Майк Резник

Семь взглядов на Олдувайское ущелье

Прошлой ночью создания приходили снова.

Едва луна скользнула за облака, как из травы до нас донеслись первые шорохи. Затем наступило мгновение абсолютной тишины, словно они знали, что мы прислушиваемся, но вот, наконец, послышались знакомые уханья и пронзительные крики, и существа, приблизившись к нам на расстояние пятидесяти метров, приняли агрессивные позы.

Они меня страшно интересовали, так как никогда не показывались на глаза при свете дня, но при этом не проявляли никаких свойств, характерных для настоящих ночных животных. Глаза их не были слишком большими, уши не могли двигаться независимо, да и поступь этих созданий была довольно тяжелой.

Большинство других членов моего отряда они просто-напросто пугали, и поскольку я был единственным, в ком эти существа вызывали любопытство, я должен был впитать одного из них и изучить.

По правде говоря я думаю, что моя способность впитывать пугает моих компаньонов даже больше, чем странные создания, хотя причин для этого нет.

По меркам моей расы я относительно молод, но несмотря на это я на много тысячелетий старше любого из остальных членов отряда. Вот и представьте себя на их месте: вы были бы твердо уверены в том, что в моем возрасте любая особенность характера по определению должна быть направлена на выживание.

В любом случае, это беспокоило моих компаньонов. Точнее, это казалось им таинственным — так же, как и моя память. Мне же, разумеется, их память казалась крайне неэффективной. Представляете: выучить все, что ты можешь узнать в одной единственной жизни, причем начинать, в момент рождения, совершенно невежественным! Гораздо лучше отделиться от вашего родителя, уже имея в мозгу его знание, как знание моего родителя пришло к нему, а затем и ко мне.

Но, в конце концов, именно поэтому мы здесь: не для сравнения подобий, но затем, чтобы изучать различия. И никогда еще нигде не было расы, такой непохожей на остальные, как Человек. Он вымер всего через семнадцать тысячелетий после того, как отсюда, со своей родной планеты, гордо шагнул в Галактику, но за этот краткий промежуток времени он вписал в галактическую историю множество страниц, которые останутся в ней навсегда. Он объявил звезды своей собственностью, колонизировал миллион миров, железной волей правил огромной империей. В пору расцвета Человек не знал пощады, и не попросил о ней во время своего упадка и окончательного падения. Даже теперь, спустя почти сорок восемь столетий после гибели Человека, его великие свершения и не менее грандиозные неудачи поистине поражают воображение.

Это и есть та причина, по которой мы сейчас на Земле, в той самой точке, где, как принято считать, находится истинное место рождения Человека.

Это скалистое ущелье, в котором он впервые пересек эволюционный барьер, новыми глазами увидел звезды и поклялся, что когда-нибудь они будут принадлежать ему.

Нашим лидером является Беллидор, старший из Краганов. Мудрый, всегда спокойный Беллидор с оранжевой, покрытой золотистой шерстью кожей. Он — специалист по изучению поведения мыслящих существ, и умело гасит наши споры еще до того, как мы сообразим, что они начинаются.

Еще есть Близнецы Звездная Пыль, сверкающие серебром существа, которые откликаются на имена и заканчивают мысли друг друга. Они принимали участие в семнадцати археологических раскопках, но даже они были удивлены, когда Беллидор выбрал их для участия в этой, самой почетной из всех возможных, миссии. Они ведут себя как супруги, однако не проявляют никаких половых признаков. И, подобно всем остальным, Близнецы отказываются иметь физический контакт со мной, так что у меня нет возможности удовлетворить свое любопытство.

Еще в нашем отряде присутствует Морити, который ест грязь, как будто это какой-нибудь деликатес, ни с кем не разговаривает и спит вверх ногами, свисая с ветки ближайшего дерева. По каким-то причинам странные создания всегда оставляют его в покое. Возможно, они считают его мертвым, а может, просто знают, что он спит и разбудить его могут только солнечные лучи. В любом случае, без Морити мы бы пропали, так как только чувствительные усики, торчащие у него изо рта, могут извлекать из грунта древние артефакты, которые мы с такой тщательностью разыскиваем.

Всего с нами еще четыре вида: один Историк, один Экзобиолог, один Оценщик и один Мистик. (По крайней мере я предполагаю, что она Мистик, так как не могу обнаружить никаких признаков ее приближения, однако это может быть и по причине моей собственной близорукости. В конце концов, то, что делаю я, кажется моим компаньонам магией, а в действительности это является строгой наукой.) И, наконец, я сам. У меня нет имени, так как мой народ не пользуется именами. На время экспедиции для общения с другими членами отряда я выбрал прозвище Тот-Кто-Смотрит. В этом имени кроются сразу две неточности: я — не тот, так как у моей расы нет деления по половому признаку, и я не смотрю, а являюсь Чувствователем Четвертого Уровня. Но во время путешествия я понял, что для моих компаньонов понятие чувство означает совсем не то, что для меня, и из уважения к ним выбрал не совсем точное имя.

Изо дня в день мы работаем, проверяя различные пласты. Мы обнаружили много признаков, которые указывают на то, что эту область раньше населяли живые существа, что когда-то давно здесь произошел настоящий взрыв в образовании различных жизненных форм, из которых сейчас остались лишь единицы. Сейчас тут обитают пара-тройка видов насекомых и птиц, несколько мелких грызунов и, конечно, создания, что посещают наш лагерь по ночам.

Наша коллекция пополняется медленно. Мне доставляет удовольствие наблюдать за своими компаньонами, выполняющими различные задания, так как они для меня во многом столь же загадочны, сколь для них — мои методы.

Например, нашему Экзобиологу нужно всего лишь провести усиком по объекту, чтобы сказать, был ли он когда-то живой материей. Историк, окруженный своим оборудованием, может с точностью до десятилетия назвать дату происхождения любого предмета, углеродного или нет. Даже Морити прекрасен и изумителен, когда он мягко извлекает артефакты из пласта, в котором они так долго пролежали.

И я радуюсь тому, что был выбран для участия в этой миссии.

* * *

Мы здесь находимся уже два лунных цикла, и работа продвигается медленно. Нижние слои были полностью исследованы много эпох назад (я проникся таким интересом к культуре Человека, что чуть не употребил слово разграблены вместо исследованы, настолько злит меня отсутствие артефактов), а в верхних по неизвестным пока причинам почти ничего нет.

Большинство из нас результатами раскопок удовлетворены, и Беллидор находится в неплохом настроении. Он говорит, что пять найденных нами совершенно целых артефактов можно считать безоговорочным успехом.

Все остальные без устали работали с момента нашего прибытия сюда. И вот теперь мне настало время выполнить свою, особую задачу. Я очень возбужден. Я знаю, что мои открытия не станут более важными, чем находки остальных, но когда мы сложим все вместе, то сможем наконец понять, что же все-таки сделало Человека тем, чем он стал.

* * *

— Ты… — спросил первый из Близнецов Звездная Пыль.

— готов? — закончил второй.

Я ответил, что готов. В этот момент я действительно был весь внимание.

— Можем ли мы…

— посмотреть? — спросили они.

— Если вы не находите это неприятным, — ответил я.

— Мы…

— ученые, — сказали они. — Немного найдется такого…

— что мы не сможем воспринять…

— объективно.

Я направился к столу, на котором лежал артефакт. Он представлял собой камень, или по крайней мере я воспринимал его как камень своими внешними органами чувств. Предмет был треугольным, и на его краях были видны следы обработки.

— Сколько ему лет? — спросил я.

— Три миллиона…

— пятьсот шестьдесят одна тысяча…

— восемьсот двадцать лет, — ответили Близнецы Звездная Пыль.

— Ясно, — сказал я.

— Это…

— самая древняя…

— из наших находок.

Готовясь, я долго и пристально смотрел на предмет. Затем я медленно, аккуратно, изменил структуру своего тела и позволил ему окутать камень, поглотить этот артефакт и впитать его историю. Слившись с камнем, я почувствовал восхитительное тепло. Мои внешние органы чувств были отключены, и я вдруг испытал необычайное волнение в предчувствии открытия. Я стал с камнем единым целым, но тем уголком сознания, что оставался в стороне, я вдруг заметил неясный зловещий свет только что поднявшейся над горизонтом луны.

* * *

Энкатаи проснулась сразу после рассвета и уставилась на находящуюся высоко в небе луну. В течение последних недель она все так же выглядела чересчур большой для того, чтобы висеть в небе, казалось, она в любой момент может рухнуть на землю. Кошмарный сон был таким реальным, что Энкатаи даже попыталась представить себе успокаивающую картину разбросанных по серебряному небу ее мира пяти маленьких лун, совсем не таящих угрозы. Но ей лишь на мгновение удалось удержать видение в своем воображении, а затем оно исчезло, уступив место реальности нависающего над ней гигантского спутника.

К Энкатаи подошел ее приятель.

— Опять сон? — спросил он.

— Тот же, что и в прошлый раз, — с неохотой ответила она. — Луна видна даже днем, а мы только начали спускаться…

Он посмотрел на подругу с симпатией и предложил еду. Она с благодарностью приняла ее и стала рассматривать степь.

— Еще два дня, — вздохнула она, — и мы сможем покинуть это ужасное место.

— Этот мир не так ужасен, — возразил Бокату. — У него немало хороших сторон.

— Мы теряем здесь время, — ответила она. — Он не подходит для колонизации.

— Да, не подходит, — согласился он. — В здешней почве не смогут созреть наши урожаи, к тому же возникнут проблемы с водой. Но мы многому научились, и это поможет нам выбрать подходящий мир.

— Почти все это мы узнали в первую неделю нашего пребывания здесь, — сказала Энкатаи. — Все остальное время можно считать потерянным.

— Корабль должен исследовать и другие миры. Они не могли предположить, что мы сможем провести все анализы так быстро.

Холодный утренний воздух заставил ее вздрогнуть.

— Я ненавижу это место.

— Когда-нибудь оно станет замечательным миром, — сказал Бокату. — Нужно только дождаться эволюции коричневых обезьян.

В этот момент неподалеку от них появился громадный бабуин, не менее 350 фунтов весом, мускулистый, с лохматой грудью и дерзкими любопытными глазами.

Даже на четвереньках он представлял собой весьма внушительную фигуру, в добрых два раза превосходя размерами больших пятнистых кошек.

— Мы не можем использовать этот мир, — продолжил Бокату, — но когда-нибудь его потомки завоюют эту планету.

— Они кажутся такими мирными, — заметила Энкатаи.

— Они на самом деле мирные, — согласился Бокату, бросая бабуину кусочек пищи. Обезьяна ринулась вперед и схватила подачку. Понюхала ее, казалось, размышляя, стоит ли пробовать на вкус, но наконец, после минутного колебания, положила еду в рот. — Но они покорят эту планету. Гигантские травоядные слишком много времени тратят на еду, а хищники большую часть времени спят. Нет, я ставлю на коричневых обезьян. Они — сильные и умные животные. У них уже развиты большие пальцы, они испытывают сильное чувство общности, и даже большая кошка дважды подумает, прежде чем напасть на кого-то из них. У этих животных фактически нет природных врагов. — Бокату кивнул головой, соглашаясь с самим собой. — Да, когда придет время, именно они будут править этим миром.

— Нет врагов? — спросила Энкатаи.

— Ну, я думаю, время от времени кто-то из них становится жертвой больших кошек, но даже эти кошки не нападают, когда они вместе. — Он посмотрел на бабуина. — Этот парень достаточно силен чтобы справиться с любой кошкой — кроме, может быть, самой здоровенной.

— Тогда что ты думаешь о том, что мы нашли на дне ущелья? — упорствовала она.

— Размеры обезьян сказываются на их ловкости. Естественно, некоторые из них случайно падают с обрывов и гибнут.

— Случайно? — повторила она. — Я нашла семь черепов, и все были разбиты, как от сильного удара.

— Сила удара при падении, — пожал плечами Бокату. — Ты же не думаешь, что перед тем, как их убить, гигантские кошки выпустили им мозги?

— Не думаю, что это сделали кошки, — возразила она.

— Тогда кто же?

— Маленькие бесхвостые обезьянки, которые живут в ущелье.

Бокату не отказал себе в удовольствии снисходительно улыбнуться:

— А ты присматривалась к ним? — спросил он. — Они ведь раза в четыре меньше коричневых обезьян.

— Да, я наблюдала за ними, — ответила Энкатаи. — И у них тоже развиты большие пальцы.

— Одних пальцев недостаточно, — сказал Бокату.

— Они живут «в тени» коричневых обезьян, и они все еще существуют. — произнесла она. — Этого достаточно.

— Коричневые обезьяны питаются фруктами и листвой. Почему их должны беспокоить бесхвостые обезьянки?

— Большие обезьяны не просто беспокоятся о маленьких, — сказала Энкатаи. — Они их избегают. Вряд ли это похоже на будущих хозяев мира.

Бокату покачал головой.

— По всему выходит, что бесхвостые обезьянки находятся в эволюционном тупике. Они слишком малы, чтобы охотиться, и слишком велики, чтобы питаться тем, что они могут отыскать в ущелье. И слишком слабы, чтобы спорить с коричневыми обезьянами за лучшую территорию. Я считаю, что они просто являются более ранним и примитивным видом, удел которого — скорое вымирание.

— Возможно, — сказала Энкатаи.

— Ты не согласна?

— Если еще кое-что…

— Что же?

Энкатаи пожала плечами:

— Я не знаю. Они меня тревожат. В их глазах есть что-то такое… Мне кажется, это какая-то недоброжелательность.

— У тебя разыгралось воображение, — сказал Бокату.

— Возможно, — снова ответила Энкатаи.

— Мне нужно составить сегодняшний отчет, — произнес Бокату. — Но завтра я тебе все докажу.

* * *

На следующее утро Бокату проснулся с рассветом. Пока Энкатаи совершала свои молитвы, он приготовил ей завтрак. Затем, когда она ела, сделал завтрак себе.

— А теперь, — заявил он, — мы спустимся в ущелье и поймаем одну из бесхвостых обезьян.

— Зачем?

— Чтобы доказать тебе, как легко это сделать. Я возьму ее с собой в качестве домашнего животного. Или мы принесем ее в жертву нашей лаборатории и побольше узнаем об ее жизненных процессах.

— Я не хочу домашних животных, и нам не разрешено никого убивать.

— Как скажешь, — сказал Бокату. — Тогда мы ее отпустим.

— Зачем же тогда ее ловить?

— Чтобы показать тебе, что они не разумны. Если они настолько умны, как ты думаешь, мы не сможем поймать ни одной, — он помог ей встать. — Начнем.

