аркадьевича Столыпина повернуться к государю со словами: «Я счастлив умереть за Вас, Ваше Величество, и за Родину!». Пока мой герой старается отразить в лике государя «больше, чем человека», осмелюсь, грешный, высказать мысль, что Господь даровал государю Николаю Александровичу ясное видение его предназначения помазанника Божьего – любить и миловать.

Крестьяне огромными толпами по грудь заходили в Волгу, чтобы увидеть, поймать на себе любящий и милующий взгляд плывшего на пароходе государя. Рабочие и ремесленники падали на колени, целовали землю, куда ложилась тень императора.

И Он шёл по тернистому пути, начертанному Божественным провидением, как некогда шёл к Голгофе Спаситель мира.

С первых дней царствования в него швыряли каменья лжи и клеветы, подлых инсинуаций. Предавали, пытались убить. Вонзали прямо в душу страшные «гвозди» Ходынки, «Кровавого воскресенья», Ленского расстрела… Государь проявлял великое терпение и мужество – его обвиняли в нерешительности. Его дальновидность и выдержку выдавали за трусость. Он был великодушен – оплёвывали за мягкотелость… А он, не ища своего, прощая и любя, нёс возложенный на его плечи золотой тяжкий крест. Для читателя, кому царские любовь и милосердие – категории абстрактные, материализую их в цифры, говорящие об эпохе великого царствования великого монарха.

За 22 года царствования Николая Александровича была начата и осуществлена величайшая аграрная реформа. Россия по колено засыпала Европу лучшим в мире зерном. Королева Виктория ела на завтрак булочки только из оренбургской пшеницы. Россия вывозила за границу зерна больше, чем США, Канада и Аргентина, вместе взятые.

Если раньше за рубежом за русский рубль, по выражению Салтыкова-Щедрина, можно было получить разве что по морде, при государе Николае II была установлена золотая валюта. Рубль стал крепче марки и франка, теснил доллар и английский фунт. Экономическое развитие России в предреволюционные два десятилетия за рубежом называли русским чудом. Сухие цифры подобно вспышкам молнии освещают лживый мрак неведения, в который погрузили нас творцы революций и их преемники. Вот они, цифры славы государевой. Урожай хлебов (пшеница) поднялся на 116 %, добыча угля возросла на 400 %, меди – на 345 %, хлопка (сбор волокна) – на 388 %, чугуна – на 250 %… Огромная страна покрылась нитями железных дорог. Через всю Сибирь пролегли рельсы длиною в 8 тысяч вёрст – самая большая железнодорожная линия в мире. Налоги с населения были в четыре раза ниже, чем в Германии и Франции, и в восемь с половиной раз меньше, чем в Англии. Только с 1894 по 1913 год производительность труда в русской промышленности выросла в четыре (!) раза. Это ли не русское экономическое чудо?

Но, как нас учили в школе, «царизм подавлял стремление к знаниям, народ коснел в невежестве». Ложь! Бесстыдная ложь! За время царствования императора Николая II смета министерства народного просвещения возросла с 25,2 миллиона до 161,2 миллиона рублей, то есть на 628 %, общие правительственные расходы на народное образование увеличились на 570 %.

По плану всеобщего начального обучения, принятого в 1908 году, в России открывалось в среднем по 10000 школ в год. Уже по советской статистике 1920 года 86 % детей в возрасте от 12 до 16 лет были грамотными. Нигде в мире женское образование не развивалось так высоко, как в императорской России. По инициативе Николая Второго Александровича был учреждён и поныне действующий Гаагский международный суд.

Сравним царские темпы развития и теперешние и обольёмся слезами. «Слуги вальтасаровы», потомки организаторов убийства государя, помазанника Божьего и его семьи, и ныне, сто лет спустя, пытаются развенчать образ святого великомученика Николая Александровича. Вытаскивают на свет из архивного плена высказывания всяких богдановичей, сувориных, керенских, гудковых, юсуповых, злословивших и предававших государя при жизни.

Обратимся к здравому смыслу. Опороченная, оболганная царская армия удерживала немецкие полчища на самых окраинах России. А в 1941 году красные главари допустили гитлеровцев к самой Москве, сами бежали аж в Самару…

«Кровавое воскресенье», Ленский расстрел, произошедшие вопреки воле государя, – виновные были разжалованы и взысканы – несопоставимы с океанами русской крови, пролитой после 17-го года. Одних православных священнослужителей и их родных было уничтожено более 400 тысяч. За что? Не за демонстрации, не за стачки, за веру православную! Отрекаясь от престола и принося в жертву себя, детей, супругу, государь намеревался не дать зверю революции вырваться на волю. История знает немало случаев, когда ум и воля даже самого гениального монарха бессильны против тёмных разрушительных сил. Так в разное время отреклись от престола и оказались в изгнании Людовик ХVI, Карл Х, Людовик-Филипп, Наполеон, Маноэль Португальский, Фердинанд Болгарский, Вильгельм II, Альфонс ХIII.

Драма отречения русского царя разыграется позже. Пока же Россия радуется выздоровлению наследника. Григорий Журавин с кистью в зубах склоняется над ликом императора в старании выразить красками горнее сияние его голубых глаз.

За эти недели Гриша сердцем и помыслами сросся с портретом. Порой ловил себя на том, что мысленно разговаривает с наследником, шутит с княжной Анастасией. Слышит мягкий голос Марии, глядевшей на него «своими блюдцами». Их юные светлые лики, будто лучи солнца, проникали в его унылые закоулки души, истребляли противное, радовали.

Рано утром Стёпка возил Григория на коляске по парку. Стоял ноябрь. Было сыро, зябко, свежо. Деревья таращили голые ветки. Колёса скользили по серой от инея палой листве. Стёпка обычно вёз его в дальний угол парка, где у кормушек топтался табунок косуль. Издали Григорий замечал белые «зеркальца» и сердце окатывала радость. Когда подъезжали ближе, косули вскидывали мордочки, топырили в их сторону ушки, блестели влажными ореховыми глазищами. От пруда далеко разносился по парку мелкий звон колокольчика. Вскипала у берега вода. Карпы, разинув рты, привычно хватали кусочки хлеба, которые кидал им слуга.

– Господи, слава Тебе, Господи, что это все есть, – умилялся Григорий. Картины утра в его представлении являлись как бы продолжением его картины.

Духовная чистота, гармония и любовь, запечатлённая на холсте в ликах царской семьи, осеняла эти голые деревья, густую синеву пруда, животных и рыб. Будто образ соборного миропорядка, изображаемый на старинных иконах, опустился на землю.

Горний островок, живая модель будущего соборного мира, зримый ответ на вековечное искушение звериного царства, мирового хаоса… Здесь люди и всё живое находились в гармонии согласия, мира и любви.

– Я себя всего исщипал, пока тут живём, – спугнул его размышления Стёпка. – Люди тут все какие-то, будто с небес спустились, благодатные, ласковые. Никто на меня не ругается, не грозится «голову оторвать и не приставить». Ущипну себя за бок, больно. Нет, не во сне, значится, вижу всё…

Возвращались в свои комнаты. Завтракали. Подступала тоска от мысли, что близится расставание.

Пришёл столяр, картину поместили в резную раму светлого заморского дерева и унесли в залу, где Григорий начинал её писать. Стёпка собирал и увязывал вещи. Назначили время смотрин. Картину закрыли белым полотном. Императрица с дочерьми расселись на стульях. В сопровождении матроса, прихрамывая, пришёл наследник. Он был бледен, но весел глазами.

– Папа велел не ждать, у него послы, кажется, из Болгарии, – объявил он важно.

– Тогда будем смотреть без него, – сказала императрица. Григорий, стоявший сбоку, нагнулся и зубами за край сдёрнул полотно. Минуту все молчали. Каждый сначала разглядывал себя, потом – остальных.

– Когда я стану императором, я приглашу тебя написать мой портрет с короной и в мантии, – сказал наследник. – Тут я получился каким-то хилым ребёнком.

– Не выдумывай, ты очень даже представителен.

– А ты попроси дядю Гришу подрисовать тебе усы и плешь, сразу сделаешься солидным, – услышанным всеми шёпотом сказала Анастасия.

– Вы, дядя Гриша, очень милостиво отнеслись к моему бедному носу и, кажется, подрастили его, – заметила Ольга. «Мама получилась красивее всех», «Машины блюдца» просто очаровательны», «Лицо папа похоже на икону», «Жаль, что я не позировал вместе с Джоем. Собачья морда украсила бы картину».

– Григорий, вы нас очень обрадовали, – ласково улыбнулась императрица. – Мы пригото вили вам скромные подарки. Вот, я связала вам шарф. «Вы любите Пушкина, примите сборник его стихов», «Это кисти и краски», «Это мазь для губ, чтобы не трескались»…

Великие княжны подходили к Григорию, клали на стол подарки. Алексей подарил складную бамбуковую удочку. Одна Анастасия оставалась сидеть на месте.

– А что ты, Швибз, подаришь дяде Грише? – шепнула Ольга.

– А-а, я, – Анастасия стрельнула глазами в мать. – Мы с папа дарим тебе, дядя Гриша, пожизненную пенсию.

