Б.В. Соколов

ТАЙНЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Выпуская в свет книгу Бориса Соколова, автора книг «Цена победы», «Тайны финской войны», «Неизвестный Жуков», «Охота на Сталина, охота на Гитлера» и многих других, мы прекрасно сознаем, что она вызовет массу противоречивых чувств и далеко не однозначные отклики со стороны читателей. Издательство отнюдь не во всем разделяет взгляды историка, но полагает, что тот ценный и интересный фактический материал, который приведен в его книге, должен быть вынесен на суд общественности.

Книгу составили отдельные статьи и доклады на международных конференциях. Они публиковались в разное время и по разному поводу, поэтому неизбежно содержат отдельные повторы. Издательство, однако, сочло возможным сохранить первоначальные тексты, чтобы показать, как и когда те или иные факты и аргументы вводились в научный оборот. Многое здесь основано на оригинальных, впервые публикуемых архивных документах, позволяющих по-новому взглянуть на ключевые проблемы войны.

Издательство сомневается в справедливости некоторых выводов и оценок, содержащихся в исследованиях Соколова. Это касается и полководческого искусства маршала Жукова, и хода и исхода Курской битвы, и утверждения, что от поражения нас спас ленд-лиз, и того, что в книге на одну доску ставятся Гитлер и Сталин. Нельзя спокойно принять и сомнение в реальных обстоятельствах ряда подвигов, совершённых советскими людьми в годы войны, будь то подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев или подвиг Александра Матросова. Мы убеждены, и это убеждение разделяет автор, что наш народ вынес на своих плечах основную тяжесть войны и сломал хребет фашизму. Суждения Соколова наверняка вызовут горячие возражения читателей, особенно тех из них, кто прошел войну. Мы с радостью готовы предоставить слово историкам и писателям, имеющим иные точки зрения на вопросы, затрагиваемые в книге Соколова. Эта книга полезна хотя бы тем, что неизбежно вызовет дискуссию и заставит других историков сосредоточить свои усилия на том, чтобы прояснить многие запутанные вопросы истории Великой Отечественной войны, отделить зерна от плевел.

Хочется напомнить, что маршала Жукова высоко оценивают многие западные истории. Например, известный американский военный историк Гаррисон Солсбери назвал Георгия Константиновича «полководцем полководцев в ведении войн массовыми армиями двадцатого столетия».

Были подвиги миллионов безвестных солдат, партизан, рабочих и колхозников в тылу, женщин и детей, ставших к станкам вместо ушедших на фронт мужчин. Без этого не было бы победы.

Борис Соколов оставил за пределами книги ответы на такие вопросы как: почему же Советский Союз всё-таки выиграл войну? В чем была сила народного духа? Победил ли коммунистический Советский Союз или вечная Россия? Мы очень надеемся, что в новых книгах и он сам, и другие исследователи смогут дать на эти вопросы убедительные ответы. Надо, наконец, дать исчерпывающую, многокрасочную картину минувшей войны.

ПРЕДИСЛОВИЕ{1}

Вторая мировая война стала величайшей катастрофой, какую когда-либо пришлось пережить человечеству. Составной частью Второй мировой войны стала советско-германская война, которая в нашей стране названа Великой Отечественной. В советской историографии Великая Отечественная война была самым большим мифом и, к сожалению, продолжает играть прежнюю роль и в российской историографии. Между тем новой России сегодня жизненно необходима национальная самокритика и отказ от мифологического взгляда на действительность. Только тогда станет возможным определение истинного места нашей страны и народа в окружающем мире и трезвый взгляд на стоящие перед нами проблемы. Опыт Великой Отечественной войны необходимо осмыслить заново. Победа не должна закрывать от нас те огромные, непропорционально большие потери, которые понес Советский Союз, неэффективность ведения войны советским руководством и зависимость СССР от помощи западных союзников. Прав был Фридрих Ницше, когда утверждал применительно к франко-прусской войне: «Общественное мнение в Германии как будто бы запрещает говорить о дурных и опасных последствиях войны, а в особенности счастливо оконченной войны; зато тем охотнее слушают тех писателей, которые не знают другого мнения, кроме того общественного, и соревнуются в восхвалении воина, торжествующе следя за могущественным проявлением влияния войны на нравственность, культуру и искусство. Однако, следует сказать, чем больше победа, тем больше и опасность. Человеческая натура переносит победу труднее, нежели поражение. Кажется, даже легче одержать победу, чем вынести ее так, чтобы от этого не произошло еще более сильного поражения. Из всех дурных последствий франко-прусской войны самое дурное — это распространенное повсюду, даже общее заблуждение — именно заблуждение общественного мнения относительно того, что в этой борьбе одержала победу также и немецкая культура, а потому она достойна быть увенчана венками соответственно таким необыкновенным происшествиям и успехам. Это заблуждение страшно гибельно не потому, что оно заблуждение, так как существуют очень благодатные и целебные заблуждения, — а потому, что оно может превратить нашу победу в полное поражение, в поражение и даже искоренение немецкого духа, на пользу «немецкого государства»»{2}.

В точности такая ситуация сложилась в нашей стране после Великой Отечественной войны. Победа стала главным оправданием существования советской власти и коммунистического строя. В идеал были возведены жесткая дисциплина, низведение личности до положения винтика государственной машины, абсолютное самопожертвование во имя государства, полное отсутствие политической оппозиции и инакомыслия, плановое хозяйство и централизация экономической и общественно-политической жизни. Победа дала моральное оправдание советскому тоталитаризму и продлило его существование на четыре с лишним десятилетия и законсервировала неэффективную экономическую и политическую систему. Побежденные же Германия, Италия и Япония, в полном соответствии с высказыванием Ницше, извлекли уроки из поражения и ныне процветают. Сталин одержал победу только благодаря тому, что сумел заставить миллионы людей безропотно идти на смерть и исключил саму возможность организованного сопротивления собственной диктатуре. От поражения Советский Союз также спасла большая территория и помощь США и Англии. Польшу и Францию вермахт легко сокрушил в ходе одной военной кампании. Только за первую неделю боевых действий на Востоке немцы оккупировали территорию, значительно превышавшую по площади Францию, Бельгию, Голландию, Люксембург и Польшу вместе взятые, что, однако, не привело рейх к конечной победе. Между тем наши западные союзники смогли найти оптимальное для военного времени сочетание индивидуальной свободы и государственного принуждения, сохранив при этом парламентскую демократию и рыночную экономику.

Советский Союз из всех стран-участниц понес наибольшие потери в людях, и, соответственно, Красная армия нанесла наибольшие людские потери вермахту, поэтому принято говорить о решающем вкладе СССР в победу над Германией. Подчеркнем, что подобное утверждение на самом деле справедливо только в терминах людских потерь. Один на один, без поддержки союзников по антигитлеровской коалиции, СССР с Германией, Сталину с Гитлером было бы не справиться. Англия и США не только поставляли в нашу страну критически важные виды сырья, материалы и технику, без которых не мог поддерживаться необходимый для нужд войны уровень советского производства, но и отвлекли на себя почти весь германский флот и подавляющую часть авиации, а в последний военный год, когда силы Красной армии были уже во многом истощены, — до 40% сухопутных сил вермахта. Без поставок по ленд-лизу Советский Союз произвел бы в 2–3 раза меньше танков, самолетов и боеприпасов и вряд ли бы смог достичь победы на своем фронте и удержать Москву, Ленинград и Сталинград.

Все эти вопросы тщательно ретушировались и затемнялись в советской историографии. Об этом либо вовсе не говорили, либо повторяли традиционное утверждение о низкой доле англо-американских поставок по отношению к общему объему советского производства. Насчет потерь предпочитали помнить лишь их общую величину в 20 млн., без уточнения, какую их часть составляют потери Красной армии и как они соотносятся с потерями вермахта. В последние месяцы существования коммунистического режима официальная цифра потерь была поднята до 27 млн., а затем, уже в годы торжества демократии, уменьшена до 26,6 млн., причем потери вооруженных сил власти стараются исчислять всего лишь в треть от этого числа и почти что приравнять к потерям вермахта и его союзников на Восточном фронте{3}. Вопрос же о том, что Советский Союз во Второй мировой войне был не жертвой агрессии, но самым настоящим агрессором, определенно не формулировался ни в прежней советской, ни в нынешней российской историографии. Хотя факт советского нападения на Финляндию теперь общепризнан, но ему нашли оправдание в необходимости обеспечения безопасности СССР в преддверии будущего столкновения с Германией, а также в неуступчивости финской стороны, на которую пытаются возложить часть ответственности за военный конфликт. Между тем советская агрессия против Финляндии принципиально ничем не отличалась от германской против Польши, а мирная аннексия Прибалтики, Бессарабии и Буковины — от германской столь же мирной аннексии Австрии и Чехии. Сталин и Гитлер были диктаторами, возглавлявшими тоталитарные государства и стремившимися к гегемонии в Европе. На пути к этой гегемонии военное столкновение между СССР и Германией было неизбежно, и лишь от воли случая зависело, кто же начнет первым. После публикации книг Виктора Суворова и бурной полемики вокруг них любому непредвзятому наблюдателю стало очевидно, что советское нападение на Германию готовилось практически одновременно с операцией «Барбаросса» и абсолютно независимо от нее. Если бы Балканская кампания вермахта по каким-либо причинам затянулась, Сталин успел бы ударить первым, что, впрочем, не повлияло бы принципиальным образом ни на ход, ни на исход Второй мировой войны.

Ответить на все перечисленные вопросы необходимо прежде всего для того, чтобы осознать роль и место нашей страны в мире раньше и теперь. Западные союзники не питали симпатии ни к Гитлеру, ни к Сталину, но в силу объективных причин вынуждены были поддержать последнего. Причины эти отнюдь не сводились к тому, что Германия, ущемленная Версальским миром, в поисках реванша сначала должна была столкнуться со сторонами-победителями в Первой мировой войне. Здесь был и глобальный, более глубокий аспект. И коммунизм, и национал-социализм одинаково стремились к мировому господству. Однако в экономическом и военном отношении Германия была значительно сильнее СССР. Это превосходство определялось не столько количеством танков или самолетов, выплавкой чугуна и стали, добычей угля и нефти, сколько уровнем подготовки рабочих и военнослужащих, общим культурным и образовательным уровнем населения, который в Германии был гораздо выше. Победа более сильного Гитлера в войне несла соответственно и гораздо большую угрозу как интересам США и Англии, так и всему человечеству в целом. А эта победа отнюдь не была невероятным событием даже в условиях реально сложившейся антигитлеровской коалиции (например, в случае, если бы германский атомный проект удалось реализовать прежде американского и еще до вступления союзных войск на территорию рейха). В данном случае интересы России и человечества совпали. Если бы Германия победила, СССР перестал бы существовать, основная часть русской территории была бы оккупирована и Россия не могла бы возродиться в качестве действительно независимого государства. Потери мирного населения, даже если бы война была молниеносной и продолжалась недолго, вряд ли были бы меньше, чем они оказались в Великой Отечественной войне. Тогда большинство военнослужащих погибло бы в лагерях, а еще более значительная часть жителей оккупированных (и неоккупированных) территорий стали бы жертвами голода. Кроме того, было бы дополнительно истреблено не менее 2 млн. евреев и цыган, а также немалое число лиц других национальностей, по тем или иным причинам неугодных нацистам. Для всего человечества в случае торжества Гитлера открылась бы перспектива череды новых войн с неясным исходом и с большой вероятностью применения оружия массового поражения.

Советский Союз, даже одержав военную победу, все равно экономически остался слабее как бывших союзников, так и поверженных противников. Всего 45 лет понадобилось для его краха в результате «холодной войны». Коммунизм, равно как и национал-социализм, мог продлить свое существование только путем достижения мирового господства. С появлением ядерного и термоядерного оружия эта цель сделалась абсолютно недостижимой. Но тем самым была утрачена цель и для существования Советского Союза. Надежды на расширение территориальных пределов своего господства посредством «мировой революции», которые питали номенклатуру во времена Ленина и Сталина, уже при Хрущеве сошли на нет. По мере того как с развитием термоядерного оружия уменьшались возможности военного шантажа по отношению к остальному миру, а противостояние с Западом в различных регионах требовало все больше средств, неэффективная экономика СССР приближалась к коллапсу. Номенклатурное стремление урвать как можно больший кусок национального пирога вызвало в конечном счете перестройку и крушение тоталитаризма и империи.

Сегодня, полвека спустя после окончания Второй мировой, мы пытаемся объективно оценить, чем была эта война для нашего народа и других народов СССР, каким именно образом и почему была достигнута победа, которую в советской мифологии и наследовавшей ее российской традиционно называют «великой». Да, она была великой, но только принесенными жертвами, а не достигнутыми результатами. С точки зрения вечности несколько территорий, которыми СССР завладел на четыре с половиной десятилетия, да десяток сателлитов, удержавшихся в советской орбите и того меньше, — достижения ничтожные. Такой вывод, конечно, крайне болезненный для национального самолюбия. Поэтому проблемы военных потерь, подлинные советские планы в 1939–1941 годах и роль западной помощи до сих пор вызывают жаркие споры, что подтвердила как дискуссия вокруг суворовских книг, так и упорное стремление тесно связанных с Министерством обороны исследователей, не останавливаясь перед прямыми фальсификациями, всячески занизить потери советских вооруженных сил и завысить потери вермахта — дабы подтвердить слова поэта «да, мы умеем воевать». Обратное доказал провал чеченской авантюры и беспристрастное собственно научное исследование итогов Великой Отечественной войны.

Заметим, что тенденция занижать собственные потери и завышать потери противника совсем не нова и свойственна не одной только советско-российской традиции. В той или иной степени ею страдают и страдали военные всех стран и во все времена. Однако в демократических государствах гражданская власть способна эффективно ограничивать воображение людей в погонах, поскольку общество заинтересовано в максимально полном учете собственных жертв и в возможно более точной оценке потерь противостоявшей стороны, чтобы реально учитывать опасность, которая может исходить от противника в будущем, и иметь реальное представление об эффективности собственных вооруженных сил. В России, практически не знавшей настоящей демократии, для фальсификации военных потерь издавна существуют самые благоприятные условия. Тут можно начать с великого A.B. Суворова, чью фамилию в качестве псевдонима использовал автор «Ледокола». По преданию, когда после взятия Измаила один из подчиненных спросил Александра Васильевича, как показать в донесении потери турок, будущий генералиссимус, не долго думая, ответил: «Пиши поболе, чего их, супостатов, жалеть». Супостатов не жалели, по крайней мере на бумаге, и в позднейших войнах. Особенно астрономических и очень далеких от истинных величин достигли потери противника в Великую Отечественную, однако и позднее супостатам приходилось туго, если не в сражениях, то в победных реляциях. Так, в российских донесениях число уничтоженных чеченских «боевиков» превысило численность взрослого мужского населения республики.

По этой причине нельзя использовать в качестве основания для расчетов данные одной стороны о потерях другой (за исключением числа пленных). Однако данные о собственных потерях тоже не идеальны и, как правило, страдают неполнотой: в боевой обстановке трудно проследить судьбу каждого солдата и учесть все жертвы. Здесь играет роль и абсолютный размер потерь — чем он больше, тем относительно выше доля неучтенных потерь. Кроме того, многое зависит от характера общества. В Англии и США родственники почти всех военнослужащих прилагали усилия к тому, чтобы выяснить их судьбу, и военные ведомства вынуждены были посылать извещения практически на всех погибших и пропавших без вести, в частности, и по юридической необходимости: вопросы наследования и пр. Те же закономерности действовали и в Германии, где тоталитаризм еще не успел истребить эти традиции гражданского общества. В СССР уже успело укорениться отношение к человеку как к простому винтику государственной машины. Советские люди практически не имели собственности, и на практике родным погибших и пропавших без вести далеко не всегда требовались юридически строго оформленные документы о судьбе близких. К тому же у многих бойцов и командиров все родные погибли в ходе войны, а миллионы других были перемещены в результате эвакуации на Восток или отправлены на работы на Запад, в Германию. Поэтому посчитать в первые послевоенные годы более или менее точно потери как Красной армии, так и мирного населения было невозможно. Поскольку давление со стороны общественности отсутствовало, более или менее подробный и точный подсчет жертв Второй мировой войны в СССР так и не был произведен. Из-за этого обстоятельства мы вынуждены основывать свои подсчеты на оценке общей численности населения СССР к началу и концу войны, а также на некоторых косвенных данных, коррелирующих с уровнем безвозвратных потерь войск. В целом же приходится отказаться от распространенного среди широкой публики мнения, что рано или поздно наши потери в войне удастся установить чуть ли не поименно или хотя бы с точностью до десятков тысяч человек. Этого не будет никогда, и точность исчисления военных потерь населения СССР всегда будет колебаться в пределах нескольких миллионов. Чисто теоретически можно попытаться более точно установить потери Красной армии, сравнив данные о численности всех ее частей на различные даты за всю войну. Командиры сплошь и рядом эту численность завышали, дабы получить больше продовольствия, боеприпасов и других единиц снабжения, а также чтобы приуменьшить потери. Однако в основном подобное искажение было бы устранено в процессе вычитания, поскольку можно предположить, что завышено было большинство данных. Тем не менее подобный проект вряд ли осуществим, так как требует слишком много времени и средств.

То, что людские потери, которые понесла Красная армия в Великой Отечественной войне, многократно превысили потери вермахта на советско-германском фронте, признают большинство исследователей. Такое соотношение определялось коренными пороками советской системы, нивелировавшей личность, лишавшей людей стремления проявить инициативу и вообще проявлять самостоятельность. Следствием этого стали низкие индивидуальные боевые качества бойцов и командиров, неспособность командующих и их штабов адекватно руководить большими массами войск и их стремление добиться успеха любой ценой, не считаясь с жертвами. Нельзя сказать, что Сталин и другие советские руководители не знали об этих недостатках Красной армии, но, очевидно, они, хотя бы подсознательно, чувствовали их неустранимость при существующей системе правления, которую, естественно, не собирались менять. Тоталитаризм Гитлера был куда моложе — до начала войны он господствовал в Германии только 6 лет. К тому же фюрер принципиально не допускал резких перемен в армии и промышленности, стремясь сохранить их в качестве эффективных орудий для будущей войны. В СССР ситуация была иная. Красная армия и советский военно-промышленный комплекс были созданы после Октябрьской революции, до основания разрушившей и прежнюю армию, и прежнюю промышленную и сельскохозяйственную структуру России, полностью ликвидировавшей элементы свободного предпринимательства, сохранившиеся в нацистской Германии. Поэтому сила советского тоталитаризма была только в способности мобилизовать все ресурсы страны на нужды войны, создать многочисленную и оснащенную боевой техникой армию, сохранить контроль над населением в условиях самых тяжелых поражений на фронте. Однако эффективно использовать мощные вооруженные силы или создать действительно независимую от поставок извне военную экономику, по примеру германской, Сталин не мог, в частности, и из-за значительной промышленной отсталости России в 1917 году по сравнению с Германией, и сохранения этой отсталости вплоть до 1941 года.

Получилось так, что единственная статья настоящего сборника, рассказывающая о конкретном сражении Великой Отечественной войны, посвящена Курской битве. Тут есть элемент случайности: в 1993 году. Военно-исторический исследовательский институт Министерства обороны ФРГ пригласил автора на конференцию в Ингольдштадт, рассматривавшую именно это сражение. Однако в случайности можно увидеть и закономерность. Именно Курская битва стала крупнейшим сражением не только Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войны. С момента германского нападения на СССР к тому времени прошло уже целых два года, и все преимущества, которые вермахт получил из-за внезапности вторжения, давно утратили свое значение. Советский Союз полностью развернул свой военный потенциал, смог использовать значительные поставки по ленд-лизу и имел укомплектованную людьми и техникой армию с двухлетним опытом боев, по численности и вооружению серьезно превосходившую противника. Тем не менее, как было показано в нащрм докладе, с точки зрения военного искусства Красная армия Курскую битву проиграла, поскольку при том огромном превосходстве, которым она обладала, достигнутые относительно скромные результаты не оправдывают понесенные ею чудовищные потери в людях и технике. Кстати сказать, по степени несоответствия реальному ходу событий советская мифология этого сражения даст фору битвам за Москву и Сталинград. Доклады немецких участников упомянутой конференции не оставляют на этом мифе камня на камне. Особенно хочется выделить работу Карла-Гейнца Фризера, посвященную, в частности, разбору знаменитого танкового сражения под Прохоровкой{4}. На ее написание немецкого историка вдохновил просмотр советского фильма «Огненная дуга» из киноэпопеи «Освобождение». Нарисованную в фильме картину величайшего танкового сражения он нашел целиком фальшивой. На материале германских архивов Фризер доказал, что советские утверждения, будто под Прохоровкой 12 июля 1943 года немцы потеряли 300 или 400 танков, — не более чем поэтическое преувеличение, содержащееся в донесениях советских танковых командиров. На самом деле 2-й немецкий танковый корпус СС, противостоявший советской 5-й гвардейской танковой армии под Прохоровкой, безвозвратно потерял только 5 танков, а еще 38 танков и 12 штурмовых орудий были повреждены, тогда как безвозвратные потери только 3-х корпусов 5-й гвардейской танковой армии составили, по данным советских донесений, совпадающих в этом случае с немецкими, не менее 334 танков и самоходных орудий. И это при том, что почти четырехкратное превосходство было у советской стороны — вместе с двумя призванными в армии П. Ротмистрова корпусами, танковым и механизированным — до 1000 единиц бронетехники против не более чем 273 у немцев. Существует устное предание со слов очевидцев, будто Сталин в Москве после Прохоровского сражения вызвал Ротмистрова «на ковер» и сказал примерно следующее: «Что же ты, м…, в один день всю армию загубил, а ничего не сделал?» Рассказ об этом эпизоде со слов самого Ротмистрова приводит Ф.Д. Свердлов. Вот что поведал Павел Алексеевич летом 1964 года о Прохоровском сражении полковнику Федору Давыдовичу Свердлову, вместе с которым ехал «Красной стрелой» в Ленинград инспектировать артиллерийскую академию: «Это было самое большое танковое встречное сражение в ходе всей Второй мировой войны. Тогда 5-я гвардейская танковая армия, которой я командовал, с приданными двумя танковыми корпусами, разгромила крупную танковую группировку фашистов, нацеленную на Курск. Гитлеровцы потеряли около 350 танков и штурмовых орудий, в том числе около 100 тяжелых «тигров» и «пантер» («пантера» вообще-то была средним танком. — Б. С), созданных специально для этой операции. После этого сражения они вынуждены были отказаться от дальнейшего наступления и перешли к обороне. Весь их стратегический план на лето 1943 года был сорван. Вот так танковое оперативное объединение выполнило стратегическую задачу. Правда, наши потери были не меньше, чем у противника. Вы, конечно, не знаете, да этого почти никто не знает… — Павел Алексеевич сделал паузу и слегка наклонившись к собеседнику, доверительно сказал: — Сталин, когда узнал о наших потерях, пришел в ярость: ведь танковая армия по плану Ставки предназначалась для участия в контрнаступлении и была нацелена на Харьков. А тут опять надо ее значительно пополнять. Верховный решил было снять меня с должности и чуть ли не отдать под суд. Это рассказал мне Василевский. Он же затем детально доложил Сталину обстановку и выводы о срыве всей летней немецкой наступательной операции. Сталин несколько успокоился и больше к этому вопросу не возвращался».

«— Между прочим, — хитро улыбаясь, заметил Ротмистров, — командующий фронтом генерал армии Ватутин представил меня к ордену Суворова 1-й степени. Но ордена на сей раз я не получил»{5}.

Понятно, зачем понадобилась Ротмистрову ложь о будто бы уничтоженных 300 или 400 немецких танках — он спасал себя от трибунала. Однако от намерения отдать незадачливого командующего 5-й гвардейской танковой армией под суд Верховный отказался: ведь Курскую битву советские войска все-таки выиграли. В результате родилась легенда о советском успехе под Прохоровкой. Для этой цели число танков у немцев было завышено в два с половиной раза — до 700, а их потери — в 5–7 раз, до 300–400 машин, чтобы сделать их сопоставимыми с советскими. Мне довелось беседовать с одним из участников Прохоровского сражения Л.В. Чечковым. Тогда он был старшиной, командиром танка Т-34.[1] Хотя танк был сожжен, Леониду Васильевичу посчастливилось уцелеть. Зато из 50 его друзей по сформированному в Забайкалье танковому корпусу живыми ушли с поля боя под Прохоровкой только пятеро. Большинство советских танкистов не имели необходимого боевого опыта и на Курской дуге приняли боевое крещение. Это, несомненно, сказалось и на результатах танкового сражения под Прохоровкой. Истинные причины прекращения наступления группы армий «Юг», вопреки распространенному в советской историографии мнению, будто отказ немцев от продолжения операции «Цитадель» был вызван неудачей под Прохоровкой (которой в действительности не было), лежат в том, что уже началась советская атака против Орловского плацдарма, и поэтому шансов на окружение группировки Красной армии под Курском не осталось. Продолжение наступления на Курск с юга было неоправданным риском и в перспективе могло привести к окружению и гибели немецких танковых соединений. Победа под Прохоровкой все равно не смогла изменить общей стратегической обстановки, неблагоприятной для германской стороны.

В целом же советское командование явно недооценивало способность вермахта восстановить и даже увеличить свои силы после катастрофы под Сталинградом и не уделило должного внимания боевой подготовке войск и штабов. Между тем находились в Красной армии генералы, которые более реалистично оценивали положение и в полной мере поплатились за свой реализм. Так, начальник Смоленского артиллерийского училища генерал-майор артиллерии Е.С. Петров имел неосторожность на одном совещании высказать мнение, что после Сталинграда немцы «восполнят свои потери, после чего они еще будут сильными, и надо с ними считаться*. Он немедленно был арестован и приговорен к 25 годам лагерей{6}.

Причины больших потерь Красной армии в Курской битве, как и в последующих сражениях завершающего периода войны, думается, объясняются еще и следующей причиной. Из-за высокого уровня потерь в первые годы войны офицеры с военным опытом сохранились главным образом на уровне от полка и выше. В звене взвод-рота и даже батальон командиров, начинавших войну, а также сержантов и старшин, сохранилось очень мало. Поэтому очень трудно было передавать опыт новому пополнению. Сотни тысяч и миллионы плохо обученных бойцов продолжали гибнуть, не успев нанести серьезный ущерб противнику.

Данные об успехах советской военной экономики, как и сам факт победы в Великой Отечественной войне, в течение десятилетий служили мощным пропагандистским аргументом в пользу жизнеспособности и прогрессивности социализма по сравнению с капитализмом. В ряде статей нашего сборника высказываются соображения, что сведения о советском производстве вооружений и боевой техники в годы войны были сознательно завышены предприятиями и наркоматами за счет приписок[2] и что без поставок по ленд-лизу советская экономика не смогла бы обеспечить Красной армии победу. Отметим, что косвенным доказательством завышения данных о советском производстве вооружения и боевой техники служит тот факт, что количество танков, орудий и боевых самолетов, находившихся в действующей армии за все военные годы, составляло только от 22 до 60% от их общего числа, причем этот показатель неуклонно падал к концу войны{7}. Скорее всего, большая часть так и непроизведенного вооружения и техники постоянно числилась в резерве, ремонте или в процессе транспортировки, на самом деле существуя только на бумаге. Лазейку для приписок открывала и доставка боевой техники на фронт «россыпью», без экипажей, когда довольно трудно было проконтролировать, сколько именно поступило танков или самолетов и когда.

Специальная статья, вынесенная в приложение, раскрывает истинный масштаб советских военных расходов на закате империи, в середине 80-х годов, — около половины валового национального продукта. Здесь также доказывается, что по величине ВНП СССР отставал от США в 6–7 раз и что официальные утверждения, будто уровень советского производства составлял около двух третей от американского, — не более чем пропагандистская фантазия, призванная подсластить существование подавляющему большинству населения, знавшему о Западе только из советских газет. В конце 80-х годов, когда писалась эта статья, даже многим экономистам казалась невероятной такая степень милитаризации нашей экономики. Ныне, когда мы все наблюдаем крушение советского ВПК, такая оценка уже не вызывает резких возражений. Оказалось, что многие миллионы рабочих трудились на военных заводах, что существуют целые города, ориентированные исключительно на военные нужды и с крахом империи и резким сокращением военных заказов обреченные на гибель. Трагедия нашего положения усугубляется тем, что подобные города по соображениям секретности и из-за необходимости обеспечить их жителям более высокий уровень жизни строились в удалении от других промышленных центров, и с остановкой военные заводов проблема безработицы в них становится практически неразрешимой. Возможность быстрой и эффективной конверсии, связанная с отказом от сохранения на большинстве военных предприятий мощностей для производства вооружений на случай мобилизации, была упущена еще в начале 90-х годов. В США и других странах Запада ВПК не столь узко специализирован, так как создавался не в административно-командных, а в рыночных условиях, и не столь изолирован географически и экономически от остальной промышленности. Поэтому конверсию там проводить гораздо легче. Вообще же вводимое в этой статье понятие «мнимости», «мнимой стоимости» по отношению к советской экономике имеет гораздо более широкое применение для характеристики социалистического наследия в целом. Во многом мнимой оказалась и победа в Великой Отечественной войне, хотя для тех, кто эту победу добыл собственной кровью, она навсегда осталась истинной и святой. А вот картина войны, которую десятилетия рисовала советская историография, с полным основанием должна быть признана мнимой. Подлинную историю советско-германской войны еще только предстоит создать. Статьи нашего сборника, безусловно, не могут заменить подобный фундаментальный труд. Они призваны только обозначить наиболее важные и болезненные проблемы изучения минувшей войны и указать на возможные варианты их решения. Автор хорошо понимает необходимость дальнейших исследований. Так, в частности, предположение о фальсификации данных советского военного производства требует подтверждения как на материале первичной статистики отдельных предприятий, так и путем сравнения технологии производства вооружений и техники в СССР и Германии с учетом точного количества алюминия, бронестали и других видов сырья и материалов, потребляемых на один танк и самолет разных конструкций в двух странах во время войны.

В качестве приложения публикуется также статья, посвященная советским коллаборационистам. По условиям газетной публикации она была разделена на две части, но изначально задумывалась как единое целое. В момент публикации этой работы сама тема коллаборационизма только-только перестала быть запретной в нашей стране. С точки зрения западного читателя наша статья не содержала ничего принципиально нового, но для читателя советского и постсоветского (первая часть публикации появилась в последние месяцы существования СССР, вторая — уже после его краха) здесь многое могло звучать открытием. Например, почему-то никто не задавался вопросом, можно ли считать предателями сотрудничавших с немцами жителей Прибалтики или Украины и Белоруссии, чьи земли были оккупированы советскими войсками в 1939–1940 годах. Кого они предавали? Тех, кто помимо воли народов аннексировал их страны? Кстати сказать, для коренного населения Прибалтики жизнь в условиях немецкой оккупации была даже лучше, чем после вторичного «освобождения» их Красной армией. А белорусы под германским господством имели такие возможности для развития национального языка и культуры, каких не имели при советской власти вплоть до конца 80-х — начала 90-х годов. В то же время в этих же странах очень значительные группы населения, прежде всего евреи и цыгане, были почти полностью обречены на гибель в рамках проводимого нацистами геноцида. Трагедия коллаборационистов заключалась в том, что против одного преступного режима они вынуждены были бороться в союзе с другим, не менее преступным, и неизбежно оказывались в той или иной степени причастны к преступлениям нацистов, включая истребление евреев. Хотя надо помнить, что далеко не все солдаты прибалтийских и славянских дивизий СС или бойцы местных охранных батальонов на практике участвовали в осуществлении геноцида.

Споры же о русских коллаборационистах ведутся как в России, так и среди русской эмиграции по сей день. Внимание привлекает фигура генерала A.A. Власова, которого нередко считают идейным борцом с большевизмом и чуть ли не основоположником русского освободительного движения. Между тем все имеющиеся факты свидетельствуют, что будущий глава РОА в жизни был озабочен только проблемой своей военной карьеры, ради которой проявлял и смекалку, и героизм. Если бы Власов действительно собирался бороться против Сталина с помощью Гитлера, что мешало ему сдаться в плен хотя бы осенью 1941 года в Киевском котле? Однако он несколько недель лесами выходил к своим, как и позднее пытался вместе с остатками штаба 2-й ударной армии перейти линию фронта и лишь вследствие случайности оказался в немецком плену. Тогда, летом 1942 года, вермахт был на вершине успеха, победа Германии казалась если не неизбежной, то весьма вероятной. Власов же прекрасно понимал, что в Красной армии его карьера в сущности закончилась. В случае освобождения из плена после войны генерал-лейтенант при самом благоприятном исходе мог рассчитывать только на отставку или на назначение на малозначительную должность. Такова и была в действительности судьба тех освобожденных из плена советских генералов, которым посчастливилось избежать смертной казни или лагерей. У немцев же Власов стал по сути потенциальным главой русского правительства и армии — на случай победы Германии. Еще в декабре 1940 года на совещании высшего комсостава Красной армии он, едва ли не единственный, прямо говорил о превосходстве вермахта в уровне дисциплины и боевой подготовки: «Мы живем на границе (99-я дивизия, которой тогда командовал Власов, дислоцировалась в районе Перемышля, у самой границы с оккупированной немцами Польшей. — Б.С.), каждый день видим немцев. Куда бы ни шел немецкий взвод, они идут исключительно четко, одеты все однообразно. Я указывал своим бойцам: «Вот — капиталистическая армия, а мы должны добиться результатов в 10 раз больше». И бойцы обращали внимание. Ведь за 100 м мы хорошо видим друг друга, и, наблюдая немецкие взводы, наши взводы стали крепко подтягиваться. Таким образом, строевая подготовка является исключительно дисциплинирующей, и мы обращаем на нее большое внимание. Были случаи, когда немецкий офицер нас четко приветствовал, а наши — не приветствовали. Тогда мы говорили, что дружественную сторону нужно приветствовать, и теперь стали неплохо приветствовать»{8}. Возможно, память об армии «дружественной стороны» явилась одним из побудительных мотивов сотрудничества Власова с немцами, но необходимым условием для такого сотрудничества было пленение генерала. В коллаборационизме Власова и многих других сильны были именно шкурнические интересы, стремление выжить любой ценой. У Власова как генерала шансов уцелеть в плену было достаточно много и без предательства. У миллионов рядовых советских военнопленных их было гораздо меньше. Здесь выбор часто стоял очень жестко — или сотрудничество в той или иной форме с противником, или голодная смерть. Такой же выбор был и у многих жителей оккупированных территорий, которым приходилось работать на предприятиях, транспорте или в открытых оккупантами школах, чтобы получить паек и прокормить себя и семью. Впоследствии многие из них были осуждены как «пособники». Бывший власовец Л.А. Самутин, в 1946 году благополучно выданный англичанами Советам, а до этого в 1941 году познавший прелести немецкого лагеря для советских пленных, писал в мемуарах: «С британскими понятиями о чести никак не вязалось, чтобы военнослужащий мог надеть вражескую форму и оказаться в одних рядах со своими бывшими противниками. Это благородное негодование тем более легко в себе разжигать, когда ни разу в жизни не только самому не пришлось испытать ни настоящего голода, ни даже видеть людей, доведенных голодом и лишениями до потери человеческого лица.

Э, господа, господа, одно только можно сказать: «Не судите, да не судимы будете!» Англичане в немецком плену были лишены только одного — свободы, но ни голода, ни холода, ни унижений с бытом, ни потери связи с родиной и семьями не испытывали. И немцы относились к ним иначе, чем к нам, и Красный Крест в отношении них исполнял свой долг. Так вам ли судить, господа, людей, уцелевших по воле случая и судьбы в условиях, обрекавших нас всех на поголовную и мучительную гибель?»{9}

Те же слова можно с равным основанием адресовать советским и российским критикам коллаборационистов. Ведь подавляющее большинство этих критиков ни тогда, в годы войны, ни позднее не стояло перед необходимостью делать выбор между почти неминуемой смертью и предательством. И вполне вероятно, что многие или даже большинство из них поступили бы как тот примерно миллион бывших советских военнопленных, служивших немцам. «Не судите, да не судимы будете!» — эти слова звучат наиболее здраво через полвека после окончания войны. Хотя осуждение коллаборационистов было неизбежным действием любой власти, тоталитарной или демократической, ибо нарушение присяги и отказ от верности своим прежним государственным институтам не прощает своим подданным или гражданам ни одна власть в мире.

Что Власов был не идейным, а вынужденным изменником, доказывает и его поведение на следствии и суде, в исходе которого он не мог питать никаких сомнений. В последнем слове бывший глава РОА так и заявил: «…Я не только полностью раскаялся, правда, поздно, но на суде и следствии старался как можно яснее выявить всю шайку. Ожидаю жесточайшую кару»{10}. Также ни один из соратников Власова не пытался защищать идеалы русского освободительного движения от коммунистической тирании, а только каялся и просил о снисхождении. Совсем иначе вели себя коллаборационисты из числа бывших белых генералов — П.Н. Краснов, А.Г. Шкуро и другие, предательски выданные теми же англичанами на расправу. На суде перед лицом неминуемой казни они не высказывали ни тени раскаяния и обличали советскую власть. Выдача генералов-эмигрантов была противозаконна и не предусматривалась даже Ялтинскими соглашениями. Как вспоминает один из руководителей советской разведки видный террорист генерал П.А. Судоплатов, — Краснова, Шкуро и прочих фактически обменяли по секретному соглашению с советской стороной на бывшего главкома германского военно-морского флота гросс-адмирала Редера и группу высокопоставленных немецких офицеров, оказавшихся в советской зоне оккупации. Если бы не этот обмен, Редер вполне мог избежать Нюрнбергского трибунала, поскольку в СССР рассчитывали использовать в своих целях обширные связи бывшего адмирала и информацию, которой Редер обладал{11}.

Сам суд над нацистскими военными преступниками в Нюрнберге оказалось возможным провести только с очень большими правовыми натяжками. Союзникам пришлось «не заметить» многие советские художества. Они закрыли глаза и на Катынь, и на секретные советско-германские протоколы, и на агрессию против Финляндии, хотя уже тогда мало сомневались в ответственности за все это Сталина и его окружения. О том же, что порядки в советском ГУЛАГе мало чем отличаются от тех, что открылись всему миру после освобождения нацистских концлагерей и «лагерей смерти», тогда еще догадывались на Западе немногие, да и то очень смутно. Чтобы осудить по всей справедливости творцов геноцида и агрессоров, потребовалось закрыть глаза на точно такие же действия, хотя и в несколько меньших масштабах, одного из победителей. Правда, то, что проделывал Советский Союз, скорее надо назвать не геноцид, а стратацид — уничтожение наиболее состоятельных и образованных классов населения. Расстрел польских офицеров в Катыни и других местах как раз и есть проявление подобной политики. В России стратацид был произведен в годы гражданской войны с помощью красного террора, в Восточной Германии и других странах «народной демократии» — после Второй мировой войны (в частности, сотни тысяч умерли в лагерях для интернированных). Правда, здесь террор уже был не тот, что в России, поскольку осуществлялся в условиях начинавшегося противостояния с Западом в виде «холодной войны», когда на государства Восточной Европы смотрели как на союзников в этом противостоянии.

Часто говорят, что Сталин и Гитлер совершили бездну ошибок, что если бы не это, могло бы не быть ни террора, ни геноцида, ни Второй мировой войны, а советский и германский народы жили бы мирно и счастливо, что Гитлеру не надо было начинать мировую войну, истреблять евреев, подавлять демократию, нападать на СССР, что Сталину не надо было истреблять кулаков и проводить насильственную коллективизацию, уничтожать партийные и военные кадры в 1937–1938 годах, нападать на Финляндию, расстреливать польских офицеров, что ему надо было покаяться после войны перед народом за свои ошибки, приведшие к поражениям 1941–1942 годов, и за ослабившие армию массовые репрессии. Словом, к двум диктаторам пытаются подойти с мерками, применяемыми к демократическим правителям. Ничего, кроме наивности или стремления к яркому пропагандистскому образу, здесь нет. С точки зрения своей собственной логики и логики развития созданных или усовершенствованных ими тоталитарных государственных систем и Сталин, и Гитлер, и другие руководители СССР и Германии действовали в целом правильно и никак не могли действовать иначе. Соотношение сил в мире сложилось так, что победил не германский фюрер, а советский генеральный секретарь, а при другой комбинации могло выйти и наоборот. Исход войны определило действие факторов, которые находились за пределами эффективного влияния двух диктаторов, что, разумеется, не снимает с них ответственности за происшедшее по их воле.

Другой, более сложный, вопрос — об ответственности народов за деяния их лидеров. Согласимся, что подавляющее большинство населения Германии и СССР не знало, что эти страны во Второй мировой войне выступали в качестве агрессоров (СССР — в войне с Финляндией, а также как единственный и весьма активный пособник Германии в агрессии против Польши, не говоря уже об оккупации Прибалтики и других территорий). Не знали о геноциде и политическом терроре или, по крайней мере, об их истинном размахе. Конечно, миллионы немецких и советских граждан непосредственно участвовали и соучаствовали в преступлениях, хотя к ответственности была привлечена лишь меньшая часть. Однако коллективная вина возлагается на десятки миллионов невиновных, что никак не сообразуется с принципами христианской морали. Несомненно, каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает. Однако вряд ли можно всерьез говорить о том, что немцы в 1933 году, а русские и другие народы Российской империи в 1917 году в массе своей имели верное представление о том, кто такие в действительности национал-социалисты и большевики, и обладали реальными возможностями предотвратить их приход к власти, тем более что Гитлер вообще стал канцлером вполне демократически, а Ленин в момент переворота не отвергал еще скорый созыв демократически избранного Учредительного собрания.

Сегодня, полвека спустя, народам стоило бы последовать примеру Германии и Чехии, забывших старые обиды и официально принявших декларацию о взаимных извинениях за преступления времен оккупации и депортацию судетских немцев. Нашей стране тоже есть от кого принимать извинения и кому их приносить. От Германии — за преступления, за агрессию, за десятки миллионов погибших и бесчисленные разрушения. Но и перед немцами стоит извиниться за преступления советских солдат на немецкой земле, за депортацию миллионов немцев с восточных земель, за перемещенные культурные ценности (которые надо вернуть хозяевам безотносительно к тому, сколько ценностей смогут вернуть нам). А еще стоит извиниться перед Финляндией, Польшей, Румынией, Молдовой, государствами Прибалтики за агрессию и оккупацию. Однако нынешнее российское руководство с извинениями явно не спешит. Наоборот, всячески противясь вступлению восточных соседей в НАТО, похоже, оно не исключает, что при определенных обстоятельствах ограниченный контингент российских войск вновь войдет в Белоруссию и Украину, Прибалтику и Закавказье, а то и в Польшу или Словакию. Между тем не забвение былых обид, а только их прощение и исчерпание способны навсегда подвести черту под самой разрушительной из всех войн — Второй мировой.

Статьи, составившие настоящий сборник, писались в разное время и по разным поводам. Поэтому многие факты и аргументы в них повторяются, одновременно создавая и своеобразную перекличку. Автор не счел возможным что-либо кардинально здесь менять. Исправлены только явные ошибки и сделаны некоторые добавления на основе новых источников, подтверждающие первоначально развитые тезисы. Особенно хочется поблагодарить нашего друга Дэвида М. Глэнца, редактора «Джорнэл оф Слэвик Милитэри Стадиз». Без его содействия не могли быть опубликованы многие из статей, вошедших в книгу.

ПОБЕДА, ЧТО БЫЛА ПОСТРАШНЕЕ МНОГИХ ПОРАЖЕНИЙ{12}

Мы очень хорошо знаем, что победили в Великой Отечественной. Не могли не победить. И до сих пор уверены, что стали жертвой неспровоцированной агрессии со стороны гитлеровской Германии. Великая Победа стала в глазах русского народа историческим оправданием коммунистической идеи. «Без социализма и Сталина мы бы не победили» — так думают очень многие. И еще мы, единственные в мире, очень любим козырять цифрой наших людских потерь. Сначала это было 7, потом 20 миллионов погибших, теперь официальная цифра потерь возросла до 27 миллионов. Как я покажу ниже, истинное число советских потерь примерно в полтора раза больше. Однако миф поддерживается традиционными утверждениями, будто львиная часть погибших пришлась на мирное население. Красная армия якобы потеряла погибшими менее 9 миллионов бойцов и командиров, причем основную часть в 41–42 годах, когда мы еще не оправились от внезапного нападения.

Вот только почему нападение Гитлера случилось неожиданно для Сталина и руководства советских вооруженных сил, наши историки говорят довольно невнятно. Иосиф Виссарионович, мол, очень боялся германского фюрера и, чтобы, не дай Бог, не спровоцировать его на войну против СССР, запретил приводить войска в боевую готовность и выдвигать их к западным границам.

Неужели, действительно, боялся? К такому заключению можно прийти только в том случае, если не знаешь, какими силами и средствами располагала Красная армия к июню 41-го. Одних танков было более 25 тысяч, из них почти 14 тысяч — в западных приграничных округах. Боевых самолетов советские ВВС имели около 19 тысяч, из которых почти 11 тысяч дислоцировались на Западе. 3719 самолетов новых конструкций (в основном — истребителей) могли более или менее на равных сражаться с лучшим на тот момент истребителем люфтваффе Me-109. А «мессершмиттов» на Восточном фронте у немцев к 22 июня было не более 500 штук. Всего же люфтваффе смогли выставить против СССР только 1830 боевых самолетов. Три сотни финских и четыре сотни румынских самолетов, по большей части устаревших конструкций, соотношение сил в воздухе принципиально не меняют. И по артиллерии превосходство было на советской стороне — 60 тысяч орудий и минометов против 43 тысяч.

В численном превосходстве Красной армии тоже сомневаться не приходиться. К 22 июня 1941 года советские войска на Западе насчитывали 2 719 тысяч в составе сухопутных сил и ВВС, 216 тысяч — в составе ВМФ, 154 тысячи — в войсках НКВД. Кроме того, в апреле — июне было призвано около 1200 тысяч резервистов и тех, кто ранее пользовался отсрочкой от призыва. Германские сухопутные силы у советских границ к началу войны насчитывали 2,5 миллиона человек, т.е. уступали советским в 1,6 раза. А ведь к западным границам перебрасывались в тот момент еще 77 дивизий второго эшелона. До 22 июня 16 из них успели прибыть в западные приграничные округа, увеличив группировку Красной армии на 202 тысячи человек, 2746 орудий и 1763 танка — соответственно до 4,3 миллиона человек, 59 787 орудий и минометов и 15 687 танков. В их числе были примерно полторы тысячи танков Т-34 и KB, не имевшие себе равных в мире. По одним только танкам советское превосходство здесь было более чем четырехкратным. Ведь у немцев на Востоке имелось не более 3650 танков и штурмовых орудий, включая 230 командирских машин, лишенных пушечного вооружения. 350 танков находились в распоряжении Роммеля в Северной Африке и еще не менее 300 — в составе двух танковых дивизий резерва Верховного командования вермахта, переброшенных на Восточный фронт только осенью 41-го. Даже с учетом 86 финских, 60 румынских и 160 венгерских танков (последние вступили в бой только в июле) советское превосходство остается подавляющим.

Сталин обо всем этом знал и потому был уверен: Гитлер должен его бояться. Когда в январе 41-го начальник Генштаба Г.К. Жуков доложил ему о том, что немцы усилили разведку приграничных районов, Иосиф Виссарионович на это ответил: «Они боятся нас». Концентрацию германских войск на Востоке Сталин расценивал как оборонительное мероприятие на случай возможного советского вторжения. Точно так же Гитлер сосредоточение Красной армии у границ рейха считал предупредительной мерой против возможных германских действий, а также подготовкой к будущему нападению на Германию, но ни в коем случае не в 41-м, а несколькими годами позже.

В действительности, как мне кажется, Сталин, будучи уверен, что Гитлер не двинется на Восток до тех пор, пока не покончит с Англией, вознамерился сам вторгнуться в Западную Европу летом 1941 года. Он рассчитывал, что как раз в это время немцы предпримут высадку на Британские острова, в связи с чем основные силы люфтваффе и наиболее боеспособные танковые и моторизованные дивизии концентрируются на Западе. Советский диктатор, как представляется, надеялся предупредить немецкий десант своим ударом, иначе был риск, что вермахт успеет сломить сопротивление англичан раньше, чем советские войска достигнут жизненных центров рейха, а потом обрушится всей мощью на Красную армию, лишившуюся важнейшего союзника. Перед глазами Сталина был опыт 40-го года, когда он промедлил с нападением на Германию, и Гитлер успел быстро расправиться с Францией. Еще на плане стратегического развертывания на Западе, принятом в марте 1941 года, заместитель начальника Генштаба генерал В.Ф. Ватутин наложил резолюцию: «Наступление начать 12.6». Ясно, что срок нападения на Германию не был в компетенции даже ватутинских начальников — Жукова и наркома обороны Тимошенко. С другой стороны, план стратегического развертывания — это не черновик для заметок, где Ватутин мог записывать собственные мечты, вроде Манилова: «Хорошо было бы напасть на Гитлера именно 12 июня 1941 года». Нет сомнений, что срок нападения мог установить только сам Сталин.

Однако к 12 июня не удалось сосредоточить все дивизии и запасы снабжения и призвать всех предназначенных для усиления войск на Западе резервистов. Поэтому уже в мае 41-го срок начала наступления был перенесен на июль. В рамках его подготовки 4 июня было принято решение сформировать к 1 июля польскую дивизию Красной армии, предназначенную для парадного марша по освобожденной Варшаве.

А 15 мая был принят план превентивного удара, согласно которому основные силы Красной армии должны были наступать в направлении Краков — Катовице, отрезая Германию от Балкан. Затем эта группировка должна была двинуться к побережью Балтики, чтобы окружить силы вермахта в Польше. По наметкам наших генштабистов, на направлении главного удара 152 советским дивизиям противостояли бы 100 немецких. Благодаря внезапности нападения и подавляющему превосходству в танках и самолетах Сталин и его генералы рассчитывали быстро разгромить основную группировку противника. Однако если бы советские войска действительно успели упредить противника, скажем, перейдя в наступление 12 июня, как первоначально планировалось, то они потерпели бы не менее тяжелое поражение, чем это произошло в ходе осуществления плана «Барбаросса». Ведь на самом деле на юго-западном направлении располагалось не 100 неприятельских дивизий, как доносила советская разведка, а не более 30. Главные силы вермахта входили в группу армий «Центр», которая непременно бы нанесла мощный фланговый удар советским войскам, наступавшим на Краков.

Красной армии пришлось бы быстро перестраивать фронт в ходе наступления, а делать это она не умела. К тому же наши летчики не научились толком управлять самолетом, а танкисты — как следует водить танк. К началу войны наши пилоты в западных округах имели средний налет за первые 3 месяца 41-го года от 4 до 15,5 часа, а общий налет их, вместе с полетами в училище, как правило, не превышал 30 часов. Летчики же люфтваффе шли в бой только тогда, когда налетали не менее 450 часов. Также и наши механики-водители танков вплоть до 43-го года получали практику вождения в 5–10 моточасов, тогда как для того, чтобы уверенно управлять боевой машиной, требовалось не менее 25.

Беда была в том, что Сталин и руководство Красной армии гналось за количеством, а не за качеством. Спешно создавались десятки новых механизированных корпусов взамен прежних танковых. Новые корпуса имели танков больше, чем прежние, а радиостанций — меньше, представляя собой неуправляемых монстров. А ведь танковые корпуса во время бесславного похода в Польшу в сентябре 39-го так плохо управлялись и имели настолько скверную дисциплину марша, что отстали даже от кавалерийских соединений. Также и от тысяч и тысяч самолетов, поступавших в наши авиаполки, было очень мало толку, поскольку не увеличивалось число летчиков, умевших на них хотя бы сносно летать. Для этого не хватало ни авиационного бензина, ни инструкторов и самолетов в училищах.

Вот и задумаешься, как расценивать действия Сталина и Гитлера. Фюрер собирался напасть на СССР, исходя из собственных завоевательных планов, но, сам того не ведая, упредил почти подготовленное советское нападение. Генсек планировал принести на штыках Красной армии советский строй народам Западной Европы и ничего не знал о «Барбароссе». Однако оба плана наступления, советский и немецкий, фактически стали планами превентивных ударов. Так оправданы ли были приготовления двух диктаторов? Получается, что на этот вопрос вообще нет однозначного ответа. Приходится сравнивать преступления обоих, но и здесь нет принципиальной разницы. Конечно, холокост был самым большим геноцидом в истории, но геноцидом было и уничтожение десятков тысяч поляков в Катыни и десятков тысяч прибалтов, украинцев и белорусов, осуществленное с благословения Политбюро в 1939–1941 годах. Разница — лишь в масштабах, но не в сути. Гитлер совершил агрессию против Австрии, Чехословаки, Польши, СССР. Сталин совершил агрессию против той же Польши, Финляндии, трех государств Прибалтики и Румынии. Чем одно отличается от другого?

Почему-то принято думать, что слабая боевая подготовка была свойственна Красной армии лишь в первый год войны.

На самом деле ситуация принципиально не изменилась и в последующем, когда эффект от внезапности немецкого нападения сошел на нет. Не случайно же в последние полтора года войны люфтваффе рассматривали Восточный фронт как своеобразный учебный полигон. Там молодые пилоты могли обстреляться в относительно более спокойных условиях и налетать необходимый минимум часов (в конце войны подготовку в училищах с 450 часов сократили до 150), прежде чем вступить в куда более тяжелые схватки с англо-американскими «летающими крепостями» в небе над Германией.

Или взять знаменитое танковое сражение под Прохоровкой, где танкисты П.Л. Ротмистрова будто бы одержали славную победу над превосходящими силами противника! О степени этого превосходства читатель может судить, если сравнит численность 5-й гвардейской танковой армии — 850 танков и САУ и противостоявшего ей 2-го танкового корпуса СС генерала Хауссера — 273 танка и штурмовых орудия, включая 8 трофейных «тридцатьчетверок». А о том, на чьей стороне была победа, думаю, можно сделать безошибочное заключение, сравнив потери сторон под Прохоровкой. Немецкий корпус безвозвратно потерял 5 танков и еще 54 танка и штурмовых орудия было повреждено. Армия же Ротмистрова безвозвратно потеряла 334 танка и САУ, а еще около 400 было повреждено. Не случайно же сразу после сражения у Сталина была мысль очень сурово поступить с Ротмистровым за бездарно погубленную армию, но потом Верховный решил, что в пропагандистских целях лучше считать поражение под Прохоровкой победой, и не стал отдавать незадачливого командарма под суд.

Даже во время завершающей Берлинской операции, несмотря на подавляющий советский перевес в людях и технике, тактическое превосходство, т.е. превосходство в умении вести бой, оставалось на стороне немцев. Вспомним штурм Зееловских высот войсками 1-го Белорусского фронта маршала Жукова. Была проведена мощная артподготовка, только она не нанесла практически никаких потерь противнику. Немцы заранее отошли на обратные скаты высот и встретили атакующих мощным огнем. Об этом писали не немецкие мемуаристы, а советский маршал И.С. Конев, который вместе с Жуковым брал Берлин.

А другой маршал, А.И. Еременко, незадолго до конца войны назначенный командовать 4-м Украинским фронтом, записал в дневнике 4 апреля 1945 года: «Нужно спешить, а войска очень слабо подготовлены к наступательным действиям, на 4-м Украинском фронте своевременно не занимались этим решающим успех дела вопросом». Воевать мы не научились и к последним неделям войны. И еще все время спешили, надеясь приблизить победу, и обильно устилали дорогу к ней трупами красноармейцев. Мне довелось слышать рассказ одного командира батальона, штурмовавшего Зееловские высоты. Они атаковали всего один немецкий дзот. Комбат потерял всех командиров рот, почти всех командиров взводов. Когда он поднял бойцов в последнюю атаку, из более чем 700 человек в живых оставалось менее 100. Но тут вражеский пулемет внезапно смолк. Ворвавшиеся в дзот красноармейцы закололи второго номера. А первый номер, как оказалось, просто сошел с ума. Он не выдержал зрелища наваленной перед ним горы трупов.

Тут самое время поговорить о том, какую цену мы заплатили за разгром нацистской Германии. В сборнике «Гриф секретности снят», вышедшем в 1993 году, приведены официальные данные российского Министерства обороны о потерях Красной армии в Великой Отечественной войне. Будто бы они составили 8 668 тысяч человек погибших на поле боя и умерших от ран, несчастных случаев и в плену. То, что эта цифра занижает истинные потери примерно втрое, доказывается данными того же сборника по Курской битве. Там Центральный фронт, насчитывавший к началу битвы 738 тысяч человек, в ходе оборонительного сражения, закончившегося 11 июля 1943 года, потерял убитыми и пропавшими без вести 15 тысяч и ранеными и больными около 19 тысяч бойцов и командиров. Наступление на Орел началось 12 июля, сразу же после завершения оборонительного сражения. Состав Центрального фронта к тому времени практически не изменился. Следовательно, в его составе к началу наступления должно было остаться не менее 700 тысяч человек, но в действительности осталось только 645 тысяч. Значит, общие потери были занижены на 55 тысяч человек, или почти втрое. По безвозвратным же потерям, очевидно, недоучет был еще больше.

Я предпринял альтернативный подсчет потерь советских вооруженных сил в Великой Отечественной войне. Он основан на анализе помесячной динамики раненых за всю войну и определении соотношения между числом раненых и погибших для одного из месяцев 1942 года, для которого есть достоверные данные. По моим расчетам получается, что Красная армия в 1941–1945 годах потеряла погибшими на поле боя и умершими от ран, болезней и несчастных случаев 22,4 миллиона человек. Еще примерно 4 миллиона бойцов и командиров умерли в плену. Суммарные безвозвратные потери советских вооруженных сил достигают 26,4 миллиона человек. При этом общее число мобилизованных в ряды Красной армии составит приблизительно такой же процент от всего населения СССР, какой составляет число мобилизованных в вермахт от всего населения рейха. Немцы же на Восточном фронте потеряли погибшими на поле боя и умершими от ран, болезней, в плену и от иных причин примерно 2,6 миллиона человек. Соотношение получается 10:1 и не в нашу пользу. Кстати сказать, примерно в таком же соотношении находят трупы советских и немецких солдат российские поисковики. Но, кроме военнослужащих, во время войны погибли или умерли от голода и болезней около 17 миллионов советских граждан. Общие безвозвратные потери СССР в Великой Отечественной составили 43,3 миллиона человек, что почти в семь раз превышает общие безвозвратные потери Германии — 6,5 миллиона человек. Оговорюсь, что точность моих подсчетов — в пределах плюс-минус 5 миллионов человек. Однако точнее посчитать наши потери вряд ли когда-нибудь удастся. Ведь после конца войны прошло уже более полувека.

О действительном соотношении советских и немецких потерь дает хорошее представление всего один пример. Во время контрнаступления под Москвой одна только 323-я дивизия Западного фронта за 17–19 декабря 1941 года потеряла погибшими и пропавшими без вести 1696 человек, что дает средний ежедневный уровень безвозвратных потерь в 565 человек. Для сравнения: вся германская Восточная армия, насчитывавшая более 150 дивизий, в период с 11 по 31 декабря имела почти такой же средний ежедневный уровень потерь погибшими и пропавшими без вести — 686 человек. Выходит, что иной раз наша дивизия теряла в 100 с лишним раз больше, чем немецкая. Хотя, конечно, не все немецкие дивизии в декабре 41-го сражались с той же интенсивностью, как советская 323-я дивизия.

Самым лучшим для Красной армии было бы использовать стратегию измора, как когда-то предлагал Троцкий, а не сокрушения. Это значит: придерживаться в основном оборонительного образа действий, а танки применять не в больших массах, а для непосредственной поддержки пехоты. Тогда бы мы победили в те же сроки, но с гораздо меньшими потерями. Однако советское военное и политическое руководство было убеждено, что его вооруженные силы ничуть не хуже вермахта, и придерживалось наступательной стратегии.

Недаром наша пропаганда проповедовала жертвенность; Красноармейцев призывали ценой своей жизни уничтожать врага. Отсюда подвиги-мифы 28 героев-панфиловцев во главе с политруком Василием Клочковым, пяти моряков-севастопольцев во главе с политруком Николаем Фильченковым и рядового Александра Матросова. Все три на поверку ничего общего с действительностью не имеют. Панфиловцев у разъезда Дубосеково было не 28, а 140. Вот в живых их осталось после боя примерно 28, а погибло и попало в плен около 110 человек. Танков они подбили штук 5–7, а не 20, как писали в газетах, и нисколько не задержали движения врага. Истина выяснилась на суде в 48-м году, когда одного из 28 героев судили за последующую службу в немецкой полиции. Сначала ведь командира и комиссара хотели отдать под суд за то, что допустили прорыв на участке роты Клочкова, но потом, когда поднялась шумиха в прессе вокруг боя у Дубосеково, судить их раздумали.

Не могло быть и подвига пятерки моряков политрука Фильченкова, будто бы 7 ноября 1941 года со связками гранат бросившихся под немецкие танки и уничтоживших в ходе боя не то 10, не то 15 бронированных чудовищ. Эта легенда опровергается одним только фактом. В наступавшей на Севастополь немецко-румынской 11-й армии в ноябре 41-го не было ни одного танка. Так что приди даже нашим морякам безумная фантазия бросаться под гусеницы танков (чтобы своим телом ослабить силу взрыва, что ли? Если уж подобрался к танку так близко, проще швырнуть в него гранату!), осуществить ее не было никакой возможности — за неимением у неприятеля танков.

Также и Александр Матросов при всем желании не мог закрыть грудью амбразуру вражеского дзота. Пулеметной очередью тотчас бы отбросило в сторону. На самом деле рядовой Матросов закрыл своим телом не амбразуру, а вентиляционное отверстие дзота. Пока немцы втаскивали его внутрь, они вынуждены были прекратить огонь. Этим воспользовались наши бойцы, подошли вплотную к дзоту, и пулеметчикам пришлось спасаться бегством. Подвиг Александр Матросов совершил, но иначе, чем об этом написано в учебниках.

В России в годы Первой мировой войны пропаганда прославляла героев, которые смогли уничтожить много врагов, а сами остались в живых. Вспомним знаменитого казака Кузьму Крючкова, который на плакатах чуть не десяток супостатов на свою пику нанизывал. Еще героями считали тех русских воинов, кто бежал из плена. А в Великую Отечественную войну тех, кто попал в плен, считали предателями. При Сталине цена человеческой жизни упала так низко, как никогда прежде в нашей стране. В других государствах, участвовавших во Второй мировой войне, мифологизировались герои, уничтожившие множество неприятельских солдат, танков, самолетов, кораблей, но отнюдь не ценой собственной жизни. Исключением были только японские «камикадзе». В этом отношении Сталин и руководители Красной армии вполне разделяли самурайскую традицию, согласно которой главное для воина — героически погибнуть в бою, а не сохранить свою жизнь, чтобы продолжать уничтожать врагов.

В советской системе люди были винтиками, и казалось, что их так много, что можно без труда пожертвовать миллионом-другим. Слова Еременко о Жукове: «Следует сказать, что жуковское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5–6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру» применимы почти ко всякому советскому полководцу, начиная с Верховного.

У нас очень не любят признавать значение англо-американской помощи. В доказательство ее ничтожности обычно указывают, что доля поставок по ленд-лизу танков, самолетов и артиллерийских орудий не превышала соответственно 7, 13 и 2 процентов от общего объема советского производства. При этом советские историки сознательно не обращали внимания на то, что англо-американские поставки играли критически важную роль для ряда отраслей советской военной экономики и для снабжения Красной армии. Так, от западных союзников поступило половина потребленного авиабензина, они же обеспечили треть автопарка Красной армии. Из Великобритании и США было поставлено более трети использованных в СССР порохов и других взрывчатых веществ, а также более половины всего потребленного алюминия и почти половина — меди. Без западных поставок легирующих добавок невозможно было бы резкое увеличение советского производства бронестали. Американскими были и почти все радиостанции и другие средства связи, использовавшиеся в Красной армии.

Интересно, мог бы Советский Союз один на один воевать с Германией, без английского и американского бензина и алюминия, взрывчатки и меди, радиостанций и «студебеккеров»? А ведь западные союзники еще отвлекали на себя основные силы люфтваффе и германского флота. Именно в борьбе с англо-американской авиацией немцы потеряли две трети своих боевых самолетов, а также почти все подводные лодки и все крупные надводные боевые корабли.

Наши же авиация и флот не могли похвастать особыми успехами. Хотя советские моряки имели значительное превосходство над противником на Балтике и Черном море, реализовать его они так и не смогли. Удалось провести только две относительно успешные морские десантные операции на Керченском полуострове. Однако первая в итоге закончилась катастрофой в мае 42-го, причем эвакуировать удалось лишь очень немногих, также как и из осажденного Севастополя. Вторая же десантная операция на Керченском полуострове осенью 43-го так и не сыграла своей роли в освобождении Крыма, который был взят благодаря прорыву через Перекопский перешеек. Советская авиация и флот не смогли нанести значительного ущерба неприятельскому торговому судоходству, довольно интенсивному и на Черном, и на Балтийском море.

Не смогли они воспрепятствовать эвакуации Крыма в мае 44-го, равно как и снабжению и эвакуации германских гарнизонов на балтийском побережье в 44–45-м. Советский флот вообще действовал очень пассивно, а при проведении немногочисленных морских операций нес большие потери. В частности, при обстреле Констанцы в самом начале войны погиб лидер «Москва», а при обстреле крымских портов в октябре 43-го немецкая авиация уничтожила весь отряд из двух эсминцев и лидера «Харьков».

Единственная же крупная воздушно-десантная операция Красной армии закончилась большим конфузом. В сентябре 43-го для захвата плацдармов за Днепром были выброшены две бригады парашютистов. Однако большинство из них приземлились либо в реке, либо прямо на немецкие позиции и были уничтожены или взяты в плен. Сказалась неопытность пилотов транспортной авиации, да и транспортных самолетов — главным образом, американских «дугласов» — у нас было слишком мало.

Не любят у нас писать и о том, что на заключительном этапе войны германская боевая техника превосходила советскую. Так, «королевский тигр» выигрывал дуэль не только с «тридцатьчетверкой», но и новейшим советским тяжелым танком ИС-2. 88-миллиметровое орудие «тигра» поражало броню ИСа на такой дистанции, на которой его 122-миллиметровая пушка не могла уничтожить немецкий танк. А новейшая модификация германского истребителя «Фокке-Вульф-190», нередко использовавшегося и как штурмовик, по своим боевым и летным качествам превосходила все тогдашние советские истребители. Немцам удалось в конце войны наладить массовое производство реактивного истребителя Ме-262 и ракет «Фау-1» и «Фау-2». У нас же реактивная авиация появилась только после войны, и то во многом благодаря трофейной немецкой документации и вывезенных в Союз немецких конструкторов и последующей краже советской разведкой англо-американских научно-технических секретов. Также обстояло дело и с атомной бомбой, ракетным оружием и новейшими подводными лодками, копировавшими последние германские проекты военного времени.

Стратегической авиации у нас тоже не было. Не случайно по всей Европе после войны специальные команды собирали поврежденные «летающие крепости». Их ремонтировали и включали в состав советской дальнебомбардировочной авиации, чтобы хоть что-то противопоставить вчерашним союзникам. Таких самолетов набралось 60 штук — против многих тысяч у американцев!

Приходится признать, что в период Второй мировой войны наша страна сильно отставала по уровню экономического развития от США и ведущих европейских держав. Только в послевоенные десятилетия Советскому Союзу удалось ценой колоссального напряжения всех сил и заимствования, благодаря успехам разведки, многих западных технологий, сравняться по количеству и качеству современных вооружений с американцами. Но ресурсов для такой гонки СССР, чей экономический потенциал был в 6 раз меньше, чем у США, хватило лишь на четыре десятилетия.

Победа в 45-м, как и затяжное противостояние в холодной войне, стали возможны для нашей страны только потому, что тоталитарное государство смогло мобилизовать все силы и средства на военные нужды. Как и всегда в российской истории, расплачивался за имперские амбиции народ. Еще в средние века крестьянам лучше жилось тогда, когда они могли выбирать, у кого из бояр-вотчинников работать. Но Иван Грозный, а потом Борис Годунов, стремившиеся к завоеваниям, стали опираться на дворянство — основную военную силу государства, и появилось любезное дворянам крепостное право. Вот и победу в Великой Отечественной народу пришлось оплатить не только десятками миллионов жертв, но и несвободой и нищетой. Дай Бог, чтобы таких побед у нас больше не было.

ПЕРЕД «ГРОЗОЙ»{13}

В мае 1940 года Жукова срочно вызвали из Улан-Батора в Москву. В мемуарах он по этому поводу писал: «…B начале мая 1940 года я получил приказ из Москвы явиться в наркомат для назначения на другую должность. К тому времени было опубликовано постановление правительства о присвоении высшему командному составу Красной армии генеральских званий. В числе других мне было также присвоено звание генерала армии.

Через несколько дней я был принят лично И.В. Сталиным и назначен на должность командующего Киевским особым военным округом»{14}.

Здесь есть неточность. Указ о введении в Красной армии генеральских званий был принят 7 мая, а опубликован 8 мая 1940 года. Однако в тот день в газетах из указов о присвоении персональных званий появился лишь указ о производстве в Маршалы Советского Союза С.К. Тимошенко, Б.М. Шапошникова и Г.И. Кулика. Рядом с ними публиковался указ об освобождении К.Е. Ворошилова от обязанностей наркома обороны и о назначении его заместителем председателя Совета Народных Комиссаров СССР и председателем Комитета обороны при Совнаркоме. Другим указом свежеиспеченный маршал Тимошенко был назначен наркомом обороны. В генералы армии Жуков был произведен указом от 4 июня 1940 года, опубликованным в газетах на следующий день, 5 июня. В данном случае память явно подвела Георгия Константиновича. Возможно, он вольно или невольно слил воедино несколько своих встреч со Сталиным, происшедших в мае — июне 1940 года. Это обстоятельство сильно затрудняет выяснение хотя бы примерной даты самой первой встречи Жукова со Сталиным.

Кроме Сталина на встрече с Жуковым присутствовали и другие члены Политбюро. Георгия Константиновича расспрашивали о боевых качествах японской армии, о том, как дрались на Халхин-Голе советские войска. Затем Сталин сказал: «К сожалению, в войне с Финляндией многие наши соединения и армии показали себя в первый период плохо. В неудовлетворительном состоянии армии во многом виноват бывший нарком обороны Ворошилов, который длительное время возглавлял вооруженные силы. Он не обеспечил должной подготовки армии, и его пришлось заменить. Тимошенко лучше знает военное дело. Итоги войны с финнами мы подробно обсудили на Пленуме ЦК и наметили ряд мероприятий».

А в конце встречи, по утверждению Жукова, между ним и Сталиным произошел следующий примечательный диалог:

«— Теперь у вас есть боевой опыт, — сказал И.В. Сталин. — Принимайте Киевский округ и свой опыт используйте в подготовке войск».

Пока я находился в МНР, у меня не было возможности в деталях изучить ход боевых действий между Германией и англо-французским блоком. Пользуясь случаем, я спросил: «— Как понимать крайне пассивный характер войны на Западе и как предположительно будут в дальнейшем развиваться боевые события?»

Усмехнувшись, И.В. Сталин сказал: «— Французское правительство во главе с Даладье и английское во главе с Чемберленом не хотят серьезно втягиваться в войну с Гитлером. Они все еще надеются толкнуть Гитлера на войну с Советским Союзом. Отказавшись в 1939 году от создания с нами антигитлеровского блока, они тем самым не захотели связывать руки Гитлеру в его агрессии против Советского Союза. Но из этого ничего не выйдет. Им придется самим расплачиваться за свою недальновидную политику».

Жуков признается, что разговор со Сталиным его потряс: «Возвратясь в гостиницу «Москва», я долго не мог в ту ночь заснуть, находясь под впечатлением этой беседы»{15}.

Прежде чем перейти к анализу довольно странной концовки встречи, замечу, что, возможно, именно Георгия Константиновича в те дни, когда он, ожидая вызова к Сталину, и потом, перед отъездом в Киев, жил в гостинице на Тверской, запечатлел Константин Симонов в поэме «Далеко на Востоке»:

Майор, который командовал танковыми частями

в сраженье у плоскогорья Баин-Цаган,

сейчас в Москве,

на Тверской,

с женщиной и друзьями,

сидит за стеклянным столиком

и пьет коньяк и нарзан.

А трудно было представить себе

это кафе на площади,

стеклянный столик,

друзей,

шипучую воду со льдом,

когда за треснувшим триплексом

метались баргутские лошади

и прямо под танк бросался смертник с бамбуковым

шестом.

...

Ты сидишь за столом с друзьями.

А сосед не успел. Ты недавно ездил в Пензу, к его жене,

отвозил ей часы и письма с обугленными краями.

За столом в кафе сидит человек с пятью орденами:

большие монгольские звезды

и Золотая Звезда.

Люди его провожают внимательными глазами, они его где-то видели, но не помнят, где и когда.

Может быть, на первой странице «Правды»? Может быть, на параде?

А может быть, просто с юности откуда-то им знаком?