— Это глупо, — протестовала она. — После полудня прибудет корабль. Почему бы нам не подождать его?

— Мы вернемся вовремя, — уверенно ответил он. — Ну сколько это может занять?

Она посмотрела в ясное голубое небо, словно пытаясь заставить корабль появиться прямо сейчас. Луна, огромная белая луна по прежнему висела в небе низко над горизонтом. Наконец, Энкатаи повернулась к своему товарищу.

— Ладно, я пойду с тобой, но только если ты пообещаешь мне, что будешь просто наблюдать за ними, и не станешь пытаться поймать одну.

— Значит, ты согласна, что я прав?

— То, что я скажу, ситуации не изменит. Я надеюсь, что ты прав, потому что бесхвостые обезьяны пугают меня. Но я не знаю наверняка, прав ты или нет — и ты тоже не знаешь.

Бокату долго и пристально смотрел на нее.

— Согласен, — сказал он наконец.

— Ты согласен с тем, что не знаешь этого наверняка?

— Я согласен не пытаться их ловить, — сказал он. — Пошли.

Они добрались до края ущелья и стали спускаться по крутой насыпи, держась конечностями за деревья и другие растения. Внезапно до них донесся громкий пронзительный крик.

— Что это? — спросил Бокату.

— Они нас заметили, — ответила Энкатаи.

— Почему ты так думаешь?

— Этот крик я каждый раз слышала во сне — и луна всегда бывала такой же, как сейчас.

— Странно, — Бокату задумался. — Я много раз слышал такие крики раньше, но сейчас он намного громче, чем обычно.

— Может быть, их просто больше.

— Или, возможно, они напуганы, — сказал он и быстро огляделся. — А вот и причина, — продолжил Бокату, указывая. — У нас появилась компания.

Она подняла глаза и увидела огромного бабуина, превосходившего размерами всех, которых она видела прежде. Бабуин был примерно в пятидесяти футах и направлялся к ним. Когда их глаза встретились, обезьяна зарычала и отвела взгляд, перестав приближаться, но и не сделав попытки отойти.

Они продолжали спускаться, и во время привалов рядом, в привычных пятидесяти футах от них, каждый раз оказывался бабуин.

— Разве похоже на то, что он тебя боится? — спросил Бокату. — Если бы эти хилые маленькие создания могли причинить ему вред, разве он пошел бы за нами в ущелье?

— Граница между смелостью и глупостью тонка, а еще тоньше граница между уверенностью и самоуверенностью, — ответила Энкатаи.

— Если он здесь погибнет, это произойдет так же, как и с другими, — сказал Бокату. — Он оступится, упадет и разобьется насмерть.

— А ты не находишь необычным, что они все так упали и разбились? — спросила она мягко.

— У них сломаны все кости, — ответил он. — Не понимаю, почему ты говоришь только о головах.

— Потому, что при различных несчастных случаях не должно быть одинаковых повреждений.

— У тебя слишком разыгралось воображение, — сказал Бокату. Он указал на маленькую лохматую фигурку, которая пристально наблюдала за ними. — Неужели вот этот кажется тебе способным убить нашего приятеля?

Бабуин посмотрел вниз, в ущелье, и зарычал. Бесхвостая обезьяна продолжала смотреть вверх, не проявляя ни страха, ни даже простого интереса.

Наконец, она исчезла в густом кустарнике.

— Видишь? — самодовольно сказал Бокату. — Она увидела коричневую обезьяну и сбежала подальше.

— Мне она не показалась испуганной, — заметила Энкатаи.

— Тем более это заставляет сомневаться в ее разумности.

Через несколько минут они добрались до места, где находились бесхвостые обезьяны. Они сделали паузу, чтобы восстановить силы, и продолжили спуск ко дну ущелья.

— Никого, — объявил Бокату, оглядываясь вокруг. — Я думаю, тот, которого мы видели, — часовой, и теперь все племя во многих милях от нас.

— Посмотри на нашего приятеля.

Бабуин тоже добрался до дна ущелья и теперь напряженно нюхал воздух.

— Он ведь еще не пересек эволюционный барьер, — рассмеявшись, сказал Бокату. — А ты думала, он станет искать хищников с помощью приборов?

— Нет, — сказала Энкатаи, глядя на бабуина. — Но если здесь нет опасности, он должен расслабиться. Однако он не кажется расслабленным.

— Может, именно по этой причине он прожил достаточно долго, чтобы так вымахать. — ответил Бокату, не придавая значения ее словам. Он огляделся. — Где они тут находят пищу?

— Не знаю.

— Возможно, нам следует поймать одного из них для анализа. Содержание его желудка может нам рассказать о многом.

— Ты обещал.

— Но это было бы так просто, — настаивал он. — Все, что нам нужно сделать — это установить ловушку с фруктами или орехами в качестве приманки.

Внезапно бабуин зарычал. Бокату и Энкатаи повернулись, чтобы определить источник его недовольства. Там ничего не было, но бабуин приходил во все большее и большее бешенство. Наконец, он развернулся и бросился вверх, из ущелья.

— Хотел бы я знать, что все это значит, — задумчиво произнес Бокату.

— Думаю, нам лучше уйти.

— Корабль вернется только через полдня.

— Мне здесь неуютно. Наш путь сюда был очень похож на тот, в моем сне.

— На тебя плохо действуют солнечные лучи. Мы отдохнем в пещере.

Энкатаи с неохотой позволила ему увести себя в маленькую пещеру, располагавшуюся в стене ущелья. Внезапно она остановилась, почувствовав, что больше не может сделать ни шагу.

— Что случилось?

— Эта пещера была в моем сне, — сказала она. — Не надо туда идти.

— Ты должна научиться не позволять снам управлять твоей жизнью, — ответил Бокату. Он принюхался. — Какой-то странный запах.

— Пойдем обратно! Нам тут ничего не нужно.

Он просунул голову в пещеру.

— Новый мир, новые запахи…

— Пожалуйста, Бокату!

— Дай мне только посмотреть, что источает этот запах, — сказал он, светя в пещеру фонариком. Луч выхватил из темноты огромную кучу тел, многие из которых были наполовину съедены, почти все — на разных стадиях разложения.

— Что это такое? — подступая ближе, спросил он.

— Коричневые обезьяны, — ответила Энкатаи, даже не взглянув. — И у каждой разбита голова.

— Это тоже было в твоем сне? — спросил Бокату, внезапно начав нервничать.

Она кивнула.

— Мы должны уйти отсюда немедленно!

Он направился к выходу из пещеры.

— По-моему, это место вполне безопасно, — заявил он.

— В моих снах оно никогда не бывало безопасным, — с возрастающим беспокойством сказала она.

Они выбрались из пещеры и прошли около пятидесяти ярдов, когда оказались около места, в котором ущелье делало изгиб. Миновав его, они лицом к лицу столкнулись с бесхвостой обезьяной.

— Похоже, один их них все-таки остался, — сказал Бокату. — сейчас я его прогоню.

Он подобрал с земли камень и бросил его в обезьяну, которая быстро пригнулась, но не сдвинулась с места.

Энкатаи настойчиво потянула его за плечо.

— Не один, а больше, — сказала она.

Бокату поднял глаза. Почти прямо у него над головой на дереве сидели еще две бесхвостые обезьяны. Шагнув в сторону, он увидел еще четверых, которые неуклюже направлялись к ним из кустов. Еще один появился из пещеры, а трое свалились с ближайших деревьев.

— Что у них в руках? — нервничая, спросил он.

— Ты бы назвал это бедренными костями травоядных, — сказала Энкатаи, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — А они сказали бы, что это оружие.

Безволосые обезьяны расположились полукругом и начали медленно приближаться.

— Но они же такие маленькие! — воскликнул Бокату, отступая до тех пор, пока не уперся в скалу, после чего он замер, не в силах сделать больше ни шагу.

— Ты дурак, — сказала Энкатаи. Она чувствовала себя беспомощной, попав в ловушку из своего сна. — Это и есть раса, которая будет управлять этой планетой. Посмотри в их глаза!

Бокату посмотрел, и увидел там ужас, такой ужас, которого он никогда не встречал в глазах разумного существа или животного. Ему едва хватило времени на короткую молитву, в которой он призывал различные бедствия на голову этой расы. Он молился о том, чтобы эти несчастья случились до того, как ужасная раса сможет достигнуть звезд. А потом одна из бесхвостых обезьян швырнула ему в голову ровный, отполированный треугольный камень. Это его ошеломило и, падая на землю, Бокату успел заметить, как по нему и Энкатаи начали ритмично колотить дубинки.

Сверху наблюдал бабуин. Когда резня завершилась, он развернулся и побежал в просторную саванну, где он будет в безопасности от маленьких бесхвостых обезьян. По крайней мере, какое-то время.

* * *

— Оружие, — открытие заставило меня задуматься. — Это было оружием!

Я был совершенно один. Где-то во время Чувствования Близнецы Звездная Пыль решили, что это одна из немногих на свете вещей, которые им по-настоящему не нравятся, и вернулись к себе.

Я подождал, пока вызванное открытием возбуждение не спало настолько, что я смог контролировать свою физическую структуру. Затем я снова принял форму, в которой появлялся перед своими компаньонами, и доложил о своем открытии Беллидору.

— Значит, они были агрессивны, — сказал он. — Что ж, это не удивительно. Откуда еще могло взяться такое стремление завоевать звезды!

— Удивляет другое — то, что нет никаких упоминаний о посещениях этого места в древности другими расами, — сказал Историк.

— Это был отряд исследователей, и земля не представляла для них ценности, — ответил я. — Несомненно, они высаживались на многих планетах.

Если такие записи вообще где-нибудь есть, они, скорее всего, находятся в их архивах, и утверждают, что Земля не представляет никакой ценности для колонизации.

— Но неужели они не задумались, что случилось с их отрядом? — спросил Беллидор.

— В окрестностях этого места наверняка водилось множество больших хищников, — сказал я. — Наверное, они решили, что отряд стал их жертвой. Тем более, если они обследовали все вокруг и ничего не нашли.

— Интересно, — сказал Беллидор. — Более слабый вид сумел захватить первенство.

— Я думаю, это легко объяснить, — ответил Историк. — Они были не столь быстры, как те, на кого охотились, и при этом не могли сравниться силой с хищниками. Таким образом, чтобы избежать вымирания, им оставалось только одно — изобрести оружие.

— Все эти тысячелетия, что Человек правил Галактикой, он определенно демонстрировал хитрость, которая свойственна только хищникам, — заметил Беллидор.

— Нельзя перестать быть агрессивным только потому, что ты изобрел оружие, — сказал Историк. — Наоборот, это может только добавить агрессивности.

— Мне нужно об этом подумать, — заметно сомневаясь, сказал Беллидор.

— Возможно, я слишком упростил цепочку своих мыслей, — ответил Историк.

— Однако когда я представлю свои находки Академии, у меня будет длинное и очень строгое доказательство своей правоты.

— А что скажешь ты, Тот-Кто-Смотрит? — спросил Беллидор. — Ты можешь добавить что-нибудь к тому, что уже сказал нам?

— Нелегко думать о куске камня как о предшественнике акустической винтовки или молекулярного оружия, — задумчиво произнес я. — Но мне кажется, что именно так все и обстоит.

— Чрезвычайно интересный вид, — заключил Беллидор.

* * *

Чувствование высасывает энергию, как ни что другое, истощая и тело, и разум. Лишь через четыре часа ко мне вернулись силы. Морити, который уже сделал свою дневную работу, висел вверх тормашками на ветке ближайшего дерева, и полностью ушел в свой обычный вечерний транс. Близнецы Звездная Пыль после моей работы с камнем вообще не показывались на глаза.

Остальные занимались своими делами, и я решил, что наступило время провести сеанс Чувствования со следующим предметом, которому, по словам Историка, было примерно двадцать три тысячи лет.

Артефакт представлял собой звено металлической цепи, все покрытое пятнами и ржавчиной. Перед тем, как слиться с ним в единое целое, я заметил то место, где оно было безнадежно сломано.

* * *

Его звали Мтепва, и ему казалось, что этот металлический обруч он носил на шее с самого дня своего рождения. Однако он знал, что это не могло быть правдой, потому что смутно помнил, как играл в детстве со своими братьями и сестрами, как охотился на антилоп куду и бонго на покрытых деревьями горных склонах.

Но чем сильнее он концентрировался на этих воспоминаниях, тем более смутными и неясными становились они, и Мтепва понимал, что все эти события происходили очень и очень давно. Иногда он пытался вспомнить название своего племени, но оно давно растворилось в тумане прошедших лет, так же как и имена его родителей, братьев и сестер.

Сейчас Мтепва испытывал жалость к самому себе. Такое случалось иногда, но всякий раз, вспомнив, в каком положении находятся его товарищи, он начинал чувствовать себя лучше. Ведь в то время, как их забрали на корабли и отправили на край света, где они проведут остаток своей жизни рабами арабов и европейцев, он, Мтепва, был привилегированным слугой своего господина, Шарифа Абдуллы, и это его положение было довольно прочным.

Это был восьмой по счету — или девятый? — караван. Они должны были встретиться с вождями племен и обменять соль и патроны на самых слабых женщин и воинов этих племен, чтобы затем продать их в рабство. А после совершения сделки они пустятся в обратный путь вдоль берега огромного озера, и дальше — через сухую плоскую саванну. Они обойдут гору, такую старую, что ее вершина стала совсем белой, как белеет голова очень старого человека, и в конце концов выйдут к берегу океана, где в гавани скопились небольшие одномачтовые корабли арабов. Там они продадут свою добычу, и Шариф Абдулла купит себе еще одну жену, а половину денег отдаст своему дряхлому престарелому отцу, после чего они вновь отправятся вглубь страны в поисках очередной партии «черного золота».

Абдулла был хорошим хозяином. Он редко бывал пьян, а если такое случалось, Абдулла не забывал при первом же удобном случае покаяться перед Аллахом. Он никогда не бил Мтепву слишком сильно, и всегда хорошо кормил. Он даже пытался научить Мтепву читать, правда, единственной книгой, которая оказалась у него с собой, был Коран.

Мтепва потратил немало долгих часов, оттачивая при помощи Корана свое умение читать, и как-то раз сделал интересное открытие: оказывается, Коран запрещает одному последователю Истинной Веры держать в рабстве другого.

Именно в тот момент Мтепва решил принять Ислам. Он стал почти непрерывно расспрашивать Шарифа Абдуллу о его религии и постарался сделать так, чтобы старик почаще видел его час за часом сидящим у костра и читающим Коран.