– Платить будет Швибз, из личных своих денег, – не улыбнулась вместе со всеми Ольга.

…После обеда Григория вызвал к себе министр двора и объявил, что государь жалует его пожизненной пенсией в 25 рублей золотом ежемесячно. Также своим царским указом обязывает самарского губернатора пожизненно обеспечить художника летним и зимним выездом. Летом в одноконной коляске, зимой – в одноконных санях.

Когда Григорий вернулся в комнаты, его ждал посыльный с запиской: «Милый, дорогой, приглашаю тебя в гости. Сильно жду и радуюсь. Распутин Новый».

8

– Знаем мы этот адресок, на Гороховой, вашество… господин-барин, – косясь на небывалого седока, извозчик-лихач шлёпнул буланого рысака вожжиной по крупу – пролётка покатила по мостовой. Стёпка в новом, подаренном Григорием, пальто с меховым воротом расставил локти пошире, приосанился. Не от кабака, чать, от царского дворца отъезжали.

– Вы, господин-барин, какого же разворота будете? – спросил, отпыхиваясь, извозчик, когда они со Стёпкой занесли Григория на второй этаж.

– Крестьянин я из села Селезнёвка Бузулукского уезда, – улыбнулся Григорий.

– Вот те на, – расстроился извозчик. – Я его как господина-барина на второй этаж заволакивал, а ты, выходит, простой обдёргыш!

– Ну, ты! Таким словом ударять, – взъерошился Стёпка.

– А кто ж он? Обдёргыш и есть. Руки-ноги с корнем повыдерганы!

– Котях ты лошадий, вот ты кто, – осердился Стёпка. – Григорий Никифорович патрет самого государя-императора рисовал. И он его наградой наградил. В кандалы тебя, хомяка, мало заковать за такие обзывательства.

– Больно-то не ширься. Щас слобода дадена всех ругать. – Они стояли грудь в грудь, как два петуха.

– Покличу щас городового, он тебе накладёт свободы взашей!

– Ты поезжай себе, мил человек, – поклонился извозчику Григорий. – Верно ты сказал, обдёргыш я от рожденья.

– Это ты меня прости, Христа ради, – оборо-тясь к Стёпке спиной, низко поклонился Григорию извозчик. – Хошь, плату назад возьми… А то этот мурластый навалился, – извозчик ткнул рукавицей в Стёпку, затопал по лестнице.

– Вы тоже к Григорию Ефимычу? – спросила всё это время стоявшая у стены молодая женщина с широким крестьянским лицом в зелёном закрытом платье. Это была Акилина Лаптинская, одна из почитательниц Распутина, выполнявшая роль секретаря. Она оглядела их тёмными живыми глазами:

– Народу нынче пропасть. Вам тягостно будет дожидаться. Пожалуйте в приёмную.

Она повела рукой в сторону большой комнаты, полной людей самых разных сословий. Перед окном спиной ко всем стояла дама в искристой собольей накидке. У закрытой двери, куда входили посетители, топтался облезлый чиновник, кашлял в чернильный кулак. Поодаль на стуле с красной спинкой, уперев ладони в колени, восседал купчина, поводил по сторонам рачьими глазами.

Обращал на себя внимание заросший седым мхом монах в линялой рясе. Заложив руки за спину, он окаменело лип к стене. Толклись и шептались несколько мещан. Две-три сереньких побитых молью дамы ели заплаканными глазами заветную дверь.

Стёпка помог Григорию одолеть порожек в приёмную. Тут дверь напротив растворилась, следом за посетителем вышагнул невысокий мужик. На нём была голубая шёлковая рубаха, перехваченная узким пояском, тёмные, заправленные в лаковые сапоги штаны. Чёрная большая борода и расчёсанные на стороны волосы оттеняли бледное, без кровинки, лицо. Его глубокие тёмные глаза светились большой внутренней силой. Посетители сгрудились вокруг, загородив его от Григория.

– Батюшка, спаси, – опередив других, кинулась к нему нервная дама в облезлой лисьей шубе, запричитала: – Отец родной, выручи, век Бога молить… Муж помер. За учёбу сына нечем платить. Из училища выгоняют сироту…

– Ты, матушка, мокроту не разводи. Вот что, – Распутин полыхнул глазами на купчину. – Дай мне денег.

– Мы… да мы с нашим всем желанием, – засуетился купец, вытянул из кармана сюртука бумажник. Торопясь, двумя пальцами стал вытягивать банкноты. Протянул Распутину. – Орефьевы мы, батюшка, Орефьевы.

Распутин скомкал банкноты в горсти, сунул ком в руки просительнице, лисья шуба замахала рукавами. – Батюшка, да чем, как… отдавать?

– Бери, пока дают. Учи сына. – Старец обернулся к купцу. – Не знаешь, куда товар сбагрить?

– Истинно, батюшка. Кожами амбары забил под крышу, а спросу нету. Подсоби. А мы завсегда…

– Вон дверь, иди туда. Симанович, – крикнул Григорий Ефимович. – Кто главный по интендантству насчёт солдатских сапог? Узнай, а я тогда записку черкану. Да гляди, купец, чтобы разум твой в копейку не ушёл. Остановился против чиновника с убитым лицом:

– Скажи, пусть больная молится святой Ксении.

– Откуда вы узнали, что мою жену зовут Ксения? – в смятении спросил чиновник в спину отошедшего от него Распутина.

– Ну что скажешь? – Остановился тот перед посетителем в монашеском одеянии.

– На все прошения отказ пришёл. На тебя, отец Григорий, вся надёжа осталась.

– Расстригаетесь, опосля опять проситесь. Шатания в вере. Господа гневите. Не буду больше никому в глаза за тебя лезть!

– Оклеветали, напраслину возвели, – загундел монах.

– Если в тебе любовь есть – ложь не приблизится. Иди с Богом.

Дама в собольей накидке у окна под взглядом Распутина занялась румянцем. Сплетая пальцы со вспыхивающими кольцами, зашептала нервно и сбивчиво: «Муж подозрениями мучит… выйти из положения. Ваше слово святое…».

– Я раз на вокзале с одним монахом чай пил, – перебил её Григорий Ефимович. – Он всё мне: «святой, святой», а у самого за ножкой стола бутылка с вином спрятана, – ударил кулаком в раму. – Допытываешься, а у самой под столом бутылка с вином. От меня на свидание с судариком своим собралась…

Дама, запылав лицом под вуалью, выбежала из приёмной. На полу у окна шмотком пены белела оброненная ею перчатка.

Гриша стоял, привалясь спиной к стене, оглушённый всем, что видел и слышал. Всем существом он ощущал силу, исходившую от Распутина. Эта магнетическая сила разливалась по приёмной, будоражила людей.

– Ты, родная моя, не унывай, – ласково говорил тем временем Григорий Ефимович, склоняясь над старухой с заячьей губой. – Уныние – грех. Скорби – чертог Божий. Они ведут к истинной любви. Поверь мне: твой трудный час на земле – сладкая минута на небе. И Христос, милая, страдал, и при кресте тяжела была минута. И крест Его остался на любящих Его. Молись и радуйся, милая, что не оставил Господь тебя скорбями. Будет тебе утешение…

И тут Распутин заметил стоявшего у стены Григория, бросился к нему, пал перед ним на колени, поцеловал троекратно.

– Вот ты какой, ладный да складный. Милота ты моя светлая, – приговаривал он ласково.

– Чудак ты, право, как на Пасху целуешься, – засмеялся Гриша, удивлённый и смущённый радостью Распутина.

– Любить друг дружку братской любовью Господь заповедовал ныне и присно и во веки веков. – Григорий Ефимович встал с колен, крикнул – Акилина, стол нам накрой. Гость к нам светлый приехал, – повёл глазами на окаменевшего Стёпку, тоже расцеловал. – А ты, братец, из какого сословия происходишь?

– Сирота я, без отца-матери. В цирке вырос. – Стёпка расстегнул полы пальто. – Сваришься тут у вас от жарыни.

– Жар костей не ломит. Верно сделал, что из скоморохов в услужение к нему ушёл, – Распутин опять повернулся к Григорию. – Пойдём в кибинет. Берись.

Ловко подхватил Гришу, вместе со Стёпкой занесли его в кабинет. Это была просторная комната с большим круглым столом посередине. На нём стоял большой медный самовар. В его начищенных боках отражался букет живых красных и белых роз. У стола стулья и кресла, обитые дешёвой тканью. У стены под окном темнел длинный кожаный диван. Налево у двери на узорной подставке телефон, рядом бумага с длинным списком абонентов.

– Несусветно люблю розы. Запах от них, как в раю, – увидев, что Григорий обратил на цветы при стальное внимание, сказал Распутин. – Великое дело ты сотворил – портрет государя и всей семьи написал. Лики будто святых изобразил. Далеко вперёд видишь, брат. Поразил ты своей картиной меня, тёзка, до самых печёнок поразил.