На первый взгляд, герой Симонова имеет с Жуковым мало общего. Перед нами майор-танкист, а не комкор-кавалерист. И еще уточняется, что майор командовал советскими танковыми частями в Баин-Цаганском сражении. Но нам, равно как и поэту, хорошо известно, что командовавший танковой бригадой у Баин-Цагана комбриг М.П. Яковлев погиб в бою 12 июля

1939 года, возглавив с гранатой в руке атаку залегшей было под огнем неприятеля пехоты, и звания Героя Советского Союза был удостоен посмертно. А вот Жуков, командовавший всеми войсками у Баин-Цагана, уцелел, И мог пить на Тверской коньяк и нарзан, сидеть в ресторане с друзьями и любимой женщиной (в Москву Георгий Константинович вернулся вместе с женой). И наград у него к тому времени было ровно столько же, сколько у майора из поэмы: пять орденов и Золотая Звезда. Среди орденов был один Красного Знамени, два Ленина и две «больших монгольских звезды», полученных за Халхин-Гол: ордена Красного Знамени Монголии и Тувы. Эти два последних по размеру действительно были очень большими, значительно больше советских орденов, и имели форму звезды. Для полноты картины упомянем юбилейную медаль «XX лет РККА», которой Жуков вместе со многими другими командирами Красной армии был награжден в феврале 1938 года.

Попробуем определить, когда же именно наш герой вернулся из Монголии в Москву и когда произошла его первая встреча со Сталиным. Из жуковских мемуаров следует, что вызов пришел в начале мая. Также и в составленных в 1957 году «Кратких биографических сведениях» о маршале временем окончания его службы в Монголии указан апрель 1940 года, с апреля по июнь Жуков числится в распоряжении наркома обороны, а с июня — командующим Киевским особым военным округом{16}. В «Личном листке по учету кадров», заполненном Жуковым в 1948 году, окончание службы в Монголии датировано апрелем, а вступление в командование войсками КОВО — маем 1940 года{17}. М.М. Пилихин утверждает: «В мае 1940 года Георгий телеграфировал нам в Москву: «Будем 15 в Москве. Встречайте. Жуков». На автобазе (НКВД. — Б.С.), где я работал, стоял «оппель-кадет» Марины Расковой. Я попросил у нее машину — встретить Г.К. Жукова с семьей из Монголии. Разрешение получил, и мы с Клавдией Ильиничной и дочкой Ритой поехали встречать Георгия с семьей на Ярославский вокзал.

Пришла машина и из Наркомата обороны. Подошел поезд, и мы пошли к вагону, в котором прибыл Жуков с семьей. Но он уже шел нам навстречу, с первой Золотой Звездой Героя Советского Союза на груди и орденами Монгольской Народной Республики. Он с большой радостью обнял нас и сказал: «Вот мы опять все вместе!»

Через несколько дней Жуков был принят И.В. Сталиным. Г.К. Жуков подробно доложил ему о защите Монголии от японских захватчиков. Сталин предложил Жукову должность командующего Киевским особым военным округом. Георгий пригласил меня провести отпуск в Киеве. Пробыл я у него около месяца, знакомился с городом. Ездили с Егором на охоту, он отлично стрелял»{18}.

Жуковский адъютант в Монголии М.Ф. Воротников пишет, будто Георгий Константинович уехал в Киев в апреле 1940 года{19}. Вероятно, здесь характерная ошибка памяти. Для Михаила Федоровича отъезд Жукова из Улан-Батора ассоциировался с его назначением в Киев. Вероятно, конец апреля — это фактическое время отбытия Георгия Константиновича из Монголии.

Дочь Жукова Эра вспоминает: «Из Монголии в Москву мы летели уже самолетом вместе с папой. Для нас всех это было первое воздушное путешествие, и мы очень волновались. В Москве нас разместили в знаменитой в те годы гостинице «Москва», где мы прожили более месяца, вплоть до получения папой нового назначения в Киев и отъезда туда»{20}.

Казалось бы, между свидетельствами М.М. Пилихина и Э.Г. Жуковой есть одно вопиющее противоречие. Михаил Михайлович рассказывает о том, что его двоюродный брат вернулся в Москву поездом, а Эра Георгиевна настаивает, что возвращались они все самолетом, и вполне можно верить, что первое воздушное путешествие не могло не запомниться ей на всю жизнь. Думаю, однако, что на самом деле никакого противоречия тут нет. Просто от Улан-Батора до Улан-Удэ Жуковы действительно летели на самолете, чтобы не трястись 600 километров на автомашине по пыльной проселочной дороге. От Улан-Удэ же ехали до Москвы поездом, с комфортом, в одном, а то и в двух отдельных купе первого класса, украшенных красным деревом и бархатом. Как мы помним, Александра Диевна с детьми добиралась от Москвы до Улан-Удэ семь суток. Очевидно, обратный путь занял столько же. Еще день потребовался, чтобы добраться от Улан-Батора до Улан-Удэ самолетом (не прямо же к отходящему поезду Жуковы прилетели!). Следовательно, путешествие от Улан-Батора до Москвы должно было занять не менее восьми дней. Если Георгий Константинович выехал из Монголии в конце апреля или в самом начале мая, то в столицу он должен был прибыть где-то между 7 и 10 мая, но никак не 15-го числа. Хотя, конечно, мог задержаться в Улан-Удэ или где-то еще в пути. Может быть, М.М. Пилихин ошибся, когда говорил о приезде брата в Москву именно 15-го числа? Да и слова Э.Г. Жуковой о том, что они прожили в Москве больше месяца, прежде чем вместе с отцом отправились в Киев, как будто согласуется с более ранней датой приезда в Москву. Ведь в Киев Жуков отбыл около 15 июня.

Посмотрим, когда мог состояться прием Жукова Сталиным. В журнале посетителей кремлевского кабинета вождя{21} первый раз Георгий Константинович упомянут только 2 июня 1940 года. Жуков был у Сталина и на следующий день, 3-го числа, а затем 13-го. Более они в 1940 году, если верить тетрадям записи посетителей, не встречались. Однако до сих пор не опубликованы журналы, где фиксировались посетители сталинских подмосковных дач. Кроме того, у историков нет уверенности, что сохранились все тетради с записями, и вообще, что в журнал заносились все посетители. Поэтому нельзя утверждать, что Иосиф Виссарионович и Георгий Константинович не встречались раньше, в мае 40-го.

В мемуарах Жуков оставляет у читателей впечатление, что до отъезда в Киев он лишь однажды виделся со Сталиным. Но легко убедиться, что в действительности это не так. Даже если принять, что первая встреча состоялась только 2 июня, всего за несколько дней до отъезда в Киев Жуков приходил к Сталину как минимум три раза. Очевидно, в «Воспоминаниях и размышлениях» маршал, вольно или невольно, содержание нескольких своих разговоров со Сталиным свел к одному. Попробуем понять, что из приведенного в жуковских мемуарах собеседники могли говорить друг другу в то или иное время.

Интересно, что Жуков высказывает Сталину свое удивление пассивным характером войны на Западе. Напомню читателям, что германское наступление здесь началось 10 мая 1940 года, и уже 11 мая Жуков узнал бы об этом из газет. В таком случае первое свидание Жукова и Сталина должно было произойти не позднее 11 мая. Иначе жуковские слова об отсутствии активных боевых действий между германскими и англо-французскими войсками годились бы только для пьесы театра абсурда, а не для разговора с всесильным советским вождем. Если же Георгий Константинович действительно приехал в Москву только 15 мая, как утверждает М.М. Пилихин, то их встреча со Сталиным никак не могла произойти ранее 17-го числа того же месяца, поскольку и Жуков, и его двоюродный брат свидетельствуют, что с момента приезда до вызова в Кремль прошло несколько дней. Однако мне все-таки кажется наиболее вероятной дата первой встречи Сталина и Жукова не позднее 11 мая 1940 года. Но она могла произойти, с учетом времени отъезда Георгия Константиновича из Монголии, и раньше, 10-го или даже 9 мая. И вот почему. В день встречи Сталин или уже знает о начавшемся германском наступлении, или уверен, что оно вот-вот последует. Немцы известили его о вторжении во Францию, Бельгию и Голландию утром 10 мая, практически одновременно с началом наступления{22}, но Иосиф Виссарионович мог узнать о планах Гитлера и несколько раньше, из донесений разведки. Характерно, что Сталин предупреждает Жукова, что Чемберлену и Даладье очень скоро придется расплатиться за свою близорукую политику. Генерал же еще ничего об этом не знает и потому рассуждает о «странной войне» на Западе.

Сталин также сообщает Жукову, что Ворошилов снят с поста наркома обороны и заменен Тимошенко. Создается впечатление, что об этих важных кадровых перестановках в военном ведомстве Георгий Константинович еще не знает. Тогда встреча вообще должна была состояться не позже, чем утром 8 мая. Ведь уже к вечеру этого дня Жуков не мог не знать о смене руководства наркомата обороны.

Вот о назначении Жукова командующим Киевским округом Сталин, по всей видимости, сообщил ему не на майской встрече, а позднее, 2 или 3 июня. Сразу же после этих встреч вышел указ о присвоении Жукову звания генерала армии. Командующий наиболее мощным по количеству войск и техники военным округом должен был иметь и соответствующее звание. Кстати сказать, командующий соседним Белорусским (позднее Западным особым) военным округом Д.Г. Павлов стал генералом армии только восемь месяцев спустя, в феврале 41-го. Вполне вероятно, что при первом свидании Сталин предложил Жукову подумать над предложением возглавить КОВО, а на одной из последующих встреч уже объявил ему об окончательно принятом решении.

Буденный в своих мемуарах рассказал, как было решено назначение Тимошенко вечером после первомайского парада, на даче у Сталина, где на праздничный ужин собрались члены Политбюро и высокопоставленные военные: «Одного товарища народ прозвал железным наркомом. Вы не знаете, кого я имею в виду?» — усмехнувшись в усы, спросил Сталин. «Климента Ефремовича!» — раздалось несколько голосов (вообще-то «железным наркомом» обычно именовали Ежова, но после смещения Николая Ивановича с поста главы карательного ведомства осенью 38-го этот титул перешел к Ворошилову, впрочем, ненадолго. — Б.С.). «Ну, вот его и попросим принять руководство всей оборонной промышленностью, точнее — всем производством на нужды армии. А пост наркома обороны предложим… — Сталин обвел глазами присутствующих, — …предложим товарищу Тимошенко»».

Сталин, хотя и подсластил горькую пилюлю отставки для Ворошилова, назначив бывшего луганского слесаря главой новоизданного Комитета обороны, курировавшего все отрасли промышленности, работающие для военных нужд, не удержался от скрытой иронии: «железному наркому» можно только за производством железок надзирать (благо — слесарь по гражданской профессии), а не Красной армией командовать. Полководец-то из «друга Клима» никакой, финская война это хорошо доказала.

После предложения Сталиным кандидатуры Тимошенко за столом воцарилось неловкое молчание. Когда-то ведь новый нарком командовал дивизией в буденновской Первой Конной, а теперь становился начальником своего бывшего командарма, занимавшего посты командующего Московским военным округом и заместителя наркома обороны. Затянувшееся молчание прервал Молотов: «Семен Михайлович может гордиться. Выдвигаем в наркомы человека, воспитанного Первой Конной».

«Мы учитывали этот момент, — заметил Сталин. — Товарищ Тимошенко — бывший подчиненный маршала Буденного (через несколько дней Семена Константиновича тоже сделали маршалом. — Б.С.). Доморощенные стратеги, конечно, будут строить разные предположения, но партия не может равняться на отсталые элементы. Товарищ Буденный не будет на нас в претензии. Нагрузку он несет большую и, видимо, придется еще добавить. Ну, а товарища Тимошенко и начальника Генштаба попросим какое-то время заняться исключительно боевой подготовкой войск, учтя опыт финской войны».

«Два Семена, два конармейца сработаются», — подвел итог обсуждения Калинин{23}.

Сталин был мастером создания систем «сдержек и противовесов», устраняющих любые потенциальные угрозы своей неограниченной власти. Вынужденный отказаться от преданного и недалекого Ворошилова, доказавшего полное несоответствие посту главы военного ведомства, Иосиф Виссарионович поставил на его место более молодого военачальника, в личной преданности которого не был полностью уверен. Почему же он предпочел Тимошенко тому же Буденному, который Сталина искренне любил? Вряд ли главную роль сыграло тут недостаточное знакомство Буденного с условиями современной войны. Семен Михайлович рассказывает в мемуарах, как при обсуждении в наркомате обороны вопроса, какой должна быть башня у нового танка Т-34, честно признался: «Я в танках мало что смыслю. Тут слово за специалистами»{24}. Но Тимошенко в танках смыслил не больше Буденного. Важнее было другое. У командарма Первой Конной со времен гражданской сохранялась немалая популярность и в войсках, и в народе. Еще в 1923 году Ворошилов писал Сталину, что Буденный «слишком крестьянин, чересчур популярен и весьма хитер… В будущем, в представлении наших врагов, Буденный должен сыграть роль какого-то спасителя (крестьянского вождя), возглавляющего «народное» движение… Его необходимо использовать для революции целиком и полностью». Клим тогда с тревогой сообщал, что «на вопрос молодому красноармейцу, за что он будет драться, последний ответил: «За Буденного». Ворошилов еще в 20-е годы опасался назначения Буденного наркомом земледелия, поскольку «бросать Буденного в крестьянско-земельную пучину было бы сумасшествием»{25}. А если сейчас, в 40-м, назначить Буденного наркомом обороны, то красноармейцы могут пойти в бой: «За Буденного», а не «За Сталина». Доверять такому человеку руководство одной из самых мощных армий мира Сталин опасался. Неизвестно еще, как повернутся события. Вдруг придется пережить кризис типа коллективизации или новые военные неудачи, вроде финской. Как тогда себя поведет Семен Михайлович? Не захочет ли отправить Иосифа Виссарионовича на заслуженный отдых, а то и прямо в небесный штаб к врагу народа Тухачевскому? Лучше оставить Буденного вторым по значению человеком в наркомате обороны. Все равно Тимошенко не сможет всерьез командовать своим бывшим командующим. Буденный фактически будет от него независим и в случае чего доложит о любых подозрительных шагах нового наркома.

Тимошенко в своем приказе № 120, где ставились задачи войскам на летний период обучения 1940 года, требовал: «Учить войска только тому, что нужно на войне, и только так, как делается на войне»{26}. Во исполнение этого требования он распорядился на маневрах и учениях использовать только боевые патроны и снаряды. Это привело к росту числа убитых и раненых в рядах Красной армии в мирное время. Семена Константиновича это нисколько не смущало. Он твердо верил, что эти потери неизбежны и необходимы, поскольку позволят уменьшить неизбежные потери в будущей войне. Буденный был здесь с Тимошенко солидарен и с одобрением писал в своих мемуарах о нововведениях по ужесточению условий боевой подготовки. Правда, как свидетельствует Семен Михайлович, идея обстреливать войска на учениях боевыми снарядами принадлежала самому Сталину. Он будто бы заявил Тимошенко и другим военным: «Я не признаю такие маневры, где солдаты все делают условно — и стреляют, и наступают, и даже условно роют окопы. Люди должны учиться так, словно они ведут настоящий бой. И для этой цели не нужно жалеть боеприпасов. Только в сложной обстановке боец научится действовать уверенно и мужественно». Кто-то рискнул возразить: «Так ведь ЧП могут быть». «Да, могут, — охотно согласился Сталин. — Но на войне мы понесем большие потери, если сейчас не научим бойцов владеть оружием, уметь наступать, уметь обороняться»{27}.

Толку от нововведений, как оказалось, не было никакого. В Великую Отечественную войну потери Красной армии достигли астрономических величин, а пополнение предпочитали бросать в бой без всякого обучения, будь то с использованием боевых или холостых патронов. Наркому и заместителю наркома, придерживавшихся подобных взглядов, безусловно, Жуков должен был импонировать. Вероятно, по рекомендации Тимошенко и Буденного Сталин и назначил Жукова командовать Киевским округом. Тут сыграла свою роль и слава победителя на Халхин-Голе. Другой победитель, Штерн, в Финляндии осрамился. Теперь оставалось проверить, чего стоит Жуков. Проверить в деле, и очень скоро. Сталин ведь готовился к войне, до которой, как он думал в мае 40-го, оставались считанные месяцы, если не недели.

Уже находясь в отставке, опальный маршал 7 декабря 1963 года писал писателю Василию Соколову, будто на первой встрече со Сталиным сделал одно доброе дело: «…Рокоссовский был мой близкий старый товарищ, с которым я вместе учился, работал и всегда его уважал, как хорошего командира. Я просил Сталина освободить его из тюрьмы в 1940 году и направить в мое распоряжение в Киевский Особый военный округ, где он вскоре был мною назначен на 19-й механизированный корпус, во главе которого он и вступил в войну»{28}. Но ведь Жуков-то впервые встретился с диктатором только в мае 40-го, а Рокоссовский был освобожден из заключения в марте 1940 года{29}. До находившегося в Монголии Жукова могли и не дойти известия об освобождении друга. Но в Москве-то он уж должен был узнать, что Рокоссовского из тюрьмы давно выпустили. Ведь не при первой же встрече он озадачил Иосифа Виссарионовича столь деликатной просьбой! Наверняка освобождения Рокоссовского добился сам нарком Тимошенко, под началом которого Константин Константинович долго служил в 4-й кавдивизии и 3-м кавкорпусе. Наверняка освобождение военачальников осуществлялось по представленному Тимошенко и утвержденному Сталиным и Берией списку, а не по рекомендации Жукова.

О том, как Жуков уезжал поездом в Киев к новому месту службы, сохранились очень любопытные свидетельства. М.Ф. Воротников приводит рассказ своего бывшего командира батальона полковника Г.М. Михайлова, ставшего на Халхин-Голе Героем Советского Союза: «Г.К. Жуков благодарил всех, кто пришел проводить его к новому месту службы. В разговоре был сдержан. Иногда шутил и говорил: «Мы еще встретимся».

«— Нам, провожавшим, — говорил Михайлов, — показалось, что Жуков расстроен, а некоторые говорили, что он даже прослезился.

— Не может быть, — возразил я.

— Нам тоже не верилось, но… ошибиться мы не могли». Через много лет Михаил Федорович нашел подтверждение

Михайловскому сообщению: «В одной из бесед жена М.М. Пилихина Клавдия Ильинична, включившись в наш разговор, сказала:

— Никто не видел слез Жукова, а я видела.

— Чем это было вызвано? — спросил я ее.

— Не скажу.

— Почему? Может, это очень важно. Ведь не мог же такой сильный духом человек ни с того ни с сего прослезиться.

— Не скажу.

Она упорно стояла на своем, не реагируя на наши аргументы. Разговор происходил в присутствии ее мужа Михаила Михайловича. Он предположил, что Георгий Константинович прослезился при воспоминании о Монголии. Но я не мог этому поверить, так как Жуков гордился своей миссией в этой стране».

Воротников решил разгадать тайну невидимых миру Жуковских слез. Ему очень хотелось понять, почему жена Пилихина что-то скрывает. И Михаил Федорович рискнул обратиться с прямым вопросом к самому Георгию Константиновичу: «Однажды на даче маршала, улучив подходящий момент, я спросил его о причинах волнения при отъезде в Киев в апреле (в действительности — в июне. — Б. С.) 1940 года. Что значили слезы, если они действительно были, — радость или огорчение? Маршал ответил не сразу…

— Меня назначили на ответственный пост — командовать одним из важнейших приграничных округов. В беседах со Сталиным, Калининым и другими членами Политбюро я окончательно укрепился в мысли, что война близка, она неотвратима. Да и новый для меня пост командующего таким ответственным приграничным округом является тому свидетельством (опять вера в собственное величие: кого, кроме него, Георгия Жукова, могут назначить командовать округом, призванным сыграть в предстоящей войне решающую роль! — Б.С.). Но какая она будет, эта война? Готовы ли мы к ней? Успеем ли мы все сделать? И вот с ощущением надвигающейся трагедии я смотрел на беззаботно провожающих меня родных и товарищей, на Москву, на радостные лица москвичей и думал: что же будет с нами? Многие этого не понимали. Мне как-то стало не по себе, и я не мог сдержаться. Я полагал, что для меня война уже началась. Но, зайдя в вагон, туг же отбросил сентиментальные чувства. С той поры моя личная жизнь была подчинена предстоящей войне, хотя на земле нашей еще был мир…»{30}

Насчет своих сомнений, готова ли Красная армия к войне, Жуков в беседе с Воротниковым, похоже, присочинил. Ведь в «Воспоминаниях и размышлениях» он совеем иначе передает свои мысли 40-го года: «Мы предвидели, что война с Германией может быть тяжелой и длительной, но вместе с тем считали, что страна наша уже имеет все необходимое для продолжительной войны и борьбы до полной победы. Тогда мы не думали, что нашим вооруженным силам придется так неудачно вступить в войну, в первых же сражениях потерпеть тяжелое поражение и вынужденно отходить в глубь страны»{31}. Но вот насчет слез маршал не соврал. Слезы в самом деле навернулись ему на глаза. Потому что разговоры со Сталиным не оставили у свежеиспеченного генерала армии никаких сомнений: война будет очень скоро. Жуков действительно не жалел солдатских жизней для достижения победы, не жалел ту серую солдатскую массу, в которой полководцу не разглядеть отдельных лиц. Но Георгий Константинович не был безразличен к тем, кого хорошо знал и любил. И прекрасно понимал, что в будущей войне, до которой, как думал, остались считанные недели, погибнут многие из родных и друзей, провожающих его сейчас на киевском вокзале. Через год так и случилось. Многие товарищи Жукова по Халхин-Голу, с кем сроднился в монгольских степях, сложили голову в Великую Отечественную. Был тяжело ранен М.М. Пилихин, самые теплые отношения с которым Георгий Константинович сохранил до самой смерти. В тот приезд в Москву семья Пилихиных заботилась о жене и детях двоюродного брата, который все больше пропадал в наркомате. Эра Жукова свидетельствует: «Пилихины по старинному московскому обычаю были хлебосольны и всегда радушно нас встречали. Прекрасно зная Москву, они помогали ориентироваться в шумном незнакомом городе. Благодаря им нам в тот приезд многое удалось повидать, побывать в театрах, и мы не так ощущали частое отсутствие отца, которого то и дело вызывали по делам»{32}.

Что же такое сказал Сталин Жукову 13 июня 1940 года, накануне отъезда Георгия Константиновича в Киев, что заставило командующего приграничным округом прослезиться? Их разговор, ясное дело, никогда не стенографировался. Но «Воспоминания и размышления» в этом случае нам могут помочь. Я думаю, что некоторые фразы Сталина из последнего, июньского разговора Жуков перенес в тот первый, майский, что попробовал воспроизвести в своей книге. Например, слова о расплате, которая ждет недальновидных английских и французских политиков. 13 июня, после поражения союзников в Бельгии и Северной Франции и эвакуации британского экспедиционного корпуса из Дюнкерка, стало ясно, что время расплаты пришло. Но Сталин еще надеялся, что хотя бы месяц-полтора французы продержатся. И напутствовал Жукова в дорогу: «Теперь у вас есть боевой опыт. Принимайте Киевский округ и свой опыт используйте в подготовке.

Опыт-то у Жукова на Халхин-Голе был наступательный. И, вполне возможно, Сталин сказал ему и более прямо: «Скоро вам предстоит наносить главный удар в нашем наступлении на Запад. Будьте готовы к 15 июля (или к 1 августа)». Только Георгий Константинович поостерегся приводить подобное в мемуарах. Слишком не соответствовало это пропагандистскому стереотипу о миролюбии советской внешней политики, о страхе Сталина перед Гитлером, о стремлении «кремлевского горца» если не избежать советско-германской войны, то максимально оттянуть ее возможное начало.

И уже когда работал над мемуарами, в 1969 году, отвергая неизвестные нам предложения военно-научного управления Министерства обороны, Жуков предупреждал: «…Мы невольно запутаем вопросы нашего стратегического плана войны и создадим у читателя мнение, будто мы заранее готовились напасть на Германию»{33}. Георгию Константиновичу было что скрывать.

Почему я так уверенно говорю о сути сталинских указаний Жукову? Потому что другими они в принципе и не могли быть. Когда еще Георгий Константинович сидел в далекой Монголии, Иосиф Виссарионович уже вынашивал вполне конкретные планы нападения на «друга и союзника» Адольфа Гитлера, который сердечно поздравлял советского лидера с шестидесятилетием не далее как в декабре 39-го и желал «доброго здоровья» лично Сталину и «счастливого будущего народам дружественного Советского Союза». Иосиф Виссарионович в долгу не остался, поблагодарил фюрера за «добрые пожелания». А рейхе -министру иностранных дел Риббентропу, также приславшему самые теплые поздравления, ответил фразой, вошедшей в историю и после Второй мировой войны многократно с издевкой цитировавшейся на Западе: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью (имелись в виду совместные операции вермахта и Красной армии против польских войск в сентябре 39-го. — Б.С.), имеет все основания быть длительной и прочной»{34}.

Все эти слова — из телеграмм, публиковавшихся тогда в советской и германской прессе, предназначенных для общественности. А как насчет документов, к публикации не предназначавшихся? Если заглянуть в них, от «длительной и прочной» советско-германской дружбы не остается и следа.

Вот, например, что пишет в своих мемуарах тогдашний командующий советским Балтийским флотом В.Ф. Трибуц: «Народный комиссар ВМФ Н.Г. Кузнецов в феврале 1940 года издал специальную директиву, в которой указывал на возможность одновременного выступления против СССР коалиции, возглавляемой Германией и включающей Италию, Венгрию»{35}. В приложенной к посмертно изданной книге Н.Г. Кузнецова «Крутые повороты» краткой летописи жизни и деятельности адмирала приведена точная дата этой директивы — 26 февраля 1940 года{36}. Летопись, как пишут составители, основана на материалах государственных архивов и личного архива Н.Г. Кузнецова, так что не приходится сомневаться: директива, называющая вероятными противниками СССР Германию и ее союзников, была действительно издана наркомом Военно-Морского Флота в конце февраля 1940 года.

Читатели, надеюсь, понимают, что подобные директивы в принципе не могут выпускаться по инициативе руководителей военного или военно-морского ведомства. Такие директивы издаются только по инициативе политического руководства страны, в данном случае — по инициативе Сталина. Наверняка аналогичную директиву тогда же отдал Красной армии нарком Ворошилов, только текст ее до сих пор не найден историками. А может, и кузнецовская, и ворошиловская директивы давно уже уничтожены.

Тогда, в феврале 40-го, Красная армия с большими потерями, но овладела линией Маннергейма, и Англия и Франция всерьез собирались послать на помощь Финляндии свой экспедиционный корпус. Казалось бы, против «владычицы морей», против ее мощного флота, который вот-вот мог появиться в водах Балтики, должны были готовиться воевать моряки Трибуца и Кузнецова. В действительности выходит, однако, что Сталин англо-французского десанта не опасался вовсе, зато собирался воевать с Германией, с которой всего пять месяцев назад по-братски разделил Польшу и заключил Договор о дружбе и границе. И на мир с Финляндией он пошел не из-за страха перед вмешательством Англии и Франции в советско-финский конфликт, а чтобы побыстрее освободить скованные в Финляндии значительные силы Красной армии для удара в спину «другу Гитлеру», готовившемуся предпринять генеральное наступление на Западе. Если бы в Хельсинки в марте 1940 года верх одержала бы та часть политиков, которая настаивала на продолжении борьбы, то Финляндия, как это ни парадоксально, могла бы выйти из войны с Советским Союзом с гораздо меньшими территориальными потерями, чем те, что она понесла по условиям завершившего войну Московского мирного договора. Вероятнее всего, в случае упорства финнов Сталин согласился бы на предлагавшийся советской стороной перед началом «зимней войны» вариант обмена территорий. СССР получил бы хорошо освоенный экономически Карельский перешеек с основными укреплениями линии Маннергейма, уступив Финляндии вдвое большую по площади, но малонаселенную болотистую территорию к северу от Ладожского озера. После отхода с линии Маннергейма финское правительство готово было согласиться с этим планом. Но Сталин теперь требовал большего, и в Хельсинки, не зная подлинных советских планов и опасаясь, что англо-французские войска так и не придут на помощь, решили согласиться с гораздо более тяжелыми условиями мира, лишь бы сохранить независимость страны. Хотя в случае отказа финнов от советских условий Сталин мог бы пойти на серьезные уступки. Приближалась весенняя распутица, горючего у Красной армии оставалось всего на полмесяца боев{37}, а основные силы требовались для удара по Германии.

Сразу после окончания боевых действий в Финляндии советские войска отсюда стали ускоренными темпами перебрасываться к западным границам. К концу войны на финском фронте Красная армия располагала 55 стрелковыми и 4 кавалерийскими и мотокавалерийскими дивизиями, а также 8 танковыми и 3 авиадесантными бригадами с 4 тысячами танков и 3 тысячами самолетов. В период с апреля по август 1940 года на Запад было переброшено 37 дивизий и 1 танковая бригада. Из них 30 дивизий прибыло на новое место дислокации еще до июня, остальные — в июле и августе. Большинство оставшихся танковых и авиадесантных бригад было расформировано для переформирования в механизированные и воздушно-десантные корпуса, которые также предназначались для действий на Западе. Всего же в западных приграничных округах (Киевском, Одесском и Белорусском), с учетом 3 стрелковых дивизий и 3 танковых бригад, дислоцированных в Прибалтике, Сталин мог к концу июня 1940 года выставить против Гитлера 84 стрелковых и 13 кавалерийских и мотокавалерийских дивизий, подкрепленных 17 танковыми бригадами{38}. По числу танков — 200 и более — каждая такая бригада превосходила немецкую танковую дивизию.

На совещании высшего командного состава Красной армии в декабре 1940 года тогдашний командующий авиацией Ленинградского военного округа будущий Главный маршал авиации A.A. Новиков признавал: «В 1940 году боевая подготовка частей ВВС ЛВО проходила в несколько своеобразных условиях: до августа месяца все части ВВС округа были заняты выполнением особых заданий и только к августу месяцу возвратились с Украины…»{39} Почти все самолеты, сконцентрированные для войны против Финляндии, к лету 40-го оказались у западных рубежей. Вряд ли такая армада нужна была для оккупации Прибалтики и Бессарабии. Армии прибалтийских государств практически не имели боевых самолетов, а румынская авиация располагала не более чем сотней устаревших машин. Не для борьбы же с ними Сталин сосредоточил у западных границ цвет своих ВВС. Предстояло сразиться с куда более грозным противником — люфтваффе Германа Геринга. Недаром Сталин в своей речи по итогам финской войны, произнесенной 17 апреля 1940 года на совещаний высшего комсостава, особое внимание обратил на германскую авиацию: «Наша армия встала крепкими обеими ногами на рельсы новой, настоящей советской современной армии. В этом главный плюс того опыта, который мы усвоили на полях Финляндии, дав нашей армии обстреляться хорошо, чтобы учесть этот опыт. Хорошо, что наша армия имела возможность получить этот опыт не у германской авиации, а в Финляндии, с божьей помощью»{40}.

Именно люфтваффе больше всего опасался Иосиф Виссарионович в грядущем походе на Запад. Тогда сухопутная армия Германии у советских границ была очень слаба. Здесь к началу июня располагалось всего 12 немецких пехотных дивизий. Из них 9 дивизий были ландверными, сформированными из военнослужащих старших призывных возрастов{41}. У этих дивизий почти не было транспортных средств, и боеспособность их была весьма ограничена. С таким противником даже Красная армия, не стяжавшая лавров в Финляндии, казалось, могла бы справиться. Ведь она обладала в тот момент почти десятикратным перевесом в людях и абсолютным — в танках. А вот германские самолеты, опасался Сталин, непрерывными бомбардировками смогут замедлить продвижение Красной армии, если «сталинские соколы» не завоюют господство в воздухе. Гитлер получит время для переброски части сил с французского фронта и остановит советское наступление.

Накануне начала германской атаки на Западе советский вождь пребывал в хорошем настроении. Он мечтал: когда вермахт увязнет на считавшейся неприступной линии Мажино, Красная армия широким фронтом ринется вперед, на Запад, сомнет тонкую цепочку германских войск, займет Польшу, Словакию, Чехию, стремительно ворвется в самое сердце рейха. И встретится с благодарными англо-французскими союзниками где-нибудь на Эльбе, а если повезет — то и на Рейне. Пол-Европы будут под советским контролем. А там, глядишь, и до мировой революции, творимой штыками красноармейцев, недалеко.

В ночь с 6 на 7 мая 1940 года на подмосковной даче Сталин в узком кругу отмечал встречу с земляком, восьмидесятилетним Дата Гаситашвили, бывшим подмастерьем у сапожника Виссариона Джугашвили. Дата любил играть с сыном хозяина маленьким Иосифом, и Сталин на всю жизнь сохранил к нему самые теплые чувства. На вечеринке были Сталин, Гаситашвили и Берия. Был еще Александр Яковлевич Эгнаташвили, заместитель начальника охраны Сталина и сын князя Эгнаташвили, у которого в прачках служила мать Сталина Екатерина. За столом также сидели сын Александра Георгий Эгнаташвили, младший офицер охраны, вторая жена Александра Эгнаташвили Лилия Германовна, этническая немка, и еще один офицер охраны — зять Георгия Гиви Ратишвили. Надо сказать, что Сталин и Александр Эгнаташвили были побратимами, что делало их, по грузинскому обычаю, самыми близкими людьми. Уже в 90-е годы Георгий Александрович Эгнаташвили вспоминал о той майской встрече: «Мачеха моя была немкой, и где-то в 25–26 годах она отправила свою дочь к сестре в Германию учиться. Потом в Берлине ее дочь вышла замуж за еврея, фамилии его не помню, но звали его Зигхен. А когда Гитлер пришел к власти в 1933 году и начал вытеснять евреев, этот Зигхен захватил свою жену и через Данию бежал в Америку. Так что к сороковому году дочь моей мачехи жила уже в Штатах. Сталин несколько раз взглянул на нее и вдруг говорит отцу по-грузински: «Саша, что-то твоя жена очень грустная, может быть, ей не нравится, что я к тебе в гости пришел (вечеринка проходила на даче Эгнаташвили. — Б. С.)?» А отец отвечает: «Что ты, Coco! Как ты мог подумать такое! Дело в том, что в США у нее дочь осталась, и она боится, что мы начнем войну с Америкой…»

Сталин как-то ласково посмотрел на нее, погладил усы, взял в правую руку стакан и говорит: «Уважаемая Лилия Германовна, не беспокойтесь, не волнуйтесь… — и задумался, — воевать с Америкой мы не будем. — Потом переложил стакан в другую руку и застыл, как сфинкс. Прошла минута, прошла вторая, прошла третья… А он все усы поглаживает. Мы глаз с него не сводим, шелохнуться боимся. И тут он поднял правую руку, погладил усы и отчеканил: — Воевать мы будем с Германией! Англия и Америка будут нашими союзниками! Не беспокойтесь, не волнуйтесь! За ваше здоровье! — и выпил…»

Георгий Александрович так точно запомнил дату — 6 мая 1940 года потому — что именно в этот день родился его племянник, Гурам Ратишвили, и перед приходом гостей они с зятем как раз отмечали это знаменательное событие бутылкой доброго картлинского вина{42}.[3] И этот более чем откровенный тост Сталин произнес всего за несколько дней до первой встречи с Жуковым. Конечно, с Георгием Константиновичем он вряд ли говорил так прямо, как с людьми из своего ближнего круга. Но свежеиспеченный генерал армии должен был понять, что в очень скором времени Иосиф Виссарионович собирается воевать с Германией. И ему, Жукову, предстояло нанести главный удар.

Демобилизация почти 700 тысяч сверхштатных призывников, призванных на финскую войну, была перенесена с 1 мая на 1 июля 1940 года{43}. Вероятно, нападение на Германию замышлялось на конец июня или начало июля. К тому времени, как надеялся Сталин, вермахт уже будет основательно связан борьбой с английскими и французскими войсками. Свободных сил для противодействия Красной армии у него не останется.

Готовясь к нападению на Германию, Сталин и его соратники по Политбюро совершили одно из своих многочисленных преступлений. Ныне оно совершенно закономерно классифицируется как преступление против человечества. 5 марта 1940 года, еще до заключения мира с Финляндией, Политбюро приняло решение о расстреле почти 15 тысяч пленных польских офицеров и 11 тысяч гражданских лиц польской национальности, томившихся в советских тюрьмах и лагерях. Интересно, что вплоть до февраля 1940 года поляков собирались пропустить через Особое совещание, проштамповать приговоры от 3 до 8 лет лагерей и отправить несчастных на Камчатку и в другие восточные районы СССР, где они должны были томиться за колючей проволокой вплоть до окончания войны{44}. Однако в конце того же месяца Сталин решил начать войну с Германией еще в 1940 году. Поэтому в апреле и первой половине мая польских офицеров, а также штатских из числа интеллигенции и имущих классов (всего около 22 тысяч человек) расстреляли в Катыни под Смоленском, вблизи поселка Медное Тверской области и в 6-м квартале лесопарковой зоны Харькова{45}. Сталину нужна была коммунистическая Польша с послушной советской, воле польской армией. После войны это послушание обеспечивал друг Жукова Рокоссовский, которому приказали срочно стать поляком и занять должность министра национальной обороны Польши. Польские офицеры, оказавшиеся в советском плену, в подавляющем большинстве не питали симпатий ни к СССР, ни к коммунистическим идеям. В случае начала войны с Германией Англия, Франция и польское эмигрантское правительство в Лондоне автоматически становились советскими союзниками. Польских офицеров, равно как и гражданских лиц, пришлось бы освободить и передать польскому правительству в изгнании для формирования новой польской армии. Эта армия оказалась бы вне советского контроля. Единственный способ избежать такого нежелательного для себя сценария развития событий Сталин видел в уничтожении пленных поляков. А поскольку нападать на Гитлера он собирался уже летом 40-го, то экзекуции пришлось провести очень спешно.

На Украине расстрелы поляков осуществлялись под руководством шефа местного НКВД Ивана Александровича Серова. Позднее, в 50-е годы, он однажды в сердцах уничижительно отозвался в беседе с сыном Н.С. Хрущева Сергеем и хрущевским зятем А.И. Аджубеем о работе смоленских чекистов, не сумевших скрыть следы преступления в Катыни: «С такой малостью справиться не смогли. У меня на Украине их куда больше было. А комар носа не подточил, никто и следа не нашел…»{46} Удачно проведенная казнь была предметом профессиональной гордости Ивана Александровича. Как знать, не делился ли он своими откровениями с Жуковым, с которым познакомился в 40-м в Киеве, а подружился в 1944–1945 годах на 1-м Белорусском фронте и в оккупированной Германии? Вполне возможно, что Георгий Константинович знал правду о трагической судьбе польских офицеров. А если это предположение верно, интересно, как маршал относился к этому преступлению? Думаю, сначала убеждал себя, что так было надо, что польские офицеры — враги, которых в условиях надвигающейся войны нельзя было оставлять в живых. Позднее, когда при Хрущеве были осуждены сталинские преступления, Георгий Константинович, наверное, отнес и Катынь к их числу, обвиняя во всем Сталина и Берию. И оправдывал нежелание Хрущева сказать правду о судьбе польских пленных интересами советской внешней политики и мирового коммунистического движения. А может, Жуков до последних дней верил в официальную советскую ложь, будто Катынь — это дело рук немцев?

Быстрый крах Франции заставил Сталина отказаться от нападения на Германию летом 40-го. Генерал-полковник Л.М. Сандалов вспоминал, как советские военачальники тогда сокрушались: «Кто бы мог подумать, что немцам потребуется лишь немногим больше двух недель, чтобы разгромить основные силы французской армии?»{47} Не ожидал капитуляции Франции и сам Сталин. Хрущев свидетельствует: Сталин, узнав, что французы сложили оружие, матерно выругался и сказал, мол, теперь Гитлер развязал себе руки на Западе{48}. Очевидно, Иосиф Виссарионович буквально до последнего дня надеялся, что французская армия продержится еще хотя бы месяц, что позволит завершить подготовку к советскому нападению и заставит Германию сражаться на два фронта. Не вышло. Теперь против Красной армии могли сразу же оказаться основные силы вермахта, имевшие опыт блестящих побед в Польше и Франции и высокий моральный дух, в отличие от красноармейцев, познавших горечь поражения в финских снегах.

Но нет худа без добра. После крушения Франции и изгнания с континента британских войск, перед Красной армией в случае успеха открывались чрезвычайно заманчивые перспективы. Можно было надеяться дойти аж до Ла-Манша, а то, чем черт не шутит, перейти Пиренеи, советизировать Испанию и Португалию. А уж Балканский полуостров, как перезревший плод, вместе с Константинополем-Стамбулом сам бы упал Сталину в руки. Наверное, примерно так мечтал в ту пору Иосиф Виссарионович. Однако столь серьезный бросок к мировому господству требовал и более основательной подготовки. В СССР с июня 1940 года начали в большом количестве формироваться механизированные, а с начала 1941 года — воздушно-десантные корпуса, призванные обеспечить быстрое развитие успеха после сокрушения основных сил противника{49}. Наращивалась и боевая мощь советской авиации, которая должна была достичь подавляющего превосходства над люфтваффе. Вторжение в Западную Европу откладывалось на 41-й год.

Жуков по прибытии в Киев выехал в войска. В районе Тернополя, Львова, Владимира-Волынского и Дубно он провел командно-штабное учение (уж не в рамках ли подготовки нападения на Германию?). Жуков не знал, что в первые дни Великой Отечественной именно здесь, на советской территории, развернется крупное танковое сражение с неблагоприятным для Красной армии исходом. Тогда, в июне 40-го, Георгий Константинович не сомневался, что сражаться его танкистам придется сразу же на оккупированной немцами польской территории, атакуя Краков и Люблин.

Неожиданно оказалось, что наступать придется совсем в другом направлении. Вот что написал Жуков в связи с этим в «Воспоминаниях и размышлениях»: «Вскоре после возвращения в Киев мне позвонил нарком обороны С.К. Тимошенко и передал решение правительства о создании Южного фронта в составе трех армий для освобождения Северной Буковины и Бессарабии из-под оккупации Румынии. Командующим фронтом назначался я по совместительству…

После долгих переговоров румынское правительство все же согласилось вывести свои войска из Северной Буковины и Бессарабии, и, таким образом, дело обошлось мирным путем»{50}.

На самом деле никаких длительных переговоров не было. Тут или сам Жуков, или редактора его мемуаров ошиблись. События развивались молниеносно. 26 июня СССР предъявил Румынии ультиматум с требованием очистить территорию Бессарабии и Северной Буковины, согласно переданной посланнику карте. Буковина в секретном протоколе к советско-германскому пакту о ненападении даже не была отнесена к советской сфере интересов, равно как никогда не была в составе Российской империи. Однако эти обстоятельства ничуть не смущали Сталина. Поздней ночью 26 июня 1940 года румынский посланник в Москве Давидеску был приглашен к Молотову. Советский нарком вручил ему ультиматум — в 24 часа согласиться передать СССР Бессарабию и Северную Буковину. Берлин посоветовал Бухаресту уступить, и к исходу следующего дня румынское правительство приняло советские условия. 28 июня дивизии Красной армии во главе с Жуковым двинулись за Днестр. Георгий Константинович не без гордости описал эту, по сути, полицейскую операцию: «…Нами было установлено, что румынское правительство и командование, не выполнив обязательств, начали спешно вывозить в Румынию с освобождаемой территории все, что можно было вывезти.

Чтобы пресечь эти нарушения договорных условий, мы решили выбросить две воздушно-десантные бригады на реку Прут и захватить все мосты через реку. Двум танковым бригадам была поставлена задача: обогнать отходящие колонны румынских войск и выйти к реке Прут.

Совершив стремительный марш-бросок (около 200 километров), наши танковые части появились в районах высадки десантов одновременно с их приземлением. Среди румынских частей, местных властей, всех тех, кто стремился скорее удрать в Румынию, поднялась паника. Офицеры, оставив свои части и штабное имущество, также удирали через реку. Короче говоря, королевские войска предстали перед советскими войсками в крайне плачевном состоянии и продемонстрировали полное отсутствие боеспособности.

На второй день этих событий (т.е. 29 июня. — Б. С.) я был вызван И.В. Сталиным по ВЧ Сталин спросил:

— Что у вас происходит? Посол Румынии обратился с жалобой на то, что советское командование, нарушив заключенный договор, выбросило воздушный десант на реку Прут, отрезав все пути отхода. Будто бы вы высадили с самолетов танковые части и разогнали румынские войска.

— Разведкой было установлено грубое нарушение договора со стороны Румынии, — ответил я. — Вопреки договоренности из Бессарабии и Северной Буковины вывозятся железнодорожный транспорт и заводское оборудование. Поэтому я приказал выбросить две воздушно-десантные бригады с целью перехвата всех железнодорожных путей через Прут, а им в помощь послал две танковые бригады, которые подошли в назначенные районы одновременно с приземлением десантников.

— А какие же танки вы высадили с самолетов на реку Прут? — спросил Сталин.

— Никаких танков по воздуху мы не перебрасывали, — ответил я. — Да и перебрасывать не могли, так как не имеем еще таких самолетов. Очевидно, отходящим войскам с перепугу показалось, что танки появились с воздуха…»

Сталин рассмеялся и сказал:

— Соберите брошенное оружие и приводите его в порядок. Что касается заводского оборудования и железнодорожного транспорта, — берегите его. Я сейчас дам указание Наркомату иностранных дел о заявлении протеста румынскому правительству.

Так мирно закончился этот эпизод»{51}.

Жукову не приходило в голову, что то, что делал он в 1940 году в Бессарабии, было сродни оккупации Судетской области Чехословакии вермахтом в 1938 году. Генерал армии был убежден, что освобождает молдаван Бессарабии и украинцев Северной Буковины от гнета «румынских бояр». Хотя этот «гнет» с будущим советским и сравнить-то трудно. Да и «бояр»-латифундистов после проведенной в Румынии аграрной реформы давно уже не осталось. Часть из них превратилась, по сути, в крестьян и едва-едва сводила концы с концами. Лишь меньшинству повезло стать фермерами и более или менее успешно вести рентабельное капиталистическое хозяйство. Уровень жизни в СССР был ниже, чем даже в не слишком богатой по европейским меркам Румынии, а по сравнению с ГУЛАГом румынские тюрьмы смотрелись курортами. Очень скоро многим новым советским гражданам, «освобожденным» войсками Жукова, предстояло познакомиться со зловещим «архипелагом».

Георгий Константинович в «Воспоминаниях и размышлениях» упоминает «тех, кто стремился поскорее удрать в Румынию» и кого напугали внезапно оказавшиеся у Прута советские десантники и танкисты. Но он умалчивает, что ни одни только офицеры, чиновники и помещики бежали от советской власти. Уходило немало интеллигентов, зажиточных крестьян, мелких торговцев и ремесленников. А советские солдаты и сотрудники НКВД не только паровозы и вагоны оставляли по эту сторону Прута, но и отнимали у беженцев то имущество, что они пытались унести с собой, вплоть до часов и зажигалок.

Командующий Киевским округом пренебрежительно отзывался о румынских войсках, представших в самом плачевном состоянии, подверженных панике и продемонстрировавших «полное отсутствие боеспособности». Ему и в страшном сне не могло присниться, что всего через год абсолютно теми же словами придется характеризовать Красную армию, под ударами вермахта гибнущую в бесчисленных котлах и стремительно откатывающуюся на восток.

Между тем советские войска тогда, в июне 40-го, выглядели немногим лучше румынских. Бессарабская помещица Ефросиния Антоновна Керсновская, русская по национальности, вскоре после воссоединения Бессарабии с СССР побывавшая в ГУЛАГе, так запомнила первые встречи с соотечественниками, пришедшими из-за Днестра: «По дороге через село проходили грязные, защитного цвета бронемашины, танкетки… То тут, то там стояли у обочины, и измазанные бойцы что-то починяли. Черные лужи смазочного масла виднелись на дорожной пыли. Одна машина вышла из строя против нашего дома. Из нее текло что-то черное, а парни, подталкивая друг друга локтями, хихикали и острили: «…как овечки: где стал, там и лужа…» Они, шушукаясь, подталкивали уже немолодого мужичка, пока тот наконец не шагнул вперед и не спросил: «Что же это вы, ребята? Только границу перешли и сразу — на ремонт?»

Механик буркнул сквозь зубы: «Мы уже три месяца в походе (возможно, это как раз была часть, переброшенная с финского фронта. — Б.С.)…»

За Сорокским мостом, на подъеме, метрах в 50-ти выше моста, под откосом лежала перевернутая автомашина. Рядом с нею — труп солдата, покрытый плащ-палаткой. Лицо под каской. На обочине сидел с унылым видом солдат с винтовкой.

— Как это случилось? — спросила я.

— Горы-то какие! Разве выдержат тормоза?

Я удивилась: какие же это «горы»? Маленький уклон!»{52}

Разумеется, Жуков не мог нести никакой ответственности за низкую подготовку своих бойцов — он к тому времени командовал округом меньше двух недель. Беда, однако, заключалась в том, что и год спустя, в июне 41-го, когда Георгий Константинович и округом полгода покомандовал, и на посту начальника Генштаба почти такое же время пробыл, подготовка красноармейцев, в том числе и в Киевском округе, мало изменилась в лучшую сторону.

В конце своего пребывания в Киеве Жуков заменил начальника оперативного отдела штаба округа генерал-майора П.Н. Рубцова, с которым был хорошо знаком еще со времени своей службы в Москве в начале 30-х годов и даже дружил семьями. Рубцова сменил бывший преподаватель Академии Генерального штаба полковник И.Х. Баграмян. Вот что вспоминал Иван Христофорович об истории своего назначения: «…C Георгием Константиновичем Жуковым мы давно знакомы. В одно время оба командовали кавалерийскими полками, а в 1924–1925 годах вместе учились в Ленинграде, в Высшей кавалерийской школе… Вдруг прибывает в Москву за своей семьей мой товарищ генерал-майор Рубцов. Мы вместе учились в академии, а затем работали преподавателями…

— Ну как, где и что делаешь сейчас? — поинтересовался я.

— У Жукова, — ответил он с гордостью. — Начальником оперативного отдела.

— Эх, и везет же тебе! А мне вот никак не удается вырваться.

— Послушай, — загорелся Рубцов, — проси Георгия Константиновича. Поможет. Он же хорошо знает тебя. Одним словом, быстро пиши письмо, я передам ему лично.

На том и порешили. Письмо получилось кратким, в виде рапорта: «Вся армейская служба прошла в войсках, имею страстное желание возвратиться в строй… Согласен на любую должность»…

Дни отпуска промелькнули быстро. Однако и во время отдыха меня не покидала мысль: что ответит мне Жуков? Когда уже потерял надежду, поступила телеграмма. Генерал армии Жуков сообщал, что по его ходатайству нарком назначил меня в войска Киевского Особого военного округа. Мне предписывалось немедленно выехать в Киев.

В Москве, в Управлении кадров по начсоставу, я ознакомился с приказом наркома о назначении меня начальником оперативного отдела штаба 12-й армии…»

На следующий день Баграмян был уже в Киеве, где представился Жукову: «Внешне Георгий Константинович не очень-то изменился. Разве только стала чуть полнее его коренастая фигура, несколько поредели мягкие волнистые волосы, а черты лица стали еще резче, суровее.

Встреча с бывшим товарищем по учебе началась официально. Я держался строго по-уставному. Поблагодарил командующего за то, что быстро откликнулся на мою просьбу. Он, хмурясь, отмахнулся: «Ну ладно… Я сделал это не только для тебя, но и на пользу службе. Нам сейчас крайне нужны в войсках командиры с хорошей не только общевойсковой, но и оперативной подготовкой. Думаю, в своем выборе я не ошибся».

Когда от официальности встречи не осталось и следа и друзья начали вспоминать молодые годы в Ленинграде, Баграмян заикнулся о том, что хотел бы поскорее выехать к новому месту службы в штаб 12-й армии, располагавшийся в городе Станислав. Тут-то и выяснилось, что Жуков думал не только о пользе дела и перспективах служебного роста Ивана Христофоровича.

«— Э, нет, — решительно возразил Георгий Константинович. — Придется повременить. В декабре состоится совещание руководящего состава Наркомата обороны и всех военных округов. Оно обещает быть широким по составу и важным по задачам… Нам известно, что сам Сталин примет в нем участие. Основной доклад об итогах боевой и оперативной подготовки за истекший год сделает начальник Генерального штаба. Содокладчики — генерал-инспектор пехоты, начальники Управления боевой подготовки и Автобронетанкового управления, генерал-инспектор артиллерии. По вопросам оперативного искусства и тактики выступят некоторые командующие округами. На меня возложен доклад по основному вопросу — «О характере современной наступательной операции». Ты, насколько я знаю, четыре года провел в стенах Академии Генерального штаба: и учился, и преподавал в ней. — И озабоченно спросил: — Догадался захватить с собой академические разработки?

— Захватил, товарищ командующий, — радостно отрапортовал Баграмян.

— Ну вот, — повеселел Жуков, — поможешь в подготовке доклада»{53}.

Дальше, по словам Баграмяна, командующий округом сказал ему примерно следующее: «…Война может вспыхнуть в любую минуту. Мы не можем строить свои оперативные планы, исходя из того, что будем иметь через полтора-два года. Надо рассчитывать на те силы, которыми наши приграничные округа располагают сегодня…»{54} Следовательно, если Иван Христофорович здесь не лукавит, Жуков еще тогда, в августе 40-го, ни о каком начале войны в 1942 году или позднее не думал вовсе, полагая, что война с Германией разразится не позже середины 41-го года. Очевидно, такое же мнение было и у Сталина. Не командующему же Киевским округом решать, когда войну начинать. И чего стоят в таком случае утверждения многих советских историков и мемуаристов, будто Сталин, Тимошенко и Жуков надеялись оттянуть нападение Гитлера на СССР хотя бы до 1942 года. Интересно, как можно надеяться заставить потенциального противника отложить агрессию, если он уже принял решение начать ее в определенное время? А ведь тогда, когда Жуков беседовал с Баграмяном, еще не было плана «Барбаросса». Просто советское наступление, о котором думал Жуков, было перенесено с лета 1940 года на лето 41-го. Потому самым актуальным на предстоящем совещании и должен был стать доклад о современной наступательной операции, который, как рассчитывал Георгий Константинович, Иван Христофорович для него напишет.

«— Будем вместе думать, — сказал в заключение Жуков. — Если возникнут вопросы, приходи ко мне без стеснения. Возьми себе в помощь любых командиров из оперативного отдела штаба округа. И завтра же приступай к работе.

Завтра воскресенье… — робко возразил Баграмян.

— Ну и что же: воскресенье для нас, а не мы для воскресенья», — пошутил Жуков, обнаружив знакомство с текстом Священного писания.

И Баграмян засел за доклад: «Я без промедления приступил к делу. Большую помощь оказал мне прибывший в округ на стажировку выпускник Академии Генерального штаба бывалый кавалерист подполковник Г.В. Иванов.

Жил я без семьи, работал, как говорится, с подъема до отбоя. Мы с Ивановым довольно быстро справились с заданием. Много трудившийся над докладом командующий остался доволен нашим старанием. В конце сентября Георгий Константинович внес последние поправки и дополнения и, вручив мне материал, распорядился: «Внимательно проверь еще раз после перепечатки. И готовься к отъезду: через три дня начнется командно-штабное учение в двенадцатой армии. Я хочу побывать там. Поедешь со мной. Представлю тебя командующему армией, а в ходе учения познакомишься со штабом, в котором тебе предстоит работать»{55}.

Однако служить в штабе 12-й армии Баграмяну пришлось очень недолго. Уже в декабре 40-го, незадолго до отъезда на совещание в Москву, Жуков в награду за хорошо написанный доклад назначил полковника Баграмяна на генеральскую должность начальника оперативного отдела штаба Киевского округа. А его предшественник Рубцов получил назначение в Москву, чему тоже был очень доволен{56}.

Реальная подоплека истории с Баграмяном мне видится в следующем. Когда Жуков узнал, что ему предстоит делать доклад, то попытался поручить его подготовку Рубцову. Однако должность начальника оперативного отдела штаба округа была слишком хлопотной, не оставлявшей времени для военно-научного творчества (к слову сказать, не имел на это времени и сам командующий). Поэтому Рубцов подсказал такую идею: он агитирует своего и жуковского товарища Баграмяна, такого же преподавателя Академии Генштаба, как и Рубцов, попроситься в Киевский округ под начало Георгия Константиновича. Должность преподавателя в академии, конечно же, непыльная и имеет ряд несомненных преимуществ. Куда приятнее жить в столице, чем в каком-нибудь провинциальном гарнизоне, особенно если этот гарнизон расположен в тайге или пустыне. Плюс у преподавателя Академии Генштаба высокий оклад, больший, чем у такого же по званию командира в строевых частях, и относительно много свободного времени. Живи да радуйся. Вот только одна беда: почти нет перспектив для карьеры. Свободно можно проходить в полковниках вплоть до пенсии. А служба в округе, да еще в таком, как Киевский, самом крупном в стране по количеству войск, служба под началом командующего, с которым сохранились давние дружеские отношения, открывает огромные возможности для быстрого продвижения по ступенькам военной иерархии. И написать доклад для друга-начальника — это такие пустяки, о которых и говорить не стоит. Тем более, если для этого созданы все условия: новоназначенный начальник оперативного отдела штаба 12-й армии сидит пока в Киеве и с помощью стажера Иванова кропает доклад, а его обязанности в Станиславе выполняет не сдавший еще дела предшественник. Правда, я что-то не слышал, чтобы в вермахте подчиненные писали статьи и книги для Роммеля, Манштейна или Гудериана, но ведь в Красной армии давно уже установились совсем другие традиции.

В разговоре Жукова с Баграмяном бросается в глаза одна странность. Совсем недавно «Красная Звезда» назвала Георгия Константиновича единственным творцом замысла операции по окружению 6-й японской армии на Халхин-Голе. Казалось бы, ему и карты в руки. Пусть бы Жуков и рассказал Баграмяну, как именно он готовил знаменитую операцию. Но вдруг выясняется, что командующему нужны последние разработки преподавателей академии, что его собственного опыта успешного наступления на Халхин-Голе, который, по идее, должны внимательно изучать те же академические преподаватели, для доклада явно недостаточно.

Кому же все-таки принадлежит замысел халхингольского наступления? Может, комбригу Богданову? Или Штерну и людям из его штаба? Вряд ли когда-нибудь мы получим здесь однозначный ответ.

Пока Жуков командовал Киевским особым военным округом, в руководстве Наркомата обороны произошли важные изменения. В августе 1940 года маршала Б.М. Шапошникова на посту начальника Генерального штаба сменил генерал армии К.А. Мерецков. Его рекомендовал Тимошенко. Еще в 20-м году на польском фронте Мерецков служил в штабе 6-й кавдивизии, начальником которой тогда был Тимошенко. При прорыве линии Маннергейма Мерецков командовал наиболее мощной 7-й армией, а будущий нарком командовал Северо-Западным фронтом. Кирилл Афанасьевич ранее работал заместителем начальника Генштаба и штабную работу знал{57}.

По словам Буденного, назначение Мерецкова произошло следующим образом. Однажды на заседании Главного военного совета Сталин неожиданно сказал: «— Я думаю, товарищи, нам нужен сейчас более молодой начальник Генштаба». И пояснил, что к Б.М. Шапошникову у него нет никаких претензий, но Борис Михайлович часто болеет, и это сказывается на решении многих оперативных вопросов. Семен Михайлович утверждал, что именно он предложил кандидатуру Мерецкова, занимавшего тогда пост заместителя наркома обороны и курировавшего управления боевой подготовки и военно-учебных заведений. Все присутствовавшие с этой кандидатурой согласились. Мерецков стал ссылаться на недостаток опыта и просил не назначать его начальником Генштаба. Сталин в ответ сказал примерно следующее: «Я ценю Вашу откровенность, Кирилл Афанасьевич, но дела у Шапошникова надо принять. А подберем другую кандидатуру — Вас освободим»{58}.

Почти так же излагал события в своих мемуарах и сам Мерецков: «После заседания, как и раньше в таких случаях, ужинали на квартире у И.В. Сталина. Там вновь обсуждали военные вопросы. Вдруг Сталин сказал:

— Нам нужен сейчас более молодой начальник Генерального штаба с неплохим здоровьем. Товарищ Шапошников стал частенько прихварывать. Кроме того, возникла необходимость использовать его на другой работе. Идет большое строительство укрепленных районов. Мы могли бы сделать Бориса Михайловича заместителем наркома по их сооружению. Как вы думаете, товарищи, кого можно назначить на пост начальника Генерального штаба? Жду ваших рекомендаций.

Неожиданно для меня присутствующие стали называть мою фамилию, мотивируя это тем, что я имею специальную подготовку, участвовал в боях, был командующим округами и уже работал в Генеральном штабе. Сталин спросил мое мнение. Я стал категорически отказываться, ссылаясь на то, что работа эта сверхтяжелая, а опыта у меня для такой работы еще недостаточно.

— Вот что, — сказал Сталин, — мы с вами условимся так: вы приступайте сейчас, немедленно к работе, а как только подберем другую кандидатуру, заменим вас. Обижать вас не станем, вы получите соответствующее назначение. На этом и кончим сегодня»{59}.

Нет оснований сомневаться, что разговор, происшедший за ужином у Сталина, и Буденный, и Мерецков передали близко к действительности. Но подозреваю, что его сценарий был обговорен заранее, и на самом деле Сталин предварительно договорился, чтобы Буденный выдвинул кандидатуру Мерецкова. Таким образом можно было продемонстрировать единство военного руководства. Мерецков-то был ставленником Тимошенко.

Маршал Василевский рассказывал писателю Константину Симонову: «Финская война была для нас большим срамом и создала о нашей армии глубоко неблагоприятные впечатления за рубежом, да и внутри страны. Все это надо было как-то объяснить. Вот тогда и было созвано у Сталина совещание, был снят с поста наркома Ворошилов и назначен Тимошенко. Тогда же Шапошников, на которого Сталин тоже посчитал необходимым косвенно возложить ответственность, был под благовидным предлогом снят с поста начальника Генерального штаба и назначен заместителем наркома с задачей наблюдать за укреплением новых границ. Эта новая для него работа была мотивирована как крайне необходимая, государственно важная и требующая для своего осуществления именно такого специалиста, как он.

После этого встал вопрос о том, кому же быть начальником Генерального штаба. Сталин прямо тут же, на Совете, не разговаривая ни с кем предварительно, обратился к новому наркому Тимошенко и спросил:

— Кого вы рекомендуете в начальники Генерального штаба? Тот замялся.

— Ну, с кем из старших штабов вы работали?

Обстоятельства сложились так, что как раз на финской войне Тимошенко из старших штабов работал с Мерецковым. Он сказал об этом.

— Так как, подходит вам Мерецков начальником Генерального штаба? Как он у вас работал?

Тимошенко сказал, что работал неплохо и что подходит. Так состоялось назначение нового начальника Генерального штаба»{60}.

Тут Василевский кое-где явно смешивает разные события. Ворошилов был снят со своего поста значительно раньше Шапошникова, еще в мае 40-го. А тот разговор Сталина и Тимошенко, который цитирует Василевский, скорее всего произошел не на Главном военном совете, где было оформлено назначение Мерецкова, а раньше, на Политбюро, где из военных присутствовали, вероятно, только Тимошенко и Шапошников. Можно предположить, что об этом разговоре Александру Михайловичу рассказал сам Семен Константинович. Только умолчал, что в действительности сам хотел назначения своего давнего товарища Мерецкова, но, по всем правилам аппаратного искусства, сделал так, будто сам Сталин чуть ли не вынудил его назвать имя Кирилла Афанасьевича. Но Иосиф Виссарионович разгадал игру Тимошенко, только виду не подал. Даже поручил верному Буденному внести кандидатуру Мерецкова на Главном военном совете. В действительности же вождь не слишком хотел, чтобы новый нарком обороны имел преданного человека на таком ключевом посту как начальник Генерального штаба. Возможно, Мерецков знал об оппозиции Сталина своему назначению и разыграл комедию с отказом от высокой должности якобы из-за недостатка опыта. Хотя прежде уже был заместителем начальника Генштаба и командовал войсками не самого слабого в стране Ленинградского военного округа. Думаю, Кирилл Афанасьевич просто готовил себе пути для отступления на будущее, предчувствуя, что Сталин не станет долго держать его во главе Генерального штаба. И как в воду глядел.

Чтобы не давать Тимошенко слишком большой власти, Сталин одновременно с назначением Мерецкова сделал Буденного первым заместителем наркома обороны. Начальник Генштаба отодвинулся на третью ступеньку в военной иерархии, а Буденный обрел больше возможностей для контроля за действиями Тимошенко. Что же касается судьбы Мерецкова, то она сложилась весьма драматически. На второй день Великой Отечественной войны он был арестован по делу Штерна, Рычагова, Локтионова и других военачальников. Кирилла Афанасьевича пытали и заставили признаться в участии в заговоре. Но Сталин Мерецкова пощадил, расстреливать не стал и отправил представителем Ставки на Северо-Западное направление, а потом назначил командующим Волховским фронтом. Жуков говорил писателю Евгению Воробьеву, как Сталин осенью 41-го вспомнил о Мерецкове и решил вернуть его в армию, сказав при этом: «Довольно ему прохлаждаться!» Иосиф Виссарионович забыл уточнить, что несчастный генерал армии прохлаждался в тюремной камере, где над ним очень основательно потрудились костоломы из НКВД. Из-за этого, а также по причине царившей в камере сырости Кирилл Афанасьевич после освобождения с трудом мог ходить. «Кто-то сообщил об этом Сталину, — рассказывал Георгий Константинович. — А может, он и сам заметил. Но только с того дня Мерецкову одному разрешалось сидеть, когда мы все в присутствии Сталина стояли»{61}. Горькая ирония: Мерецкова назначили вместо Шапошникова, в частности, потому, что он обладал отменным здоровьем. А теперь, после двух с половиной месяцев тюрьмы, Кирилу Афанасьевичу даже стоять на ногах было тяжело, и от былого здоровья не осталось и следа.

Перемены, происшедшие в высшем руководстве Красной армии в августе 1940 года, в целом означали укрепление позиций Буденного и Тимошенко, т.е. тех, кто благоволил Жукову. Возможно, теперь Георгий Константинович рассчитывал, что удачный доклад поможет ему продвинуться на следующую карьерную ступеньку — стать заместителем наркома обороны, которому на случай войны было бы поручено руководство войсками на считавшемся главном Юго-Западном направлении.

Доклад удался на славу. На совещании Жуков заявил коллегам по поводу советского наступления на Халхин-Голе: «К этой операции командование готовилось достаточно серьезно, она была продуманной всесторонне как с точки зрения оперативной, так и с точки зрения материального обеспечения, с точки зрения оперативно-тактической внезапности. Этой операции предшествовала упорная борьба за господство в воздухе… По бомбардировочной авиации было достигнуто превосходство в три раза, по истребителям — около двух раз. Замысел операции… заключался в том, чтобы ударом сильных фланговых группировок уничтожить слабые фланги противника, оперативно окружить противника в намеченном районе и не далее государственной границы, ибо удар дальше был запрещен правительством, окружить противника в этом районе и затем его уничтожить… Что необходимо отметить характерного и поучительного в этой операции? Это, прежде всего, вопрос внезапности. Вопрос внезапности, вопрос маскировки был, есть и будет главнейшим элементом в победе как в операции, так и в бою… Командование принимало все меры… чтобы создать у противника впечатление, что мы не готовимся наступать, а готовимся обороняться. Для этого были приняты все меры, включая дезинформацию и применение широковещательной станции, имитирующей по ночам окопные и всякие инженерные работы. Были выпущены различные специальные листовки с целью обеспечения проведения оборонительных мероприятий и т. д. По радио передавались различные сводки, характеризующие настроение командования по подготовке оборонительной операции. И японцы, как потом выяснилось, действительно до часа удара не предполагали и не знали о готовящемся наступлении. Была принята особая осторожность при донесении в Москву в Генеральный штаб плана операции, а срок удара был донесен, по существу, накануне самой операции… Оперативное окружение переросло в тактическое окружение, и противник был действительно уничтожен в намеченном районе. Попытка противника нанести контрудар во фланг… встретила организованное сопротивление, контрудар организованной обороны и танковой бригады. При подготовке этой операции особое внимание было уделено вопросу организации взаимодействия танков, артиллерии, пехоты и авиации. Для этой цели мы усиленно занимались в течение месяца в тылу своих войск в 25–30 километров»{62}.

Эта часть доклада, несомненно, была написана Баграмяном и Ивановым на основе материалов, предоставленных самим Георгием Константиновичем. А вот «общетеоретическая» часть, посвященная опыту Второй мировой войны и его применению в Красной армии, по всей вероятности, представляет собой плод неустанного труда двух бывших преподавателей-генштабистов. Звучит она очень солидно: «Что особо поучительного из действий на Западе?

1. Это смелое и решительное применение танковых дивизий и мехкорпусов в тесном взаимодействии с военно-воздушными силами на всю глубину оперативной обороны противника.

2. Решительные удары механизированных корпусов во встречном сражении и стремление их смело и самостоятельно прорываться в тыл оперативной группировки противника.

3. Массовое применение парашютных десантных частей и воздушных дивизий для захвата важнейших объектов в ближайшем и глубоком тылу противника, при этом частое применение этих войск в форме противника.

4. При прорыве УР (укрепленных районов. — Б.С.) немцы особое внимание уделяли тесному взаимодействию пехоты, артиллерии, танкам, саперам и авиации. Прежде чем атаковать тот или иной УР, в тылу немцев шла усиленная подготовка к атаке на учебных полях и макетах. В общем, немцы в этом отношении целиком использовали опыт Суворова по подготовке штурма Измаила».

Жуков — Баграмян — Иванов сделали вывод, что современные технические средства борьбы позволяют наступающей стороне «уничтожить не только полевую оборону, но и, как это показано на деле, прорвать современную укрепленную полосу». При этом с вводом мощной подвижной группы можно «нанести решительное поражение оперативным резервам и развить успех оперативный в успех стратегический». Неприятельскую же авиацию необходимо вывести из строя «мощным и внезапным ударом» на всю глубину планируемого наступления, обеспечив себе господство в воздухе{63}.

Докладчик предложил примерный план будущей наступательной операции в масштабе фронта: «В условиях нашего Западного театра военных действий крупная наступательная операция со стратегической целью, мне кажется, должна проводиться на широком фронте, во всяком случае масштаба 400–450 км. Мощность первого удара должна обеспечить разгром не менее одной трети — одной второй всех сил противника и вывести наши силы в такую оперативную глубину, откуда создавалась бы реальная угроза окружения остальных сил противника, а для этого, если на таком фронте организуется наступательная операция, общая ширина участков главного удара предпринимаемой операции должна быть не менее 100–150 км.

Для такой операции потребуется, конечно, сосредоточение мощных сил, средств, и я думаю, что для такой операции на таком фронте потребуется стрелковых дивизий порядка 85–100 дивизий, 4–5 механизированных корпусов, 2–3 кавалерийских корпуса и 30–35 авиационных дивизий. Само собой разумеется, что такое количество вооруженных сил должно быть всесторонне оснащено соответствующими средствами усиления артиллерии, танками в сопровождении пехоты, инженерно-техническими войсками и соответствующими средствами усиления.

Существенное значение для окружения и разгрома основных сил противника имеют глубина операции и возможные темпы ее проведения. Глубина непрерывно следующих друг за другом ударов и темпы оперативного продвижения наступающего, особенно его подвижных войск, должны обеспечить необходимое пространство и свободу маневров для изоляции и окружения главных сил противника прежде, чем последние успеют уйти из-под занесенных ударов.

Удары авиации должны развернуться на таком пространстве, чтобы подавить в районах аэродромного базирования основную массу авиации противника, нанести ей поражение, нарушить подвоз по железным и грунтовым дорогам, парализовать всю систему быстрого продвижения в оперативную глубину, должны сковать оперативные действия сил противника в тылу и исключить возможность их оперативного маневрирования…. В среднем глубина фронтовой операции, видимо, доходить будет до 200–300 км, а в отдельных случаях значительно глубже»{64}.

И так далее в том же духе. Темпы, сроки, количество войск, расход горючего и боеприпасов для фронтовой и армейской наступательных операций, которые, как надеялись почти все участники совещания, Красной армии придется проделать не на маневрах, а в предстоящей вскоре победоносной войне против Германии. Примеры из Первой мировой войны, из финской войны, из кампании на Западе, заботливо подобранные трудолюбивыми генштабистами. И оптимистический вывод в конце: «Красной армии, где бы ее части в настоящее время ни дислоцировались, нужно быть готовой драться с искусным и технически вооруженным противником. Современное развитие средств борьбы — авиация, танки, моточасти, авиадесанты и прочие — создают широкую базу для ведения наступательной операции, дают возможность проводить ее высокими темпами и с большой дальнобойностью…

При равных силах и средствах победу обеспечит за собой та сторона, которая более искусна в управлении и создании условий внезапности в использовании этих сил и средств. Внезапность современной операции является одним из решающих факторов победы.

Придавая исключительное значение внезапности, все способы маскировки и обмана противника должны быть широко внедрены в Красную армию. Маскировка и обман должны проходить красной нитью в обучении и воспитании войск, командиров и штабов.