От этого Шариф Абдулла пришел в такой восторг, что однажды во время ужина по-дружески пригласил Мтепву в свою палатку, где до глубокой ночи объяснял ему тонкости учения Корана. А поскольку Мтепва имел перед собой определенную цель, Шариф Абдулла был просто изумлен его энтузиазмом.

Ночь за ночью, в часы, когда вокруг лагеря в сердце Серенгети бродили львы, учитель и ученик вместе читали Коран. И в конце концов настал день, когда Шариф Абдулла больше не мог сомневаться в том, что Мтепва на самом деле является истинным последователем Ислама. В тот раз они устроили стоянку поблизости от Олдувайского ущелья. В этот же день Шариф Абдулла велел своему кузнецу снять с Мтепвы ошейник, а затем Мтепва самолично разломал цепь, после чего все ее звенья, одно за другим, побросал вниз, в ущелье.

Теперь Мтепва был свободным человеком, однако на свете существовали только две вещи, в которых он разбирался: Коран и торговля рабами. Так что, когда он оглянулся вокруг в поисках «точки приложения усилий», оказалось вполне естественным, что он решил заняться тем же, чем и Шариф Абдулла. Он стал молодым партнером старого торговца рабами. А после того, как они вместе совершили два похода вглубь страны, Мтепва решил, что теперь он в состоянии заниматься делом самостоятельно.

Для этого ему требовались тренированные люди — воины, кузнецы, повара, следопыты — и перспектива собирать отряд, начиная «с нуля», выглядела поистине устрашающей. Поэтому Мтепва, который был далеко не так крепок в своей вере, как его наставник, просто пробрался однажды ночью в жилище Шарифа Абдуллы и перерезал старику горло.

А на следующий день он во главе своего собственного каравана отправился вглубь материка.

О том, что значит быть рабом, Мтепва знал хорошо — как из своего личного опыта, так и из наблюдений. И он пользовался этим знанием. Он понимал, что на рынке за здоровых рабов дадут лучшую цену, поэтому обращался со своими пленниками хорошо, а кормил их даже лучше, чем делали это Шариф Абдулла и большинство других работорговцев. С другой стороны, он знал, какие именно из пленников наиболее опасны, и понимал, что гораздо лучше будет убить их в назидание остальным, чем позволить подняться мятежу.

Он был умен и удачлив, благодаря чему в скором времени стал торговать еще и слоновой костью. Уже через шесть месяцев Мтепва стал крупнейшим в Восточной Африке работорговцем и браконьером.

Время от времени Мтепва встречал исследователей из Европы. Говорили, что он даже как-то провел неделю с самим Давидом Ливингстоном, хотя миссионер прекрасно знал о том, что принимает в качестве гостя самого ненавистного ему работорговца, которого он больше всего на свете хотел бы вывести из игры.

После того, как война между американскими штатами поставила крест на его основной деятельности, Мтепва целый год провел в Азии, на Аравийском полуострове, где открыл несколько новых дел. Вернувшись в Африку, он обнаружил, что сын Абдуллы, Шариф ибн Джад Меир, забрал себе всех его людей и отправился вглубь страны, явно намереваясь продолжать дело своего отца.

Тогда Мтепва, ставший к тому времени довольно богатым, нанял около пятисот «аскари», отправил их под командование печально знаменитого браконьера Альфреда Генри Пима, и стал ждать результатов.

Тремя месяцами позже Пим вернулся на берег Танганьики и привел с собой 438 человек. 276 из них оказались захваченными Шарифом ибн Джад Меиром рабами, остальные были остатками бывшего отряда Мтепвы, ушедшего с Шарифом.

Всех 438 Мтепва продал в рабство, после чего создал новый отряд, состоявший из воинов, сражавшихся для него под командованием Пима.

Большинство колониальных властей предпочитало смотреть на его деятельность сквозь пальцы, однако британцы, которые были полны решимости положить рабству конец, выписали ордер на арест Мтепвы. И в конце концов он начал уставать от постоянной необходимости оглядываться через плечо. Тогда Мтепва увел своих приближенных в Мозамбик, где португальцы с удовольствием позволили ему содержать магазин сколь угодно долго — пока он помнил о том, что ладони колонистов нужно время от времени «подмазывать».

Мтепва не был там счастлив. Он не знал ни португальского, ни какого-нибудь из местных языков, и поэтому спустя девять лет вернулся в Танганьику, будучи уже самым богатым чернокожим на всем континенте.

И вот однажды Мтепва обнаружил в партии пленников десятилетнего мальчугана из племени Ашоли, по имени Харади, и решил не отправлять его на корабле за океан, а взять себе в качестве слуги.

Мтепва ни разу не был женат. Большинство его товарищей считало, что ему просто не хватает на это времени, однако они изменили свое мнение после того, как всем стало известно о том, что Мтепва требует, чтобы Харади приходил к нему по ночам. Работорговец, казалось, был без ума от своего слуги, но, явно учитывая свой собственный опыт, он не учил Харади читать, и обещал предать медленной мучительной смерти каждого, кто скажет мальчугану хоть слово об Исламе.

Так прошло три года. И вот однажды ночью Мтепва, как обычно, послал за Харади. Но мальчика нигде не смогли найти. Работорговец разбудил всех своих воинов и приказал им отыскать своего слугу. Незадолго до этого в окрестностях лагеря видели леопарда, и Мтепва подозревал самое худшее.

Часом позже Харади нашли, но вовсе не в челюстях леопарда, а в объятиях юной рабыни, девушки из племени занаке. Мтепва был вне себя от ярости, и по его приказу девочке оторвали руки и ноги.

Харади не высказал ни слова протеста, и не попытался защитить свою подругу, что, впрочем, не принесло бы ему ничего хорошего. Однако на следующее утро мальчик исчез, и хотя Мтепва со своими воинами потратил почти месяц на поиски, ни единого следа Харади обнаружить не удалось.

К концу этого месяца от злости и огорчения Мтепва впал в настоящее безумие. Решив, что теперь его жизнь лишена смысла, работорговец отправился к прайду львов, неподалеку утолявшему свой голод над трупом антилопы и, подойдя прямо к ним, стал громко ругать их последними словами и бить животных голыми руками. Львы, рыча, попятились от него и вскоре исчезли в густом кустарнике.

На следующий день Мтепва взял большую палку и стал бить ею слоненка.

Несомненно, это должно было вызвать яростную атаку матери-слонихи, однако та, остановившись всего в нескольких футах от него, в ужасе затрубила и бросилась прочь, а слоненок со всей возможной скоростью поспешил за ней.

В этот момент Мтепва подумал, что он не сможет умереть, что каким-то образом расчленение бедной девочки занаке сделало его бессмертным. А так как оба случая со зверями произошли на глазах его суеверных спутников, те поверили в это моментально.

Теперь, когда он стал бессмертным, Мтепва решил, что настало время перестать приспосабливаться к действиям европейцев, которые вторглись на его землю и продолжать отдавать приказы о его, Мтепвы, аресте. Он отправил гонца к кенийской границе и вызвал британцев встретиться с ним в бою. Когда настал указанный день, а британцы так и не появились, работорговец по секрету сообщил своим воинам, будто слух о его бессмертии дошел до европейцев, и теперь ни один белый человек не пожелает выступить против него. То, что он находился на германской территории, куда англичане просто не имели права войти, как-то не пришло ему в голову.

Мтепва отправился со своими воинами вглубь материка и, не скрываясь, стал искать рабов. Вскоре он обнаружил несколько селений на территории Конго. Мтепва разграбил деревни, захватил там мужчин, женщин и всю слоновую кость. Наконец, имея около шестисот пленников и вполовину столько же клыков, он повернул на восток и начал долгий путь к берегу.

Англичане в это время ждали его на границе с Угандой. У них было так много вооруженных людей, что Мтепве пришлось повернуть на юг — не из страха за собственную жизнь, а потому, что он не мог позволить себе потерять рабов и слоновую кость; к тому же работорговец знал, что его воины не обладают, в отличие от него самого, неуязвимостью.

Мтепва повел свою армию к озеру Танганьика, затем повернул на восток.

Ему потребовалось две недели, чтобы добраться до западного прохода в Серенгети, и еще десять дней, чтобы пресечь долину.

Однажды ночью он разбил лагерь на краю Олдувайского ущелья — в том самом месте, где ему уже ничто не угрожало. Костры были разведены, антилопа гну поймана и зажарена, и Мтепва уже расслабился после обильного ужина. И тут его привлек раздавшийся среди людей шум. Из тени выступила странно знакомая фигура. Это был Харади, уже пятнадцатилетний, почти такой же высокий, как Мтепва. Работорговец удивленно уставился на своего бывшего слугу, и внезапно весь гнев исчез с его лица.

— Я очень рад видеть тебя снова, Харади, — сказал он.

— Я слышал, что тебя невозможно убить, — потрясая копьем, ответил юноша. — Я пришел узнать, правда ли это.

— Нам не нужно драться, тебе и мне, — сказал Мтепва. — Приходи ко мне в палатку, и все будет так, как прежде.

— Когда я оторву от твоего тела конечности, тогда у нас не останется причин для драки, — ответил Харади. — Но даже после этого ты не станешь для меня менее отвратительным, чем сейчас, или чем был тогда, много лет назад.

Мтепва вскочил с выражением ярости на лице.

— Пусть так! — крикнул он. — И когда ты поймешь, что мне нельзя причинить вред, я сделаю с тобой то же, что и с той девчонкой занаке!

Харади ничего не ответил, а просто метнул свое копье в Мтепву. Оно попало работорговцу в грудь и вышло на целых шесть дюймов с другой стороны его тела — настолько сильным был бросок. Мтепва, не веря в случившееся, уставился на Харади, издал короткий стон и упал на каменистый склон ущелья.

Харади оглянулся на воинов.

— Найдется ли среди вас тот, кто оспорит мое право занять место Мтепвы? — самоуверенно спросил он.

Приняв его вызов, поднялся большой и сильный Маконде, и через тридцать секунд Харади, как и его бывший хозяин, тоже был мертв.

* * *

Когда они добрались до Занзибара, англичане там уже ждали. Рабов освободили, слоновую кость конфисковали, воинов арестовали и сделали чернорабочими на строительстве железной дороги из Момбасы в Уганду. Двое из них позднее были убиты и съедены львами в районе Тсаво.

К тому времени, когда подполковник Дж. Паттерсон отстреливал печально знаменитых «людоедов Тсаво», железная дорога почти доходила до предместий Найроби, а имя Мтепвы было настолько забыто, что впоследствии его можно было встретить в одной-единственной книге по истории, да и там оно было написано с ошибкой.

* * *

— Потрясающе! — воскликнул Оценщик. — Я знал, что они поработили множество рас во всей Галактике, но чтобы порабощать самих себя! В это почти невозможно поверить!

После совершенных усилий я отдохнул, а затем поведал всем историю Мтепвы.

— Все идеи откуда-то берутся, — безмятежно сказал Беллидор. — Эта, очевидно, родилась на Земле.

— Варварство! — проворчал Оценщик.

Беллидор повернулся ко мне.

— Человек никогда не пытался поработить твою расу, Тот-Кто-Смотрит. Интересно, почему?

— У нас не было ничего, что могло ему понадобиться.

— Ты помнишь Галактику в то время, когда в ней господствовал Человек? — спросил Оценщик.

— Я могу вспомнить, какой была Галактика, когда прародители Человека убили Бокату и Энкатаи, — честно ответил я.

— Ты имел когда-нибудь дело с Человеком?

— Нет. Человеку не было до нас дела.

— Но разве он не был настолько расточителен, что уничтожал все, что не мог использовать?

— Нет, — сказал я. — Он брал все, что ему было нужно, и уничтожал все, что ему угрожало. На остальное он просто не обращал внимания.

— Какое высокомерие!

— Всего лишь практичность, — сказал Беллидор.

— Геноцид в галактических масштабах ты называешь практичным? — воскликнул Оценщик.

— Он был таким с точки зрения Человека, — ответил Беллидор. — При подобном подходе он получал все, что хотел, при минимальном риске и почти без усилий. Подумай: эта раса, рожденная всего в пятистах ярдах отсюда, правила империей, состоявшей из более чем миллиона миров. Почти каждый цивилизованный народ в Галактике говорит на терранском языке.

— Еще бы — под страхом смерти!

— Это верно, — согласился Беллидор. — Я и не называю Человека ангелом.

Но если он был дьяволом, то очень и очень умелым.

Для меня настало время впитать третий артефакт, который Историк и Оценщик, похоже, определили как рукоятку ножа. Поскольку я уже начал выполнять свою функцию, мне оставалось только слушать рассуждения остальных.

— Принимая во внимание кровожадность Человека и его умение действовать, — сказал Оценщик, — я удивлен, что он прожил достаточно долго, чтобы добраться до звезд.

— Это удивительно в любом случае, — согласился Беллидор. — Историк мне сказал, что раса Человека не всегда была однородной, что на заре ее истории существовало несколько разновидностей этого вида. Они отличались друг от друга по цвету, вере, занимаемой территории. — Он вздохнул. — Тем не менее, он должен был научиться жить в мире со своими товарищами. По крайней мере, это говорит в его пользу.

Слова Беллидора еще звучали в моих ушах, когда я потянулся к артефакту и начал его впитывать.

* * *

Мэри Лики надавила на сигнальный рожок лендровера. Находившийся в музее ее муж повернулся к молодому офицеру в униформе.

— Я не могу придумать, какие инструкции вам можно дать, — сказал он. — Музей еще не открыт для посетителей, и мы находимся в добрых трехстах километрах от земель кикуйю.

— Я всего лишь выполняю приказы, доктор Лики, — ответил офицер.

— Ладно, думаю, осторожность не повредит, — признал Лики. — Найдется немало кикуйю, которые жаждут моей смерти — даже несмотря на то, что я выступил на суде в защиту Кениатты. — Он направился к двери. — Если открытия, сделанные на озере Туркана, окажутся интересными, мы сможем отправиться не позднее, чем через месяц. И в любом случае мы должны будем вернуться за десять-двенадцать дней.

— Никаких проблем, сэр. Когда вы вернетесь, музей по-прежнему будет находиться здесь.

— Я в этом и не сомневался, — сказал Лики, вышел из музея и присоединился к своей жене в автомобиле.

Лейтенант Иан Чельмсвуд стоял в дверях и наблюдал за тем, как чета Лики в сопровождении двух военных автомобилей двинулась по красноватой грязной дороге. Почти сразу машины исчезли в облаке пыли. Лейтенант шагнул обратно в здание и, спасаясь от пыли, закрыл дверь. Жара была просто невыносимой.