Наследника болезнь в чертах лица произвёл. И государя, помазанника Божьего, изобразил во всей его любви народной и значении. Аристократия, она ведь глядит на Него, как равного себе. Теми же мерками меряет. Григорий видел, как старец, говоря о государе, разом преобразился, его голос налился силой, зазвенел.

– Он предстатель перед Господом за весь наш народушко, за всех христиан. Молитвенник за землю русскую. Могучий самодержец, защититель Православия и Божьей правды на земле. А они его всяко шпыняют, карикатурами осмеивают. Тьфу! – Распутин, забыв, что звал пить чай, в волнении вставал с дивана, ходил, опять садился рядом с Григорием. – У них руки чешутся воевать. Все эти аристократы, революционеры спят и видят войну. У нас своей земли много. Христос завещал мир. Лишать жизни, отнимать душу, Господом данную, кто дал право?

Страшный грех – война. Бездна, кровь и слёз море. А великий князь Николай Николаевич не понимает всей пагубы. Тяжко Божье наказанье, когда уже отнимет путь, – начало конца. Чего тебе, Акилина?

– Опять энтот чернобурый из газетки по проводу звонил, – вошла и встала у дверей женщина в зелёном платье. – Опять тебя костерил, грозили пропечатать. Я и кликать тебя не стала.

– Слыхал, Гриша? – Распутин дотронулся до его плеча. – Какой день по телефону злословят, грозят убить… Что мне смерть? Я её нисколько не боюсь. Буду рад, коли Господь прекратит мои земные муки. Лучше бы не от руки злодеев. Ну, это ладно. Это я вгорячах. На сердце скопилось. – Распутин улыбнулся. – Ты про себя расскажи, Божья душа, как сподобился такого дара? Ведь ты, Гриша, росточком обрублен, а образом велик… Мы бегаем, скачем, а ты выше нас. Мы в грехах, как в шелках, а ты чист. Он к тебе и подступиться боится, нечистый-то. Постой, в телефон дребезжат. Акилина! Акилина! – Не докричавшись, Григорий Ефимович, как показалось Григорию, с опаской взял чёрную, как коромысло с игрушечными ведёрками, штуку, прислонил к уху, и тут же лицо его сделалось испуганно-злым. – Меня-то паскудите, родных хоть не трожьте, они чем вам провинились, – выкрикнул он в чёрный кружок-ведёрко. Подтянул провод, приставил трубку к уху Григория. – Вот, послухай.

– …Мерзавец, мы поняли, это тебя газета разоблачила. Ты изнасиловал гимназистку ночью в парке, – услышал Григорий обжигавшие, будто брызги кипятка, слова. – Мы тебя поймаем и выложим, как хряка!..

Видя исказившееся лицо Григория, Распутин отнял от его уха трубку, бросил на рычажки.

– По десять раз на день трезвонят. Чего только не брешут. Бог им судья. И все за то, что отговариваю государя воевать.

Великий князь Николай Николаевич уж и санитарные поезда подготовил, и мобилизацию… Я пал перед государем на колени. Уж не знаю, откуда на язык слова пришли. Уговаривал не воевать. Прислушался он. А великий князь грозился меня за это повесить. Вон, по телефону, слыхал, убить грозятся. И знаю, убьют, отмучаюсь…

– Пошто на себя накликаешь? Бог не выдаст, свинья не съест, – ошарашенный угрозами из «коромысла», сказал Григорий.

– Эх, милый мой Гриша, запомни, что я тебе скажу. Меня убьют. Я уже не в живых. Но если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то государю некого опасаться, но, если убийство совершат царские родственники, то ни один из царской семьи, ни дети, – никто не проживёт дольше двух лет. Тогда братья восстанут на братьев и будут убивать друг друга.

– Отколь ты знаешь? – вытаращился на него Стёпка. – Страсти эдакие пророчишь.

– Есть на то мне, милый, Божеское указание. – буднично-просто сказал старец, как о деле, давно известном. Григорий во все глаза глядел на побледневшего Распутина, молчал, потрясённый[48].

9

В то январское утро государь встал, по заведённому обычаю, в семь. Молился. Плавал в серебряном бассейне. Здесь же на круглом столике стоял приготовленный для него кувшин с молоком. Надев на мокрое озябшее тело халат, пил молоко. У него было спокойное, ровное настроение, какое бывает у здорового, живущего в ладу со своей совестью человека. Сердце не предвещало беды. Государь оделся в парадный мундир. Выслушал доклад министра двора и поехал из Царского Села в Петербург… Навстречу готовившейся ему погибели.

Каждый год, по традиции, государь-император участвовал в водосвятии на Иордани у Зимнего дворца. Всё было привычно. Архиепископ с клиром, хоругви, иконы. Вокруг румяные от мороза весёлые лица офицеров, свиты, гостей. Над всеми возвышалась фигура великого князя Николая Николаевича. Раскатывался его бас. Красное лицо говорило о том, что он уже приложился к фляжке с коньяком.

Выступило из-за туч солнце, засверкала заснеженная, в сугробах, Нева. Стрельнули голубыми лучами вырубленные из невского льда прозрачные кресты. Мягко засветились свежие доски помоста у проруби. Здесь, на просторе, ветер с морозом обжигал лица, насквозь пронизывал офицерские шинели. Сияя праздничным облачением, архиерей скорёхонько отслужил молебен и, встав на колени у края проруби, погрузил в воду большой серебряный крест. Когда он поднял его над головой, благословляя государя и всех собравшихся, капельки воды обратились в прозрачные горошины, и крест рассыпал золотые искры. Государь стянул с рук перчатки, опустился перед иорданью на одно колено и, зачерпнув пригоршней воду, омыл лицо.

– Вот и слава Богу, вот и на доброе здоровье, – играя улыбкой на румяных щеках, приговаривал архиерей. – Поздравляю с праздником, ваше царское величество!

Примеру государя последовали офицеры свиты, гости. После водосвятия толпа вслед за государем и священниками двинулась в сооружённый на берегу павильон, где был накрыт стол. Император поздравил собравшихся с праздником, испил серебряную рюмку водки. Ему подвинули блюдо с поросёнком под хреном.

Покрывая голоса, звон ножей и рюмок, рявкнули салютом орудия Петропавловской крепости, покатилось вдоль берегов эхо.

– Молодцы, подгадали. Дорог салют к первой рюм… – вскричал великий князь Николай Николаевич и осёкся.

Следом за новым залпом за стеной павильона раздались шипение и треск, зазвенели в Зимнем дворце разбитые стёкла. На глазах у всех вдруг взъерошился белой щепой помост, на котором пять минут назад стоял государь и гости.

– Это же картечь! С ума посходили. Они стреляют по нас картечью! – крикнул кто-то из офицеров. Сгрудились вокруг императора, прикрывая его собой. Несколько офицеров выскочили за дверь.

Государь же с поразившим окружающих спокойствием отрезал от поросёнка на блюде кусок, намазал хреном. Прожевал и только тогда спросил негромко:

– Кто командовал батареей?

– Карцев, – доложили ему.

– Ах, бедный, бедный. Как мне жаль его.

– За такое не в солдаты разжаловать, повесить мало, – громко, а ему казалось, шёпотом, выкрикнул бледный от пережитого молодой генерал-преображенец.

Хлопнула дверь, собравшиеся обступили вбежавших запыхавшихся офицеров.

– Жертвы есть? – через стол спросил государь, поглядел на отходившего от испуга генерала.

– Легко ранен один городовой. – Докладывавший офицер замялся. – Его фамилия, ваше величество… Романов.

В толпе разошёлся шепоток. Многие крестились.

– Государь, – наклонился к Николаю Александровичу великий князь. – В целях безопасности Вам лучше покинуть павильон.

– Не беспокойтесь, князь, – беззаботно улыбнулся государь. – До восемнадцатого года со мной ничего не случится. Поднял рюмку.

– Командира батареи и этого офицера… Карцева я прощаю.

– Наш государь больше, чем человек, – шепнул бледный генерал-преображенец сидевшему рядом министру внутренних дел Святополку Мирскому. – Под обстрелом закусывает поросёнком с хреном… В нём есть что-то, отличное от нас всех.

– Он – помазанник Божий, осиян благодатью небесной, – так же шёпотом отозвался министр. – Мистика, генерал. Целили в Романова-царя, попали в Романова-городового. Божественный знак.

– Думаете, по халатности зарядили картечью?

– На ваш вопрос, генерал, отвечу после проведения расследования.

Филеры, мёрзнувшие около царского павильона в толпе зевак, не обратили внимания на высокого, крепкого мастерового молодца лет тридцати пяти в лёгкой куртке и шапке с козырьком. После залпа волна зевак отхлынула от павильона. «По Зимнему стрельнули, стёкла выбило. Ишь как звенели… Айда скорее, того и гляди по нас шарахнут». Мастеровой же не обращал никакого внимания на всполошившихся людей. Он неотрывно пас глазами двери царского павильона. После выстрелов они то и дело открывались, взблескивая на солнце. Выбегали офицеры, падали в сани, уносились вскачь. Молодец остановился около топтавшихся в оцеплении городовых. Для отвода глаз долго заправлял под кепку выбившиеся длинные волосы, прислушивался к их разговору. Это был Георгий Каров-Квашнин.