Красная армия в будущих сражениях должна показать высокий класс оперативной и тактической внезапности.

Для того, чтобы успешно вести современные наступательные операции, необходимо иметь отлично подготовленные войска, командиров и штабы. Современные операции, развивающиеся быстрыми темпами, требуют исключительной слаженности, маневренности и гибкости. Войска, не обладающие этими способностями, не могут рассчитывать на успех. Особенно высокие требования должны быть предъявлены командирам и штабам высших соединений. Высший комсостав и штабы высших соединений в ближайшее время должны в совершенстве отработать знания и навыки по организации и проведению современной наступательной операции»{65}.

Доклад произвел на слушателей большое и весьма благоприятное для докладчика впечатление. Так, даже будущий непримиримый оппонент Жукова А.И. Еременко, выступая на совещании, назвал сообщение Георгия Константиновича «замечательным»{66}. Мало кто из присутствующих сомневался, что Красная армия действительно способна обеспечить превосходство над противником и в искусстве управления войсками, и в умении напасть внезапно. Главное же, выступление командующего Киевским округом понравилось наркому Тимошенко и присутствовавшим на совещании членам Политбюро: Г.М. Маленкову, A.A. Жданову и др. Они не преминули сообщить о докладе «Характер современной наступательной операции» Сталину.

После совещания высших военных руководителей вызвали к Иосифу Виссарионовичу. Жуков так описал эту встречу: «И.В. Сталин встретил нас довольно сухо, поздоровался еле заметным кивком и предложил сесть за стол. Это уже был не тот Сталин, которого я видел после возвращения с Халхин-Гола. Кроме И.В. Сталина в его кабинете присутствовали члены Политбюро.

Начал Сталин с того, что он не спал всю ночь, читая проект заключительного выступления С.К. Тимошенко на совещании высшего комсостава, чтобы дать ему свои поправки. Но Тимошенко поторопился закрыть совещание.

«— Товарищ Сталин, — попробовал возразить Тимошенко, — я послал вам план совещания и проект своего выступления и полагал, что вы знали, о чем я буду говорить при подведении итогов.

— Я не обязан читать все, что мне посылают, — вспылил Сталин.

Тимошенко замолчал.

— Ну, как мы будем поправлять Тимошенко? — обращаясь к членам Политбюро, спросил Сталин.

— Надо обязать Тимошенко серьезнее разобраться с вашими замечаниями по тезисам и, учтя их, через несколько дней представить в Политбюро проект директивы войскам», — сказал В.М. Молотов. К этому мнению присоединились все присутствовавшие члены Политбюро. Сталин сделал замечание Тимошенко за то, что тот закрыл совещание, не узнав его мнения о заключительном выступлении наркома»{67}.

По диалогу Сталина и Тимошенко чувствуется, что Семен Константинович уже начинает раздражать вождя излишней, на его взгляд, самостоятельностью. Звезда покорителя линии Маннергейма, как кажется, начинает закатываться. А это предпосылка к тому, чтобы вскоре наступил звездный час Жукова. И Георгий Константинович своего шанса не упускает.

Сразу после окончания совещания, в период со 2 по 11 января 1941 года состоялись две оперативно-стратегических игры. В «Воспоминаниях и размышлениях» Жуков говорит только об одной из них и сильно искажает ее ход: «С утра следующего дня началась большая оперативно-стратегическая военная игра. За основу стратегической обстановки были взяты предполагаемые события, которые в случае нападения Германии на Советский Союз могли развернуться на западной границе.

Руководство игрой осуществлялось наркомом обороны Тимошенко и начальником Генерального штаба Мерецковым; они «подыгрывали» на юго-западном стратегическом направлении. «Синяя» сторона (немцы) условно была нападающей, «красная» (Красная армия) — обороняющейся (за «синих» в первой игре играл Жуков, за «красных» — командующий Западным особым военным округом Д.Г. Павлов. — Б.С.).

Военно-стратегическая игра в основном преследовала цель проверить реальность и целесообразность основных положений плана прикрытия и действия войск в начальном периоде войны.

Надо отдать должное Генеральному штабу: во всех подготовленных для игры материалах были отражены последние действия немецко-фашистских войск в Европе.

На западном стратегическом направлении игра охватывала фронт от Восточной Пруссии до Полесья. Состав фронтов: западная («синяя») сторона — свыше 60 дивизий, восточная («красная») — свыше 50 дивизий. Действия сухопутных войск поддерживались мощными воздушными силами.

Игра изобиловала драматическими моментами для восточной стороны. Они оказались во многом схожими с теми, которые возникли после 22 июня 1941 года, когда на Советский Союз напала фашистская Германия…

По окончании игры нарком обороны приказал Д.Г. Павлову и мне произвести частичный разбор, отметить недостатки и положительные моменты в действиях участников. Общий разбор Сталин предложил провести в Кремле, куда пригласили руководство Наркомата обороны, Генерального штаба, командующих войсками округов и их начальников штабов. Кроме Сталина присутствовали члены Политбюро.

Ход игры докладывал начальник Генерального штаба генерал армии Мерецков. После двух-трех резких реплик Сталина он начал повторяться и сбиваться. Доклад у Мерецкова явно не ладился. В оценках событий и решений сторон у него уже не было логики. Когда он привел данные о соотношении сил сторон и преимуществе «синих» в начале игры, особенно в танках и в авиации, Сталин, будучи раздосадован неудачей «красных», оборвал его, заявив: «Откуда вы берете такое соотношение? Не забывайте, что на войне важно не только арифметическое большинство, но и искусство командиров и войск».

Мерецков ответил, что ему это известно, но количественное и качественное соотношение сил и средств на войне играет тоже не последнюю роль, тем более в современной войне, к которой Германия давно готовится и имеет уже значительный боевой опыт.

Сделав еще несколько резких замечаний, о которых вспоминать не хочется, Сталин спросил: «Кто хочет высказаться?»

Выступил нарком Тимошенко. Он доложил об оперативно-тактическом росте командующих, начальников штабов военных округов, о несомненной пользе прошедшего совещания и военно-стратегической игры.

«В 1941 учебном году, — сказал Тимошенко, — войска будут иметь возможность готовиться более целеустремленно, более организованно, так как к тому времени они должны уже устроиться в новых районах дислокации».

Затем выступил командующий Белорусским особым военным округом генерал-полковник Д.Г. Павлов. Он начал с оценки прошедшего совещания, но И.В. Сталин остановил его. «В чем кроются причины неудачных действий войск «красной» стороны?» — спросил он.

Павлов пытался отделаться шуткой, сказав, что в военных играх так бывает. Эта шутка Сталину явно не понравилась, и он заметил: «Командующий войсками округа должен владеть военным искусством, уметь в любых условиях находить правильные решения, чего у вас в проведенной игре не получилось».

Затем, видимо потеряв интерес к выступлению Д.Г. Павлова, Сталин спросил: «Кто еще хочет высказаться?»

Я попросил слова. Отметив большую ценность подобных игр для роста оперативно-стратегического уровня высшего командования, предложил проводить их чаще, несмотря на всю сложность организации. Для повышения военной подготовки командующих и работников штабов округов и армий считал необходимым начать практику крупных командно-штабных полевых учений со средствами связи под руководством наркома обороны и Генштаба.

Затем коснулся строительства укрепленных районов в Белоруссии: «По-моему, в Белоруссии укрепленные рубежи (УРы) строятся слишком близко к границе, и они имеют крайне невыгодную оперативную конфигурацию, особенно в районе Белостокского выступа. Это позволит противнику ударить из района Бреста и Сувалок в тыл всей нашей Белостокской группировки. Кроме того, из-за небольшой глубины УРы не могут долго продержаться, так как они насквозь простреливаются артиллерийским огнем.

— А что вы конкретно предлагаете? — спросил В.М. Молотов.

— Не знаю, из каких соображений исходили, выбирая именно эти рубежи, но считаю, что нужно было бы строить УРы где-то глубже, дальше от границы, где-то на линии Гродно — Волковыск — Кобрин.

— А на Украине УРы строятся правильно? — спросил Д.Г. Павлов, видимо, недовольный тем, что я критикую его округ.

— Я не выбирал рубежей для строительства УРов на Украине, однако полагаю, что там тоже надо было бы строить их значительно дальше от границы».

Далее Жуков приводит реплику Ворошилова о том, что УРы строятся под руководством маршала Шапошникова и по утвержденным планам, а вслед за ней цитирует большие выступления П.В. Рычагова и Г.И. Кулика. Кулик будто бы ратовал за большие стрелковые дивизии, по 16–18 тысяч человек, артиллерию на конной тяге и использование танков главным образом для непосредственной поддержки пехоты. За это Григория Ивановича якобы критиковали Тимошенко и Сталин, настаивавшие на формировании танковых корпусов. В заключение Сталин сказал: «Беда в том, что мы не имеем настоящего начальника Генерального штаба. Надо заменить Мерецкова. — И добавил: — Военные могут быть свободны». На следующий день Сталин вызвал Жукова и объявил, что он назначен новым начальником Генштаба{68}.

Симонову Георгий Константинович ход игры изложил немного конкретнее: «В этой игре я командовал «синими», играл за немцев. А Павлов, командовавший Западным военным округом, играл за нас, командовал «красными», нашим Западным фронтом. На Юго-Западном фронте ему подыгрывал Штерн.

Взяв реальные исходные данные и силы противника — немцев, я, командуя «синими», развил операции именно на тех направлениях, на которых потом развивали их немцы. Наносил свои главные удары там, где они их потом наносили. Группировки сложились примерно так, как потом они сложились во время войны. Конфигурация наших границ, местность, обстановка — все подсказывало мне именно такие решения, которые они потом подсказали и немцам. Игра длилась около восьми суток. Руководство игрой искусственно замедляло темп продвижения «синих», придерживало его. Но «синие» на восьмые сутки продвинулись до района Барановичей, причем, повторяю, при искусственно замедленном темпе продвижения.

В январе 1941 года состоялся разбор этой стратегической игры на Главном военном совете. Делая порученный мне основной доклад, я решил остановиться на некоторых тревожных для нас вопросах, прежде всего на вопросе о невыгодном размещении системы новых укрепленных районов вдоль новой границы. Конфигурация границ делала это размещение невыгодным. Гораздо выгодней было бы разместить их, отодвинув примерно на 100 километров вглубь. Я понимал, что эта точка зрения вызовет недовольство, потому что критикуемая мною система размещения укрепленных районов была утверждена Советом Труда и Обороны, в конечном счете Сталиным. Тем не менее я решил, что делать нечего. Придется об этом сказать.

Сталин внимательно слушал доклад и задавал ряд вопросов мне и другим выступавшим. В частности, он спросил, почему «синие» были так сильны, почему в исходных данных нашей игры были заложены такие крупные немецкие силы? Ему было отвечено, что эти силы соответствуют возможностям немцев и основаны на реальном подсчете всех тех сил, которые они могут бросить против нас, создав на направлении своего главного удара большие преимущества. Этим и объясняется такое решительное продвижение «синих» во время игры»{69}.

Интересно, а как запомнилась та знаменитая игра Мерецкову? Кирилл Афанасьевич в мемуарах более чем лаконичен: «Оперативная игра прошла чрезвычайно интересно и оказалась очень поучительной. По окончании игры планировался ее разбор, причем для подготовки к нему отводились сутки. Но вдруг небольшую группу участников игры вызвали в Кремль. Заседание состоялось в кабинете Сталина. Мне было предложено охарактеризовать ход декабрьского сбора высшего командного состава и январской оперативной игры. На все отвели 15–20 минут. Когда я дошел до игры, то успел остановиться только на действиях противника, после чего разбор фактически закончился, так как Сталин меня перебил и начал задавать вопросы.

Суть их сводилась к оценке разведывательных сведений о германской армии, полученных за последние месяцы в связи с анализом ее операций в Западной и Северной Европе. Однако мои соображения, основанные на данных о своих войсках и сведениях разведки, не произвели впечатления. Тут истекло отпущенное мне время, и разбор был прерван. Слово пытался взять Н.Ф. Ватутин. Но Николаю Федоровичу его не дали. И.В. Сталин обратился к народному комиссару обороны. Тимошенко меня не поддержал.

Более никто из присутствовавших военачальников слова не просил. Сталин прошелся по кабинету, остановился, помолчал и сказал: «Товарищ Тимошенко просил назначить начальником Генерального штаба товарища Жукова. Давайте согласимся!» (Буденный же утверждает, что Сталин предложил кандидатуру Жукова без какой-либо ссылки на наркома обороны. — Б.С.)»{70}.

Замечу, что мемуары Мерецкова мне вообще кажутся значительно более правдивыми, чем мемуары Жукова и многих других советских военачальников. Достаточно указать, что даже такой скользкий момент, как подготовку к войне с Финляндией, он освещает довольно объективно. Кирилл Афанасьевич, в частности, признает, что Советский Союз готовился к «контрудару» по этой стране еще с июня 1939 года на случай «военной провокации» со стороны финнов (такая провокация по приказу Сталина и была организована у поселка Майнила 26 ноября 1939 года){71}. Мерецков, если не мог писать правды, предпочитал не писать ничего. Например, по цензурным условиям он не мог говорить о своем аресте, последовавшем в самом начале войны. Поэтому в его книге «На службе народу» читаем: «23 июня я был назначен постоянным советником при Ставке Главного командования» (Мерецков не уточняет, что апартаментами свежеиспеченного советника служил лубянский подвал). А далее сразу следует рассказ о сентябрьском вызове к Сталину. И только диалог между Мерецковым и Сталиным может насторожить внимательного читателя:

«Здравствуйте, товарищ Мерецков! Как вы себя чувствуете?» — «Здравствуйте, товарищ Сталин! Чувствую себя хорошо. Прошу разъяснить боевое задание!»{72}

С чего бы это вдруг Иосиф Виссарионович беспокоился о здоровье генерала? Уж не болезнь ли какая приключилась с Кириллом Афанасьевичем? Но почему тогда Мерецков об этой болезни ничего не пишет? И только осведомленные или очень сообразительные читатели до недавнего времени могли догадаться, что мемуарист с июня по сентябрь 41-го, если использовать одно из любимых выражений Жукова, «пил кофе у Берии».

Тогда, когда Мерецков и Жуков писали свои воспоминания, на всех материалах оперативно-стратегических игр января 1941 года все еще стоял гриф «совершенно секретно». Поэтому Кирилл Афанасьевич вообще не стал приводить никаких данных о задачах сторон, условиях и ходе игр. Георгий Константинович же предпочел дать совершенно фантастические сведения, как в мемуарах, так и, особенно, в беседах с Симоновым. По Жукову получалось, что в январе 41-го он с товарищами чуть ли не план «Барбаросса» за немцев разыгрывали.

Только в 1993 году, когда соответствующие документы были, наконец, рассекречены, в «Военно-историческом журнале» появилась основанная на них статья П.Н. Бобылева «Репетиция катастрофы»{73}. Выяснилось, что в первой игре, продолжавшейся со 2 по 6 января, Северо-Восточным фронтом «западных» («синих») действительно командовал Жуков, а Северо-Западным фронтом «восточных» («красных») — Павлов. Однако соотношение сил и ход игры были прямо противоположны тому, что утверждал позднее Георгий Константинович.

По условиям первой игры «восточные» в составе Северо-Западного фронта располагали 51 стрелковыми, 3 кавалерийскими, 4 механизированными и 9 танковыми дивизиями и 5 механизированными и 15 танковыми бригадами на фронте к северу от Полесья и до Балтийского моря. У противостоявших им «западных» в Северо-Восточном фронте была только 41 пехотная, 1 кавалерийская, 2 механизированных и 3 танковых дивизии, а также 6 танковых бригад. «Восточные» имели 8811 танков, 5652 самолета, 6974 артиллерийских орудия, 3069 противотанковых орудий и 3846 минометов. «Западные» могли противопоставить им лишь 3512 танков, 3336 самолетов, 4850 артиллерийских орудий, 4048 противотанковых орудий и 2214 минометов. Легко убедиться, что по всем параметрам, кроме числа противотанковых орудий, советская сторона («восточные») имела превосходство в полтора раза, а по танкам — даже в два с половиной раза.

При этом считалось, что севернее Припяти «западные» наносят вспомогательный удар из Восточной Пруссии, в то время как генеральное наступление осуществляется ими в юго-восточном направлении. Но даже и это ошибочное предположение не помешало разведывательному управлению Генштаба РККА очень сильно завысить силы и средства немецких («западных») войск на северо-западном направлении. В действительности 22 июня 1941 года германская группа армий «Север» располагала всего лишь 20 пехотными, 3 механизированными и 3 танковыми дивизиями. Таким образом, по числу соединений (если условно считать две бригады за одну дивизию) реальный противник Красной армии в момент нападения на СССР уступал воображаемым «западным» на фронте первой из январских игр почти в два раза. Та же картина была и относительно боевой техники. Вся германская армия вторжения на фронте от Балтийского до Черного моря располагала не более чем 3582 танками и штурмовыми орудиями, включая сюда и танки двух дивизий резерва, вплоть до осени 41-го располагавшихся на территории Франции и Германии на случай высадки англичан{74}. Таким образом, к 22 июня на всем немецком Восточном фронте было не более 3300 танков. Для их поддержки люфтваффе смогли выделить около 1830 боевых самолетов{75}. Следовательно, группы армий «Север» и «Центр» никак не могли иметь в своем распоряжении 3512 танков и 3336 самолетов, как предписывали им задания на январскую игру.

По условиям игры, участники получали следующую вводную информацию. 15 июля 1941 года «западные» перешли в наступление из Восточной Пруссии в направление на Ригу и Двинск (Даугавпилс), а из района Бреста и Сувалок — на Барановичи. К 15 августа они должны были достичь указанного рубежа и разбить белостокско-волковысскую и каунасскую группировку «восточных». 25 июля Северо-Восточный фронт «западных» на линии Осовец — Лида — Каунас — Шяуляй был встречен контрударом до 50 дивизий «восточных» и отошел на оборонительный рубеж вблизи государственной границы. Восточный фронт «западных» также перешел к обороне вблизи советско-польской границы. К 1 августа Западный и Северо-Западный фронты «восточных» вышли на линию государственной границы. С этого момента, собственно, и начиналась игра.

Северо-Западный фронт имел задание разгромить группировку «западных» в Восточной Пруссии и к 3 сентября выйти на линию от города Влоцлавек до устья Вислы. Также и Западный фронт к 20 августа должен был выйти на рубеж Вислы. Задача «западных» заключалась в том, чтобы отразить наступление противника, а с подходом резервов после 10 августа перейти в контрнаступление и к 5 сентября достичь рубежа Минск — Двинск — Рига. В завязавшемся на картах сражении Жуков переиграл Павлова по всем статьям. Располагая меньшими силами и средствами, Георгий Константинович сумел, опираясь на укрепления Восточной Пруссии и сувалкского выступа, отразить наступление «восточных», главный удар наносивших Северо-Западным фронтом с целью отрезать Восточную Пруссию. Пока основные силы Павлова преодолевали долговременные укрепления, Жуков нанес контрудар своим правым крылом, где сосредоточил основные танковые и механизированные соединения. Фронт войск Д.Г. Павлова был прорван, и «западные» развивали успех на Ломжу, стремясь окружить и уничтожить крупную группировку «восточных» — 20 стрелковых дивизий и 4 танковые бригады. Дмитрий Григорьевич с опозданием отреагировал на опасность и перебросил для отражения прорвавшихся соединений «западных» слишком мало сил. Игра была прервана в тот момент, когда Жуков собирался продолжать наступление навстречу наступающей группировке Восточного фронта «западных», а Павлов перебрасывал два стрелковых корпуса и несколько танковых бригад в попытке предотвратить катастрофу на своем левом фланге. По оценке П.Н. Бобылева, в случае продолжения игры все шансы на успех были на стороне «западных». Ослабленные силы «восточных» не смогли бы занять Восточную Пруссию, а их Конно-механизированная армия оказалась в изоляции и не могла больше играть активной роли в операции. Подмога же, посланная Павловым на участок прорыва, опаздывала, поскольку «западные» успевали первыми занять рубежи, указанные для выхода подкреплениям «восточных».

Вторая игра проходила в период с 8 по 11 января 1941 года. На этот раз отрабатывался возможный ход боевых действий на юго-западном направлении, где «западные» при поддержке «юго-западных» (венгров) и «южных» (румын) наносили главный удар. Юго-Западным фронтом «восточных» командовал Жуков, Юго-Восточным фронтом «западных» и «юго-западных» — Павлов, а Южным фронтом «южных» — генерал-лейтенант Ф.И. Кузнецов, тогдашний командующий Прибалтийским особым военным округом. Соотношение сил и средств и на этот раз было в пользу «восточных». Они располагали 81 стрелковой, 6 кавалерийскими, 4 механизированными и 10 танковыми дивизиями, а также 4 механизированными и 12 танковыми бригадами. «Западные», «юго-западные» и «южные» все вместе имели 100 пехотных, 4 кавалерийских, 3 механизированных и 5 танковых дивизий и 6 механизированных бригад. По числу соединений соотношение было 1,06:1 в пользу противостоявшей «восточным» коалиции. Зато по танкам и самолетам «восточные» имели ощутимое превосходство — в 2,7 и 1,3 раза. У них было 8841 танк и 5790 самолетов, у противника соответственно — 3311 и 4456. По артиллерийским орудиям силы сторон были практически равны, а минометов у «восточных» было больше в 1,7 раза. И опять советская разведка очень существенно завысила силы противника. В действительности 22 июня 1941 года германская группа армий «Юг» располагала всего 26 немецкими пехотными, 5 танковыми, 4 легкими пехотными, 2 моторизованными и 1 горной дивизиями. Кроме того, ей непосредственно подчинялись румынские войска в составе 3 пехотных и 1 кавалерийской дивизии и 3 горных бригад. Другие румынские войска в составе двух армий насчитывали 9 пехотных, 1 танковую и 3 кавалерийских дивизии и 2 малобоеспособные крепостные бригады. Венгрия выставила против СССР 2 механизированные и 1 кавалерийскую бригаду, но они прибыли на фронт только в июле. Даже с учетом появившихся в июле и августе словацких (2 пехотных дивизии и 1 моторизованная бригада) и итальянских (3 пехотные дивизии) войск немцы и их союзники располагали на юго-западном направлении всего лишь 64 расчетными дивизиями, а не 115, как думали советские генштабисты. Отмечу, что все три немецкие группы армий в июне 41-го уступали противостоявшим им советским войскам также по числу орудий и минометов{76}.

Как и в первой игре, агрессорами вновь являлись «западные». Согласно вводным данным, 1 августа 1941 года Юго-Восточный фронт перешел в наступление против львовско-тернопольской группировки «восточных», но в районе Львов, Ковель нарвался на мощный контрудар и, потеряв до 20 пехотных дивизий, к исходу 8 августа отошел на заранее подготовленный оборонительный рубеж на границе. При этом войска «восточных» успели уже занять город Люблин на польской территории и продвинуться армиями правого крыла на 90–180 км от границы до рек Висла и Дунаец. 2 августа боевые действия начал Южный фронт, прорвавший оборону «восточных» и к 8 августу достигший Днестра. Собственно игра и началась в тот день, когда на календаре воображаемых боевых действий было 8 августа 1941 года. Задача Юго-Западного фронта «восточных» состояла в том, чтобы, прикрывшись с Запада Вислой, основными силами разгромить силы противника на территории Венгрии и Румынии и к 16 сентября занять города Краков, Будапешт, Тимишоара и Крайова. Командующий Южным фронтом Ф.И. Кузнецов решил продолжать наступление на Кишинев, в направлении Винницы, Проскуров, Хотин, Черновицы, чтобы совместно с Юго-Восточным фронтом окружить группировку «восточных» в районе Проскуров, Львов. Слабым местом принятого решения было отвлечение целой армии для наступления на Кишинев. Успех здесь никак не мог повлиять на выполнение главной задачи на львовско-проскуровском направлении. В свою очередь, Д.Г. Павлов хотел двинуть Юго-Восточный фронт с утра 13 августа в наступление на Стрый, Золочев и Люблин, стремясь разбить львовскую и люблинскую группировки противника и 19 августа выйти к рекам Днестр и Вепш. При этом ему не удалось создать фронтовых резервов и сконцентрировать достаточно сил во фланговых ударных группировках.

Жуков как командующий Юго-Западным фронтом поставил своим войскам задачу по разгрому группировки «южных», наступающей на Проскуров. Одновременно войска фронта должны были овладеть районом Кракова и приступить к сосредоточению сил для нанесения главного удара на Будапешт. В резерве у Жукова оставалась конно-механизированная армия, 1 механизированный и 2 стрелковых корпуса и 1 танковая дивизия. Наступление на Краков, начавшееся за три дня до нанесения главного удара по «южным», отвлекло внимание противника от южного направления, где в результате двух концентрических ударов были окружены основные силы Южного фронта. Их попытки прорваться из окружения не имели успеха. Для отражения жуковского наступления Кузнецов выделил слишком незначительные силы. Павлов же, встревоженный ударом «восточных» на Краков, сократил масштаб своего наступления, ставя теперь задачу на окружение всего двух корпусов противника. Отказ командующего Юго-Восточным фронтом от окружения крупных сил «восточных» во взаимодействии с Южным фронтом позволил Жукову бить противника по частям. Георгий Константинович, не ожидая завершения разгрома проскуровской группировки, начал генеральное наступление на Будапешт. 17 августа в прорыв была введена конно-механизированная армия. Ей удалось выйти в тыл «западным» в районе Мукачево, Ньиредьхаза, Чоп и соединиться там с высаженными ранее 7 тысячами парашютистов, подкрепленных танкетками и легкой артиллерией. Две группировки из состава Юго-Восточного фронта оказались в окружении. Игра закончилась в тот момент, когда перед войсками Жукова был открыт путь на Будапешт.

Успеху Юго-Западного фронта способствовало, среди прочего, и то обстоятельство, что между «западными», «юго-западными» и «южными» отсутствовала практическая координация действий. Что, кстати сказать, было довольно странно. Ведь «западные» и их союзники по условиям игры были агрессорами и, по логике, должны были заранее договориться о едином командовании. Главное же, игры доказали, что как полководец Жуков явно превосходил своих коллег. Отмечу, что оба его противника по игре, Д.Г. Павлов и Ф.И. Кузнецов, очень неудачно командовали своими войсками в первые дни Великой Отечественной войны.

Не вызывает доверия рассказ Георгия Константиновича об обсуждении итогов оперативно-стратегических игр у Сталина. Если генсек столь критически относился к поведению Павлова во время игры, то, спрашивается, почему же он не только оставил Дмитрия Григорьевича командующим Западным особым военным округом, но и в следующем месяце присвоил ему звание генерала армии? Вряд ли бы Сталин допустил, чтобы одним из важнейших округов командовал человек, в чьих военных способностях он сомневался.

И большое выступление Жукова, полное страстных призывов строить укрепрайоны не ближе чем в 100 километрах от границы, — скорее всего, плод его собственной фантазии. Ведь и предыдущие беседы со Сталиным, и существовавшие к тому времени планы стратегического развертывания на Западе, наконец, сам ход только что проведенных игр, доказывали: Красная армия собиралась наступать, а не обороняться. УРы же в глубине собственной территории нужны только той армии, которая не собирается нападать первой, а при нападении противника планирует держать основные силы на линии укрепленных районов на значительном расстоянии от границы. Там с подходом резервов можно остановить неприятеля, а затем контрударом обратить вспять. Но совсем не так собирались действовать Сталин, Тимошенко и сам Жуков. Январские игры отнюдь не были репетицией катастрофы июня 41-го, как думает П.Н. Бобылев. Они представляли собой репетицию будущего советского вторжения в Западную Европу. Но пропагандистский стереотип требовал, чтобы Красная армия всегда наносила удар в ответ на «империалистическую агрессию». Поэтому-то и были даны вводные сведения о нападении на СССР «западных», «юго-западных» и «южных». Чтобы у участвовавших в играх красных командиров не возникало подозрений, будто советская миролюбивая политика — всего лишь ширма для экспансионистских планов. Хотя высшие военачальники, вроде Жукова, не могли не знать правды. На практике в ходе обеих игр отрабатывалось только вторжение советских войск на сопредельные территории. Выступление же по поводу укрепленных районов было сочинено маршалом, чтобы создать у читателей впечатление, будто в проведенных играх «восточные» (Красная армия) оборонялись, а «западные» (вермахт) — наступали.

Советские дивизии («восточные») по своей боеспособности принимались равными немецким дивизиям («западным»), что, как показал опыт Великой Отечественной войны, было большой натяжкой. В действительности в вермахте солдаты и командиры всех уровней были подготовлены гораздо лучше, чем в Красной армии. Все задания командующих во время игр выполнялись в срок, и не возникало трудностей с тыловым обеспечением, а воздушные десанты высаживались в точно назначенных местах (что в войну с советскими десантниками случалось довольно редко). Подобная идеализация в целом играла на руку тому из командующих, кто действовал быстрее и активнее, т.е. Жукову.

В целом же воевать на бумаге было легче, чем в жизни. Вот и в своем докладе о современной наступательной операции Георгий Константинович и его соавторы ничего не говорили о реальных недостатках, свойственных Красной армии в сфере управления, боевой подготовки войск и тылового обеспечения. Но об этом сказали некоторые другие из выступавших на совещании. Так, Штерн поднял «вопрос о самостоятельности и инициативе нашего командира. Этот вопрос имеет особенно большое значение после того, как мы получили большой и полезный опыт в войне с Финляндией и на Халхин-Голе. Этот опыт показывает, что наши люди очень любят действовать компактно (другими словами, сбиваются в кучу, толпу, где можно просто повторять действия соседей, а не думать самому, что именно надо делать в сложившейся обстановке. — Б.С.). Товарищ Жуков наверное помнит, как ему приходилось не раз доказывать, что фронт недостаточно занят (как можно понять из контекста, в данном случае именно Штерн доказывал Жукову, что бойцы 1-й Армейской группы расположены по фронту чересчур скученно. — Б.С.). Наши люди не особенно любят работу по боевому охранению (опять-таки потому, что она требует самостоятельных действий. — Б.С.)… Мы должны учить и воспитывать подразделения, не боясь за тыл»{77}.

Буденный, в чьем ведении находились все тыловые службы, в своем выступлении на совещании отмечал: «…О немецкой армии пишут, когда она действовала на востоке (очевидно, должно быть: на Западе. — Б.С.), то ее тыл действовал как хороший хронометр; в этом я сомневаюсь. Мне думается, что насчет тыла мы много разговариваем, а сейчас нужно делать. В первую очередь нам нужны люди оперативно грамотные и прекрасно знающие оперативный тыл, чтобы они при академии Генштаба прошли курс по организации соответствующего тыла. А сейчас люди не знают, как организовать тыл.

Мне пришлось в Белоруссии (во время советского вторжения в Польшу в сентябре 1939 года. — Б.С.)… возить горючее для 5 механизированного корпуса (тогда он назывался танковым. — Б.С.) по воздуху. Хорошо, что там и драться не с кем было. На дорогах от Новогрудка до Волковыска 75 процентов танков стояло из-за горючего. Командующий говорил, что он может послать горючее только на самолетах, а кто организует? Организация тыла требует знающих людей»{78}.

К этому можно добавить, что из-за трудностей в снабжении горючим, неумения ремонтировать технику и нехватки средств связи для управления на марше оба участвовавших в польском походе советских танковых корпуса отстали по темпам движения от кавалерийских дивизий{79}. Все это были те самые «овраги», которые в «бумажных» играх не учитывались и о которых ничего не говорилось и в написанном Баграмяном и Ивановым докладе. Жуков, как кажется, не представлял себе в полной мере недостатков, присущих танковым и механизированным соединениям Красной армии, недооценивал трудности тылового обеспечения войск в боевых условиях. Когда в Великую Отечественную пришлось драться по-настоящему, за все недоработки мирного времени пришлось платить самой дорогой ценой — человеческими жизнями. А Семен Михайлович зря сомневался, что тыл у вермахта работает как часы. Очень скоро Красной армии на собственной шкуре предстояло убедиться в справедливости этой оценки.

Можно предположить, что неудачу «восточных» в первой игре списали на мощь восточнопрусских укреплений и ошибки Мерецкова при планировании игры. Успех же советской стороны во второй игре выглядел вполне закономерным. Его объясняли не просчетами командовавших войсками «западных», «юго-западных» и «южных» Павлова и Кузнецова, а правильностью выбора направления главного удара. Поэтому наиболее близким к истине выглядит то описание разбора игр, которое дает Мерецков — без выступлений Павлова, Жукова, Кулика и прочих, с одной только робкой попыткой начальника управления Генштаба Ватутина заступиться за своего шефа. И о назначении Жукова Сталин объявил сразу же, очевидно, приняв это решение еще до встречи с Мерецковым и другими военачальниками. Основную роль тут сыграло поведение Георгия Константиновича во время оперативно-стратегических игр и его выступление на совещании. Баграмян и Иванов перестарались, написали слишком хороший доклад. Сталин решил, что докладчик вполне подходит для должности начальника Генерального штаба. Никто не вспомнил давнюю аттестацию, подписанную Рокоссовским, где категорически не рекомендовалось привлекать Жукова к штабной работе. На самом деле Георгию Константиновичу лучше всего подошла бы должность, на которую был возвращен Мерецков, — заместителя наркома обороны по вопросам боевой подготовки и военного обучения. Здесь бы Жуков принес куда больше пользы.

Георгий Константинович в мемуарах утверждал, что был не в восторге от нового назначения: «Я ждал всего, но только не такого решения, и, не зная толком, что ответить, растерянно молчал. Потом сказал: «Я никогда не работал в штабах. Всегда был в строю. Начальником Генерального штаба быть не могу». — «Политбюро решило назначить вас», — сказал Сталин, делая ударение на слове «решило».

Понимая, что всякие возражения бесполезны, я поблагодарил за доверие и сказал: «Ну а если не получится из меня хороший начальник Генштаба, буду проситься обратно в строй». — «Ну вот и договорились. Завтра будет постановление ЦК», — сказал Сталин.

Через четверть часа я был у наркома обороны. Улыбаясь, он сказал: «Знаю, как ты отказывался от должности начальника Генштаба. Только что мне звонил товарищ Сталин. Теперь поезжай в округ и скорее возвращайся в Москву. Вместо тебя командующим округом будет назначен генерал-полковник Кирпонос, но ты его не жди, за командующего можно пока оставить начальника штаба округа Пуркаева»»{80}.

В точности повторялась история с Мерецковым. Опять кандидат на высокую должность просил не назначать его, и снова Сталин требовал немедленно принять дела, а в случае если работа не заладится, обещал отпустить с миром на другой пост.

Парадокс, однако, заключался в том, что, согласившись на сталинское предложение, Георгий Константинович, сам того не ведая, возможно, спас себе жизнь. Во всяком случае, если бы Жуков не стал в январе 41-го начальником Генерального штаба РККА, то его карьера вполне могла очень скоро пойти под откос. Ведь тогда герой Халхин-Гола остался бы командовать Киевским округом и имел все шансы повторить судьбу генерала Кирпоноса, погибшего в сентябре 41-го при выходе из киевского окружения, или, в лучшем случае, оказаться в немецком плену. Правда, генерала армии в первые месяцы войны могли назначить и на более высокий пост — главкомом Юго-Западного направления. Такое назначение вряд ли бы предотвратило катастрофу основных сил Юго-Западного фронта на Днепре. Сталин до последнего пытался удержать Киев и запрещал думать об отходе. На Георгия Константиновича могли возложить ответственность за поражение, и не исключено, что в дальнейшем Сталин неохотно назначал бы его командовать фронтами. А на посту начальника Генерального штаба Жуков оказался более защищен от высочайшего гнева. Сталин понимал, что возложить вину за поражения первых месяцев войны на руководство центрального аппарата Наркомата обороны рискованно — в общественном сознании нарком обороны и начальник Генштаба слишком тесно ассоциировались с самим Иосифом Виссарионовичем.

31 января 1941 года Жуков, завершив передачу дел в Киеве, приехал в Москву и на следующий день приступил к исполнению новых обязанностей{81}. Его первоочередной задачей стала подготовка Красной армии к будущей войне. И, к сожалению, далеко не во всем Георгий Константинович здесь преуспел.

Как раз в феврале 41-го началось формирование 20 новых механизированных корпусов, хотя к тому времени еще не было завершено формирование первых 9 мехкорпусов, к созданию которых приступили еще летом 40-го. Жуков, будучи начальником Генштаба, никак не возражал против этого шага. Между тем несложно было понять, что лучше иметь меньшее число полностью укомплектованных корпусов, чем значительно большее число соединений, не оснащенных в должной мере вооружением и техникой. Но гигантомания была свойственна советской военной организации и планированию.

Новые механизированные корпуса имели вдвое больше танков, чем прежние танковые (1031 против 560). Количество же средств связи не увеличилось, а уровень подготовки личного состава оказался еще ниже{82}. Управлять такими корпусами стало практически невозможно. В начале Великой Отечественной войны они превратились в обузу. Сотни неисправных танков, застрявшие на дорогах, только мешали передвижению войск, а потом стали легкой добычей врага. Командир одной из танковых дивизий полковник С.И. Богданов, впоследствии дослужившийся до маршала бронетанковых войск, накануне войны совершенно справедливо утверждал, что его танковая дивизия стала слабее танковой бригады, из которой была развернута: «Бронебойных снарядов очень мало. В экипажах по одному-два бойца из новобранцев. Опытных танкистов при формировании дивизии поставили на должности среднего комсостава: командиры танков стали командирами взводов, механики-водители — помощниками командиров рот по технической части. Штабы полков еще два месяца назад были штабами батальонов… Если бутылку вина разбавить тремя бутылками воды, это будет уже не вино…»{83}Получалась парадоксальная ситуация: чем более интенсивно готовилась Красная армия к войне, тем менее боеспособной она становилась. Количество танков и самолетов постоянно росло, а обеспеченность их опытными экипажами падала. Увеличивался и дефицит горючего, что не позволяло должным образом готовить летчиков и танкистов. Тимошенко и Жуков не могли и не хотели переломить эту опасную тенденцию в развитии советских вооруженных сил.

В феврале 1941 года был также принят мобилизационный план со зловещим названием «Гроза» (окончательная его доработка затянулась до начала войны){84}.[4] Он предусматривал совершенно фантастические сроки приведения в боевую готовность и развертывания по штатам военного времени большинства соединений Красной армии. Так, войска первого эшелона на Западе, включавшие 114 дивизий и укрепрайонов первой линии, а также 85 процентов войск ПВО, все воздушно-десантные войска, более трех четвертей ВВС и 34 артиллерийских полка Резерва Главного Командования должны были завершить отмобилизование в течение 2–6 часов с момента объявления мобилизации. Это следовало сделать за счет призыва приписного состава и использования автотранспорта из близлежащих районов. 58 дивизий второго эшелона завершали отмобилизование на 2–3 сутки. Еще 60 дивизий должны были стать полностью боеготовыми на 4–5 сутки мобилизации, а оставшаяся 71 дивизия — на-6–10 сутки. Авиация полностью отмобилизовывалась на 3–4 сутки, причем все боевые части, непосредственно обслуживающие их тыловые подразделения и первый эшелон войск ПВО, планировалось привести в боевую готовность уже через 2–4 часа после объявления мобилизации{85}. Абсурдность всех этих сроков выявилась лишь с началом войны, когда призывники с недавно присоединенных территорий расходились по домам или переходили на сторону немцев, местный автотранспорт оказался негоден к эксплуатации, а многие самолеты погибли на аэродромах, так и не успев подняться в воздух.

Нельзя сказать, будто о неблагополучном положении с обеспечением мобилизации не поступало в Генштаб никаких сведений. Например, штаб Киевского особого военного округа 2 января 1941 года, когда командующим еще числился Жуков, доносил в Генеральный штаб: «Мобзапас огнеприпасов в КОВО крайне незначительный. Он не обеспечивает войска округа даже на период первой операции… В округе совершенно нет мобзапаса материальной части артиллерии и ручного (стрелкового. — Б.С.) оружия. Нет никаких указаний по накоплению этих запасов для обеспечения первых месяцев войны»{86}. Не лучше было положение и в других приграничных округах. Так, к 1 апреля 1941 года горючего и масел на складах Наркомата обороны было чуть больше 20 процентов от мобилизационной нормы. Очень плохо обстояло дело с обеспеченностью средствами связи. Ощущалась острая нехватка автозапчастей. Не лучше было положение и с приписным личным составом. Даже в начале июня 41-го дивизии западных округов не имели списков призывников, в случае войны направляемых к ним по мобилизации, что исключало проведение отмобилизования в запланированные сроки{87}. Однако руководители военного ведомства, в том числе и Жуков, на такие мелочи не обращали внимания и продолжали готовить нападение на Германию.

В «Воспоминаниях и размышлениях» приводится замечательный разговор Жукова со Сталиным, происходивший, судя по всему, в феврале 41-го, еще до начала массовой переброски германских войск на Восток: «Помню, как однажды в ответ на мой доклад о том, что немцы усилили свою воздушную, агентурную и наземную разведку, И.В. Сталин сказал:

— Они боятся нас. По секрету скажу вам, наш посол имел серьезный разговор лично с Гитлером, и тот ему конфиденциально сообщил:

— Не волнуйтесь, пожалуйста, когда будете получать сведения о концентрации наших войск в Польше. Наши войска будут проходить большую переподготовку для особо важных задач на Западе»{88}.

Насчет «переподготовки» или укрытия германских войск от налетов английской авиации (о такой версии со ссылкой на будто бы поступившее к Сталину письмо Гитлера Жуков говорил Симонову){89} Иосифа Виссарионовича обмануть было трудно. В эти объяснения он не верил. Зато не сомневался, что Красная армия сильнее вермахта, у нее гораздо больше танков, самолетов и артиллерии. Поэтому, думал Сталин, Гитлер должен его бояться и принимать оборонительные меры на своих восточных границах против возможного советского нападения. Сам Сталин, вопреки распространенному заблуждению, Гитлера не боялся.

Фюрер и позднее продолжал с генсеком ту же игру. 5 мая 1941 года в Москве встретились германский посол в СССР В. фон Шуленбург и советский посол в Германии В.Г. Деканозов. За неделю до этого Шуленбург виделся с Гитлером и теперь познакомил своего советского коллегу с взглядами фюрера на состояние отношений между Москвой и Берлином. Гитлер, в частности, был недоволен, что СССР пытается распространить свое влияние на Балканы и даже заключил договор с Югославией в самый канун германского нападения на эту страну. Как записал Деканозов в дневнике, «Шуленбург в своей беседе с Гитлером заявил… что слухи о предстоящем военном конфликте Советского Союза с Германией, которые, начиная с января этого года, так усиленно циркулируют в Берлине и в Германии вообще и о которых рассказывают проезжающие через Москву немцы, конечно, затрудняют его, Шуленбурга, работу в Москве… На его заявление Гитлер ему ответил, что он в силу упомянутых действий Советского правительства вынужден был провести мероприятия предосторожности на восточной границе Германии. Его, Гитлера, жизненный опыт научил быть очень осторожным, а события последних лет сделали его еще более осторожным»{90}. После того как концентрация вермахта на Востоке породила слухи о скорой германо-советской войне, Гитлер сделал вид, что, наконец, решился назвать истинную причину своих действий. Никакая эта не переподготовка войск для последующей операции против Англии, а страх перед советскими намерениями силой или демонстрацией силы добиться своих целей. Похоже, что не только Сталин, но и Тимошенко с Жуковым почти до самого 22 июня верили в оборонительный характер германских мероприятий у советских границ и продолжали подготовку наступательной операции. Например, сводка разведывательного отдела штаба Западного особого округа от 5 июня 1941 года отмечала наращивание германских войск у границы. Но в выводах подчеркивалось, что усиление группировки происходит «преимущественно артиллерийскими и авиационными частями», причем одновременно немцы «форсируют подготовку театра путем строительства оборонительных сооружений, установки зенитных и противотанковых орудий непосредственно на линии госграницы, усиления охраны госграницы полевыми частями, ремонта и расширения дорог, мостов, завоза боеприпасов, горючего, организации мер ПВО». Говорилось также, будто «антивоенные настроения в германской армии принимают более широкие размеры»{91}. Подобные донесения, поступавшие в Генштаб, скорее должны были создать у Жукова убеждение, что вермахт готовится к обороне против возможного советского вторжения, но сам на СССР в ближайшее время нападать не собирается. Да и кто рискнет наступать, если солдаты вот-вот могут воткнуть штык в землю! Пропагандистские клише, ничего общего не имевшие с действительным настроением немецких солдат, сослужили плохую службу.

В марте 1941 года был принят новый план стратегического развертывания Красной армии на Западе. В нем были учтены результаты январских игр. Если предыдущий план, одобренный в сентябре 40-го, помимо главного удара советских войск на Юго-Западном направлении, также допускал, в качестве запасного варианта, перенесение основных усилий против восточнопрусской группировки, то теперь было окончательно выбрано юго-западное направление главного удара. В мартовском плане стратегического развертывания подчеркивалось: «Развертывание главных сил Красной армии на Западе с группировкой главных сил против Восточной Пруссии и на Варшавском направлении вызывает серьезные опасения в том, что борьба на этом фронте может привести к затяжным боям»{92}. Сталину же нужен был блицкриг. Но и новый план стратегического развертывания, как и предыдущий, недооценивал немецкую группировку на западном направлении. По условиям оперативно-стратегических игр января 1941 года Восточный фронт «западных» (будущая группа армий «Центр») насчитывал всего 20 пехотных дивизий, подкрепленных несколькими танковыми и механизированными соединениями. И в мартовском плане наиболее вероятным считался такой вариант развертывания вермахта, когда к северу от нижнего течения реки Западный Буг и до Балтийского моря (на фронте будущих групп армий «Центр» и «Север») дислоцировалось от 30 до 40 пехотных, от 3 до 5 танковых и от 2 до 4 моторизованных дивизий. В действительности же 22 июня одна только группа армий «Центр» располагала не меньшим числом соединений: 29 пехотных, 9 танковых, 6 механизированных и 1 кавалерийская дивизия и 1 механизированная бригада. Тимошенко и Жуков были уверены, что главные свои силы вермахт сосредоточит к югу от Бреста. Здесь предполагалось появление до 110 пехотных, до 14 танковых и до 10 моторизованных немецких дивизий, подкрепленных 30 румынскими и 20 венгерскими пехотными дивизиями и 2 венгерскими мотобригадами. Как мы уже ранее убедились, по пехоте силы Германии и ее союзников были преувеличены раза в полтора, а по танкам и самолетам — еще больше. Так, мартовский план предусматривал, что для нападения на СССР Германия может сосредоточить около 10 тысяч танков и до 10 тысяч самолетов, что превышало общий парк танков и самолетов вермахта соответственно в 2,5 и в 3 раза. Реально же выделенное для нападения на Советский Союз количество боевой техники было меньше фигурировавших в расчетах Генштаба Красной армии цифр — в 3 раза по танкам и почти в 5,5 раза по самолетам.

В мартовском плане стратегического развертывания Красной армии на Западе утверждалось: «Германия вероятнее всего развернет свои главные силы на юго-востоке от Седлец до Венгрии, с тем, чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину». Но на самом деле Жуков и Тимошенко и Сталин в скорое нападение Гитлера на СССР не верили, хотя в том же плане и признавалось: «Документальными данными об оперативных планах вероятных противников, как по Западу, так и по Востоку, Генеральный штаб не располагает». Слова об агрессивных германских планах по захвату Украины понадобились только для того, чтобы замаскировать собственные планы нападения на Германию и связанное с этим создание мощнейшей ударной группировки советских сил на юго-западе. Но этот замысел оставался в тайне лишь от командующих округами и армиями. Сталин, Тимошенко, Жуков, по всей вероятности, и Буденный, а также (это уж наверняка!) некоторые генералы Генерального штаба знали, как на самом деле развернутся события, кто на кого должен напасть и когда именно. Потому что на том же плане стратегического развертывания, датированном 11 марта 1941 года генерал-лейтенант Ватутин в разделе, где ставились задачи будущему Юго-Западному фронту, сделал очень красноречивую пометку: «Наступление начать 12.6»{93}. Это могло означать только одно: в то время нападение на Германию планировалось начать 12 июня 1941 года, нанося главный удар на юго-западном направлении, в полном соответствии с ходом и результатами второй из январских оперативных игр.

Сторонники старой версии о неготовности СССР к войне в 41-м и об отсутствии у Сталина агрессивных намерений в отношении Германии готовы если не приписать подобную пометку личной инициативе Николая Федоровича, то создать целую теорию об особой позиции военного руководства, выступавшего за нанесение превентивного удара по изготовившемуся к броску на Восток вермахту, но не нашедшего поддержки у политического руководства и лично у Сталина. Ну, насчет Ватутина вроде бы все ясно. Конечно же, не его дело было определять срок начала возможного наступления. Отважься Николай Федорович на такое, — его в Генштабе и близко бы не было. Между тем до самой своей гибели в 1944 году Ватутин пользовался доверием Сталина и командовал важнейшими фронтами, что было бы невозможно, прояви он в марте 41-го такое вопиющее самоуправство. Нет, дату 12 июня Ватутин мог поставить только по указанию непосредственного начальника — Жукова, а тот, в свою очередь, не мог определить этот срок без согласования с наркомом Тимошенко. Что же касается версии об особой позиции руководителей Красной армии, то, на первый взгляд, она не столь абсурдна. Ведь в той же Германии генералы и адмиралы неоднократно пытались убедить Гитлера, правда, без особого успеха, принять те или иные политические планы и перенести главные усилия на тот или иной театр войны. Также и в Англии и США военные отстаивали перед политическим руководством собственные планы ведения боевых действий (хотя и в этом случае решающее слово всегда оставалось за политиками). Но и в западных странах военные руководители никогда по собственной инициативе не разрабатывали планов «превентивного удара» или нападения на кого-либо из вероятных противников. В СССР же подобная ситуация была в принципе невозможна.

Еще в 1937 году дело Тухачевского показало всем, что Сталин не потерпит никакой самостоятельности высшего военного руководства. Разработка Тимошенко и Жуковым по собственной инициативе планов вторжения в Германию была бы расценена как политический заговор в интересах Англии, с целью столкнуть лбами Советский Союз и Германию. Не приходится сомневаться, что обоим очень скоро пришлось бы после «чаепития у Берии» признаться в самых зловещих планах по уничтожению товарища Сталина и подрыву мощи Красной армии, а потом прямиком отправиться в «штаб Тухачевского» (очень скоро там действительно оказались Штерн, Локтионов, Рычагов и некоторые другие генералы). Нет, только по заданию Иосифа Виссарионовича Тимошенко и Жуков, Ватутин и Василевский разрабатывали планы мощного советского вторжения в Западную Европу, намеченного на лето 41-го.

Срок 12 июня выдержать не удалось. Пропускная способность железных дорог в западной части СССР была в два-два с половиной раза ниже, чем у железных дорог в Германии и Польше, подходящих к советским границам{94}. Поэтому развертывание Красной армии против Германии, хотя и началось раньше, чем развертывание вермахта по плану «Барбаросса», еще весной 1940 года, но потребовало несколько больше времени. К тому же многие советские соединения пришлось перебрасывать из-за Урала.

Уже в мае стало ясно, что к 12 июня не удастся сконцентрировать все предназначенные для участия во вторжении войска и обеспечить их необходимым количеством топлива, боеприпасов и других предметов снабжения. К середине мая в Генштабе был готов последний из предвоенных планов стратегического развертывания советских вооруженных сил на Западе. Судя по срокам, названным в изданных на его основе директивах, в тот момент уже ориентировались на начало наступления Красной армии не в июне, а в июле 41-го. Документ назывался «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». Его написал от руки заместитель Ватутина Василевский, а отдельные дополнения внес сам Николай Федорович. В конце текста были обозначены подписи Тимошенко и Жукова, но, как и на мартовском плане, их подписей на документе нет{95}.

В «Соображениях» утверждалось: «…B условиях политической обстановки сегодняшнего дня Германия, в случае нападения на СССР, сможет выставить против нас — до 137 пехотных, 19 танковых, 15 моторизованных, 4 кавалерийских и 5 воздушно-десантных дивизий, а всего до 180 дивизий… Вероятнее всего главные силы немецкой армии в составе 76 пехотных, 11 танковых, 8 моторизованных, 2 кавалерийских и 5 воздушных (воздушно-десантных. — Б.С.), а всего до 100 дивизий будут развернуты к югу от линии Брест — Демблин для нанесения удара в направлении — Ковель, Ровно, Киев.

Одновременно надо ожидать удары на севере из Восточной Пруссии на Вильно и Ригу, а также коротких, концентрических ударов со стороны Сувалки и Бреста на Волковыск, Барановичи.

На юге — надо ожидать ударов: а) в направлении Жмеринка, Румынской армии, поддержанной германскими дивизиями, б) в направлении Мункач (Мукачево. — Б.С.), Львов и в) Санок, Львов.

Вероятные союзники Германии могут выставить против СССР: Финляндия до 20 пехотных дивизий, Венгрия — 15 пехотных дивизий, Румыния до 25 пехотных дивизий. Всего Германия с союзниками может развернуть против СССР до 240 дивизий.

Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар.

Чтобы предотвратить это, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому Командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск.

Первой стратегической целью действий войск Красной армии поставить — разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест — Демблин, и выход к 30 дню операции на фронт Остроленка, р. Нарев, Лович, Лодзь, Крейцбург, Оппельн, Оломоуц. Последующей стратегической целью иметь наступлением из района Катовице в северном или северо-западном направлении разгромить крупные силы центра и северного крыла германского фронта и овладеть территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии.

Ближайшая задача — разгромить германскую армию восточнее реки Висла и на Краковском направлении, выйти на реки Нарев, Висла и овладеть районом Катовице, для чего: а) главный удар силами Юго-Западного фронта нанести в направлении Краков, Катовице, отрезая Германию от ее южных союзников; б) вспомогательный удар левым крылом Западного фронта нанести в направлений Седлец, Демблин, с целью сковывания варшавской группировки и овладения Варшавой, а также содействия Юго-Западному фронту в разгроме Люблинской группировки противника; в) вести активную оборону против Финляндии, Восточной Пруссии, Венгрии и Румынии и быть готовым к нанесению удара против Румынии при благоприятной обстановке. Таким образом, Красная армия начнет наступательные действия с фронта Чижев, Лютовиско силами 152 дивизий против 100 германских».

Как и во всех предыдущих планах стратегического развертывания, силы Германии и ее союзников оказались весьма значительно преувеличены. Оригинальность на этот раз заключалась в том, что подчиненные Жукова наградили вермахт аж четырьмя кавалерийскими дивизиями вместо одной, которая в действительности имелась у немцев, и предоставили в распоряжение Гитлера целых 5 воздушно-десантных дивизий, да еще нацелили всех их против СССР. В действительности германская армия располагала лишь одной воздушно-десантной дивизией — 7-й авиационной. Но она оставалась на Балканах и против Красной армии не действовала. Только общее число танковых дивизий, двинутых против СССР, было определено более или менее точно. В 41-м году вермахт действительно использовал на Востоке 19 танковых дивизий. Правда, две из них, 2-я и 5-я, вплоть до осени оставались в резерве на территории Германии. То количество немецких пехотных дивизий, которое руководство Красной армии предполагало в наличии южнее линии Брест — Демблин, в действительности равнялось общему числу пехотных дивизий, задействованных по плану «Барбаросса». Правда, кроме пехотных на Востоке имелось еще 4 легкопехотных и 1 горнострелковая дивизии. Также и общее число моторизованных дивизий, которые вермахт мог использовать на Востоке, майский план упреждающего удара определял верно. Их действительно было 15.{96} Однако советский Генштаб ошибочно полагал, что в немецких моторизованных дивизиях имеются танки, и потому значительно преувеличивал количество танков у противника. Были существенно завышены и силы германских союзников. По поводу венгерских и румынских войск я об этом уже говорил. Но и с финскими дело обстояло не лучше. В действительности Финляндия в 1941 году выставила против СССР всего 12, а не 20 дивизий.

Трудно сказать, догадывался ли Жуков, что данные разведки преувеличивают силы противника. Вполне возможно, что догадывался. Ведь генералам, в том числе и тем, что командовали округами, было выгодно преувеличивать численность и боевую мощь противостоявших им неприятельских группировок. Чем сильнее враг, тем больше войск и техники можно надеяться получить под свое командование, тем весомее окажется будущая победа. Не исключено, что сами Тимошенко и Жуков, ранее командовавшие Киевским округом, вольно или невольно преувеличивали количество неприятельских войск на юго-западном направлении. Максимальное усиление КОВО помогло бы достичь успеха выдвинутым им командирам, когда Юго-Западный фронт будет наносить решающий удар. Стоит отметить, что немцы довели до сведения советской стороны дезинформацию, преувеличивающую германские силы в Румынии. Так, в конце февраля 41-го посол Германии в Москве В. фон Шуленбург по поручению Риббентропа распустил здесь слухи, будто численность немецких войск в Румынии превышает 600 тысяч человек. В действительности даже в июне их там было втрое меньше{97}. Однако на развертывание Красной армии эти данные никакого влияния не оказали. Главную немецкую группировку советский Генштаб по-прежнему помещал в южной Польше, а не в Румынии. Допускаю, что оба Константиновича делали некоторую поправку на любовь разведчиков и их начальников к преувеличениям. Но в чем они были уверены, так это в том, что основные силы германское командование использует на юго-западном направлении. Именно здесь Гитлер мог достичь главных экономических целей — захватить Украину, что дало бы ему уголь, металлы и продовольствие, а потом и кавказскую нефть.

Жуков сыграл видную роль в разработке как мартовского, так и майского плана. Он стремился ударить по наиболее мощной группировке вермахта, быстро разгромить ее, а затем фланговым ударом свернуть весь неприятельский фронт вплоть до Балтийского моря и ликвидировать основные силы вермахта. Если бы план удался, путь на Берлин, Прагу, Вену, Будапешт и далее — на Париж и Мадрид был бы открыт.

Нетрудно заметить, что майский план повторял те же идеи, что отрабатывались в ходе второй из январских игр. Только теперь направление главного удара было сдвинуто к северу. Армии Юго-Западного фронта шли не на Будапешт, а на Катовице и Краков. Очевидно, Сталин рассчитывал, что в случае успешных действий Красной армии в самом начале войны Венгрия останется нейтральной, и с занятием Будапешта можно будет не спешить. Если бы Красная армия разбила основные силы вермахта, то, вполне вероятно, даже Румыния, где уже находилась значительная группировка немецких войск, не стала бы драться на стороне Германии, а обратила оружие против немцев, как это и произошло в августе 44-го. Однако неправильное определение дислокации основной группировки вермахта обрекала жуковский план на неизбежный провал, а Красную армию — на тяжелейшее поражение. Ведь в этом плане даже не рассматривались варианты действий на тот случай, если основные силы вермахта окажутся не там, где думали советские генштабисты, а там, где они действительно были, т.е. на западном направлении.

Давайте представим себе, что каким-то чудом советским войскам удалось уложиться в первоначально отведенный срок и начать наступление 12 июня 1941 года. Тогда, сами того не ведая, они на 10 дней упредили бы готовившееся германское вторжение. Между тем советский удар задумывался отнюдь не как превентивный, равно как превентивным не был план «Барбаросса». Гитлер не думал, что Сталин готовится напасть на него уже в 41-м году. Точно так же и Сталин не верил в реальность германского нападения на СССР ранее окончания борьбы с Англией. А эта борьба, по убеждению Иосифа Виссарионовича, никак не могла завершиться до конца 1941 года. Обе стороны планировали агрессию друг против друга, прежде всего, для реализации собственных захватнических целей. Превентивными планы Сталина и Гитлера можно назвать только в самом широком смысле. Оба диктатора подозревали, что когда-нибудь в будущем партнер по пакту о ненападении постарается этот пакт нарушить и стать единоличным хозяином Европы, а потому стремились использовать благоприятный момент, чтобы ударить первым. Самое удивительное, что и Иосиф Виссарионович, и Адольф Алоизович этот момент, независимо друг от друга, выбрали почти один и тот же. Гитлер сначала собирался атаковать Советский Союз 15 мая 1941 года, но из-за Балканской кампании перенес начало наступления на 22 июня. Сталин сперва собирался ударить 12 июня 41-го, но, в конце концов, из-за неприбытия войск и припасов перенес вторжение на июль. И опоздал. А как развивались бы события, если бы Красная армия успела нанести первый удар?

Итак, 12 июня 1941 года войска Юго-Западного фронта под личным руководством Георгия Константиновича Жукова переходят в наступление. Против ожидания, их встречают сравнительно небольшие германские силы, у которых очень мало танков. Дело в том, что основную часть танковых дивизий Гитлер начал перебрасывать на Восток только после 10 июня. Жуков-то об этом не знал. Ведь еще 5 мая 1941 года Разведывательное управление Генштаба сообщало, что у советских границ находится 12 танковых и 7 моторизованных дивизий, а всего немецких дивизий там не менее 103 и расположены они главным образом на юго-востоке. Жуков рассчитывал, что к началу его наступления численность немецких войск в этом районе еще больше возросла, и Красной армии удастся разбить если не 100, то хотя бы 50–60 дивизий. (В действительности даже 22 июня в группе армий «Юг» оказалось всего 38 дивизий, включая 5 танковых, переброшенных уже после 10 июня). Советские войска движутся гораздо медленнее, чем предполагалось, вместо 10–15 только 3–5 километров в день. Очень часто останавливаются из-за поломок танки и автомашины и парализуют движение. Уничтожить немецкие самолеты на аэродромах не удалось. Советские летчики не смогли преодолеть ПВО противника и сбросили бомбы в чистом поле. Уже в первый день боев люфтваффе захватили господство в воздухе и затормозили движение Красной армии непрерывными бомбежками. Наступление Западного фронта на Седлец, Демблин потерпело неудачу, но немцы здесь не стали переходить границу, ограничившись обороной. Группа армий «Север» из Прибалтики начала теснить силы Северо-Западного фронта в Литве. Для стабилизации положения несколько дивизий из второго эшелона, перешедшего к обороне Западного фронта, перебрасываются в Прибалтику. 22 июня, когда Юго-Западный фронт углубился на польскую территорию до 50 километров и ввел в дело войска второго эшелона, следует мощный контрудар группы армий «Центр» во фланг и тыл армиям Жукова. Немецкие 2-я и 3-я танковые группы Г. Гудериана и Г. Гота отрезают более 80 из 122 дивизий, которыми располагает Юго-Западный фронт, в том числе почти все танковые и механизированные соединения. Навстречу им наступает 1-я танковая группа Э. Фон Клейста из группы армий «Юг». Советские танки в окружении остаются без горючего и становятся легкой добычей немцев. В плену оказывается около миллиона красноармейцев. После уничтожения главных сил Юго-Западного фронта наступает черед Западного. Основные силы Д.Г. Павлова попадают в окружение между Белостоком и Минском. Далее события развиваются примерно так же, как они происходили в действительности после германского нападения на СССР 22 июня 1941 года. Только сопротивление советских войск на Украине оказывается слабым. Группа армий «Юг» без труда форсирует Днепр, а осенью оккупирует Донбасс и Ростов-на-Дону. С этого момента ход событий стал бы в точности таким, каким он и был в Великой Отечественной войне — победа Красной армии под Москвой, Сталинградская битва, а в финале — красное знамя с серпом и молотом над рейхстагом в победном 45-м. Только войсками, бравшими Берлин, командовал бы уже не Жуков. Карьера Георгия Константиновича завершилась бы гибелью или пленением где-нибудь под Люблином или Краковым. А если бы удалось уйти от немцев, то на Жукова, скорее всего, свалили бы главную вину за поражение и расстреляли, как это в действительности и произошло с Д.Г. Павловым. Так что моему герою надо было до конца своих дней благодарить Гитлера, поскольку фюрер, сам того не зная, своим вторжением упредил готовившееся советское нападение, не дал «Грозе» прогреметь. И поэтому путь Жукова в Великой Отечественной войне привел его к маршальскому званию, двум Золотым Звездам Героя и двум орденам Победы, а не закончился в самом начале у кирпичной стенки глухого подвала.

Может быть, читателям показалось, что я чересчур сгустил краски? Может, ударь Красная армия первой, наша страна выиграла бы Великую Отечественную войну гораздо быстрее и со значительно меньшими людскими потерями? Но неужели все то, что известно о начале войны, не убеждает в простой истине: армия, не сумевшая должным образом организовать оборону, не имела шансов на успех и в наступлении? Ведь наступление — во многих отношениях более сложный вид боевых действий, чем оборона. Наступление требует от бойцов и командиров умения быстро реагировать на меняющуюся обстановку, проявлять инициативу, оперативно принимать самостоятельные решения. Оборона все-таки более пассивный вид боевых действий, поскольку инициатива отдается противнику, а действия обороняющихся в значительной мере предопределяются расположением оборонительных рубежей. Разве могли советские летчики, успевшие налетать от 4 до 15,5 часа за первые три месяца 1941 года, более успешно атаковать аэродромы противника, чем они защищали свои 22 июня? При такой малой летной практике, особенно на самолетах новых типов, пилоты были больше озабочены тем, чтобы удержать машину в воздухе, а не нанесением ущерба врагу. И эти недостатки нельзя было устранить за несколько месяцев, которых будто бы не хватило Красной армии, чтобы встретить вермахт во всеоружии. Ведь из-за нехватки как горючего, так и опыта, вплоть до лета 43-го советские авиаторы предпочитали барражировать над полем боя не на максимальных, а на наиболее экономичных скоростях{98}. А в последние полтора года войны люфтваффе использовали Восточный фронт как своеобразный учебный полигон. Сюда посылали молодых необстрелянных пилотов, чтобы они набрались боевого опыта в сравнительно спокойных условиях, перед тем как вступить в схватку с англо-американской авиацией в небе над Германией. Это считалось гораздо более серьезным испытанием{99}.

Или, может, лучше выступили бы в наступлении, чем в обороне, механики-водители советских танков? Они имели практику вождения от 5 до 10 моточасов, тогда как для более или менее уверенного вождения бронированной машины нужна была практика в 25 моточасов. А такое положение сохранялось вплоть до 43-го года{100}. Хотя, по свидетельству Буденного, еще в начале 1940 года на одном из заседаний Главного военного совета Сталин поинтересовался у Ворошилова, как обстоит дело с подготовкой механиков-водителей, и посетовал, что в авиационных и танковых частях сохраняется высокая аварийность. Кто-то посоветовал больше призывать в армию сельских механизаторов, из которых легче подготовить танкистов. Но Сталин запретил оставлять без механизаторов колхозы и совхозы. Решено было создать в округах курсы по подготовке механиков-водителей{101}, но радикальных изменений к лучшему так и не произошло. И когда советские танковые армии наступали, например, в Курской битве, их потери в технике многократно превосходили немецкие. Дело ведь было не во внезапности германского нападения и не в превосходстве германской техники. Советские танки Т-34 и KB превосходили основные немецкие танки Т-III и T-IV, а новые «тигры» и «пантеры» в массовом количестве появились на фронте только летом 1943 года. Что же касается артиллерии, то советские полевые и противотанковые орудия по своим тактико-техническим данным, в частности по дальности стрельбы, превосходили германские аналоги{102}.

Та же картина и с самолетами. Советские истребители старых конструкций по своим тактико-техническим характеристикам уступали только немецкому истребителю Me-109. Но «мессершмиттов» в начале войны на Восточном фронте было лишь немногим более 500 машин. Советские самолеты новых конструкций почти не уступали им, а таких самолетов только в западных приграничных округах было 1540 штук{103}. Будь в советских ВВС достаточно опытных пилотов, будь хорошо разработаны тактически грамотные принципы боевого применения авиации, будь в достатке авиабензин, наконец, и люфтваффе никогда бы не завоевали господства в воздухе, ассы Геринга никогда не одолели бы «сталинских соколов». Но ни одно из перечисленных условий не было выполнено в начале войны. Чего не было, того не было. Да и в конце войны, когда бензина уже хватало, советские летчики по-прежнему уступали германским, а командиры люфтваффе более грамотно использовали оставшиеся у них весьма скромные силы.

Даже в самом конце войны Красная армия далеко не всегда была способна эффективно наступать. 4 апреля 1945 года ново-назначенный командующий 4-м Украинским фронтом А.И. Еременко записал в дневнике: «Нужно спешить, а войска очень слабо подготовлены к наступательным действиям, на 4-м Украинском фронте своевременно не занимались этим решающим успех дела вопросом»{104}.

В майском плане отмечалось: «Для того чтобы обеспечить себя от возможного внезапного удара противника, прикрыть сосредоточение и развертывание наших войск и подготовку их к переходу в наступление, необходимо:

1. Организовать прочную оборону и прикрытие госграницы, используя для этого все войска приграничных округов и почти всю авиацию, назначенную для развертывания на Западе;

2. Разработать детальный план противовоздушной обороны страны и привести в полную готовность средства ПВО.

По этим вопросам мною отданы распоряжения, и разработка планов обороны госграницы и ПВО полностью заканчивается к 01.06.41 году…

Одновременно необходимо всемерно форсировать строительство и вооружение укрепленных районов, начать строительство укрепрайонов на тыловом рубеже Осташков, Почеп и предусмотреть строительство новых укрепрайонов в 1942 году на границе с Венгрией, а также продолжать строительство укрепрайонов по линии старой госграницы».

Как же так? С одной стороны, нарком обороны и начальник Генштаба собираются нанести первый удар, чтобы на 30-е сутки войны красноармейцы уже мыли сапоги в Нареве и Висле и прочно стояли в сердце Силезии и Моравии. С другой стороны, военным округам ставится задача «организовать прочную оборону и прикрытие госграницы» и предполагается продолжать строительство укрепленных районов, в том числе по линии старой границы, а также и тех УРов, что должны вступить в строй только в 42-м году. Нет ли туг противоречия? На самом деле — нет. Строительство укрепрайонов и другие оборонительные мероприятия преследовали те же цели, что и строительство оборонительных сооружений, подтягивание артиллерии и иные меры по усилению обороны, проводимые немцами в северной половине Польши, как раз у границ Белоруссии, где планировался главный удар группы армий «Центр». Разведка Западного округа все это фиксировало, а германскому командованию только того и нужно было. Вот и с советской стороны строительство укрепрайонов должно было создать у потенциального противника впечатление, будто Красная армия собирается обороняться, а о наступлении не помышляет. Ведь строительство укрепленных рубежей все равно практически невозможно скрыть ни от воздушной, ни от агентурной разведки, ни от наблюдателей на другой стороне границы. Точно так же Жуков, когда готовил наступление на Халхин-Голе, сумел убедить японцев, будто советские войска еще долго будут только обороняться.

В первой половине мая всем военным округам были направлены директивы Генштаба с требованием подготовить к концу месяца детально разработанные планы прикрытия границы. Позднее других, 2 июня 1941 года, такой план представил Прибалтийский округ. Во всех округах войскам ставились сугубо оборонительные задачи. Только для Киевского округа предусматривалось: «При благоприятных условиях всем обороняющимся войскам и резервам армий округа быть готовым, по указанию Главного Командования, к нанесению стремительных ударов для разгрома группировок противника, перенесению боевых действий на его территорию и захвату выгодных рубежей»{105}. Дело в том, что планы развертывания войск округов и директивы Генштаба об их подготовке, в отличие от «Соображений по плану стратегического развертывания» с планом упреждающего удара, составлялись в нескольких экземплярах и хранились как в Генштабе, так и в штабах округов. К ним имел доступ гораздо более широкий круг лиц. Подготовленные же в единственном экземпляре «Соображения» вплоть до 1948 года хранились у Сталина и только в этом году были возвращены тогдашнему начальнику Генштаба Василевскому. О готовящемся вторжении в Германию и Польшу знал только очень узкий круг лиц. В Генштабе это — Ватутин, Василевский и Жуков, из руководителей Наркомата обороны Тимошенко и его первый заместитель Буденный. Кстати, 15 марта 1941 года Буденный и Жуков получили право непосредственно входить в правительство «для разрешения вопросов Наркомата обороны». Это вносило дополнительную дезорганизацию в управление военным ведомством и явилось выражением недоверия Сталина к Тимошенко.

Но, что было еще хуже, гиперсекретность в отношении военных планов не позволяла реализовывать их на практике. Правда, немецкая разведка так и не смогла установить, что Красная армия собирается нанести упреждающий удар. Накануне 22 июня 1941 года в Берлин поступило сообщение, что в Кремле обсуждался план превентивного удара, но был отклонен{106}. Вероятно, слухи о майском плане дошли до кого-то из агентов германской разведки, но поскольку никаких данных об утверждении плана не было, он решил, что предложение о нанесении такого удара не было поддержано Сталиным. Однако то, что удалось ввести в заблуждение неприятельскую разведку, не могло компенсировать вред от чрезмерной секретности оперативных планов. Стремление во что бы то ни стало сохранить все в тайне не позволяло как следует готовить командиров и штабы к выполнению конкретных задач в будущей войне.