Чельмсвуд снял куртку и кобуру и аккуратно положил их на чехол одного из маленьких дисплеев.

Это было странно. Все виденные им картинки о природе Африки — начиная от старых фотографий немца Шиллинга и заканчивая кинофильмами американца Джонсона — привели его к убеждению, что Восточная Африка — это чудесная страна, полная зеленой травы и чистой, прозрачной воды. Никто нигде не упоминал пыли, однако, когда он вернется домой, именно пыль будет его единственным воспоминанием об этой земле.

Ну, не единственным, конечно. Еще лейтенант никогда не забудет то утро, когда раздался сигнал тревоги. Это случилось в Наниуки. Чельмсвуд прибыл на принадлежащую поселенцам ферму и обнаружил, что вся семья разрезана на кусочки, скот искалечен — почти у всех отрезаны гениталии, у многих отсутствуют уши и глаза. Но как ужасно это ни было, больше всего ему врезался в память котенок, пронзенный кинжалом и приколотый к почтовому ящику — этого зрелища ему не забыть никогда, до самой смерти. Такова была «визитная карточка» войны Мау Мау, оставленная на всякий случай, просто чтобы никто не подумал, будто весь этот ужас с людьми и животными учинил какой-нибудь безумец.

Всей этой политики Чельмсвуд не понимал. Он не знал, кто был первым, кто спровоцировал войну. Для него это не имело значения. Лейтенант был простым солдатом, выполнявшим полученные приказы, и если согласно одному из этих приказов он сможет вернуться в Наниуки и убить тех, кто учинил это зверство, тем лучше.

Но в то же время эму приходилось выполнять то, что он называл Идиотскими Обязанностями. Взрыв жестокости в Аруше оказался довольно незначительным, он был скорее направлен на то, чтобы продемонстрировать поддержку кенийским кикуйю. Поэтому отряд лейтенанта Чельмсвуда и был переправлен сюда. А затем правительству стало известно, что профессору Лики, благодаря научным открытиям которого Олдувайское ущелье получило такую известность среди жителей Восточной Африки, угрожают смертью. Принимая во внимание важность целей профессора, правительство настояло на том, чтобы приставить к нему телохранителей. Большинство людей из отряда Чельмсвуда должны были сопровождать Лики во время его путешествия к озеру Туркана. Но кому-то надо было остаться охранять музей, и лейтенанту просто не повезло, что его имя в расписании дежурств оказалось на самом верху.

Собственно говоря, это был даже не музей, во всяком случае, не такой, как те, в которые его водили родители в Лондоне. Те были настоящими музеями, а этот представлял собой двухкомнатное строение с грязными стенами, в котором находилось около сотни сделанных профессором Лики находок. Древние наконечники стрел, несколько камней странной формы, которые служили доисторическим людям инструментами, пара костей — явно не обезьяньих, но (Чельмсвуд был в этом уверен) не принадлежавших ни одному из созданий вида, к которому лейтенант относился сам.

Лики повесил на стену несколько грубо нарисованных диаграмм, показывающих, как по его мнению происходила эволюция маленьких причудливых обезьяноподобных существ в homo sapiens. Рядом висели фотографии нескольких находок, которые доктор посылал в Найроби. Казалось, что даже если ущелье и было местом рождения расы, никто не желал его посещать. Все лучшие находки были отправлены сначала в Найроби, а затем — в Британский Музей. Так что этот музей, решил Чельмсвуд, фактически был не музеем, а местом, где самые лучшие образцы временно хранились до тех пор, пока их не отправляли куда-нибудь еще.

Странно было думать о том, что разумная жизнь зародилась здесь, в этом ущелье. Если в Африке и имелось более неприятное место, его еще нужно было поискать. А так как лейтенант не признавал Книги Бытия и прочей религиозной чепухи, ему очень не нравилось то, что первыми человеческими существами на Земле могли оказаться чернокожие. Когда он был ребенком и жил в Костуолдсе, Чельмсвуд ничего не имел против чернокожих, но затем, прибыв на Британский Восток он достаточно насмотрелся на то, что они могут наделать, и был сильно напуган дикостью и варварскими обычаями местных жителей.

А эти ненормальные американцы, которые заламывают себе руки и кричат, что колониализму надо положить конец? Если бы они увидели то, что видел он на этой ферме в Наниуки, они поняли бы: единственное, что может спасти Восточную Африку от потоков крови и превращения в громадную ужасную бойню — это присутствие англичан. Между Мау Мау и американской войной определенно можно было провести параллели: и те и другие были колонизированы англичанами, и те и другие хотели добиться независимости… но на этом сходство заканчивалось. Американцы написали свою Декларацию, где выразили все, чем они недовольны, затем собрали армию и стали сражаться с британскими солдатами. Разве может это иметь что-то общее с разрубанием на куски невинных младенцев и прикалыванием котят к почтовым ящикам? Будь на то его воля, Чельмсвуд отправился бы в составе полумиллионной британской армии, стер с лица земли всех кикуйю (конечно, кроме хороших, поклявшихся хранить верность Британии) и решил бы проблему раз и навсегда.

Он сходил к шкафчику, в котором Лики держал пиво, и вытащил теплую бутылку. Марка Сафари. Чельмсвуд открыл бутылку и сделал большой глоток, после чего скривился. Ему следует запомнить, что в сафари лучше не ходить, если там приходится пить такое.

Но лейтенант знал, что однажды он будет участвовать в сафари, по возможности перед увольнением и отправкой домой. Некоторые уголки этой страны были чертовски прекрасны, с пылью или без нее, и Чельмсвуду нравилось мечтать о том, как он будет сидеть в тени большого дерева с выпивкой в руке, как слуга будет обмахивать его сделанным из перьев страуса веером, и они с белым охотником, его проводником, будут обсуждать дневную добычу и думать, куда бы им отправиться завтра. Стрельба по зверям — не самое важное, говорили бы они друг другу, главное — это охотничье возбуждение. А затем он приказал бы паре чернокожих мальчишек притащить его ванну, он бы вымылся и приготовился к обеду. Странно, почему это у него вошло в привычку называть их мальчишками — большинство из них было старше него самого.

Да, но даже если они не были мальчишками, эти люди все равно оставались детьми, которых нужно было все время направлять, приобщать к цивилизации.

Например, эти масаи, гордые, высокомерные ублюдки. Потрясающе выглядят на почтовых карточках, но попробуйте иметь с ними дело! Они ведут себя так, как будто вершат волю самого Господа, как будто Он сам сказал им, что они являются избранным Им народом. Чем больше Чельмсвуд об этом думал, тем более удивительным ему казалось то, что Мау Мау начали именно кикуйю, а не масаи.

И — надо об этом подумать — он недавно заметил четыре или пять масаи Элморани, околачивающихся возле музея. Надо бы за ними приглядывать…

— Пожалуйста, извините, — произнес кто-то высоким голосом. Чельмсвуд повернулся и увидел стоявшего в дверях маленького, не более десяти лет от роду, чернокожего мальчика.

— Что тебе надо? — спросил он.

— Доктор Мистер Лики, он обещал мне леденец, — входя в дом, ответил мальчик.

— Уходи, — раздраженно произнес Чельмсвуд. — У нас тут нет леденцов.

— Да, да, — сказал мальчишка, делая шаг вперед. — Каждый день.

— Он дает тебе леденцы каждый день?

Мальчуган кивнул и улыбнулся.

— Где он их хранит?

Мальчик пожал плечами.

— Может быть, тут? — сказал он, указывая на шкафчик.

Чельмсвуд направился к шкафчику и открыл его. Внутри не было ничего, кроме двух банок с какими-то первобытными зубами.

— Не вижу, — сказал он. — Тебе придется подождать, пока вернется доктор Лики.

По щекам мальчугана скатились две слезы.

— Но Доктор Мистер Лики, он обещал!

Чельмсвуд огляделся.

— Я не знаю, где они.

Мальчик заплакал всерьез.

— Успокойся, — резко сказал лейтенант. — Я поищу.

— Может, в другой комнате, — предположил мальчуган.

— Пойдем, — сказал Чельмсвуд, проходя через дверь в соседнюю комнату.

Он огляделся и попытался сообразить, куда Лики мог спрятать леденцы.

— Может быть, здесь, — сказал мальчик, указывая на стенной шкаф.

Чельмсвуд открыл шкаф. Там были две лопаты, три кирки и набор маленьких щеток. Все это, заключил лейтенант, Лики использовали для работы.

— Тут ничего нет, — закрывая дверь, сказал он.

Повернувшись к мальчику, Чельмсвуд обнаружил, что комната пуста.

— Маленький засранец все время лгал, — пробормотал он. — Наверное, просто сбежал, спасаясь от побоев.

Он вернулся в главную комнату и… обнаружил, что находится лицом к лицу с великолепно сложенным негром, который держал в правой руке похожий на мачете нож панга.

— Что здесь происходит? — резко спросил Чельмсвуд.

— Здесь происходит освобождение, лейтенант, — на почти идеальном английском ответил чернокожий. — Меня послали, чтобы убить доктора Лики, но ты тоже подойдешь.

— Зачем вы убиваете? — спросил Чельмсвуд. — Что плохого мы сделали масаи?

— На этот вопрос ответят сами масаи. Любой из них бросит на меня один взгляд и скажет тебе, что я кикуйю… Но для вас, англичан, мы все одинаковы, не правда ли?

Чельмсвуд потянулся к кобуре и внезапно понял, что оставил ее на чехле дисплея.

— Для меня все вы — трусливые дикари!

— Почему? Потому, что мы не встречаемся с вами в открытом бою? — Лицо пришельца покрылось маской гнева. — Вы отняли у нас землю, запретили нам иметь оружие, и даже когда мы держим в руках копья, вы считаете это преступлением. И после этого вы называете нас дикарями только потому, что мы не выходим строем против ваших пушек! — Он презрительно сплюнул на пол. — Мы сражаемся с вами единственным способом, который вы нам оставили.

— Но это большая страна, достаточно большая для обоих народов, — сказал Чельмсвуд.

— Если бы мы пришли к вам, в Англию, и забрали ваши лучшие земли, и заставили вас работать на нас, тогда бы вам показалось, что Англия достаточно велика для обоих народов?

— Я не политик, — сказал Чельмсвуд, незаметно делая еще один шаг к своему оружию. — Я всего лишь выполняю свою работу.

— Твоя работа заключается в том, чтобы удержать две сотни белых на земле, которая когда-то кормила миллион кикуйю, — сказал чернокожий, и на его лице отразилась ненависть.

— Вас будет намного меньше миллиона, когда мы вами займемся! — прошипел Чельмсвуд, бросаясь к пистолету.

Но черный человек оказался быстрее, и одним движением своего панга он почти отрубил правую кисть англичанина. Чельмсвуд взревел от боли и развернулся, подставив кикуйю спину, но дотянулся до пистолета здоровой рукой.

Еще один взмах панга чуть не разрезал его пополам, но лейтенант успел обхватить пальцами рукоятку пистолета и нажать на спусковой крючок. Пуля ударила чернокожего прямо в грудь, и он тоже упал на пол.

— Ты убил меня! — простонал Чельмсвуд. — Зачем кому-то понадобилось меня убивать?

— У вас есть так много, а у нас так мало, — прошептал чернокожий. — Зачем вам понадобилось то, что принадлежит нам?

— Что я тебе сделал? — спросил Чельмсвуд.

— Ты пришел сюда. Этого достаточно, — сказал чернокожий. — Грязный англичанин! — Он закрыл глаза и затих.

— Поганый ниггер! — пробормотал Чельмсвуд и тоже умер.

А снаружи четверо масаи не обратили никакого внимания на шум в здании.

Они даже не взглянули на уходящего маленького кикуйю. Дела низшего по происхождению народа их не касались.

* * *

— Эти замечания насчет превосходства одних членов расы над другими очень трудно понять, — сказал Беллидор. — Ты уверен, что прочитал артефакт правильно, Тот-Кто-Смотрит?

— Я не читаю артефакты, — ответил я. — Я их поглощаю. Становлюсь с ними единым целым. Все, что с ними происходило, переживаю и я. — Я сделал паузу. — Ошибки быть не может.

— Да, понять это довольно трудно, особенно когда речь идет о народе, который когда-то держал под контролем большую часть Галактики. Они действительно считали низшей каждую расу, которую встречали?

— Их поведение говорит о том, что они на самом деле так считали, — сказал Историк. — Они проявляли уважение только по отношению к тем расам, которые оказывали им сопротивление… Но и в этих случаях люди полагали, что, победив их в войне, они докажут собственное превосходство.

— А еще из древних записей нам известно, что примитивный Человек поклонялся неразумным животным, — вставил Экзобиолог.

— Они не должны были выжить в течение такого долгого промежутка времени, — сказал Историк. — Если Человек относился к галактическим народам с таким презрением, насколько худшим должно было быть его отношение к бедным созданиям, с которыми он делил свой мир?

— Возможно, он относился к ним так же, как к моей расе, — предположил я. — Если у них не было ничего, что он хотел, если они не представляли для Человека угрозы…

— У них было то, что он хотел, — сказал Экзобиолог. — Человек был хищником. А животные — мясом.

— И еще земля, — добавил Историк. — Если даже целой Галактики не хватило для того, чтобы удовлетворить желание Человека захватывать новые территории, то подумай, как он не хотел делить с кем-то свой собственный мир.

— Я подозреваю, что на этот вопрос никто никогда не найдет ответа, — сказал Беллидор.

— Если только ответ не находится в одном из оставшихся артефактов, — согласился Экзобиолог.

Я уверен, что это замечание не было направлено на то, чтобы вывести меня из бездействия, но в этот момент я понял, что прошло полдня с тех пор, как я впитал рукоятку ножа, и что я восстановил достаточно сил, чтобы проверить следующий артефакт.

Он представлял собой металлическое перо.

* * *

15 февраля 2103 года:

Ну вот, наконец-то мы здесь! Сверхкрот переправил нас по туннелю из Нью-Йорка в Лондон всего за четыре часа. Но и при этом мы опоздали минут на двадцать, пропустили свой рейс и вынуждены были прождать лишних пять часов до следующего челнока на Хартум. Начиная с этого момента средства нашего передвижения становились все более и более примитивными: реактивные самолеты в Найроби и Арушу, затем — скоростной пригородный поезд до нашего лагеря. В конце концов цивилизованные районы остались далеко позади. Раньше я никогда не видел такого открытого пространства; здесь с трудом можно было представить себе небоскребы ближайшего города Ниерере.