– Романова ранило, – говорил один.

– А куда?

– Не знаю. Его сразу в сани и в больницу. Говорят, тяжёлый, не выживет.

При этих словах Каров едва не захлопал в ладоши. К чему он шёл все эти годы, свершилось. Он встал вровень с Каракозовым: «Азеф, ты не верил, насмешничал: «Из пушки по царям»… Я войду в историю. Заорать сейчас в толпу: «Это я, я его убил!..». А вдруг выживет?.. Меня повесят… Поподробнее бы узнать…

Он опять прислушался к разговору городовых.

– Вот те судьба, – врастяжку говорил один, сморкаясь в кулак. – Всё про дочь текал, мол, замуж просится, а приданое не готово. Подготовил вот…

– В городовых без году неделя, а гордился: «государева фамилия». Вот и догосударился, – отвечал второй. – Знамо дело, судьба. Фамилия, она, брат, пулю притягивает.

– Тише ты язык-то вываливай!.. Дай Бог, чтоб оклемался Романов-то…

Каров-Квашнин зажмурился, будто от удара лбом о дубовую притолоку. Судьба изощрённо издевалась над ним: подставила под шрапнель Романова, да не того. И всё-таки фитилёчек надежды тлел в нём до тех пор, пока издали не увидел выходящего из павильона государя, живого и невредимого. Каров выбрался из толпы и побрёл, куда глаза глядят. Со стороны он походил на пьяного. Останавливался, бормотал что-то себе под нос, взмахивал рукой и шёл дальше. К себе на квартиру заявился по-тёмному, весь посиневший от стужи и вроде как не в себе.

Мария Спиридоновна – вся как тугая струна – кинулась, обняла, всё поняв по его виду:

– Ну и ладно. Сам цел и хорошо.

– Смех… – Георгий мотнул головой, завешивая глаза волосами, чтобы она не увидела его слёз.

– Ну просто насмешка судьбы. Картечью ранило Романова.

– Из великих князей кого?

– Представь себе, городового с фамилией Романов.

Пять лет трудов …на городового. Всё, вроде бы, рассчитал. Картечью весь помост порасщепило. Если бы не мороз с ветром, они бы не ушли так скоро в павильон, – будто оправдываясь перед кем-то, горячечно говорил Каров-Квашнин. – По плану картечью должны были выстрелить три орудия и накрыть всё: помост, дорожку, сам павильон. Трусы… В последний момент, видно, испугались… Я был уверен. Я гарантировал успех… Такой провал…

– Георгий, а Паук в янтаре знал?

– Не называй его так, – вскинулся Каров. Злобно ударил кулаком в ладонь. – Назло, да? Сколько просил тебя.

– Знал или не знал?

– Знал, не знал, какая разница? У нас водка есть? Налей мне. Один выстрел они спишут на халатность… Трусы! Да не в рюмку, в стакан наливай!

Вечером того же дня министр внутренних дел Святополк Мирской приехал в Царское Село с докладом о расследовании случившегося.

– По фактам, ваше императорское величество, которыми мы располагаем, речь можно вести о раз гильдяйстве орудийной обслуги. – Князь в вол нении потирал горевшие щёки. – Для усиления салюта в Вашу честь вчера подвезли пушки прямо с полевых учений. Как стреляли по мишеням, так одну и забыли разрядить…

– Вам не кажется, князь, что в цепочке ваших фактов слишком много случайностей? – Государь откинулся в кресле, холодно и пристально поглядел на министра. – Пушку, по вашей версии, за рядили на учениях и позабыли из неё выстрелить. После учений никто не почистил ствол. Не проверил, когда готовили к перевозке. Заряжали для салюта и опять никто не наткнулся на уже заряжен ное боевым зарядом орудие. Случайности ли это?

Государь встал, отошёл к окну. Стоял спиной к министру – знак окончания аудиенции.

– Приму все меры, – вскочил князь, – землю буду рыть, ваше величество, докопаюсь до истины…

«Они охотятся за мной уже много лет, – глядя в окно на заснеженный парк, думал император. – В Японии на меня с мечом бросился самурай Тауде Сантсо. Представили как фанатика-одиночку. Но с какой стати рядовому самураю убивать наследника русского престола? В расцвете сил умирает мой отец-богатырь. Откуда у него могли взяться эти смертельные болезни? Здесь выстрел картечью и «преступная халатность»?..

Но убитый в здании сената из пистолета генерал-губернатор Финляндии Бобриков – это не халатность, а злодейский заговор. Разорвали взрывом бомбы на куски у Финляндского вокзала министра внутренних дел Плеве. Застрелили в кабинете министра просвещения Боголепова, убили министра внутренних дел Сипягина… Они убирают самых лучших, кого нельзя подкупить и запугать…

Всё эти жидомасонские общества «Красные вороны», «Белые лилии»… подобно полчищам крыс наводняют Россию. Заговоры, оружие, деньги – это ещё не самое страшное. Они несут в себе бациллы нравственной чумы. Воспевают убийц. Их благодатная стихия – общественное безумие, паника, страх, хаос.

Он вдруг вспомнил, как говорил однажды обер-прокурор Победоносцев на совещании министров: «Любой уличный проходимец, любой болтун из непризнанных гениев, имея деньги, может основать газету, собрать по первому кличу толпу писак, фельетонистов, готовых разглагольствовать о чём угодно, репортеров, поставляющих безграмотные сплетни и слухи, – и штаб готов, и он может с завтрашнего дня стать в положение власти, судящей всех и каждого. Действовать на министров и правителей, на искусство и литературу… можно ли представить себе деспотизм более насильственный, более безответственный, чем деспотизм печатного слова?». Что этому противопоставить? Как избежать трагедий, о которых пророчествовал сто лет назад монах Авель?..

…Перед сном государь долго молился. Стоя перед иконами на коленях, вслед за Спасителем повторял полные человеческого отчаяния слова, произнесённые некогда Им в Гефсиманском саду: «Да минует меня чаша сия. Но будет на то воля не моя, а Твоя…».

Уже встав с колен, он задержался взглядом на иконке Николая Чудотворца. Вспомнил разговор в больнице с самарским крестьянином Журавиным.

Как он тогда сказал? «Зверь в людях проснулся». Разбудили. А чем его усмирить?..»

10

Распутин уговорил Григория ещё пожить в Петербурге. Нашёл квартиру тут же, на Гороховой. Когда тот обмолвился, де собирается строить в Селезнёвке церковь, загорелся. Посулил найти людей, что за большие деньги заказали бы писать свои портреты. Старец непрестанно зазывал Григория в гости. Если тот не ехал, слал записки: «Милый, дорогой, совсем забыл меня…».

…Как и в первый раз, в тот день в приёмной Григорий наткнулся на добрые, но ревнивые глаза Акилины Лаптинской. Здесь бок о бок тёрлись армяки, генеральские мундиры, лисьи салопы, пальтеца на рыбьем меху, собольи накидки, сюртуки английского дорогого сукна.

Распутин, услышав о его приезде, выбежал к нему, прилюдно пал на колени, целовал троекратно. Сам со Стёпкой внёс его в кабинет. Посадил на диван у окошка. При виде безрукого и безногого калеки молодая, в нарядном платье, дама стремительно вскочила со стула, тёмные её красивые глаза заблестели нервной слезой.

– Мне много говорили о вас, – обратилась она к Грише. – Вы тот художник, Божий избранник, рисовали государя. Я так люблю всё тайное, мистическое. Вы видите вещие сны? – Не дожидаясь от него ответа, вложила узкую холодную кисть в руку старца. – Батюшка Григорий, я вам так благодарна. Ваши советы сделали меня счастливой. Буду за вас молиться…

– Тысячами ко мне тянутся. У всех одно: «подсоби». А я кто? Обыкновенный крестьянин, – заговорил Распутин, когда дама вышла. – У этой аристократии всё есть: деньги, дворцы, прислуга, а радость в душе высохла.

Имения проживают, в потерю разума вдаются. Чуть что – стреляются, травятся… Я им это в глаза говорю, не нравится. За это в газетках на меня всяко брешут, паскудят. Акилина, принеси те газетки!

Стёпка развернул принесённую газету на диване. Григорию бросились в глаза чёрные разлапистые буквы заголовка: «Рецепт тайной силы старца». Он нагнулся, опираясь плечом о спинку дивана, стал читать:

«…Я сегодня выпью двадцать бутылок мадеры, потом пойду в баню и затем лягу спать. Когда засну, ко мне снизойдёт божественное указание…». Григорий, изумляясь, перепрыгнул взглядом несколько строчек: «Распутин велел принести ящик вина и начал пить. Каждые десять минут он выпивал по одной бутылке. Изрядно выпив, отправился в баню, чтобы после возвращения, не промолвив ни слова, лечь спать. На другое утро я нашёл его в том странном состоянии, которое находило на него в критические моменты его жизни. Перед ним находился большой кухонный таз с мадерой, который он выпивал в один приём. Я его спросил, чувствует ли он приближение своей «силы». «Моя сила победит, – ответил он, – а не твоя…»

Читая газету, Григорий невольно слышал разговоры Распутина с посетителями. «Я тебя обнадеживать не буду, но записку министру щас черкну», – говорил он и тут же, диктуя себе вслух, писал: «Милый, дорогой, к тебе обратятся с этой запиской, помоги Бога ради».