Иосиф Виссарионович собирался напасть на «друга Адольфа», но держал это в таком секрете, что будущие исполнители даже на уровне командующих армий и фронтов могли только догадываться о существовании планов вторжения в Западную Европу. Тогдашний нарком Военно-Морского Флота адмирал Н.Г. Кузнецов отмечает в книге «Крутые повороты»: «Сейчас я с ответственностью могу утверждать, что серьезно подработанных планов тогда (накануне войны. — Б.С.) не было. Были планы развертывания войск, засекреченные до такой степени, что реально в жизнь не вводились»{107}. Соображениями секретности, несомненно, объяснялось и то, что во время январских оперативно-стратегических игр подавляющее большинство командующих и начальников штабов армий и округов руководили действиями не тех армий и фронтов, которыми им бы пришлось командовать в случае войны с Германией.

Аналогичные игры вермахт провел в конце ноября — начале декабря 1940 года. Но в них командующие армиями и группами армий действовали там, где они и должны были действовать по плану «Барбаросса». У немецких генералов, участвовавших в играх, оставалось очень мало сомнений, что нападение на СССР неминуемо в самом ближайшем будущем. Отсюда и усилившиеся слухи о скором советско-германском вооруженном конфликте, так встревожившие посла Шуленбурга. Советские же генералы свои игры воспринимали как некое абстрактное действо, имеющее больше теоретическое, чем практическое значение. Ведь играть им приходилось за условные армии и фронты, которыми они в действительности не командовали. Поэтому и слухов о скором советском нападении на Германию после январских игр в среде советских военных не возникло.

Планы нападения на Германию маскировались ссылками на некие «контрудары» против германских агрессоров. Точно так же в 1939 году агрессия против Финляндии разрабатывалась как «контрудар», хотя никто даже в страшном сне не мог вообразить, чтобы финны решились первыми напасть на СССР. А вот что вспомнил незадолго до смерти маршал И.С. Конев: «…B январе 1941 года… меня с Забайкальского военного округа перевели командующим Северо-Кавказским округом… Когда в связи с новым назначением меня принял Тимошенко, он сказал, что меня берут на основное западное направление на Северо-Кавказский военный округ, обстановка может сложиться так, что это будет важнейшее ударное направление, и закончил: «Мы рассчитываем на вас. Будете представлять ударную группировку войск в случае необходимости нанесения удара»… Впервые предаю гласности этот факт… К концу апреля — в начале мая 1941 года округ по директиве Генштаба приступил к призыву приписного состава для полного укомплектования дивизий до штатов военного времени. В мае я был вызван в Москву, где заместитель начальника Генерального штаба В.Д. Соколовский вручил мне директиву о развертывании 19-й армии. Оставаясь командующим войсками Северо-Кавказского округа, я вступил в командование 19-й армией и получил личные указания Тимошенко: под видом учений до конца мая войска и управление армией перебросить на Украину в район Белая Церковь — Смела — Черкассы. В состав 19-й армии уже на Украине вошел 25-й стрелковый корпус под командованием генерал-майора Честохвалова. Отправка 19-й армии проходила в совершенно секретном порядке, никому, кроме меня, не было известно, куда войска перебрасывались и зачем. Они выдвигались в указанном районе и сосредоточивались в палаточном лагере.

Подчеркну: за три недели до начала войны заранее отмобилизованная, вновь сформированная 19-я армия выдвигалась согласно директиве Генштаба на Украину. Хорошие были войска, казаки, прекрасный русский народ, мужественные воины.

Еще в Москве я получил задачу от Тимошенко. Указав районы сосредоточения войск 19-й армии, он подчеркнул: «Армия должна быть в полной боевой готовности и в случае наступления немцев на юго-западном театре военных действий, на Киев, нанести фланговый удар и загнать немцев в Припятские болота».

Штаб 19-й армии размещался в Черкассах. Я прибыл туда в начале июня, а 18 июня выехал в штаб Киевского военного округа для того, чтобы сориентироваться в обстановке и решить целый ряд вопросов материально-технического обеспечения войск армии. Армия не входила в состав Киевского особого военного округа и не предназначалась для действий в составе Юго-Западного фронта»{108}.

Иван Степанович был неглупым человеком. Он наверняка обратил внимание на некоторые несуразности. Сперва нарком говорит, что войска под командованием Конева должны будут нанести «удар», а никакой не контрудар, по немцам. Позднее, словно спохватившись, Семен Константинович уточняет, что 19-я армия должна ударить во фланг вторгшегося на Украину неприятеля и загнать его в Припятские болота. Но почему же тогда армия, предназначенная для защиты от германского вторжения, перебрасывается к границе с такими предосторожностями и под покровом тайны? Казалось бы, известие о прибытии новых подкреплений может только отрезвить потенциального агрессора. Впору даже в газетах написать о передислокации на Украину свежей армии. Но совсем иное дело, если Сталин задумал внезапное нападение на Гитлера. Тогда переброску войск надо маскировать до самого последнего момента. Именно так шло сосредоточение вермахта по плану «Барбаросса». И точно так же перебрасывались дивизии Красной армии к западным границам. Думаю, Конев догадался, что наносить свой удар его армии придется не в украинском Полесье, а где-нибудь в Польше или Словакии. Потому и придавал столь большое значение сообщаемому факту. И то, что 19-ю армию не собирались подчинять ни Киевскому округу, ни Юго-Западному фронту, вполне объяснимо. Армия Конева должна была войти во второй стратегический эшелон, который, вероятно, планировалось объединить в отдельный Резервный фронт. Войска этого фронта должны были вступить в дело после 30-го дня операции и ударом с юга на север ликвидировать германские армии в Польше и Восточной Пруссии, прижать их к Балтийскому морю и уничтожить. Насчет направления удара Тимошенко Конева не обманул, только не сказал, что плацдарм для наступления 19-й армии будет не на Украине, а значительно западнее.

В заключение майских «Соображений» Тимошенко и Жуков просили Сталина: «Утвердить представляемый план стратегического развертывания вооруженных сил СССР и план намечаемых боевых действий на случай войны с Германией; своевременно разрешить последовательное проведение скрытого отмобилизования и скрытого сосредоточения в первую очередь всех армий резерва Главного командования и авиации». Все эти мероприятия начали осуществляться еще с апреля 41-го. Именно тогда было дополнительно призвано около 400 тысяч человек, по каким-либо причинам не призывавшихся в предыдущие годы. В мае — июне к ним добавилось 800 тысяч человек, призванных из запаса в западных приграничных округах{109}. Благодаря этому численность дислоцированных здесь 170 дивизий увеличилась с 2,9 миллиона до 4,1 миллиона человек. Правда, толку от новобранцев было чуть. Многих из них даже не успели распределить по воинским частям. Большинство призванных из запаса служило в армии еще в 20-е или в начале 30-х годов, когда Красная армия была не кадровой, а территориально-милиционной, и призывники получали довольно условную военную подготовку. Они почти не имели представления о современной войне. После германского нападения многие из недавно призванных только сеяли панику и, скапливаясь на дорогах, мешали передвижениям войск. Тем не менее формально скрытый призыв таких значительных по численности контингентов дал Красной армии перевес в людях над германской группировкой, сосредотачивавшейся на Востоке: 4,1 миллиона человек против 3,3 миллиона. Если же считать только германские дивизии, реально находившиеся в составе Восточной армии к 22 июня 1941 года, то советскому вторжению в первые дни могли противостоять лишь 2,5 миллиона человек. Именно от этой цифры исчислял потери вермахта за первые девять дней операции «Барбаросса» начальник Генштаба сухопутных сил генерал Гальдер в своем дневнике{110}. А ведь в тылу советских приграничных округов находились еще 7 армий второго стратегического эшелона, насчитывавших около 1 миллиона человек{111}.

Германская армия даже вместе с союзниками располагала на Востоке не более чем 42 тысячами орудий и минометов. Красная армия могла противопоставить им 67 тысяч стволов. Советский перевес в танках и авиации был еще больше. Всего в Красной армии к 22 июня 1941 года насчитывалось около 23,1 тысячи танков. Из них более 18,7 тысячи (81%) считались полностью готовыми к боям. На Западе дислоцировалось 12,8 тысячи танков, из которых боеготовыми считались более 10,5 тысячи (82,5%). Здесь же находились 1475 из 1864 самых современных танков Т-34 и KB{112}. Германская армия могла противопоставить этой армаде всего лишь около 3600 танков (в том числе 230 невооруженных командирских) из общего количества примерно 4 тысячи машин. Сколько всего было в тот момент боевых самолетов в составе советских ВВС, неизвестно до сих пор. Оценки варьируются в пределах от 17 до 35 тысяч машин{113}.

В западных же округах насчитывалось не менее 10 100 машин, из которых около 7200 считались боеготовыми[5]. Люфтваффе для выполнения плана «Барбаросса» привлекли 1830 самолетов, две трети которых оценивались как боеготовые. Всего же германская авиация тогда имела примерно 3850 машин{114}. Низкий уровень боевой подготовки экипажей и танковых и авиационных командиров на советской стороне сводил это внушительное с виду преимущество на нет. Однако данное обстоятельство не осознавалось ни Сталиным, ни Жуковым, ни Тимошенко. Последний еще 21 января 1941 года в приказе о боевой и политической подготовке войск на 1941 учебный год констатировал: «Летний период 1940 года явился переломным в вопросах воспитания и обучения армии на новой основе, проверенных опытом боевых требований»{115}. Считалось, что выявленные финской войной недостатки в основном преодолены.

В начале июня к границам стали перемещаться главные силы Красной армии, дислоцированные на Западе. А с середины месяца туда же двинулись и 32 дивизии резерва приграничных округов. К 1 июля они должны были занять позиции на расстоянии от 20 до 80 километров от государственной границы{116}. Если бы ждали немецкого нападения, то выдвижение резервов так близко к пограничным рубежам было бы необъяснимой глупостью. Они в этом случае должны находиться на достаточно значительном расстоянии от будущей линии фронта, вблизи железнодорожных узлов. Тем самым не только уменьшались возможные потери от воздействия вражеской артиллерии и авиации, но и имелась возможность бросить резервные дивизии в наиболее угрожаемые места, когда определятся направления главных ударов противника.

Вот если Красная армия собиралась наступать, выдвижение резервов к границе становилось вполне оправданным. Они могли понадобиться для скорейшего ввода в прорыв и развития успеха. Дата 1 июля как срок их сосредоточения у границ делал наиболее ранним днем начала возможного вторжения в Германию воскресенье 6 июля. К этому времени все дивизии, двигаясь пешим порядком по ночам, успели бы выйти из районов сосредоточения непосредственно на линию государственной границы и начать боевые действия.

Однако нельзя исключить, что Сталин хотел дождаться, пока семь армий второго эшелона выйдут к рубежам Днепра и Двины, что должно было произойти в период с 3 по 10 июля. Эти армии могли принять участие в боях позднее, для развития ожидавшегося успеха. Ведь, например, 27 германских дивизий второго эшелона, предназначенные для операции «Барбаросса», появились на фронте только в июле и августе 41-го, а 2 танковые дивизии резерва — лишь в октябре. Вполне вероятно, что Сталин на этот раз, памятуя неудачу с 12 июня, не стал фиксировать точной даты начала атаки, ставя ее в зависимость от фактического сосредоточения войск. Кстати говоря, ни один из известных ныне советских довоенных документов не содержит предполагаемой даты провокации в Майниле и времени вторжения в Финляндию. Последний предвоенный приказ штаба Ленинградского округа от 22 ноября 1939 года о переходе границы уже ставил задачи войскам по захвату конкретных пунктов на финской территории, но содержал оговорку, что о дне и часе перехода границы будет сообщено дополнительно{117}. Не исключено, что такое распоряжение было отдано только в устной форме и на бумаге никогда не фиксировалось. Нападение на Германию — дело еще более деликатное, и Иосиф Виссарионович, вполне вероятно, не хотел оставлять следов для разведки противника и улик для потомков, планируя лично назвать Тимошенко и Жукову точное время начала наступления. Но он собирался ударить первым. И одно из решающих доказательств здесь — история с польской дивизией.

4 июня 1941 года Политбюро приняло решение о формировании к 1 июля 238-й стрелковой дивизии Красной армии, «укомплектованной личным составом польской национальности и лицами, знающими польский язык, состоящими на службе в частях Красной армии»{118}. Еще в середине октября 1940 года Сталин поручил Берии подыскать среди уцелевших польских военнопленных тех, кто выразил бы готовность воевать с Гитлером в союзе с СССР и даже без санкции польского правительства в Лондоне. Тогда же он поручил Лаврентию Павловичу предпринять меры по созданию в СССР формирований из чехов и словаков во главе с полковником Людвиком Свободой. Уже 2 ноября 1940 года Лаврентий Павлович докладывал, что удалось отобрать группу «правильно политически мыслящих» офицеров, которые видели будущую Польшу тесно связанной «в той или иной форме с Советским Союзом». Отобранным полякам предлагалось «предоставить возможность переговорить в конспиративной форме со своими единомышленниками в лагерях для военнопленных поляков и отобрать кадровый состав будущей дивизии». Такую дивизию предполагалось начать формировать «в одном из совхозов на юго-востоке СССР», в Казахстане. Польская дивизия могла понадобиться Сталину лишь для одной цели — войны против Германии. Создавать подобную дивизию загодя не было никакого смысла. Хлопот с ней было больше, чем с обычной дивизией Красной армии — нужны были особые уставы на польском языке и польская военная форма. По боеспособности же она, скорее всего, уступала бы большинству советских дивизий. Когда перед «зимней войной» был сформирован финский корпус Красной армии, его солдаты сражались очень плохо, часто обращались в бегство, и от его использования на передовой пришлось отказаться{119}.

Главное же, создание польской дивизии очень трудно было сохранить в тайне в течение длительного времени. Здесь было бы не только прямое нарушение всех секретных советско-германских договоренностей, направленных против возрождения Польского государства. Узнай Гитлер о польской дивизии в СССР, сразу бы понял, что Сталин готовится оккупировать Польшу. Сами немцы в мае 41-го приступили к формированию двух разведывательно-диверсионных украинских батальонов «Роланд» и «Нахтигаль». Правда, никакого политического значения этим частям Гитлер не придавал, поскольку Украина интересовала его только как «жизненное пространство» для германской расы, а не как независимое государство, пусть и находящееся под влиянием Германии. В каждом из батальонов было всего по 350 человек. Немцы видели в них лишь средство для разведывательно-диверсионных операций за линией фронта, а не зародыш будущей украинской армии. Польская же дивизия Красной армии по плану насчитывала более 10 тысяч человек. Она мыслилась как ядро будущей польской армии, подчинявшейся просоветскому правительству в Варшаве, которое придется водворить там на красноармейских штыках. Если бы Гитлер вздумал формировать в составе вермахта накануне нападения на СССР Русскую Освободительную Армию, а Сталин бы об этом узнал, неужели бы Иосиф Виссарионович сомневался в неизбежности скорого германского вторжения на советскую территорию?

Были предприняты шаги и для организации диверсионных групп из числа солдат и офицеров чехословацкого легиона Люд-вика Свободы. В конце апреля 1941 года в Москву прибыла миссия чехословацкого эмигрантского правительства во главе с полковником Г. Пикой. Как сообщает в мемуарах Свобода, была достигнута договоренность о подготовке десанта парашютистов, проведении акций саботажа и сборе разведывательной информации, причем «те, кто должен был обеспечивать «движение» по нелегальным путям с родины, прибыли в назначенное место… за пять-шесть дней до начала гитлеровской агрессии против СССР»{120}. Точно так же немцы за несколько дней до начала вторжения засылали в СССР диверсантов и разведчиков из числа местных уроженцев.

Польскую дивизию можно было создавать только перед самым советским нападением на Германию. И в начале июня 41-го Сталин решил, что время для ее формирования наконец пришло: до советского наступления оставалось чуть больше месяца. Аналогичным образом 26 октября 1939 года, ровно за месяц до провокации у поселка Майнила, было принято решение о формировании 106-го особого стрелкового корпуса из финского и карельского населения СССР. Правда, финнов и карелов в его составе оказалось меньшинство. Преобладали русские, но были там и представители других советских национальностей, например узбеки, к Финляндии никакого отношения не имевшие. 23 ноября 39-го, на следующий день после постановки боевых задач войскам Ленинградского военного округа, было создано управление этого корпуса, переименованного в 1-й горнострелковый. С началом же советско-финской войны он стал называться 1-м стрелковым корпусом финской народной армии с номинальным подчинением марионеточному правительству Финской Демократической Республики во главе с секретарем Коминтерна О. Куусиненом. Мой покойный отчим Олег Григорьевич Лемтюжников однажды ночью наблюдал, как части финского корпуса в обмундировании, отличном от красноармейского, проходили через Ленинград. Однако матерились новоиспеченные финны весьма обильно и без всякого акцента, что выдавало их русское происхождение.

Точно так же польскую дивизию предполагалось сформировать в основном из советских граждан, знающих польский язык или просто с польскими фамилиями. Очевидно, «правильно политически мыслящих» поляков набралось немного. Как и в двух армиях Войска Польского, сформированных в СССР уже во время Великой Отечественной войны, в командном составе 238-й польской дивизии должны были преобладать советские, а не польские офицеры. После войны друга Жукова маршала Рокоссовского назначили министром обороны Польши, чтобы держать польскую армию (да и коммунистическое правительство Болеслава Берута) под надежным контролем. В начале 60-х, беседуя со слушателями и преподавателями Академии имени Фрунзе, Константин Константинович вспоминал, как относились к нему некоторые из подчиненных: «В Польше часто кричали в частях: «Уезжайте в Россию!», «Долой красного маршала!»… В январе 1950 года при посещении артиллерийских частей в Люблине в меня стреляли из пистолета. Выстрел был произведен с большого расстояния, и пуля пролетела мимо. Стрелявшего не нашли. Спустя три месяца в Познани (где было немало поляков, выселенных с Западной Украины и Литвы и особенно не любивших советских. — Б.С.) по моей машине дали автоматную очередь. Оказался ранен сопровождавший офицер, было разбито вдребезги заднее стекло, но я не пострадал. И на этот раз стрелявших не нашли»{121}.

Насчет боеспособности и надежности формируемой польской дивизии руководители НКВД и Красной армии не заблуждались. Она предназначалась не для боев, а для парада в освобожденной от немцев Варшаве. Даже если бы формирование дивизии затянулось, это не повлияло бы на сроки начала наступления. Вероятно, начало июля было в плане подготовки нападения на Германию тем же этапом, каким в плане подготовки нападения на Финляндию было начало 20-х чисел ноября 1939 года. В этот момент войска должны были получить боевые приказы и начать скрытое выдвижение к рубежам атаки.

В самые последние дни перед 22 июня обозначился поворот и в пропагандистских установках армейских политработников. Он начался еще с речи Сталина 5 мая 1941 года на традиционном приеме в Кремле в честь выпускников военных академий. Жуков в мемуарах так излагает ее содержание: «Поздравив выпускников с окончанием учебы, Сталин остановился на тех преобразованиях, которые произошли за последнее время в армии. Товарищи, говорил он, вы покинули армию 3–4 года назад, теперь вернетесь в ее ряды и не узнаете армии. Красная армия далеко не та, что была несколько лет назад. Мы создали новую армию, вооружили ее современной военной техникой. Наши танки, авиация, артиллерия изменили свой облик. Вы придете в армию, увидите много новинок…

Вы приедете в части из столицы, вам красноармейцы и командиры зададут вопрос: что происходит сейчас? Почему побеждена Франция? Почему Англия терпит поражение, а Германия побеждает? Действительно ли германская армия непобедима?

Военная мысль германской армии движется вперед. Армия вооружилась новейшей техникой, обучилась новым приемам ведения войны, приобрела большой опыт. Факт, что у Германии лучшая армия и по технике, и по организации. Но немцы напрасно считают, что их армия идеальная, непобедимая. Непобедимых армий нет. Германия не будет иметь успеха под лозунгами захватнических, завоевательных войн, под лозунгами покорения других стран, подчинения других народов и государств.

Останавливаясь на причинах военных успехов Германии в Европе, Сталин говорил об отношении к армии в некоторых странах, когда об армии нет должной заботы, ей не оказана моральная поддержка. Так появляется новая мораль, разлагающая армию. К военным начинают относиться пренебрежительно (словно о сегодняшней России говорил Иосиф Виссарионович! — Б.С.). Армия должна пользоваться исключительной заботой и любовью партии и правительства — в этом величайшая моральная сила армии. Армию нужно лелеять. Военная школа обязана и может вести обучение командных кадров только на новой технике, широко используя опыт современной войны. Кратко обрисовав задачи артиллеристов, танкистов, авиаторов, конников, связистов, пехоты в войне, Сталин подчеркнул, что нам необходимо перестроить нашу пропаганду, агитацию, печать. Чтобы хорошо готовиться к войне, нужно не только создать современную армию, нужно подготовиться политически»{122}.

Судя по сохранившемуся в архиве конспекту сталинской речи, Жуков излагает ее в целом достоверно{123}. Однако по цензурным мотивам маршалу пришлось опустить некоторые важные моменты, касающиеся ведения Красной армией наступательной войны и определения Германии как потенциального противника СССР. Еще в 1944 году появились мемуары бывшего румынского посланника в Москве Григоре Гафенку. Там содержалось утверждение, что в своем выступлении перед выпускниками военных академий Сталин, превознося героизм и боевой дух Красной армии, подчеркнул, что советские солдаты не должны ограничиваться решением оборонительных задач, а должны быть готовы продемонстрировать свое умение наступать в столкновении с теми державами, что стремятся к мировому господству (здесь подразумевалась Германия){124}. В сохранившемся конспекте, составленном присутствовавшим на встрече К. Семеновым, такой тезис присутствует. А согласно записи писателя Всеволода Вишневского, Сталин заявил: «В кольце против Германии мы играем решающую роль… В 1914–1918 годах наше участие предопределило поражение Германии… СССР развертывает свои силы… В Европе нет ресурсов, — они у США и у СССР. Эти мировые силы и определяют исход борьбы». При этом вождь прямо возложил на Германию ответственность за начало Второй мировой войны{125}. На последовавшем же за приемом банкете в ответ на тост одного генерал-майора танковых войск за мирную сталинскую внешнюю политику Сталин бросил красноречивую реплику: «Разрешите внести поправку. Мирная внешняя политика обеспечила мир нашей стране. Мирная политика — дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны, — теперь надо перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная армия есть современная армия, а современная армия — армия наступательная»{126}.

Перестройка армейской пропаганды выразилась в проекте директивы «О задачах политической пропаганды на ближайшее время». 4 июня 1941 года его обсудили на Главном военном совете, а 20 июня утвердили как основу, чтобы после доработки направить в войска. В этой директиве, в частности, отмечалось: «Война непосредственно подошла к границам нашей родины. Каждый день и час возможно нападение империалистов на Советский Союз, которое мы должны быть готовы предупредить своими наступательными действиями (скрытый намек на майский план превентивного удара. — Б.С.)… Опыт военных действий показал, что оборонительная стратегия против превосходящих моторизованных частей никакого успеха не давала и оканчивалась поражением. Следовательно, против Германии нужно применить ту же наступательную стратегию, подкрепленную мощной техникой. Задача всего начсостава Красной армии — изучать опыт современной войны и использовать его в подготовке наших бойцов. Вся учеба всех родов войск Красной армии должна быть пропитана наступательным духом…

Германская армия еще не столкнулась с равноценным противником, равным ей как по численности войск, так и по их техническому оснащению и боевой выучке. Между тем такое столкновение не за горами»{127}.

Аналогичные пропагандистские установки в германской армии довели до солдат вечером 21 июня, в самый канун вторжения. Вот, например, письмо рядового 102-й немецкой пехотной дивизии К. Франка, отправленное на родину 10 июля 1941 года: «…4 июня наш полк выступил в поход. Мы не знали, куда направляемся. Первоначально нам было указано направление на Польшу, а затем — Восточную Пруссию. Но 19 июня мы подошли к русской границе. Каждый из нас задавался вопросом, что мы здесь ищем? Начали говорить, что в России нас погрузят и повезут в Ирак, чтобы вместе с русскими ударить под коленки англичанам… 21 июня около 8 часов вечера роту собрали на политическое занятие. Наш ротный сказал о ходе войны с Англией и о международном положении, потом заговорил о нашей работе у русской границы. А в конце занятия наш капитан произнес настоящую речь. Он сказал: «Товарищи! Советский Союз намерен 18 июля напасть на наше Отечество. Благодаря нашему фюреру и его мудрой дальновидной политике мы не будем дожидаться нападения, а сами перейдем в наступление…»{128}.

Константин Симонов записал в дневнике: «Двадцать первого июня (41-го года. — Б.С.) меня вызвали в Радиокомитет и предложили написать две антифашистские песни. Так я почувствовал, что война, которую мы, в сущности, все ждали, очень близка». После войны он так прокомментировал эти слова: «В тот вечер, когда поэтов вызвали в Радиокомитет писать антифашистские песни, произошло такое экстраординарное событие, как переход к нам через юго-западную границу перебежчика Альфреда Лискофа, сообщившего час нападения немцев. Происходили и более рядовые события — получение очередных разведдонесений от штабов пограничных округов»{129}. По Симонову получается, что Сталин и Тимошенко, вплоть до вечера 21 июня, несмотря на тревожные сводки с границы не решавшиеся отдать приказ о приведении войск в боевую готовность, тем не менее озаботились срочным созданием антифашистских сочинений. Не логичнее ли предположить, что Константина Михайловича и его товарищей вызвали в Радиокомитет в рамках разработанного задолго до этого дня плана подготовки нападения на Германию, которому требовалось соответствующее пропагандистское обеспечение, в том числе и песни?

Сталин твердо знал, что Красная армия превосходит вермахт по численности личного состава, что танков и самолетов у советских войск гораздо больше, чем у противника, и они по качеству не уступают немецким. «Кремлевский горец», в армии никогда не служивший (если не считать короткого пребывания в запасном полку накануне революции), верил, что по боевой выучке красноармейцы и их командиры не уступят германским солдатам и офицерам. А вот это-то и было роковым заблуждением. Адмирал Н.Г. Кузнецов писал в первом издании своих мемуаров «Накануне», вышедшем в 1966 году: «И.В. Сталин представлял боевую готовность наших Вооруженных Сил более высокой, чем она была на самом деле. Совершенно точно зная количество новейших самолетов, дислоцированных по его приказу на пограничных аэродромах, он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут взлететь в воздух и дать надежный отпор врагу. И был просто ошеломлен известием, что наши самолеты не успели подняться в воздух, а погибли прямо на аэродромах»{130}. В последующие издания эти слова не попали. Вероятно, цензоры спохватились, что сообразительные читатели могут прийти к крамольным выводам: раз Иосиф Виссарионович преувеличивал боеготовность Красной армии, то вполне мог думать и о нападении на Германию.

А что же Жуков, может быть, он был тогда иного мнения, чем будущий Верховный Главнокомандующий, о боеспособности и боеготовности Красной армии? К сожалению, это не так. Достаточно обратиться к выступлению Георгия Константиновича на совещании высшего комсостава в декабре 41-го. Там он заявил: «…Чем знаменательна война в Финляндии? Она знаменательна тем, что командование фронта на Карельском перешейке впервые в современной военной истории показало искусство прорыва полосы мощных укреплений, применив для прорыва такой первоклассной укрепленной полосы могущественную современную технику, какую дает нам страна, дает нам социалистическая промышленность. Наступательные действия частей Красной армии в первый период характерны совершенно неудовлетворительной подготовкой наступательной операции, и, как следствие, операции в первый период были сорваны. Условия ведения войны с белофиннами… были очень тяжелыми, особенно по характеру местности, по бездорожью, по глубоким снегам и сильным морозам. И эти условия в соединении с известными промахами и неудовлетворительными действиями на других направлениях привели к нежелательным последствиям»{131}.

Жуков относил неудачи в «зимней войне» только к первому периоду боевых действий и склонен был объяснить их погодными условиями и характером местности даже в большей мере, чем плохой подготовкой советских войск. Заключительное же наступление на линию Маннергейма Георгий Константинович оценивал чуть ли не как шедевр военного искусства, как доказательство, что Красная армия готова к современной войне.

Разве стал бы Жуков готовить план нападения на Германию, если бы не был уверен, что Красная армия ни в чем не уступает вермахту? Ведь в случае неудачи отвечать пришлось бы головой. Разве стал бы подписывать в первый день войны, 22 июня, директиву о контрнаступлении трем советским фронтам с задачей уже к исходу 24-го числа овладеть Люблином? Если бы Георгий Константинович был твердо убежден, что Красная армия к войне не готова, то должен был прямо заявить об этом не только наркому Тимошенко, но и самому Сталину. Он должен был предупредить их, что готовить наступление против Германии летом 41-го слишком опасно, что надо придерживаться оборонительного образа действий, отвести войска от границы, занять рубежи на некотором удалении от нее, чтобы части не понесли потерь от артиллерийского огня с неприятельской территории. И подать в отставку, если бы его предложения не были приняты. Но в мае — июне 41-го Георгий Константинович ничего подобного не делал. Наоборот, когда Москву покидали дипломаты стран, оккупированных Германией, с которыми советское правительство прервало дипломатические отношения, Жуков, по свидетельству Г. Гафенку, прощаясь с югославским военным атташе полковником Поповичем, загадочно заметил, что Югославия вскоре поймет подлинные чувства СССР по отношению к ней{132}. Здесь был скрытый намек на то, что после начала советско-германской войны югославское эмигрантское правительство в Лондоне опять станет союзником Москвы.

В действительности оптимальным вариантом действий для более слабой по сравнению с вермахтом Красной армией была бы оборона, а не наступление. Еще в 20-е годы Л.Д. Троцкий прозорливо предупреждал, что в начальный период войны Красной армии придется не наступать, а обороняться, и даже отступать в глубь страны, чтобы выиграть время для мобилизации всех сил и средств. Только потом, «имея за собой пространство и численность, мы спокойно и уверенно намечаем тот рубеж, где обеспеченная нашей упругой обороной мобилизация подготовит достаточный кулак для нашего перехода в наступление»{133}.

Однако после смещения Льва Давидовича со всех постов и его высылки из СССР оборону стали рассматривать как сугубо второстепенный вид боевых действий. И Сталин, и Жуков думали о молниеносной войне, о достижении скорой победы, тогда как гораздо лучше было бы с самого начала ориентироваться на ведение длительной войны на истощение в союзе с Англией и Америкой, без чьей военно-экономической помощи такую войну Советский Союз выдержать не мог.

Красная армия была более приспособлена для ведения относительно более простых видов боевых действий, вроде позиционной обороны на заранее подготовленных позициях. И танки советской стороне лучше было бы использовать для непосредственной поддержки пехоты небольшими группами, а не в составе крупных механизированных соединений. И больше полагаться на конную тягу, поскольку на наших дорогах автомашины и тягачи часто застревали и быстро выходили из строя. Вот и немцы вскоре после вторжения в Россию вынуждены были в большей мере, чем они рассчитывали, использовать лошадей для перевозки техники и грузов. Немецкий генерал Б. Мюллер-Гиллебранд, написавший историю сухопутной армии Германии, утверждал: «В середине ноября 1941 года возникла необходимость экономного расходования автотранспорта, например, путем замены автомашин лошадьми, поскольку из общего числа 500 тысяч колесных автомашин, находившихся в составе сухопутных сил на Востоке, до конца года вышло из строя 106 тысяч»{134}. Не так уж не правы были Буденный и Кулик, ратовавшие за сохранение значительной части артиллерии на конной тяге до тех пор, пока не появятся в нужном количестве подходящие автомобили и тягачи, не будут построены пригодные для них дороги. Окончательно проблема была решена только с появлением в России американских «студебеккеров», которые до начала войны никто поставлять советскому правительству, естественно, не собирался.

Красная армия, по сравнению с вермахтом или армиями США и Англии, была армией прошедшей эпохи, эпохи Первой мировой войны. Тот уровень насыщения техникой, которого требовала Вторая мировая война, вступал в неразрешимое противоречие как с реальным образовательным уровнем большинства красноармейцев и командиров, так и с психологией основной массы советских граждан. Коммунистический режим, в отличие от нацистского, в гораздо большей мере успел нивелировать человеческую личность, отбить у подданных стремление к самостоятельности и проявлению инициативы, привив взамен приверженность к шаблону. Ведь к началу советско-германской войны большевики были у власти в России уже 24 года, а нацисты в Германии — только 8 лет, втрое меньше. Да и германские традиции эмансипации личности от власти государства были старше и прочнее российских. Капитан вермахта Вильфрид Штрик-Штрикфельдт, служивший офицером связи и переводчиком при командующем прогерманской Русской Освободительной Армией бывшем советском генерале Андрее Андреевиче Власове, свидетельствует: «И нацистский режим стремился к тоталитарной, всеобъемлющей власти, но она еще не достигла дьявольского совершенства сталинизма. В Третьем рейхе все же сохранялись какие-то основы старой государственной и общественной структуры; еще не были задушены полностью частная инициатива и частная собственность; еще было возможно работать и жить, не завися от государства. Немцы еще могли высказывать свое мнение, если оно и не сходилось с официальной догмой, могли даже, до известной степени, действовать так, как считали лучшим. Хотя партийное давление и увеличивалось все более ощутимо… но эта форма несвободы в Германии оценивалась большинством бывших советских граждан мерками сталинского режима насилия и потому воспринималась все же как свобода. И в этом была большая разница между нами»{135}.

Он же в специальной записке для верховного командования сухопутной армии под названием «Русский человек» отмечал: «Испытание интеллигентности среди русских военнопленных показало очень интересную картину. Как и у большинства народов, так и у них эта картина приблизительно одинаковая, т.е. 50 процентов — среднего уровня, 25 процентов — ниже среднего и 25 процентов — выше среднего{136}.

Хотя средний и ниже среднего уровня оказались значительно ниже германского уровня, зато 25 процентов ВЫСШЕГО УРОВНЯ ОБНАРУЖИЛИ ВЫДАЮЩИЕСЯ ЗНАНИЯ И ОДАРЁННОСТЬ, ПРЕВОСХОДЯЩИЕ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИЙ УРОВЕНЬ».

Жуков, как и многие советские генералы, включая предателя Власова, по своим интеллектуальным способностям, несомненно, принадлежал к «верхним 25 процентам». Однако командовать-то ему приходилось главным образом «нижними 75 процентами», значительно уступавшими немцам и по интеллекту, и по образованию. К этому надо добавить и жесткое ограничение инициативы даже высших начальников в сталинской административно-командной системе. Во время оперативно-стратегических игр 41-го года Жуков был куда свободнее в принятии решений, чем в реальной практике Великой Отечественной войны, где на любые принципиальные передвижения войск приходилось получать санкцию Верховного Главнокомандующего. Учтем и явный недостаток у Георгия Константиновича как общего, так и военного образования. Все это сильно ограничивало возможности Жукова как полководца по сравнению с противостоявшими ему германскими генералами.

Если бы принципы современной стратегии в Красной армии применялись с учетом наличного человеческого материала, это наверняка уменьшило бы чудовищные советские потери и, возможно, приблизило окончание войны. Например, танковые армии и корпуса, как правило, теряли очень много техники, и таких потерь они не имели бы, если бы действовали более мелкими частями и подразделениями. Точно так же массированные атаки пехоты без должного взаимодействия родов войск, эффективной разведки и артиллерийской подготовки приводили к колоссальным людским потерям, нередко превосходившим немецкие в десятки раз. Однако и Сталин, и Жуков, в отличие от Троцкого, были привержены стратегии сокрушения и надеялись повторить впечатляющие успехи, достигнутые Гитлером в Польше, во Франции и на Балканах.

Чтобы прикрыть начавшуюся после 10 июня переброску последнего эшелона вермахта к советским границам, германское руководство осуществило хитроумную комбинацию. 13 июня 1941 года в официозной «Фелькише Беобахтер» появилась статья рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса «Крит — как пример», с прямым намеком на то, что опыт парашютного десанта на Крите очень скоро пригодится вермахту при высадке на Британские острова. В ночь с 12-го на 13-е число номер газеты был конфискован военной цензурой, но с таким расчетом, чтобы в Берлине часть тиража успела разойтись и достичь иностранных посольств. 14 июня Геббельс с удовлетворением констатировал в своем дневнике, что английские и мировые газеты и радиостанции приходят к выводу, что германское развертывание против России — это «чистый блеф, с помощью которого мы рассчитываем замаскировать подготовку к вторжению в Великобританию». Как реакцию на этот инцидент рейхсминистр пропаганды рассматривал и известное заявление ТАСС, переданное по радио поздно вечером 13 июня. Геббельс с удовлетворением отметил: «Русские, кажется, еще ни о чем не подозревают»{137}.

О том, как готовилось заявление ТАСС, рассказал в своих мемуарах Буденный. Вечером 13 июня его вызвали к Сталину в Кремль. Там уже находились Тимошенко, Молотов и Калинин. Характерно, что Жукова не было. Видно, Сталин считал излишним его присутствие при решении политических вопросов. Иосиф Виссарионович будто бы сказал собравшимся примерно следующее: «Меры, какие мы принимаем, чтобы предотвратить военный конфликт с Германией, не дают нужных результатов. Война неотвратимо приближается. Трагическая развязка вот-вот наступит. Людоед Гитлер не отказывается от своих планов завоевания мирового господства. Наоборот, с упорством маньяка готовится осуществить их. Каким образом? — Сталин несколько секунд молча смотрел на карту. — Сосредоточение переправочных средств в Ла-Манше, войск и техники на побережье — это не больше, чем демонстрация, рассчитанная на простаков. Вторгаться на острова — наиболее глупый шаг. Неизбежны большие потери, а что получит Гитлер, если, допустим, даже завоюет Англию? Завязнет там, а за спиной — могучая Красная армия. На другом материке — союзник Англии — США с их могучим военно-морским флотом, авиацией и спешно создаваемыми сухопутными силами в несколько миллионов человек. Гораздо выгоднее начать с колоний, слабо защищенных или совершенно не защищенных, захватить Африку, — Сталин обвел материк трубкой, — стратегические острова Средиземного моря. Ввести войска в Иран, пройти в Индию, высадить десанты в Австралии, в Индонезии. Лишившись колоний, Англия задохнется без хлеба и сырья. Могучий флот Америки без заморских баз станет игрушкой для детей, а моряки — пригодными лишь для парадов. Но Англия и США в трудную минуту могут обратиться за помощью к Советскому Союзу. Антигитлеровская коалиция станет неодолимой помехой фашистской Германии в ее стремлении к мировому господству. Начинать поход по колониям нельзя, проводить дальние экспедиции нельзя, не разгромив Красную армию. — Сталин сделал паузу, отошел от карты и неторопливо начал снова набивать свою трубку: — Товарищ Молотов рекомендует предпринять еще один дипломатический шаг. Я думаю, мы согласимся с этим. Сделаем небольшое заявление в печати. Цель его, во-первых, дать понять Гитлеру, что нам известны его планы. Во-вторых, предупредить мировую общественность, что Гитлер собирается развязать войну, которая охватит все материки и континенты земного шара и в огне которой погибнут миллионы людей, прольются реки крови. В-третьих, вызвать Гитлера на откровенность.

— Он может промолчать, — заметил Тимошенко.

— Но тогда само молчание послужит красноречивым ответом, — сказал Калинин.

Сталин подал знак Молотову: «Пожалуйста, зачитайте»…

14 июня сообщение ТАСС было опубликовано в печати. Ответа на него не последовало. Хорошо помню, как Сталин озабоченно сказал: «Да, войны с Гитлером, кажется, нам не избежать»{138}.

Создается впечатление, что Семен Михайлович довольно точно передает рассуждения Сталина, хотя и немного корректирует их с учетом последующих событий. Вполне возможно, что Иосиф Виссарионович не верил в реальность германского вторжения на Британские острова в ближайшее время. В конце концов, проигрыш люфтваффе битвы за Британию был достаточно очевидным фактом. К тому же Сталин мог быть знаком с запиской полковника Разведуправления Генштаба Василия Новобранца, в которой доказывалось, что для высадки в Англии Германия не располагает ни достаточным тоннажем транспортных судов, ни необходимыми силами авиации. Однако генсек был по-прежнему убежден, что, не покончив с Британской империей, Гитлер не рискнет начать войну на два фронта, напав на Советский Союз. Тот же Буденный приводит сталинские слова, сказанные накануне заключения советско-германского пакта о ненападении: «Войне Германии с нами будет предшествовать оккупация немцами всей Западной Европы»{139}. И вообще, в изложении Семена Михайловича Сталин ни разу не говорит прямо, что Гитлер собирается напасть на СССР. Статью Геббельса советский вождь рассматривал как попытку отвлечь внимание от истинной цели немцев — переноса центра тяжести военных усилий в район Средиземноморья, вынудив английское командование сосредоточить усилия на защите метрополии. Гитлер, никак не ответив на заявление ТАСС, стремился создать у Сталина впечатление, будто хочет убедить англичан в реальности своих намерений завоевать Россию, тогда как в действительности в самое ближайшее время вторгнется на Британские острова. Иосиф Виссарионович, в свою очередь, молчание фюрера расценил как продолжение несколько иной игры: убедить англичан, что вермахт в ближайшее время вторгнется в СССР, тогда как в действительности германские войска готовились атаковать британские владения на Средиземном море, а затем предпринять поход в Иран, Ирак и Индию. Не исключено, что Сталин серьезно относился к слухам, распускаемым среди немецких солдат, перебрасываемых к советским границам, будто им предстоит совместный с русскими поход в Индию. Он мог ожидать, что после Заявления ТАСС Гитлер возобновит предложение, сделанное Молотову в Берлине в ноябре 40-го, о совместном разделе Британской империи и об отнесении Ирана к советской сфере интересов.

После того как немцы не отреагировали на заявление, где утверждалось, что слухи о скорой германо-советской войне лишены оснований, Сталин на самом деле не сомневался в скором начале такой войны. Но думал, что она начнется внезапным и мощным ударом Красной армии. И продолжал подготовку к «Грозе» — подтягивал войска к границам, маскировал расположенные там аэродромы и боевую технику, превращал штабы приграничных округов в штабы фронтов, перебрасывал вплотную к западным рубежам запасы топлива, снаряжения, боеприпасов. Если бы молчание Гитлера в ответ на заявление от 13 июня Сталин, Тимошенко и Жуков сочли признаком скорого германского нападения на СССР, то действовать они должны были совсем иначе. Им следовало как можно быстрее отводить дивизии и авиацию Красной армии от границ, чтобы вывести их из-под первого удара германской артиллерии и люфтваффе. Но вторжение вермахта застало Красную армию врасплох.

СМЕЮЩИЙСЯ СТАЛИН

Сталину приносили на визу наиболее важные сообщения информационных агентств, полученные ТАСС{140}. Всесильный вождь решал, какие из них стоит публиковать в советской печати. При этом на полях Иосиф Виссарионович оставлял весьма красноречивые резолюции. Особенно любил он сакраментальное «ха-ха». Вот, например, 4 июля 1939 года ТАСС передал изложение статьи из польской газеты «АБЦ», где утверждалось: «Польша является подлинным другом и защитником балтийских государств от притязаний Запада и Востока». Эту фразу советский вождь подчеркнул и поставил на полях «ха-ха». Уж он-то лучше знал, кто является «подлинным другом и защитником» Литвы, Латвии, Эстонии, да и самой Польши. И через каких-нибудь полтора месяца продемонстрировал свою заботу, заключив с Гитлером пакт о ненападении. Благодаря секретному протоколу к этому пакту Красная армия вскоре оккупировала половину Польши и всю Прибалтику.

В той же статье сталинского «ха-ха» удостоился еще следующий пассаж: «Политическая миссия Польши — защита слабых государств от агрессоров. Это вытекает не из каких-то мистических, общенародных побуждений, а из роли польского государства как фактора равновесия в Средней и Восточной Европе». Иосиф Виссарионович как раз собирался полностью элиминировать этот фактор и стереть Польшу с политической карты Европы в качестве независимого государства и потому искренне потешался над наивностью польского журналиста.

А вот другой пример. 6 октября 1939 года «ха-ха» появилось на сообщении турецкой газеты «Тан» о том, что Гитлер приглашал Сталина посетить Берлин, но получил отрицательный ответ. Зато, уверял корреспондент, в ближайшем будущем Гитлер может посетить Москву. Не вполне ясно, то ли Сталина рассмешило разительное несоответствие слухов действительному положению вещей, то ли Иосиф Виссарионович вообще не рассматривал всерьез возможность своей встречи с фюрером, считая, что дружить с немцами можно лишь до строго определенного предела. Ведь очень скоро он собирался свернуть шею «другу Адольфу», обоснованно подозревая, что тот с удовольствием проделал бы с ним такую же операцию в подходящий момент.

«Ха-ха» вызвала и нота правительства Финляндии в Лигу Наций 2 марта 1940 года. Там осуждались «методы войны, применяемые СССР против гражданского населения». Финны сообщали, что в результате советских воздушных налетов погибло 392 гражданских лица, было тяжело ранено 446 и легко ранено 623 человека из числа мирного населения. Сталин только смеялся над страданиями жителей Хельсинки и других финских городов. Людские жертвы, что свои, что чужие, его никогда не волновали. А уж то, что через каких-нибудь 16 месяцев миллионы мирных советских граждан погибнут в результате германской агрессии, Иосиф Виссарионович не предвидел и в страшном сне.

Поражения же на финском фронте вождь переживал весьма болезненно, хотя и считал их временными и случайными. Так, 1 марта 1940 года французское агентство Гавас сообщило из Рима о комментариях итальянской печати по поводу неудач советских войск: «Бессилие Красной армии и внутренняя дезорганизация Советов подчеркивается сегодня итальянской печатью. Каков бы ни был исход русско-финского конфликта, Советская Россия должна рассматриваться как морально побежденная, пишет, в частности, газета «Пополо ди Рома». Газета добавляет, что финское сопротивление привело не только к неудаче русских на севере, но и глубоко поколебало самую структуру советского государства. Финляндское сопротивление вскрыло промышленный, экономический и социальный упадок в России.

Что касается первого военного опыта СССР, пишет газета, то он показывает, что Европа не может ожидать ничего хорошего от большевистского примера». На этом сообщении Сталин оставил короткую, но выразительную резолюцию: «Обругать мерзавцев».

Гнев Иосифа Виссарионовича вызвало и сообщение ТАСС от 18 марта, где цитировалась статья югославской газеты со священным для советского человека названием «Правда»: «15 марта газета «Правда» в статье «Тайна, побудившая Москву заключить мир с Финляндией» утверждает, что СССР заключил мир, узнав о решении Верховного Военного Совета союзников открыть северный фронт. Газета не останавливается перед клеветническими измышлениями насчет «слабости» Красной армии и «огромных» ее потерях, якобы послуживших причиной заключения мира. Газета допускает резкие выпады против руководства Советского Союза». Кстати сказать, предположение «Правды» о том, что Советский Союз мог заранее узнать о решении Англии и Франции отправить экспедиционные войска в Финляндию, не лишено оснований. Подобная информация вполне могла поступить к Сталину от знаменитой «кембриджской пятерки» во главе с высокопоставленным сотрудником британской разведки Кимом Филби. Не исключено: именно потому, что сообщение «Правды» было правдой (простите за каламбур), советский лидер был особенно возмущен и наградил тезку центрального органа ВКП(б) «прозвищем отменным»: «Сволочи».

Вообще же Сталин отнюдь не все иностранные сообщения о финской войне сразу же воспринимал как «антисоветскую клевету». Например, на сообщении ТАСС от 11 мая 1940 года, где приводилась статья «Нью-Йорк тайме» с данными о потерях советской и финской авиации — соответственно, 794 и 361 машины, Иосиф Виссарионович сделал пометку: «Выяснить». Вероятно, он подозревал, что командиры Красной армии в своих докладах могли завышать потери противника и занижать свои собственные. В действительности безвозвратные потери финской авиации в «зимней войне» составили почти в пять с половиной раз меньше, чем утверждала американская газета, — всего 67 самолетов. Финны при всем желании не могли потерять 361 машину, поскольку в ходе войны смогли использовать не более 332 самолетов. Безвозвратные потери советских ВВС до сих пор точно не установлены, но они, во всяком случае, превышали 521 боевую машину и были лишь немногим меньше, чем сообщала «Нью-Йорк таймс»{141}. Тем не менее, очевидно, по указанию Сталина, советская пропаганда стала использовать американскую цифру в 361 (или 362) самолет как достоверные данные о потерях финской авиации в 1939–1940 годах.

А ведь еще до начала Второй мировой войны и войны с Финляндией, 14 апреля 1939 года, на стол Сталина лег перевод статьи парижского корреспондента газеты «Нью-Йорк уорлд телеграмм» Роя Говарда, опубликованной 29 марта и посвященной положению в Советском Союзе. Говард, в частности, писал: «Если судить о Советском Союзе по Москве, которая является витриной страны, то он двигается по нисходящей кривой. За последние два года, по общему мнению, тысячи политических, военных и экономических руководителей были расстреляны, сосланы или ликвидированы тем или иным путем. В результате этого наблюдается дезорганизация в военной области и в промышленности, страх, скрытность и чуранье иностранцев в тех кругах, которые были задеты последней чисткой…

После свыше чем 20 лет коммунизма-большевизма, из русского опыта возникло нечто такое, что рассматривается только как сталинизм. В данное время ответом на то, что из себя представляет Россия, что она делает и что думает, является Сталин, и то, что он делает и что думает. Даже в Германии Гитлер не имеет такой полноты власти, как Сталин. Возможно, что со временем власть Гитлера будет равна власти Сталина в настоящее время. Но это еще под сомнением. Гитлер имеет дело с нацией, культура, образование и умственное развитие которой всегда было выше, независимо от того, кто управляет этой страной. Германия никогда не была склонна мириться с угнетением или тиранией».

Следующую фразу в статье Сталин подчеркнул: «Сталин же властвует в стране, в которой массы на протяжении столетий не пользовались привилегиями и необразованны. Они, за редкими исключениями, проявляют животную тупость под бичом политических погонщиков». Иосиф Виссарионович обиделся не только за русский народ, но и за себя: велика ли честь быть властителем быдла.

Говард продолжал: «Итальянцы и немцы принесли свою личную и политическую свободу на алтарь тоталитаризма. Русские никогда не совершали такой глупости, потому что они никогда не пользовались ни личной, ни политической свободой при правительстве, которое было свергнуто».

Далее текст опять был подчеркнут сталинским карандашом: «Через 20 с лишком лет после свержения царизма уровень жизни в России еще несравненно ниже, чем в Италии и в Германии». Вероятно, с этой мыслью Сталин готов был согласиться, но не считал низкий уровень жизни большим недостатком. Может быть, он даже считал нищету народа достоинством, позволяющим большевикам удерживать власть. Ведь нищий человек не поднимется на отстаивание собственных прав и организованную борьбу против диктатуры, тем более против «диктатуры пролетариата». Людей, никогда не знавших ни личной, ни политической свободы, легче было убедить, что эта диктатура наилучшим образом защищает их интересы.

Американский журналист утверждал: «Но если материальное улучшение (жизни советского народа. — Б.С.) незначительно к данному времени, то имеется большое духовное перерождение, которое привело к тому, что миллионы людей подняли головы, и у них появилась надежда. К несчастью для тысяч людей, они подняли свои головы так высоко, что стали мишенями. Ликвидации стали обычным явлением. Были ликвидированы аристократия, буржуазия и кулаки. За последние два года происходила отвратительная ликвидация ликвидаторов — «старых большевиков» — первоначальной революционной группы, которая подняла Сталина до его настоящего высокого положения. Но наибольшей ликвидацией из всех является та, которая не так эффектна, но которая проводится настойчиво — это ликвидация самого коммунизма».

Эта мысль привлекла внимание Сталина, и следующее рассуждение о коммунизме он также подчеркнул: «Коммунизм, как его представляли себе Маркс и Энгельс, больше не существует в Советском Союзе. То, что развилось из складок Красного знамени, является восточным военным деспотизмом, железной рукой и безжалостностью. Это — варварский образец государственного социализма, управляемого современной бюрократией. Из этой бюрократии выросла новая политическая иерархия, жадная до власти (позднее М. Джилас назвал ее «новым классом», а М. Восленский — «номенклатурой». — Б.С.) и хладнокровная в своих казнях, как все, развившееся из восточного склада мышления. Ни красные знамена, ни марксистские лозунги не являются достаточными, чтобы изменить существо жестокой русской натуры.

Что же в действительности представляет собой СССР? Несмотря на громадную армию и огромные по своему количеству воздушные силы, СССР в настоящее время, по мнению иностранных военных наблюдателей, а также французских и английских государственных деятелей, представляет собой потерянную надежду. Он сброшен со счетов как фактор при любой ближайшей комбинации сил против фашизма».

Не знаю, видел ли Сталин сходство созданного им режима с восточными деспотиями или нет, но уж Иосиф Виссарионович наверняка не хотел, чтобы в мире первую страну «победившего социализма» сравнивали с такого рода несимпатичными государствами. Поэтому на первой странице сообщения с изложением статьи Говарда Сталин оставил резолюцию: «Изгнать представителя этой газеты из Москвы». Чтобы впредь не поставлял материал для «клеветы».

И насчет того, что Советский Союз сбрасывают со счетов как слишком слабую в военном отношении силу, Сталин был иного мнения, чем американский журналист. Он видел, что война в Европе уже на пороге. На сообщении ТАСС от 23 июня 1939 года о реакции польской печати на англо-советские переговоры Сталин сделал характерную пометку: «Послать в МНР два полка истребителей». В Монголии в это время развивался советско-японский вооруженный конфликт у реки Халхин-Гол, и Сталин торопился его закончить, чтобы освободить войска для будущих действий в Европе. Он уже знал, что предотвратить войну не удастся, и не собирался это делать. Иосиф Виссарионович вовсе не желал защищать Польшу от грозившего ей германского вторжения, а готовился по-братски поделить ее с Гитлером.

Однако всего через каких-нибудь полгода предсказания о слабости Красной армии сбылись в финских лесах и болотах. Сталин, повторяю, не верил, что его войска так слабы, и относил неудачи в Финляндии насчет сложных климатических и природных условий и той спешки, в которой готовился финский поход (ожидали, что в Хельсинки капитулируют без боя). Вот и смеялся над теми же финнами, смехом пытаясь заклясть подступавшую тревогу. И только после 22 июня 1941 года Иосиф Виссарионович испугался по-настоящему. И больше не смеялся, даже после победы.

АДЪЮТАНТ МАННЕРГЕЙМА НА ПРИЕМЕ У СТАЛИНА? ТАЙНА ПОСЛЕДНЕГО РЕЙСА «КАЛЕВЫ»

Недавно опубликованный в «Историческом архиве» журнал посетителей кремлевского кабинета Сталина — увлекательнейшее чтение для специалистов. За именами тех, кто имел счастье (или несчастье) беседовать с Иосифом Виссарионовичем, порой стоят сенсационные находки и неразгаданные тайны мировой истории. Вот, например, 2 января 1940 года Сталин встречался с неким Грюнвальдом, которого публикаторы предположительно определяют как финского генерала Гренвалля, ориентируясь на адъютанта президента Кеконенна генерал-майора Рагнара Гренвалля{142}.[6] Их сомнения можно понять. В тот момент в самом разгаре была «зимняя война» между Финляндией и Советским Союзом, но это не мешает высокопоставленному финскому военному мирно беседовать со Сталиным! А ведь в 1939–1940 годах Гренвалль, еще не получивший генеральского чина, был адъютантом главнокомандующего финской армии маршала барона Карла Густава Маннергейма!

В Финляндии в 1971 году вышла книга бывшего личного радиста и шифровальщика Маннергейма Вилно Тахванайнена «Специальные миссии». Он утверждал, что с 1932 по 1945 год Маннергейм поддерживал секретный радиообмен со Сталиным. И тот факт, что в самый разгар «зимней войны» маннергеймовский адъютант был на приеме у Иосифа Виссарионовича, доказывает, что Тахванайнен писал правду. Ведь для того, чтобы Гренвалль встретился со Сталиным, об этой встрече надо было договориться. А в условиях войны сделать это проще всего было по радио.

Что же обсуждал Гренвалль со Сталиным? Во время беседы присутствовали нарком обороны Ворошилов и начальник Генштаба Шапошников, а в самом конце разговора появился глава правительства и нарком иностранных дел Молотов. Можно предположить, что обсуждался вопрос о заключении перемирия. Не исключено, что под влиянием встречи Гренвалля со Сталиным появились следующие строки в мемуарах Маннергейма: «Кремлю было невыгодно, что у него на севере руки оказались связаны в тот момент, когда перед ним встали новые задачи, предусмотренные советско-германским пактом: оккупация Бессарабии и большевизация прибалтийских стран. С самого начала января 1940 года (выделено мной. — Б.С.) руководство Советского Союза ожидало нападения Германии на Западную Европу, что дало бы ему возможность продолжить свою экспансионистскую политику. Если бы финская война была продолжена, то следовало бы опасаться, что такие планы, направленные против Германии и западных стран, требующие, кроме всего прочего, тщательной подготовки и выбора подходящего момента времени, подверглись бы риску или были бы задержаны и вызвали бы новые, непредвиденные осложнения». Вероятно, встречи в Москве создали у Гренвалля впечатление, что СССР стремится побыстрее закончить финскую войну, чтобы развязать себе руки во время ожидавшегося германского наступления на Западе. Однако договориться о прекращении огня в январе 40-го не удалось.

Но контакты Сталина и Маннергейма, если верить Тахванайнену, не прекратились. Возможно, с ними связана еще одна тайна. Маннергейм в мемуарах описывает историю гибели финского пассажирского самолета «Калева» марки Ю-52, сбитого 14 июня 1940 года во время регулярного рейса из Таллинна в Хельсинки: «Было доказано, что «Калева» сбили два русских истребителя и что русская подводная лодка, курсировавшая в этом районе, овладела всеми грузами, находившимися в самолете. Помимо финского летчика и экипажа лайнера погибли и пассажиры; они были иностранными гражданами и в их числе летел французский дипкурьер, мешок с почтой которого стал также трофеем. Правительство в тех деликатных для Финляндии условиях… сочло за благо не выступать с протестом и не требовать возмещения. В сообщении для публики было сказано, что причина падения самолета осталась невыясненной, и все же действительное положение вещей стало хорошо известно. Это подтвердил спустя пару лет и оказавшийся в плену один из офицеров подводной лодки; по его словам, мешок с диппочтой в открытом море был передан на борт судна, которое тут же было выслано из Кронштадта».

Маннергейм ошибся: самолет был сбит не истребителями, а бомбардировщиками. Бывший флаг-штурман 1-го минно-торпедного авиаполка Балтфлота Герой Советского Союза Петр Ильич Хохлов в 1988 году в мемуарной книге «Над тремя морями» сообщил о геройском подвиге двух бомбардировщиков Ил-4, сбивших финский пассажирский самолет вблизи Таллинна. На одном «Иле» были командир полка Шио Бедзинович Бедзинашвили, сам Хохлов и стрелок сержант Казунов. На втором — командир капитан М.А. Бабушкин, штурман лейтенант Константин Виноградов и стрелок сержант В.А. Лучников. Страна должна знать своих героев!

Петр Ильич утверждал, что «был дан приказ — закрыть бесконтрольный выход иностранных судов и иностранных самолетов из морских портов и с аэродромов Прибалтийских республик… 23 июня 1940 года два наших экипажа во главе с командиром полка полковником Ш.Б. Бедзинашвили вылетели в разведку в северо-западную часть Балтийского моря… Километрах в 3–4 от Талинна я заметил, как с аэродрома Лагсберг взлетел самолет. Он берет курс в сторону Хельсинки… Сближаемся с самолетом Ю-52 без каких-либо опознавательных знаков (неужели не заметили бравые бомберы синюю финскую свастику? — Б.С.). Я открыл астролюк своей кабины, приподнялся и рукой показал пилоту, чтобы разворачивал машину в сторону аэродрома. Но «юнкере» летит прежним курсом да еще увеличивает скорость… Несколько трассирующих очередей проходят впереди кабины «юнкерса», но и это не меняет дела. Мы так близко от преследуемого самолета, что видим через его иллюминаторы пассажиров… их самодовольные физиономии. Нам показывают кулаки, грозят пистолетами (опознавательные знаки не заметили, а самодовольные лица и кулаки разглядели! — Б.С.). После этого самолет-нарушитель (непонятно, что нарушивший. — Б.С.) был сбит.

Мы сделали все по правилам по инструкции. И все же возвращались на аэродром с сожалением о случившемся. В рапортах подробно изложили все обстоятельства, однако были нам упреки: дескать, не сумели принудить «юнкере» к приземлению. Все встало на свои места, когда в поднятом со дна залива фюзеляже обнаружили не только множество материальных ценностей, но и большое количество документов, составляющих государственную тайну… Мы поняли, почему экипаж Ю-52 отказался подчиниться требованию о возвращении на аэродром: ему пришлось бы расплачиваться за шпионаж».

Чувствуется, что Хохлов и его товарищи никаких мук совести за 9 безвинно загубленных жизней не испытывали: приказ есть приказ. Мы пока знаем имена только двух: командира «Калевы» Бо фон Виллебранда и радиста Танно Ланниса. Семь пассажиров, включая французского дипкурьера, остаются безымянными.

Интересно, что Петр Ильич бессознательно сдвинул время инцидента на 9 дней — на 23 июня. Получилось, что самолет вылетел из Таллинна уже после оккупации Эстонии советскими войсками, когда, по словам Хохлова, «эксплуататорские классы» «пытались переправить за океан награбленные капиталы» (правда, Балтийское море — не океан). Однако в действительности самолет сбили 14 июня — как раз в день, когда немцы вошли в Париж. Возможно, Петр Ильич за давностью лет перепутал падение Парижа с капитуляцией Франции, последовавшей 22 июня, и поэтому назвал неправильную дату гибели «Калевы». Думаю, что со сдачей французской столицы и был связан приказ сбить самолет. Вероятно, на борту «Калевы» находился какой-то документ, который не только утратил свою актуальность в связи с крахом французского сопротивления, но и становился очень опасным для Сталина, попади он в чужие руки.

Сталин, как мы помним, собирался использовать в своих целях германское наступление на Западе. Поэтому и финскую войну спешно прекратил, и все войска из Финляндии перебросил к германским границам, и демобилизацию призванных на «зимнюю войну» отложил до 1 июля. Наверное, и польских офицеров весной 40-го расстрелял только потому, что в случае войны с Германией их пришлось бы возвращать союзникам, а возвращать не хотелось. Сталин рассчитывал ударить в спину Гитлера, когда все силы вермахта будут брошены против Франции. Но французы подвели — не выдержали удара.

Может быть, некое послание в Лондон и Париж Сталин отправил через Маннергейма с одним из пассажиров самолета. Смысл этого послания, вероятно, сводился к нехитрой формуле: «Держитесь, друзья, скоро, очень скоро Красная армия вам поможет! Только вы уж по-братски уступите нам Прибалтику и Бессарабию». Как раз 13 июня у Сталина состоялось большое военное совещание. Может быть, на нем было решено, что Франции больше не продержаться, а потому Красной армии выступать в поход еще рано. 14-го же первым докладчиком у Сталина был Берия — скорее всего, сообщил о благополучно сбитом самолете и найденном документе.

Вполне возможно также, что злополучное послание вез французский дипкурьер. 13 июня Молотов встречался с только что прибывшим в Москву послом Франции Эриком Лабонном. Он передал пожелание Парижа «обменяться мнениями о средствах поддержания равновесия сил», нарушенных германским наступлением. Иными словами, Франция просила советской поддержки. Молотов в ответ осведомился, готов ли Париж обсудить бессарабскую проблему, но у Лабонна не было инструкций на сей счет[7]. Не исключено, что оккупацию Бессарабии и Литвы СССР тогда рассматривал как создание плацдармов против Германии. Не случайно первые требования Литве были предъявлены еще 25 мая, а ультиматум о вводе войск последовал 14 июня, на два дня раньше, чем двум другим прибалтийским государствам. Возможно, Молотов передал Лабонну секретное послание французскому правительству. Падение Парижа заставило Сталина срочно уничтожить документ, который ни в коем случае не должен был попасть в руки немцев. В погоню были брошены бомбардировщики — только они с базы на Моонзунд-ских островах успевали перехватить «Калеву».

Окончательно прояснить вопрос могли бы архивы — ФСБ и Президентский. Может, там еще обнаружится тот документ, который привел к гибели финского самолета. Но в любом случае стоило бы не только извиниться за преступление 60-летней давности, но и выплатить компенсации родственникам погибших, равно как давно пора выплатить компенсации и жертвам Катыни.

ИОСИФ СТАЛИН: «Стрелять в людей конечно можно, но стрельба не главный метод нашей работы».

К 60-ЛЕТИЮ СОВЕТСКОЙ ОККУПАЦИИ БЕССАРАБИИ И СЕВЕРНОЙ БУКОВИНЫ.{143}

26 июня 1940 года советское правительство в ультимативной форме потребовало от Румынии передать СССР Бессарабию и населенную преимущественно украинцами Северную Буковину. Бухарест по совету Берлина ультиматум принял, и 28 июня Красная армия, не встречая сопротивления, вступила на территорию этих румынских провинций и 30 июня вышла к новой границе на реке Прут. Первоначально население не проявляло никакой враждебности к советским войскам. Однако нескольких месяцев «коммунистического рая» с насильственной коллективизацией, закрытием церквей, дефицитом товаров, репрессиями против интеллигенции и представителей имущих классов радикально изменили ситуацию. Многие стремились бежать в Румынию, но встречали на своем пути пули советских пограничников. 1 апреля 1941 года первый секретарь Компартии Украины Никита Хрущев сообщал Сталину: «Часть крестьян ближайших четырех сел Глыбокского района Черновицкой области направилась в районный центр — село Глыбокое с требованием отправить их в Румынию. Толпа насчитывала около одной тысячи человек, преимущественно мужчины. В середине дня 1 апреля толпа вошла в село Глыбокое, подошла к зданию райотдела НКВД, некоторые несли кресты, было одно белое знамя (которое, как объяснили сами участники этого шествия, должно было символизировать мирные намерения). На одном кресте была приклеена надпись: «Смотрите, братцы, это те кресты, которые покалечили красноармейцы». У участников толпы оружия не замечено. После того, как у здания райотдела НКВД объяснили незаконность подобного сбора в погранполосе и потребовали разойтись, толпа растаяла… Начальник УГБ дал указание арестовать подстрекателей, что и было сделано сегодня ночью.

Два дня тому назад несколько групп крестьян с таким же требованием приходили в райисполком Сторожинецкого пограничного района. Выяснилось, что их подстрекали кулаки и гардисты (члены фашистской организации «Железная гвардия». — B.C.). Выявленные подстрекатели по Сторожинецкому району арестованы…

Около 19 часов 1 апреля толпа в 500–600 человек в Глыбокском районе пыталась прорваться в Румынию. Пограничники открыли огонь. В результате, по предварительным данным, около 50 человек убито и ранено, остальные разбежались. За границу никто не прорвался».

Иосиф Виссарионович был вполне удовлетворен тем, что в Румынию никто не ушел, но по-товарищески покритиковал Никиту Сергеевича: «Вообще из Вашего сообщения видно, что работа у Вас в приграничных районах идет из рук вон плохо. Стрелять в людей конечно можно, но стрельба не главный метод нашей работы»{144}. В том смысле, что достаточно вовремя арестовать «подстрекателей», тогда и стрелять, быть может, не придется. Но в целом задача перед Хрущевым и его подчиненными стояла весьма трудная. Надо было убедить украинских и румынских крестьян, что в боярской Румынии, где после 18-го года и помещиков-то в привычном смысле слова уже не было, а государство забирало у них лишь меньшую часть урожая, жилось хуже, чем при Советах, когда отбирали почти весь урожай. Поэтому в июне 41-го, за неделю до начала Великой Отечественной войны, Сталин, готовясь первым ударить по Гитлеру, депортировал десятки тысяч «неблагонадежных» жителей Бессарабии и Северной Буковины. Он не без оснований опасался, что «освобожденное» население предпочтет Советскому Союзу «боярскую» Румынию.

СТАЛИН И ЕГО ГЕНЕРАЛЫ

Иосиф Апанасенко: «Так советские люди не поступают со своими генералами»

Своих генералов и маршалов Иосиф Виссарионович любил, хотя и сажал, и расстреливал их беспощадно. Но и в обиду не давал, особенно тех, кто был с подходящим рабоче-крестьянским происхождением, а не из бывших царских офицеров. Вот поступил Сталину однажды замечательный донос на командующего Дальневосточным фронтом Иосифа Родионовича Апанасенко. И не от кого-нибудь, а от первого секретаря Хабаровского крайкома партии Е.А. Боркова. 13 августа 1941 года он сообщал «только товарищу Сталину»: «Положение в руководстве Дальневосточного фронта требует немедленной разрядки. В конфликте между Апанасенко и Желтовым (членом Военного Совета фронта, после войны ставшего начальником Главного политического управления Советской армии. — Б.С.) ответственность целиком ложится на Апанасенко. В личной беседе со мной Апанасенко ни одним фактом не мог подтвердить обвинения Желтова в трусости, игнорировании советских генералов и несработанности с местными партийными и советскими организациями, о чем он писал в шифровке на имя товарища Мехлиса. Все свелось к тому, что якобы «Желтов лезет командовать, а командовать хочу и буду только я один». Далее Апанасенко заявил: «Желтов не нюхал пороха, а туда же суется мне давать указания. Работать с ним не буду, пусть отправляется на запад».

Часто встречаясь с Апанасенко и наблюдая за его поведением и работой, я лично считаю:

1. Граничащая с самодурством самовлюбленность Апанасен-ко превосходит всякую грань партийности.

2. Апанасенко не разборчив в личном окружении, любит и жалует тех, кто перед ним больше подхалимствует и угодничает.

3. У Апанасенко нет никакой системы в руководстве. Он никогда не думает перед тем, как принять то или иное решение. Все делается им с наскока, «с кандачка» по формуле — «Я приказал, — я велел, — я требую».

4. В отношении к подчиненным Апанасенко груб и невыдержан. За последнее время его излюбленным выражением стало: «арестую», — «отдам под суд». Распоясанность дошла до того, что за последние дни, вопреки нашей воле и невзирая на наши возражения, по приказу Апанасенко отданы под суд не подчиненные и не подведомственные ему работники — комсомолец Кузьменко — вахтер охраны авиационного завода имени Горького, за то, что тот в проходной будке спросил у Апанасенко пропуск. Кузьменко на следующий день обратился с письмом к Апанасенко, в котором просил простить его и не судить. На этом письме Апанасенко наложил резолюцию: «Дирекции. Предать суду. Донести. Так советские люди не поступают со своими генералами».

Сегодня, несмотря на мои возражения, был отдан приказ № 0066 об отстранении от работы и передаче дела военному прокурору начальника Военно-строительного управления — орденоносца полковника Картенева, за невыполнение постановления Военного Совета о передаче фронту авторемонтных мастерских. Военстрой не подчинен штабу фронта, поэтому полковник Картенев на несколько дней, пока этот вопрос решался в Правительстве, задержал передачу мастерских. Судить его и отстранять от работы, безусловно, нельзя, но Апанасенко этого не может и не желает понять.

Тов. Сталин! Крайком партии и я лично после Всесоюзной партийной конференции, т.е. с момента прихода Апанасенко к руководству фронтом, делали все, чтобы поднять его авторитет, всячески помогали ему в работе, поддерживали все его начинания, старались предостерегать от ошибок. До войны Апанасенко кое-как воспринимал наши советы и считался с партийными органами. С момента объявления войны, вообразив себя единовластным «хозяином» Дальнего Востока, показал себя в общественном отношении как распоясавшийся вельможа, для которого никакие законы не писаны, а по деловым качествам — как весьма недалекий, ограниченный командир, доверять которому важнейший участок охраны и защиты Дальневосточных советских рубежей, по-моему, нельзя.

Прошу Вас, тов. Сталин, это мое искреннее убеждение принять во внимание при решении вопроса о руководстве Дальневосточным фронтом».

Однако Сталин «искреннего убеждения» Боркова не принял и 15 августа ответил главе хабаровских коммунистов следующим образом: «Недостатки Апанасенко, так же как и его достоинства, хорошо известны ЦК. Нельзя требовать от Апанасенко стопроцентного коммунизма в его повседневной работе. Апанасенко хороший вояка и неплохой руководитель в военной обстановке, уж во всяком случае, лучший руководитель, чем Штерн или Конев (предшественники Апанасенко на Дальнем Востоке; Штерн в этот момент доживал последние недели жизни в Лубянской тюрьме — через два месяца его расстреляли. — Б.С.). Вы должны учитывать это обстоятельство при установке отношений с Апанасенко. Видимо, т. Желтов не сумел найти правильный подход к тому, чтобы вести совместную работу с Апанасенко. Нам такие хорошие работники, как Желтов, очень нужны на западе. Я считаю целесообразным назначить членом Военного Совета Дальфронта т. Яковлева, а Желтова откомандировать в распоряжение НКО (Наркомата обороны. — Б.С.) для назначения его членом Военного Совета одного из фронтов»{145}.