Прослушав ознакомительную речь о том, чего ожидать и как себя вести во время сафари, мы потратили остаток дня на то, чтобы познакомиться со своими компаньонами. Я в группе самый младший: просто такого рода путешествие слишком дорого обходится для людей моего возраста. Конечно, у большинства моих ровесников не было дяди Рубена, который бы умер и оставил им тонну денег. (Ну, не тонну, а примерно восемь унций — именно столько приходится заплатить за участие в сафари. Ха-ха.) Домик был сколочен довольно грубо. Для приготовления пищи использовались причудливые старинные микроволновки, однако большинство из нас собирались питаться в ресторанах. Я узнал, что наибольшей популярностью будут пользоваться японский и бразильский рестораны: первый — из-за самой пищи (настоящая рыба), второй — благодаря всяким развлечениям. Моим соседом по комнате оказался мистер Шибони, пожилой японский джентльмен, который сообщил мне, что ради этого сафари он копил деньги в течение пятнадцати лет.

Он казался очень приятным, добродушным человеком, и я надеялся, что ему удастся успешно преодолеть суровые испытания предстоящего путешествия.

Мне очень хотелось принять душ, просто чтобы проникнуться сутью вещей, но вода здесь — настоящий дефицит, и, похоже, мне придется довольствоваться все тем же привычным сухим химическим душем. Знаю, знаю, он дезинфицирует не хуже, чем смывает грязь, но ведь если бы я хотел все время пользоваться домашними удобствами, то просто остался бы дома и сэкономил 150000 долларов.

* * *

16 февраля:

Сегодня мы встретились с нашим проводником. Не знаю, почему, но он вовсе не соответствовал моим представлениям о том, каким должен быть проводник в африканском сафари. Я ожидал увидеть какого-нибудь седовласого старого ветерана с огромным запасом различных историй, который, возможно, видел живую циветту или антилопу дукер — еще до того, как они полностью исчезли. А перед нами предстал Кевин Оле Тамбаке, молодой, не старше двадцати пяти лет, масаи, одетый в обычный костюм (на нас же было что-то вреде армейского обмундирования). Но, я думаю, этот масаи знает, что ему делать — ведь он прожил в этих местах всю жизнь.

И еще. Не могу не отдать ему должное: Кевин оказался великолепным рассказчиком. Он потратил полчаса, рассказывая нам байки о том, как его народ жил в хижинах, называемых маньятта, об их ритуале вступления во взрослую жизнь, во время которого юноша должен был убить копьем льва. Как будто правительство могло позволить им убивать животных!

Все утро у нас ушло на то, чтобы спуститься в кратер Нгоро-Нгоро. Он представляет собой разрушенную кальдеру, или вулкан, который когда-то был выше самой Килиманджаро. Кевин говорит, что раньше здесь в изобилии водилась дичь, но я не понимаю, как это может быть — во время обвала любое животное, оказавшееся наверху, должно было мгновенно погибнуть.

Думаю, истинной причиной того, что мы туда отправились, было желание избежать проблем, связанных с нашим флаером, и научиться правильно себя вести. Но результат, похоже, получился тот же самый. В двух отделениях не работала система воздушного кондиционирования, обслуживающий механизм не давал правильной температуры для приготовления охлажденных напитков, а один раз, когда нам показалось, будто мы увидели птицу, трое из нас одновременно попытались позвонить по телефону Кевину и вызвали сбой его коммуникационной линии.

После полудня мы отправились в Серенгети. Кевин говорит, что раньше эта долина простиралась аж до кенийской границы, однако теперь она представляет собой примыкающий к кратеру парк площадью всего 20 квадратных миль. Примерно через час после начала похода мы заметили земляную белку, но она успела юркнуть в нору до того, как я отрегулировал голокамеру. И все же она произвела сильное впечатление. Животное было покрыто шерстью различных оттенков коричневого, с темными глазами и пушистым хвостом. Кевин оценил ее вес почти в три фунта и сказал, что таких больших земляных белок он не видел с тех пор, как был ребенком.

Перед тем, как мы вернулись в лагерь, Кевин получил по радио сообщение от другого водителя, который обнаружил двух скворцов, гнездившихся на дереве примерно в восьми милях к северо-востоку от нас. Компьютер нам сообщил, что мы не доберемся туда до темноты, поэтому Кевин отметил это место в памяти и пообещал, что завтра с утра мы отправимся туда в первую очередь.

Я решил пойти в бразильский ресторан и потратил несколько приятных часов, слушая настоящих, живых музыкантов. Что ж, первый полный день в сафари закончился довольно приятно.

* * *

17 февраля:

С рассветом мы вышли на поиски скворцов. Но несмотря на то, что дерево оказалось в положенном месте, птиц мы так и не увидели. Похоже, один из пассажиров (кажется, это был маленького роста человек из Бирмы, но я не уверен) начал жаловаться, потому что Кевин вскоре объявил всему отряду, что мы находимся в сафари, и что нет никакой гарантии того, что нам удастся увидеть какую-то конкретную птицу или животное, и несмотря на то, что он делает для нас все от него зависящее, никто не может сказать точно, где могут прятаться животные.

В это время, пока он говорил, словно из ниоткуда появилась полосатая мангуста почти футовой длины. Казалось, она не обращает на нас никакого внимания. Кевин сказал, что мы выключили мотор, чтобы не напугать животное.

Через минуту-другую все, кто находился с правой стороны нашего летательного аппарата, сделали голографии, и мы стали медленно разворачиваться, чтобы мангусту смогли увидеть и те, кто находился с левой стороны. Но это движение, похоже, испугало зверька, так как через тридцать секунд, а наш маневр занял именно столько, его уже нигде не было видно.

Кевин объявил, что машина сделала снимки мангусты автоматическими голокамерами, и пообещал, что каждый, кто не успел сделать снимок сам, сможет получить копии этих голографий.

Когда мы остановились на ленч, у нас (по крайней мере у правой стороны флаера) было прекрасное настроение. А во время вечерней прогулки мы видели трех желтых ткачиков, которые сооружали на дереве свои шарообразные гнезда.

Кевин оставил нас одних, предупредив, чтобы мы не приближались к дереву ближе, чем на тридцать ярдов, и мы почти час потратили, наблюдая и голографируя птиц.

В общем, день оказался очень хорошим.

* * *

18 февраля:

Сегодня примерно через час после восхода Солнца мы покинули лагерь и отправились на новое место: в Олдувайское ущелье.

Кевин объявил, что оставшиеся два дня мы проведем там. Он сказал, что теперь, когда равнинные земли сплошь покрыты городами и фермами, все оставшиеся крупные звери в основном находятся в ущелье и на его склонах.

Ни один летательный аппарат, даже такой специально оборудованный, как наш, не был в состоянии проложить путь через ущелье. Поэтому мы вышли из флаера и гуськом отправились за Кевином.

Большинство из нас обнаружили, что не отстать от Кевина довольно затруднительно. Он карабкался по камням так, как будто делал это всю жизнь, тогда как я даже не мог вспомнить, когда в последний раз видел лестницу, которая бы не двигалась, когда на нее становишься. Мы шли уже почти полчаса, когда я услышал, как один из членов отряда, идущий одним из последних, вскрикнул и указал на какое-то пятно на дне ущелья. Мы все посмотрели туда и увидели, как кто-то передвигается с феноменальной скоростью.

— Еще одна белка? — спросил я.

В ответ Кевин только улыбнулся.

Человек позади меня сказал, что, по его мнению, это мангуста.

— То, что вы видите, — сказал Кевин, — это дик-дик, последняя оставшаяся в живых африканская антилопа.

— Она большая? — спросила женщина.

— Средних размеров, — сказал Кевин. — В холке дюймов десять высотой.

Представляете — животное высотой десять дюймов он называет средним!

Кевин объяснил, что дик-дик очень строго соблюдают территорию, и эта антилопа не должна находиться далеко от места своего обитания. А значит, если мы будем спокойны и терпеливы (и удачливы тоже), то сможем увидеть ее снова.

Я спросил Кевина, как много в ущелье этих дик-дик. Он почесал голову, немного подумал и предположил, что этих животных здесь около десятка. (А в Йеллоустоуне осталось всего девятнадцать кроликов! Разве удивительно после этого, что все настоящие любители животных отправляются в Африку?) Мы прошли еще час и остановились на ленч. Кевин поведал нам историю этих мест и рассказал о находках доктора Лики. Он высказал предположение, что во время раскопок были найдены далеко не все скелеты, но правительство не хотело больше тревожить зверей в их последнем убежище, поэтому костям придется подождать до тех пор, пока их не извлекут из земли следующие поколения. Проще говоря, это означало, что правительство Танзании не собиралось отказываться от получаемого с трехсот туристов в неделю дохода и отдавать неплохо пополнявшую государственную казну Парковую Систему кучке антропологов. И я не могу винить их за это.

В ущелье начали стекаться другие группы туристов. Мне пришло в голову, что к тому времени, когда мы закончили ленч, «население» сафари составило человек семьдесят. У каждого проводника, похоже, были «свои» отмеченные области, так как я заметил, что мы крайне редко подходили к другим отрядам ближе, чем на четверть мили.

Кевин спросил нас, не хотим ли мы отсидеться в тени до тех пор, пока не спадет дневная жара, но поскольку это был предпоследний день нашего сафари, мы подавляющим большинством голосов решили отправиться сразу, как только закончим трапезу.

Не прошло и десяти минут, как случилась беда. Мы друг за другом спускались по крутому склону; Кевин, как обычно, шел впереди, мы — сразу за ним. И тут я услышал странный хрюкающий звук, а за ним — удивленный крик. Я оглянулся и увидел, как мистер Шибони падает по склону. Очевидно, он потерял опору. Когда он прокатился мимо нас, все услышали хруст ломающихся костей его ноги.

Кевин бросился мистеру Шибони на выручку, но, прежде чем, ему удалось остановить беднягу, сам чуть не свалился в ущелье. Затем он склонился над старым джентльменом и собрался было заняться его ногой, как вдруг острые глаза нашего проводника заметили что-то, ускользнувшее от нашего внимания, и он внезапно бросился по склону вверх, туда, где споткнулся мистер Шибони, присел на корточки и стал что-то изучать. Потом Кевин поднялся, держа в руках какой-то предмет, и спустился к нам. Выглядел он при этом, как сама смерть.

Это была мертвая ящерица, взрослая, почти восемь дюймов длиной, и она была раздавлена ботинком мистера Шибони. Было его падение вызвано тем, что он наступил на ящерицу, или бедное животное просто не успело убраться с дороги, когда японец уже падал — определить было невозможно… но это не имело никакого значения: мистер Шибони был виноват в смерти животного, происшедшей на территории Национального Парка.

Я попытался вспомнить подписанный всеми нами документ, дающий Парковой Системе право сразу же снимать деньги с наших счетов в случае, если мы по любой причине, даже с целью самозащиты, убьем какое-нибудь животное. Я знал, что самый минимальный штраф составлял 50000 долларов, но это — если речь шла о двух самых распространенных птицах. А ящерицы агама и геккон оценивались в семьдесят тысяч.

Кевин поднял ящерицу так, чтобы все могли ее увидеть, и сказал, что если возникнут юридические проблемы, мы все будем свидетелями.

Мистер Шибони застонал от боли, и Кевин сказал, что заниматься ящерицей теперь не имеет смысла, и дал ее мне подержать на то время, пока он наложит на ногу японца шину и вызовет медицинскую бригаду.

Я взял ящерицу в руки и начал внимательно ее изучать. У нее были великолепной формы ноги, длинный элегантный хвост. Однако наибольшее впечатление на меня произвела окраска животного: красноватая голова, голубое тело и серые лапы, причем цвет к их кончикам постепенно светлел. Прекрасное, какое прекрасное создание! Даже мертвое, оно оставалось прекрасным.

После того, как врачи увезли мистера Шибони, Кевин потратил целый час, показывая нам, как действовало тело агамы: как ее глаза могли видеть одновременно в двух направлениях, как когти ящерицы позволяли ей висеть вверх ногами на любой неровной поверхности, как ее челюсти могли разгрызать панцири пойманных насекомых. Наконец, принимая во внимание случившуюся трагедию, а также беспокоясь о самочувствии мистера Шибони, Кевин предложил возвращаться.

Никто не протестовал, так как мы знали, что Кевину предстоят еще несколько часов дополнительной работы. Ему нужно было написать отчет о случившемся и постараться убедить департамент Парка в том, что организовавшая сафари компания не виновата в происшествии, но все равно мы чувствовали себя обманутыми — ведь у нас оставался всего один день! Думаю, Кевин это понимал, так как перед самым возвращением он пообещал, что завтра нас ждет нечто особенное.

Я не мог уснуть полночи, размышляя: что же это может быть? Возможно ли, что наш проводник знает, где находятся другие дик-дик? Или, быть может, окажется истиной легенда о последнем фламинго?

* * *

19 февраля:

Когда мы сегодня утром поднимались на борт флаера, все были страшно возбуждены. Каждый спрашивал Кевина, что же такое «особенное» он нам нынче приготовил, но наш проводник только улыбался и спешил переменить тему разговора. Наконец мы добрались до Олдувайского ущелья и начали спуск, однако на сей раз мы явно направлялись к какому-то определенному месту, Кевин даже не останавливался, чтобы найти дик-дик.

Мы спускались по крутой, извилистой тропинке, спотыкаясь о древесные корни, наши руки и ноги были исцарапаны растущими на кустах колючками. Но никто не жаловался: Кевин настолько уверил всех в том, что впереди нас ожидает большой сюрприз, что на маленькие трудности никто не обращал внимания.

Наконец мы добрались до подножия ущелья и пошли по ровной, но такой же извилистой тропке. Подошло время перекусить, а мы так и не увидели ничего интересного. Пока мы сидели в тени развесистой акации и подкреплялись, Кевин вытащил свою рацию и переговорил с другими проводниками. Одна из групп видела трех дик-дик, другая нашла гнездо сизоворонки, в котором были два только что вылупившихся птенца. В обычное время Кевина, в котором жил сильный дух соперничества, подобные новости заставили бы призвать всех поскорее закончить еду и отправиться в путь, если мы не хотим вернуться в лагерь, увидев меньше, чем остальные; однако на сей раз он только улыбнулся и сказал другим проводникам, что на дне ущелья мы ничего не видели, что дичь, кажется, вся разбежалась — возможно, в поисках воды.

Затем, когда ленч был закончен, Кевин отошел ярдов на пятьдесят и исчез в маленькой пещере, но через мгновение появился снова, держа в руках небольшую деревянную клетку. В ней сидела маленькая коричневая птичка.

Оттого, что мне представилась возможность рассмотреть ее в такой близи, я испытал настоящую дрожь, но кое-кто, как мне показалось, был разочарован тем, каким оказался обещанный сюрприз.