– Видал козыря, – обратился Распутин к Григорию, когда захлопнулась дверь за рыжим, в клетчатом костюме, широкозадым мужчиной. – Митька Рубинштейн, банкир огромадный. Особняк свой пожертвовал под госпиталь. Денег дал две ты щи на воспитательный дом. Государыне на глаза попасться хочет. Подрядов на провиант для армии домогается… Ладно, прочитал брехню. Дувидзон вон ещё дурее навараксил, будто я в Тобольске на обеде у губернатора еду с тарелок руками ел, гостям облизывать пальцы давал. Пьяный с бабами под граммофон плясал. Понабрехали, а губернатор-то Станкевич заставил опровержение напечатать. Напечатали, а что толку, брехня по свету уж разошлась…

Распутин скомкал газету, бросил на пол.

– Меня-то распинают своими брехнями – лад но, они государя и его семью грязью забрызгивают. Сплели, будто Аннушка[49] даёт наследнику помалень ку яду, он заболевает. А я являюсь, она перестаёт яд сыпать, Алексей Николаевич и поправляется. Это ведь надо цинизм какой иметь, писать такое…

Пока он говорил, в кабинет вошла старуха в чепце и белом до пят платье с нашитыми на нём вдоль красными лентами. Обвисшие серые космы из-под чепца, одутловатое сизое лицо и колыхающееся, налитое водянкой тело делали её похожей на всплывшую утопленницу.

– Сгубил отца Иллиодора, – зашлась свиным кашлем утопленница. – Долго тебе икаться будет. Кровавыми слезами умоешься…

– Пошто, старая дура, вырядилась в ленты? – усмехнулся старец.

– Надо так, – отвечала старуха. – В красное. Вся земля скоро красным забрызгана будет.

– А ведь верно каркает, старая ворона. Кровь польётся реками, как лентами, – сказал Распутин, когда старуха выплыла из кабинета.

– Нашёл я тебе, милый Гриша, два хороших заказа. – Старец присел рядом на диван. – Портрет Аннушки нарисовать и одного молодого князя. Он, как узнал, что ты государю рисовал, весь запылал. Посетителей примем, съездим к нему.

– Григорий Ефимович, а кто тебя назначил всех этих людей слушать, помогать?

– Эх, милый мой, да кто им, окромя меня, поможет-то? К аристократии, к чиновникам они уж совались, их в шею прогнали. На одного меня надёжа и осталась. А я-то что? Кому помогу, а кому – нет… Что такое чудо? – Он легко встал на колени перед Гришей, положил руки ему на плечи, сощурился. – Бедному помог и увидел лицо у бедного сияющим. Это ли не чудо, что увидел на скорбном лице улыбку радости? Господь нас всех помогать друг дружке и любить братской любовью назначил…

Как вырастает среди поляны колючий куст татарника, так и в гришиной душе рос страх за старца. Чем ближе он узнавал его, тем сильнее боялся за него…

Однажды они со Стёпкой на извозчике возвращались из музея императора Александра III, где Григорий много часов простоял перед старыми новгородскими иконами. Радостный, весь в светлых и дальних мыслях написать икону «Покров Божьей Матери» для селезнёвской церкви… Был воскресный день. На улицах полно народу. Морозец, снежок. И вдруг извозчик резко осадил лошадь. Из ресторана с красной вывеской «Ампир» прямо на мостовую вывалились цыгане в малиновых рубахах, чернобородые, хмельные, смеялись безумно, потрясали перед лошадиной мордой бутылками. В центре этой пьяной мешавени в обнимку с какой-то дамой под вуалью… Распутин. У Гриши свет в глазах померк:

– Стёпка, это же Григорий Ефимович, надо увезти от греха, покличь его сюда.

– Сейчас исполним. – Стёпка спрыгнул с саней.

Цыганка с голыми по локоть смуглыми руками пристала к нему с чарочкой. Кое-как отбился. Вернулся с вытаращенными глазами:

– Эт не он!

– Как не он?

– Я его за рукав поймал, говорю, Григорий Ефимович, там Григорий Никифорович тебя зовёт, – частил Стёпка, утирая губы. – Он зырк на меня. Отвяжись, говорит, не знаю я никакого Никифора. Дуй отседова, покуда цел… Я на снег чуть не сел. Вся одёжа его и волосья на голове, и борода схожи, а лик не его.

– Айда к нему на Гороховую, – велел Григорий кучеру.

– Дома он, – встретила их Акилина. – Гости у него.

За столом в окружении компании женщин и мужчин в синей шёлковой рубахе сидел Распутин и вёл беседу. На подоконнике стояли букеты живых белых роз. В конце стола сверкал медью ведёрный самовар. И, как всегда, старец, весёлый и благостный, усадил Григория и Стёпку за стол, представил гостям. На какое-то время разговор водоворотом завернулся вокруг Гриши, но собеседницы вернули его в прежнее русло.

– И что же, отец Григорий, были в воспитательном доме для подкидышей и незаконнорожденных? – спросила молодая, обращавшая на себя внимание бесконечно добрым лицом и по-детски удивлёнными глазами дама. Это была фрейлина императрицы Анна Вырубова.

– Умилительно и тепло глядеть на эти слабые творения. Слеза обливает грудь, – заговорил, оборотясь к ней, Распутин. – Беспомощные, кроткие, на личике у каждого светится благодать. Точно звёздочки с неба, мерцают в колыбельках детские глаза, и как жаль, что мало кто знает и редко кто ходит в эти дома, где человечество поднимается. Надо ходить сюда, как и в больницы, где оно угасает. Господи, спаси и сохрани нас, грешников, – Григорий Ефимович широко перекрестился и продолжил. – Эти дети – буйство неукротимой плоти, от греха; от того, что мы зовём грехом, и чего все боятся. Да, грех! А Господь милостив!

Жаль, что здесь, далеко от своего дома, остаются плоды любви и тёмного буйства, лучшая крепкая завязь населения… Подумать, самые здоровые дети родятся от скрытой любви и потому сильной. Открытое – обыкновенно. Открыто чувствуешь нехотя, рождаешь слабо…

Он говорил всё горячее, обрывистее, будто наэлектризовывался. У Вырубовой ручьями текли слёзы. Достали платочки и другие дамы. Молодой мужчина в полковничьем мундире вскидывал лицо к потолку, удерживая слёзы. Григорий слушал и вспоминал пьяного пляшущего у ресторана «Ампир» двойника Распутина. Кусты страха разрастались в нём всё гуще.

– Величие и слава государевы строятся крепостью духа, любовью к детям, детству, – уже ко всем сидящим за столом обращался Распутин. – Стройте скорее и больше подобных приютов ангельских. В них нет греха, они не за грех. Грех гнездится в порицании необыкновенного. Вот когда отметают чужую душу и тело за то, что они необыкновенны, тогда грех…

…Сидели допоздна. Беседовали. Вставали перед иконами, пели молитвы. И вместе с ними молился взысканной Божьей милостью самарский крестьянин Григорий Журавин.

В те же самые часы куражился, колол в ресторане посуду наёмный двойник старца. В полуночи мчался по Марсову полю чёрный автомобиль. Стреляли из него в прохожих. А утром трезвонили газеты: в чёрном авто сидел Распутин. Дувидзон приводил в редакцию «Биржевых ведомостей» уличную девку, выдавая её за дочь Распутина. Отступник, хулитель веры православной и государя расстрига Иллиодор, сбежав за границу, сочинял гнусный пасквиль на Распутина и государыню. «Если Господь не захочет укротить злые языки, – говорил Григорий Ефимович Журавину, – взять их под тёплую ризу Свою, то, главное, надо иметь крепость и устоять. Ничего для них делать не надо, все они пропадут скоро…».

…Об этом разговоре Григорий вспомнил через неделю, когда Распутин ввалился к ним в квартиру под утро. Растрёпанный, хмельной, с плетёной корзиной, полной яств и вина. Бросил корзину на пол. Раскатились по полу красные яблоки, упала, но не разбилась, бутылка мадеры. Сам он бухнулся перед гришиной кроватью на колени, уткнулся лбом в край подушки, обдав запахом табачного дыма:

– Гриша, ангел, милота моя чистая, – Распутин вскинул голову, блестя глазами из-под упавших на лоб волос. – Благодарят меня, тянут в рестораны. Вино льют рекой. А кто я аристократии? Медведь ручной на цепи… Пляшу. Они смеются. Баб подставляют… Несчастный я, Гришань, разнесчастный человек.

– А ты не поддавайся. Как говаривал мой крёстный отец Василий, враг – пестом, а ты его – крестом. – Гриша с помощью Стёпки сел в кровати спиной к стенке. При виде растерзанного, в слезах, Распутина у него весь сон как рукой сняло.