Ничего не скажешь — перед нами законченный портрет самодура. Чувствуется, что Апанасенко мнил себя на Дальнем Востоке царем, богом и воинским начальником. И чего стоят после знакомства с посланием Боркова восхищенные отзывы об Иосифе Родионовиче генерала-диссидента Петра Григоренко и писателя-перебежчика Виктора Суворова{146}. В книге Григоренко «В подполье можно встретить только крыс…» читаем, что «даже внешностью своей Апанасенко был нам неприятен, не говоря уж о том, что за ним и впереди него шла слава самодура и человека малообразованного, неумного… Однако очень скоро те, кто стоял ближе к Апанасенко, убедились, что идущая за ним слава во многом не обоснована. Прежде всего, мы скоро отметили колоссальный природный ум этого человека. Да, он необразован, но много читает и, главное, способен оценить предложения своих подчиненных, отобрать то, что в данных условиях наиболее целесообразно. Во-вторых, он смел. Если считает что-то целесообразным, то решает и делает, принимая всю ответственность на себя. Никогда не свалит вину на исполнителей, не поставит под удар подчиненного. Если считает кого-то из них виновным, то накажет сам. Ни министру, ни трибуналу на расправу не дает»{147}.

Мне вспомнился один детский рассказ о Ленине. Стоит на посту в Кремле молодой курсант, только недавно прибывший в Москву. Идет ему навстречу Ленин. Часовой его в лицо не знал и потребовал у человека в кепке пропуск. Тут как раз проходили начальники курсанта и набросились на него чуть не с кулаками: «Да как ты смеешь у самого Владимира Ильича пропуск требовать! Вот мы тебя заарестуем!» Но Ленин их остановил: «Курсант действовал правильно. Он обязан у всех спрашивать пропуска, в том числе и у меня. Его не судить надо, а наградить за образцовое несение службы». Как кажется, много читавший Апанасенко с этим рассказом знаком не был и действовал совсем не так, как Ленин из детских книжек. И к тому же Иосиф Родионович совсем не собирался избавлять несчастного вахтера от трибунала, а напротив, требовал как можно скорее направить его в трибунал. К сожалению, мы не знаем, чем кончилась история с Кузьменко и Картеневым, отменил ли Апанасенко свои дикие приказы. В телеграмме Сталина Боркову ведь ничего не говорилось о жертвах апанасенковского произвола. Иосифа Виссарионовича, поддержавшего своего тезку в конфликте с Военным Советом Дальфронта, судьбы отдельных людей не волновали.

Почему именно такой человек как Апанасенко нужен был ему на Дальнем Востоке, Сталин объяснил Иосифу Родионовичу в 1943-м, когда отправил его на запад. Рассказ Апанасенко об этой встрече цитирует Григоренко. Сталин объяснил генералу, удивленному неожиданным отзывом из Хабаровска: «Скажи, кому я еще так доверял, как тебе? Ну, скажи! Не скажешь! Потому что никому. Тебе на Дальнем Востоке власть была дана больше, чем царскому наместнику. Тебе я подчинил все и всех… Всех подчинил. А как ты думаешь, им это понравилось? Как думаешь, им не хотелось из-под твоей власти уйти? Хотелось! И добивались. Писали. И на тебя писали. Чего только не писали! Даже то, что ты хочешь отделить Дальний Восток от России и стать царем на Дальнем Востоке. А я поверил? Нет! Не поверил! Я знаю, что ты преданный партии и… Сталину человек… Нападение японцев на Дальнем Востоке теперь практически исключено. Этим мы обязаны прежде всего нашим победам на советско-германском фронте и не в последнюю очередь твоей деятельности на Дальневосточном фронте. А в условиях относительной безопасности советско-маньчжурской границы нет смысла оставлять там руководителя такого масштаба как ты… И вот заканчивается война, а она уже через зенит прошла, и кто ты? Командующий не воевавшего фронта. Да еще командующий, на которого наветов написано не меньше, чем Дюма романов написал.

Поэтому я решил дать тебе возможность покомандовать действующим боевым, воюющим фронтом. Чтоб войну ты закончил маршалом, возглавляющим один из решающих фронтов последнего периода войны. Но начнем не с командования фронтом. Надо сначала освоиться с условиями боевой обстановки и поучиться»{148}.

В критический период войны Сталину на Дальнем Востоке нужен был эдакий диктатор-бурбон, способный обуздать местных партийных секретарей, в удалении от центра смотревших на свои области как на феодальные вотчины. Когда же победа в войне уже не вызывала сомнений, Сталин направил лихого рубаку-конармейца на запад — заработать ордена и маршальские погоны. Перед началом Курской битвы Апанасенко был назначен заместителем командующего Воронежским фронтом Ватутина. Вероятно, Сталин со временем предполагал поставить Апанасенко вместо Ватутина или вместо командующего соседним Степным фронтом Конева, которого, как видно из цитированной выше телеграммы, недолюбливал. Об этом и маршал Жуков свидетельствует. Он в свое время говорил Константину Симонову, что в начале войны Сталин к Коневу относился плохо и изменил свое мнение только после Курской битвы{149}.

Ивану Степановичу Коневу довелось стать маршалом и брать Берлин. А вот Иосифу Родионовичу Апанасенко трагически не повезло. В самом начале своей боевой деятельности он был смертельно ранен осколком немецкой авиабомбы и 5 августа 1943 года скончался{150}. А так бы вполне мог дойти до Шпрее и получить маршальскую звезду. Сталину нужны были такие грубые и беспощадные к собственным подчиненным генералы. Думаю, что победу он добывал бы большой кровью, но точно так же воевали и другие командующие фронтами: Жуков и Конев, Рокоссовский и Еременко, Говоров и Ватутин…

Андрей Еременко: «Я с одобрения товарища Сталина избил несколько командиров корпусов, а одному проломил голову»

Среди тысяч своих генералов Сталин особо выделял некоторых, внимательно следил за их деятельностью, рассчитывая в будущем выдвинуть на более высокие посты. И к поступавшим на них доносам относился снисходительно, не давая делу хода. Вот прислал 14 августа 1941 года член Военного Совета Центрального фронта глава коммунистов Белоруссии Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко телеграмму с жалобой на командующего фронтом Михаила Григорьевича Ефремова: «Считаю абсолютно необходимым доложить Вам о следующем:

Кузнецов (предшественник Ефремова на посту командующего фронтом. — Б.С.), будучи комфронта, все время был связан с командармами, командирами корпусов и дивизий. Всегда точно знал обстановку на каждый момент. Малейшее шевеление частей противника становилось известно и вызывало контрмеры. В штаб беспрерывно звонили с фронта. Кузнецов считал до каждого орудия и до каждой сотни человек. Люди работали с огромным напряжением, к ним предъявлялись большие требования, хотя часто в невероятно грубой форме. Пишу это не для того, чтобы оправдать Кузнецова, а для того, чтобы показать, товарищ Сталин, что делается сейчас. В штабах, несмотря на усложняющуюся обстановку, наступило успокоение. Стали нормально, а то и больше спать и ничего не знать. Звонки почти прекратились.

Руководство переведено, главным образом, на бумагу и поспевает в хвосте событиям. Положение на фронте перестает чувствоваться, а поток необоснованных хвастливых заявлений увеличивается. Если раньше даже действия разведывательных групп противника становились известными в ближайших штабах армий и фронта, то теперь, например, в ночь на 13-е августа 117-я дивизия, почти без причин, за ночь убежала с фронта на 30 километров, в результате чего противник занял Довск и Корму, что фронту стало известно об этом только в 11 часов утра. Штаб 21-й армии и не узнал бы о бегстве целой дивизии, если бы она не наперла на штаб армии.

Товарищ Сталин, глубоко чувствуя свою ответственность, заявляю, что с Ефремовым не выйдет дело. Он хвастун и лгун, я это могу доказать. Сейчас дело с руководством стало в несколько раз хуже, и это все чувствуют. Даже командиры, страдавшие от невероятной грубости Кузнецова, между собой говорят, что с Кузнецовым было тяжело работать, но воевать можно было уверенно.

Я просил Мехлиса передать Вам, что назначение Ефремова будет ошибкой, и вносил кандидатуру Еременко. Конечно, независимо от информации сделаем все возможное для помощи Ефремову в улучшении руководства».

Сталин Пономаренко не поверил и 15 августа ответил ему довольно резко: «Вашу шифровку об Ефремове получил. Ваше поведение непонятно. Почему Вы молчали, когда снимали Кузнецова. Теперь же, всего через несколько дней после назначения Ефремова, Вы сразу определили, что он лгун, хвастун и что у него ничего не выйдет. Вы член Военного Совета, а не наблюдатель, и обязаны добиться повышения требовательности к командирам армий и дивизий со стороны т. Ефремова, добиться непрерывной связи с армиями, дивизиями, знать оперативную обстановку и своевременно реагировать на нее. Вы обязаны и имеете возможность заставить Ефремова работать по-настоящему.

Предлагаю Вам начистоту объясниться с Ефремовым по существу содержания Вашей шифровки, с которой я знакомлю Ефремова, и добиться того, чтобы фронтовая работа шла по-большевистски. К Вашему сведению сообщаю, что в ЦК имеются очень благоприятные отзывы об Ефремове таких товарищей как Ворошилов и Микоян. Я уже не говорю о том, что Мехлис, ездивший для проверки, тоже хорошо отозвался о Ефремове».

И в тот же день Сталин направил телеграмму Ефремову: «Я получил от Пономаренко шифровку, где он плохо отзывается о Вашей работе и думает, что Вы не сумеете руководить фронтом, так как Вы не требовательны к своим подчиненным и не умеете их подтягивать, когда этого требует обстановка. Прошу Вас лично объясниться с Пономаренко и принять решительные меры к исправлению недостатков, имеющихся в Вашей работе»{151}.

Микоян хорошо знал Ефремова по гражданской войне в Закавказье. В 1920 году Михаил Григорьевич на бронепоезде первым ворвался в Баку. Ворошилов же в 38-м поручился за Ефремова, когда рассматривался вопрос о его возможном аресте. С тех пор Сталин Ефремову полностью доверял.

Если же вдуматься в суть жалобы Пономаренко, то ее вздорность видна невооруженным глазом. Что страшного в том, что новый командующий фронтом разрешил работникам штаба спать столько, сколько положено? Все равно на бессонную голову они много не наработают и толковых планов не составят. И что плохого, если из штабов армий и даже дивизий перестали звонить в штаб фронта по пустякам, получив больше самостоятельности в решении многих вопросов. Надо ли, в конце концов, докладывать командованию фронта о действиях каждой неприятельской разведгруппы? К тому же Ефремов командовал фронтом всего несколько дней и никак не мог отвечать за ошибки предшественника. А Федор Исидорович Кузнецов, с которым, по мнению Пономаренко, можно было «уверенно воевать», после Центрального фронта отправился командовать 51-й Отдельной армией в Крыму, однако не спас ее от разгрома и в начале ноября был смещен со своего поста за полную потерю управления войсками во время беспорядочного отступления от Перекопа. Вряд ли наследие, оставленное им Ефремову, было лучше крымского.

Однако в итоге Ефремов во главе Центрального фронта пробыл всего несколько дней. Вскоре сам этот фронт был ликвидирован, и его войска вошли в состав Брянского фронта, которым стал командовать рекомендованный Пономаренко А.И. Еременко. Андрей Иванович тоже пользовался благосклонностью Сталина, но с Ефремовым сработаться не смог из-за своей приверженности к «кулачному воспитанию» подчиненных. Об этом очень красноречиво свидетельствует жалоба, направленная Сталину 19 сентября 1941 года членом Военного Совета 13-й армии секретарем ЦК Компартии Белоруссии Ганенко: «Находясь на передовой линии фронта истекшей ночью, я с генералом Ефремовым вернулись в опергруппу штарма для разработки приказа о наступлении. Сюда прибыли командующий фронтом Еременко с членом Военного Совета Мазеповым, при них разыгралась следующая сцена: Еременко, не спросив ни о чем, начал упрекать Военный Совет в трусости и предательстве Родины, на мои замечания, что бросать такие тяжелые обвинения не следует, Еременко бросился на меня с кулаками и несколько раз ударил по лицу, угрожал расстрелом. Я заявил — расстрелять он может, но унижать достоинства коммуниста и Депутата Верховного Совета он не имеет права. Тогда Еременко вынул маузер (пошел навстречу пожеланиям подчиненного — чтобы без унижений. — Б.С.), но вмешательство Ефремова помешало ему произвести выстрел. После того он стал угрожать расстрелом Ефремову. На протяжении всей этой безобразной сцены Еременко истерически выкрикивал ругательства, несколько остыв, Еременко стал хвастать, что он, якобы с одобрения Сталина, избил несколько командиров корпусов, а одному разбил голову. Сев за стол ужинать, Еременко заставлял пить с ним водку Ефремова, а когда последний отказался, с ругательством стал кричать, что Ефремов к нему в оппозиции и быть у него заместителем больше не может, тем более что он не может бить в морду командиров соединений. Прошу принять Ваше решение»{152}. Иосиф Виссарионович ограничился тем, что затребовал от Еременко объяснения, направив ему текст жалобы Ганенко, и оставил командующего фронтом на своем посту. Ефремов же отправился формировать новую 33-ю армию. Через каких-нибудь две недели после инцидента с Ганенко войска Брянского фронта были разгромлены в ходе генерального наступления вермахта на Москву. Так что «подтягивание подчиненных» с помощью битья и угроз расстрелом Еременко не помогло. А вот насчет того, что он бил генералов по морде с одобрения Сталина, Андрей Иванович, похоже, не соврал. По утверждению Хрущева, Верховный Главнокомандующий мордобой генералов поощрял (хотя сам никогда не дрался): «Сам Сталин, когда ему докладывал о чем-либо какой-нибудь командир, часто приговаривал: «А вы ему морду набили? Морду ему набить, морду!» Одним словом, набить морду подчиненному тогда считалось геройством (хотя, наверное, истинным геройством следовало бы считать обратный случай: когда подчиненный в ответ на оскорбление бьет морду начальнику; но таких случаев история Красной армии что-то не знает. — Б.С.). И били!» И далее Никита Сергеевич, возможно, описывает как раз случай с членом Военного Совета 13-й армии: «Потом уже я узнал, что однажды Еременко ударил даже члена Военного совета. Я ему потом говорил: «Андрей Иванович, ну как же вы позволили себе ударить? Вы ведь генерал, командующий. И вы ударили члена Военного совета?!» — «Знаете ли, — отвечает, — такая обстановка была». — «Какая бы ни была обстановка, есть и другие средства объясняться с членом Военного совета, нежели вести кулачные бои». Он опять объяснил, что сложилась тяжелая обстановка. Надо было срочно прислать снаряды, он приехал по этому вопросу, а член Военного совета сидит и играет в шахматы. Я говорю Еременко: «Ну, не знаю. Если он играл в шахматы в такое трудное время, это, конечно, нехорошо, но ударить его — не украшение для командующего, да и вообще для человека»…»{153}

Интересно, что сам Еременко позднее, в 43-м, в дневниковой записи жаловался на грубость Жукова: «Жуков, этот узурпатор и грубиян, относился ко мне очень плохо, просто не по-человечески. Он всех топтал на своем пути, но мне доставалось больше других. Не мог мне простить, что я нет-нет, да и скажу о его недостатках в ЦК или Верховному Главнокомандующему. Я обязан был это сделать, как командующий войсками, отвечающий за порученный участок работы, и как коммунист. Мне от Жукова за это попадало. Я с товарищем Жуковым уже работал, знаю его как облупленного. Это человек страшный и недалекий. Высшей марки карьерист…»{154} Собственную грубость Андрей Иванович, очевидно, и за грубость не считал и о том, сколь страшен он сам для подчиненных, даже не задумывался.

Ефремов же, бывший прапорщик царской армии, ни разу не позволивший себе рукоприкладства по отношению к подчиненным и старавшийся воевать не числом, а умением, и ценивший солдатские жизни, среди генералов Красной армии был белой вороной. В начале февраля 1942 года вместе с ударной группой 33-й армии он, по вине Жукова, попал в окружение под Вязьмой и, не желая попасть в плен, в апреле 42-го застрелился, продержавшись в котле на один день дольше, чем Паулюс в Сталинграде. Покровительство Сталина не уберегло Ефремова от гибели. И только в наши дни Михаилу Григорьевичу было посмертно присвоено звание Героя России.

ИОСИФ СТАЛИН: «Если не будет создан Второй фронт в Европе в ближайшие три-четыре недели, мы и наши союзники можем проиграть дело»{155}

Ситуация на советско-германском фронте в августе 1941 года была неблагоприятна для Красной армии. 19-го числа Сталин писал командующему Резервным фронтом Жукову: «Ваши соображения насчет вероятного продвижения немцев в сторону Чернигов — Конотоп — Прилуки считаю правильными. Продвижение немцев в эту сторону будет означать обход нашей Киевской группы с восточного берега Днепра и окружение нашей третьей и нашей 21-й армии. Как известно, одна колонна противника уже пересекла Унечу и вышла на Стародуб. В предвидении такого нежелательного казуса и для его предупреждения создан Брянский фронт во главе с Еременко. Принимаются другие меры, о которых сообщу особо. Надеемся пресечь продвижение немцев»{156}.

Однако принимаемые меры не приносили результатов, и немцы все явственнее замыкали кольцо вокруг Киева. Сталин предчувствовал катастрофу. И всю надежду возлагал на скорейшее, чуть ли не в одночасье, открытие Англией Второго фронта на Западе.

28 августа 1941 года советский посол в Лондоне И.М. Майский с грифом «строго секретно» и с пометкой «немедленно» прислал запись своей беседы с британским министром иностранных дел Энтони Иденом. На следующий день ее расшифрованный текст был на столе у Сталина. Майский сообщал: «Вчера (26 августа. — Б.С.), закончив вопросы, связанные с Ираном, я имел серьезный разговор с Иденом по вопросу о британской помощи СССР. Произошло это так, что Идеи в общей форме спросил меня, каковы сейчас настроения в нашей стране. Я воспользовался случаем и, заявив, что говорю только от своего собственного имени, сказал ему примерно следующее:

«Судя по целому ряду доходящих до меня сведений и симптомов, в очень широких кругах советского населения все больше возрастают чувства недоумения и разочарования в связи с позицией Англии. В самом деле, как создавшаяся ситуация должна представляться глазам советского человека? В течение 10 недель СССР ведет тягчайшую борьбу против обрушившейся на него и только на него германской военной машины, самой могущественной военной машины, какую видел мир. Наша армия и наш народ храбро дерутся и будут драться против сильного и жестокого врага, но потери наши велики: 700 тысяч человек, 5,5 тысячи танков, 4,5 тысячи самолетов, 7,5 тысячи орудий, а сверх того большое количество территорий, причем часть из них весьма ценных и важных с экономической и военной точки зрения. В течение всего этого времени, когда СССР напрягал и продолжает напрягать свои силы в труднейшей битве своей истории, — что делала Англия?»

Неизвестно, из какого источника посол взял цифры советских потерь. Не исключено, что просто выдумал. Возможно, что именно у Майского Сталин позаимствовал цифру людских потерь. В речи, произнесенной на торжественном заседании 6 ноября 1941 года, Верховный Главнокомандующий утверждал, что за 4 месяца Красная армия потеряла убитыми и пропавшими без веста 728 тыс. человек{157}. Правда, о потерях в технике Иосиф Виссарионович предпочел вообще ничего не говорить. Ивану Михайловичу же приходилось добиваться от англичан поставок танков и самолетов, и он назвал потери повнушительнее, не зная, что истинная их величина гораздо выше. Только пленными к началу сентября 1941 года советские войска потеряли не менее 1,5 млн. человек{158}. К концу 1941 года Красная армия, по официальным данным, безвозвратно потеряла 20,5 тысячи танков и 17,9 тысячи боевых самолетов, причем к сентябрю было потеряно не меньше половины от этого числа{159}. Существует и более высокая немецкая оценка потерь советских самолетов в первые два месяца войны — 20 тыс. боевых машин{160}.

Майский продолжал:

«В середине июля Советское правительство предлагало британскому правительству создание второго фронта на западе, однако по различным причинам, на которых я сейчас не хочу останавливаться, британское правительство отклонило это предложение. Но если британское правительство считало невозможным открывать фронт во Франции, то, казалось бы, тем легче оно могло оказать нам поддержку в другой форме — в форме широкого снабжения потребными нам авиацией, оружием и тому подобное. Говорю «тем легче», ибо, поскольку британское правительство решило, по крайней мере, на ближайший отрезок времени, сохранять в основном оборонительно-выжидательную позицию, постольку оно, очевидно, в состоянии срочно перебросить часть своих военных ресурсов (имеющихся или подлежащих получению в непосредственном будущем) на тот участок антигерманского фронта, который находится в настоящий момент в состоянии максимальной активности. На самом деле этого не случилось. Англия не устраивает второго фронта и в то же время не дает нам самолетов и оружия, в сколько-нибудь серьезных количествах. Разумеется, мы благодарны британскому правительству за те 200 «Томогавков» (истребителей «Харри-кейн». — Б.С.), которые были переданы нам около месяца назад и которые до сих пор еще не доставлены в СССР, но по сравнению с нашими потерями в воздухе, о которых я только что говорил, — что это значит? Или еще пример: мы просили у британского правительства крупных бомб (в мемуарах посол уточнил, что просили 60 таких бомб{161}. — Б.С.), — министр авиации в результате длинных разговоров, в конце концов, согласился исполнить нашу просьбу, но сколько же бомб он дал нам? Шесть бомб, — не больше и не меньше. Так обстоит дело с военным снаряжением. Чем еще Англия помогала СССР в течение этих 10 недель? В Лондоне очень любят подчеркивать: воздушным наступлением на Германию. Действительно, в этой области кое-что было сделано, и опять-таки мы за это кое-что готовы благодарить британское правительство. Однако Идену должно быть ясно, что бомбежки Германии, при всей своей несомненной полезности, не могут оказать сколько-нибудь серьезного влияния на положение дела на восточном фронте. Мало щипать бешенного зверя за хвост, надо бить его дубиной по голове. Насколько мне известно, английские бомбежки не заставили немцев снять ни одной эскадрильи с нашего фронта.

Что еще мы имеем от Англии? Массу восторгов по поводу мужества и патриотизма советского народа, по поводу блестящих боевых качеств Красной армии. Это, конечно, очень приятно (особенно после тех всеобщих сомнений в нашей боеспособности, которые господствовали здесь всего лишь несколько недель назад), но уж слишком платонично. Как часто слыша похвалы, расточаемые по нашему адресу, я думаю: «поменьше бы рукоплесканий, а побольше бы истребителей!» В учете всего сказанного выше надо ли удивляться чувствам недоумения и разочарования, которые сейчас все больше закрадываются в душу советского человека? Ведь фактически так выходит, что Англия в настоящий момент является не столько нашим союзником, товарищем по оружию в смертельной борьбе против гитлеровской Германии, сколько сочувствующим нам зрителем. Повторяю еще раз, я не имею никаких поручений от Советского правительства говорить Идену все то, что я ему сейчас изложил, однако, как советский посол в Англии, который заинтересован в укреплении союза между нашими обеими странами, я считаю своим долгом вовремя предупредить Идена о создавшихся в СССР настроениях.

На Идена мои слова произвели очень сильное впечатление. Это видно было по его лицу, по всему его поведению. Идеи сделал попытку защищать британское правительство, хотя чувствовалось, что он делает это без вдохновения, по обязанности. Да и неудивительно, ибо, как я уже сообщал Вам раньше, сам Идеи является сторонником второго фронта и вообще самой энергичной помощи СССР. Идеи говорил о том, что Англия еще не готова к вторжению во Францию, что США в области производства оружия и самолетов раскачивается очень медленно, что британское правительство максимально разворачивает воздушное наступление на Германию, что в Иране между Англией и СССР уже практически создалась военная кооперация, и что вообще на Ближнем Востоке эта кооперация имеет большие шансы на дальнейшее развитие и укрепление. В этой связи Иден упомянул, что в ближайшем будущем англичане, по всей вероятности, начнут наступательные операции в Ливии.

Я возразил, что, конечно, операция в Иране имеет важное значение, но это все-таки одна из подобных задач в нынешней войне. То же относится и к начинающейся операции в Ливии. Основная проблема состоит в том, как разбить Германию? Что думает по этому поводу британское правительство? Какова его генеральная стратегия в настоящее время? Я помню, как сразу после краха Франции в начале июля прошлого года Черчилль ответил на мой вопрос об его генеральной стратегии очень кратко и красочно: «Моя генеральная стратегия, — сказал он, — состоит сейчас в том, чтобы выжить в течение ближайших 3 месяцев».

Сам Идеи около того же времени, будучи военным министром, развивал мне мысль, что основной задачей британского правительства является превращение Великобритании в неприступную для германского вторжения крепость. Если это будет сделано, то Англия сможет лавировать, мобилизовать свои имперские ресурсы, искать себе союзника и вообще «смотреть и выжидать». И надо прямо сказать, в тот момент такая генеральная стратегия была понятна.

Позднее, зимой 1940–1941 годов, насколько мне известно, в руководящих кругах британского правительства стала утверждаться несколько иная концепция генеральной стратегии, а именно — накоплять силы, строить армию, создавать мощный воздушный флот и, не исключая отдельных ограниченных военных вылазок с острова в различных частях света, в основном готовить переход в большое наступление против Германии в более или менее отдаленном и непосредственном будущем — не то в 1942, не то в 1943 году. При этом главная ударная роль в таком наступлении отводилась огромному превосходству Англии в воздухе, которого британское правительство рассчитывало добиться с помощью США. Для меня лично никогда не было ясно, каким образом только что указанная стратегическая концепция должна привести к британской победе (не к избежанию поражения, а именно к победе) — и я в этом духе на протяжении минувшей зимы не раз говорил с Иденом и Батлером (заместителем министра иностранных дел Англии. — Б.С.). Но, пока Англия в борьбе против Германии оставалась одна, данная концепция, пожалуй, была неизбежна. С 22 июня военная ситуация в Европе круто изменилась, можно сказать даже революционизировалась. Какова же сейчас генеральная стратегия британского правительства? В какой мере она перестроилась и перестроилась ли вообще в связи с тем колоссальной важности фактом, что у Англии, наконец, появился могущественный сухопутный союзник на востоке? Каким путем британское правительство собирается разбить Германию? Исключает ли оно вообще создание второго фронта на западе или же считает его невозможным только в данный момент? Все эти и многие другие вопросы, естественно, представляют интерес для советского человека, и я был бы рад, если бы Иден мог меня несколько просветить на этот счет.

Однако Иден не мог или не хотел сказать мне по данному поводу ничего определенного. Он опять упомянуло Ливии, прибавил, что британское правительство в случае надобности готово всемерно помочь Турции, и выразил неясную надежду, что, может быть, британские силы (в частности авиация) на определенном этапе войны смогут оказать нам активное содействие в районе Черного моря, в Проливах, на Украине и так далее. Все это было крайне туманно, и у меня невольно создалось впечатление, что у Идена сейчас нет какой-либо продуманной концепции в отношении генеральной стратегии войны. В заключение Иден сказал, что будет иметь разговор с премьером по всему комплексу затронутых мной вопросов и, в частности, по вопросу о генеральной стратегии. Я не уверен, имеет ли и Черчилль какую-либо продуманную концепцию, исходящую из новой ситуации, созданной германской атакой на СССР (он ведь, как и все вообще англичане, большой эмпирик), но видно было, что и у Идена такой концепции, безусловно, нет.

Когда я уже собирался уходить, Иден стал благодарить меня за мое откровенное сообщение. Ему, как человеку, искренно стремящемуся к укреплению англо-советского союза, очень важно знать подлинные настроения советских кругов для того, чтобы вовремя принять меры для предупреждения каких-либо ненужных осложнений. «Имейте в виду, — с ударением прибавил Иден, — что и я, и премьер действительно хотим оказать СССР максимальную помощь. В силу разных причин это не всегда легко сделать. Но желание помогать у нас есть. А за политику прошлого правительства мы не считаем себя ответственными». Я ответил: «Если британское правительство действительно хочет укрепить советско-британский союз, то позвольте дать Вам один дружеский совет: не принимайте ответственных деклараций в середине Атлантического океана. Дело не в содержании декларации. Вчера я уже Вам говорил, что мы не имеем возражений против принципов, на которых построена декларация. Однако способ ее рождения кажется нам не соответствующим обстоятельствам. То, что произошло, создало впечатление, будто бы Англия и США воображают себя всемогущим господом богом, который призван[8] судить весь остальной грешный мир, в том числе и мою страну. На такой базе союз нельзя будет укрепить». Идеи страшно смутился и стал извиняться. По его словам, Черчилль, отправляясь в путь, не имел представления о том, что на свидании будет поднят вопрос о декларации. В этом вопросе инициатива принадлежит целиком Рузвельту. Когда он встретился с премьером, он вдруг вытащил из кармана проект декларации. Черчилль, конечно, не мог возражать против предложения Рузвельта. В результате родилась декларация из 8 пунктов, в окончательный текст которой, впрочем, английская сторона внесла несколько существенных редакционных поправок.

В конечном счете, я склонен думать, что наша реакция на декларацию плюс историю с созывом межсоюзнической конференции в Лондоне послужит британскому правительству хорошим уроком на будущее. 27.VIII.41 г. Майский»{162}.[9]

Майский вспоминал: «…B ответ на мое донесение о беседе с Иденом я совершенно неожиданно получил телеграмму за подписью И.В. Сталина! Такие вещи случались очень редко. Обычно со мной переписывались либо нарком В.М. Молотов, либо один из его заместителей, чаще всего А.Я. Вышинский. Телеграмма была из ряда вон выходящая.

Сталин писал в ней, что он одобряет мой демарш перед Иденом. Его особенно радует, что в своем разговоре с британским министром иностранных дел я сумел так хорошо передать те настроения, которые господствуют сейчас среди советских людей в связи с поведением английского правительства. Советская страна переживает очень тяжелый момент, и немедленная и активная помощь ее союзника чрезвычайно важна и необходима.

Помню, я долго держал в руках телеграмму Сталина и все думал и передумывал, чем бы я мог еще помочь моей Родине»{163}.

Сегодня мы можем сравнить изложение сталинской телеграммы в мемуарах советского посла в Лондоне с ее полным текстом: «Лондон, Советскому послу Майскому. Ваша беседа с Иденом о стратегии Англии полностью отражает настроения советских людей. Я рад, что Вы так хорошо уловили эти настроения. По сути дела Англопра (английское правительство. — Б.С.) своей пассивно-выжидательной политикой помогает гитлеровцам. Гитлеровцы хотят бить своих противников поодиночке, — сегодня русских, завтра англичан. Англия своей пассивностью помогает гитлеровцам. То обстоятельство, что Англия аплодирует нам, а немцев ругает последними словами, — нисколько не меняет дела. Понимают ли это англичане? Я думаю, что понимают. Чего же хотят они? Они хотят, кажется, нашего ослабления. Если это предположение правильно, нам надо быть осторожными в отношении англичан.

В последнее время наше положение на фронте ухудшилось в районе Украины и Ленинграда. Дело в том, что немцы, перебросили с запада на наш фронт последние тридцать дивизий. Это ухудшило наше положение. Я уже не говорю о том, что в бои против нас втянуто также 20 дивизий финнов и 22 дивизии румын. Теперь против нас стоит на фронте более 300 дивизий. Примечательно, что немцы игнорируют английскую опасность на западе и считают ее блефом. Потому-то они так уверенно и безнаказанно снимают с запада все сколько-нибудь годные дивизии. Откуда у немцев такая уверенность в пассивности англичан?

Если так будет продолжаться и англичане не расшевелятся, наше положение станет угрожающим. Выиграют ли от этого англичане? Я думаю, что проиграют.

Говоря между нами, должен сказать Вам откровенно, что если не будет создан англичанами второй фронт в Европе в ближайшие три-четыре недели, мы и наши союзники можем проиграть дело[10]. Это печально, но это может стать фактом. Сталин»{164}.[11]

Насчет последних 15 немецких дивизий, будто бы переброшенных Германией с Запада на Восточный фронт, Сталин ошибался. На самом деле в августе и сентябре 1941 года во Франции и Бельгии вермахт располагал 36 пехотными дивизиями. В сентябре здесь была сформирована и одна танковая дивизия — 22-я, взамен 2-й танковой, направленной на Восточный фронт для участия в генеральном наступлении на Москву{165}. Не было в конце августа у Германии и ее союзников более 300 дивизий на советско-германском фронте. Вермахт и СС располагали здесь 156 дивизиями, которые были подкреплены 18 финскими, 3 итальянскими, 17 румынскими и 2 словацкими дивизиями и 5 румынскими, 3 венгерскими и 1 словацкой бригадой. В сумме получается не более 200,5 дивизий, если считать за 1 дивизию 2 бригады{166}. В сентябре из Франции на Восток была переброшена 1 пехотная и 1 танковая дивизия, еще 1 танковая дивизия прибыла из Германии. До 15 дивизий, о которых писал Сталин, было, как видим, очень далеко.

Майский в мемуарах ничего не сказал ни о подозрениях Сталина насчет намерений англичан обескровить Советский Союз, ни, главное, о страхе Верховного Главнокомандующего проиграть войну, если немедленно не будет открыт второй фронт. Иосиф Виссарионович действительно боялся такого исхода, ведь о возможности поражения он сообщал Майскому не для передачи британской стороне, а строго «между нами». В свете вышесказанного становится понятно, что именно посол предложил сделать Сталину, чтобы добиться максимальной помощи со стороны англичан.

Иван Михайлович утверждает в мемуарах: «В конце концов в голове у меня сложился определенный план. Я обратился к Сталину с просьбой направить Черчиллю… послание и в нем поставить два вопроса: об открытии второго фронта во Франции и о снабжении Красной армии вооружением и военными материалами. Я предупредил Сталина, что по первому вопросу никаких практических результатов не будет, однако важно было все время напоминать англичанам о необходимости второго фронта. Зато по второму вопросу, судя по господствующим в Лондоне настроениям, есть шансы получить что-либо реальное»{167}.

В своем послании Черчиллю от 3 сентября 1941 года Сталин писал: «Относительная стабилизация на фронте, которой удалось добиться недели три назад, в последние недели потерпела крушение вследствие переброски на Восточный фронт 30–34 немецких пехотных дивизий и громадного количества танков и самолетов, а также вследствие большой активности 20 финских и 26 румынских дивизий. Немцы считают опасность на Западе блефом и безнаказанно перебрасывают с Запада свои силы на Восток… В итоге мы потеряли больше половины Украины и, кроме того, враг оказался у ворот Ленинграда… Все это привело к ослаблению нашей обороноспособности и поставило Советский Союз перед смертельной угрозой». Единственный выход из этого опасного положения Иосиф Виссарионович видел в том, чтобы «создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с Восточного фронта 30–40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября с. г. и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых и средних). Без этих двух видов помощи Советский Союз либо потерпит поражение, либо будет ослаблен до того, что потеряет надолго способность оказывать помощь своим союзникам своими активными действиями на фронте борьбы с гитлеризмом»{168}.

То, что Сталин сообщал строго для сведения посла, Майский посоветовал официально довести до британского премьера, чтобы стимулировать того к быстрейшей отправки в СССР боевой техники и предметов снабжения. Иван Михайлович прекрасно понимал, что открыть второй фронт в Европе в ближайшее время англичане не в состоянии. Он свидетельствует: «5 сентября в 11 часов утра я уже находился в кабинете Идена… Здесь же за длинным столом сидели все три начальника штабов в сопровождении экспертов… Иден предоставил слово начальникам штабов, и каждый из них по своей специальности сделал весьма обстоятельные сообщения, смысл которых сводился к тому, что Англия в настоящее время не в состоянии открыть второй фронт во Франции или на Балканах. Я прослушал внимательно эти сообщения и затем сказал, что передам их содержание своему правительству… Я был лишен возможности как-либо проверить слова начальников штабов, а свои сомнения в правильности их выводов я не мог обосновать конкретными данными и фактами.

Зато в вопросах снабжения мои собеседники — как Иден, так и начальники штабов, — были куда более оптимистичны. Они полагали, что смогут удовлетворить всю заявку Советского правительства, но с тем, что примерно половину этой заявки покроет Англия, а вторую половину — США… Выполнение своих поставок англичане обещали начать немедленно…»{169}

Правда, Майский при передаче послания немного переборщил. Во время беседы с ним Черчилля 4 сентября создалось впечатление, что Сталин может пойти на сепаратный мир: «Если Советская Россия будет побеждена, каким образом мы сможем выиграть войну? Майский в волнующих выражениях подчеркнул исключительную тяжесть кризиса, создавшегося на русском фронте, и его слова вызвали у меня сочувствие. Но когда я вдруг почувствовал в его призыве о помощи скрытую угрозу, я рассердился. Я сказал послу, которого знал много лет: «Вспомните, что еще четыре месяца назад мы, на нашем острове, не знали, не выступите ли вы против нас на стороне немцев. Право же, мы считали это вполне возможным. Но даже тогда мы были убеждены в нашей конечной победе. Мы никогда не считали, что наше спасение в какой-либо мере зависит от ваших действий. Что бы ни случилось и как бы вы ни поступили, вы-то не имеете никакого права упрекать нас»». А на следующий день британский премьер писал президенту Рузвельту: «Советский посол… говорил о серьезности положения и о том переломном значении, которое будет иметь наш ответ. Хотя ничего из сказанного им не дает повода для такого предположения, мы не могли избавиться от впечатления, что они, возможно, думают о сепаратном мире»{170}. Впрочем, как констатировал Майский: «Впечатление, создавшееся тогда у Черчилля от моих слов… было для нас даже полезно. Это заставило колеса британской политической и военной машины завертеться быстрее и, в частности, предоставить нам ленд-лиз»{171}.

В этом диалоге о втором фронте у каждой из сторон была своя правда. Сталин и Майский хотели любой ценой оттянуть немецкие дивизии с Восточного фронта, чтобы ослабить натиск на Красную армию и хоть немного уменьшить громадные советские потери. Черчилль и Идеи, в свою очередь, понимали, что крах СССР сделает невозможным британскую победу в войне в обозримом будущем, но одновременно сознавали, что обреченная на неудачу высадка во Франции и гибель там наиболее боеспособных дивизий поставит Англию на край пропасти.

Черчилль 5 сентября в телеграмме британскому послу в Москве Стаффорду Криппсу объяснил, почему открытие второго фронта в ближайшее время невозможно: «Все наши генералы убеждены в том, что это (высадка. — Б.С.) кончится только кровопролитными боями, в результате которых мы будем отброшены, а если нам удастся закрепиться на небольших плацдармах, то через несколько дней их все равно придется оставить. Побережье Франции укреплено до предела, и у немцев до сих пор еще больше дивизий на Западе, чем у нас в Великобритании, причем они располагают сильной поддержкой с воздуха. У нас нет такого количества судов, которое необходимо для переброски большой армий на Европейский континент, если только мы не растянем эту переброску на много месяцев (англичане тогда из находившихся в метрополии 39 дивизий, включая 5 бронетанковых, были в состоянии высадить во Франции всего 6 дивизий, которые не имели никаких шансов на успех в борьбе против германской группировки на Западе. — Б.С.). Отвлечение наших флотилий для выполнения подобной операции парализовало бы поддержку армий на Среднем Востоке и полностью прекратило бы наше судоходство в Атлантическом океане. Это могло бы привести к проигрышу битвы за Атлантику, а также к голоду и гибели Британских островов»{172}.

Советский Союз, как известно, смог устоять в 41-м и без второго фронта, хотя в сентябре и октябре последовали катастрофы под Киевом и Вязьмой, и в германском плену оказалось еще более 1,5 млн. человек. Не играл еще решающей роли и ленд-лиз, так как первые поставки прибыли в СССР только в конце года. Однако Сталин имел еще резервы. 18 октября, после разгрома войск западного направления, он направил телеграммы в Уральский, Сибирский и Приволжсклй округа, требуя подготовить к концу ноября для введения в бой имеющиеся там 40 дивизий{173}. У немцев же в тот момент резервов больше не было. Переброшенные с Востока свежие советские дивизии и обеспечили успех Красной армии в битве под Москвой. Ленд-лиз стал играть важную роль позднее, обеспечив возможности для роста производства вооружения и боевой техники в СССР и обретения Красной армией значительно большей мобильности.

СРАЖЕНИЕ ЗА КУРСК, ОРЕЛ И ХАРЬКОВ. СТРАТЕГИЧЕСКИЕ НАМЕРЕНИЯ И РЕЗУЛЬТАТЫ. КРИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ{174}

Битва на Курской дуге рассматривается в советской историографии как одно из трех главных решающих сражений Великой Отечественной войны (два других — Московское и Сталинградское). Оперативный и тактический аспекты Курской битвы изучены довольно хорошо{175}, но ее стратегическое значение характеризуется лишь в самых общих фразах в трудах, посвященных истории Восточного фронта Второй мировой войны. Цель данной работы — проанализировать стратегические намерения и результаты, достигнутые обеими сторонами во время сражения за Курск, Орел и Харьков.

Курская битва документирована сравнительно неплохо, значительно лучше, чем два других решающих сражения{176}. Советские историки изучают Курскую битву более объективно, поскольку официальная мифология войны утверждает, что только поворотный пункт — Сталинград, — как и победа под Москвой, были достигнуты без советского превосходства в людях и вооружении. В 1943 году преимущество, полученное немцами от внезапности нападения в 1941 году, практически сошло на нет, а советская промышленность достигла своей максимальной производительности после спада в первый год войны. Эти факты оказались очень полез™ для создания нового мифа — о триумфе советской политической системы и советского народа в Курской битве, третьей великой битве войны после Москвы и Сталинграда, в которой участвовало людей, танков и самолетов больше, чем в каком-либо другом сражении на Восточном фронте. Но для такого мифа очень важно не прояснять вопрос о стратегических намерениях и результатах.

И.В. Сталин в приказе от 23 февраля 1943 года поздравил Красную армию со сталинградской победой, но предупредил: глупо думать, что единственная задача Красной армии — преследовать немцев до западных границ и что «немцы покинут без боя хотя бы километр нашей земли»{177}. Также и в приказе от 1 мая 1943 года Сталин повторил, что «немецко-итальянский фашистский лагерь переживает тяжелый кризис и стоит перед своей катастрофой», но «это еще не значит, что катастрофа гитлеровской Германии уже наступила… Гитлеровская Германия и ее армия потрясены и переживают кризис, но они еще не разбиты. Было бы наивно думать, что катастрофа придет сама, в порядке самотека. Нужны еще два-три таких мощных удара с запада и востока, какой был нанесен гитлеровской армии последние 5–6 месяцев, для того, чтобы катастрофа гитлеровской Германии стала фактом»{178}.

Сталин был довольно-таки осторожен в своих прогнозах. В мае 1942 года он был куда более оптимистичен и призывал «добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск и освобождения советской земли от гитлеровских мерзавцев»{179}. Но крупные поражения Красной армии в Крыму и под Харьковом и ее отступление до Сталинграда и Кавказа заставили его быть осторожным в предсказаниях. Действительный ход событий показал, что не два или три, а более дюжины ударов, включая десять так называемых сталинских ударов 1944 года, потребовалось для германской капитуляции.

Первой работой, посвященной Курской битве, в советской историографии стала статья Н. Таленского «Орловская операция». Ее автор подчеркнул, что немецкое летнее наступление 1943 года началось очень поздно, 5 июля. Это было необычно для практики двух мировых войн{180}. Он цитировал заявление немецкого генерала К. Дитмара, что против принципов военной стратегии более выгодно уступить инициативу противнику и дождаться благоприятной возможности для удара. Кстати сказать, такова и была советская стратегия в Курской битве. Но в своей статье Таленский утверждал, что германское командование, вопреки мнению Дитмара, было заинтересовано в как можно более раннем начале своих наступательных операций, до того как начнется наступление союзников в Западной Европе. Задержку немецкого наступления на Курск он связывал с тяжелым поражением германской армии в Сталинградской битве. Таленский также полагал, что поражение немецких войск в Курской битве доказывает, что «военная мощь гитлеровской Германии ослаблена в такой мере, что 2–3 таких удара с востока и запада достаточно для ее разгрома»{181}. Здесь он фактически повторил сталинские слова. В этой же статье сам Сталин был назван основным архитектором советской победы в Курской битве{182}. Данный тезис был повторен И.В. Паротькиным, автором второй большой статьи о сражении на Курской дуге{183}. Он считал, что Сталинградская и Курская битвы сами по себе создали перелом в Великой Отечественной войне. Паротькин, как и Таленский, утверждал, что в ходе Курской битвы Красная армия показала, что «правильно организованная и проводимая оборона при наличии стойкости и высокого морального духа войск является непреодолимой для противника, как бы силен он ни был». Паротькин также заявил, что победа в Курской битве стала результатом блестящего взаимодействия пяти советских фронтов и что «в оборонительном сражении под Курском была истощена наступательная мощь двух основных немецких группировок и вновь созданы условия для перехода Красной армии в общее наступление». Он полагал, что «в ходе наступательных операций под Орлом и Харьковом, Красная армия показала высокую оперативную подготовку своего командного состава, умение его в сложных условиях успешно выполнять замыслы верховного главнокомандования». Паротькин утверждал, что в Курском сражении советские войска окружили и уничтожили несколько группировок противника{184}. Очевидно, что это заявление не соответствует истине.

Следует сказать, что Сталин оценивал исход Курской битвы как доказательство способности Красной армии наступать и зимой, и летом и выделял Сталинградскую и Курскую битвы как поворотные пункты войны. Он считал, что эти поражения поставили гитлеровскую Германию перед катастрофой{185}. Нетрудно заметить, что авторы первых статей о Курской битве просто повторяли сталинские формулы{186}.

Следует подчеркнуть, однако, что в советской мифологии войны Курская битва в первые годы часто заменялась битвой за Днепр. Так, только 180 солдат и офицеров получили звания Героев Советского Союза за сражение на Курской дуге, в то время как 2438 удостоились золотых звезд Героя за форсирование Днепра в октябре 1943 года{187}. Это породило в войсках особое выражение «днепровский герой», что означало героя второго сорта. Также в одной из первых статей, посвященных победе в Великой Отечественной войне, среди великих сражений была названа не Курская битва, а битва за Днепр (наряду с Московской, Сталинградской, обороной Ленинграда и взятием Берлина){188}. Возможно, это было вызвано очень тяжелыми потерями, которые понесла во время Курской битвы советская сторона, а также тем обстоятельством, что в ходе этого сражения так и не удалось ни одно окружение группировки противника.

В первой советской официальной истории Великой Отечественной войны, изданной в 6 томах, отдельная глава была посвящена Курской битве. Там утверждалось, что в апреле 1943 года Ставка, получив доклады командования Центрального и Воронежского фронтов, решила встретить ожидаемое немецкое наступление на Курский выступ хорошо подготовленной обороной и только после отражения германского удара начать советское наступление. План советского летнего наступления основывался на предложениях командования фронтов и Генерального штаба. Он предусматривал достижение линии «Смоленск — р. Сож — нижнее и среднее течение Днепра». Главный удар планировался на юго-западном направлении для освобождения Восточной (Левобережной) Украины и Донецкого бассейна. Было решено, что Красная армия, хотя и имеет достаточно сил для наступления, будет защищать Курский выступ от ожидаемого в скором будущем немецкого наступления, измотает силы противника и затем начнет свое собственное наступление{189}. В этом труде нет никаких цифр, характеризующих силы и средства Красной армии во время Курской битвы. Авторы преувеличили роль Н.С. Хрущева в этом сражении. В главе, посвященной Курской битве, его имя упоминается 10 раз, в отличие от единственного упоминания Сталина и троекратного — Г.К. Жукова. Авторы книги также нарисовали весьма идеализированную картину действий Красной армии в этой битве, ни разу не подвергнув критике принципиальные решения высшего командования.

Генерал С.М. Штеменко в своих мемуарах писал по поводу стратегических намерений советской Ставки, что командование Воронежского фронта предлагало сконцентрировать усилия к югу от Курска в направлении Харькова и Днепропетровска, а затем Кременчуга и Херсона. При благоприятных условиях войска могли бы достичь меридиана Черкассы — Николаев, создать угрозу границам балканских сателлитов Германии и разгромить группу армий «Юг». Но Ставка для будущего наступления предпочла центральное направление — на Харьков, Полтаву и Киев. В этом случае советское наступление могло нарушить взаимодействие между группами армий «Центр» и «Юг» и освободить Киев — важный политический и экономический центр{190}.Следует подчеркнуть, однако, что этот план, принятый Ставкой, в действительности не мог привести к окружению и уничтожению сильнейшей немецкой группы армий «Юг». Основное направление наступления в этом случае было слишком далеко от румынских нефтяных полей, крайне важных для военных усилий Германии. План наступления, одобренный Сталиным, приближал советские войска к германским границам, но в то же время расстояние до германской территории было гораздо больше, чем до Плоешти. Как кажется, причиной, из-за которой Сталин предпочел центральный вариант наступления южному, было политическое значение Киева, который он по соображениям престижа пытался до последнего удержать в 1941 году, даже ценой гибели целого фронта.

В 12-томной «Истории второй мировой войны, 1939–1945» советские историки повторили данное Штеменко описание двух стратегических планов, между которыми советское Верховное главнокомандование должно было сделать выбор весной 1943 года, не высказав никаких критических замечаний в адрес принятого варианта наступления на Киев{191}. Они также одобрили преднамеренный переход к обороне, принятый советской Ставкой. Он был назван свидетельством «творческого подхода советского Верховного Главнокомандования к решению стратегических задач войны». Авторы «Истории второй мировой войны» утверждали, что «переход в контрнаступление после того, как противник будет измотан в ходе бесплодных атак, позволял рассчитывать на гораздо большие успехи с меньшими потерями. Развитие событий подтвердило абсолютную правильность планов советского командования»{192}.

Результаты Курской битвы также традиционно оценивались как очень благоприятные для советской стороны. В «Краткой истории Великой Отечественной войны» утверждается, что в ходе Курской битвы «советские войска разгромили 30 вражеских дивизий, вермахт потерял около 500 тыс. солдат и офицеров, 1,5 тыс. танков, более 3,7 тыс. самолетов… Хребет немецко-фашистской армии был сломлен. Весь мир убедился в превосходстве Красной армии над вермахтом в боевом мастерстве, вооружении, стратегическом руководстве. Стратегическая инициатива прочно закрепилась за Вооруженными Силами СССР»{193}.

Один из основных советских военачальников, бывший заместитель Верховного Главнокомандующего маршал Г.К. Жуков считал, что принятое Ставкой решение отказаться от идеи советского упреждающего наступления было совершенно правильным. Но он критиковал решение фронтально атаковать Орловский выступ, не пытаясь окружить противника. Жуков полагал впоследствии, что советское наступление на Орел началось слишком рано, без надлежащей подготовки{194}. Бывший начальник советского Генерального штаба маршал A.M. Василевский также высказал мнение, что «разработка оперативно-стратегических задач была осуществлена удачно» и что в Курской битве советское военное искусство превзошло германское{195}. Генерал Н.Ф. Ватутин, командовавший в 1943 году Воронежским фронтом, был сторонником превентивного советского наступления. Он опасался, что Красная армия упустит летнее время, благоприятное для наступательных действий{196}. Бывший командующий Степным (резервным) фронтом маршал И.С. Конев критиковал использование двух армий своего фронта в оборонительной операции. Он считал, что было бы лучше использовать весь Степной фронт для большого наступления{197}.

Стратегические планы германского верховного командования критически анализировались в советской историографии. Наиболее объективное описание их дано В.И. Дашичевым в составленном им сборнике немецких документов Второй мировой войны. Он подчеркивает, что основной целью операции «Цитадель» было истощить силу советского летнего наступления и захватить стратегическую инициативу. В то же время маневренная оборона германских войск на Востоке, предложенная фельдмаршалом Э. фон Манштейном, была отвергнута как из-за нежелания Гитлера оставлять территории Донецкого бассейна, так и из-за недостатка горючего и боеприпасов{198}.

Советские источники признают некоторые ошибки советского Верховного командования во время Курской битвы. Например, маршал К.К. Рокоссовский, бывший командующий Центральным фронтом, в своих мемуарах критиковал планирование и проведение операции против Орловского выступа, когда советские войска действовали разрозненно. Он считал, что лучше было бы. нанести только два удара на Брянск с севера и юга с соответствующей перегруппировкой Западного и Центрального фронтов. Но операция началась чересчур поспешно, и немецкие войска были только вытеснены из Орловского выступа, но не разгромлены. Кроме того, Ставка не приняла во внимание, что немецкие войска, оборонявшие Орловский выступ, были усилены дивизиями, участвовавшими в «Цитадели»{199}.

Но ни один из советских генералов и историков никогда не критиковал саму мысль о том, что результаты Курской битвы были очень благоприятны для советской стороны, а решение уступить инициативу наступления вермахту — правильным. Тем не менее объективный анализ показывает, что решение обороняться вместо того, чтобы наступать на Курской дуге, было ошибкой советской Ставки и командующих фронтами. Во-первых, соотношение сил и средств на Курском выступе было в пользу советской стороны уже 10 апреля 1943 года. В то время Красная армия, согласно советским подсчетам, имела здесь 958 тыс. человек личного состава, 11 965 орудий и минометов, 1220 танков и самоходных орудий и 1130 боевых самолетов по сравнению с примерно 700 тыс. человек личного состава, 6000 орудий и минометов, 1000 танков и штурмовых орудий и 1500 боевых самолетов с германской стороны. Кроме того, советские войска резервного фронта (Степного военного округа) неподалеку от Курской дуги насчитывали 269 000 солдат и офицеров, 7406 орудий и минометов, 120 танков и самоходных орудий и 177 боевых самолетов. В то же время все советские резервы на советско-германском фронте исчислялись в 469 000 солдат и офицеров, 8360 орудий и минометов, 900 танков и самоходных орудий и 587 боевых самолетов, по сравнению с немецкими резервами в 60 000 солдат и офицеров, 600 орудий и минометов, 200 танков и штурмовых орудий (боевых самолетов не было вовсе). Численность германских резервов практически не изменилась вплоть до начала Курской битвы{200}.

Реальное соотношение на Курской дуге перед 10 апреля 1943 года было 1,8:1 по личному составу, 3,2:1 по артиллерии, 1,3:1 по танкам и самоходным орудиям (во всех случаях в пользу советской стороны). В авиации немцы формально имели превосходство в соотношении 1,1:1, но, принимая во внимание более 400 боевых самолетов в советских резервах помимо резервного фронта, а также авиацию дальнего действия и ПВО страны, которые впоследствии были использованы в Курской битве, советская авиация в районе Курского выступа в действительности могла рассчитывать на численное превосходство над люфтваффе.

В начале июля немецкие войска, развернутые для осуществления «Цитадели», насчитывали 900 000 солдат и офицеров, 10 000 орудий и минометов, 2700 танков и штурмовых орудий и 2050 боевых самолетов по сравнению с 1 910 000 солдат и офицеров, 30 880 орудий и минометов, 5130 танков и самоходных орудий и 3200 боевых самолетов Воронежского, Степного и Центрального фронтов. Кроме того, советская сторона располагала авиацией дальнего действия и ПВО страны, которая практически вся была использована в Курской битве. Соотношение сил было практически таким же, как и в апреле: 2,1:1 по личному составу, 3,1:1 по артиллерии, 1,9:1 по танкам и самоходным орудиям и 1,5:1 по боевым самолетам{201}. Советское количественное превосходство по танкам и самолетам даже возросло. Но в апреле советская сторона имела также качественное превосходство, поскольку советские Т-34 и KB технически превосходили немецкие танки прежних образцов: Т-III, T-IV и др. Только в июле вермахт получил новые «тигры» и «пантеры», которые превосходили советские танки. Также новые немецкие самолеты «ФВ-190А» и «Хеншель-129» обеспечили качественное превосходство в авиации.

Общеизвестно, что Гитлер откладывал «Цитадель», поскольку хотел располагать значительным числом новых танков и самолетов перед началом наступления. Он не был уверен в успехе. Г. Гудериан свидетельствовал, что на совещании 10 мая он пробовал убедить Гитлера отказаться от плана наступления на Курск из-за больших трудностей его осуществления. Гудериан отверг мнение В. Кейтеля, что немцам следует атаковать по политическим соображениям, и заметил, что «миру совершенно безразлично, находится ли Курск в наших руках или нет». Гитлер ответил, что, когда он думает об этом наступлении, то испытывает сильную боль в животе{202}. Быть может, Гитлер не слишком верил в успех «Цитадели» и откладывал ее проведение столько, сколько мог, поскольку таким образом он отдалял и неизбежное советское наступление, которое было практически невозможно отразить. Кстати сказать, германская разведка еще в конце апреля сделала правильный прогноз возможного развития событий:

«Руководство красных сумело так провести ясно выраженную подготовку крупной наступательной операции против северного фланга группы армий «Юг» в направлении Днепра.., что оно до ее начала свободно в своих решениях и путем сохранения достаточных оперативных резервов может не принимать окончательного решения о проведении этой операции до последней минуты точного определения срока немецкой атаки… После того как поступят новые… сведения, не исключено, что противник разгадает подготовку к наступлению… сперва выждет и будет все время усиливать свою готовность к обороне, имея в виду достижение своих наступательных целей при помощи ответного удара… Нужно считаться со все увеличивающимися силами противника и с тем, что противник достиг уже высокой готовности против возможных атак немцев»{203}.

Тем не менее советское наступление на Орел и Харьков не было успешным. Германские войска не были разгромлены, а советские потери как во время наступательных, так и оборонительной операции были гораздо больше немецких. Сравнение потерь обеих сторон помогает нам оценить результаты сражения.

Официальные цифры советских людских потерь и потерь в танках и самолетах в период Курской битвы были опубликованы только в 1993 году{204}. Германские же потери были преувеличены советскими историками в несколько раз задолго до того. По их оценке, немецкие потери составили около 500 тыс. солдат и офицеров, 1500 танков и штурмовых орудий и более 3700 самолетов{205}. Эти цифры очень далеки от действительности. Немецкие потери в живой силе на всем Восточном фронте, согласно информации, предоставленной верховному командованию вермахта (ОКВ), в июле и aBiycre 1943 года составили 68 800 убитыми, 34 800 пропавшими без вести и 434 000 ранеными и больными{206}. Немецкие потери на Курской дуге можно оценить в 2/3 от потерь на Восточном фронте, поскольку в этот период ожесточенные бои происходили также в Донецком бассейне, в районе Смоленска и на северном участке фронта (в районе Мги). Таким образом, германские людские потери в Курской битве можно определить примерно в 360 000 убитых, пропавших без вести, раненых и больных, но никак не в 500 000. Потери люфтваффе тоже были гораздо ниже. В июле и августе 1943 года, согласно данным источников из Германского военного архива во Фрайбурге, потери на Востоке составили только 1030 самолетов, и даже на всех театрах общие потери достигали не более чем 3213 боевых машин{207}. Таким образом, советская цифра в 3700 самолетов противника, уничтоженных в Курской битве, совершенно абсурдна. Эта цифра основывается на донесениях советских авиационных командиров военного времени{208},[12] где потери противника преувеличивались в несколько раз.

Первые, основанные на документах публикации, содержащие официальные цифры советских военных потерь в живой силе и боевой технике, появились только через 48 лет после окончания Второй мировой войны. Авторы книги «Гриф секретности снят» утверждают, что советские потери в ходе Курской оборонительной операции составили 70 330 убитыми и пропавшими без вести, и 107 517 ранеными и больными. Потери в Орловской наступательной операции они определяют в 112 529 убитых и пропавших без вести и 317 361 раненых и больных. В Белгородско-Харьковской наступательной операции советские войска также потеряли 71611 человек убитыми и пропавшими без вести и 183 955 — ранеными и больными{209}. Но все эти цифры, очевидно, неверны. Например, все потери Центрального фронта в период Курской оборонительной операции с 5 по 11 июля составили будто бы 33 897 солдат и офицеров. К 5 июля этот фронт насчитывал 738 000 человек личного состава. Учитывая цифру общих потерь, 12 июля Центральный фронт должен был насчитывать около 704 000 солдат и офицеров, тогда как в действительности численность его войск на это число составила лишь 645 300 человек. За этот период времени состав фронта изменился очень незначительно: убыли две стрелковые бригады и прибыла одна танковая бригада{210}. За счет этого численность войск Центрального фронта могла сократиться не более чем на 5–7 тыс. человек. К тому же очень вероятно, что за время Курской оборонительной операции фронт получил маршевые пополнения[13]. С учетом всех этих обстоятельств, общие потери войск Центрального фронта в период с 5 по 12 июля можно оценить примерно в 90 000 офицеров и солдат, но никак не в 33 897 человек.

Также и потери Воронежского фронта преуменьшены в 2,5–3 раза. Е.И. Смирнов, бывший начальник Главного военно-санитарного управления Красной армии утверждал, что во время Курской оборонительной операции с 5 по 18 июля две армии Воронежского фронта, 6-я и 7-я гвардейские, только ранеными потеряли 23 332 человека и что более одной трети всех раненых поступило из этих двух армий. Он также пишет, что в такой же операции потери Воронежского фронта больными составили более 13% от его суммарных потерь ранеными и больными{211}. Учитывая это, потери всего Воронежского фронта в период с 5 по 18 июля ранеными и больными можно оценить примерно в 83 000 человек. Однако авторы книги «Гриф секретности снят» утверждают, что потери войск этого фронта даже за более длительный период с 5 по 23 июля составили только 46 350 раненых и больных{212}. Я полагаю, что к 23 июля потери Воронежского фронта ранеными и больными могли достичь 90 000 человек и что официальные советские цифры в данном случае преуменьшены примерно вдвое[14]. Преуменьшенными кажутся и безвозвратные потери Воронежского и Степного фронтов в период с 5 по 23 июля, определенные в 54 994 убитых и пропавших без вести. Э. фон Манштейн утверждает, что, согласно документам группы армий «Юг», во время наступления на Курск с южного направления немцы взяли 34 000 пленных{213}. Г.А. Колтунов и Б.Г. Соловьев пишут, что во время оборонительной операции 6-я гвардейская армия потеряла около 30 000 убитых и раненых{214}. Если сопоставить эту цифру с данными Е.И. Смирнова о 12 810 раненых в этой армии в период с 5 по 18 июля{215}, то число погибших в ее составе можно оценить минимум в 15 000 человек (без учета пропавших без вести). Манштейн, основываясь на информации разведки и боевых донесений немецких частей, оценивает советские потери на южном фасе Курского выступа в период германского наступления в 34 000 пленных и по меньшей мере в 17 000 убитых и 34 000 раненых{216}. В действительности он даже преуменьшает потери Красной армии. Мы предполагаем, что потери 6-й гвардейской армии убитыми в ходе оборонительной операции составили примерно ту же часть в потерях всего Воронежского фронта, что и ее потери ранеными по отношению к потерям фронта, т.е. около одной шестой. Тогда потери убитыми всего Воронежского фронта в период Курской оборонительной операции можно оценить примерно в 45 000 солдат и офицеров. Известно, что одна только 5-я гвардейская танковая армия Степного фронта во время оборонительного сражения потеряла более 14 000 человек{217}. Потери 5-й гвардейской общевойсковой армии этого же фронта, также участвовавшей в оборонительном сражении, наверняка были еще большими (из-за большей численности личного состава). В этом случае цифры потерь Степного фронта в Курской оборонительной операции, приведенные в книге «Гриф секретности снят», — 27 452 убитых и пропавших без вести и 42 606 раненых и больных, возможно, близки к истинным{218}. Мы предполагаем, что около одной трети пленных, захваченных немцами на южном фасе Курской дуги до 23 июля, были солдаты и офицеры Степного фронта. Потери всех советских войск, оборонявших Курск с юга, можно оценить в 34 000 пленных, около 60 000 убитых и 133 000 раненых и больных (в том числе раненых — около 116 000). Эти цифры представляются нам более близкими к истине, чем те, что фигурируют в книге «Гриф секретности снят». Войска немецкой группы армий «Юг», возглавляемой Манштейном, в наступлении против Курского выступа с 5 по 23 июля потеряли около 3300 человек убитыми и без вести пропавшими и 17 420 — ранеными{219}.

Советские потери превысили германские в соотношении 7:1.

Потери Центрального фронта во время Курской оборонительной операции могут быть оценены, как уже говорилось, примерно в 90 000 убитых, пленных, раненых и больных. Потери немецкой 9-й армии, атаковавшей войска 9-го фронта, к 13 июля составляли до 20 000 убитых, пропавших без вести и раненых, как фельдмаршал Г. фон Клюге, командовавший группой армий «Центр», докладывал на совещании, состоявшемся в тот день у Гитлера (этот доклад цитируется Манштейном){220}. В этом случае соотношение потерь составит больше, чем 4:1 в пользу вермахта.

Официальные советские цифры потерь во время Белгородско-Харьковской наступательной операции в период с 3 по 23 августа тоже абсолютно неверны. Численность двух фронтов, Воронежского и Степного, на начало операции оценивается в 1 144 000 солдат и офицеров в составе 50 стрелковых дивизий, 11 танковых и механизированных корпусов и 5 танковых бригад. Потери во время этой операции составили будто бы 255 566 убитых, пропавших без вести, раненых и больных{221}. Но в начале следующей, Черниговско-Полтавской наступательной операции, которая началась 26 августа, в двух фронтах осталось только 1 001 700 солдат и офицеров, теперь уже в составе 72 стрелковых дивизий, 5 воздушно-десантных дивизий, 9 танковых и 4 механизированных корпусов и 6 танковых бригад{222}. Кажется совершенно невероятным, чтобы вновь прибывшие 22 стрелковые и 5 воздушно-десантных дивизий, 1 танковый и 1 механизированный корпуса и 1 танковая бригада смогли компенсировать убыль только 113 тыс. из общей суммы потерь более чем в 255 тыс. человек. В то время советская стрелковая дивизия обычно насчитывала около 7000 солдат и офицеров (в июле 1943 года ее штатная численность составляла 9435 человек), танковый корпус — около 11 000, а механизированный корпус — около 15 000 солдат и офицеров{223}. Численность всех новоприбывших соединений мы можем оценить приблизительно в 250 000, учитывая здесь численность штабов стрелковых корпусов и частей корпусного подчинения. Кроме того, во время Белгородско-Харьковской наступательной операции армии Воронежского и Степного фронтов получили сильные маршевые пополнения. Так, после 3 августа, но еще до начала атаки на Харьков 69-я армия была пополнена 20 000 солдат и офицеров, а 53-я и 7-я гвардейская — 15 000{224}. Общую численность маршевых пополнений, поступавших во все армии и корпуса двух фронтов в период с 3 по 26 августа, можно оценить в 100 000 человек. С учетом маршевых пополнений и новоприбывших соединений общие потери Воронежского и Степного фронтов мы определяем примерно в 500 000 солдат и офицеров.

Потери советских войск в Орловской наступательной операции в период с 12 июля по 18 августа можно оценить примерно в 860 000 человек, вдвое больше, чем в книге «Гриф секретности снят», поскольку, как мы видели выше, потери в Курской оборонительной операции были занижены в этом источнике наполовину. Суммарные потери советских войск во время их наступательных операций в ходе Курской битвы мы исчисляем приблизительно в 1 360 000 убитых, пленных, раненых и больных. Немецкие потери можно оценить примерно в 310 000 солдат и офицеров (из оценки потерь за весь период сражения в 360 000 человек 40 000 погибших, пропавших без вести и раненых и 10 000 больных — германские потери в ходе наступления на Курск). Соотношение потерь оказывается примерно 4,4:1, т.е. менее благоприятным для германской стороны, чем во время наступления на Курск, когда оно было близко к 7:1, особенно за счет успешных действий группы армий «Юг» под руководством Манштейна. За все время битвы советские потери достигли примерно 1 677 000 убитых, пленных, раненых и больных по сравнению примерно с 360 000 у вермахта. Кстати сказать, советские потери ранеными в июле и августе 1943 года достигли своего максимума за весь период Великой Отечественной войны{225}, в основном за счет потерь в Курской битве.

Официальные цифры советских потерь боевых самолетов в ходе Курской битвы также значительно занижены. Авторы книги «Гриф секретности снят» утверждают, что безвозвратные потери советской авиации в Курской оборонительной операции составили 459 машин{226}. Однако из другого советского источника видно, что советские ВВС за время этой операции безвозвратно потеряли около 1000 самолетов только в воздушных боях, без учета тех машин, что были уничтожены на аэродромах или сбиты зенитной артиллерией{227}. Истинные потери в боевых самолетах по официальным публикациям преуменьшены более чем вдвое. Можно предположить, что официальные данные о потерях советской авиации в Курской битве преуменьшают действительные приблизительно в той же пропорции. Таким образом, потери в Белгородско-Харьковской и Орловской наступательных операциях можно оценить соответственно, по минимуму, в 300 и 2000 машин, по сравнению с официальными 153 и 1014.{228} Потери люфтваффе в этом сражении мы оцениваем приблизительно в 2/3 от всех потерь, понесенных на Восточном фронте за июль и август, т.е. примерно в 700 самолетов. Соотношение потерь составляет по меньшей мере 4,7:1. Кстати говоря, полученная по нашей оценке цифра потерь советской авиации — 3300 машин — очень близка к советской цифре безвозвратных потерь люфтваффе в Курской битве — 3700 машин.

Следует сказать, что немецкая оценка потерь советской авиации, сделанная еще в ходе Курской битвы, была довольно-таки правильной, вопреки мнению известного австралийского военного историка Дж. Джукса, что эта оценка в несколько раз преувеличивала действительные потери. Согласно Военному дневнику германского верховного командования (ОКВ), в период с 5 по 10 июля летчики люфтваффе сбили 1269 советских самолетов, потеряв только 62 своих{229}.

Главными причинами столь разочаровывающего для советской стороны соотношения потерь в самолетах были недостаток боевой подготовки у пилотов, нехватка горючего и качественное преимущество немецких машин. Вплоть до лета 1943 года советские истребители барражировали над полем боя не на максимальной, а на наиболее экономичной скорости{230}. Немцы обладали также преимуществом в тактике использования авиации и в оперативном руководстве военно-воздушными силами и обычно концентрировали почти все имеющиеся самолеты в решающих пунктах.

Советские безвозвратные потери танков и самоходных орудий во время Курской битвы составили 6064 машины{231}. Эту цифру подтверждают данные о безвозвратных потерях танков и самоходных орудий в советских танковых армиях в ходе отдельных операций этой битвы{232}. Эти потери в 4 раза превышают германские, даже если мы возьмем традиционную советскую оценку (скорее всего, завышенную) в 1500 уничтоженных танков и штурмовых орудий противника. Столь неблагоприятное для Красной армии соотношение потерь можно объяснить как качественным превосходством новых немецких танков, так и превосходством германского командования в использовании и управлении танковыми войсками. Как признает советский источник, немецкие командиры использовали танки в компактных группировках и наносили удары в заранее выбранных направлениях. Тот же источник утверждает, что новые немецкие «тигры» и «пантеры» превосходили советские Т-34 «по ряду важнейших боевых показателей»{233}. Еще одной причиной был сравнительно низкий уровень подготовки советских экипажей, особенно механиков-водителей, которые вплоть до конца 1942 года имели практику вождения от 5 до 10 часов, тогда как для уверенного управления танком необходимый минимум составлял 25 часов{234}.

Добавим также, что советское производство танков в 1943 году не было таким высоким, каким оно показано в советских источниках. Согласно H.A. Вознесенскому, советские ресурсы броневой стали увеличились на 350 тыс. т за первые два с половиной года войны{235}. К началу войны запасы проката черных металлов были недостаточны и даже не могли обеспечить работу промышленности в течение шести месяцев, что составляло необходимый мобилизационный запас{236}. В 1942 году производство бронестали в Восточных районах страны (где в то время оно только и существовало) превысило в 1,8 раза все советское производство 1940 года{237}. Но в 1940 году производство танков в СССР составляло менее 10 тыс. машин, в основном — легких танков. В этом случае довоенные советские запасы броневой стали никак не могли превышать 50 000 т. Следовательно, советская военная экономика за первые 2^1/2 года войны не могла использовать больше, чем 400 000 т броневой стали. Однако, согласно официальным данным, с начала войны и до конца 1943 года было произведено около 53 000 танков и самоходных орудий, в том числе не менее 30 000 Т-34.{238} Принимая во внимание, что броня одного танка Т-34 весила 15–20 т (полный боевой вес его различных моделей составлял от 28,5 до 30,9 т), производство одних только «тридцать четверок» требовало в этот период не менее 450 000 т бронестали, т.е. больше, чем ее имелось в распоряжении промышленности. Советские безвозвратные потери танков и самоходных орудий в 1943 году достигли 23 500{239}.[15] Советское танковое производство в 1943 году составило 24 100 машин{240}, а с поставками по ленд-лизу в 1943 году — 3123{241}. Но на 1 января 1943 года Красная армия на советско-германском фронте располагала 13 176 танками и самоходными орудиями{242}, а к 1 января 1944 года — только 5254{243}. Реальный дефицит танков в этом случае составил около 11 600 машин. Этот дефицит можно объяснить только сознательным искажением данных о советском производстве танков, которое было преувеличено примерно вдвое{244}. Мы полагаем, что оценка среднемесячного советского производства не менее чем в 1500 танков и самоходок для второй половины 1943 года, сделанная немецкой разведкой и приведенная в мемуарах Манштейна{245}, близка к действительности. При этом к собственно советскому производству надо приплюсовать еще поставки по ленд-лизу.