— Вы когда-нибудь видели медоуказчика? — спросил Кевин.

Мы ответили, что никогда, и он объяснил нам, что так называется эта птичка.

Я спросил, почему она так называется, так как она, очевидно, не производит меда и кажется неспособной заменить Кевина в качестве нашего проводника. В ответ Кевин снова улыбнулся:

— Видите, — сказал он, указывая на растущее ярдах в 75 от нас дерево, на одной из низко свисающих ветвей которого располагался огромный пчелиный улей.

— Вижу, — ответил я.

— Тогда смотрите внимательно, — сказал Кевин, открыл клетку и выпустил птичку. Она чуть помедлила, взмахнула крыльями и полетела по направлению к дереву.

— Сейчас он проверяет, есть ли там мед, — объяснил наш проводник, указывая на кружащую над ульем птичку.

— А куда он полетел теперь? — спросил я, когда медоуказчик внезапно направился к руслу реки.

— Чтобы найти себе партнера.

— Партнера? — в замешательстве спросил я.

— Подождите, сами все увидите, — сказал Кевин, садясь и приваливаясь спиной к большому камню.

Мы решили поступить так же и уселись в тени, направив на дерево свои бинокли и голокамеры. Целый час не происходило ничего, и некоторые из нас начали беспокоиться, когда Кевин весь напрягся и вскинул руку в направлении русла реки.

— Там! — прошептал он.

Я посмотрел в указанном направлении и увидел летящую птичку, за которой, пронзительно повизгивая, двигалось необыкновенное черно-белое животное, самое большое из всех, что я видел.

— Кто это? — прошептал я.

— Барсук-медоед, — тихо ответил Кевин. — Все думают, что они вымерли двадцать лет назад, но одна пара нашла-таки прибежище в Олдувае. Это уже четвертое поколение, рожденное здесь.

— Он собирается съесть птичку? — спросил один из туристов.

— Нет, — прошептал Кевин. — медоуказчик приведет его к меду, и после того, как барсук стащит улей на землю и наестся, птичке останется немного меда.

Все произошло так, как и предсказал Кевин. Барсук-медоед вскарабкался по стволу и передней лапой сбросил улей на землю. Затем он слез с дерева и разломал улей, не обращая никакого внимания на укусы пчел. Всю эту фантастическую сцену мы запечатлели своими голокамерами. Когда барсук закончил, он действительно оставил немного меда своему компаньону.

Затем, пока Кевин снова ловил птичку и сажал ее обратно в клетку, мы обсуждали увиденное. Я думаю, медоед весил фунтов сорок пять, однако менее впечатлительные члены нашего отряда оценивали его вес примерно в 36–37 фунтов. Но, сколько бы оно ни весило, животное было просто огромным. Потом спор переключился на то, каким должен быть наш подарок Кевину, поскольку он его определенно заслуживал.

Сейчас, когда я заканчиваю этот дневник своего пребывания в сафари, я все еще дрожу от возбуждения, которое может быть вызвано только встречей с большим зверем в диком уголке природы. До сегодняшнего утра я немного сомневался насчет этого сафари: мне казалось, что я за него переплатил, но теперь я знаю, что каждый пенни был потрачен не напрасно. И еще у меня такое чувство, будто я оставил там часть самого себя, и что теперь я не почувствую себя полностью удовлетворенным до тех пор, пока не вернусь в этот последний бастион дикой природы.

* * *

Лагерь гудел от возбуждения. Уже после того, как мы решили, что сокровищ, которые можно было бы выкопать, не осталось, Близнецы Звездная Пыль нашли три маленьких соединенных проволокой кусочка кости — очевидно, человеческий артефакт.

— Но даты не соответствуют, — сказал Историк, тщательно исследовав кости с помощью своего оборудования. — Это примитивное украшение, такими пользовались дикари, но и сами косточки, и проволока — из того времени, когда Человек уже несколько столетий пользовался космическими путешествиями.

— Ты…

— …сомневаешься в том…

— …что мы нашли это…

— …в ущелье? — спросили Близнецы.

— Я верю вам, — сказал Историк. — Я просто констатирую, что это выглядит как анахронизм.

— Это наша находка, и…

— …она должна быть названа нашим именем.

— Никто не оспаривает вашего права на открытие, — сказал Беллидор. — Просто то, что вы нам принесли, кажется довольно таинственным.

— Дайте это…

— …Тому-Кто-Смотрит, и он…

— …откроет тайну.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал я. — Но прошло совсем немного времени с тех пор, как я впитал граммофонную иглу. Мне нужно отдохнуть и восстановить силы.

— Это…

— …вполне приемлемо.

Мы позволили Морити очистить артефакт от грязи и пыли, а сами в это время рассуждали о том, каким образом примитивный амулет мог существовать в эру межзвездных путешествий. Наконец, Экзобиолог поднялась на ноги.

— Я собираюсь вернуться в ущелье, — объявила она. — Если Близнецы Звездная Пыль сумели найти это, может быть, там остались и другие вещи, которые мы не заметили. В конце концов, это же огромное пространство! — Она сделала паузу и посмотрела на остальных. — Есть ли у кого-нибудь желание пойти со мной?

День подходил к концу, и сопровождать Экзобиолога никто не вызвался. Тогда она развернулась и двинулась вперед по тропинке, ведущей в глубины Олдувайского ущелья.

Когда я почувствовал себя достаточно сильным, чтобы впитать древнее украшение, уже стемнело. Я протянул свою сущность к костям и проволоке, и вскоре слился с ними.

* * *

Его звали Джозеф Меромо, и жить при деньгах ему нравилось гораздо больше, чем испытывать комплекс вины.

Все началось с телефонного разговора с Брюсселем и завуалированного предложения, сделанного главой многонационального конгломерата. Они хотели избавиться от некоего товара. Но им некуда было его деть. Не может ли Танзания помочь преодолеть это затруднение?

Меромо сказал им, что посмотрит, можно ли что-нибудь сделать, но сомневался, что его правительство сможет чем-то помочь.

— Просто попытайся, — пришел ответ.

На самом деле, пришел не только ответ, но и нечто гораздо большее. На следующий день личный курьер вручил ему большущую пачку банкнот крупного достоинства вместе с вежливой запиской, в которой Меромо выражалась благодарность за его усилия в их интересах.

Меромо умел распознавать взятку с первого взгляда (за свою карьеру он получил их немало), но ни разу не видел взяток хотя бы приблизительно такого размера, как эта. И это даже не за помощь, а просто за то, что он выразил согласие воспользоваться своими возможностями.

Ну так, подумал он, почему бы и нет? Что у них там, предположительно, может быть? Пара контейнеров с токсичными отходами? Несколько плутониевых стержней? Их можно зарыть глубоко под землю, и никто об этом не узнает, никто не заинтересуется. Разве не так поступают западные страны?

Конечно, имело место денверское бедствие, когда в результате той маленькой аварии воду из Темзы нельзя было пить в течение почти столетия, но ведь единственной причиной, по которой все стало широко известно, было то, что этот случай оказался исключением, а вовсе не правилом. По всему миру насчитывались тысячи мест захоронения отходов, и 99 % из них не вызвали вообще никаких проблем.

Меромо дал своему компьютеру команду создать над его столом голографическую карту Танзании. Он посмотрел на нее, нахмурился, добавил несколько топографических особенностей и начал усердно ее изучать.

Если он решит им помочь упрятать эту дрянь, чем бы она ни оказалась (а Меромо сказал сам себе, что никакого решения еще не принял), где лучше всего это сделать?

Вдали от берега? Нет, рыбаки через пару минут все выудят, нажалуются журналистам, а те поднимут гвалт, достаточный для того, чтобы его уволили с должности, да и остальная часть правительства, возможно, вынуждена будет уйти в отставку. В этом году их партия не сможет выдержать еще одного скандала.

Провинция Селус? Пять столетий назад, когда она оставалась последним оплотом дикой природы на континенте — может быть, но не сейчас, не в условиях разрастающегося полуавтономного города-штата с населением в двадцать два миллиона человек, который стоит сейчас там, где когда-то не было ничего, кроме слонов и непроходимого колючего кустарника.

Озеро Виктория? Нет. Та же проблема с рыбаками.

Дар-Эс-Салам? Это мысль. Достаточно близко к берегу, чтобы транспортировка не доставила больших сложностей, и место практически пустынное с тех пор, как Додома стала новой столицей государства.

Но в Дар-Эс-Саламе двадцать лет назад, когда Меромо был еще ребенком, произошло землетрясение, и он не мог допустить, чтобы еще один природный катаклизм обнажил или даже разрушил то, что он планировал скрыть.

Он продолжал исследовать карту: Гомбе, Руаха, Иринга, Мбейя, Мтвара, Таренгире, Олдувай…

Меромо остановился и еще раз посмотрел на Олдувай, после чего затребовал дополнительные данные.

Почти в милю глубиной. Это было преимуществом. Животных больше не осталось. Еще лучше. На крутых склонах — никаких поселенцев. В этой области теперь жила лишь горстка масаи, не более двух дюжин семей, к тому же они были слишком высокомерны, чтобы обращать внимание на действия правительства.

В этом Меромо был уверен полностью: он сам был масаи.

Он тянул с этим как можно дольше, почти два года собирая «денежные призы», но наконец назначил им дату поставки.

Меромо выглянул из окна своего офиса на тридцать четвертом этаже и стал смотреть не на суету Додомы, а дальше, на восток, туда, где по его представлениям находилось Олдувайское ущелье.

Казалось, это так просто! Да, он заплатил кучу денег, он затратил непропорционально много средств, но у этих мультинационалов было достаточно денег, чтобы ими сорить. Предполагалось, что это будут несколько дюжин плутониевых стержней, по крайней мере, сам он думал именно так. Откуда ему было знать, что речь шла о сорока двух тоннах радиоактивных отходов?

Вернуть деньги было нельзя. Даже если бы он этого захотел, вряд ли можно было ожидать, что они уберутся восвояси и утащат весь этот смертоносный груз обратно на свою землю. Возможно, это и было безопасно, но ведь никто не может знать…

Мысли об этом деле преследовали Меромо целыми днями и, что гораздо хуже, они перестали его оставлять по ночам, появляясь в разных вариантах в его снах. Иногда это были аккуратно запечатанные контейнеры, иногда — часовые бомбы, временами он видел уже случившееся бедствие и тогда его мысленному взору представали обуглившиеся тела детишек масаи, лежащие на краю ущелья.

Почти восемь месяцев Меромо в одиночку сражался со своими кошмарами, но в конце концов он понял, что нуждается в помощи. Сны теперь уже не только мучили его по ночам, но даже начали вторгаться в его дни. Он сидит на встрече в правительстве, и внезапно ему начинает казаться, что он находится среди истощенных, покрытых язвами тел олдувайских масаи. Он читает книжку, и вдруг ему начинает казаться, что слова в ней меняются и он читает о том, как Джозеф Меромо приговорен к смерти за свою жадность. Он смотрит голофильм о крушении Титаника, и вдруг видит какой-нибудь из вариантов бедствия в Олдувайском ущелье.

Наконец, он не выдержал и обратился к психиатру. А поскольку Меромо был масаи, он позаботился о том, чтобы психиатр принадлежал тому же племени.

Боясь натолкнуться на презрение доктора, Меромо не стал подробно рассказывать о том, что было причиной кошмаров, и через полгода тщетных попыток его вылечить психиатр заявил, что больше он ничего сделать не может.

— Значит, эти сны останутся моим проклятием навсегда? — спросил Меромо.

— Может быть, и нет, — сказал психиатр. — Я не могу вам помочь, но есть один человек, который, вполне вероятно, сумеет это сделать.

Он порылся в столе и нашел там маленькую белую карточку. На ней было написано всего одно слово: МУЛЕВО.

— Это его визитная карточка, — сказал психиатр. — Возьмите ее.

— На ней нет адреса и не указано никакого способа связаться с ним, — сказал Меромо. — Как же я его найду?

— Он сам найдет вас.

— Вы сообщите ему мое имя?

Психиатр покачал головой:

— Мне не придется это делать. Просто держите карточку при себе. Он будет знать, когда вам потребуются его услуги.

Меромо почувствовал себя так, будто стал предметом шутки, соли которой он не понял, однако он послушно спрятал визитку в карман и вскоре забыл о ней.

Двумя неделями позже, когда Меромо потягивал виски в баре, пытаясь как можно дальше отложить возвращение домой и ночной сон, к нему приблизилась маленькая женщина.

— Вы Джозеф Меромо? — спросила она.

— Да.

— Пожалуйста, пройдемте со мной.

— Зачем? — подозрительно спросил он.

— У вас есть дело к Мулево, не так ли? — спросила она.

Меромо пошел за ней, хотя бы для того, чтобы избежать возвращения домой. Ему с трудом верилось, что этот таинственный человек без имени, но с фамилией, сможет ему помочь. Они вышли на улицу, повернули налево и прошли в тишине три квартала. Затем они повернули направо и вскоре остановились у парадной двери состоящего из стекла и стали небоскреба.

— Шестьдесят третий этаж, — сказала она. — Он вас ждет.

— Вы не идете со мной? — спросил Меромо.

Она покачала головой:

— Моя работа закончена. — Она повернулась и исчезла в ночи.

Меромо поднял голову и посмотрел на здание. Оно ему показалось жилым домом. Он подумал, есть ли у него выбор, в конце концов пожал плечами и вошел в вестибюль.

— Вы пришли к Мулево, — сказал привратник. Это не было вопросом. — Идите к левому подъемнику.

Меромо сделал так, как ему было сказано. Лифт был отделан лакированным деревом, в нем стоял свежий сладковатый запах. Подъемник срабатывал по голосовой команде и быстро доставил его на шестьдесят третий этаж. Выйдя из лифта, Меромо обнаружил, что находится в коридоре с изящными декорациями, стеновыми панелями из эбенового дерева и продуманно расположенными зеркалами. Он прошел мимо трех дверей без каких-либо пометок, раздумывая, как ему определить, какая из них ведет в апартаменты Мулево, и наконец подошел к двери, которая была чуть приоткрыта.

— Входи, Джозеф Меромо, — произнес оттуда хриплый голос.

Меромо открыл дверь, шагнул внутрь и растерянно замигал.

На рваном коврике сидел старик, одетый только в красного цвета ткань, собранную в складки на его плече. Стены были покрыты тростниковыми циновками, в камине стоял котел, в котором кипело что-то неприятно пахнущее.

Единственное освещение в комнате давал висевший на стене факел.

— Что это такое, — спросил Меромо, готовый отступить обратно в коридор, если старик окажется таким же странным, как и все, что его окружало.