– Ехал щас и даже завидовал тебе, что ты живёшь без ног и без рук. – В страшных хмельных глазах дымилась такая боль, что Стёпка попятился и чуть не упал, запнувшись о коляску:

– Может, рассолу, Григорий Ефимович, подать?

– Руки-ноги – они для греха. – Старец утёрся рукавом. Заговорил голосом глухим, но трезвым:

– По внутреннему человеку нахожу я удовольствие в законе Божьем. Но вижу и иной закон, противный закону ума и делающий меня пленником закона греховного, живёт он в членах моих. Я умом моим служу закону Божию, а плотью – закону греха…

Несчастный я, Гриша, человек. Вы не видите, а мне дано. Неописуемый ужас вижу. Темно от горя. Слёз море, а крови… И смерть моя близко… Просвета нету. Душа на куски разрывается. Как дальше жить, Гриша?..

А тот глядел на ночного гостя во все глаза, не зная, чем утешить. Стёпка, полуголый, в подштанниках, в страхе крестился. Распутин зыркнул на него, утёрся ладонью:

– Есть при одном монастырьке старец пра ведный. Два раза ездил к нему, не принял. Небось, Иллиодор, окаянный, про меня невесть что наплёл. Айда сьездим? С тобой, знаю, примет нас. Совет мне его нужен.

…В то же утро, когда Распутин уехал, привиделся Григорию сон. Будто стоит он у недостроенной колокольни. Вокруг стен строительные леса, подмостки. И по доскам и жёрдочкам на страшучей высоте похаживает Распутин, босой, в нательной рубахе навыпуск. Ветер бороду треплет. Стрижи вокруг снуют. А снизу к нему карабкаются мужики, бабы, купцы, офицеры… Кричат, руки тянут.

А он всё выше, к самым колоколам, взбирается. На тонких жёрдочках качается – глядеть страшно. Снизу видно Грише, что колокола-то пустые, без языков. Одни веревки обрезанные мотаются…

11

Разговор про поездку к старцу Распутин не забыл. Через два дня рано утром подкатил на рысаке в крытом возке:

– Собирайся.

Добрый буланый иноходец скоро вынес их за город. Наезженная санями, перемётенная за ночь сугробами дорога пошла лесом. Распутин сонно макал головой, Стёпка всхрапывал, при тычках возка сползал с сиденья. Гриша во все глаза глядел на непривычные для степняка здоровенные ели с обвисшими под снегом лапами. Сквозь утреннюю мглу яичным желтком пробивалось солнце. Над умаянным рысаком клубился пар.

Разом распахнулось глазам монастырское подворье. Бревенчатая трёхглавая церковка с посеребрёнными крестами, в глубине, за ёлками, заваленные снегом горбы келий, текучие столбы дыма из труб. Въехали в растворённые ворота. У коновязи – трое крестьянских саней-розвальней, заиндевелые лошадёнки подбирали брошенное на снег сено. Огромный монах, подпоясанный толстой верёвкой, без шапки, поклонился приезжим поясно и тут же, не спрашивая, отрядил им в провожатые румяного молодого послушника. Тот, шмурыгая подшитыми валенками, побежал через подворье по тропе в лес. Стёпка и Распутин несли Гришу на сцепленных в замок руках. Не умещаясь на тропе, тонули в снегу. Послушник пропал за ёлками, потом вернулся.

– Дайте понесу. – Подхватил Гришу на руки как ребёнка. И пошёл, почти побежал, обдавая свежим духом хлеба и редьки. Скоро, слева от тропы, увидели расчищенный до травы дворик. Провожатый, отпыхиваясь, ссадил Григория в снег. По дворику бродили десятка полтора кур. Поодаль на чурбачке хохлились два сокола. Около длинного долблёного корытца, обвив лапки огненным хвостом, сидела остромордая лисица. Крупный, в золотистых с чернью разводах на боках, петух вскудахтался, лиса посторонилась, про пуская его к корытцу…

Из-под низких лап столетней ели выкатился согнутый в три погибели старичок в латаном-перелатанном армяке. На голове баранья шапчонка, за поясом рукавицы. В руках он нёс решето с зерном. Не замечая пришедших, ручейком рассыпал пшеницу по корытцу.

– Данила, к тебе привёл! – звонко крикнул послушник. Старичок вскинулся. С осеребрённого седой бородой сухого лица глянули по-молодому быстрые глаза, остановились на Журавине. Старичок выронил решето и, утопая в снегу, легко побежал к нему. Стёпка с Распутиным глядели не столько на старика, сколь на лису, которая и не думала убегать.

– У его под полом барсук норь вырыл. Спит зимой, – радостно рассказал послушник Стёпке. – Совы на печи гнездо свили. Старец на топчан спать ушёл, не тревожить их чтоб.

– Неужто ты? – старичок остановился перед Гришей, почти вровень с ним росточком, улыбался, выказывая корешки стёршихся зубов.

– Я.

– Гришатка, родный мой, сподобил Господь на этом свете увидеться. Экий матёрый… – Данила, а это был он, по-птичьи задирал кверху голову. Старческие слёзки катились по костяному лицу к крыльям носа, бусинками висли на усах.

– Спину-то так и не вылечил? Скрючило как тебя.

– Не оставил Господь своей милостью…

В тесной келье с тусменным оконцем топилась печь. Под потолком плавал сизый дым, резал глаза. В святом углу стояла малая иконка Спасителя и беленький из лучинок крестик, перевязанный лычком. У дальней стены дощатый голый топчан с берёзовым полешком в изголовье. На земляном полу катал клочок бересты белый котёнок.

Стёпка с Распутиным присели на лавку, Григорий умостился на деревянном чурачке. Сам же хозяин бросил на пол рукавички и сел на них, привалясь спиной к печке. Глядел на гостей радостными глазами, молчал. Отвечая на его благостное молчание, Гриша поведал про своё житие. Услышав про смерть Арины и Никифора, Данила встал на колени, перекрестился. За весь долгий рассказ не проронил ни слова. Спрашивал глазами. И Гриша отвечал. Про всех вспомнили: про отца Василия, Кондылиху, Зарубина, про то, как писал портрет царской семьи. Об одном только язык не повернулся рассказать…

Данила как встал на колени, так всё время и стоял. Лишь спросил:

– В чужих краях довелось быть?

– В цирке он работал. – Ответил уморившийся молчать Распутин. Подобрал соскользавшие наземь полы своей богатой шубы.

– И цирк – не позор, коли с душой дело делать. Как в писании сказано: «Всё, что может рука твоя делать, по силам делай». – Данила пристально поглядел на Распутина, будто только увидел. – Это ты и есть?

– Слыхал, небось, сколь небылиц про меня насочиняли?

– И звону пустого много, и ты, брат, не без греха. – Данила, кривясь от боли, облокотился о приступку печки.

– Верно сказал – несусветный я грешник, – ответил спокойно Распутин. – Вон намедни Грише жалился: душа к Богу рвётся, а тело страстями норовит упиться. Больно так-то жить.

– Постом и молитвой смиряй страсти-то. Не потакай сатане.

– Легко тебе тут в затворе поучать, – полыхнул глазами на старца Распутин. – Аристократия на меня прёт, как рыба в нерест. Все со своими болячками, заманухами. Норовят по мне, как по лестнице, повыше залезть. А я кто? Крестьянин. Сто раз от соблазна откажусь, а на сто первый уломают. Гуляю с ними в ресторациях, пляшу, сатану тешу. Утром очнусь, свет белый не мил… А они уже в приёмной сидят, ждут…

– В тишине и уповании крепость ваша, сказано, а ты суетишься, толчёшься. Уезжай от греха домой – вот тебе мой сказ, – глядя снизу вверх, проговорил старец.

– Столыпин гонит, ты с ним в одно слово. Уеду, шкура цела останется. А за народушко кто вступится? Аристократия спит и видит войну и папу к ней толкает недуром. Великий князь Николай санитарные поезда уж приготовил, раненых возить. Заграница норовит царя с фердинандами рассорить. Начнись война с германцем, сколь народушку безвинно положат!.. В этот раз я у государя и в ногах валялся и всяко отговаривал, насилу согласился не воевать. Князь Николай грозился меня за это повесить.

– На все воля Божья, – лицо старца исказилось болью. – Государь менее ли твоего за народ радеет?.. Тяжек его крест, а ты его еще больше отягощаешь. Гриша чувствовал, как от долгого сиденья на чурбачке заломило поясницу, но боялся пошевелиться. Весь этот разговор он воспринимал больше глазами, чем слухом. По лицу Данилы, будто опрокинутому в незримые далёкие видения, пробегали тёмные всполохи. От них костяное лицо старца делалось то почти чёрным, то белело подобно снегу. Сердце Григория окатило страхом.

Распутин упорствовал. Данила ругал его, винил в гордыне. Расставались крепко недовольные друг другом. У порога старец земно поклонился Распутину. Тот побледнел и молча вышел из кельи. Степка обхватил Григория поперёк, спустил с крылечка. В морозном воздухе густо пахло горелым.