Результаты Курской битвы были довольно-таки разочаровывающими для Советского Союза в плане соотношения потерь. Германское превосходство в области военного искусства оказалось безусловным. Возможное начало советского наступления ранее германского, еще в мае, дало бы лучшие шансы на успех, чем в действительности начавшаяся в июле — августе атака на Орел и Харьков. Во-первых, в мае у немцев еще не было новых танков и самолетов, и поэтому они не обладали тогда качественным превосходством в вооружении. Во-вторых, удары Красной армии в июле и августе были направлены на участки фронта, соседние с теми, на которых ранее наступали на Курск германские ударные группировки, так что, когда немецкое наступление было остановлено, командование вермахта смогло быстро перебросить значительные силы по внутренним операционным линиям в ненадежные сектора фронта. Оптимальным вариантом для советской стороны при проведении операций на Курской дуге была бы концентрация усилий основных наступающих группировок соответственно на крайнем северном основании Орловского плацдарма (к западу от Кром, как предлагали Жуков и Рокоссовский) и на крайнем южном основании Харьковского плацдарма. Успех советских ударных группировок скорее всего привел бы к глубокому обходу немецких войск, что вынудило бы немецких генералов к быстрому отступлению от сильно укрепленных позиций в районе Орла и Харькова и к отказу от наступления на Курск. В действительности так и произошло: «Цитадель» была прекращена после начала советской атаки на Орловский плацдарм, а когда 17 июля началось советское наступление в Донбассе, немцы окончательно отказались от надежды на возобновление операции. Кроме того, на последней стадии германское командование стало рассматривать «Цитадель» только как средство истощения сил противника{246}. Войска советского Центрального фронта были значительно ослаблены в ходе немецкого наступления на Курск и не имели времени для перегруппировки и подготовки глубокого флангового удара. Однако советское командование не могло откладывать атаку Брянского и Западного фронтов, поскольку войска на Курском выступе под сильным германским давлением попали в трудное положение. Начало наступления Воронежского и Степного фронтов было отложено до 3 августа, так как тыловые службы не были готовы, а войска понесли тяжелые потери в людях и боевой технике во время наступления группы армий Манштейна. Советские войска, несмотря на свое превосходство в людях и вооружениях в 2–3 раза, практически подчинились воле противника и вынуждены были атаковать в тех ректорах фронта, где немцам было легче всего обороняться, исходя из диспозиции германских сил.

В случае более раннего советского наступления в мае соотношение потерь, конечно, было бы все равно не в пользу Красной армии. Высокий уровень потерь советских войск был следствием коренных внутренних пороков коммунистической тоталитарной системы. Но тогда, в мае, соотношение потерь могло бы быть лучше для советской стороны, чем оно оказалось в ходе Курской битвы в действительности. Советские войска смогли бы к концу летне-осенней кампании 1943 года значительно дальше продвинуться на Запад, приблизив, таким образом, окончание войны.

Образ действий, избранный германским верховным командованием, оказался наиболее оптимальным в существовавших условиях. В тактическом и до некоторой степени в оперативном отношении вермахт выиграл Курскую битву. Но превосходство Красной армии в людских и материальных ресурсах было столь подавляющим, что для немецкой стороны невозможно было выиграть сражение за Курск полностью в оперативном и особенно в стратегическом отношении.

БЫЛИ ЛИ РУССКИЕ В НОРМАНДИИ В ДЕНЬ «Д»?

АЛЕКСАНДР БУШКОВ И ГЕОРГИЙ ЧАПЛИН

В книге известного автора фантастических и детективных романов Александра Бушкова «Россия, которой не было» (М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997), посвященной проблемам российской истории, мы находим одну любопытную легенду: «Однажды мне встретился человек, утверждавший, что он участвовал в высадке союзников во Франции… Под командованием американского генерала Риджуэя находилась отдельная бригада советской морской пехоты в количестве пятисот человек. Вместе с американцами она прошла до Эльбы, а впоследствии по приказу Сталина все «повидавшие Запад» были разосланы по северным лагерям — правда, в качестве не зэков, а офицеров охраны, которых до самой смерти Сталина не выпускали на Большую землю» (с. 531).

Рассказ выглядит фантастическим, хотя и в духе эпохи, когда многие генералы и офицеры Красной армии, встречавшиеся с союзниками на Эльбе, вскоре познакомились с ГУЛАГом. Но, может быть, какое-то рациональное зерно здесь есть? Ответ на этот вопрос неожиданно нашелся на страницах первого выпуска альманаха «Белая гвардия» (М.: Посев, 1997) в статье В. Юшко «Награждение орденом Св. Георгия и Георгиевским оружием в русских войсках Северной области в 1919 году». Здесь мое внимание привлекла биография одного из георгиевских кавалеров: «Чаплин Георгий Ермолаевич — капитан 1-го ранга. Родился 5 апреля 1886 года в Санкт-Петербурге, происходил из древнего дворянского рода… Во время Великой войны 1914-1917 годов за боевые подвиги был награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. и Георгиевским оружием, произведен в капитаны 2-го ранга и закончил войну в должности помощника начальника оперативной части штаба Балтийского флота. После Октябрьского переворота Георгий Ермолаевич с небольшой группой офицеров в начале 1918 года отправился на север России и участвовал в подготовке и проведении антибольшевистского переворота в Архангельске в ночь на 2 августа 1918 года… 31 июля 1919 года был назначен Командующим речными и озерными флотилиями Северной области и произведен в капитаны 1-го ранга. За боевые отличия Чаплин был награжден британским орденом «За выдающиеся заслуги». После эвакуации он оказался в Лондоне, где состоял представителем Русского Общевоинского Союза в Великобритании. С началом Второй мировой войны вступил в британскую армию майором и участвовал в возведении укреплений на берегах Шотландии, а затем получил в командование саперный батальон. С ним майор Чаплин высаживался в Нормандии и участвовал в освобождении Бельгии. После войны он короткое время командовал военной школой в Глазго, а затем в чине полковника вышел в отставку. Умер Г.Е. Чаплин в Лондоне 1 февраля 1950 года» (С. 27).

Вот ведь как получилось — действительно, были русские в Нормандии в рядах союзных войск. Очень может быть, что каперанг Чаплин привлек-таки в свой батальон несколько русских эмигрантов. Но уж конечно не пятьсот человек. И умер Георгий Ермолаевич вполне благополучным британским военным пенсионером, счастливо избежав ГУЛАГа и «расстрельной» стенки.

РОЛЬ ЛЕНД-ЛИЗА В СОВЕТСКИХ ВОЕННЫХ УСИЛИЯХ, 1941–1945 гг.{247}

Роль западных поставок в годы Великой Отечественной войны традиционно умаляется советской историографией еще со времен начала «холодной войны». Так, в книге H.A. Вознесенского «Военная экономика СССР в период Отечественной войны» о ленд-лизе западных союзников вообще не было сказано ни слова (говорилось лишь, что все западные поставки составляли 4% от советского производства), а недавний союзник по антигитлеровской коалиции именовался: «Ожиревший на народной крови в период второй мировой войны монополистический капитализм Соединенных Штатов Америки», который «теперь стоит во главе империалистического и антидемократического лагеря и стал застрельщиком империалистической экспансии во всех частях света»{248}. И в 80-е годы роль ленд-лиза хотя и признавалась, но всячески умалялась советскими историками. А в «Краткой истории» Великой Отечественной войны отмечается, что «СССР действительно получил во время войны по ленд-лизу некоторые виды вооружения, а также важные для народного хозяйства машины, оборудование, материалы, в частности, паровозы, горючее, средства связи, различные виды цветных металлов и химикатов. Существенной помощью явилась, например, поставка США и Англией 401 400 автомобилей. Однако в целом эта помощь не была сколько-нибудь значительной и никак не могла оказать решающего влияния на ход Великой Отечественной войны». Далее авторы утверждают, что по отношению к советскому производству иностранные поставки составили: по артиллерийским орудиям всех систем — 1,9%, по танкам — 7%, по боевым самолетам — до 13%, а в автомобильном парке Красной армии импортных автомашин в 1943 году было 5,4%, а в 1944 году — 19%. Общий же объем союзных поставок будто бы составил около 4% советского военного производства{249}. Как будет показано ниже, данные о доле ленд-лиза в советском военном производстве скорее всего занижены за счет завышения объемов производства отдельных видов вооружения и боевой техники в СССР.

Принижение роли западных поставок в советских военных условиях было направлено в первую очередь на утверждение мифа об «экономической победе социализма» в Великой Отечественной войне и о превосходстве советской военной экономики над военными экономиками капиталистических стран, не только Германии, но и Великобритании и США. Лишь после 1985 года в советских публикациях стали попадаться иные оценки союзной помощи. Так, маршал Г.К. Жуков в послевоенных беседах с писателем K.M. Симоновым заявил: «Говоря о нашей подготовленности к войне с точки зрения хозяйства, экономики, нельзя замалчивать и такой фактор, как последующая помощь со стороны союзников. Прежде всего, конечно, со стороны американцев, потому что англичане в этом смысле помогали нам минимально. При анализе всех сторон войны это нельзя сбрасывать со счетов. Мы были бы в тяжелом положении без американских порохов, мы не могли бы выпускать такое количество боеприпасов, которое нам было необходимо. Без американских «студебеккеров» нам не на чем было бы таскать нашу артиллерию. Да они в значительной мере вообще обеспечивали наш фронтовой транспорт. Выпуск специальных сталей, необходимых для самых разных нужд войны, был тоже связан с рядом американских поставок». При этом Жуков подчеркивал, что «мы вступили в войну, еще продолжая быть отсталой в промышленном отношении страной по сравнению с Германией»{250}. Достоверность передачи К. Симоновым этих бесед с Жуковым, состоявшихся в 1965–1966 годах, подтверждается высказываниями Г. Жукова, зафиксированными в результате прослушивания органами безопасности в 1963 году: «Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… У нас не было взрывчатки, пороха. Не было, чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали! Разве мы могли бы быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью? А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии»{251}.

В отличие от советской, в американской историографии роль ленд-лиза всегда получала адекватное отражение как решающий фактор в способности Советского Союза продолжать войну. Наиболее фундаментально военно-экономическая роль американской помощи СССР освещена в вышедшей в 1969 году монографии американского исследователя Роберта X. Джоунса{252}-Однако он лишен был возможности показать долю американских и британских поставок в производстве отдельных видов жизненно важной продукции в СССР из-за отсутствия данных о советском производстве, хотя и смог привести весьма подробную номенклатуру поставок по ленд-лизу. Значение американского ленд-лиза и поставок из Великобритании и Канады для советской военной экономики прежде всего с точки зрения ее сбалансированности рассматривает также британский исследователь Марк Харрисон в монографии, опубликованной в 1985 году{253}. Однако он ведет анализ по значительно меньшей номенклатуре продукции, чем Роберт X. Джоунс, и находится под сильным влиянием теории народнохозяйственных балансов, разработанной В. Леонтьевым не без воздействия опыта советского народнохозяйственного планирования. М. Харрисон производит расчеты главным образом по вооружению и боевой технике и, как правило, без подразделения общих показателей на конкретную номенклатуру продукции (нефтепродукты в целом, а не конкретные виды горючего; прокат в целом, а не отдельные виды проката, и т. п.), что делает ситуацию более благоприятной для советской экономики, чем она была в действительности. В нашей работе мы пытаемся посчитать долю западных поставок в советском производстве некоторых важнейших для ведения войны видов продукции, пользуясь как некоторыми недавно опубликованными сведениями, так и собственными расчетами.

Одним из наиболее узких мест советской экономики перед войной было производство авиационного и, в несколько меньшей степени, автомобильного бензина. Особенно не хватало высокооктановых бензинов. Так, в 1941 году накануне войны потребность по авиационному бензину Б-78 была удовлетворена всего на 4%{254}. В 1940 году в СССР было произведено 889 тыс. т авиабензина, в 1941 году — 1269 тыс. т, в 1942-м — 912, в 1943 — 1007, в 1944-м — 1334 и в 1945 году — 1017 тыс. т{255}. Всего за годы войны в США по ленд-лизу и в рамках советских заказов было поставлено 666 тыс. т авиационного бензина, из которых после отправки было переадресовано в другие места 37,65 тыс. т, так что чистая поставка составила 628,4 тыс. т{256}. Кроме того, чистая поставка бензиновых светлых фракций из США в СССР достигла 732,3 тыс. т. Помимо этого, с Абаданского нефтеперерабатывающего завода Великобритания поставила в СССР 14,7 тыс. т авиационного бензина и 902,1 тыс. т бензиновых светлых фракций (эти поставки были компенсированы Великобритании США). К этому необходимо также добавить 573 тыс. т авиационного бензина, поставленного в СССР с нефтеперерабатывающих заводов Великобритании и Канады{257}. В сумме все это дает 2850,5 тыс. коротких тонн авиабензина и светлых бензиновых фракций, полученных СССР из США, Великобритании и Канады, что равно 2586 тыс. метрических тонн. В Советском Союзе импортный авиабензин и светлые бензиновые фракции использовались почти исключительно для смешивания с советскими авиабензинами с целью повышения их октанового числа, так как советские самолеты были приспособлены к использованию бензинов с гораздо более низким октановым числом, чем на Западе. Достаточно сказать, что более 97% импортного бензина имело октановое число 99 и выше, тогда как в СССР в огромном дефиците, как мы уже видели, был даже бензин Б-78. Поэтому фактически поставленный по ленд-лизу авиабензин был включен в советское производство авиабензина и составил, следовательно (вместе со светлыми бензиновыми фракциями), 51,5% от советского производства 1941–1945 годах. Если же вычесть из итога советское производство авиабензина за первую половину 1941 года, оценив его примерно в половину от годового производства, то доля поставок по ленд-лизу поднимется до 57,8%. Получается, что поставки по ленд-лизу авиабензина, происходившие с августа 1941 года по сентябрь 1945 года, в 1,4 раза превышали собственно советское производство. Из других источников снабжения авиабензином СССР смог захватить в 1944–1945 годах 82,8 тыс. т трофейного бензина в Румынии, Польше, Венгрии и Чехословакии{258}, что было каплей в море. Очевидно, что без западных поставок горючего советская авиация просто не смогла бы поддерживать свои войска в необходимом объеме. Надо учесть также, что из-за гораздо более высоких октановых чисел западного авиабензина его роль в обеспечении советской авиации была на самом деле еще более значительной, чем это можно было бы заключить из одних только весовых показателей.

Автобензина в СССР в 1941–1945 годах было произведено 10 923 тыс. т (в том числе в 1941-м — 2983 тыс. т){259}, а из США получено по ленд-лизу 267,1 тыс. коротких, или 242,3 тыс. метрических тонн{260}, что составило лишь 2,8% от общего советского производства за время войны (за вычетом производства за первую половину 1941 года). Правда, действительная роль американского автобензина была несколько выше из-за более высоких октановых чисел. Собственных потребностей в этом виде горючего СССР удовлетворить не мог, и дефицит автобензина в Красной армии сохранялся до конца войны. Так, например, в конце 1944 года в докладе комиссии Генштаба, штаба тыла и Главного автотранспортного управления Красной армии по проверке правильности использования автотранспорта на фронтах отмечалось, что на 1-м Белорусском фронте «дальнейшее увеличение автотранспорта фронта без увеличения отпуска горючего нецелесообразно». Такая же картина наблюдалась и на 1-м Украинском фронте{261}. Очевидно, подобное положение отчасти было следствием и нерационального составления заявок на помощь по ленд-лизу советской стороной — целесообразнее было бы просить меньше автомашин и больше автобензина.

Автопарк Красной армии также в большой степени был обеспечен за счет западных поставок. Производство автомобилей в СССР в 1940году составило 145 390, в 1941-м — 124476, в 1942-м — 34 976, в 1943-м — 49 266, в 1944-м — 60 549, в 1945-м — 74 757.{262} При этом в первом полугодии 1941 года было выпущено 73,2 тыс. автомобилей, а во втором — только 46,1 тыс.{263}, так что с начала войны и до конца 1945 года общее производство автомобилей можно определить в 265,6 тыс. штук. Из США в СССР за годы войны было поставлено 409,5 тыс. автомобилей, что в 1,5 раза превышало советское производство за годы войны. К концу войны (на 1 мая 1945 года) в автомобильном парке Красной армии поставленные по ленд-лизу машины составляли 32,8% (58,1% составляли машины отечественного производства и 9,1% — трофейные автомашины){264}. С учетом же большей грузоподъемности и лучшего качества роль американских автомашин была еще выше («студебеккеры», в частности, использовались в качестве артиллерийских тягачей). Довоенный же парк советских автомобилей (как находившихся в Красной армии, так и изъятых из народного хозяйства с началом войны) был сильно изношен. Перед войной потребности Красной армии в автотранспорте определялись в 744 тыс. автомобилей и 92 тыс. тракторов, в наличии же имелось 272,6 тыс. автомобилей и 42 тыс. тракторов. Из народного хозяйства планировалось изъять 240 тыс. автомобилей, в том числе 210 тыс. грузовиков (ГАЗ-АА и ЗИС — 5), однако из-за сильного износа автопарка (по легковым автомобилям машин, относящихся к 1-й и 2-й категориям, т.е. не требующих немедленного ремонта, было 45%, а по грузовым и специальным — 68%) фактически было изъято из народного хозяйства в первые месяцы войны лишь 206 тыс. автомашин, тогда как уже к 22 августа 1941 года безвозвратные потери автомобилей достигли 271,4 тыс.{265}. Очевидно, что без западных поставок Красная армия не обрела бы той степени подвижности, которой она обладала по крайней мере с середины 1943 года, хотя вплоть до конца войны использование автотранспорта сковывалось недостатком автобензина.

Также и функционирование советского железнодорожного транспорта было бы невозможно без ленд-лиза. Производство железнодорожных рельсов (включая рельсы узкой колеи) изменялось в СССР следующим образом (в тыс. т): 1940-м — 1360, 1941-м — 874, 1942-м — 112, 1943-м — 115, 1944-м — 129, 1945-м — 308.{266} По ленд-лизу же в СССР было поставлено 685,7 тыс. коротких тонн железнодорожных рельсов{267}, что равно 622,1 тыс. метрических тонн. Это составляет около 56,5% от общего объема производства железнодорожных рельсов в СССР с середины 1941 года по конец 1945 года. Если же исключить из подсчета рельсы узкой колеи, которые по ленд-лизу не поставлялись, то американские поставки составят 83,3% общего объема советского производства. Если же исключить из подсчетов производства за вторую половину 1945 года, приняв его равным по крайней мере половине годового производства (в действительности за второе полугодие 1945 года было произведено значительно больше половины годового производства рельсов за счет сокращения собственно военного производства), то ленд-лиз по рельсам составит 92,7% от общего объема советского рельсового производства. Таким образом, почти половина железнодорожных рельсов, использованных на советских железных дорогах во время войны, поступила из США. Резкое сокращение выпуска рельсов советской промышленностью позволило направить дополнительные мощности и ресурсы стали на выпуск вооружения (в 1945 году выпуск рельсов составил 13% от уровня 1940 года, а в 1944 году — всего 5,4%).

Еще более заметной была роль поставок по ленд-лизу в сохранении на необходимом уровне численности советского парка локомотивов и железнодорожных вагонов. Выпуск магистральных паровозов в СССР изменялся следующим образом: в 1940-м — 914, в 1941-м — 708, в 1942-м — 9, в 1943-м — 43, в 1944-м — 32, в 1945-м — 8. Магистральных тепловозов в 1940 году было выпущено 5 штук, а в 1941 году — 1, после чего их выпуск был прекращен до 1945 года включительно. Магистральных электровозов в 1940 году было произведено 9 штук, а в 1941 году — 6 штук, после чего их выпуск также был прекращен{268}. По ленд-лизу же в СССР в годы войны было доставлено 1900 паровозов и 66 дизель-электровозов{269}. Таким образом, поставки по ленд-лизу превосходили общее советское производство паровозов в 1941–1945 годах в 2,4 раза, а электровозов — в 11 раз. Производство грузовых вагонов в СССР в 1942–1945 годах составило в сумме 1087 штук по сравнению с 33 096 в 1941 году{270}. По ленд-лизу же было поставлено в общей сложности 11 075 вагонов{271}, или в 10,2 раза больше советского производства 1942–1945 годах. Известно, что в Первую мировую войну транспортный кризис в России на рубеже 1916–1917 годах, во многом спровоцировавший революцию февраля 1917 года, был вызван недостаточным производством железнодорожных рельсов, паровозов и вагонов, поскольку мощности промышленности и ресурсы проката были переориентированы на выпуск вооружений. В годы Великой Отечественной войны только поставки по ленд-лизу предотвратили паралич железнодорожного транспорта в Советском Союзе.

Важную роль играли и союзные поставки пороха и других взрывчатых веществ. В СССР производство взрывчатых веществ в период с середины 1941 года по середу ну 1945 года мы оцениваем приблизительно в 600 тыс. т{272}. Из США было поставлено 325,8 тыс. коротких тонн взрывчатых веществ{273}, или 295,6 тыс. метрических тонн. Кроме того, 22,3 тыс. т порохов было доставлено из Великобритании и Канады{274}. Таким образом, западные поставки взрывчатых веществ достигли 53% от общего объема советского производства.

В обеспечении народного хозяйства цветными металлами западные поставки имели решающее значение. Цифры советского производства основных цветных металлов в 1941–1945 годах до сих пор остаются секретными, поэтому здесь приходится опираться не на официальные данные, а на оценки. Так, производство меди в СССР в 1941–1944 годах, по оценке Д.Б. Шимкина, составило около 473 тыс. т, а по оценке М., Харрисона производство меди в СССР в военные годы изменялось следующим образом (в тыс. т): 1942 год — 118, 1943 год — 105, 1945 год — 135.{275} Если экстраполировать оценку М. Харрисона, опирающегося на данные в открытых советских публикациях на 1944 год, то мы получим для этого года производство в 120 тыс. т меди. Производство же за вторую половину 1941 года можно примерно определить в половину от годового производства 1942 года, т.е. в 59 тыс. т меди. Приняв за основу цифры М. Харрисона, советское производство меди в период с середины 1941-го до конца 1945 года можно оценить в 537 тыс. т, а в период с начала 1941 года до конца 1944 года — в 461 тыс. т, что практически совпадает с оценкой Д.Б. Шимкина. Производство меди с середины 1941 года по середину 1945 года мы, с учетом оценки М. Харрисона, определяем в 470 тыс. т. По ленд-лизу из США в СССР было поставлено 359,6 тыс. коротких тонн первичной меди и 51,1 тыс. коротких тонн электролитической и рафинированной меди{276}. Приняв соотношение 1,3 т первичной меди = 1 т рафинированной меди и переведя данные о ленд-лизе в метрические тонны, получим, что американские поставки меди в СССР были эквивалентны примерно 387,6 тыс. т первичной меди, что составило около 82,5% советского производства меди за время войны. Кроме того, дефицит меди в СССР во многом уменьшался за счет поставок из США средств связи. Так, в СССР поступило 956,7 тыс. миль полевого телефонного кабеля, 2,1 тыс. миль морского кабеля и 1,1 тыс. миль подводного кабеля. Кроме того, в СССР по ленд-лизу было поставлено 35 800 радиостанций, 5899 приемников и 348 локаторов, что обеспечило основные потребности Красной армии. Из США поступило также 32 200 мотоциклов{277}, что в 1,2 раза превышало советское производство мотоциклов за 1941–1945 годах — 27 816 штук{278}.

Ситуация, аналогичная положению с медью, наблюдается и в советском производстве алюминия в военный период. По оценке Д.Б. Шимкина, за 1941–1944 годах в СССР было произведено 315 тыс. т алюминия{279}. М. Харрисон оценивает советское производство алюминия следующим образом (в тыс. т): 1942 году — 51,7, 1943 году — 62,3,1944 году — 82,7,1945 году — 86,3{280}. Если принять производство алюминия в 1941 году приблизительно равным производству 1942 года, то общее производство алюминия в 1941–1945 годах, базируясь на цифрах М. Харрисона, можно определить в 335 тыс. т, а в 1941–1944 годах — в 249 тыс. Т; Таким образом, оценка М. Харрисона оказывается значительно ниже, чем оценка Д.Б. Шимкина. Наша оценка советского алюминиевого производства основывается на сведениях H.A. Вознесенского о том, что к ноябрю 1941 года были потеряны мощности, на которых до войны производилось 60% всего алюминия, а общее недопроизводство алюминия в военные годы за счет мощностей на территориях, подвергавшихся оккупации, достигло 136 тыс. т.{281} Учитывая данные о потерях мощностей по добыче угля — 63% и стали — 58% и в натуральном выражении суммарных потерь этих видов продукции — 307 млн. т каменного угля и 38 млн. т стали, приведенные H.A. Вознесенским, а также сведения о производстве в 1940 года — 165,9 млн. т угля и 18,3 млн. т стали{282}, можно получить соотношение между общей суммой потерь и годовым уровнем производства 1940 года. Для угля это соотношение будет 2,0:1, для стали — 2,1:1. Для алюминия этот показатель можно принять средним между этими двумя величинами — 2,05:1, учитывая, что доля потерь по алюминию также занимает промежуточное положение между соответствующими показателями по стали и углю. В этом случае производство алюминия в 1940 году можно оценить в 66 тыс. т. Тогда падение производства во второй половине 1941 года можно оценить по крайней мере в 60% от среднеквартального производства 1940 года, или в 10 тыс. т. Годовое производство алюминия в 1941 года следует оценить в 56 тыс. т, а во втором полугодии 1941 года — в 23 тыс. т. Известно, что в 1942 году мощности по производству алюминия в СССР возросли на 18,5 тыс. т.{283} По нашей оценке, за 1941 год были утрачены или временно выведены из строя мощности по производству алюминия примерно в 40 тыс. т, так что с учетом ввода новых мощностей выпуск алюминия в 1942 году все равно должен был быть ниже уровня 1940 года примерно на 21 тыс. т и составил, вероятно, около 45 тыс. т. В 1943 году производство алюминия в СССР на 4% превысило довоенный уровень{284} и может быть оценено в 69 тыс. т. В таком случае оценки М. Харрисона относительно производства алюминия в СССР в 1944 и 1945 годах выглядят близкими к действительности (соответственно 82,7 и 86,3 тыс. т) — рост по отношению к 1943 году составляет для 1944 года — 13,7 тыс. т, а для 1945 года — 17,3 тыс. т, что близко к показателю роста мощностей в 1942 году — 18,5 тыс. т. Суммарное производство алюминия за 1941–1945 годах мы оцениваем в 339 тыс. т, а с середины 1941 года до середины 1945 года — в 263 тыс. т. Из США в СССР в годы войны было поставлено 189,2 тыс. коротких тонн первичного и 71,9 тыс. коротких тонн вторичного алюминия{285}. Принимая 1 т вторичного алюминия эквивалентной 1,3 т первичного алюминия и переведя все показатели в метрические тонны, получим, что ленд-лиз из США в СССР был эквивалентен 256,4 тыс. т первичного алюминия. Кроме того, в СССР поступило 35,4 тыс. т алюминия из Великобритании и 36,3 тыс. т алюминия из Канады{286}, так что суммарные западные поставки алюминия в СССР в 1941–1945 годах составили 328,1 тыс. т, что в 1,25 раза превышает нашу оценку советского производства алюминия в период с середины 1941 года по середину 1945 года. Советская авиационная промышленность — основной потребитель алюминия, работала главным образом за счет западных поставок. Отметим также, что алюминий использовался и в производстве моторов для знаменитых советских танков Т-34.

Общее количество алюминия, поступившее для нужд советской экономики в период с середины 1941 года до середины 1945 года, — около 591 тыс. т делает совершенно нереальными официальные данные о производстве самолетов в СССР в период войны. Советский Союз будто бы произвел с июля 1941 года по август 1945 года 112,1 тыс. т боевых самолетов{287}. Между тем Германия в 1941–1945 годах произвела 84 420 боевых самолетов{288}. Алюминия же германская промышленность в 1941–1944 годах получила около 1704 тыс. т (из них 1466 тыс. т произведено в Германии), причем уже в 1943 году непосредственно для военных нужд было использовано 80,3% всего алюминия{289}. Совершенно загадочным остается, как советская промышленность, располагая почти втрое меньшими ресурсами алюминия, смогла произвести в 1,3 раза больше боевых самолетов, чем Германия, если структура производства самолетов в двух странах была весьма похожей. Ни СССР, ни Германия почти не строили тяжелых бомбардировщиков, а взлетный вес аналогичных типов самолетов (истребителей, штурмовиков и легких бомбардировщиков), производимых в этих странах, отличался весьма незначительно{290}.[16] Правда, в СССР в кризисные 1941–1942 годах для замены ряда алюминиевых деталей использовалось дерево и специальный брезент (поставлявшийся, кстати, по ленд-лизу), но и этот фактор не мог бы в такой мере сократить потребление алюминия, который использовался главным образом для нужд самолетостроения. Скорее всего, дело здесь в том, что советское производство самолетов в годы войны завышено минимум в два раза за счет сознательного завышения отчетности еще в военные годы. Есть основания полагать, что подобное же явление имело место и в случае с советским танковым производством. Эта мысль косвенно подтверждается данными о резком падении трудозатрат на выпуск единицы основных типов самолетов и танков в СССР в 1941–1943 годах.{291}

По утверждению H.A. Вознесенского, за первые два с половиной года войны советские ресурсы броневой стали возросли на 350 тыс. т, а в 1942 году производство броневой стали в восточных районах в 1,8 раза превзошло производство стали на всей территории страны в 1940 году (в 1942 году броневая сталь производилась только на Востоке){292}. Эти данные противоречат сведениям о производстве броневой стали, содержащимся в справочнике «Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 годах», где динамика производства броневой стали представлена следующим образом (в тыс.т): 1940-м — 75, 1941-м — 294, 1942-м — 527, 1943-м — 446, 1944-м — 588, 1945-м — 510.{293} Однако здесь мы склонны доверять лишь данным о производстве в 1940 году. Дело в том, что указанный справочник, подготовленный еще в 1959 году под грифом «секретно», включал также данные о производстве вооружения и боевой техники, согласно которым производство танков и САУ, на изготовление которых и шел главным образом броневой лист, составило с июля 1941 года по август 1945 года 102,8 тыс. единиц{294}. Скорее всего, несоответствие между первичными данными о производстве броневой стали и производстве танков бросилось в глаза либо составителям справочника, либо кому-то из их предшественников, и данные о производстве броневой стали были скорректированы в сторону увеличения. В работе же H.A. Вознесенского данных о годовом или общем объеме производства танков или самолетов не приводилось. Кроме того, если бы он хотел исказить данные о производстве броневой стали в СССР, то в своей, во многом пропагандистской, книге скорее всего сделал бы это в сторону завышения, а не занижения. Если же принять производство броневой стали в 1940 году в 75 тыс. т, то данные H.A. Вознесенского прекрасно согласуются с этим числом. Тогда в 1942 году производство бронестали можно определить путем умножения уровня производства 1940 года на 1,8, т.е. в 135 тыс. т. В этом случае производство за вторую половину 1941 года и за весь 1943 год должно в сумме составить 215 тыс. т. Поскольку во втором полугодии 1941 года из-за остановки и эвакуации заводов производство броневой стали значительно сократилось, оно наверняка было меньше среднего полугодового производства 1942 года, т.е. меньше 67,5 тыс. т. Мы оцениваем его приблизительно в 50 тыс. т, а производство 1943 года — в 165 тыс. т броневой стали. Между тем только в период с июля 1941 года и до конца 1943 года в СССР, согласно официальной статистике, было выпущено 53,3 тыс. танков и САУ{295}, в том числе не менее 30 тыс. танков Т-34{296}, каждый из которых требовал до 20 т броневой стали. Между тем мобилизованный запас броневой стали в СССР перед войной был невелик и не покрывал даже 6-месячных потребностей промышленности{297}. С учетом этого мы оцениваем его не более чем в 50 тыс. т. По ленд-лизу броневую сталь почти не поставляли. Лишь в 1942 году было поставлено 5786 коротких тонн, или 5249 метрических тонн броневой стали (еще 2,6 тыс. т погибло в пути){298}. Так что всего в распоряжении советской промышленности в первые 2,5 года войны должно было быть около 405 тыс. т бронестали, тогда как только на производство 30 ты-с. танков Т-34 ее могло уйти до 600 тыс. т. Поставка брони по ленд-лизу была самым крайним средством, вызванным резким ее дефицитом, так как, вообще говоря, определенный тип танка всегда требует определенный сорт брони и тип броневого листа, и американская броня не очень подходила для советских типов танков. Если принять данные о производстве брони в 1942 году из справочника «Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне» — 527 тыс. т, то поставка 5,2 тыс. т бронелиста из США выглядит загадочной — такого количества брони, составлявшего лишь 11,8% от советского месячного производства, не могло хватить на покрытие какого-либо дефицита. Иное дело, если справедлива наша оценка производства брони в 1942 году, основанная на данных H.A. Вознесенского, — 135 тыс. т. Тогда броня, поставленная по ленд-лизу, составит около 46,7% от советского среднемесячного производства в 1942 года, что делает американскую броню значимым фактором в покрытии возможного дефицита, особенно если учесть, что в первой половине 1942 года производство было ниже, чем во втором полугодии.

Факты сознательного завышения отчетности — неизживаемый порок социалистического планового хозяйства, известны применительно к вооружению и боевой технике в СССР как в предвоенные, так и в послевоенные годы. Так, накануне войны по мобилизационным планам частям передавались несуществующие в природе автомобили{299}. И даже в последние годы существования СССР, в 1985 году, один из будущих лидеров августовского 1991 года путча А. Тизяков искусственно завышал путем двойного счета количество производимых ракет{300}. И в годы войны немецкая разведка уже в 1942 году фиксировала сознательное искажение советских статистических данных{301}. В военные годы чрезвычайные условия делали плановые задания нередко заведомо невыполнимыми, а текущий контроль затруднительным. Возможно также, что производство искусственно завышалось за счет двойного счета бракованной продукции. Главный маршал авиации А. Новиков, бывший Главнокомандующий ВВС, в 1946 году был арестован за то, что в годы войны принимал на вооружение поступавшую с заводов бракованную авиатехнику. По его собственному признанию, об этой практике был прекрасно осведомлен и молчаливо ее покрывал уполномоченный Государственного комитета обороны (ГКО) Г.А. Маленков{302}. Высшее руководство, возможно, догадывалось о несоответствии истинного положения в производстве вооружения и техники отчетам, но виновников предпочло репрессировать после войны, причем искажения отчетности фактически выступали лишь предлогом, прикрывавшим истинную, политическую, причину опалы (А. Новиков в действительности был арестован из-за своей близости к маршалу Г.А. Жукову, а послевоенная опала Г. Маленкова была связана с борьбой внутри Политбюро). В годы же войны репрессии все равно не помогли бы наладить отчетность и увеличить производство вооружения и техники, а, скорее всего, только дезорганизовали бы управление, что могло только уменьшить, а не увеличить выпуск продукции.

По нашим оценкам, опирающимся на уменьшение трудозатрат на единицу различных видов вооружения и техники в 1941–1943 годах, производство танков и боевых самолетов в годы войны было завышено по меньшей мере вдвое. С учетом этого и доля западных поставок вооружения и боевой техники оказывается примерно вдвое выше, чем принято считать{303}. Из США было поставлено 7057 танков и САУ, из Англии и Канады — 5480. Американских самолетов поступило 15 481, британских — 3384. Из общего числа в 18 865 машин боевые составили около 17 тыс.{304}. С учетом же завышения данных о советском производстве доля западных поставок по боевым самолетам составит не 15%, как традиционно считалось, а около 30%, по танкам и САУ же доля возрастет с традиционных 12% до 24% от общего уровня производства в СССР в военные годы. Что же касается артиллерии, то поставлялась из США только зенитная артиллерия — 7944 орудия{305}. Это число советские историки обычно соотносят с общим производством орудий и минометов в СССР — 482,2 тыс. орудий и 351,8 тыс. минометов, что делает долю американских поставок менее чем в 2% от общего объема советского производства орудий, и менее 1% — от суммарного производства орудий и минометов. Между тем сравнивать здесь надо только с советским производством зенитных орудий — наиболее дефицитного для Красной армии вида артиллерии, и здесь доля американских поставок оказывается значительно выше (к сожалению, точный подсчет пока невозможен из-за отсутствия данных о производстве зенитных орудий в СССР).

Отметим также, что американские поставки играли существенную роль в снабжении СССР автопокрышками и отдельными видами продовольствия. По ленд-лизу было поставлено в Советский Союз 3606 тыс. автопокрышек{306}, в то время как советское производство автомобильных покрышек в 1941–1945 годах составило 8368 тыс. штук (из них больших покрышек «Гигант» было произведено только 2884 тыс.), причем в 1945 году производство автопокрышек составило 1370 тыс. по сравнению с 3389 тыс. в 1941 году{307}. Американские поставки составили 43,1% от советского производства, если же учесть, что поставлялись из США в основном большие покрышки, то роль этих поставок еще более возрастает. Кроме того, Великобритания поставила 103,5 тыс. т натурального каучука{308}.

В СССР из США поступило также 672,4 тыс. коротких тонн, или 610 тыс. метрических тонн сахара{309}, в СССР же в 1941–1945 годах было произведено 1460 тыс. т сахара-песка, причем в 1942–1943 годах — только 231 тыс. т{310}. Поставки по ленд-лизу составили около 41,8% от общего уровня советского производства. Большую роль в снабжении Красной армии и гражданского населения играла поставка из США мясных консервов — 732 595 коротких, или 664,6 тыс. метрических тонн{311}. В 1941–1945 годах было произведено всех консервов 3072 млн. условных банок, а мяса (с субпродуктами, но без производства в хозяйствах населения) — 3715 тыс. т{312}. Если принять, что 5 тыс. условных банок консервов приблизительно эквивалентны 1 т консервов, то только мясные консервы по ленд-лизу составили около 108% от общего производства консервов в СССР (далеко не все из них относились к мясным консервам). По отношению к советскому производству мяса поставки мясных консервов по ленд-лизу составили 17,9%, фактически же их доля была еще выше, если исключить субпродукты и учесть, что консервированное мясо эквивалентно значительно большему по весу количеству сырого мяса.

Но, возможно, наиболее важными для Советского Союза были поставки сложных станков и промышленного оборудования. Еще в 1939–1940 годах советское руководство разместило заказы на импортное оборудование для производства артиллерийского вооружения. Потом эти заказы, размещенные в основном в СИТА, были поставлены в СССР в рамках ленд-лиза. А именно в специальных станках для артиллерийского производства в годы войны в СССР была наибольшая нужда. Вместе с тем в данных заказах содержался и крупный просчет. Значительная доля оборудования предназначалась для производства чисто наступательных вооружений — мощных морских и сверхтяжелых сухопутных орудий, предназначенных для уничтожения неприятельских укреплений. Морские орудия не понадобились, так как с началом войны судостроение было свернуто, сверхтяжелая сухопутная артиллерия также не понадобилась, так как с соответствующими укреплениями Красной армии пришлось бороться лишь в самом конце войны, да и не в том масштабе, как думали перед ее началом{313}.

Всего из США в СССР в годы войны было поставлено 38,1 тыс. металлорежущих станков, из Великобритании — 6,5 тыс. станков и 104 пресса. В Советском Союзе в 1941–1945 годах было произведено 115,4 тыс. металлорежущих станков{314}, т.е. в 2,6 раза больше поставок по ленд-лизу. Однако в действительности, если брать стоимостные показатели, то роль западных станков окажется гораздо значительнее — они были гораздо сложнее и дороже советских. Только из США в 1941–1945 годах по ленд-лизу в СССР было поставлено машин и оборудования для промышленности на 607 млн. долларов{315}. Оценить соответствующую советскую продукцию в долларах в настоящее время не представляется возможным, но можно предположить, что она могла быть даже меньше, чем стоимость поставок по ленд-лизу, принимая во внимание более высокое качество и сложность западных станков и иного оборудования. Некоторая часть оборудования, в частности, завод по производству алюминиевого проката, прибыла на завершающем этапе войны и сыграла свою роль не столько в военных усилиях, сколько в восстановлении советской экономики{316}. Без поставок западного оборудования советская промышленность не только не смогла бы увеличить выпуск вооружения и боевой техники в годы войны, но и наладить выпуск станков и оборудования, чему служила также поставка из США специальных видов проката стали и ферросплавов.

В целом можно сделать вывод, что без западных поставок Советский Союз не только не смог бы выиграть Великую Отечественную войну, но даже не был в состоянии противостоять германскому вторжению, не будучи в состоянии произвести достаточное количество вооружений и боевой техники и обеспечить ее горючим и боеприпасами. Эта зависимость хорошо осознавалась советским руководством в начале войны. Например, специальный посланник президента Ф.Д. Рузвельта Г. Гопкинс сообщал в послании от 31 июля 1941 года, что Сталин полагал невозможным без американской помощи Великобритании и СССР устоять против материальной мощи Германии, располагавшей ресурсами оккупированной Европы{317}. Рузвельт же еще в октябре 1940 года, объявляя о своем решении разрешить военному ведомству предоставлять излишнее для нужд американских вооруженных сил вооружение и снаряжение, а также стратегические материалы и промышленное оборудование тем странам, которые могут защищать американские национальные интересы, допускал включение в число этих стран и России{318}. Без подобного отношения со стороны президента предвоенное размещение в США советских заказов на оборудование, важное для производства вооружений и боевой техники, вряд ли было бы возможно. С другой стороны, СССР еще задолго до начала советско-германской войны рассматривал Германию как своего потенциального противника. Так, в феврале 1940 году, в разгар советско-финляндской войны, когда СССР грозило выступление на стороне Финляндии англо-французской коалиции, по свидетельству бывшего командующего Балтийским флотом В. Трибуца, народный комиссар Военно-Морского Флота СССР Н. Кузнецов «издал специальную директиву, в которой указывал на возможность одновременного выступления против СССР коалиции, возглавляемой Германией и включающей Италию, Венгрию, Финляндию»{319}. Маловероятно, что такая директива, не отвечавшая сложившейся на тот момент международной обстановке, могла быть отдана без ведома Сталина. К тому же накануне войны советское руководство чересчур оптимистично оценивало боеспособность своих вооруженных сил и, в частности, их танкового парка. По состоянию на 1 июня 1941 года из 23 106 танков Красной армии 80,9% танков считалось боеготовыми (в западных приграничных округах числилось боеготовыми 10 540 танков). Лишь после потери основной массы танков в приграничных сражениях задним числом было признано, что из танков старых конструкций, составлявших до 80% всего танкового парка, 29% требовало капитального, а 44% — среднесрочного ремонта{320}. Эти факты работают, в частности, на версию о подготовке СССР превентивного удара, отстаиваемую В. Суворовым{321}. Если такой удар действительно подготовлен, то Сталин и другие советские руководители могли рассчитывать либо на короткий блицкриг на 1–2 месяца, либо на быстрое начало военно-экономической помощи со стороны США и Великобритании. Скорее всего, расчет был как на то, так и на другое, в зависимости от развития событий. В любом случае неготовность СССР к длительной войне нельзя было преодолеть за полгода или за год, а, по свидетельству советских военных руководителей, Сталин считал, что дольше, чем до 1942 года, оставаться вне войны Советскому Союзу не удастся{322}. К превентивному удару СССР могло в равной мере подталкивать как опасение германского нападения на советскую территорию, так и страх, что Германия может в 1941 году совершить успешное вторжение на Британские острова и разгромить Англию. А именно на такой вариант развития событий ориентировали советское руководство дезинформационные мероприятия германской разведки по обеспечению операции «Барбаросса» — плана вторжения в СССР. Разгром же и выведение из войны Великобритании не только позволили бы Германии двинуть против Советского Союза дополнительные силы, но и лишили бы советскую экономику помощи с британской стороны, а также резко ухудшили бы условия для поступления помощи из США и Канады.

Западные союзники оказывали СССР помощь в подготовке к войне не только поставками по ленд-лизу. Борьба против США и Великобритании заставляла Германию строить подводные лодки, отвлекая на это дефицитный металл, оборудование и квалифицированную рабочую силу. Только в 1941–1944 годах германское судостроение произвело подводные лодки общим водоизмещением 810 тыс. т.{323} На борьбу против флотов и торгового судоходства западных стран (включая сюда и конвои с поставками в СССР по ленд-лизу) были брошены главные силы германского флота. Западные союзники отвлекали на себя и значительные сухопутные силы вермахта (в последний год войны — до 40%)[17]. Стратегические бомбардировки Германии англо-американской авиацией замедляли рост ее военной промышленности, а в последний год войны практически свели на нет производство бензина в Германии, окончательно парализовав люфтваффе. С марта по сентябрь 1944 года выпуск авиабензина в Германии, осуществлявшийся почти исключительно на заводах синтетического горючего — главном объекте союзных бомбардировок в тот период, снизился со 181 тыс. т до 10 тыс. т, а после некоторого роста в ноябре — до 49 тыс. т, в марте 1945 года полностью сошел на нет{324}. Против ВВС Англии и США действовали главные силы германской авиации, особенно истребительной, и именно в борьбе с западными союзниками люфтваффе понесли основную часть своих потерь. Советская оценка потерь германской авиации на советско-германском фронте: 62 тыс. машин и 101 тыс. самолетов, составивших безвозвратные боевые потери германской авиации за всю войну{325},[18] далека от действительности, так как получена путем простого перемножения количества германских самолетов на отдельных театрах войны на время развертывания боевых действий на данном театре, без учета сравнительной интенсивности боевых действий (в самолетовылетах) на различных театрах. Между тем на Западе интенсивность боев в воздухе была в целом выше, чем на Востоке, и там сражались лучшие германские летчики. Так, в июле и августе 1943 года, когда значительные силы люфтваффе были сосредоточены на Восточном фронте во время сражений за Курск, Орел и Харьков, из 3213 безвозвратно потерянных боевых самолетов на Восточный фронт пришлось лишь 1030 машин, или 32,3%.{326} Вероятно, примерно такую же часть всех безвозвратных потерь за войну понесли люфтваффе на Восточном фронте.

Поскольку без содействия Англии и США СССР не мог бы вести войну против Германии, то утверждения советской пропаганды об экономической победе социализма в Великой Отечественной войне и о способности СССР самостоятельно победить Германию — не более чем миф. В отличие от Германии, в СССР обозначившаяся еще с начала 30-х годов цель создать автаркическую экономику, способную обеспечить армию в военное время всем необходимым для ведения современной войны, так и не была достигнута. Гитлер и его советники просчитались не столько в определении военно-экономической мощи СССР, сколько в оценке способности советской экономической и политической системы функционировать в условиях тяжелого военного поражения, а также возможностей советской экономики достаточно эффективно и быстро использовать западные поставки, а Великобритании и США — осуществить такие поставки в необходимом количестве и своевременно. Перед историками ныне встает новая проблема — оценить, каким образом западные поставки промышленного оборудования по ленд-лизу, равно как поставки из Германии в рамках репараций, способствовали формированию советского военно-промышленного комплекса, способного на равных вести гонку вооружений с Западом, вплоть до самого последнего времени, и определить степень зависимости советского ВПК от импорта с Запада за весь послевоенный период.

ЦЕНА ВОЙНЫ: ЛЮДСКИЕ ПОТЕРИ СССР И ГЕРМАНИИ, 1939–1945 гг.{327}

Методы, цели и задачи исследования

Проблема людских потерь в войнах — одна из наиболее сложных и интересных проблем исторической и демографической наук, открывающая также широкие возможности для разнообразных философских и культурологических построений и обобщений. Во Второй мировой войне человечество понесло наибольшие до сих пор потери, а население Советского Союза и Германии понесло наиболее тяжелые потери среди стран-участниц. Лишь потери Польши за счет гитлеровского геноцида еврейского народа оказываются сравнимыми с людскими потерями Германии. Потери же советского населения, очевидно, превышают суммарные людские потери всех других народов в ходе Второй мировой войны. Основные потери СССР и Германия понесли в борьбе друг против друга. Эти потери оставили свой глубокий след в памяти германского и русского народов.

За полвека, прошедшие после окончания Второй мировой войны, ни германские, ни, особенно, советские потери не могут считаться окончательно установленными. Это связано как с их абсолютными размерами — миллионы и десятки миллионов человек, так и с трудностями и неполнотой учета потерь. В тоталитарном Советском Союзе проблема людских потерь в минувшей войне вплоть до второй половины 80-х годов оставалась темой, закрытой для научного изучения. В потерпевшей же поражение Германии не было возможности по горячим следам произвести суммарное исчисление потерь как в армии, так и среди мирного населения. Определение соотношения потерь двух стран помогает нам постичь особенности политических режимов и общественных систем нацистской Германии и коммунистической России.

Для установления максимально точных цифр потерь необходим всеобъемлющий анализ первичного актового материала о потерях и численности армии и населения, который ни в России, ни в Германии еще не проведен, да он и не под силу одному исследователю. Поэтому и наша работа не претендует на закрытие проблемы исчисления советских и германских потерь во Второй мировой войне.

Исследуя проблему военных потерь, мы также сталкиваемся с объективным противоречием между уникальным и универсальным. Гибель каждого человека на войне с точки зрения истории является событием уникальным. Также и всякий документ, фиксирующий величину потерь в данной конкретной войне или отдельном сражении, по-своему уникален, а его достоверность зависит от субъективных намерений и действительной информации, которой в момент составления документа располагал его автор. В то же время оценка военных потерь армии и гражданского населения той или иной страны в целом возможна только статистическими методами. При этом людские потери рассматриваются не в качестве уникального, а в качестве массового явления, подтвержденного универсальными статистическими закономерностями. Из-за этого возрастает вероятность ошибок. Чтобы их минимизировать, необходимо учитывать, что мы имеем дело с историческими, а не с физическими явлениями, и стремимся устранить влияние всех искажающих действительность субъективных факторов, присутствующих в подвергаемом статистическому анализу материале.

Цель настоящего исследования — определить с максимально возможной точностью, и с учетом всего доступного сегодня материала, потери населения СССР и Германии во Второй мировой войне. В первую очередь речь пойдет об определении безвозвратных потерь[19] вооруженных сил, поскольку объем и соотношение с потерями противника именно этого вида потерь, главным образом, характеризует уровень военного искусства сторон и способность соответствующих политических и экономических систем вести войну. Общий же объем людских потерь, включая потери гражданского населения, характеризует ущерб, понесенный той или иной страной в войне. При этом следует помнить, что величина безвозвратных потерь СССР и Германии в 1939–1945 годах исчисляется миллионами и десятками миллионов, а, следовательно, она всегда будет определяться исследователями только путем оценок, вне зависимости от того, какие еще документы будут введены в оборот в будущем.

Если речь идет об определении людских потерь в краткосрочном и небольшом по масштабу вооруженном конфликте, где жертвы исчисляются сотнями или немногими тысячами, то можно надеяться, что данные о потерях, содержащиеся в итоговых донесениях, совпадут или будут очень близки к истинному числу жертв. Совсем иначе обстоит дело, когда война продолжается несколько лет, а число погибших и раненых исчисляется миллионами и десятками миллионов. В этом случае, естественно, исследователь не в состоянии охватить весь массив первичных донесений о потерях, а в донесениях часто занижают (реже — завышают) истинный размер потерь. Здесь исследователь неизбежно вынужден идти путем оценок, причем чем больше величина потерь, тем большим становятся пределы колебания оценок. Возрастает и субъективный момент, поскольку на основе одних и тех же данных разные авторы могут делать разные оценки. В случае же с советскими потерями во Второй мировой войне положение усугубляется тем, что до сих пор почти нет публикаций документов о потерях и доступ к ним исследователям затруднен.

Работ, посвященных определению безвозвратных потерь Красной армии научными методами, почти нет. В 1950 году была опубликована книга перешедшего на Запад советского полковника К.Д. Калинова «Советские маршалы имеют слово», где со ссылкой на имевшийся в распоряжении автора документ приводились данные о потерях советских войск в войне с Германией: 8,5 млн. погибших на поле боя, 2,5 млн. умерших от ран и 2,6 млн. умерших в плену (документ с такими цифрами в советских архивах не найден). Данные Калинова были приняты рядом западных исследователей за близкие к истинным потерям Красной армии{328}. В Советском Союзе вплоть до 1988 года исследователи на работу Калинова не ссылались, а расчетов потерь советских вооруженных сил не проводили. Позднее такие оценки ими стали делаться, но без указания методики расчетов. Например, Д.А. Волкогонов, опираясь «на ряд имеющихся в военном ведомстве статистических данных, в том числе на количество советских военнопленных» и собственный анализ переписей, динамики численности соединений и данных о потерях в крупнейших операциях, считает, что «число погибших военнослужащих, партизан, подпольщиков, мирного населения в годы Великой Отечественной войны колеблется, видимо, в пределах не менее 26–27 млн. человек, из них около 10 млн. пали на поле боя и погибли в плену», а «соотношение безвозвратных потерь составляет 3,2:1, и не в нашу пользу»{329}. А.Н. Мерцалов, ссылаясь на «изыскания некоторых ученых из Института теории и истории социализма при ЦК КПСС», а также из ГДР и ФРГ, безвозвратные потери вермахта на Восточном фронте определяет в 2,8 млн. человек, а РККА — в 14 млн., что дает соотношение 1:5, но, как и Д.А. Волкогонов, никак приведенные цифры не обосновывает{330}. Заслуживает упоминания попытка В.В. Алексеева и В.А. Исупова еще в 1986 году определить потери лиц призывного контингента 1890–1924 годах рождения путем анализа данных о мужском перевесе в этих возрастах по материалам переписей 1926 и 1959 годах. Потери оцениваются ими в 11,8 млн. мужчин (в подавляющем большинстве — красноармейцев) и 2,1 млн. женщин. Однако эти авторы не учитывают, что в потерях мирного населения, сопоставимых по величине с потерями армии, в указанных возрастах неизбежно возникал большой женский перевес, что делает их расчеты потерь сильно заниженными{331}.

Методика расчета потерь советских и германских вооруженных сил и их соотношения была предложена нами в 1991 году в книге «Цена победы»{332}. В 1993 году вышла книга группы авторов «Гриф секретности снят», содержащая подробный статистический материал, хотя и без ссылок на источники, о потерях Красной армии в 1939–1945 годах. Однако здесь нет ясного изложения методики расчетов, не понятно даже, какого рода документы о потерях были положены в их основу: персональные (поименные) или текущие обобщающие (ежедневные, декадные и месячные) донесения{333}.

Относительно потерь вермахта наиболее достоверные (из известных автору) сведения содержатся в труде Б. Мюллера-Гиллебранда. За период с 1939 года по конец 1944 года они основаны на персональных (поименных) донесениях о потерях, обработанных органами военного учета в Германии, благодаря чему недоучет и двойной счет сведены здесь к минимуму. За период с конца 1944 года и до конца войны оценки Мюллера-Гиллебранда базируются лишь на достаточно неполных текущих донесениях о потерях и гораздо менее точны{334}.[20]

В настоящей работе наши оценки и методика расчетов претерпели большие изменения по сравнению с использованными в «Цене победы». Это связано прежде всего с введенными в оборот новыми материалами. Необходимо производить расчеты потерь несколькими независимыми способами, и лишь при получении близких между собой цифр можно пытаться делать выводы о надежности избранных методик. Мы прекрасно сознаем, что для установления максимально приближенной к истинной цифры безвозвратных потерь армий (равно как и мирного населения) СССР и Германии необходим сквозной анализ первичных донесений о потерях в сопоставлении с данными о численности личного состава. Для Второй мировой войны такая работа, очевидно, требует времени, превышающего время сознательной жизни одного исследователя, и под силу лишь большим коллективам при условии свободного доступа к архивам, да и в этом случае потребовались бы многие годы. Для сравнения эффективности боевых действий сторон даны также безвозвратные потери западных союзников СССР и союзников Германии на Восточном фронте.

Потери Красной армии

В ходе вторжения в Польшу в период с 17 сентября по 2 октября 1939 года Красная армия потеряла 852 убитых и умерших от ран и 144 пропавших без вести. Пораженных в боях было 2002 человека, больных — 381.{335} В ходе развязанной СССР советско-финляндской войны в период с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года советские сухопутные войска и авиация потеряли убитыми и умершими от ран (без умерших в тыловых госпиталях) не менее 131,5 тыс. человек. Около 6 тыс. красноармейцев оказались в финском плену. Число пораженных в боях составило до 330 тыс. человек{336}. За счет умерших в тыловых госпиталях и потерь среди пограничников и на флоте мы оцениваем общее число погибших в Красной армии в 135 тыс. человек. Существуют и более высокие оценки — до 200 тыс. погибших. Для сравнения, финская армия в ходе этой войны потеряла 23,5 тыс. убитыми и умершими от ран, более 1 тыс. пленными и 43,5 тыс. ранеными{337}. Сухопутная армия Германии до июня 1941 года потеряла погибшими и пропавшими без вести 97,2 тыс. человек{338}, что в 1,5 раза меньше советских безвозвратных потерь в 142 тыс. человек (из них 136 тыс. погибло).

Официальная цифра советских военных потерь в 1941–1945 годах — 8 668 400 военнослужащих (в том числе — пограничных и внутренних войск), погибших на поле боя или умерших от ран, болезней, несчастных случаев и в плену, а также казненных по приговорам трибуналов и оставшихся на Западе после освобождения из плена. Из этого числа в войне против Японии погибло и пропало без вести (вместе с умершими от ран и несчастных случаев, а также по болезни) 12 031 человек{339}.

Определение потерь Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне представляет собой крайне сложную задачу из-за плохой постановки учета и неполной сохранности документов, особенно за 1941–1942 годы. Дело в том, что в Красной армии рядовой и сержантский состав после финской войны был лишен удостоверений личности — красноармейских книжек, что не только открывало широкие возможности для деятельности разведчиков и диверсантов противника (им достаточно было иметь красноармейскую форму и знать номера дислоцированных в данном районе частей), но и крайне затрудняло определение численности личного состава и величины потерь, даже в мирное время. Член военного совета Киевского особого военного округа H.H. Ватутин в декабре 1940 года на совещании высшего руководящего состава Красной армии рассказывал случай, «когда один красноармеец в течение четырех месяцев скрывался в окрестных селах, за это время научился говорить по-польски, систематически ходил в церковь. Его арестовали, и только тогда выявилось, что его нет в части. А с другой стороны, в этом же полку красноармейца Степанова объявили дезертиром, хотя он никогда из расположения части не уходил»{340}. Приказ наркома обороны о введении Положения о персональном учете потерь и погребении личного состава Красной армии в военное время появился 15 марта 1941 года. Этим приказом для военнослужащих вводились медальоны с основными сведениями о владельце. Но до войск Южного фронта, например, этот приказ был доведен лишь в декабре 1941 года. Еще в начале 1942 года, многие военнослужащие на фронте не имели медальонов, а приказом наркома обороны медальоны 17 ноября 1942 года, вообще были отменены, что еще больше запутало учет потерь, хотя и диктовалось стремлением не угнетать военнослужащих думами о возможной смерти (многие потому вообще отказывались брать медальоны). Красноармейские книжки ввели 7 октября 1941 года, но еще в начале 1942 года красноармейцы не были ими полностью обеспечены. В приказе заместителя наркома обороны от 12 апреля 1942 года говорилось: «Учет личного состава, в особенности учет потерь, ведется в действующей армии совершенно неудовлетворительно… Штабы соединений не высылают своевременно в центр именных списков погибших. В результате несвоевременного и неполного представления войсковыми частями списков о потерях (так в документе. — Б.С.) получилось большое несоответствие между данными численного и персонального учета потерь. На персональном учете состоит в настоящее время не более одной трети действительного числа убитых. Данные персонального учета пропавших без вести и попавших в плен еще более далеки от истины». Й в дальнейшем положение с учетом личного состава и потерь не претерпело существенных изменений. Приказ наркома обороны от 7 марта 1945 года, за два месяца до конца войны с Германией, констатировал, что «военные советы фронтов, армий и военных округов не уделяют должного внимания» этому вопросу{341}. Хорошей иллюстрацией к этому служит сообщение телепрограммы «Сегодня» от 6 мая 2000 года об истории 600 советских десантников, погибших при штурме Пиллау в апреле 1945 года. Калининградские поисковики, обнаружившие братское захоронение части этих погибших морских пехотинцев на 200 человек, сетовали перед камерой, что у немцев, тела которых они находили на территории бывшей Восточной Пруссии, почти у всех есть именные медальоны, тогда как у наших, погибших в последние недели войны, в подавляющем большинстве — ни медальонов, ни документов, удостоверяющих личность.

Заниженность официальных цифр советских военных потерь в войне с Германией, рассчитанных группой авторов книги «Гриф секретности снят», бросается в глаза. Так, например, число пропавших без вести и пленных в Советских Вооруженных Силах в 1943–1945 годах определено здесь в 604 тыс. человек, тогда как по немецким данным было взято в плен в этот период 746 тыс. красноармейцев{342}. Еще разительнее пример в связи с потерями в Курской битве. В книге «Гриф секретности снят» приведены данные о том, что 5 июля 1943 года, к началу сражения, войска Центрального фронта насчитывали 738 тыс. человек и в ходе оборонительной фазы сражения с 5 до 11 июля понесли потери (санитарные и безвозвратные) в 33 897 человек. Согласно всем законам математики, к началу наступления 12 июля войска фронта должны были иметь в своем составе 704 тыс. человек, однако авторы книги «Гриф секретности снят» свидетельствуют, что 12 июля Центральный фронт насчитывал всего 645 300 человек, причем за неделю оборонительных боев его состав практически не изменился: добавилась одна отдельная танковая бригада и убыли две стрелковые бригады, что в итоге могло уменьшить численность войск фронта не более чем на 5–7 тыс. человек{343}. К тому же скорее всего еще в ходе оборонительного сражения и особенно в преддверии наступления на Центральный фронт было переброшено маршевое пополнение для компенсации потерь (для соседнего Воронежского фронта факт переброски маршевых пополнений непосредственно в войска в ходе оборонительных боев зафиксирован в воспоминаниях участников){344}. И все равно к началу наступления численность войск оказалась почти на 60 тыс. меньше, чем должна была бы быть, исходя из объявленного в книге «Гриф секретности снят» размера потерь.

Данный пример также доказывает порочность методики, применявшейся авторами книги для исчисления потерь в отдельных стратегических операциях. По их утверждению, за основу брались месячные, а если операция продолжалась менее месяца — декадные донесения фронтов{345}.

Число подобных примеров можно умножать до бесконечности. Остановимся весьма подробно лишь на последнем из них, поскольку именно он позволит нам нащупать способ близкой к истине оценки безвозвратных потерь Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне.

Безвозвратные потери Советских Вооруженных Сил в 1942 году авторами книги «Гриф секретности снят» определены в 3 258 216 человек (включая сюда и умерших от болезней и несчастных случаев, и прочие небоевые потери){346}. Между тем значительно более высокая величина безвозвратных потерь Красной армии за 1942 год приводится Д.А. Волкогоновым — 5 888 236 человек, по его утверждению — «результат долгих подсчетов по документам»{347}. Эта цифра в 1,8 раза превосходит цифру, данную в книге «Гриф секретности снят», причем Д.А. Волкогонов приводит ее разбивку по месяцам. Для сравнения у нас имеется помесячная динамика потерь Красной армии пораженными в боях в период с июля 1941 года по апрель 1945 года включительно: график воспроизведен в книге бывшего начальника Главного военно-санитарного управления Красной армии Е.И. Смирнова «Война и военная медицина»{348}. Поскольку в случае с пораженными в боях мы имеем дело с более точным численным учетом, в отличие от гораздо менее точного (в советских условиях) персонального учета безвозвратных потерь, данные Е.И. Смирнова, при сопоставлении их с другими данными, могут быть положены в основу оценки безвозвратных потерь Советских Вооруженных Сил, принимая во внимание определенную пропорциональную зависимость между числом убитых и умерших от ран и числом пораженных в боях. Д.А. Волкогонов не дает разбивки своей цифры безвозвратных потерь на боевые и небоевые потери. Но поскольку он нигде не говорит, что речь идет только о боевых потерях, мы предполагаем, что цифра 5 888 236 и ее составляющие помесячные данные включают все безвозвратные потери — как боевые, так и небоевые, относящиеся к действующей армии. Это несколько искажает пропорцию, так как небоевые потери, строго говоря, не пропорциональны числу пораженных в боях. Однако, принимая во внимание, что небоевые потери составляли ничтожную часть всех безвозвратных потерь Красной армии в 1941–1945 годах (по данным авторов книги «Гриф секретности снят» — 555,5 тыс. из 8668,4 тыс. погибших, или 6,4%, причем недоучет боевых потерь здесь, конечно, несоизмеримо больший, чем небоевых){349}, большой погрешности в ту или иную сторону здесь быть не может. Помесячные данные за 1942 год о потерях Советских Вооруженных Сил приведены в таблице 1.

Таблица 1

Месяц … Безвозвратные потери … Потери пораженными в боях (в % от среднемесячного уровня за войну = 100)

январь … 628 … 112

февраль … 523 … 98

март … 625 … 120

апрель … 435 … 81

май … 422 … 78

июнь … 519 … 61

июль … 330 … 83

август … 385 … 130

сентябрь … 473 … 109

октябрь … 819 … 80

ноябрь … 413 … 83

декабрь … 318 … 123

Всего за год … 5888 … 1158

Сравнение этих цифр позволяет сделать вывод, что данные Д.А. Волкогонова существенно занижают истинный размер безвозвратных потерь. Так, в мае 1942 года безвозвратные потери будто бы составили лишь 422 тыс. и по сравнению с апрельскими даже уменьшились на 13 тыс. Между тем именно в мае германские войска пленили около 150 тыс. красноармейцев на Керченском полуострове{350} и около 240 тыс. — в районе Харькова{351}.[21] Тогда как в апреле потери пленными были незначительными (наибольшее их число — порядка 5 тыс. человек — было взято при ликвидации группы генерала М.Г. Ефремова в районе Вязьмы). Получается, что в мае потери убитыми и умершими от ран, болезней и несчастных случаев не превышали 32 тыс. человек, а в апреле достигали почти 430 тыс., и это при том, что показатель числа пораженных в боях с апреля по май упал всего на 3 пункта, или менее чем на 4%. Ясно, что все дело в колоссальном недоучете безвозвратных потерь в период общего отступления советских войск с мая по сентябрь включительно. Ведь именно тогда было захвачено немцами подавляющее большинство из 1653 тыс. советских пленных 1942 года. По Д.А. Волкогонову за это время безвозвратные потери достигли 2129 тыс. против 2211 тыс. за 4 предшествовавших месяца, когда потери пленными были незначительны. Не случайно в октябре безвозвратные потери Красной армии вдруг увеличились на 346 тыс. по сравнению с сентябрем при резком падении показателя пораженных в боях на целых 29 пунктов и отсутствии в это время сколько-нибудь крупных окружений советских войск: в октябрьские потери были частично включены недоучтенные потери предшествовавших месяцев.

Наиболее надежными нам представляются данные о безвозвратных потерях за ноябрь, когда Красная армия почти не понесла потерь пленными, а линия фронта была стабильна вплоть до 19-го числа. Поэтому можно считать, что потери убитыми и умершими от ран учтены в этом месяце полнее, чем в предшествовавшие и последующие, когда быстрое перемещение фронта и штабов затрудняло учет, и что безвозвратные потери в ноябре приходятся почти исключительно на убитых и умерших от ран, болезней и несчастных случаев (отметим, что здесь могут быть учтены небоевые потери лишь действующей армии, без умерших от болезней военнослужащих тыловых округов и Дальневосточного фронта). Тогда на 413 тыс. убитых и умерших будет приходиться показатель в 83% пораженных в боях, т.е. на 1% среднемесячного числа пораженных в боях приходится приблизительно 5,0 тыс. убитых и умерших от ран и болезней. Если же принять за базовые показатели января, февраля, марта или апреля, то там соотношение, после исключения примерного числа пленных, будет еще большим — от 5,1 до 5,5 тыс. погибших на 1% от среднемесячного числа пораженных в боях. Декабрьские же показатели явно страдают большим недоучетом безвозвратных потерь из-за быстрого перемещения линии фронта.

Можно считать, что установленное для ноября 1942 года соотношение числа пораженных в боях и количества убитых и умерших от ран, болезней, несчастных случаев, а также по приговорам трибуналов близко к среднему за войну в целом. Тогда общие безвозвратные потери Красной армии (без пленных) в войне с Германией можно оценить, умножив 5 тыс. человек на 4656 (4600) — сумма (в процентах) потерь пораженными в боях за период с июля 1941 года по апрель 1945 года, 17 — потери пораженными в боях за июнь 1941 года, 39 — потери пораженными в боях за май 1945 года, принятые нами за одну треть потерь соответственно июля 1941 года и апреля 1945 года. В результате мы приходим к цифре в 23,28 млн. погибших. Из этого числа, очевидно, следует вычесть 939 700 военнослужащих, числившихся пропавшими без вести, но после освобождения соответствующих территорий вновь призванных в армию. Большинство из них не было в плену, часть бежала из плена{352}. Таким образом, общее число погибших сократится до 22,34 млн. человек. За счет небоевых потерь в тыловых округах мы увеличим это число до 22,4 млн. человек, убитых в бою и умерших от ран, болезней, несчастных случаев и в результате приговоров трибуналов и самоубийств.

Для определения общей величины безвозвратных потерь Красной армии в войне нам необходимо установить общее число советских военнопленных и оценить, сколько из них так и не дожило до освобождения. По итоговым немецким документам на Восточном фронте было взято 5754 тыс. военнопленных, которые распределились по годам следующим образом: 1941 год — 3355 тыс., 1942 год — 1653 тыс., 1943 год — 565 тыс., 1944 год — 147 тыс., 1945 год — 34 тыс. Американский историк А. Даллин{353}, обнародовавший этот документ командования вермахта, считал данные о числе пленных неполными. Действительно, по более ранним данным ОКВ в период с 22 июня по 1 декабря 1941 года на Восточном фронте был захвачен 3 806 861 военнопленный, а по заявлению, сделанному правительственным чиновником Мансфельдом 19 февраля 1942 года в Экономической палате рейха, советских военнопленных насчитывалось 3,9 млн. (практически все они были захвачены в 1941 году). Мы склонны присоединиться к наибольшей оценке числа советских военнопленных 1941 года в 3,9 млн. человек{354}, поскольку скорее всего минимальная оценка в 3355 тыс. пленных недоучитывает тех 200 тыс., кто уже в 1941 году был зачислен для несения вспомогательной службы в ряды германских вооруженных сил{355},[22] а также умерших в первые недели плена без должной регистрации от голода, болезней и в результате германских репрессий. Число этих последних можно оценить (вместе с бежавшими еще в 1941 году из плена) примерно в 345 тыс. человек. В 1941 году смертность среди пленных была особенно высока, а недоучет из-за огромного их числа — максимален. Данные о числе пленных в 1942–1945 годах, когда уменьшилось их число и смертность, а учет улучшился, мы принимаем близкими к действительности. Тогда общее число советских военнопленных за войну можно оценить в 6,3 млн. человек. На Родину из германского (а также финского и румынского) плена вернулось 1836 тыс. человек, еще примерно 250 тыс., по оценке МИД СССР 1956 года, после войны остались на Западе{356}. К 1 мая 1944 года, по германским данным, из лагерей глубокого тыла бежало и не было найдено 67 тыс. советских военнопленных{357}. Еще большее число пленных, несомненно, бежало из прифронтовой полосы и лагерей фронтового тыла, причем многие, если не большинство из них, при выходе к своим предпочитали всячески скрывать свое пребывание в плену, так как бывших пленных в СССР репрессировали. Число таких пленных, кому удалось не только бежать, но и скрыть свое пребывание в плену и не попасть в число 1836 тыс., вернувшихся из плена, мы оцениваем примерно в 200 тыс. человек. Тогда число погибших в плену советских военнопленных можно оценить примерно в 4 млн. человек, или в 63,5% от общего числа пленных.

Наша оценка общего числа погибших в рядах Советских Вооруженных Сил в 26,4 млн. человек находит определенное подтверждение в электронном банке данных о погибших и пропавших без вести военнослужащих во время Великой Отечественной войны при Музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе в Москве. Там уже собраны персональные данные на 17 млн. человек. Но сами организаторы банка предполагают, что они охватили лишь около 90 процентов безвозвратных потерь, т.е. реальная цифра погибших составляет около 20 млн. военнослужащих{358}. На наш взгляд, они преувеличивают полноту учета потерь в рамках электронного банка данных. Полвека спустя после окончания войны нет реальных шансов поименно учесть значительную часть безвозвратных потерь вооруженных сил, особенно если подобный учет так и не был произведен в военные и первые послевоенные годы. Поэтому недочет в 9,4 млн. человек по сравнению с нашей оценкой в 26,4 млн. человек, или в 36% от общего числа погибших военнослужащих, представляется вполне возможным.