— Подойди и сядь рядом со мной, Джозеф Меромо, — сказал старик. — Это наверняка не так страшно, как твои кошмары.

— Что вы знаете о моих кошмарах? — требовательно спросил Меромо.

— Я знаю, что они у тебя есть. Я знаю о том, что зарыто на дне Олдувайского ущелья.

Меромо быстро прикрыл дверь.

— Кто вам сказал?

— Никто мне не говорил. Я посмотрел в твои сны и тщательно их исследовал, пока не нашел правду. Подойди и сядь.

Меромо приблизился туда, куда указывал старик, и аккуратно сел, стараясь не собрать слишком много грязи на свой свежевыглаженный костюм.

— Вы Мулево? — спросил он.

Старик кивнул:

— Я Мулево.

— Откуда вы узнали все эти вещи обо мне?

— Я лайбон, — сказал Мулево.

— Колдун?

— Это искусство умирает, — ответил Мулево. — Я последний, кто его применяет на практике.

— Я думал, что лайбоны накладывают заклинания и проклятия.

— Они и снимают проклятия тоже, а твои ночи — и дни тоже — прокляты, не так ли?

— Кажется, вы знаете об этом все.

— Я знаю, что ты совершил ужасную вещь, и что тебя преследуют не только духи содеянного тобой, но и духи будущего.

— И вы можете положить конец этим снам?

— Именно для этого я тебя сюда вызвал.

— Но раз я совершил такую жуткую вещь, почему вы хотите мне помочь?

— Я не занимаюсь делами морали. Я здесь только для того, чтобы помочь масаи.

— А как насчет тех масаи, которые живут в ущелье? — спросил Меромо. — Тех, что преследуют меня в моих снах?

— Когда они попросят о помощи, я помогу и им.

— Вы можете сделать так, чтобы то вещество, которое зарыто на дне ущелья, исчезло?

Мулево покачал головой:

— Я не могу изменить уже сделанное. Я не могу даже смягчить твое чувство вины, так как это просто вина. Все, что я могу сделать — это изгнать духов из твоих снов.

— Я расплачусь за это.

Наступила неловкая тишина.

— Что я теперь должен делать? — спросил Меромо.

— Принеси мне награду, соответствующую значимости той услуги, которую я тебе окажу.

— Я могу вам выписать чек прямо сейчас, или перевести деньги со своего счета на ваш.

— У меня и так гораздо больше денег, чем мне нужно. Мне нужна награда.

— Но…

— Принеси мне ее завтра ночью, — сказал Мулево.

Меромо уставился на старого лайбона и смотрел на него целую минуту, затем встал и, не сказав больше ни слова, вышел.

На следующее утро он позвонил на работу и сказал, что болен, после чего отправился в два лучших в Додоме антикварных магазина. Наконец он нашел то, что искал, записал это на свой личный счет и унес домой. Он боялся заснуть перед обедом, поэтому все оставшееся время читал книгу. Затем он быстро поел и вернулся в апартаменты Мулево.

— Что ты мне принес? — спроси Мулево.

Меромо положил сверток перед стариком.

— Головной убор, сделанный из шкуры льва, — ответил он. — Мне сказали, что его носил сам Сендайо, величайший из всех лайбонов.

— Он его не носил, — сказал Мулево, даже не развернув упаковку. — Тем не менее этой награды мне достаточно. — Он запустил руку под свое красное одеяние, вытащил маленькое ожерелье и надел его на Меромо.

— Для чего это? — спросил Меромо, изучая ожерелье. Оно было сделано из маленьких косточек, соединенных проволокой.

— Когда ты сегодня ночью ляжешь спать, обязательно надень его, — объяснил старик. — Оно вберет в себя все твои видения. Потом, завтра, ты должен отправиться в Олдувайское ущелье и бросить это ожерелье вниз, на дно, чтобы видения смогли лечь рядом с реальностью.

— И это все?

— Это все.

Меромо вернулся к себе, надел ожерелье и лег спать. В эту ночь видения оказались еще страшнее, чем бывали до сих пор.

Утром он положил ожерелье в карман и улетел на правительственном самолете в Арушу. Там он нанял наземную повозку, и двумя часами позже стоял на краю ущелья. Ни одного признака захоронения веществ не было видно.

Меромо взял ожерелье в руку и швырнул его с края ущелья вниз.

На следующую ночь кошмары исчезли.

* * *

Через 134 года могучая Килиманджаро содрогнулась, дремавший долгие годы вулкан вновь вернулся к жизни.

В сотне миль от него земля на дне Олдувайского ущелья разверзлась, и три освинцованных контейнера разрушились.

К этому времени Джозеф Меромо был уже давно мертв и, к великому сожалению, на свете не осталось ни одного лайбона, который мог бы помочь всем тем, кто теперь вынужден был жить с кошмарами Джозефа Меромо.

* * *

Я изучал ожерелье в своей комнате, а когда вышел из нее, то обнаружил, что в лагере царит суматоха.

— Что случилось? — спросил я Беллидора.

— Экзобиолог не вернулась из ущелья, — ответил он.

— Как долго ее нет?

— Она ушла прошлой ночью, на закате. Сейчас уже утро, и она до сих пор не вернулась и не попыталась связаться с нами по коммуникатору.

— Мы боимся…

— …что она могла…

— …упасть и — …утратить подвижность. Или даже…

— …потерять сознание… — сказали Близнецы Звездная Пыль.

— Я отправил на ее поиски Историка и Оценщика, — сказал Беллидор.

— Я тоже могу помочь, — предложил я.

— Нет, ты должен исследовать последний артефакт, — сказал он. — Когда проснется Морити, я пошлю его.

— А как насчет Мистика? — спросил я.

Беллидор посмотрел на Мистика и вздохнул:

— С того момента, как мы приземлились на эту планету, она не сказала ни слова. По правде говоря, я не понимаю, в чем заключается ее функция. Во всяком случае, я не знаю, как с ней общаться.

Близнецы Звездная Пыль вместе топнули ногами, подняв два облачка красноватой пыли.

— Это кажется нелепым… — сказал один из них.

— …что мы смогли обнаружить самый маленький артефакт… — продолжил второй.

— …но не можем найти…

— …целого Экзобиолога.

— Почему вы не помогаете ее искать? — спросил я.

— У них закружились головы, — объяснил Беллидор.

— Мы обыскали…

— …весь лагерь, — защищаясь, произнесли они.

— Я могу отложить впитывание последнего предмета до завтра и помочь в поисках, — вызвался я.

— Нет, — ответил Беллидор. — Я послал за кораблем. Завтра мы покинем это место, и я хочу, чтобы все наши основные находки к этому времени были изучены. Это моя работа — найти Экзобиолога; а твоя работа — прочесть историю последнего артефакта.

— Ну, раз ты этого желаешь, — сдался я. — Где артефакт?

Он подвел меня к столу, за которым сидели Историк и Оценщик, изучавшие какой-то предмет.

— Даже я знаю, что это такое, — сказал Беллидор. — Неиспользованный патрон. — Он сделал паузу. — Помимо того факта, что мы не нашли никаких человеческих артефактов в более поздних слоях, я могу сказать, что этот предмет уникален, пуля, которой человек решил не стрелять.

— Когда ты говоришь такими словами, это уже возбуждает любопытство, — признал я.

— Ты…

— …собираешься его изучить…

— …прямо сейчас? — тревожно спросили Близнецы Звездная Пыль.

— Да, собираюсь, — сказал я.

— Подожди! — в унисон закричали они.

Я остановился над патроном, а Близнецы начали пятиться назад.

— Мы не имеем в виду…

— …никакого неуважения…

— …но смотреть, как ты изучаешь артефакты…

— …очень неприятно.

С этими словами они выбежали за дверь и спрятались за одним из лагерных строений.

— А как же ты? — спросил я Беллидора. — Разве ты не хочешь, чтобы я подождал, пока ты уйдешь?

— Вовсе нет, — ответил он. — Разнообразие я нахожу замечательным. С твоего позволения, я бы хотел остаться и понаблюдать.

— Как пожелаешь, — сказал я, позволяя своему телу растечься вокруг патрона, пока тот не станет частью меня самого, пока его история не станет моей историей, пока я не увижу ее так же ясно, как будто это все это случилось со мной только вчера…

* * *

— Они идут!

Томас Найкосиаи посмотрел на свою жену поверх стола.

— А разве были какие-нибудь сомнения в том, что они придут?

— Это глупо, Томас! — сказала она. — Они заставят нас уйти, а поскольку мы ни к чему не подготовились, нам придется оставить всю нашу собственность.

— Никто никуда не уйдет, — сказал Найкосиаи.

Он встал и направился к шкафу.

— Оставайся здесь, — сказал он, надел свой длинный мундир и маску. — Я встречу их снаружи.

— Это грубо и жестоко — заставить их ждать снаружи, когда они прошли такой путь.

— Их сюда не приглашали, — сказал Найкосиаи. Он порылся в шкафу и вытащил ружье, которое было прислонено к задней стенке, затем закрыл шкаф, вышел через шлюз и появился на переднем крыльце.

Шесть человек, все в защитных одеждах и масках для фильтрации воздуха, шагнули ему навстречу.

— Время пришло, Томас, — сказал самый высокий из них.

— Ваше время — может быть, — ответил Найкосиаи, небрежно держа ружье поперек груди.

— Время для всех нас, — ответил высокий человек.

— Я никуда не пойду. Здесь мой дом. Я его не оставлю.

— Это место — отвратительный гнойник, как, впрочем, и вся страна. Мы уходим.

Найкосиаи покачал головой:

— Мой отец родился на этой земле, и его отец тоже, и отец его отца. Вы можете бежать от опасности, если хотите, но я останусь и буду с ней сражаться.

— Как ты сможешь противостоять радиации? — спросил высокий. — Ты пустишь в нее пулю? Как ты сможешь сражаться с воздухом, который перестанет быть пригодным для дыхания?

— Уходите, — сказал Найкосиаи, у которого не было ответов на эти вопросы. Вернее, ответ был только один: убеждение, что он никогда не оставит свой дом. — Я не требую, чтобы вы остались. Не требуйте и вы, чтобы я ушел.

— Но это ради твоего же блага, Найкосиаи, — настаивал другой человек. — Если твоя собственная жизнь для тебя ничего не значит, подумай о своей жене. Как долго еще она сможет дышать этим воздухом?

— Достаточно долго.

— Почему бы не позволить решать ей?

— Я отвечаю за свою семью.

Вперед вышел человек, который был старше остальных.

— Она моя дочь, Томас, — сурово сказал он. — Я не позволю тебе приговорить ее к той жизни, которую ты избрал для себя. И своим внукам я тоже не позволю остаться здесь.

Старик сделал еще один шаг к крыльцу, и дуло ружья мгновенно оказалось направлено на него.

— Дальше ни шагу, — сказал Найкосиаи.

— Они масаи, — упрямо произнес старик. — Они должны пойти вместе с другими масаи к нашему новому миру.

— Ты не масаи, — презрительно сказал Найкосиаи. — масаи не покидали землю своих предков ни когда чума уничтожала их стада, ни когда пришел белый человек, ни когда правительство продало их земли. Масаи никогда не сдаются. Я — последний масаи.

— Томас, будь благоразумен. Как ты можешь не сдаться миру, который больше не является безопасным для живущих в нем людей? Пойдем с нами, на Нью-Килиманджаро.

— Масаи не убегают от опасности, — сказал Найкосиаи.

— Я скажу тебе, Томас Найкосиаи, — сказал старик, — что я не позволю тебе приговорить мою дочь и внуков к жизни в этой дыре. Последний корабль отправляется сегодня утром. Они должны быть на его борту.

— Они останутся со мной, чтобы создать новую нацию масаи.

Шестеро пошептались между собой, после чего их предводитель снова поднял взгляд на Найкосиаи.

— Ты совершаешь ужасную ошибку, Томас, — сказал он. — Если ты передумал, на корабле найдется место и для тебя.

Они развернулись, чтобы уйти, но старик остановился и снова повернулся к Найкосиаи.

— Я вернусь вместе с дочерью, — сказал он.

Найкосиаи сделал выразительный жест ружьем:

— Я буду тебя ждать.

Старик развернулся и ушел вместе с остальными, и Найкосиаи вернулся в дом через шлюз. Кафельный пол источал запах дезинфицирующего средства.

Взгляд, брошенный на телевизионную установку, как всегда, вызвал в нем оскорбленное чувство. Жена ждала его на кухне, среди нескольких дюжин всяких безделушек, которые она приобрела за долгие годы.

— Как ты можешь с таким неуважением разговаривать со Старейшинами? — спросила она. — Ты опозорил нас.

— Нет! — резко ответил он. — Они нас опозорили. Тем, что ушли.

— Томас, в этих полях ты не сможешь ничего вырастить. Животные все умерли. Ты не можешь даже дышать воздухом без фильтровочной маски. Почему ты настаиваешь на том, чтобы мы остались?

— Это земля наших предков. Мы ее не оставим.

— Но все остальные…

— Они могут поступать так, как им заблагорассудится, — прервал Томас жену. — Энкаи рассудит их, так же как и всех нас. Я не боюсь встречи со своим Создателем.

— Но почему ты должен встретиться с ним так скоро? — настаивала она. — Ты видел ленты и диски с фильмами о Нью-Килиманджаро. Это прекрасный, полный зелени мир, в котором много рек и озер.

— Когда-то Земля тоже была полна зелени, и на ней было много рек и озер, — сказал Найкосиаи. — Они превратили этот мир в руины. Они сделают то же самое и со следующим миром.

— Даже если это произойдет, мы будем уже давно мертвы, — сказала она. — Я хочу отправиться с ними.

— До сих пор мы все это выдерживали.

— И всегда подчинялись приказу, без всякого согласия, — сказала она.

Затем ее голос смягчился.

— Томас, перед тем, как я умру, я хочу хотя бы раз увидеть воду, которую можно пить, не добавляя никаких химикалий. Я хочу увидеть антилопу, пасущуюся на зеленой лужайке. Я хочу выйти из дома, не защищая себя от воздуха, которым дышу.

— Со временем он очистится.

Она покачала головой:

— Я люблю тебя, Томас, но я не могу остаться здесь, и не могу оставить здесь наших детей.

— Никто не заберет от меня моих детей! — выкрикнул он.

— Я не позволю тебе лишить наших сыновей их будущего только потому, что тебя не заботит твое собственное!

— Их будущее здесь, в стране, где масаи жили всегда.