Дым из трубы кельи закручивался вниз под стену. Гриша догадался: при разговоре в келье наплывы дыма загораживали оконце и оттого лицо старца то жутко чернело, то белело. Распутин шёл впереди по двору, отпугивая кур полами волочившейся по снегу шубы. Всё также недвижно сидели на чурбачке заиневшие соколы.

12

За зиму Гриша написал несколько заказанных ему богатыми петербуржцами портретов. Еще раньше он поделился со старцем замыслом построить и расписать в Селезнёвке церковь. Тот несказанно обрадовался: «Твой талант и разум благочестия, Гриша, от Духа. Твой Дух – сила чистая и святая. И ты пишешь этой силой и приносишь плод во сто крат…».

Григорию платили хорошо. Легко и быстро он написал портрет фрейлины императрицы Анны Вырубовой. В нём долго жило очарование детской наивностью и пугающей доверчивостью этой прекрасной волоокой женщины.

Всё шло ровно, чинно, пока не взялся писать портрет Андроникова. Молодой двадцативосьмилетний князь, глазастый, нервный в движениях, узнав, что Журавин писал портрет государя, повис на Григории репьём. На первых порах князь он представился Журавину человеком благочестивым и набожным. При первой встрече показал в покоях молельную комнату, уставленную прекрасными иконами. Горели свечи, лампады. Витал дух ладана.

Григорий взялся делать наброски. Чем больше он вглядывался в князя, изображал на листе его лицо, глаза, тем гуще копилась в нём неприязнь к нему. Мысленно он укорял себя, молился. Однажды, приехав утром на сеанс позирования, сидел в зале в ожидании хозяина дома. Стёпка прилаживал столик, раскладывал карандаши, бумагу. И тут за дверью молельной комнаты, смежной со спальней князя, послышались голоса, хихиканье. Скоро в залу выскочил красный, как рак, смазливый малый лет восемнадцати в халате на голое тело, стрельнул крашеными глазами, попятился за дверь. Григория всего жаром окинуло. Велел Стёпке собрать все причиндалы, и они уехали.

Распутин одобрил: «Гнилушка этот князь. Влез ко мне в доверие. Пожертвование детскому приюту сделал… А душа гнилым пороком попорчена. Вот только что узнал – князь этот, Андроников, подкупал царских курьеров, развозивших указы о назначениях директоров департаментов, министров. И рассылал этим лицам наперёд поздравления. Весу себе прибавлял. И моим знакомством кичится. Заявится ещё раз, выгоню в тычки…».

После этого случая Григорий заторопился было в Селезнёвку, но простудился и слёг. Открылось двустороннее воспаление лёгких. Мучил кашель. День ото дня делалось всё хуже. В глазах всё дрожало, зыбилось, уплывало. То метался в жару, мокрый, как из бани, то стучал зубами от озноба. Стёпка в испуге сваливал на него пальто и шубы. Сам спал на полу около его кровати. Стоило Грише заворочаться или охнуть, подхватывался, зажигал свет, склонялся над больным. День на третий, ослушавшись Журавина никому ничего не говорить, сбегал к Распутину. Григорий Ефимович, бросив все дела, явился тем же часом. Долго сидел у изголовья, прикладывал ладонь к горячему мокрому лбу больного.

– Горе на земле, Гриша, – радость на небе, – тихо и проникновенно говорил он. – За что радость на небе? За скорби и молитвы… И за болезнь молись, родный мой. Страданье – с Богом беседа. Скорби ведут к истинной любви. Болеешь – значит не оставляет тебя Господь своею милостью. Ослабнет тело, укрепишься духом…

Голос Распутина будто относило ветром, ладонь его разрасталась, оборачивалась ладьёй, и Гриша уплывал в сон. Из всех этих высказываний, будто из прядей, сплеталась значимая для всей его будущей жизни мысль, радовала.

К ночи жар опять усиливался. Лицо лизали багровые языки пламени, прячась от них, Гриша утыкался лбом в подушку. Пламя перекидывалось на всё тело, жгло… Из огня вдруг вываливалась толпа мужиков с кольями и вилами. Пегая Борода хлестал Григория по щекам. На четвереньках, по-звериному, гонялся за цыганёнком, валил наземь, грыз ему голову…

Брёл навстречу распухший, сизый, с кровяными глазами пьяный Филяка. По голове его, по плечам метались, голохвостые огненные зверьки.

Волок в тёмные заросли голое женское тело со вздувшимся животом купец Зарубин. Оглядывался, закапывал его в палую листву, паутиной блестели на бороде слюни…

Похожее на вепря чудовище с чёрной гривой кралось со спины к лысоватому человеку в золочёном мундире. Григорий узнал в чудовище Карова-Квашнина. Ещё шаг-другой, и он бросится, утопит клыки в золочёном мундире.

Гриша закричал во сне, чтобы тот, в мундире, обернулся…

Стёпка, получивший указание: «если закричу, сразу толкай», будил. Испив воды, Григорий долго лежал с открытыми глазами, раздавленный виденьями. «Ладно бы во сне, наяву в миру вершится хаос, людскими поступками правит зверь, – думал он. – И когда зверь каждого человека сливается в общего зверя, как тогда на Ходынке, он пожирает самих людей: ту старуху, мужика в новых лаптях… Стремится к хаосу, кровавой смуте… И всё для плоти, пленённой грехом, убивающей, жрущей домашних животных, зверей, птиц… Услаждающий себя страстями человек обращается в их раба. Кто может противостоять звериному царству? Что сделать, чтобы сломить господство зверя и освободить человека?».

И вдруг, как зримый ответ на страшный сон, в памяти воссияла икона «О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь». Григорий вспомнил её так явственно, будто увидел перед собой. На заднем её плане во всю ширину доски возносится тёмно-синими звёздными куполами к самому престолу Всевышнего храм. На переднем же «сердце милующее» – Божья Матерь с предвечным Младенцем.

Радость твари небесной изображалась ангельским собором в виде многоцветной гирлянды над головой Пречистой. Снизу к Ней устремлялись со всех сторон фигуры святых, пророков, апостолов… Здесь же и сопричастные общей радости животные, у подножья храма райская растительность…

Григорий вспомнил и те мистические, удивившие его чувства, порождённые иконой. Чудный, полный любви взгляд Пречистой, под чьим покровом собралась в гармонии вся Вселенная, радовал душу, притягивал. И в тоже время икона как бы отталкивала. Тогда он ушёл, потрясённый красотой и смелой прозорливостью замысла. И только теперь, после множества душевных мук и страха, что Господь лишит его Своей благодати, измаянный, высветленный болезнью, он ясно понимал, что та старинная икона приняла его, заговорила с ним и разрешила терзавший его душу вопрос…

С восторгом и благоговением под сонное похрапывание Стёпки он думал об иконе как о некоей живой Божественной сущности. Она, эта сущность, все это время ждала, пока из его сердца выветрятся столь чуждые ей скоморошечьи пляски, грохот цирковой музыки, самолюбование в глазах публики. Но и этого было ей мало. Икона с ангельским терпением ждала, пока он узрит сердцем живое продолжение изображённого на ней грядущего соборного мира всякой твари. Вспоминался царский парк. Большеглазые косули доверчиво ели корм прямо из рук. Белки сбегали по стволам и с деревьев спрыгивали на плечи. Рыбы по звонку колокольчика безбоязненно устремлялись к людям. Надо было увидеть и учувствовать ангельскую чистоту великих княжон, написать их прекрасные лица. Запечатлеть высветленный страданиями образ императрицы, написать лики Божьего помазанника и его сына… Надо было прокалиться душой в огне болезни и только после всего этого старинная икона заговорила с ним.

Грешное и немощное моё перо бессильно передать её мистические вещания больному изографу. Как она со скорбью безмолвно вещала о морях и реках крови, разливающихся по всей Вселенной из-за низведения образа человекобога до зверя. Рассказывала о светлой вере и силе наших предков, которые на пепелищах после набегов татар возносили к небу луковицы церквей. А может, беззвучным шёпотом раскрывала секреты древних иконописцев… Не знаю…

Под утро с благостной улыбкой он забылся. Привиделась ему новая, горящая на солнышке куполами, церковка на бугру, где он бы погиб, не подхвати его Двуглавый. Над прорвой разглядел огромную чугунную цепь, уходившую во тьму. Цепь дёргалась и звенела от страшных рывков, и он, Григорий, знал, кто на ней посажен. Звенья цепи в местах сочленения стирались, истончались. И оттого надо было торопиться…

Потом он увидел себя с графьёй в зубах на подмостках под куполом. Прочерчивал контуры образа на влажной штукатурке. Графья выскальзывала из зубов. Он ложился животом на подмостки, мучительно долго, как бывает в снах, ловил ее губами, прилаживался. «Да мне и десяти жизней не хватит написать столь великую икону», – думал он в отчаянии.

Трепетали, вились под куполом залетевшие в открытые для просушки окна голуби. Ветерок от взмахов их крыльев овевал горячее, в поте, лицо. Белый голубок сел ему прямо на плечо. Григорий зажмурился от его белизны.

– Гриша, сынок, – донёсся снизу голос отца Василия. – Я тебе краски развёл. – Ты где?