О числе раненых и больных военнослужащих Красной армии в период Великой Отечественной войны данные разнятся. По сведениям авторов книги «Гриф секретности снят», в 1941–1945 годах, с учетом войны с Японией, количество пораженных в боях (раненых, контуженых, обожженных и обмороженных) достигло 14 685 593 человек, а заболевших — 7 641 312 человек. Эти цифры, по утверждению авторов книги, составляют санитарные потери, учтенные военно-медицинскими учреждениями. Однако здесь же приводятся противоречащие им данные о санитарных потерях по донесениям войск — 15 296 473 пораженных в боях и 3 047 675 заболевших. В книге «Гриф секретности снят» разница в цифрах объясняется тем, что первые из них относятся ко всем вооруженным силам, тогда как вторые — только к действующей армии. Это действительно может объяснить разницу в 4593,4 тыс. заболевших, но каким образом пораженных в боях в действующей армии оказалось на 610,9 тыс. больше, чем во всех вооруженных силах, остается загадкой и указывает на неполноту учета. Несомненно также, что приведенные данные относятся только к эвакуированным пораженным в боях и больным, исключая тех, кто вернулся в строй или умер в медсанбатах и госпиталях для лечения легкораненых и больных. Заметим, что здесь фактически учтено число поражений в боях и заболеваний, так как многие военнослужащие были ранены или болели несколько раз на протяжении войны (к 1 октября 1945 года в строю оставалось более 1191 тыс. военнослужащих, получивших два и более ранений){359}.

Есть и другие данные, по которым количество пораженных в боях и больных в Советских Вооруженных Силах было значительно большим. Так, в архиве Военно-медицинского музея в Санкт-Петербурге сохранилось более 32 млн. карточек учета военнослужащих, поступивших в годы Великой Отечественной войны в военно-медицинские учреждения. Речь здесь идет о тех, кто был эвакуирован в полевые и тыловые медучреждения, так как отсутствуют личные учетные карточки на тех, кто умер или выздоровел в медсанбатах и полковых медицинских пунктах{360}. Известно, что на этом этапе оказания медицинской помощи было возвращено в строй 10,5% всех раненых, 10,9% обмороженных и 49,3% больных, а всего — около 23,8% всех пораженных в боях и больных (в том числе 20,5% — в медсанбатах){361}. Долю пораженных в боях, умерших на ПМП и в медсанбатах можно оценить не более чем в 5%, поскольку она была в 2–2,5 раза меньше доли возвращенных в строй. Число же больных, умерших на ПМП и в медсанбатах, было ничтожно. Таким образом, примерно 27% всех пораженных в боях и больных Красной армии в годы войны не были эвакуированы. Если 32 млн. пораженных в боях и больных, на которых сохранились учетные карточки, — это около 73% от их общего числа, то все санитарные потери можно оценить в 43,9 млн. человек.

Альтернативный подсчет санитарных потерь можно произвести по показателю средней загруженности конечной сети эвакогоспиталей за период войны — 85–87 пораженных в боях на каждые 10 коек из максимального числа развернутых{362}. Показатель максимального развертывания конечной сети — 1 719 450 коек{363}. Известно также, что через эвакогоспитали за годы войны прошло 51,5% от общего числа раненых. Поскольку среди всех пораженных в боях раненые и контуженые военнослужащие Красной армии составляли 96,9%{364}, то без большой погрешности можно относить показатели для раненых ко всем пораженным в боях и наоборот. Поэтому общее число пораженных в боях можно оценить в 28,7 млн. человек (среди которых 27,8 млн. раненых и контуженых). Число больных можно оценить в 15,2 млн. человек, приняв во внимание, что больных было около 34% от числа всех, прошедших через лечебные учреждения{365}. В сумме это дает 43,9 млн. санитарных потерь — цифру, не отличающуюся от той, что мы получили выше по данным о числе личных учетных карточек военнослужащих, поступивших в военно-медицинские учреждения. Число эвакуированных больных можно оценить в 50,7% от общего числа (с включением сюда и умерших в медсанбатах), или в 7,7 млн. человек, а число эвакуированных, пораженных в боях, — в 25,8 млн. человек, или в 89,9% от общего числа (сюда включены и умершие в медсанбатах).

Поданным, приведенным в книге «Гриф секретности снят», в ходе войны с Германией и Японией от боевых поражений умерло 1 104 110 военнослужащих, а от болезней — 267 394. Кроме того, по ранению и болезни было демобилизовано 3798,2 тыс. человек, из которых 2576 тыс. стали инвалидами{366}. Можно допустить, что по крайней мере часть, если не большинство, из 1222,2 тыс. военнослужащих, демобилизованных по ранению или болезни, но не признанных инвалидами, подверглась повторному призыву.

Общая убыль Советских Вооруженных Сил в ходе войны с Германией убитыми и умершими от ран, болезней, несчастных случаев и иных причин, а также пленными и инвалидами составляет по нашей оценке около 31,1 млн. человек. Это противоречит официальным данным об общем числе призванных на военную службу граждан СССР — 34 476,7 тыс. человек (включая армию мирного времени), из которых 3614,6 тыс. человек были переданы для работы в народном хозяйстве и в военные формирования других ведомств. К 1 июля 1945 года в Вооруженных Силах СССР осталось 11 390,6 тыс. человек и, кроме того, 1046 тыс. лечилось в госпиталях{367}. Надо также принять во внимание, что по справке Управления уполномоченного по делам репатриированных при СНК СССР от 10 июля 1945 года из 918 тыс. репатриированных к тому времени пленных 425 тыс. было возвращено в Красную армию{368}, а из 1046 тыс., находившихся в госпиталях, до 100 тыс., вероятно, приходилось на инвалидов, а некоторая часть — на вернувшихся из плена. Но в любом случае, если наша оценка безвозвратных потерь Красной армии близка к действительности, общее число мобилизованных должно было превышать официальную цифру примерно на 12 млн. человек, что соответствует чистому призыву, за вычетом направленных в народное хозяйство, в 42,9 млн. человек. По оценке B.C. Кожурина, основанной на данных ЦСУ СССР о численности населения страны на 1 января 1941 года, к концу июня 1941 года население СССР насчитывало 200,1 млн. человек. Однако эта оценка основана на предварительном исчислении населения, сделанном ЦСУ в июне 1941 года. Повторное исчисление, которое успели произвести только по Хабаровскому краю и Молдавской ССР, дало численность населения в среднем на 4,6% выше, чем по данным предварительного исчисления{369}. Поэтому мы склонны увеличить оценку B.C. Кожурина на 4,6% и определить численность населения СССР на конец июня 1941 года в 209,3 млн. человек. Тогда общее число мобилизованных в 42,9 млн. человек составит 20,5% от довоенной численности населения. Отметим, что объем германского призыва во вторую мировую войну оказался вполне сопоставим с советским. Всего в вермахт (с учетом армии мирного времени) было призвано 17,9 млн. человек, из которых около 2 млн. человек было отозвано для работы в народном хозяйстве. Таким образом, чистый призыв в 15,9 млн. человек составил 19,7% от населения Германии в 80,6 млн. человек в 1939 году (включая население Австрии и протектората Богемии и Моравии){370}. Мобилизационная способность СССР и Германии оказалась практически равна по отношению к общей численности населения. Советский Союз мог мобилизовать несколько большую долю населения благодаря помощи западных союзников в виде ленд-лиза, что позволяло высвободить для нужд фронта дополнительную рабочую силу из промышленности, а также благодаря практически полному прекращению всякого гражданского производства уже в 1941 году, тогда как в Германии еще и в 1943 году значительная часть промышленности производила продукцию для удовлетворения нужд гражданского населения. Кроме того, в СССР в гораздо большем масштабе были привлечены для работы в народном хозяйстве женщины, лица пожилого возраста и подростки. В Германии мобилизационная способность возросла за счет использования труда иностранных рабочих и военнопленных (5655 тыс. чел. в сентябре 1944 года){371}, а также ресурсов оккупированных и союзных стран.

Официальная цифра мобилизованных в СССР, помимо возможного недоучета призывников военкоматами, не включает в себя также ополченцев, формированием которых занимались партийные, а не военные органы. Всего в ополчение записалось более 4 млн. человек. В действующую армию через ополчение вошло более 2 млн. человек{372}. Ополченцы были плохо или даже совсем не обучены, слабо вооружены, многие перед своим первым (и часто последним) боем ни разу не держали в руках винтовки. Потери среди них погибшими и пленными в 1941–1942 годах были особенно велики. За счет ополченцев официальная цифра мобилизованных в 34 476,7 тыс. человек могла быть преуменьшена на 2–4 млн. человек, в зависимости от того, включены ли в нее те 2 млн. ополченцев, которые в конце концов влились в действующую армию после преобразования ополченческих дивизий в регулярные. Кроме того, официальная цифра не включает в себя призванных непосредственно в части, число которых трудно оценить, но оно, несомненно, было велико и исчислялось миллионами. Эта категория призывников была в наименьшей степени обучена, даже в конце 1943 года нередко бросалась в бой необмундированной, в гражданской одежде, и также несла очень тяжелые потери. В сумме все три перечисленных фактора (недоучет военкоматов, ополченцы и призванные непосредственно в части) вполне могут увеличить приведенную выше официальную цифру на 12 млн. человек, до чистого призыва в 42,9 млн. человек.

Отметим, что в вермахте примерно 1630 тыс. человек были уволены со службы как представители старших призывных возрастов (в том числе более 1 млн. — после завершения французской кампании 1940 года){373}. В Красной армии подобной демобилизации старших призывных возрастов в ходе войны не наблюдалось, за исключением отзыва части ополченцев со слабым здоровьем или преклонного возраста. Между тем первый призыв 1941 года дал избыточный людской контингент. По расчетам, для перевода вооруженных сил на штаты военного времени требовалось дополнительно призвать 4887 тыс. человек, тогда как в действительности при объявлении мобилизации было призвано 14 возрастов военнообязанных численностью около 10 млн. человек. Мобилизация в трех округах — Забайкальском, Дальневосточном и Среднеазиатском, первоначально не объявленная, была скрытно проведена месяц спустя после 22 июня 1941 года под видом больших учебных сборов. Было предложено также дополнительно призвать старшие призывные возраста (1895–1904 годах рожд.) общей численностью 6,8 млн. человек. Призыв такой огромной массы людей не только в определенной мере дезорганизовал экономику, но и превышал реальные возможности военного ведомства по обучению и вооружению призывников. В результате вплоть до конца войны вновь мобилизованные шли в бой плохо или даже совсем не обученными военному делу, а в 1941–1942 годах — часто даже без винтовок. Все это вело к очень большим потерям. В целом к концу 1941 года было призвано более 14 млн. человек из общего мобресурса 32 возрастов более чем в 20 млн. человек{374}.

И в дальнейшем характер подготовки и использования маршевых пополнений оставался неудовлетворительным. Например, в составленном в Генштабе полковником К.Ф. Васильченко в мае 1942 года описании неудачных действий на вяземском направлении зимой — весной 1942 года отмечалось, что части пополнялись не маршевыми подразделениями, а неорганизованным маршевым пополнением. В результате необстрелянные и недостаточно обученные люди сразу «вливаются в боевые порядки и начинают вести бой. Получалась большая диспропорция в боевых качествах между бойцами, закаленными в боях, и новичками, которые далеко еще не были обстреляны. Первые в боевой обстановке были устойчивы и дрались хорошо. Вторые были менее устойчивы и часто вначале поддавались панике. Вследствие этого часто растворенные старые части среди малообученных новичков не выполняли боевых задач и несли большие потери»{375}.

Можно привести и очень показательную директиву о потерях от 30 марта 1942 года, подписанную командующим Западным фронтом Г.К. Жуковым и адресованную всем командирам и комиссарам дивизий и бригад: «В Ставку Верховного Главного Командования и Военный Совет фронта поступают многочисленные письма от красноармейцев, командиров и политработников, свидетельствующие о преступно халатном отношении к сбережению жизней красноармейцев пехоты.

В письмах и рассказах приводятся сотни примеров, когда командиры частей и соединений губят сотни и тысячи людей при атаках на неуничтоженную оборону противника и неуничтоженные пулеметы, на неподавленные опорные пункты, при плохо подготовленном наступлении.

Эти жалобы, безусловно, справедливы и отражают только часть существующего легкомысленного отношения к сбережению пополнения.

Я требую:

1. Каждую ненормальную потерю людей в 24 часа тщательно расследовать и по результатам расследования немедленно принимать решение, донося в высший штаб. Командиров, преступно бросивших части на неподавленную систему огня противника, привлекать к строжайшей ответственности и назначать на низшую должность.

2. Перед атакой пехоты система огня противника обязательно должна быть подавлена и нейтрализована, для чего каждый командир, организующий атаку, должен иметь тщательно разработанный план уничтожения противника огнем и атакой. Такой план обязательно должен утверждаться старшим начальником, что одновременно должно служить контролем старшего командира.

3. К докладам о потерях прилагать личное объяснение по существу потерь, кто является виновником ненормальных потерь, какие меры приняты к виновным и чтобы не допускать их в дальнейшем»{376}.

Мы специально процитировали жуковскую директиву полностью. Что ж, очевидна картина бессмысленных атак на неподавленную систему огня противника, ведущих к огромным потерям почти без всякого результата. Только вот кроме голых деклараций и угроз расправы с виновниками «ненормальных» потерь (что такое «нормальные потери» — не объясняется) здесь ничего нет. Ведь немецкую оборону не удавалось подавить и прорвать из-за вполне конкретных причин: плохой разведки, плохой организации управления огнем, его корректировки, плохого взаимодействия пехоты с артиллерией и танками, слабой подготовки красноармейцев и командиров действиям в атаке. Никаких мероприятий по устранению этих недостатков, обучению личного состава директива командующего и военного совета Западного фронта не предусматривала, оставаясь пустым клочком бумаги, — именно так характеризовал жуковские приказы в цитированном выше докладе полковник К.Ф. Васильченко. Подобные приказы, никак не уменьшая действительной величины потерь в будущем, приводили к тому, что командиры, опасаясь наказания за «ненормальные» потери, занижали их размер или даже не доносили о них в вышестоящие штабы, стандартно сообщая, что размеры потерь уточняются. Подобная практика только затрудняла и запутывала учет безвозвратных потерь.

Полученные нами цифры безвозвратных потерь в 22,4 млн. советских военнослужащих, погибших на поле боя и умерших от ран, болезней, несчастных случаев, а также по иным причинам, и в 4 млн., умерших в плену, находят подтверждение в данных о безвозвратных потерях офицерского состава Красной армии. Боевые потери офицеров в Великой Отечественной войне группой сотрудников Главного управления кадров МО СССР были в основном выявлены к концу 1960 года в результате более чем 7-летнего труда. Боевые безвозвратные потери офицерского состава в 1941–1945 годах определены в 1 023 093 человека. Кроме того, от болезней и по другим причинам умерло 5026 человек, 20 071 офицер был осужден трибуналом с лишением воинских званий, около 150 тыс. пережили плен, а 1 030 721 были уволены по ранению. При этом безвозвратные потери офицерского состава сухопутных войск достигли 973 тыс. человек{377}. По доступным нам донесениям сухопутных войск о безвозвратных потерях рядового и командного состава, доля командиров в безвозвратных потерях составляла 3,36%{378}. В таком случае, безвозвратные потери всех сухопутных войск Красной армии, соответствующие безвозвратным потерям офицеров в 973 тыс. человек, можно оценить в 28,96 млн. человек, тогда как по нашей оценке безвозвратные потери погибшими и пленными достигали 28,5 млн. человек. В действительности наша оценка, распространяющая данные о соотношении потерь командиров и рядовых из боевых донесений войск на все сухопутные войска, завышает общий объем потерь, поскольку в специальных родах войск и в тыловых частях доля офицеров и, соответственно, доля потерь среди них была выше. Так, в пехоте (в годы войны в Красной армии использовался термин «стрелковые войска») безвозвратные потери офицеров составили 570 тыс. человек, чему могли соответствовать общие безвозвратные потери пехоты в 16,96 млн. человек. В этом случае на оставшихся 458 тыс. офицеров других родов войск, погибших на поле боя или умерших от ран, болезней или в плену, должны приходиться общие безвозвратные потери соответствующих родов войск в 9,5 млн. человек, если верна наша оценка безвозвратных потерь Советских Вооруженных Сил в 26,4 млн. погибших на поле боя, умерших от ран, болезней, несчастных случаев и в плену. Тогда во всех родах войск, кроме пехоты, на одного погибшего офицера в среднем приходится 19,7 рядовых, в пехоте — 28,8 рядовых, а в целом по вооруженным силам — 24,7 рядовых. Если же к безвозвратным потерям офицеров добавить 150 тыс., переживших плен, а к общим безвозвратным потерям — 2,1 млн. переживших войну пленных, то на одного безвозвратно потерянного офицера будет приходиться 23,2 рядовых, поскольку, очевидно, шансов выжить в плену у офицера было больше, чем у рядового. Отметим, что в германских вооруженных силах соотношения числа офицеров и солдат в безвозвратных потерях близки к тем, что установлены для Красной армии. Так, общие безвозвратные потери офицерского состава германских сухопутных сил в период с 1 сентября 1939 года по 31 декабря 1944 года составили 95,1 тыс. человек, а общие безвозвратные потери сухопутных сил за этот же период — 3360 тыс. человек{379}, т.е. на одного офицера в безвозвратных потерях приходилось 34,3 рядовых, а если учесть, что в германской армии имелись еще и военные чиновники, которым в Красной армии соответствовали офицеры юридической, административной, медицинской и ветеринарной служб (к началу войны в германской действующей армии на 81,3 тыс. офицеров приходилось 23 тыс. военных чиновников){380}, то соотношение между безвозвратными потерями офицеров и солдат для вермахта окажется еще ближе к соответствующему показателю, выведенному нами для Красной армии.

Потери гражданского населения и общие потери населения СССР

Относительно потерь советского гражданского населения в 1941–1945 годах сколько-нибудь надежная статистика отсутствует. Их можно определить лишь оценочным путем, установив сначала общие безвозвратные потери всего советского населения, а затем вычесть из них установленные нами выше безвозвратные потери Советских Вооруженных Сил в 26,4 млн. человек. Для выяснения общих советских людских потерь в годы войны необходимо сравнить численность населения СССР накануне и после войны. Численность населения СССР на 22 июня 1941 года выше мы уже оценили в 209,3 млн. человек. Численность населения страны на 1 января 1946 года оценивается в 167 млн. человек, исходя из данных о численности населения в 1950 году, рождаемости и смертности населения в этом же году, поскольку данные первых послевоенных лет о численности и естественном движении населения не представляются надежными из-за несовершенства учета и больших механических передвижений населения в процессе растянувшегося на несколько лет возвращения жителей на территории, освобожденные от оккупации, или, наоборот, перемещения населения из разоренных войной районов вглубь страны, а также возвращения демобилизованных военнослужащих{381}. При этом надо учесть, что за период с 22 июня 1941 года по 1 января 1946 года территория СССР выросла за счет присоединения Закарпатской Украины, население которой насчитывало около 800 тыс. человек{382}. В СССР были насильственно и добровольно репатриированы значительные группы российских эмигрантов из стран Европы и из Китая — до 50 тыс. человек. Кроме того, на Родину добровольно вернулось до 250 тыс. армян{383}. С другой стороны, около 620 тыс. бывших советских военнопленных и вывезенных на работу в Германию гражданских лиц, а также ушедших вместе с германской армией, предпочли остаться на Западе{384}. В целом прирост населения СССР за счет увеличения территории и миграций можно таким образом оценить к 1950 году в 480 тыс. человек. С учетом этого оценка численности населения СССР на 1 января 1946 года должна быть уменьшена с 167 млн. до 166,6 млн. человек — числу тех жителей СССР, которые проживали в границах СССР на 22 июня 1941 года и фактически остались на той же территории к 1 января 1946 года. Для того, чтобы определить общие людские потери СССР в ходе войны, включающие в себя как безвозвратные потери армии, так и потери мирного населения вследствие боевых действий, репрессий германских и советских властей и повышения смертности из-за вызванного войной ухудшения условий жизни, необходимо вычесть из 166,5 млн. человек величину естественного прироста населения за 1944–1945 годах и размер естественного прироста населения неоккупированных территорий за 1942–1943 годах. Этот прирост, в действительности имевший место, в итоге был целиком «съеден» огромными потерями вооруженных сил и населения оккупированных территорий. Надо вычесть также естественный прирост за вторую половину 1941 года и первый квартал 1942 года, когда еще не было вызванного войной падения рождаемости. Для определения указанного условного естественного прироста из фактически достигнутого уровня рождаемости должен вычитаться довоенный уровень смертности (смертность, превышающая этот уровень, относится к избыточной смертности военного времени). Отметим, что брать в качестве довоенного уровня смертности уровень смертности 1940 года не вполне корректно, так как на него оказали влияние безвозвратные потери в советско-финской войне. По нашей оценке, из 135 тыс. погибших на этой войне около 110 тыс., учитывая интенсивность боев, могут быть отнесены к потерям 1940 года, за счет чего уровень смертности в этом году вырос на 0,05%. Следовательно, «нормальный» довоенный уровень смертности можно оценить не в 1,80% фактической смертности 1950 года, а в 1,75%. Естественный прирост в 1940 году составил 1,32% при смертности 1,80% и рождаемости 3,12%, с корректировкой же на потери в ходе войны с Финляндией прирост мирного времени можно оценить в 1,37%. В 1946-м, первом послевоенном году, естественный прирост достигал 1,30% (при рождаемости 2,38 и смертности 1,08%){385}. Условный естественный прирост 1941 года можно оценить в 1,37%, т.е. в размере откорректированного естественного прироста 1940 года, что в абсолютных цифрах даст около 2,8 млн. человек, а в расчете на второе полугодие — около 1,4 млн. человек. Условный прирост за первый квартал 1942 года можно оценить в одну четверть от условного прироста 1941 года, т.е. в 0,7 млн. человек. Условный естественный прирост 1945 года (с исключением из расчетов потерь последних месяцев войны) можно приблизительно принять равным естественному приросту 1946 года, т.е. 1,30%, или около 2,1 млн. человек.

Вместе с тем, применительно ко второму, третьему и четвертому кварталам 1942 года, 1943 и 1944 годах можно говорить об условной естественной убыли населения, поскольку в этот период уровень рождаемости упал ниже довоенного уровня смертности. Так, в Сибири в 1940 году смертность составляла 2,03%, а уровень рождаемости в 1943 году достигал 2,15, в 1943 году — 1,23 и в 1944 году — 1,25%. Предположив, что в I квартале уровень рождаемости сохранялся таким же, как и в 1941 году — 3,32% в годовом исчислении, для остальных месяцев 1942 года получим уровень рождаемости в 1,76% в годовом исчислении. В сумме за три последних квартала 1942 года и за 1943 и 1944 годов разность между уровнем рождаемости и довоенным уровнем смертности в Сибири оказалась в 1,428 раза больше довоенного уровня смертности. Если предположить, что примерно в той же пропорции находились суммарная разность между фактическим уровнем рождаемости и довоенным уровнем смертности по стране в целом, то для определения условной естественной убыли населения за период с начала апреля 1942 года по конец 1944 года необходимо откорректированный показатель смертности 1940 года в 1,75% умножить на 1,428 и отнести его к средней численности населения СССР в годы войны, полученной как среднее численности населения страны на конец июня 1941 года (209,3 млн. человек) и на май 1945 года (165,6 млн. человек), причем из полученной величины — 187,4 млн. надо предварительно вычесть среднюю численность вооруженных сил — 11,4 млн. человек. В итоге условная естественная убыль населения составит по нашей оценке около 4,4 млн. человек, т.е. на 0,2 млн. человек больше, чем суммарный условный естественный прирост за годы войны. Однако есть еще один фактор, который способствовал увеличению численности населения по сравнению с довоенным уровнем. Дело в том, что в тыловых районах в 1943–1944 годах уровень смертности также упал значительно ниже довоенного уровня. Например, в Сибири в 1943 году он составлял 1,84, а в 1944 году — всего 1,29%{386}. В целом разность между фактическим и довоенным уровнем смертности населения в Сибири в 1943–1944 годах достигает 45,8% от довоенного уровня. Парадоксальное падение уровня смертности в тыловых районах в годы войны объясняется резким уменьшением детской смертности из-за сокращения рождаемости и начала широкого применения антибиотиков, что уменьшило показатели как детской, так и общей смертности. Примем, что такой эффект имел место не только в Сибири, но и на всех неоккупированных территориях, на которых проживала половина населения страны. За вычетом населения оккупированных территорий и личного состава вооруженных сил, величину такого прироста можно получить путем умножения скорректированного показателя смертности 1940 года в 1,75% на 0,458 и отнесения полученного коэффициента к средней численности населения за годы войны без личного состава вооруженных сил, что дает 176 млн. человек, после чего полученный результат следует уменьшить вдвое. Получается величина условного естественного прироста в тыловых районах за счет снижения смертности в 0,7 млн. человек. Вследствие этого цифру в 166,5 млн. человек необходимо уменьшить на 0,5 млн. человек — до 166 млн. за счет суммарного превышения условного естественного прироста над условной естественной убылью населения.

На оккупированных территориях и в прифронтовой полосе особенно сильное сокращение рождаемости наблюдалось в крупных городах. Так, в блокадном Ленинграде в 1943 году рождаемость упала до нуля. В Москве с 1941 по 1943 год уровень рождаемости уменьшился в 2,6 раза. В оккупированном Днепропетровске в 1942 году уровень рождаемости достигал только 34% довоенного{387}. В то же время в оккупированной сельской местности, куда в поисках пропитания переселилась значительная часть горожан, падение рождаемости, вероятно, не было столь значительным. Эффект уменьшения смертности от естественных причин здесь тоже мог наблюдаться, вследствие уменьшения рождаемости и падения по этой причине показателя детской смертности. Кроме того, многие жители оккупированных территорий и прифронтовой полосы погибли от причин, связанных с войной — в ходе боевых действий или в результате репрессий оккупационных властей, что уменьшало для них вероятность умереть естественной смертью.

Суммарную величину военных потерь населения СССР можно получить, вычтя из 209,3 млн. человек 166 млн. человек, что дает 43,3 млн. погибших. Вычтя из этого последнего числа безвозвратные потери армии — 26,4 млн. человек, получим безвозвратные потери мирного населения — 16,9 млн., которые оказываются сравнимыми с потерями вооруженных сил. Отметим также, что в потерях гражданского населения призывных возрастов неизбежно значительное преобладание женщин, так как в связи с призывом в армию подавляющего большинства мужчин соответствующих возрастов увеличилась вероятность гибели именно женщин среди гражданских лиц этих возрастов. Такое явление наблюдалось в Германии, где по результатам бомбардировок союзной авиации «во всех возрастных группах потери среди женщин превышают потери среди мужчин приблизительно на 40%»{388}. Поэтому использовать данные о женском перевесе в послевоенные годы в призывных возрастах для определения потерь вооруженных сил не представляется возможным, поскольку женский перевес значительно уменьшен за счет потерь гражданского населения. Значительное число женщин (от 490 до 530 тыс.) было призвано в армию, и многие из них погибли{389}, что также способствовало уменьшению послевоенного женского перевеса.

В настоящее время не представляется возможным разделить потери гражданского населения по различным категориям: погибшие в ходе боевых действий, ставшие жертвами германских репрессий, избыточная смертность от голода и болезней, жертвы советских репрессий (избыточная смертность и казни в тюрьмах и лагерях, погибшие при депортации «наказанных народов», а также в результате репрессий против коллаборационистов и членов их семей) и др. По некоторым оценкам, жертвами немецкого геноцида на территории СССР стали более 2 млн. евреев, часть из которых не являлась советскими гражданами, а были депортированы из Польши, Германии и других европейских стран для уничтожения в лагерях и гетто на оккупированной советской территории{390}. В ходе геноцида погибли также сотни тысяч цыган. Избыточная же смертность заключенных в советских лагерях в годы войны (в сравнении с довоенным уровнем 1940 года) составила по меньшей мере 391 тыс. человек{391}.

Велики были и потенциальные потери населения СССР — за счет тех, кто мог бы родиться в 1942–1945 годах в случае, если бы не было войны, но не родился из-за вызванного войной падения рождаемости. Мы согласны с мнением В.А. Исупова, что при оценке потенциальных потерь надо исходить не из фактического естественного прироста в 1,32%, а из скорректированного естественного прироста в 1,5% (при корректировке устранено влияние потерь советско-финской войны и падения рождаемости из-за уже начавшегося ухода мужчин в армию в связи с частичной мобилизацией и ускоренным наращиванием численности Советских Вооруженных Сил){392}. При таком естественном приросте с 22 июня 1941 года и по 1 января 1946 года население СССР возросло бы с 209,3 млн. до 223,6 млн. человек. В действительности в прежних границах с учетом оставшихся на Западе перемещенных лиц население СССР на 1 января 1946 года насчитывало лишь 166,5 млн. человек. Если полученную разницу между ожидаемой и фактической численностью населения — 57,1 млн. человек — мы уменьшим на определенные выше военные потери в 43,3 млн. человек, то получим 13,8 млн. человек — потенциальные потери за счет неродившихся. Если же добавить безвозвратные потери армии в 1939–1940 годах и в войне с Японией, то общие безвозвратные потери СССР во Второй мировой войне составят 43,448 млн. человек.

Потери вермахта и гражданского населения Германии

Безвозвратные потери вермахта вплоть до ноября 1944 года достаточно полно учтены по данным персонального (поименного) учета потерь. В период с 1 сентября 1939 года по 31 декабря 1944 года сухопутные силы потеряли убитыми на поле боя, а также умершими от ран, болезней, несчастных случаев и по иным причинам 1750,3 тыс. человек, а пропавшими без вести — 1609,7 тыс. человек. Флот за этот же период потерял 60 тыс. человек погибшими и 100,3 тыс. человек пропавшими без вести, а военно-воздушные силы — 155 тыс. погибшими и 148,5 тыс. пропавшими без вести. Потери за период с 1 января по 30 апреля 1945 года центральными органами учета потерь оценивались для сухопутных сил в 250 тыс. погибших и 1 млн. пропавших без вести, для ВМФ — в 5 тыс. погибших и 5 тыс. пропавших без вести, и для ВВС — в 10 тыс. погибших и 7 тыс. пропавших без вести{393}. По характеру расчетов все пропавшие без вести в сухопутных силах в период с 1 января по 30 апреля 1945 года могут быть отнесены к числу пленных. Также и большинство пропавших без вести за этот период в ВМФ и ВВС можно счесть пленными. Сложнее с теми, кто пропал без вести до конца 1944 года. Число погибших среди них можно оценить, вычтя из общего числа пропавших без вести в сухопутных силах в этот период примерное число пленных, захваченных противниками Германии. Известно, что в мае 1943 года в Тунисе германские сухопутные силы потеряли пленными около 90 тыс. человек. На Западном фронте с июня по декабрь было взято в плен более 210 тыс. человек, в Италии — около 20 тыс. человек{394}. Число пропавших без вести на Востоке до января 1945 года составило 1 млн. человек, число же пленных можно оценить в 544 тыс. человек. Эта цифра получена путем вычитания из общего числа пленных, захваченных Красной армией до конца 1944 года (997 тыс. человек), 202 тыс. румын, 49 тыс. итальянцев и 2 тыс. финнов (все они могли быть пленены только до конца 1944 года), а также 200 тыс. из 514 тыс. взятых в плен венгерских военнослужащих{395}. В этом случае около 456 тыс. пропавших без вести на Востоке до конца 1944 года следует отнести к погибшим. На других театрах войны из 610 тыс. пропавших без вести до конца 1944 года военнослужащих сухопутных сил около 290 тыс. могут быть отнесены к числу убитых. Это дает число погибших в сухопутных силах с начала войны и до конца 1944 года в 2496 тыс. человек. В ВМФ из числа пропавших без вести мы условно девять десятых относим к погибшим морякам, затонувшим вместе со своими кораблями. В этом случае общее число погибших до конца 1944 года во флоте можно оценить в 150 тыс. человек. В ВВС мы условно принимаем, что половина пропавших без вести может быть отнесена к погибшим, а другая половина — к пленным, тогда общее число погибших в германской авиации до конца 1944 года можно оценить в 229 тыс. человек. В период с 1 января по 30 апреля 1945 года всех пропавших без вести в ВВС и ВМФ мы условно относим к числу пленных. Потери убитыми в мае 1945 года мы оцениваем в 10 тыс. человек, главным образом из состава сухопутных сил. Тогда общее число погибших в сухопутных силах следует оценить в 2756 тыс., в ВМФ — в 155 тыс. и в ВВС — в 239 тыс. человек, а для вермахта в целом (вместе с войсками СС) — в 3,15 млн. человек. Потери пленными до конца апреля 1945 года оцениваются в 1854 тыс. для сухопутных сил, 15 тыс. для ВМФ и 81 тыс. для ВВС. Исчисление потерь пленными для последующих дней войны теряет смысл в связи с началом массовой сдачи в плен всей германской армии.

В период с 1 января по 30 апреля 1945 года из 1 млн. пленных из состава сухопутных сил 615 тыс. было взято на Западном фронте (290 тыс. — в январе — марте и 325 тыс. — в апреле в Рурском котле){396}, число пленных в Италии можно оценить в 10 тыс., остальные 375 тыс. пленных были взяты на Восточном фронте. На долю Восточного фронта в этот период мы также относим половину пленных из состава флота и одну треть пленных из состава ВВС — всего около 5 тыс. человек.

Всего в советском плену побывало 2,73 млн. бывших военнослужащих германской армии (2,390 млн. немцев, 157 тыс. австрийцев, остальные — чехи, словаки, поляки, французы, югославы и пр.), из которых умерло в плену 450,6 тыс. человек. Кроме того, советские войска пленили около 215 тыс. бывших советских граждан, служивших в коллаборационистских формированиях или в качестве вспомогательного персонала («добровольных помощников») в немецких частях. Отметим, что после германской капитуляции 9 мая и позднее Красной армии сдались 1391 тыс. человек, а ранее, в период с 1 по 8 мая, по некоторым сведениям, 635 тыс. человек{397}. Общее число погибших в плену германских военнослужащих оценивается экспертами немецкой службы розыска в 800 тыс. человек{398}. С учетом данных о числе погибших в советском плену количество военнопленных, умерших в плену на Западе, можно приблизительно определить в 350 тыс. человек. Всего же в войне погибло, по нашей оценке, около 3950 тыс. военнослужащих вермахта, включая сюда также австрийцев, чехов, поляков, прибалтов и других граждан СССР и иных стран, служивших в германских вооруженных силах. Эта оценка практически совпадает с оценкой Б. Мюллера-Гиллебранда — 4 млн. погибших{399}.

Безвозвратные потери гражданского населения Германии в годы войны оцениваются приблизительно в 2 млн. человек. Сюда входят погибшие в результате наземных боевых действий в последний период войны, а также примерно 500 тыс. жертв стратегических бомбардировок союзной авиации и 300 тыс. граждан Германии (антифашистов, евреев и цыган), погибших в концлагерях или казненных нацистами{400}. Общие безвозвратные потери Германии — 5,95 млн. человек оказались в 7,3 раза меньше советских безвозвратных потерь — 43,448 млн. человек. По безвозвратным потерям гражданского населения соотношение оказывается еще менее благоприятным для СССР — 8,5:1. Здесь сказались большие потери советского населения в ходе боевых действий, которые на территории СССР продолжались значительно дольше, чем на германской территории, геноцид нацистов против евреев и цыган и их жестокие репрессии против мирного населения, особенно в охваченных партизанской борьбой районах, а также значительная избыточная смертность советского населения от голода и болезней, прежде всего на территориях, подвергшихся оккупации (в Германии, которая до конца войны практически не голодала, подобной избыточной смертности не было). Отметим, что и смертность среди германских военнопленных как на Востоке, так и на Западе, хотя й была значительной, но далеко не достигала уровня смертности советских военнопленных, которых погибло почти две трети. Тут сказалось прежде всего бесчеловечное отношение лагерной германской администрации к пленным красноармейцам, не подпадавшим под действие Женевской конвенции, а также расчет на молниеносную войну, в которой использование пленных для военных нужд не предусматривалось. Аргумент о многочисленности советских пленных, особенно в 1941–1942 годах, как о причине повышенной смертности среди них, вряд ли справедлив, поскольку в последние месяцы войны и сразу после капитуляции германских пленных в руках союзников оказалось никак не меньше, но трудности их содержания и снабжения в целом были преодолены, хотя среди отдельных групп пленных, взятых в экстремальных условиях и после длительной блокады, смертность оказалась очень велика: не вернулось домой большинство пленных, взятых в Сталинграде и Тунисе.

О соотношении потерь на советско-германском фронте

Попытаемся теперь определить соотношение безвозвратных потерь на советско-германском фронте. Для этого надо оценить потери вермахта в борьбе против СССР, а также потери союзников Германии. Сухопутная армия Германии до начала декабря 1944 года потеряла на Востоке 1420 тыс. убитыми и умершими от ран. Еще примерно 456 тыс. человек из числа пропавших без вести на Востоке до конца 1944 года, по нашей оценке, следует отнести к погибшим. Из 250 тыс. военнослужащих сухопутных сил, погибших в период с 1 января по 30 апреля 1945 года, на долю Восточного фронта, принимая во внимание долю германских дивизий, развернутых против СССР в этот период, можно отнести около 180 тыс. погибших. Кроме того, почти все из 10 тыс. военнослужащих сухопутных сил, погибших в мае 1945 года, должны быть отнесены к потерям Восточного фронта, так как на Западе тогда боевые действия уже практически прекратились.

Всего в борьбе против СССР, таким образом, погибло 2066 тыс. военнослужащих сухопутных сил. Потери ВМФ на Востоке до конца января 1945 года, включая и потери в польской кампании 1939 года, составили 5,8 тыс. погибшими и 3,8 тыс. пропавшими без вести, что составило менее одной пятнадцатой всех безвозвратных потерь флота за этот период. ВВС в это же время потеряли на Востоке 52,9 тыс. погибшими и 49,2 тыс. пропавшими без вести, что составило 34% всех безвозвратных потерь ВВС. Если же брать потери ВВС, дифференцированные по театрам военных действий, то доля Востока (правда, вместе с потерями в войне против Польши) поднимается до 38%, что приблизительно соответствует вкладу советских ВВС в войну в воздухе{401}. С учетом принятого выше соотношения между убитыми и пленными среди пропавших без вести в ВМФ и ВВС число погибших в ВВС на Востоке до конца января 1945 года мы оцениваем в 77,5 тыс. человек, а в ВМФ — в 9,2 тыс. человек. Соответственно потери в ВМФ на Востоке с 1 февраля по 30 апреля 1945 года мы определяем в 1 тыс. человек, а в ВВС — в 3 тыс. человек, относя всех, пропавших без вести, к пленным. Таким образом, общие потери ВВС Германии на Востоке погибшими мы оцениваем в 80,5 тыс., а ВМФ — в 10,2 тыс. человек, что дает общее число погибших на советско-германском фронте германских военнослужащих в 2157 тыс. Пленных немцев до 30 апреля 1945 года Красная армия захватила около 950 тыс. человек, в том числе до 30 тыс. летчиков и моряков. С учетом потерь союзников общее соотношение безвозвратных потерь сторон на советско-германском фронте погибшими и пленными, взятыми до конца апреля 1945 года, оказывается 6,5:1 не в пользу Красной армии. Если же взять соотношение только погибших (без умерших в плену), то оно окажется еще менее благоприятным для советской стороны — 8,5:1.{402} В чем-то это соотношение, возможно, даже более объективно отражает уровень военного искусства сторон, поскольку большинство пленных было захвачено Красной армией в последние месяцы войны, когда ее исход уже ни у кого не вызывал сомнения.

По данным российских поисковиков, на один найденный труп военнослужащего вермахта в среднем приходится десять трупов красноармейцев{403}. Это соотношение почти равно нашей оценки соотношения потерь Красной армии и вермахта на Восточном фронте, включая умерших в плену, — 10,1:1. Если же взять потери германских союзников — примерно 580 тысяч человек, включая умерших в плену{404}, то соотношение потерь будет более благоприятным для советской стороны — 8,2:1.

Интересно проследить хотя бы примерное соотношение потерь сторон по годам войны. Используя установленное выше соотношение между числом погибших и пораженных в боях советских военнослужащих и основываясь на данных, приведенных в книге Е.И. Смирнова, количество погибших советских военнослужащих по годам можно распределить так: 1941 год — 2,2 млн., 1942 год, — 8 млн., 1943 год — 6,4 млн., 1944 год — 6,4 млн., 1945 год — 2,5 млн. Надо также учесть, что примерно 0,9 млн. красноармейцев, числившихся в безвозвратных потерях, но позднее обнаружившихся на освобожденной территории и призванных вновь, приходятся в основном на 1941–1942 годы. За счет этого потери погибшими в 1941 году мы уменьшаем на 0,6 млн., а 1942 году — на 0,3 млн. человек (пропорционально числу пленных) и с добавлением пленных получаем общие безвозвратные потери Красной армии по годам: 1941 год — 5,5 млн., 1942 год — 7,153 млн., 1943 год — 6,965 млн., 1944 год — 6,547 млн., 1945 год — 2,534 млн. Для сравнения возьмем безвозвратные потери сухопутных сил вермахта по годам, основываясь на данных Б. Мюллера-Гиллебранда. При этом мы вычли из итоговых цифр потери, понесенные вне Восточного фронта, ориентировочно разнеся их по годам. Получилась следующая картина для Восточного фронта (в скобках дается цифра общих безвозвратных потерь сухопутных сил за год): 1941 год (с июня) — 301 тыс. (307 тыс.), 1942 год — 519 тыс. (538 тыс.), 1943 год — 668 тыс. (793 тыс.), 1944 год (за этот год потери в декабре приняты равными январским) — 1129 тыс. (1629 тыс.), 1945 год (до 1 мая) — 550 тыс. (1250 тыс.){405}. Соотношение во всех случаях получается в пользу вермахта: 1941 год — 18,1:1, 1942 год — 13,7:1, 1943 год — 10,4:1, 1944 год — 5,8:1, 1945 год — 4,6:1. Эти соотношения должны быть близки к истинным соотношениям безвозвратных потерь сухопутных сил СССР и Германии на советско-германском фронте, поскольку потери сухопутной армии составили львиную и гораздо большую, чем у вермахта, долю всех советских военных потерь, а германские авиация и флот основные безвозвратные потери в ходе войны понесли за пределами Восточного фронта. Что же касается потерь германских союзников на Востоке, недоучет которых несколько ухудшает показатели Красной армии, то следует учесть, что в борьбе с ними Красная армия несла относительно гораздо меньшие потери, чем в борьбе против вермахта, что германские союзники активно действовали далеко не во все периоды войны и понесли наибольшие потери пленными в рамках общих капитуляций (Румынии и Венгрии). Кроме того, на советской стороне не учтены потери действовавших вместе с Красной армией польских, чехословацких, румынских и болгарских частей. Так что в целом выявленные нами соотношения должны быть достаточно объективными. Они показывают, что улучшение соотношения безвозвратных потерь для Красной армии происходит лишь с 1944 года, когда союзники высадились на Западе и помощь по ленд-лизу дала уже максимальный эффект в плане как прямых поставок вооружения и техники, так и развертывания советского военного производства. Вермахт был вынужден бросить резервы на Запад и не смог уже, как в 1943 году, развязать активные действия на Востоке. Кроме того, сказывались большие потери опытных солдат и офицеров. Тем не менее до конца войны соотношение потерь оставалось неблагоприятным для Красной армии в силу присущих ей пороков (шаблонность, презрение к человеческой жизни, неумелое использование вооружения и техники, отсутствие преемственности опыта из-за огромных потерь и неумелого использования маршевого пополнения и т. д.).

Особенно велики были потери советских войск при наступлении. Так, согласно сообщению программы «Сегодня» 8 мая 2000 года, по данным поисковиков только в ходе одной нашей атаки в 1942 году на высоту у деревни Рябинка на ржевском плацдарме на 800 погибших красноармейцев пришлось лишь 17 немецких военнослужащих. А одна только 323-я стрелковая дивизия 10-й армии Западного фронта за три дня боев, с 17 по 19 декабря 1941 года, потеряла 4138 человек, в том числе 1696 — погибшими и пропавшими без вести{406}. Это дает средний ежедневный уровень потерь в 1346 человек, в том числе безвозвратных — в 565 человек. Вся германская Восточная армия, насчитывавшая более 150 дивизий, за период с 11 по 31 декабря 1941 года включительно имела средний ежедневный уровень потерь лишь немногим больший. В день немцы теряли 2658 человек, в том числе только 686 — безвозвратно{407}.

Это просто поражает! Одна наша дивизия теряла столько же, сколько 150 немецких. Даже если допустить, что не все германские соединения за последние три недели декабря 41-го года ежедневно были в бою, даже если предположить, что потери 323-й стрелковой дивизии в трехдневных боях были почему-то уникально велики, разница слишком бросается в глаза и не может быть объяснена статистическими погрешностями. Тут надо говорить о погрешностях социальных, коренных пороках советского способа ведения войны.

Как мы убедились, при наступлении потери Красной армии зачастую во много раз превышали средние показатели за год и за войну в целом. В связи с этим, вероятно, единственный шанс для немцев на более благоприятный исход войны (впрочем, этот шанс был невелик) заключался в переходе в начале 1942 года к жесткой обороне на Восточном фронте, да и в бассейне Средиземного моря, и сосредоточении всех сил и средств на разработке и производстве новых видов вооружений. Тогда бы вермахт не отправился в гибельный поход к Сталинграду и Кавказской нефти, не утратили бы так быстро боеспособности армии германских союзников. Ведь те же румыны и венгры довольно стойко совместно с немецкими войсками отражали советское наступление под Харьковом и на Керченском полуострове весной 1942 года. А Красная армия в большей мере истощила бы свои силы, нанеся противнику при этом значительно меньшие потери, чем это было в действительности. В результате советские войска смогли бы подойти к Берлину не в 45-м, а на пару лет позже. Да и западные союзники вряд ли бы смогли при таком развитии событий высадиться в Нормандии в 1944 году. Но Гитлер недооценивал силу советского сопротивления, и надеялся сокрушить СССР в ходе кампании 1942 года. Это кончилось, как известно, сталинградской катастрофой.

Но попробуем вообразить, как бы развивались события, если бы Германия еще зимой 1941/42 годах перешла к длительной стратегической обороне. У Гитлера появился бы шанс развить реактивную авиацию до такой степени, что она не допустила бы господства англо-американских ВВС в небе рейха. Новые подводные лодки, которые спустили на воду лишь в 1945 году (XXI проект), располагая, благодаря шнорхелю, практически неограниченным запасом подводного плаванья, могли переломить ход борьбы в Атлантике и затруднить снабжение Британских островов, а также переброску туда и на континент американских войск. Правда, все это никакие повлияло бы на сроки реализации американского ядерного проекта. Германия могла бы свести войну «вничью» только в том случае, если бы создала свою атомную бомбу хотя бы одновременно с американцами. Однако значительно меньший военно-экономический потенциал рейха и стратегические бомбардировки союзной авиации делали маловероятным германское первенство в ядерной гонке, даже в случае перехода вермахта к преднамеренной обороне еще в 1942 году. Если бы в августе 1945 года исход войны в Европе еще не был бы определен, Трумэн наверняка распорядился бы сбросить первые атомные бомбы не на японские города, а на Берлин и Рур. Так что изменение германской стратегии в 1942 года могло в конечном счете привести к ядерной войне на Европейском континенте.

В то же время в войне против западных союзников в 1943–1945 годах по нашим оценкам Германия теряла больше противника. Даже по погибшим соотношение в целом оказывается 1,6:1 в пользу союзников, не говоря уже о превосходстве их по числу пленных в десятки раз. Лишь в Италии соотношение потерь было равным, что можно объяснить условиями театра, благоприятными для обороны, и военным искусством немецкого командующего на этом театре фельдмаршала А. Кёссельринга{408}.

Отметим также, что в германской армии до конца 1944 года на 2496 тыс. погибших (по нашей оценке) из состава сухопутных сил приходилось 5026 тыс. раненых, подвергшихся эвакуации{409}, что дает соотношение раненых и погибших 2,0:1. В Красной армии, по нашей оценке, соотношение числа пораженных в боях, подвергшихся эвакуации, и числа погибших было почти равным — 1,1:1. Значительно большее число погибших по отношению к раненым на советской стороне можно объяснить безжалостным отношением советского командования к своим солдатам, когда в бессмысленных лобовых атаках на неподавленную систему германской обороны целиком погибали полки и батальоны, что непропорционально увеличивало в общей структуре потерь долю потерь безвозвратных. В германских вооруженных силах количество больных, подвергшихся эвакуации — лечившихся в госпиталях, было больше числа раненых и обмороженных в 2,1 раза, а если к заболевшим добавить и пострадавших от несчастных случаев, — то в 2,3 раза{410}, тогда как в СССР число эвакуированных, пораженных в боях, превышало число эвакуированных больных в 3,3 раза. Дело в том, что боевые потери Красной армии многократно превышали боевые потери вермахта, больше половины мобилизованных в Советские Вооруженные Силы погибли или оказались в плену. Число же больных зависело от общей численности действующей армии, которая была у обеих сторон близка между собой. При этом у бойца Красной армии гораздо большей была вероятность быть убитым, раненым или оказаться в плену, чем больным, тогда как в вермахте, наоборот, для солдата больше шансов было заболеть, чем получить ранение.

Отметим также, что безвозвратные потери армий СССР к Германии представляют собой разнопорядковые величины. Поэтому, если наши оценки германских потерь могут отклоняться от истинной величины в ту или другую сторону в пределах 200–300 тыс. человек, то в случае с Красной армией подобное расхождение может исчисляться миллионами человек.

Соотношение безвозвратных потерь сторон на советско-германском фронте указывает на большое численное превосходство Красной армии над вермахтом. Если принять во внимание, что около трех четвертей всех безвозвратных потерь Германия понесла на Восточном фронте, то количество военнослужащих (включая сюда и личный состав центральных и тыловых органов в Германии), воевавших против Красной армии, можно оценить в три четверти от чистого призыва, составлявшего 15,9 млн. человек, что дает 12 млн. человек, причем эта величина должна быть уменьшена на значительную часть из 1,63 млн. демобилизованных из вермахта по возрасту или иным причинам. Вклад союзников Германии был менее значителен, и они участвовали в активных боевых действиях далеко не на всем протяжении советско-германской войны. С учетом этих обстоятельств общее число мобилизованных, фактически выставленное Германией и ее союзниками против советских 42,9 млн. мобилизованных можно определить не более чем в 14 млн. человек. Отметим, что от 1 до 1,5 млн. советских военнослужащих в период войны находилось вне советско-германского фронта — на Дальнем Востоке, в Иране и Закавказье, но это составляло ничтожную часть всех мобилизованных. По общему числу мобилизованных СССР сохранял более чем трехкратное превосходство, которое еще больше возрастало в боевых частях. Такому превосходству способствовала и демографическая структура советского населения. По оценке американских военных историков Т.Н. Дюпуи и П. Мартелла, к началу 1941 года 4/5 мужского населения СССР было моложе 40 лет, тогда как в Германии эта доля не превышала 3/5.{411} В то же время сравнение численности действующих армий СССР и Германии (вместе с союзниками) на определенные даты не дает объективной картины, поскольку условия фронта не позволяли одновременно держать друг против друга более 6 млн. человек с каждой стороны. В противном случае затруднялось управление войсками и их размещение. Однако численный перевес Красной армии проявлялся в том, что полная смена войск на фронте происходила гораздо быстрее на советской, чем на германской стороне, вследствие значительно больших потерь. Поэтому объективным, на наш взгляд, было бы сопоставление численности войск на фронте за какой-то значительный промежуток времени, порядка 2–3 месяцев, с учетом всех маршевых пополнений и резервов, что может ярче высветить подавляющее советское превосходство в живой силе.

Объясняя громадные советские людские потери, германские генералы обычно указывают на пренебрежение жизнями солдат со стороны высшего командования, слабую тактическую выучку среднего и низшего комсостава, шаблонность применяемых при наступлении приемов, неспособность как командиров, так и солдат принимать самостоятельные решения{412}. Подобные утверждения можно было бы счесть простой попыткой принизить достоинства противника, который войну все-таки выиграл, если бы не многочисленные аналогичные свидетельства с советской стороны. Так, Жорес Медведев вспоминает бои под Новороссийском в 1943 году: «У немцев под Новороссийском были две линии обороны, отлично укрепленные на глубину примерно 3 км. Считалось, что артподготовка очень эффективна, но мне кажется, что немцы довольно быстро к ней приспособились. Заметив, что сосредоточивается техника и начинается мощная стрельба, они уходили на вторую линию, оставив на передовой лишь несколько пулеметчиков. Уходили и с таким же интересом, как и мы, наблюдали весь этот шум и дым. Потом нам приказывали идти вперед. Мы шли, подрывались на минах и занимали окопы — уже почти пустые, лишь два-три трупа валялись там. Тогда давался приказ — атаковать вторую линию. Тут-то погибало до 80 процентов наступавших — немцы ведь сидели в отлично укрепленных сооружениях и расстреливали всех нас чуть ли не в упор»{413}. Американский дипломат А. Гарриман передает слова Сталина о том, что «в Советской армии надо иметь больше смелости, чтобы отступать, чем наступать» и так ее комментирует: «Эта фраза Сталина хорошо показывает, что он осознавал положение дел в армии. Мы были шокированы, но мы понимали, что это заставляет Красную армию сражаться… Наши военные, консультировавшиеся с немцами после войны, говорили мне, что самым разрушительным в русском наступлении был его массовый характер. Русские шли волна за волной. Немцы их буквально косили, но в результате такого напора одна волна прорывалась»{414}. А вот свидетельство о боях в декабре 1943 года в Белоруссии бывшего командира взвода В. Дятлова: «Мимо, по ходу сообщения прошла цепочка людей в гражданской одежде с огромными «сидорами» за спиной. «Славяне, кто вы, откуда? — спросил я. — Мы с Орловщины, пополнение. — Что за пополнение, когда в гражданском и без винтовок? — Да сказали, что получите в бою…»

Удар артиллерии по противнику длился минут пять. 36 орудий артиллерийского полка «долбили» передний край немцев. От разрядов снарядов видимость стала еще хуже…

И вот атака. Поднялась цепь, извиваясь черной кривой змейкой. За ней вторая. И эти черные извивающиеся и двигающиеся змейки были так нелепы, так неестественны на серо-белой земле! Черное на снегу — прекрасная мишень. И немец «поливал» эти цепи плотным свинцом. Ожили многие огневые точки. Со второй линии траншеи вели огонь крупнокалиберные пулеметы. Цепи залегли. Командир батальона орал: «Вперед… твою мать! Вперед!… В бой! Вперед! Застрелю!» Но подняться было невозможно. Попробуй оторвать себя от земли под артиллерийским, пулеметным и автоматным огнем…

Командирам все же удавалось несколько раз поднимать «черную» деревенскую пехоту. Но все напрасно. Огонь противника был настолько плотным, что, пробежав пару шагов, люди падали как подкошенные. Мы, артиллеристы, тоже не могли надежно помочь — видимости нет, огневые точки немцы здорово замаскировали, и, вероятней всего, основной пулеметный огонь велся из дзотов, а потому стрельба наших орудий не давала нужных результатов».

Тот же мемуарист весьма красочно описывает столь восхваляемую многими мемуаристами из числа маршалов и генералов разведку боем, проведенную батальоном штрафников: «В десятиминутном огневом налете участвовало два дивизиона нашего полка — и все. После огня какие-то секунды стояла тишина. Потом выскочил из траншеи на бруствер командир батальона: «Ребята-а! За Родину! За Сталина! За мной! Ура-а-а!» Штрафники медленно вылезли из траншеи и, как бы подождав последних, вскинув винтовки наперевес, побежали. Стон или крик с протяжным «а-а-а» переливался слева направо и опять налево, то затухая, то усиливаясь. Мы тоже выскочили из траншеи и побежали вперед. Немцы бросили серию красных ракет в сторону атакующих и сразу же открыли мощный минометно-артиллерийский огонь. Цепи залегли, залегли и мы — чуть сзади в продольной борозде. Голову поднять было нельзя. Как засечь и кому засекать в этом аду цели противника? Его артиллерия била с закрытых позиций и далеко с флангов. Били и тяжелые орудия. Несколько танков стреляли прямой наводкой, их снаряды-болванки с воем проносились над головой…

Штрафники лежали перед немецкой траншеей на открытом поле и в мелком кустарнике, а немец «молотил» это поле, перепахивая и землю, и кусты, и тела людей… Отошло нас с батальоном штрафников всего семь человек, а было всех вместе — 306{415} (атаки на этом участке так и не было)».

Рассказ о подобных бессмысленных и кровопролитных атаках мы имеем и в воспоминаниях, и письмах немецких солдат и младших офицеров. Один безымянный свидетель описывает атаку частей 37-й советской армии A.A. Власова на занятую немцами высоту под Киевом в августе 1941 года, причем его описание в деталях совпадает с рассказом советского офицера, приведенным выше. Тут и бесполезная артподготовка мимо немецких позиций, и атака густыми волнами, гибнущими под немецкими пулеметами, и безвестный командир, безуспешно пытающийся поднять своих людей и гибнущий от немецкой пули. Подобные атаки на не слишком важную высоту продолжались трое суток кряду. Немецких солдат более всего поражало, что когда гибла вся волна, одиночные солдаты все равно продолжали бежать вперед (немцы на подобные бессмысленные действия были неспособны). Эти неудавшиеся атаки тем не менее истощили немцев физически. И, как вспоминает германский военнослужащий, его и его товарищей больше всего потрясла и привела в депрессивное состояние методичность и масштабность этих атак: «Если Советы могут позволить себе тратить столько людей, пытаясь ликвидировать столь незначительные результаты нашего продвижения, то как же часто и каким числом людей они будут атаковать, если объект будет действительно очень важным?»{416} (немецкий автор не мог себе представить, что иначе Красная армия атаковать просто не умела и не могла).

А в письме немецкого солдата домой во время отступления от Курска во второй половине 1943 года описывается, как и в процитированном письме В. Дятлова, атака почти безоружного и необмундированного пополнения с только что освобожденных территорий (той же самой Орловщины), в которой погибло подавляющее большинство участников (по утверждению очевидца — даже женщины были среди призванных). Пленные рассказывали, что власти подозревали жителей в сотрудничестве с оккупационными властями, и мобилизация служила для них родом наказания. И в том же письме описана атака советских штрафников через немецкое минное поле для подрыва мин ценой собственной жизни (рассказ маршала Г.К. Жукова о подобной практике советских войск приводит в своих мемуарах Д. Эйзенхауэр). И опять немецкого солдата больше всего поразила покорность мобилизованных и штрафников. Пленные штрафники, «за редким исключением, никогда не жаловались на такое с ними обращение», говорили, что жизнь трудна и что «за ошибки надо платить»{417}. Подобная покорность советских солдат ясно показывает, что советский режим воспитал не только командиров, способных отдавать столь бесчеловечные приказы, но и солдат, способных такие приказы беспрекословно выполнять.

О неспособности Красной армии воевать иначе, чем ценой очень большой крови, есть свидетельства и советских военачальников высокого ранга. Так, маршал А.И. Еременко следующим образом характеризует особенности «военного искусства» прославленного (заслуженно ли?) «маршала победы» Т.К. Жукова: «Следует сказать, что жуковское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5–6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру»{418}. Кстати, в другом случае тот же А.И. Еременко так передал свое впечатление от знакомства с мемуарами германских генералов: «Сам собой напрашивается вопрос, отчего же гитлеровские «богатыри», «побеждавшие» вдвоем наше отделение, а впятером целый взвод, не смогли выполнить задач в первый период войны, когда неоспоримое численное и техническое превосходство было на их стороне?»{419} Выходит, ирония здесь показная, ибо А.И. Еременко на самом деле хорошо знал, что германские военачальники не преувеличивали соотношение сил в пользу Красной армии. Ведь Т.К. Жуков возглавлял основные операции на главных направлениях и имел подавляющее превосходство сил и средств. Другое дело, что и другие советские генералы и маршалы вряд ли умели воевать иначе, чем Г.К. Жуков, и сам А.И. Еременко здесь не был исключением.

Интересно, что также как Г.К. Жуков воевали полководцы, за которыми закрепилась репутация людей, заботящихся о жизни подчиненных, в частности, К.К. Рокоссовский. В ноябре 1941 года под Москвой он послал в бой 58-ю танковую дивизию, только что прибывшую с Дальнего Востока и не имевшую времени для подготовки атаки. В результате дивизия лишилась 3/4 танков и почти трети личного состава, не нанеся врагу почти никакого урона. Тогда же Рокоссовский организовал безумную атаку в конном строю двух кавалерийских дивизий, 17-й и 44-й, потерявших в результате почти весь личный состав. Сохранилось яркое описание этой атаки с немецкой стороны, чрезвычайно напоминающее лермонтовское «Бородино»: «…Не верилось, что противник намерен атаковать нас на этом широком поле, предназначенном разве что для парадов… Но вот три шеренги всадников двинулись на нас. По освещенному зимним солнцем пространству неслись в атаку всадники с блестящими клинками, пригнувшись к шеям лошадей… Первые снаряды разорвались в гуще атакующих… Вскоре сплошное черное облако повисло над ними. В воздух взлетают разорванные на куски люди и лошади… Трудно разобрать, где всадники, где кони… В этом аду носились обезумевшие лошади. Немногие уцелевшие всадники были добиты огнем артиллерии и пулеметов… И вот из леса несется в атаку вторая волна всадников. Невозможно представить себе, что после гибели первых эскадронов кошмарное представление повторится вновь… Однако местность уже пристреляна, и гибель второй волны конницы произошла еще быстрее, чем первой»{420}. Комментарии к этому страшному документу, как говорится, излишни. Отметим только, что лихие кавалерийские атаки времен гражданской войны в Великую Отечественную повторял не С.М. Буденный, которому традиционно приписывают увлечение кавалерией и непонимание сути современной войны, а К.К. Рокоссовский, считающийся одним из величайших полководцев Второй мировой. Семен Михайлович-то как раз понимал, что нельзя бросать кавалерию на заранее подготовленную оборону противника, хорошо усвоив это еще в 1920 году на польском фронте. И за Буденным подобных атак в 1941–1942 годах не числится.

Отметим также, что огромные безвозвратные потери Красной армии не позволяли в той же степени, как в вермахте и тем более в армиях западных союзников, сохранять опытных солдат и младших командиров, что уменьшало спайку и стойкость частей и не позволяло бойцам пополнения перенимать боевой опыт от ветеранов, что еще больше увеличивало потери. Столь неблагоприятное для СССР соотношение безвозвратных потерь было следствием коренного порока коммунистической тоталитарной системы, лишившей людей способности самостоятельно принимать решения и действовать, приучившей всех, в том числе и военных, действовать по шаблону, избегать даже разумного риска и больше, чем противника, бояться ответственности перед своим начальством.

Как вспоминает бывший офицер-разведчик Е.И. Малашенко, после войны дослужившийся до генерал-лейтенанта, даже в самом конце войны советские войска нередко действовали очень неэффективно: «За несколько часов до наступления нашей дивизии 10 марта разведгруппа… захватила пленного. Он показал, что основные силы его полка отведены на 8–10 км в глубину… По телефону я доложил эти сведения командиру дивизии, тот — командующему. Комдив дал нам свой автомобиль для доставки пленного в штаб армии. Подъезжая к командному пункту, мы услышали гул начавшейся артподготовки. К сожалению, она была проведена по незанятым позициям. Тысячи снарядов, доставленных с большими трудностями через Карпаты (дело происходило на 4-м Украинском фронте. — Б.С.), оказались израсходованными напрасно. Уцелевший противник упорным сопротивлением остановил продвижение наших войск». Тот же автор дает сравнительную оценку боевых качеств немецких и советских солдат и офицеров — не в пользу Красной армии: «Немецкие солдаты и офицеры неплохо воевали. Рядовой состав был хорошо обучен, умело действовал в наступлении и в обороне. Хорошо подготовленные унтер-офицеры играли более заметную роль в бою, чем наши сержанты, многие из которых почти ничем не отличались от рядовых. Вражеская пехота постоянно вела интенсивный огонь, действовала настойчиво и стремительно в наступлении, упорно оборонялась и проводила быстрые контратаки, обычно при поддержке огня артиллерии, а иногда и ударов авиации. Танкисты также напористо атаковали, вели огонь с ходу и с коротких остановок, умело маневрировали и вели разведку. При неудаче быстро сосредоточивали усилия на другом направлении, часто наносили удары на стыках и флангах наших частей. Артиллерия оперативно открывала огонь и вела его иногда очень точно. Она располагала большим количеством боеприпасов. Немецкие офицеры умело организовывали бой и управляли действиями своих подразделений и частей, искусно использовали местность, своевременно совершали маневр на выгодное направление. При угрозе окружения или разгрома немецкие части и подразделения совершали организованный отход в глубину, обычно для занятия нового рубежа. Солдаты и офицеры противника были запуганы слухами о репрессиях по отношению к пленным, сдавались без боя крайне редко…

Наша пехота была обучена слабее немецкой. Однако сражалась храбро. Конечно, бывали случаи паники и преждевременного отхода, особенно в начале войны. Пехоте здорово помогала артиллерия, наиболее эффективным был огонь «катюш» при отражении контратак противника и нанесении ударов по районам скопления и сосредоточения войск. Однако артиллерия в начальный период войны мало имела снарядов. Нужно признать, что танковые подразделения в атаках действовали не всегда умело. Вместе с тем в оперативной глубине при развитии наступления они показывали себя блестяще»{421}.

Непомерно большие потери Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне признавали еще тогда некоторые советские генералы, хотя это было отнюдь не безопасно. Например, генерал-лейтенант С.А. Калинин, ранее командовавший армией, а потом занимавшийся подготовкой резервов, имел неосторожность записать в дневнике, что Верховное Главнокомандование «не заботится о сохранении людских резервов и допускает в отдельных операциях большие потери». Данное, наряду с другими, «антисоветское» высказывание стоило генералу приговора в 25 лет лагерей{422}. А другой военачальник — генерал-майор авиации A.A. Туржанский в 1942 году получил всего только 12 лет лагерей за вполне справедливое мнение насчет сводок Совинформбюрр, которые «предназначены только для успокоения масс и не соответствуют действительности, так как преуменьшают наши потери и преувеличивают потери противника»{423}.

А вот как оценивали в ходе войны советская и германская стороны потери друг друга. Например, Гитлер на совещании 6 декабря 1941 года с руководством сухопутных сил оценивал потери русских в 8–10 млн. человек{424}.[23] По нашей же оценке, к началу декабря 1941 года Красная армия потеряла 3,9 млн. пленными, 1775 тыс. погибшими, около 1970 тыс. человек — эвакуированными, пораженными в боях и около 590 тыс. — эвакуированными больными, а всего — 8235 тыс., что совпадает с оценкой, данной Гитлером. Сталин же в своем знаменитом выступлении 6 ноября 1941 года утверждал, что за четыре месяца войны советские войска потеряли 350 тыс. погибшими, 378 тыс. пропавшими без вести и 1020 тыс. ранеными, что было в 7–8 раз меньше действительных потерь. Потери же немецких войск за тот же период он определил в более чем 4,5 млн. убитых, раненых и пленных. На самом деле, вся германская сухопутная армия за июнь, июль, август, сентябрь и октябрь 1941 года потеряла убитыми и пропавшими без вести 225,1 тыс. человек, а число раненых по принятому для этого периода коэффициенту соотношения раненых и погибших, и пропавших без вести офицеров в 2,47, можно оценить в 456 тыс. человек, что в сумме дает потери почти в 6,9 раза меньше, чем названные Сталиным{425}. И, как представляется, Сталин и советские военные действительно верили подобным цифрам, потому что анализ разведывательных донесений дает ту же картину.

В конце войны германский военный атташе в Берне 19 марта 1945 года сообщал в Берлин британскую оценку советских безвозвратных потерь в 30 млн. человек{426}, что, вероятно, в 1,4 раза занижало их истинный размер. Советская военная разведка оценивала потери германских войск в войне против СССР с 22 июня 1941 года по 1 марта 1942 года в 6,5 млн. человек, в том числе 5,8 млн. — из состава сухопутных сил. По данным же декадных донесений о потерях за этот период, сухопутные войска Германии на Востоке потеряли (без больных) 1005,6 тыс. человек{427}. Дело в том, что оценки потерь вермахта основывались на донесениях своих войск, которые всячески преувеличивали потери противника, стремясь сделать их не меньшими, чем собственные. Например, штаб Западного фронта оценивал потери противостоящих войск противника за апрель 1942 года в 30,6 тыс. погибшими и не менее чем в 89 400 раненых, подвергшихся эвакуации. Потери же своих войск штаб определял в 45 тыс. погибших и пропавших без вести и 74 тыс. раненых{428}. В действительности за апрель 1942 года вся германская сухопутная армия на Востоке потеряла лишь 60 тыс. человек, в том числе безвозвратно (убитыми и пленными) — 15,2 тыс. человек{429}. Советское руководство, не имея точных сведений о своих потерях, имело крайне преувеличенное представление о потерях противника, что приводило к крупным просчетам в стратегическом планировании. Германское командование во главе с Гитлером в целом имело близкое к действительности представление о советских потерях, но недооценивало способность советской системы мобилизовать людской потенциал страны.

Почему СССР понес наибольшие потери во Второй мировой войне

Тот факт, что потери Советских Вооруженных Сил десятикратно превосходили потери вермахта, требует объяснения. Ведь советско-германская война была по сути грандиозной схваткой двух тоталитарных государств, закончившейся для них с весьма различными, даже парадоксальными результатами. Очевидно, при всей схожести двух тоталитарных режимов между ними существовали существенные различия, повлиявшие как на величину военных потерь, так и на исход войны. Гитлер и его партия получили в 1933 году в свои руки значительно более промышленно развитую, более капиталистическую и более цивилизованную страну, чем Ленин и партия большевиков в 1917 году. В Германии существовала одна из наиболее старых и разработанных мировых военных традиций, которую Гитлер, готовившийся к войне, не разрушил, а стремился сохранить и приумножить. Нацистский тоталитаризм до Второй мировой войны просуществовал всего шесть лет, в том числе лишь с середины 1934 года — в условиях своего монопольного господства. В годы же войны разрушать военную машину и военную традицию было в принципе невозможно. Германский тоталитаризм также во многих отношениях был мягче советского, сохраняя не только частную собственность, но и, несмотря на все свои уродливые расовые и человеконенавистнические проявления, определенное представление о самоценности человеческой индивидуальности у большинства своих подданных. Как верно заметил В. Штрик-Штрикфельдт: «И нацистский режим стремился к тоталитарной, всеобъемлющей власти, но она еще не достигла дьявольского совершенства сталинизма. В Третьем рейхе все же сохранялись какие-то основы старой государственной и общественной структуры; еще не были задушены полностью частная инициатива и частная собственность; еще было возможно работать и жить, не завися от государства. Немцы еще могли высказывать свое мнение, если оно и не сходилось с официальной догмой, могли даже, до известной степени, действовать так, как считали лучшим. Хотя партийное давление и увеличивалось все более ощутимо… но эта форма несвободы в Германии оценивалась подавляющим большинством бывших советских граждан мерками сталинского режима насилия и поэтому воспринималась все же как свобода. И в этом была большая разница между нами»{430}.

Советский тоталитаризм родился значительно раньше германского — в ноябре 1917 года, а с середины 1918 года он уже обладал однопартийной монополией на власть. Эту власть пришлось отстаивать в кровопролитной гражданской войне. В ходе социалистической революции и гражданской войны коммунисты вынуждены были в основном разрушить прежнюю российскую военную традицию, которая к тому же, как показал опыт Первой мировой войны, находилась перед тем в стадии упадка. Значительная часть профессиональных военных погибла в гражданской войне или от красного террора, многие эмигрировали. Оставшиеся в стране постепенно вытеснялись из армии и подвергались репрессиям в ходе чисток 20–30-х годов. К 1939 году дореволюционная военная интеллигенция почти сошла на нет. Лишь единицы из числа офицеров — участников Первой мировой войны занимали заметные должности в Красной армии (наиболее известный из них — бывший царский полковник Б.М. Шапошников, ставший маршалом и начальником Генштаба). Новая значимая военная традиция так и не была создана. Советский тоталитаризм был гораздо всеохватнее нацистского. Он упразднил не только частную собственность, но фактически всякую возможность индивидуальной инициативы, не санкционированной сверху. Человек стал бесправным винтиком государственной машины, которая поддерживала свою устойчивость с помощью террора. Жизнь подданных, с точки зрения господствовавшей номенклатуры, не стоила ничего. М.С. Восленский, отмечая сходство советского строя с основанными на «всеобщем рабстве» восточными деспотиями, упоминает «гигантские армии восточных деспотов», состоявшие из мобилизованных «псевдосвободных» общинников{431}. Красная армия и была такой гигантской армией «восточно-деспотического типа», основную массу солдат в которой составляли бесправные, насильственно загнанные в общины-колхозы крестьяне и столь же бесправные, крепостнически прикрепленные к фабрикам и заводам рабочие (их даже и «псевдосвободными» назвать трудно). В такой системе органичной была лишь военная традиция, основанная на шаблоне, на копировании устаревших тактических принципов Первой мировой войны (в частности, наступления «волнами» густых цепей пехоты) и заранее ориентированная на возможность неограниченно жертвовать жизнями собственных солдат. К этому добавлялся более низкий образовательный уровень советского населения и общая промышленная отсталость СССР по сравнению с Германией и западными союзниками. Эту отсталость сознавало и советское руководство. Заместитель Сталина в годы войны маршал Г.К. Жуков после войны говорил, что «нельзя забывать, что мы вступили в войну, еще продолжая быть отсталой в промышленном отношении страной по сравнению с Германией» и что в Германии значительно выше был «военный потенциал, уровень промышленности, уровень промышленной культуры, уровень общей подготовленности к войне»{432}.