— Пожалуйста, папа, пойдем с нами, — произнес за его спиной тоненький голосок. Найкосиаи повернулся и увидел двоих сыновей, восьми и пяти лет от роду, стоявших в дверях спальни и глядевших на него.

— Что ты им сказала? — подозрительно спросил Найкосиаи.

— Правду, — ответила жена.

Он повернулся к мальчикам:

— Подойдите сюда, — сказал он, и они направились к нему.

— Кто вы такие? — спросил он.

— Мальчики, — ответил тот, что младше.

— А еще кто?

— Масаи, — сказал старший.

— Верно, — проговорил Найкосиаи. — вы произошли от расы гигантов. Было время, когда вы могли взобраться на самую вершину Килиманджаро, и вся земля, куда бы вы ни посмотрели, принадлежала бы нам.

— Но это было так давно, — сказал старший мальчик.

— Когда-нибудь она снова станет нашей, — сказал Найкосиаи. Вы должны помнить, кто вы такие, сын мой. — Вы — потомки Лийо, который убил сто львов одним только копьем. Вы — потомки Нелиона, который возглавлял войну против белых и выкинул их из Ущелья. Вы — потомки Сендайо, величайшего из всех лайбонов. Когда-то и кикуйю, и вакамба, и лумбва — все трепетали в страхе при одном только упоминании слова «масаи». Это — ваше наследие, не отворачивайтесь от него!

— Но кикуйю и другие племена — все ушли.

— Какое это имеет значение для масаи? Мы противостояли не просто отдельным кикуйю или вакамба, но всем людям, которые пытались заставить нас изменить наши пути. Даже после того, как европейцы завоевали Кению и Танганьику, они так и не смогли поработить масаи. Когда пришла Независимость и все остальные племена ринулись в города, понадевали костюмы и стали во всем подражать европейцам, мы оставались теми, кем были всегда. Мы надевали только то, что нам нравилось и жили там, где нам нравилось, потому что имели честь быть масаи. Неужели это для тебя не имеет никакого значения?

— Разве мы перестанем быть масаи оттого, что уедем на новый мир? — спросил старший мальчик.

— Да, — твердо сказал Найкосиаи. — Между масаи и этой землей имеется прочная связь. Мы определяем ее, а она определяет нас. Земля — это то, ради чего мы всегда должны драться, то, что мы всегда должны защищать.

— Но теперь она больна, — сказал мальчуган.

— Если я заболею, разве ты оставишь меня? — спросил Найкосиаи.

— Нет, папа.

— Так же, как ты не покинешь меня во время моей болезни, так и мы не оставим землю, когда болеет она. Когда ты что-то любишь, когда это является частью тебя самого, ты не оставишь это лишь потому, что оно больно. Ты останешься и будешь сражаться еще отчаяннее, чтобы его вылечить, чем бился, когда хотел его завоевать.

— Но…

— Поверь мне, — сказал Найкосиаи. — Разве я когда-нибудь советовал тебе сделать зло?

— Нет, папа.

— И сейчас я тебя не обманываю. Мы — народ, избранный Энкаи. Мы живем на земле, которую Он нам дал. Разве ты не видишь, что мы должны остаться здесь, чтобы выполнить завет Энкаи?

— Но я больше никогда не увижу своих друзей! — заплакал младший сын.

— Ты найдешь новых друзей.

— Где? — крикнул мальчик. — Все ушли!

— Прекрати сейчас же! — резко сказал Найкосиаи. — Масаи не плачут.

Мальчик продолжал всхлипывать, и Найкосиаи посмотрел на свою жену.

— Это твоя работа, — сказал он. — Ты его разбаловала.

Она пристально посмотрела в его глаза:

— Пятилетним мальчикам позволительно плакать.

— Только если они не масаи, — ответил он.

— Значит, он больше не масаи, и ты не можешь возражать против того, чтобы он отправился со мной.

— Я тоже хочу улететь! — крикнул восьмилетний мальчуган и, в свою очередь, выдавил несколько слезинок.

Томас Найкосиаи посмотрел на свою жену и детей, внимательно посмотрел, и вдруг понял, что совсем их не знает. Она вовсе не походила на ту спокойную, воспитанную в традициях его народа девушку, на которой он женился девять лет назад. А эти тихо всхлипывавшие мальчишки отнюдь не были наследниками Лийо и Нелиона.

Томас подошел к двери и открыл ее.

— Идите на свой новый мир вместе с остальными черными европейцами, — прорычал он.

— А ты пойдешь снами? — спросил старший сын.

Найкосиаи повернулся к жене:

— Я даю тебе развод, — сказал он холодно. — Того, что было между нами, больше не существует.

Он подошел к сыновьям:

— Я отрекаюсь от вас. Отныне я вам не отец, вы больше мне не сыновья. А теперь идите!

Его жена одела мальчиков и нацепила на них маски, затем оделась сама.

— Перед рассветом я пришлю нескольких человек за моими вещами, — произнесла она.

— Если кто-нибудь вторгнется на мою территорию, я его убью, — сказал Найкосиаи.

Она пристально посмотрела на него, ее взгляд не выражал ничего, кроме ненависти. Затем она взяла детей за руки, вывела их из дома и повела по длинной дороге к ожидавшему их кораблю.

Найкосиаи, полный яростного напряжения, несколько минут мерял шагами дом. Наконец он остановился возле шкафа, нацепил одежду и маску, вытащил ружье и вышел через шлюз на крыльцо дома. Видимость была, как всегда, слабой, и он вышел на дорогу, чтобы посмотреть, не приближается ли кто-нибудь к его дому.

Никаких признаков движения заметно не было. Томас был даже слегка разочарован. Он хотел показать им всем, как масаи умеют защищать свою собственность.

Внезапно до него дошло, что масаи защищают свою собственность совсем не так. Тогда он подошел к краю ущелья, открыл затвор и побросал патроны в пустоту, один за одним. Затем он поднял ружье высоко над головой и швырнул его следом. Далее полетели мундир, маска и, наконец, одежда и обувь.

Томас вернулся в дом и вытащил сундук, в котором хранились памятные вещи, собранные им за всю жизнь. В нем он нашел то, что искал: простой кусок красной материи. Томас накинул его на плечо.

Затем он сходил в ванную и покопался среди косметических принадлежностей жены. Это заняло почти полчаса — найти нужную комбинацию, но когда он вышел, его волосы были красными, словно покрытыми глиной.

Он остановился возле камина и взял висевшее на стенке копье. Семейное предание утверждало, что этим копьем однажды воспользовался сам Нелион.

Томас не был уверен, правда ли это, но копье было определенно масайским, за прошедшие века многократно покрытым кровью в сражениях и на охоте.

Найкосиаи вышел в дверь и расположился перед домом — его маньяттой.

Он прочно уперся ногами в больную землю, пристроил тупой конец копья рядом со своей правой ногой и стал внимательно наблюдать. Кто бы ни спустился теперь по дороге — банда черных европейцев, стремящихся разграбить его владения, вынырнувший из глубины веков лев, шайка нанди или лумбва, жаждущих крови врага — они обнаружат, что он готов к их приему.

* * *

Они вернулись на следующее утро, сразу после восхода Солнца, надеясь все же убедить Томаса улететь на Нью-Килиманджаро. И нашли его там — последнего масаи, с разорванными от отравленного воздуха легкими, неподвижно сидевшего с копьем в руках на пороге своего дома. Его мертвые глаза гордо глядели сквозь давно исчезнувшую саванну в поисках неведомого врага, которого мог увидеть только он.

* * *

Я отпустил патрон, силы и эмоции оставили меня почти полностью.

Так вот, оказывается, как закончилась жизнь Человека на Земле, может быть, менее чем в миле от того места, где она началась. Так гордо… и так глупо! Какая высокая в этом мораль, и какая дремучая дикость! Я-то надеялся, что этот артефакт окажется последним кусочком головоломки, а он лишь добавил новых тайн этой причудливой и замечательной расе!

За их стремлением добиваться своей цели не стояло ничего. У меня такое чувство, что в тот самый миг, когда первый примитивный человек поднял голову и увидел звезды, дни безмятежного мира и свободы для Галактики были сочтены.

И еще: они вышли к звездам, имея не только стремление к цели, свои ненависть и свои страхи, но и свои технологию и медицину, своих героев и злодеев.

Большинство галактических рас были окрашены Создателем в пастельные тона, Человек же светился яркими, истинными цветами.

Мне было над чем подумать, когда я вернулся в свое жилище, чтобы восстановить силы. Не знаю, как долго я лежал, сонный и неподвижный, восстанавливая энергию, но, должно быть, времени прошло немало, поскольку настала ночь, и успела закончиться перед тем, как я почувствовал себя способным присоединиться к отряду.

Едва выйдя из своего жилища и направившись к центру лагеря, откуда-то со стороны ущелья я услышал пронзительный крик. Через мгновение появился Оценщик, на щупе которого болтался большой мешок.

— Что это ты нашел? — спросил Беллидор, и я внезапно вспомнил, что пропала Экзобиолог.

— Я даже боюсь предположить, — кладя мешок на стол, ответил Оценщик.

Все члены отряда собрались вокруг и начали вытаскивать из мешка различные предметы: испачканный кровью покореженный коммуникатор, сломанный движущийся экран, который Экзобиолог использовала, чтобы защищать голову от солнечных лучей, кусок одежды и, наконец, одну матово блестящую белую кость.

Кость мгновенно оказалась на столе, и Мистик начала кричать. Мы были так шокированы, что замерли в неподвижности, не только из-за внезапности ее реакции, но и потому, что это был первый признак жизни, поданный ею с того момента, как она присоединилась к нашему отряду. Она продолжала глядеть на кость и кричать, а затем, не успели мы задать ей вопрос или убрать кость из поля зрения, Мистик лишилась чувств.

— Не думаю, что у кого-то остались сомнения относительно того, что произошло, — сказал Беллидор. — Существа поймали Экзобиолога где-то по пути в ущелье и убили ее.

— Может быть…

— …даже съели, — сказали Близнецы Звездная Пыль.

— Я рад, что мы сегодня улетаем, — продолжал Беллидор. — Даже спустя все эти тысячелетия, дух Человека продолжает владеть этим миром и разрушать его. Эти неуклюжие создания не могут быть хищниками: на Земле не осталось больше животных, которые были бы годны на мясо. Но при первом удобном случае они напали на Экзобиолога и употребили себе на еду ее плоть. У меня такое неприятное чувство, что если бы мы остались здесь еще ненадолго, нас тоже бы разрушило варварское наследие этого мира.

Мистик пришла в сознание и снова начала кричать. Близнецы Звездная Пыль мягко проводили беднягу в ее жилище, где ввели ей успокоительное.

— Думаю, мы можем сделать официальный анализ, — сказал Беллидор. Он повернулся к Историку. — Будь добр, проверь кость своими инструментами и скажи нам, действительно ли она является тем, что осталось от Экзобиолога.

Объятый ужасом, Историк уставился на кость.

— Она была моим другом! — в конце концов сказал он. — Я не могу прикоснуться к этой кости так, как к любому другому предмету.

— Мы должны знать наверняка, — сказал Беллидор. — Если это не является частью Экзобиолога, тогда у нас есть шанс, маленький, но все-таки шанс на то, что твой друг еще жива.

Тогда Историк потянулся к кости, но резко отдернул руку:

— Я не могу!

Беллидор повернулся ко мне:

— Тот-Кто-Смотрит, — сказал он. — У тебя достаточно сил, чтобы проверить ее?

— Да, — ответил я.

Все отодвинулись, чтобы дать мне место. Я позволил своей массе медленно покрыть кость и впитал ее. Я пережил ее историю, почувствовал все эмоции, и наконец выпустил кость и отодвинулся от нее.

— Это Экзобиолог, — сказал я.

— Как выглядит обряд похорон у ее расы? — спросил Беллидор.

— Кремация, — ответил Оценщик.

— Тогда мы разведем огонь и превратим в пепел останки нашего друга, и пусть каждый из нас прочтет молитву, чтобы ее душа смогла спокойно отправиться по Пути в Вечность.

Так мы и поступили.

* * *

Чуть позже в этот день прилетел корабль и забрал нас с планеты. И только сейчас, будучи достаточно далеко от Земли и ее влияния, я могу воссоздать то, что узнал тем последним утром. Я солгал Беллидору — ради всего отряда — так как с того самого момента, как я сделал свое открытие, я знал, что моей главной задачей является как можно быстрее забрать всех нас с Земли. Если бы я сказал им правду, один из них, или даже несколько, решили бы остаться, так как все они — ученые с любознательным, пытливым мозгом, и я никогда не сумел бы им объяснить, что пытливый любознательный мозг абсолютно не соответствует тому, что я обнаружил в своем седьмом, и последнем, взгляде на Олдувайское ущелье.

Кость не была частью Экзобиолога. Историк, и даже Морити, узнали бы о том, что им не будет страшно исследовать ее. На самом деле это была берцовая кость Человека.

Человек вымер пять тысяч лет назад. По крайней мере, столько прошло с тех пор, когда мы, граждане Галактики, пришли, чтобы его понять. Но те нескладные, неуклюжие ночные создания, которых, казалось, так привлекали огни нашего лагеря, и были тем, чем стал Человек. Даже та грязь и радиация, которыми он покрыл свою планету, не смогли его убить. Они просто изменили Человека до такой степени, что мы больше не могли его узнать.

Думаю, я мог сообщить всем простые факты: что племя этих псевдолюдей загнало Экзобиолога вниз, в ущелье, напало на нее и, увы, съело. В конце концов, это не первые хищники, найденные в многочисленных мирах Галактики.

Но когда я слился с костью в единое целое, когда я почувствовал, как она раз за разом с силой опускается на голову и плечи нашего компаньона, я испытал чувство необыкновенной силы, чувство такого ликования, какого до сих пор не испытывал никогда. Внезапно я увидел мир глазами владельца кости. Я видел, как он убивал своего приятеля, чтобы создать это оружие, видел, как он планировал разграбить тела слабых и стариков, чтобы создать новое. Я видел картины завоевания других племен, живущих поблизости от ущелья.

И наконец, в момент триумфа, мы с ним вместе смотрели на небо, и твердо знали: когда-нибудь все, что мы видим, будет принадлежать нам.

С этим знанием я живу уже два дня. Не представляю себе, с кем я могу его разделить. Ведь это совершенно безнравственно — уничтожать целую расу только из-за ее бескрайних мечтаний и безжалостности ее амбиций.

Но это — раса, которая отказывается умирать, и каким-то образом я должен предупредить всех остальных, живущих в гармонии вот уже пять тысячелетий.

Так будет не всегда.

Content

Майк Резник
Семь взглядов на Олдувайское ущелье