– Неужто, крёстный, не видишь подмостки? В аккурат над тобой.

– Экое согрешенье, не вижу. Сияние сверху…

– Это, крёстный, от голубка. Сел на плечо и не – Гришенька, – летел снизу голос отца Василия. – Это сам Ангел помогает тебе.

Проступал, высветлялся на куполе образ Богоматери, любящего сердца нового мироздания. Сияли огненные, жгущие сердце слова: «Да возлюбите друг друга».

Григорий заплакал во сне от радости, переполнившей его сердце. То, ради чего он нёс и терпел страдания и скорби, начинало воплощаться.

– Ничего у меня, Стёпа, слава Богу, не болит. Благостно мне, – очнувшись, по-детски легко сказал он. – Собирай манатки. В Селезнёвку поедем, церкву расписывать.

– А кто там нам её построил?

– Мы с тобой и построим.

– И когда ехать нацелился?

– Завтра.

– А патрет князя дописывать, забыл?

– Не будет этого, Стёпа.

– Ну и ладно. Без патрета больно хорош. Нагнись, я тебя тёпленькой водицей умою. Вот эдак, вытру теперь рушником. Жалко из такого царства уезжать…

Григорий вскинул к нему мокрое лицо, сказал радостно:

– Человек, празднуй день, в котором ты живёшь!

Григорий Николаевич Журавлёв (1858–1916]

Григорий Журавлёв родился в крестьянской семье в селе Утевка, недалеко от Самары и был инвалидом с детства – имел атрофированные ноги и руки. Природные способности позволили ему в 22 года закончить (экстерном и с отличием) Самарскую мужскую гимназию. Самостоятельно изучал черчение, анатомию, живопись, иконографию. В 1884 году Журавлёв обратился к Самарскому губернатору с просьбой представить написанную икону святителя Николая Чудотворца Цесаревичу Николаю. Икона дошла до адресата. В 1885 году в Утёвке началось строительство каменного храма в честь Святой Троицы. По эскизам Журавлёва были написаны все фрески, а 10-ти метровый в диаметре купол храма художник расписывал сам. В 1892 году работа была закончена. Написанные художником иконы ценили в народе, потому что от них исходили особые благодать и чистота, их считали нерукотворными. Похоронили Григория Журавлева в церковной ограде расписанного им Троицкого храма. На могиле, как он просил, поставили простой крест и написали на нём: «Се, Человек».

«Вседержитель» (10 июля 1886 г.] Икона хранится в Екатеринбургском музее изобразительных искусств. На фото – икона без серебряного оклада

Икона «Вседержитель» в окладе. Серебряный оклад создан специально для этой иконы. На металле сохранилась надпись: «Весу 108 золотников» (ровно 460,08 гр.]

«Кирилл и Мефодий» (2 сентября 1885 г.]

«Семь избранных» (официальное название). Журавлёв посвятил эту икону счастливому спасению императора Александра III и всей его семьи при железнодорожной катастрофе близ станции Борки 17 октября 1888 года. На иконе изображены святые, соимённые императору и императрице, а также святые заступники, (на имена которых пришёлся день крушения), не допустившие гибели царской семьи. На обороте иконной доски – характерная для Григория Журавлёва авторская надпись и дата изготовления 13 марта 1889 года

Фрагменты росписи храма в честь Святой Троицы

«Святой князь Алесандр Невский». Икона была написана для иконостаса Петропавловской церкви г. Самары

«Николай Чудотворец»

«Святой Лев, папа Римский». Икона находится в церковно-историческом кабинете Троице-Сергиевой лавры

«Святой Георгий». Икона находится в Пюхтицкой обители

«Спас Нерукотворный»

«Алесандр Невский». Конец XIX – начало XX веков

«Богородица»

«Млекопитательница»

«Утёвская Мадонна». Это не каноническая икона. На ней изображена простая крестьянка Екатерина Грачева с сыном Фёдором. Журавлев писал ее восемь лет, втайне от людей, а когда закончил, Екатерина получила её в дар. Много лет икона хранилась в доме одной утёвской жительницы. Когда та умерла в конце 90-х гг., её родственники продали икону. Дальнейшая судьба работы неизвестна

Примечания

1

Разновидность народной иконы. Написанные местными умельцами краснушки получали благословление церкви. Имели красно-коричневый колорит, оттого так и назывались.

2

Доличное – значит до лица, то есть писал фигуру, одежду.

3

Сажень – 217 см.

4

Старые рваные вещи.

5

Кочерга.

6

Полено – хвост.

7

Кто, в каком страшном сне мог представить? Через тридцать один год, в июле 1918-го, почти такая же резолюция Пленума брата одного из приговорённых, Александра Ульянова, лишит жизни самого Николая, последнего российского императора и его семью.

8

Поволока – ткань, наклеиваемая на иконную доску перед наложением левкаса для лучшего его сцепления с поверхностью доски.

9

Запан – фартук.

10

Здесь – нижний чин уездной полиции.

11

Паутина.

12

Кафедральный собор в Самаре на нынешней площади Куйбышева был разрушен в 1932 году. На месте храма, над его усыпальницами с мощами священнослужителей, построено прямоугольное тяжелое здание, известное самарцам как театр оперы и балета. По сей день длятся «половецкие пляски» на святых мощах.

13

Иоанн II Иоаннович княжил с 1353 по 1359 гг.

14

Николай II сохранил за собой звание председателя Сибирского Комитета и после того, как стал императором.

15

Отец (нем.).

16

Погибли и были ранены около пятидесяти человек.

17

Изображение лица, рук и других открытых частей тела.

18

Несколько видоизменённое, но в допустимых пределах, повторение установленного образа конкретной иконы.

19

Строки из дошедшего до нас письма принцессы Алекс жениху, цесаревичу Николаю.

20

Углублённое среднее поле иконной доски.

21

Возвышающиеся над ковчегом части иконной доски называются полями, а скос между ковчегом и полями – лузга.

22

Азеф Евно Аронович, один из вдохновителей народовольческого движения, платный агент царской охранки, куда привезли его после покушения. Взрывом ему разорвало грудь и, говорят, было видно, как ещё билось сердце…

23

Нимб (лат. облако) – условное изображение сияния вокруг головы Спасителя, Божией Матери, ангелов и святых.

24

Краски, связующим веществом в которых служит яичный желток.

25

Великий князь Александр Михайлович, муж сестры Ксении.

26

По российским законам короновать на царство можно было только женатого наследника.

27

Шабёр – сосед.

28

Охотник с беркутом.

29

Во время путешествия по Японии на цесаревича бросился японский полицейский и нанёс ему в голову удар мечом.

30

Царский подарок на этот раз представлял собой узелок с пряником, сайкой, куском колбасы и эмалированной кружкой с царским вензелем.

31

Великий князь Сергей Александрович, дядя государя, был ответственен за подготовку празднеств на Ходынке.

32

Министр двора Воронцов-Дашков вместе с князем отвечал за проведение празднеств.

33

По тем временам очень большие деньги.

34

Теперь известно – масон и политический деятель Гаугвит, другие масоны утверждали, что убийства французского короля Людовика XVI и короля Густава III были запланированы на конвенциях масонов Вильгельмсбаде, в Ингольдтштадте и во Франкфурте за 4–5 лет до этих событий.

35

Евно Азеф был одним из руководителей эсеровского БОА (боевой организации) и одновременно самым высокооплачиваемым агентом царской охранки.

36

Родители и сестры так звали Алексея.

37

Следы пурпуровой болезни.

38

Антоний Тобольский, епископ.

39

Село, где родился и жил с семьёй Распутин.

40

Матрос Деревенько, присматривавший за царевичем в детстве.

41

Боткин Е. С., придворный врач Николая II, убитый вместе с царской семьёй.

42

«Штандарт» – название императорской яхты.

43

Так сёстры между собой называли Анастасию.

44

Сын доктора Боткина.

45

После выстрелов «вальтасаровых слуг» в подвале ипатьевского дома, сразивших государя, императрицу и их четверых дочерей, наследник будет ещё живой. Ударом штыка ему пронзят сердце. Наивно полагать, будто кровь 14-летнего мальчика протекла в щели между досками пола и впиталась в землю. Нет! Брызги невинной крови наследника русского царского престола летят сквозь пространство и время, взывая к милосердию и покаянию…

46

Болезнь несвёртываемости крови, передающаяся по наследству по мужской линии.

47

Жильяр – воспитатель цесаревича Алексея.

48

Теперь мы знаем, что это пророчество сбылось. В зверском убийстве участвовал и царский родственник, великий князь Дмитрий Павлович. Григория Ефимовича заманили во дворец князя Юсупова и убили в ночь на семнадцатое декабря 1916 года. А в ночь на семнадцатое июля 1918 года будет тоже зверски убита вся царская семья. И «братья восстанут на братьев…».

49

Фрейлина императрицы Анна Вырубова.

Content

Сергей Жигалов
Дар над бездной отчаяния

Поводырь

Часть 1 Обрубыш

Часть 2 У подножия русской Голгофы

Часть 3 Искушение

Часть 4 Рядом с царём – рядом со смертью

Примечания