Гитлер, вопреки распространенному мнению, стремился к минимизации людских потерь вермахта, сознавая ограниченность людских ресурсов Германии по сравнению с ее противниками, а также опасаясь недовольства населения большими потерями (ведь он обещал «молниеносную войну» малой кровью). В «застольных беседах» в своей Ставке он, например, указывал на необходимость отзыва из армии квалифицированных работников, чтобы увеличить производство вооружения и техники и уменьшить тем самым потери армии, поскольку «квалифицированный рабочий может все 360 дней в году работать над созданием самого совершенного для своего времени вооружения и тем самым спасти жизнь сотням солдат»{433}. Сталин тоже иной раз призывал своих подчиненных щадить солдатские жизни, как, например, в телеграмме руководству юго-западного направления от 27 мая 1942 года: «Не пора ли вам научиться воевать малой кровью, как это делают немцы? Воевать надо не числом, а умением… Учтите все это, если вы хотите когда-либо научиться побеждать врага, а не доставлять ему легкую победу. В противном случае вооружение, получаемое вами от Ставки, будет переходить в руки врага, как это происходит теперь». Однако гораздо чаще в сталинских приказах звучит настойчивое «не считаться с жертвами»{434}.

Соотношение германских и советских потерь, остававшееся на протяжении всей войны крайне неблагоприятным для советской стороны, доказывает, что для Красной армии на практике имели смысл лишь сталинские призывы побеждать, невзирая на любые потери. В вермахте потери в последние годы войны увеличились, но это было следствием объективных причин: ростом превосходства союзников в вооружении и боевой технике, снижением доли опытных военнослужащих в рядах немецкой армии, а также вынужденным стремлением Гитлера удерживать территории даже в неблагоприятной оперативной обстановке, чтобы продлить сопротивление. В Красной же армии всю войну боевая техника выступала прежде всего не как средство минимизации людских потерь, а как некая самостоятельная ценность, ради сохранения которой не жалко было жертвовать человеческими жизнями. Можно вспомнить хотя бы рассказ того же Г. Жукова Д. Эйзенхауэру о том, как советские войска преодолевали минные поля. Сначала пускали пехотинцев, которые ценой собственной жизни подрывали противопехотные мины, затем в образовавшийся проход шли саперы, снимавшие противотанковые мины, чтобы танки могли преодолеть минное поле без потерь{435}.

Относительная военная слабость СССР по сравнению с Германией, как это ни парадоксально, помогла Сталину выиграть войну. В выборе между двумя тоталитарными режимами западные демократии неизбежно должны были оказаться на стороне слабейшего, как представлявшего наименьшую для них угрозу, и тем самым обеспечить ему победу. Западные союзники не только отвлекали на себя значительную часть германских сухопутных сил (в последний год войны — до 40%), почти весь флот и более 2/3 германской авиации[24], но и поставками по ленд-лизу обеспечивали способность Советского Союза вести войну. Западные поставки обеспечили основную часть высокооктановых бензинов для советской авиации, свыше половины всего потребленного в СССР в период войны алюминия и меди, почти полностью покрывали потребности советского железнодорожного транспорта{436}. Из США поступали наиболее сложные станки и оборудование, значительная доля потребляемых советской промышленностью взрывчатых веществ. Роль ленд-лиза после войны в откровенных личных разговорах, зафиксированных КГБ, признавал и маршал Г. Жуков: «…Американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин!.. У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали! Разве мы могли бы быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью? А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии»{437}. За промышленную отсталость, неумение с толком использовать боевую технику Красной армии также приходилось расплачиваться кровью.

Советский Союз и Германия понесли наибольшие потери во Второй мировой войне, понесли их главным образом в борьбе друг против друга. Ныне, полвека спустя, это уже не может, не должно отравлять взаимоотношения германского и русского народов. В свое время финский маршал К.Г. Маннергейм в приказе по армии 13 марта 1940 года, в день завершения советско-финской войны, писал: «Более 15 тысяч из вас, кто вышел на поле боя, никогда не увидят снова своих очагов, а сколь многие из вас навсегда потеряли способность к труду! Но вы также нанесли врагам тяжелые удары, и если 200 тысяч из них лежат в снежных сугробах и смотрят невидящими глазами в наше хмурое небо, в том нет вашей вины»{438}. Эти слова полководца можно отнести как к советским, так и к немецким солдатам Второй мировой, только вот тысячи, к несчастью, приходится заменить на миллионы. Миллионы солдат с той и с другой стороны не несут ответственности ни за стремление Гитлера к мировому господству и реализацию его программы истребления «расово неполноценных» народов, ни за экспансионистскую политику Сталина и за то, что народы СССР и Восточной Европы, освобожденные от германского тоталитаризма, сразу попали в руки тоталитаризма советского.

Таблица 2.

Людские потери СССР и Германии во Второй мировой войне[25] (тыс. чел.).

СССР … Германия … Соотношение потерь

Общее количество погибших и умерших … 43 448 … 5950 … 7,3:1

в том числе гражданских лиц … 16 900 … 2000 … 8,5:1

в том числе из состава вооруженных сил … 26 548 … 3950 … 6,7:1

из них в советско-германской войне … 26 400 … 2608 … 10,1:1

Потенциальные потери (неродившиеся) … 13 800 … — … —

Количество пленных[26] … 6306 … 1950 … 3,2:1

в том числе в советско-германскую войну … 6300 … 950 … 6,6:1

Умерло в плену … 4000 … 800 … 5,0:1

в том числе вследствие советско-германской войны … 4000 … 451 … 8,9:1

Бывший немецкий генерал 3. Вестфаль в середине 50-х годов провозгласил: «Теперь мы должны бороться только за то, чтобы завоевать любовь и уважение своих бывших врагов. Если все вместе цивилизованные нации завоюют мир, то тогда — и в этом наше утешение — 6 млн. немцев, павших на полях сражений или нашедших смерть под бомбами, обрушившимися на наши города, не напрасно принесли свои жизни в жертву родине»{439}. Сегодня, в середине 90-х годов, есть надежда на то, что на смену былой ненависти и настороженности между немецким и русским народами пришли, наконец, уважение и любовь.

ЛЮДСКИЕ ПОТЕРИ РОССИИ И СССР В ВОЙНАХ, ВООРУЖЕННЫХ КОНФЛИКТАХ И ИНЫХ ДЕМОГРАФИЧЕСКИХ КАТАСТРОФАХ XX в.{440}

В результате войн, политических репрессий и во многом обусловленного также политическими причинами массового голода в XX столетии население Российской империи, СССР и ставшей после распада Советского Союза независимой России понесло наибольшие в абсолютных цифрах потери по сравнению с другими государствами, за исключением, быть может, Китая, чьи потери от войн, голода и репрессий до сих пор невозможно определить даже приблизительно. Единственным обобщающим трудом о потерях населения СССР является работа С. Максудова{441}. Отметим также обобщающий труд Б.Ц. Урланиса{442}, данные которого можно использовать только при определении российских потерь в Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войнах. Из-за цензурных условий и недостатка материалов советские потери во Второй мировой войне не исчислены Урланисом даже приблизительно.

В нашем исследовании мы сначала попытаемся оценить потери страны в военных конфликтах. Это сделать легче, поскольку значительная часть погибших так или иначе фиксировалась органами учета, по крайней мере, среди военнослужащих. Затем будет предпринята попытка определить потери от голода и репрессий. Потери этого рода могут быть оценены только очень приблизительно, поскольку точный учет их практически не велся, и оценки могут быть сделаны, лишь исходя из динамики численности населения.

Определение военных потерь вооруженных сил и населения в целом того или иного государства — задача важная, но с трудом исполнимая даже для нашего века. С одной стороны, военная обстановка обыкновенно неблагоприятна для точной и полной фиксации людских потерь, особенно когда они достигают ежедневно тысяч и тысяч погибших, а вооруженный конфликт длится несколько лет. С другой стороны, величина людских потерь в войнах и особенно сравнительная величина потерь армий противоборствующих сторон очень часто становится объектом национальной мифологии, превозносящей военную доблесть и искусство того или иного народа и его вооруженных сил. В случае с Россией и СССР на неполноту учета боевых потерь влияла как традиционно низкая цена человеческой жизни, особенно по отношению к низшим классам населения, так и отсутствие полноценной парламентской демократии и мощного общественного мнения, способного потребовать у правительства полного отчета и поименного установления всех военных потерь.

Людские потери России в Первой мировой войне могут быть определены лишь весьма приблизительно, поскольку из-за революционных событий 1917 года и последующей гражданской войны итоговые данные о потерях после войны так и не были получены, а текущий учет потерь в военном ведомстве был очень неполон. Безвозвратные потери армии (включая сюда убитых, умерших от ран, болезней, несчастных случаев, погибших в плену и по другим причинам) оцениваются в 1,8–2 млн. человек. Оценка в 1,8 млн. человек дана Б.Ц. Урланисом, исходившим из предположения, что на русском фронте российская армия потеряла убитыми во столько же раз больше противника, во сколько на Западном фронте армии союзников потеряли больше германской, т.е. в 1,5 раза, а число умерших от ран определял с помощью очень низкого коэффициента летальности в 6%. На наш взгляд, этот коэффициент несколько занижен. Главное же, скорее всего русские потери убитыми превышали потери противостоявших России на Восточном фронте армий центральных держав в большей пропорции, чем потери союзников убитыми были больше германских на Западном фронте. Русская армия технически была хуже оснащена, чем армии союзников, имела меньше орудий и пулеметов, а также имела более значительное численное превосходство над противником (в 1,5-2 раза в разные периоды войны), что косвенно указывало на то, что успехи русских войск покупались обычно большей кровью, чем успехи союзных и тем более германских войск[27]. Поэтому мы склонны оценить потери армии России в Первую мировую войну в 2 млн. погибших. Потери мирных жителей в войну были невелики и вряд ли превышали несколько десятков тысяч погибших в прифронтовой полосе в ходе боевых действий, главным образом в Польше. Тогда авианалеты на города были лишь эпизодами и почли не сопровождались потерями среди мирного населения. Число пленных российских военнослужащих мы оцениваем в 3,75 млн. человек, из них умерло около 150 тыс. Для сравнения: в русском плену оказалось 1,99 млн. человек. Число раненых в русской армии мы определяем примерно в 4 млн. человек, число умерших от ран — в 265 тыс., умерших от болезней — в 135 тыс. и число убитых — в 1450 тыс. человек. Косвенные потери за счет падения рождаемости в 1915–1917 годах оцениваются в 6 млн. человек в границах 1913 года.

Перед началом войны российская армия насчитывала 1423 тыс. человек, после ее начала было мобилизовано еще 15 125 тыс. человек, так что суммарный призыв вместе с армией мирного времени составил 16,55 млн. человек, или 9,8% от населения на середину 1914 года в 168,5 млн. человек (без Финляндии, жители которой в российскую армию не призывались). По отношению к суммарному призыву общее число погибших достигает 12,1%, что отнюдь не является самым высоким показателем среди участников войны. В Германии, например, он составлял 15,4%, а во Франции — 16,8% (правда, эти страны воевали почти на год дольше России). Хотя, как уже говорилось, русские успехи, вроде Брусиловского прорыва, покупались большой кровью, и нередко большие массы солдат в плотных цепях бросались в атаку после далеко не достаточной артиллерийской подготовки, особенно в первые годы войны; истощение людских ресурсов из-за больших потерь убитыми и пленными уже с конца 1916 года вынудило русское командование более экономно подходить к расходованию личного состава. В начале 1917 года 28 членов Государственной думы и Государственного совета подали императору Николаю II записку, где, в частности, говорилось, что «в армии прочно привился взгляд, что при слабости наших технических сил мы должны пробивать себе путь к победе преимущественно ценой человеческой крови», и предлагалось военачальникам заботиться о сокращении боевых потерь, поскольку «легкое расходование людской жизни… недопустимо, потому что человеческий запас у нас далеко не неистощим». Однако в ответе, составленном генералом Гурко и одобренном царем 4 февраля 1917 года (ст. ст.), указывалось, что «какое-либо давление на начальников в этом чрезвычайно деликатном вопросе, несомненно, повлекло бы к угашению в них предприимчивости и наступательного порыва», и отвергалось также пожелание о возвращении в промышленность квалифицированных рабочих (подобной демобилизации в ходе войны не было проведено).

Людские потери в гражданской войне 1918–1920 годов можно определить лишь путем очень приблизительных демографических оценок общей численности населения на разные даты и в одинаковых границах и потерь Красной армии, о которых имеются лишь неполные и разрозненные сведения. Население Российской империи (без Финляндии) перед революцией февраля 1917 года оценивается в 176,3 млн. человек, а с вычетом безвозвратных потерь погибшими и пленными, понесенными к тому времени русской армией, — в 171,9 млн. человек. Кроме того, население вассального Бухарского эмирата можно оценить примерно в 3 млн. человек, а вассального Хивинского ханства — в 0,75 млн. человек. Население отошедших от Российской империи после революции территорий Польши (с включением сюда Западной Белоруссии, Виленской области и пограничных украинских территорий), государств Прибалтики, Бессарабии, а также пограничных территорий, отошедших к Турции, оценивается нами на начало 1917 года в 25 млн. человек, а потери погибшими до конца Первой мировой войны — еще в 0,5 млн. человек. Суммарный естественный прирост населения СССР в границах на начало 1926 года (после возвращения Японией Сев. Сахалина) в период 1917–1925 годов включительно оценивается нами в 3,33%, или в 5 млн. человек. Кроме того, примерно 2 млн. человек эмигрировало из Европейской России и не менее 0,5 млн. человек — из Средней Азии и Кавказа. С учетом этого население СССР, без учета погибших и избыточной смертности населения от голода и болезней в годы гражданской войны, к началу 1926 года должно было составить около 152,65 млн. человек, на практике же перепись 1926 года определила численность населения в 146,9 млн. человек. Разница в 5,75 млн. человек — это примерная величина безвозвратных потерь в гражданской войне, включая сюда и избыточную смертность населения, напрямую не связанную с военными действиями.

Попытаемся приблизительно оценить безвозвратные потери вооруженных сил в ходе гражданской войны. В 1923 году на Украине было проведено обследование сельского населения, в ходе которого установлено примерное соотношение числа погибших и пропавших без вести в ходе Первой мировой и гражданской войн (с включением в это число и умерших от ран и болезней в составе вооруженных сил). По 8-и губерниям Украины опрошенные назвали 3508 погибших и пропавших без вести в ходе Первой мировой войны и 2022 — в ходе гражданской войны. Учитывая, что опросом были охвачены как губернии, активно участвовавшие в гражданской войне, так и те, где активных боевых действий практически не велось, а также принимая во внимание, что несколько более активная роль Украины в гражданской войне по сравнению со страной в целом компенсируется тем, что опрошено только сельское население, а в гражданской войне роль городского населения в вооруженных силах, а следовательно, и в потерях, была выше, чем в Первой мировой (в Красной армии доля горожан за счет рабочих превышала 31,4% по сравнению с 17,8% в императорской армии, в белых армиях за счет офицеров и добровольцев доля горожан также была выше, чем в Первую мировую войну), соотношение между жертвами двух войн можно признать близким к среднему по стране и принять это среднее отношение равным 1,67:1, что дает на 2 млн. погибших в Первую мировую войну, примерно 1150 тыс. погибших в гражданскую в армиях и повстанческих формированиях всех сторон. Число погибших и умерших в Красной армии можно попытаться примерно оценить на основе имеющихся неполных статистических данных. В нашем распоряжении имеются сравнительно точные данные о польских потерях в ходе советско-польской войны 1918-1920 годах — 113,5 тыс. раненых, 30,3 тыс. умерших, 17,3 тыс. убитых, 51,4 тыс. пропавших без вести и 38,8 тыс. — без обозначения вида потерь, а всего 251,3 тыс., из которых на 1920 год — время наиболее интенсивных боевых действий — приходится 201,6 тыс. человек. Учитывая, что в советском плену было около 30 тыс. польских военнопленных и еще 2,5 тыс. пленных оказалось в Восточной Пруссии вместе с интернированными советскими войсками, а также пропорционально распределяя показанных без обозначения вида потерь по разным категориям потерь, мы оцениваем число убитых в польской армии в 38 тыс. человек, что совпадает с оценкой Б.Ц. Урланиса. В 1920 году из этого числа погибших было около 30 тыс. Кроме того, на стороне Польши в 1920 году сражались украинские войска правительства С. Петлюры, бригада донских казаков и отряды С. Булак-Булаховича, которые все вместе в разгар кампании уступали польским войскам в численности примерно в 10 раз, так что их потери убитыми можно оценить примерно в 3 тыс. человек. Общее число раненых в польских войсках за войну в целом мы оцениваем в 136 тыс. человек, что дает соотношение раненых и убитых 3,6:1. Мы предполагаем, что потери Красной армии убитыми а войне против польской армии были больше, чем потери поляков, учитывая лучшую организацию, вооружение и боеспособность польских войск. Для получения примерной величины потерь Красной армии убитыми возьмем коэффициент в 1,6, примененный для определения потерь русской армии убитыми, исходя из потерь армий Центральных держав на русском фронте. Тогда потери Красной армии в войне с Польшей составят около 62 тыс. убитыми, в том числе в 1920 году — около 48 тыс. Кроме того, потери советских войск в сражениях на польском фронте с польскими союзниками можно принять примерно равными потерям противника, поскольку войска Петлюры и Булак-Булаховича уступали польским войскам по боеспособности. Таким образом, общие потери Красной армии в кампании 1920 года на польском фронте составили около 51 тыс. человек. Предположим, что в 1920 году, принимая во внимание продолжительность и интенсивность боевых действий, в войне с Польшей Красная армия потеряла три четверти от общего числа убитых в этом году, которое тогда можно оценить в 68 тыс. Число убитых в 1919 году можно принять примерно равным числу убитых в Красной армии в 1920 году, исходя, опять же, из интенсивности и продолжительности боев. В 1918 году потери Красной армии убитыми можно оценить примерно в одну четверть от уровня 1919 года, т.е. в 17 тыс., принимая во внимание, что Красная армия была создана лишь в июне и что интенсивность боев во второй половине 1918 года была ниже, чем в 1919 году. Общие же потери Красной армии убитыми в 1918–1920 годах мы оцениваем в 153 тыс. Эта цифра находит подтверждение в данных о числе раненых военнослужащих Красной армии — с октября 1918 года по 1 ноября 1920 года их насчитывалось около 502 тыс. человек. Добавив сюда потери при занятии Крыма — не менее 10 тыс. убитых и раненых (в том числе, вероятно, около 8 тыс. раненых) и приняв ежемесячные потери ранеными в первые четыре месяца существования Красной армии (с июня по октябрь 1918 года) вдвое меньшими, чем среднемесячные за войну в целом, общее число раненых в Красной армии в 1918–1920 годах мы оцениваем в 550 тыс. человек, что дает нам, если применять установленное для польской армии соотношение раненых и убитых 3,6:1, число убитых в 153 тыс. человек. Из этого числа в борьбе против белых армий и повстанческих отрядов погибло около 89 тыс. В целом белые армии значительно уступали Красной армии в численности (1–1,5 млн. человек в короткий период максимальной совокупной численности в 1919 году, тогда как Красная армия уже 1 июля 1919 года насчитывала более 2,3 млн. человек, а к 1 ноября 1920 года — более 5,4 млн. человек), но, вследствие наличия в их составе относительно большей доли офицеров и кадровых военнослужащих, превосходили ее в целом по боеспособности. Предположим поэтому, что и соотношение числа убитых между красными и белыми армиями было примерно таким же, как и на русском фронте Первой мировой войны, и на советско-польском фронте, т.е. 1,6:1, и что из 89 тыс. убитых красноармейцев примерно 80 тыс., или 90%, погибли в борьбе с белыми армиями, а остальные 9 тыс. — в борьбе с войсками украинского правительства и разного рода повстанцев. Тогда потери белых армий можно оценить в 50 тыс. убитых.

Теперь попробуем установить число военнослужащих, умерших от ран и болезней. Приняв процент летальности для раненых в 10% (из-за ухудшения санитарных условий, он, вероятно, был выше, чем в Первую мировую войну), число умерших от ран красноармейцев можно оценить в 55 тыс. Приняв для белых армий то же соотношение числа убитых и раненых, что и для Красной армии, и тот же процент летальности, общее число раненых у белых мы оцениваем в 180 тыс., а умерших от ран — в 18 тыс. (речь здесь идет лишь о потерях в борьбе с регулярной Красной армией). Только от инфекционных болезней в Красной армии в 1918–1920 годах умерло 283,1 тыс. человек. Летальность для инфекционных больных составляла 12,6%. Принимая для остальных больных летальность вдвое меньшую — 6,3%, число умерших от неинфекционных болезней можно оценить в 97 тыс. человек, что дает общее число умерших от болезней в Красной армии — 380 тыс. человек. В Белой армии инфекционные и прочие заболевания были столь же распространенным явлением, как и в советских войсках. Однако, принимая во внимание меньшую численность войск Белой гвардии, мы число умерших от болезней в ней оцениваем в одну треть от числа умерших от болезней в Красной армии, или в 127 тыс. человек. Таким образом, общие потери Красной армии убитыми и умершими от ран и болезней составили 588 тыс. человек, а белых армий — 195 тыс. человек.

Потери пленными и умершими в плену в гражданскую войну имеет смысл исчислять только для советско-польской войны, поскольку в сражениях собственно гражданской войны пленных частью уничтожали (особенно офицеров, комиссаров и коммунистов), а частью ставили в ряды своей армии. Всего из польского плена в СССР было возвращено около 78 тыс. красноармейцев, более тысячи красноармейцев польского происхождения остались в Польше, а от 25 до 40 тыс. бывших пленных влились в формирования Петлюры и Булак-Булаховича, а также в интернированный в Польше белогвардейский корпус генерала Бредова. По польским данным, от болезней и ран умерло 18 тыс. пленных, а всего пленных было около 130 тыс., что дает смертность в плену примерно в 13,8%. Кроме того, примерно 41 тыс. интернированных красноармейцев было возвращено из Восточной Пруссии. Если предположить, что смертность среди интернированных была такой же, как и среди пленных в Польше, то в Восточной Пруссии умерло примерно 6,6 тыс. красноармейцев, а общее число умерших в плену бойцов и командиров Красной армии составляет около 25 тыс. человек.

Таким образом, общие потери Красной армии убитыми и умершими от ран, болезней и в плену достигают 633 тыс. человек, а потери белых армий в борьбе с регулярными советскими войсками — 195 тыс. Из общего числа потерь вооруженных сил всех воюющих сторон убитыми и умершими в 1150 тыс. человек остается около 320 тыс. человек — потери красной гвардии и местных, и партизанских красных отрядов, потери антисоветских и «зеленых» повстанческих формирований и войск украинского правительства, а также потери белых армий в борьбе против красных партизан, Красной гвардии, местных формирований, а также против отрядов «зеленых» (вроде армии Махно и «красно-зеленой» армии Крыма и Сев. Кавказа). Потери белых в этой борьбе мы оцениваем в размере половины от их потерь в борьбе против Красной армии, или в 34 тыс. убитых и умерших от ран, а потери противостоявших им формирований, определяем в 1,6 раза большими — в 54 тыс. погибших. Здесь можно отметить ожесточенные бои в Сибири, на Дальнем Востоке, в Семиречье, на Сев. Кавказе и в Крыму. В частности, знаменитый «ледяной поход» армии Корнилова зимой — весной 1918 года отличался большими потерями, особенно со стороны противостоявших добровольцам местных отрядов красных. Остальные примерно 230 тыс. погибших — это потери антисоветских и «зеленых» формирований в борьбе с Красной армией, а также небоевые безвозвратные потери — умершими в результате несчастных случаев, самоубийств и расстрелянные по приговорам трибуналов советских и белых войск. Кроме того, сюда относятся потери советских внутренних войск и частей особого назначения в борьбе с повстанцами. Разделить эти категории потерь в настоящее время не представляется возможным.

Всего из 1150 тыс. военнослужащих, погибших и умерших в ходе гражданской войны, около 663 тыс. приходится на регулярную Красную армию, а около 229 тыс. — на регулярные войска Белой гвардии.

В приведенную выше цифру в 5,75 млн. человек безвозвратных потерь России — СССР в гражданской войне входят также потери советских войск и противостоявших им формирований, понесенные в 1921–1922 годах, когда боевые действия продолжались на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Монголии, в Средней Азии, а также на территории Белоруссии, Украины и в ряде российских губерний (антоновское восстание на Тамбовщине и ряд других крестьянских восстаний). В этих боях потери Красной армии убитыми составили, по неполным данным, 23,9 тыс. и 1,7 тыс. погибшими в результате несчастных случаев, самоубийств и расстрелянные по приговорам трибуналов, если такое же соотношение между боевыми и небоевыми безвозвратными потерями в Красной армии и войсках Белой гвардии существовало в 1918–1920 годах, то небоевые безвозвратные потери Красной армии в гражданской войне можно оценить в 11 тыс. человек, а в белых армиях — в 5 тыс. человек. Потери внутренних войск и ЧОНа, игравшие все более заметную роль в боевых действиях в этот период, мы оцениваем в половину потерь Красной армии, т.е. в 12,3 тыс. погибших. Кроме того, было ранено 10,7 тыс. красноармейцев, что при 10% летальности дает около 1 тыс. умерших от ран. Заболело 113,2 тыс. человек, что при 6% летальности дает около 6,8 тыс. умерших от ран. Превышение числа убитых над числом раненых вызвано, вероятно, истреблением значительной части попавших в плен красноармейцев, а возможно, также и тем, что многие из пропавших без вести на самом деле дезертировали или перешли на сторону противника (пропавших без вести было 14,5 тыс. человек). Число умерших от ран и болезней во внутренних войсках и ЧОНе мы оцениваем в 3,9 тыс. человек.

В 1921–1922 годах боевые действия вели также войска Дальневосточной республики, потерявшие убитыми около 0,8 тыс. человек, ранеными — 1,4 тыс. и погибшими в результате несчастных случаев, самоубийств и по другим небоевым причинам — 2,2 тыс. человек. Больных было 3,5 тыс. человек. Общие безвозвратные потери армии Дальневосточной республики, включая умерших от ран и болезней, мы оцениваем в 3,7 тыс., а с добавлением потерь в ходе ряда неучтенных операций, в частности, Приморской операции в октябре 1922 года, — в 5 тыс. человек.

Таким образом, общие потери советских войск в 1921–1922 годах погибшими и умершими можно оценить в 54,5 тыс. Приняв такими же потери противостоявших им формирований, получим общие безвозвратные потери всех воюющих сторон в тот период примерно в 110 тыс. человек. Таким образом, потери мирного населения России — СССР в ходе боевых действий в 1918–1920 годах можно оценить путем вычитания из 5,75 млн. общих безвозвратных потерь 1150 тыс. и 110 тыс. потерь вооруженных сил всех сторон в 4,5 млн. человек. Очень трудно сказать, какая именно часть из них пала жертвой красного, белого или «зеленого» террора, а кто стал жертвой голода и эпидемии. В свое время созданная А. Деникиным комиссия по расследованию деяний большевиков оценила число жертв красного террора в 1918–1919 годах в 1,7 млн. человек. Нам эта цифра кажется значительно преувеличенной, даже если включить в нее жертвы 1920 года, часть военнослужащих белых армий и других антисоветских формирований, уничтоженных после сдачи в плен (так были, например, уничтожены тысячи военнослужащих врангелевской армии, оставшиеся в Крыму). Не вызывает только сомнения, что жертв красного террора было значительно больше, чем число уничтоженных мирных жителей военнослужащими и карательными органами других властей на территории бывшей Российской империи в ходе гражданской войны. Только советское правительство провозгласило террор средством государственной политики, тогда как у правительств Колчака, Деникина, Врангеля, Петлюры и др. террор был следствием эксцессов подчиненных командиров, на которые закрывало глаза или которые даже поощряло вышестоящее командование, а не результатом целенаправленной политики. Не практиковали они в широких масштабах и заложничества, столь распространенного при советской власти. Наконец, размер территорий и численность вооруженных сил и карательных органов этих правительств были несопоставимы с численностью советских войск и мощью Ч.К. И все же мы полагаем, что жертв террора было примерно вдвое меньше, чем жертв голода и эпидемий, причем здесь речь идет лишь об избыточной по сравнению с довоенным 1913 годом смертности от этих причин, а не обо всех погибших от голода и болезней. Ведь и до войны смертность в России была очень высока, достигая 3% населения в год, так что и в условиях мира от эпидемий и недоедания умирало немало жителей России. Избыточную смертность от голода и болезней, главным образом инфекционных, вроде тифа, мы оцениваем в 3 млн. человек, а число жертв террора — в 1,5 млн. человек, из которых примерно 1 млн. приходится на красный террор и примерно 0,5 млн. — на террор всех других сил: белых, «зеленых», петлюровцев и др.

Общее число мобилизованных в Красную армию с учетом ее максимальной численности и разных видов потерь можно оценить в годы гражданской войны в 6,4 млн. человек (без учета дезертиров), из которых погибшие составили 10,3%. Число мобилизованных в белые и иные антисоветские формирования установить не представляется возможным. Характерной особенностью гражданской войны 1918–1920 годов стало то, что потери гражданского населения почти вчетверо превысили потери вооруженных сил. Косвенные потери за счет падения рождаемости в 1918–1920 годах оцениваются нами в 6 млн. человек в границах 1926 года.

После гражданской войны и до Великой Отечественной Красная армия участвовала в целом ряде военных конфликтов, о потерях в которых имеются официальные советские (и скорее всего заниженные) данные, которые мы и приведем далее.

В борьбе с басмаческим движением в Средней Азии с октября 1922 года по июнь 1931 года советские войска, по неполным данным, потеряли 516 убитых, 14 пропавших без вести и 44 пленных, а также 867 раненых и больных, что с учетом умерших от ран и болезней дает около 580 погибших. Достоверных данных о потерях басмачей не имеется.

В ходе советско-китайского конфликта 1929 года потери составили 147 убитыми и пропавшими без вести и 665 ранеными. С учетом умерших от ран число погибших, возможно, превысило 200 человек. Потери китайских войск многократно превышали советские. Китайская армия, по сравнению с советскими войсками, была армией колониальной державы, противостоявшей армии с европейской организацией и уровнем вооружения.

В 1929 году советские войска численностью около 1 тыс. человек предприняли интервенцию в Афганистан, чтобы помочь Аммануле-хану, против которого началось восстание. По свидетельству чекиста-перебежчика Г.С. Агабекова, потери Красной армии составили около 120 убитых и раненых, потери же афганцев (как солдат, так и мирных жителей) превысили 8 тыс. человек.

В 1936–1939 годах на стороне правительства Испанской республики сражалось около 3 тыс. советских добровольцев, из которых погибло 158 человек.

В 1937–1939 годах на стороне Китая против Японии сражалось около 3,7 тыс. советских военных советников и специалистов, из которых погибло 195 человек.

В ходе советско-японского военного конфликта в районе озера Хасан в 1938 году советские войска потеряли убитыми и пропавшими без вести 792 человека, ранеными — 2752 человека и больными — 527 человек. С учетом умерших от ран и болезней число погибших красноармейцев (при 6% летальности) достигло, вероятно, 1000 человек. Японские потери были меньше — около 900 раненых и около 500 убитых и умерших от ран и болезней, что было в два с лишним раза меньше советских потерь. В боях участвовало более 23 тыс. красноармейцев.

В ходе советско-японского конфликта у реки Халхин-Гол в Монголии в 1939 году советские войска потеряли 6831 убитыми и 1143 пропавшими без вести. Раненых было 15 251, а больных — 701. С учетом умерших от ран и болезней общее число погибших можно оценить в 9 тыс. Японские потери были значительно больше — около 61 тыс. убитыми, ранеными и пленными, в том числе около 25 тыс. — убитыми и умершими от ран, что почти втрое больше советских потерь. Среднемесячная численность советских войск в ходе конфликта составила около 70 тыс. человек.

Советско-финляндская война 1939–1940 годах была наиболее крупным конфликтом, в котором участвовала Красная армия в период между гражданской и Великой Отечественной войнами. Потери в нем советских войск, выступавших в роли агрессора, согласно составленным в послевоенные годы книгам поименного учета безвозвратных потерь РККА, в советско-финляндской войне составили 131,5 тыс. погибших{443}. Сюда не вошли умершие от ран и болезней в тыловых госпиталях. Кроме того, ряд погибших в ходе войны так и не был учтен поименно, а документы ряда частей и соединений о потерях были утрачены. Финские источники оценивают потери Красной армии примерно в 200 тыс. погибших. К этой оценке близка и оценка германской разведки 1942 года, основанная на советском агентурном источнике. Согласно этой оценке, потери РККА в войне с Финляндией оценивались в 430 тыс. погибших и инвалидов (на погибших здесь приходится, вероятно, несколько меньше половины). Мы оцениваем общее число погибших красноармейцев в «зимней войне» как среднее между данными советского поименного учета (скорее всего, неполного) и финской оценкой (скорее всего, завышенной), т.е. в 166 тыс. погибших. В плен попало около 6000 бойцов и командиров РККА, из которых примерно 5770 вернулись на родину, а около 200 человек предпочли остаться в Финляндии. Точных данных о числе раненых и больных военнослужащих нет. По неполным данным российских военных архивов, общее число раненых и заболевших превышало 248 тыс. человек, но в свете даже минимальной оценки общего числа погибших такое число раненых и больных выглядит явно заниженным.

Финская армия потеряла 23,5 тыс. убитыми и умершими от ран, 1 тыс. пленными и 43,5 тыс. ранеными, из которых примерно 10 тыс. остались инвалидами. От советских бомбардировок погибло 646 гражданских лиц. По нашей оценке, советские потери погибшими превышали финские в 7 раз, а пленными — в 6 раз. Такое соотношение потерь было следствием низкой боеспособности Красной армии и плохой подготовки (хотя на нее ушло 5 месяцев) войны против Финляндии. Сказалась низкая тактическая подготовка бойцов и тактическая, и оперативная подготовка командиров, неумение военнослужащих обращаться с современным вооружением и техникой, низкий уровень самостоятельности, боязнь риска. Все эти недостатки так и не были преодолены, хотя к концу войны численность советских войск превысила 1 млн. человек, в 2,3 раза превзойдя численность противостоявшей им финской армии, при подавляющем превосходстве в танках и авиации. Всего в войне приняло участие более 1,3 млн. советских военнослужащих и около 600 тыс. финнов.

17 сентября 1939 года Красная армия впервые приняла непосредственное участие во Второй мировой войне, вторгнувшись в Польшу по предварительной договоренности с Германией. Польское командование отдало приказ не вести бои с советскими войсками, однако ряд частей, до которых этот приказ не дошел, оказали Красной армии разрозненное сопротивление. В результате советские потери составили 996 убитых и пропавших без вести, 2002 раненых и 381 заболевших. При этом было пленено 452 тыс. польских военнослужащих. Из 18,8 тыс. попавших в плен офицеров 14,7 были расстреляны в Каты ни и других местах в апреле — мае 1940 года.

22 июня 1941 года с агрессии Германии против СССР началась Великая Отечественная война. В этой войне потери Красной армии и населения Советского Союза в целом оказались наибольшими за всю их историю и превысили совокупные людские потери всех других участников Второй мировой войны. Точное определение советских потерь затрудняется как отсутствием сколько-нибудь надежных официальных статистических публикаций послевоенного времени, так и крайне плохим учетом потерь Красной армии и особенно мирного населения. Так, в 1942 году, по признанию зам. наркома обороны Е.А. Щаденко, на персональном поименном учете состояло «не более одной трети действительного учета убитых», и такое положение сохранялось вплоть до конца войны.

Официальные данные о потерях СССР в Великой Отечественной войне, равно как и в других вооруженных конфликтах, опубликованы в сборнике «Гриф секретности снят»{444}. Однако применительно к 1941–1945 годах эти потери, определенные в 8 688 400 погибших в вооруженных силах, явно и скорее всего сознательно, занижены во много раз. В двух случаях, когда данные о безвозвратных и санитарных потерях оказывается возможным проверить по динамике численности личного состава, истинные потери превосходят те, что указаны в книге «Гриф секретности снят» в 3 и более раз. Первый пример относится к Курской битве. Здесь Центральный фронт К.К. Рокоссовского перед началом сражения 5 июля 1943 года насчитывал 738 000 человек. В ходе оборонительного сражения фронт будто бы потерял погибшими и пропавшими без вести 15 336 человек, а ранеными и больными — 18 561 человека. К началу Орловской наступательной операции, последовавшей сразу за Курской оборонительной, состав Центрального фронта почти не изменился — из него убыли две стрелковые бригады, а взамен прибыла одна танковая бригада, что в сумме могло уменьшить численность личного состава фронта примерно на 5 тыс. человек. Следовательно, к началу Орловской наступательной операции в составе Центрального фронта должно было насчитываться, согласно всем законам арифметики, около 700 тыс. военнослужащих, а в действительности оказалось, по данным книги «Гриф секретности снят», всего 645 300. Даже без учета поступивших в ходе обороны Курска и перед наступлением на Орел маршевых пополнений, получается, что по меньшей мере 55 тыс. солдат и офицеров Центрального фронта каким-то образом смогли дезертировать с поля боя. Действительная причина такого парадокса заключается, несомненно, в том, что они на самом деле были убиты, ранены или попали в плен, но не были учтены в качестве убитых, раненых или пропавших без вести, причем подавляющее большинство неучтенных потерь, по всей видимости, приходится именно на убитых и пленных, которых учитывали гораздо менее точно, чем раненых и больных. Второй пример относится уже к 1945 году. В ходе Висло-Одерской операции в январе — феврале 1-я армия Войска Польского, насчитывавшая к началу операции 90 900 человек, по данным книги «Гриф секретности снят», потеряла 225 человек убитыми и пропавшими без вести и 841 человека — ранеными и больными. К началу следующей операции — Восточно-Померанской — состав армии не изменился (5 пехотных дивизий и по одной танковой и кавалерийской бригаде), зато численность уменьшилась не на тысячу с небольшим человек, как можно было ожвдать, а более чем на 15 000 — до 75 600 военнослужащих. Подобные статистические чудеса можно объяснить только катастрофическим недоучетом потерь, особенно безвозвратных, в Советских Вооруженных Силах. Поэтому данные книги «Гриф секретности снят» невозможно взять в основу расчета действительных потерь СССР в Великой Отечественной войне. Нами были проведены собственные расчеты советских безвозвратных потерь СССР в 1941–1945 годах, результаты которых мы и предлагаем читателям{445}.

На наш взгляд, ключ к относительно достоверной оценке действительного числа советских военнослужащих дает опубликованная Д.А. Волкогоновым цифра безвозвратных потерь Красной армии в 1942 году, почерпнутая из архива Министерства обороны. Эти потери составили 5888 тыс. человек. Безвозвратные потери включают в себя убитых и умерших от ран, болезней и несчастных случаев, а также попавших в плен. Д. Волкогонов также приводит помесячную разбивку безвозвратных потерь. Сравнение их с германскими данными о числе красноармейцев, попавших в плен в 1942 году, и с сведениями о помесячной динамике раненых на протяжении всей войны, приводимыми бывшим начальником Главного военно-санитарного управления РККА Е.И. Смирновым, доказывает, что и данные Д. Волкогонова существенно занижены. Например, он утверждает, что безвозвратные потери советских войск в мае 1942 года составили 422 тыс. и даже уменьшились по сравнению с апрелем, хотя в мае германские войска только в больших котлах под Харьковом и на Керченском полуострове пленили около 390 тыс. советских военнослужащих, тогда как число раненых в апреле и мае было практически одинаковым. Советские потери особенно плохо учитывались при окружении и отступлении, а также при быстром продвижении вперед. В то же время считается, что в ходе каждой войны между числом убитых и раненых существует определенная зависимость, близкая к прямо пропорциональной, а их соотношение между собой на протяжении данной войны обычно принимается за постоянную величину. Можно назвать близкое к действительности число убитых красноармейцев за всю войну, если определить тот месяц 1942 года, когда потери Красной армии погибшими учитывались наиболее полно и когда она почти не имела потерь пленными. По ряду соображений в качестве такого месяца мы выбрали ноябрь 1942 года и распространили полученное для него соотношение числа погибших и раненых на весь период войны. В результате мы пришли к цифре в 22,4 млн. убитых в бою и умерших от ран, болезней, несчастных случаев и расстрелянных по приговору трибуналов советских военнослужащих.

Красная армия также понесла большие потери пленными. Только в 1941 году в немецкий плен попало 3,9 млн. бойцов и командиров. Общее число пленных по немецким данным можно оценить в 6,3 млн. человек, из которых около 4 млн. человек погибло в плену. Германия не применяла к советским пленным Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными. СССР эту конвенцию не подписал, но после начала войны заявил, что будет соблюдать основные ее положения, за исключением предоставления права на получение посылок и обмена именными списками военнопленных через Международный Красный Крест. Гитлер рассчитывал победить Советский Союз в ходе блицкрига и вынашивал планы широкой колонизации восточных земель. Поэтому он и его соратники по национал-социалистической партии были заинтересованы в сокращении численности советского населения, особенно славянского происхождения. Евреи же и цыгане подлежат поголовному истреблению. Пленных, захваченных на Востоке, плохо и мало кормили, держали под открытым небом без теплой одежды, расстреливали по малейшему поводу. Лучше обходились с коренным населением Прибалтики, Украины и Белоруссии. Тех, кто изъявлял желание служить в германской армии в качестве «добровольных помощников» в тыловых частях (их за войну набралось более 800 тыс.), а также в коллаборационистских военных формированиях и гражданской администрации, освобождали. С весны 1942 года, окончательно осознав затяжной характер войны на Востоке, германское руководство несколько улучшило положение военнопленных, которые были нужны как рабочая сила и для пополнения рядов коллаборационистов.

Общие потери Красной армии погибшими с учетом умерших в плену мы определяем в 26,4 млн. человек. Этой цифре не противоречат данные, собранные в музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе. Здесь банк компьютерных данных к маю 1994 года содержал персональные поименные данные на 19 млн. военнослужащих, погибших или пропавших без вести в ходе войны и до сих пор не обнаруженных. Сюда были включены не все погибшие, о чем свидетельствуют и неудачи десятков граждан, обратившихся в первые дни существования музея с запросами о судьбе своих без вести пропавших родных и близких. Практически невозможно поименно установить всех погибших на войне полвека спустя после ее окончания. Примерно из 5 тыс. погибших советских военнослужащих, чьи останки были найдены поисковиками России в последнее время и чью личность удалось установить, около 30% не числились в архивах Министерства обороны и не попали поэтому в компьютерный банк данных. Если предположить, что 19 млн. попавших в этот банк составляют примерно 70% всех погибших и пропавших без вести, их общее число должно достигать 27,1 млн. человек. Из этого числа надо вычесть примерно 2 млн. выживших пленных и примерно 900 тыс. вернувшихся к своим окруженцев. Тогда общее количество погибших солдат и офицеров можно исчислить в 24,2 млн. Однако данный подсчет сделан на основе тех 5 тыс. погибших, которых удалось идентифицировать по сохранившимся у них документам. Следовательно, у этих военнослужащих вероятность оказаться в списках Министерства обороны выше, чем у среднестатистического убитого, поэтому скорее всего 19 млн. охватывают в действительности не 70%, а меньший процент всех погибших. Из-за этого обстоятельства мы считаем более близкой истине цифру в 26,4 млн. погибших в рядах Советских Вооруженных Сил, полученную в результате наших предыдущих подсчетов. Отметим, что вследствие отсутствия надежного первичного исчисления потерь вооруженных сил и неточности данных о численности населения СССР перед началом и после окончания Великой Отечественной войны, точность наших оценок как потерь Красной армии, так и общих потерь населения невелика и колеблется в пределах плюс-минус 5 миллионов человек.

Число раненых советских военнослужащих, подвергшихся эвакуации, мы оцениваем в 25,8 млн. человек, а количество эвакуированных больных — в 7,7 млн. Из числа раненых и больных по меньшей мере 2,6 млн. стали инвалидами. Всего же в ряды Советских Вооруженных Сил вместе с армией мирного времени было призвано, по нашей оценке, около 46,5 млн. человек, из которых около 3,6 млн. человек еще в ходе войны было возвращено в народное хозяйство. Чистый призыв составил 42,9 млн. человек.

Общие безвозвратные потери советского населения как гражданского, так и военнослужащих, можно определить путем сравнения численности населения страны на 22 июня 1941 года и на 1 июня 1945 года с учетом динамики рождаемости и смертности мирного населения и изменения численности населения за счет увеличения территории СССР после войны. По нашей оценке, основанной на оценке ЦСУ 1941 года с поправкой на выявленный повторным исчислением недоучет в среднем в 4,6% к 22 июня 1941 года, на территории СССР проживало около 209,3 млн. человек[28]. Население в тех границах на 1 июня 1945 года мы оцениваем в 165,5 млн. человек. С учетом естественного прироста военных лет, «съеденного» военными потерями, а также принимая во внимание, что около 620 тыс. бывших советских военнопленных и гражданских лиц после войны остались на Западе, составив так называемую «вторую волну» эмиграции, общие безвозвратные потери населения СССР погибшими и преждевременно умершими вследствие вызванного войной ухудшения условий жизни мы оцениваем в 43,3 млн. человек, из которых 16,9 млн. человек приходится на долю гражданского населения. Кроме того, косвенные потери за счет падения рождаемости в 1942–1945 годах составили примерно 13,8 млн. нерожденных детей.

В безвозвратные потери советского мирного населения входят жертвы нацистского геноцида — около 2 млн. евреев и более 150 тыс. цыган, а также погибшие в ходе бомбардировок и иных боевых действий и уничтоженные германскими войсками заложники и подпольщики (погибшие партизаны — это в основном бывшие военнослужащие, и они включены в потери войск). Необходимо учесть и жертвы ГУЛАГа — избыточную по сравнению с мирным временем смертность в тюрьмах и лагерях, а также в ходе бесчеловечных депортаций «наказанных народов» — немцев, крымских татар, калмыков, чеченцев, ингушей и др. Общее число жертв ГУЛАГа и депортаций мы оцениваем не менее чем в 1 млн. человек.

Интересно сравнение советских потерь с германскими{446}. По оценке, основанной на наиболее достоверных в германских условиях данных персонального поименного учета, во Второй мировой войне вермахт потерял погибшими около 3,95 млн. человек, из которых около 800 тыс. умерло в плену (0,45 млн. — на Востоке из общего числа в 2,73 млн. оказавшихся в советском плену и 0,35 млн. — на Западе). Безвозвратные потери мирного населения Германии германскими исследователями оцениваются примерно в 2 млн. человек, из которых около 0,5 млн. — это жертвы стратегических бомбардировок союзной авиации, 300 тыс. — евреи, цыгане и противники Гитлера, умершие в концлагерях или казненные нацистами. Остальные погибшие должны быть отнесены к жертвам боевых действий на территории Германии и эксцессов, совершенных советскими военнослужащими против мирного населения восточных районов Германии. Сюда же можно отнести и преждевременно умерших из-за ухудшения условий жизни в военное время, но число подобных жертв было невелико. Голод и другие лишения население Германии стало испытывать в значительной мере лишь с конца 1944 года как результат союзных бомбардировок, прекращения подвоза продуктов питания из оккупированных стран и вторжения советских и англо-американских войск на территорию рейха. Общие безвозвратные потери населения Германии в 7,3 раза меньше советских, а потери вермахта погибшими в 6,7 раза меньше потерь Красной армии. Если же взять только погибших на Восточном фронте, где вермахт потерял 2,16 млн. убитыми и умершими от ран и болезней и 0,45 млн. умершими в плену, то потери Красной армии окажутся больше в 10,1 раза. Пленными до конца апреля 1945 года вермахт потерял около 1950 тыс. человек, из них 950 тыс. — на Востоке, что в 6,6 раза меньше количества советских военнослужащих в советском плену. Потери ранеными, подвергшимися эвакуации, в германских вооруженных силах составляли не менее 6 млн. человек, а эвакуированными больными — до 12 млн. человек, что соответственно в 4,3 и 1,3 раза меньше, чем в Красной армии. В вермахт с учетом армии мирного времени было мобилизовано около 17,9 млн. человек, из которых около 2 млн. человек в ходе войны было возвращено в народное хозяйство. Кроме того, 1,63 млн. военнослужащих было демобилизовано по возрасту и другим причинам. Чистый призыв в вермахт был примерно в 3 раза меньше чистого призыва в Красную армию, что говорит о подавляющем численном превосходстве советских войск. Отметим также, что на Западном фронте в последний год войны, с июня 1944 года по май 1945 года, германские потери убитыми были в 1,6 раза больше потерь союзников, а по числу пленных разница была в десятки раз. Общее число мобилизованных (без отозванных в народное хозяйство) составило около 19,7% от более чем 80-миллионного населения рейха в границах на 1 сентября 1939 года. В СССР общее число мобилизованных (без отозванных в народное хозяйство) составило около 20,5% от населения СССР на 22 июня 1941 года. Как видно, в обеих странах процент мобилизованных был почти одинаков; в СССР на треть, а в Германии наполовину превышал процент мобилизованных в годы Первой мировой войны.

Крайне неблагоприятное для СССР соотношение безвозвратных потерь вооруженных сил объясняется коренными пороками советского тоталитарного режима, не ставившего ни во что жизнь подданных. Приверженность шаблону во всех сферах деятельности, в том числе и в военном деле, проистекала из подавления инициативы и самостоятельности как у начальников, так и у подчиненных. Германские военные с удивлением вспоминали безумные советские лобовые атаки на неподавленную систему обороны, что вело к колоссальным жертвам. Сказывалась также низкая боевая подготовка рядовых и невысокий уровень оперативной подготовки комсостава всех уровней. Высшим военачальникам военное искусство по большому счету было чуждо. Можно согласиться с резкой, но справедливой характеристикой маршалом А.И. Еременко, по горячим следам в конце февраля 1943 года, другого маршала — Г.К. Жукова, ныне почему-то считающегося чуть ли не главным «архитектором победа»: «Следует сказать, что жуковское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5–6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру». Но иначе не могли воевать не только Жуков, но и сам Еременко, и другие военачальники — дети коммунистической системы. В наиболее опасные атаки, разведки боем и на минные поля посылались в первую очередь штрафники и те, кого призывали с оккупированных ранее территорий — был «под немцем» и уже этим «провинился» перед советской властью. Но и у обычных солдат шансов уцелеть было немногим больше, чем у штрафников.

Страх перед репрессиями наряду с привитым режимом безразличием к собственной жизни гнал вперед бойцов и командиров Красной армии. Американский дипломат А. Гарриман передает слова Сталина о том, что «в Советской армии надо иметь больше смелости, чтобы отступать, чем наступать», и добавляет: «Наши военные, консультировавшиеся с немцами после войны, говорили мне, что самым разрушительным в русском наступлении был его массовый характер. Русские шли волна за волной. Немцы их буквально косили, но в результате такого напора одна волна прорывалась». Прав писатель-фронтовик Виктор Астафьев, когда утверждает: «Мы просто не умели воевать, мы просто залили своей кровью, завалили своими трупами фашистов».

Отметим, что советские военачальники в ходе войны не только не имели ясного представления о собственных потерях, но и многократно преувеличивали потери противника. Например, в политдонесении начальника политотдела 16-й армии К.Л. Сорокина от 27 июля 1941 года, в разгар Смоленского сражения, в целом разворачивавшегося неблагоприятно для Красной армии, потери советских войск на участке севернее Смоленска определялись в 3 убитых и 11 раненых, а потери немцев оценивались в 240 убитых и 9 пленных. Советская же военная разведка оценивала потери германских войск в войне против СССР в период с 22 июня 1941 года по 1 марта 1942 года в 6,5 млн. человек, в том числе 5,8 млн. — из состава сухопутных сил (это почти вдвое превышало штатную численность сухопутных войск вермахта на Восточном фронте). По германским же данным, сухопутные войска на советско-германском фронте за этот период потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 1006 тыс. человек, т.е. вшестеро меньше. Подобные просчеты можно объяснить тем, что в донесениях войск и разведчиков потери противника всячески преувеличивались, поскольку их стремились сделать сравнимыми с фактической убылью личного состава в своих войсках. В результате военное командование ошибалось в оценке степени истощения людских ресурсов Германии и перспектив характера и сроков окончания войны. Германское же командование довольно правильно оценивало потери Красной армии. Так, сам Гитлер в начале декабря 1941 года оценивал потери Советских Вооруженных Сил в 8–10 млн. человек, а по нашей оценке к этому времени Красная армия потеряла более 8,2 млн. бойцов и командиров убитыми, ранеными и пленными. Однако Гитлер и другие военные и политические руководители Германии роковым для себя образом ошиблись в оценке способности советской системы мобилизовать на нужды войны гигантский людской потенциал страны и устоять в самых критических ситуациях 1941–1942 годах Германская разведка считала, что в ходе войны СССР сможет мобилизовать и вооружить не более 12 млн. человек, тогда как в действительности было мобилизовано вместе с армией мирного времени почти 43 млн. человек.

После окончания Великой Отечественной войны Красная армия в августе-начале сентября 1945 года предприняла кратковременную военную кампанию против находившейся накануне краха Японии. Потери Советских Вооруженных Сил в ходе этой кампании по официальным данным составили 12 031 погибших и пропавших без вести и 24 425 раненых и больных. Союзные с СССР монгольские войска потеряли 72 убитых и пропавших без вести и 125 раненых и больных. Достоверных данных о потерях японских и союзных с ними маньчжурских войск в этой кампании убитыми и ранеными нет. В плен в результате капитуляции японской армии попало 640,1 тыс. японских военнослужащих и солдат союзных Японии маньчжурских войск. Из этого числа около 62 тыс. умерло в советском плену.

После окончания Второй мировой войны советские военнослужащие участвовали в Корейской войне 1950–1953 годах, в основном в качестве военных советников и летчиков. В ходе этой войны погибло, по официальным данным, 299 солдат и офицеров Советской армии. В Алжире в 1954–1962 годах и позднее погибло по разным причинам 25 советских военнослужащих, в Египте в период 1962–1974 годов — 21, в Сирии в 1967–1973 годах — 35, в Анголе в 1975–1979 годах — 7, в Мозамбике в 1967–1979 годах — 6 и в Эфиопии в 1977–1990 годах — 34. Здесь не учтены военнослужащие, умершие от болезней и погибшие в результате происшествий, непосредственно не связанных с ведением боевых действий.

В 1956 году советские войска предприняли вторжение в Венгрию для подавления антикоммунистического восстания. В ходе боев погибло и пропало без вести 720 советских военнослужащих и 1540 было ранено. Достоверных данных о потерях венгерских повстанцев нет.

В 1968 году советские войска вместе с армиями союзников по Варшавскому Договору вошли в Чехословакию для смещения либерального коммунистического режима во главе с А. Дубчеком. В ходе столкновений с гражданами Чехословакии погибло 11 советских военнослужащих и еще 87 было ранено. Кроме того, в результате несчастных случаев, самоубийств и болезней погибло еще 85 человек.

В 1969 году в ходе пограничных столкновений на советско-китайской границе в районе острова Даманский и у озера Жаланашколь погибло 60 и было ранено 99 советских военнослужащих. Достоверных данных о потерях китайской стороны нет.

С декабря 1979 года по февраль 1989 года советские войска вели боевые действия в Афганистане против повстанцев, поддерживая марионеточный, просоветский коммунистический режим в Кабуле. По официальным советским данным, в Афганистане погибло 14 433 советских военнослужащих и 20 советских гражданских лиц. Из этого числа умерло от ран 2386 человек и от болезней — 574 человека. Раненых советских военнослужащих было 53 753 человека, а больных — 415 932 человека, 298 человек числятся пропавшими без вести. Оценка общего числа советских военнослужащих, прошедших через Афганистан, разнится от официальных 620 тыс. до максимальных оценок некоторых исследователей в 3 млн. человек. Существуют и более высокие независимые оценки величины советских безвозвратных потерь в Афганистане — от 35 до 50 тыс. погибших. Согласно нашей оценке, основанной на отрывочных данных о числе погибших и раненых среди отдельных категорий военнослужащих, числе инвалидов и безвозвратных потерях в отдельных боестолкновениях, на средней численности советского контингента в Афганистане (по официальным данным, она колебалась от 80 до 104 тыс., называлась и более высокая цифра в 120 тыс. человек) и общем числе военнослужащих, пришедших в Афганистан (солдаты служили здесь обычно до 1–1,5, офицеры — до 1,5–2 лет), всего в афганской кампании участвовало до, 1,5 млн. советских военнослужащих, из которых погибло 135–140 тыс. человек и было ранено до 350 тыс. человек. По некоторым данным, около половины вернувшихся из Афганистана военнослужащих, служивших в боевых частях (а таких по нашей оценке было 700–800 тыс.), было ранено. Достоверных данных о потерях афганцев (как военнослужащих, так и мирных жителей) не имеется.

Последний крупный конфликт, в котором все еще участвуют российские войска, — это война в Чечне, начатая вводом российских войск на территорию республики 11 декабря 1994 года в попытке свергнуть стремящееся к независимости Чечни правительство Джохара Дудаева. До этого, в ходе неудачного штурма чеченской столицы — города Грозного — войсками чеченской оппозиции при поддержке российских военных погибло по меньшей мере несколько десятков российских военнослужащих и десятки попали в плен. За первые два месяца боев после 11 декабря 1994 года потери российских войск, по официальным данным, превысили 1,5 тыс. погибших и пропавших без вести, чеченские же потери российские военные в разное время оценивали от 6670 до 15 тыс. погибших. По другим данным, российские потери в Чечне значительно выше. По оценке находившегося в зоне конфликта уполномоченного по правам человека при президенте России С.А. Ковалева, за первые два месяца боев российская армия потеряла в Чечне погибшими около 10 тыс. человек, а безвозвратные потери только среди мирных жителей Грозного от российской авиации и артиллерии составили около 24,5 тыс. человек. По мнению С.А. Ковалева, потери чеченской армии были в несколько раз ниже российских. Сходные цифры потерь привел и начальник штаба чеченской армии генерал А. Масхадов. По его словам, за два месяца боев погибло около 12 тыс. российских и около 600 чеченских военнослужащих. Российская армия унаследовала и приумножила все пороки старой Советской армии, показав значительно более низкие боеспособность и уровень управления, чем профессионально подготовленные чеченские формирования, несмотря на свое подавляющее численное и техническое (в авиации, артиллерии и танках) превосходство. В отдельный период численность российских войск в Чечне достигала 60 тыс. человек, численность же чеченской армии даже по максимальным оценкам не превышала 15–20 тыс. человек. С учетом всего этого мы оцениваем потери российских войск за первые два месяца войны примерно в 10 тыс. погибших, а чеченских войск — примерно в 1 тыс. погибших. Кроме того, в ходе первых двух месяцев войны погибло до 30 тыс. мирных жителей, прежде всего в Грозном. Отметим также, что неблагоприятный для российской армии ход чеченской войны и высокий уровень потерь свидетельствуют в пользу наиболее высоких оценок советских безвозвратных потерь в Афганистане.

Близки к цифре С.А. Ковалева и данные Комитета солдатских матерей, представители которого заявили, что располагают сведениями о гибели к началу февраля 1995 года 6 тыс. военнослужащих. По утверждениям военных медиков, опубликованным в газете «Комсомольская правда» 10 июня 1995 года, к началу июня рефрижераторы в Ростове емкостью на 2500 человек были до отказа заполнены трупами солдат. Можно предположить, что там хранились погибшие примерно за месяц боев. Если принять уровень потерь мая 1995 года близким к среднему за войну, то к середине июня 1995 года, когда в военных действиях возникла длительная пауза вследствие захвата заложников в Буденовске отрядом Ш. Басаева, российская армия и внутренние войска должны были потерять около 15,5 тыс. человек погибшими, а с умершими от ран и болезней — не менее 16 тыс. Зимой 1995/1996 годов активные боевые действия возобновились, особой интенсивности достигнув весной 1996 года, в преддверии президентских выборов в России. Только во время боев в районе Бамута, по утверждениям чеченской стороны, погибло от 500 до 1 тыс. российских военнослужащих (российское командование признало потерю 125 человек). Во время взятия чеченскими войсками Грозного в августе 1996 года федеральная сторона сообщила о гибели в ходе 10-дневных боев 506 военнослужащих, оговорившись, что данные не окончательные, поскольку многие были захоронены чеченцами в братских могилах или остались в неразобранных завалах. Так что данные чеченской стороны о гибели в ходе захвата Грозного тысячи и более российских солдат и офицеров кажутся близкими к действительности. Всего за последние месяцы боев в Чечне потери российской стороны погибшими можно оценить в 4 тыс. человек, а общие потери войск Минобороны и МВД убитыми и умершими от ран за все время войны — не менее чем в 20 тыс. человек.

Еще сложнее оценить потери чеченской стороны. По данным депутата Думы С. Юшенкова, к 28 декабря 1994 года чеченская армия потеряла 310 человек убитыми. Если принять этот уровень потерь за средний для периода до середины июня 1995 года, то за это время войска республики Ичкерия должны были потерять около 3,1 тыс. убитых, а с умершими от ран и болезней — до 3,5 тыс. В дальнейшем потери чеченской стороны уменьшились, поскольку российская армия атаковала труднодоступные и хорошо укрепленные горные районы Чечни. Во время же захвата Грозного чеченцами в августе 1996 года федеральные войска показали крайне низкую боеспособность и даже прибегли к позорной практике захвата заложников среди мирных жителей. Кроме того, чеченское наступление оказалось внезапным для российской стороны. С учетом всех этих факторов чеченские потери в последние месяцы войны мы оцениваем приблизительно в 500 убитых и умерших от ран, а общие потери чеченской армии погибшими — в 4 тыс.

Данные о потерях гражданского населения Чечни довольно скудны. Есть сведения, что за первые два с половиной месяца войны погибло около 30 тыс. мирных жителей, из них пять шестых — в Грозном, во время бомбардировок и штурма города. Позднее уровень потерь должен был снизиться, поскольку столь масштабных боевых действий в крупных населенных пунктах больше не было, хотя мирное население несло значительный урон во время российских бомбардировок, обстрелов и «зачисток». В августе 1996 года возобновились интенсивные бои в Грозном, где, возможно, погибло несколько тысяч горожан. Существует оценка в 70 тыс. погибших мирных жителей (до последних боев в Грозном). С учетом этих последних боев в столице и на юге Чечни общее число жертв среди гражданского населения можно оценить в 75 тыс. человек, а общее число погибших в ходе конфликта — в 99 тыс. Эта цифра близка к оценке бывшего секретаря Совета безопасности России А. Лебедя, заявившего о 80 тыс. погибших в Чечне. Министр обороны России И. Родионов в начале сентября 1996 года заявил, что в Чечне погибло 2837 военнослужащих Министерства обороны, а 337 человек пропали без вести и что примерно такие же потери у МВД. В сумме это дает около 6 тыс. погибших, но эта оценка представляется заниженной по меньшей мере втрое. Число раненых в армии Родионов определил в 13 270 человек, что также представляется заниженным примерно в той же пропорции, что и число убитых. Например, по данным военных медиков, только в один день в середине мая 1995 года в Грозненский госпиталь поступало 56 раненых военнослужащих, хотя официально сообщалось лишь о 15 раненых. Один лишь 532-й медицинский отряд специального назначения с 27 марта до конца мая 1995 года принял более 3 тыс. раненых военнослужащих. Если предположить, что число раненых, как и число убитых, занижено в 3–3,5 раза и принять потери МВД ранеными примерно равными потерям армии, то общее число раненых российских военнослужащих составит 80–90 тыс. человек. Этой цифре соответствуют опубликованные данные о том, что за все время чеченского конфликта только вертолеты российских сухопутных сил перевезли 28 тыс. раненых. Следует учесть, что раненых внутренних войск, которых было не меньше, перевозили в основном вертолеты внутренних войск, и, кроме того, для эвакуации раненых военнослужащих использовались не только вертолеты, но и самолеты, и автотранспорт. Число раненых с чеченской стороны, приняв одинаковое с российской соотношение между убитыми и ранеными, можно оценить в 15–20 тыс. человек. Отметим также, что недоучет российских потерь мог частично произойти за счет солдат-контрактников, многие из которых набираются из числа безработных или бомжей. В средствах массовой информации неоднократно фигурировали сообщения, что потери среди контрактников не включаются в официальные сводки, однако проверить достоверность этих сообщений в настоящее время не представляется возможным. Отметим также, что 83% военнослужащих, воевавших в Чечне, ранее проживали в сельской местности. Погибшие из их числа, равно как и воспитанники детских домов, не имеющие родственников, вполне возможно, не попали в официальные списки потерь, поскольку вероятность того, что сведения о них как о пропавших без вести в Чечне дойдут до широкой общественности и средств массовой информации, была близка к нулю. Не исключено, что действие этого же фактора в свое время позволило властям занизить цифры потерь в Афганистане. Укажем, что представители Комитета солдатских матерей выразили сомнение в достоверности цифр потерь, обнародованных И. Родионовым, заявив, что, по их данным, потери российской армии убитыми составили около 10 тыс. человек.

В сентябре 1999 года после вторжения чеченских отрядов в Дагестан и ответного широкомасштабного вторжения российской армии в Чечню, подготовленного еще в марте 99-го, началась вторая чеченская война. Ей предшествовали взрывы зданий в Буйнакске, Волгодонске и Москве, унесшие жизни более 400 горожан. В этих взрывах федеральные власти обвинили чеченцев, что способствовало росту античеченских настроений среди российской общественности и популярности новой чеченской войны в народе, в отличие от предыдущей. К весне 2000 года федеральные войска заняли все чеченские города, включая Грозный, и многие аулы и поселки. Им не удалось установить свой контроль только над горной частью Чечни, где сосредоточены основные силы чеченской армии. Война сейчас, как и ранее, с весны 1995 года, приобрела партизанский характер. Сколько-нибудь достоверных данных о потерях чеченских вооруженных формирований и мирного населения во второй чеченской войне нет. Официальные потери федеральной группировки в Чечне к лету 2000 года составили около 2500 погибших. Один из наиболее трагических для российской стороны эпизодов второй чеченской войны произошел уже после обнародования этих цифр. В ночь на 3-е июля 2000 года террорист-смертник за рулем начиненного взрывчаткой грузовика взорвал милицейское общежитие в Аргуне, в результате чего погибло более 50 российских милиционеров. Чеченцы все чаще прибегают к использованию камикадзе, которые ценой своей жизни подрывают автомобили с взрывчаткой и уничтожают несколько федеральных военнослужащих или милиционеров. Некоторые косвенные данные, в частности, свидетельства, собранные Комитетом солдатских матерей и работавшими в Чечне журналистами, указывают на то, что действительные потери федеральной группировки в 2–3 раза выше официально признанных и могут достигать 7,5 тысячи погибших, или в среднем — до 30 убитых и умерших от ран ежедневно. Заметим, что троичность — наиболее общее свойство человеческого мышления, и поэтому вполне можно допустить, что военные в рапортах преуменьшают свои потери в среднем именно втрое. Российские оценки безвозвратных потерь чеченских боевиков в 15 и более тысяч человек также указывает, что действительные потери федеральных войск существенно выше, чем официально признается. Ведь потери противника обычно определяют наугад, но так, чтобы они как минимум вдвое превосходили истинную величину своих собственных потерь. Кстати, как мы показали выше, официальные данные о безвозвратных потерях Красной армии в Великой Отечественной войне оказались преуменьшены именно в 3 раза. Иногда потери занижались в гораздо большей степени. Так, известен случай, как в один из дней наступления русского Юго-Западного фронта в 1916 году, когда потери были особенно велики, штаб A.A. Брусилова при передаче данных о потерях в Ставку уменьшил их ровно в 10 раз{447}.

* * *

На втором месте после войн и военных конфликтов в качестве факторов демографических катастроф в СССР стоял голод. Впервые он поразил в 1921 году Поволжье. Помимо неурожая, голоду способствовало общее физическое ослабление населения из-за бедствий гражданской войны, вызванное ею же расстройство транспорта и политика военного коммунизма, продразверсткой основательно разрушившая сельское хозяйство страны. Жертвы голода, несомненно, исчислялись многими сотнями тысяч, однако для точного определения их отсутствуют какие-либо статистические данные. Поэтому в нашем исследовании умершие от голода в Поволжье включены в общее число жертв гражданской войны — вместе с погибшими в боях, от террора и эпидемий. Поскольку выше общие потери в гражданской войне были определены нами в 5,75 млн. погибших и умерших, иногда встречающаяся оценка в 6 млн. жертв голода в Поволжье представляется очень далекой от истины.

Второй раз голод поразил население СССР в 1932–1933 годах и был связан с проведением насильственной массовой коллективизации крестьянства. Встречаются общие оценки числа жертв коллективизации за 1930–1933 годах, включая сюда погибших из-за раскулачивания, стихийных антисоветских восстаний, а также голода и болезней, в 3; 4; 5; 6; 7; 7,5; 8; 10; 13 и 16 млн. человек{448}. Впрочем, надо иметь в виду, что наивысшие оценки включают в себя не только собственно умерших, но и демографические потери, вызванные снижением рождаемости в эти годы, т.е. неродившихся. Наиболее надежными представляются оценки числа умерших в годы коллективизации по отдельным наиболее пострадавшим регионам. Число погибших и умерших в Казахстане в 1930–1933 годах казахстанские демографы Ж. Абылхожин и М. Татимов определяют в 1,7 млн. человек (кроме того, 600 тыс. казахов откочевали в Синьцзян). Международная комиссия по расследованию голода 1932–1933 годах на Украине, работавшая в 1988–1990 годах, оценила число погибших в этой стране не менее чем в 4,5 млн. человек, а в других регионах, исключая Казахстан, — в 2 млн. человек (из них основная смертность пришлась на Северный Кавказ). Таким образом, суммарные потери в ходе коллективизации можно оценить примерно в 8 млн. человек (точность этой оценки, принимая во внимание несовершенство данных о численности и естественном движении населения СССР в 30-е годы, составляет плюс-минус два миллиона человек). Катастрофа была вызвана неурожаем и падением сбора зерна из-за коллективизации.

Последний раз голод поразил население СССР в 1946–1947 годах, после окончания Второй мировой воины. В годы войны падение сельскохозяйственного производства частично компенсировалось продовольственными поставками по ленд-лизу, прекратившимися в послевоенные годы (вместо них помощь стала осуществлять, но в меньших масштабах, Администрация помощи и восстановления Организации Объединенных Наций (ЮНРРА), поставлявшая семена и продовольствие пострадавшим от оккупации Украине и Белоруссии). Начавшаяся в 1946 году отмена карточной системы усугубила дефицит продовольствия и спровоцировала массовый голод. Он охватил главным образом Россию, Украину и Молдавию. По оценке В.Ф. Зимы, сделанной на основе данных о смертности и миграциях населения в 1946–1947 годах, от голода и связанных с ним болезней погибло около 1 млн. человек{449}. Таким образом, за годы советской власти от последствий коллективизации и голода умерло примерно 9 млн. человек.

Третьим по значимости фактором демографических катастроф в советское время стали политические репрессии{450}. По справке Генеральной прокуратуры СССР, составленной в феврале 1954 года, с 1921 года по 1 февраля 1954 года за контрреволюционную деятельность было осуждено 3777 тыс. человек. За весь период 1921–1953 годов к смертной казни по политическим статьям было приговорено 786 098 человек. Из этого числа на 1937–1938 годы приходится 681 692 расстрелянных, из них 631 897 — по приговорам внесудебных троек. Несмотря на возможный недоучет, данная цифра, вероятно, близка к истине и может быть принята за примерное число казненных по политическим мотивам, учитывая, что не все смертные приговоры приводились в исполнение. Кроме того, в лагерях ГУЛАГа с 1 января 1934 года по 1 января 1948 года умерло около 964 тыс. заключенных, уголовных и политических. Доля последних среди содержавшихся в лагерях в указанный период колебалась от 12,6 до 59,2%. Если принять, что доля политических среди умерших была примерно такой же, то общее число умерших в лагерях осужденных по политическим статьям можно оценить примерно в 300 тыс. человек, из которых на период Великой Отечественной войны пришлось около 180 тыс. (эти жертвы политических репрессий включены нами в безвозвратные потери гражданского населения в годы войны). Кроме лагерей, заключенные умирали еще в исправительно-трудовых колониях, но там и смертность, и доля политических была значительно ниже, чем в лагерях. Поскольку период 1934–1947 годов отличался как максимальной долей осужденных за контрреволюционную деятельность, так и наивысшей смертностью, число политзаключенных, умерших в ИТК и лагерях, а также в тюрьмах, вряд ли превышало 100 тысяч человек. Тогда общее число погибших в результате политических репрессий в 1921–1953 годах можно оценить примерно в 1200 тыс. человек, из которых, вероятно, не менее 250 тыс., включая приговоренных к смертной казни, погибло в годы Великой Отечественной войны.

Итоги нашего исследования мы подведем в следующей таблице:

Потери населения Россия и СССР в результате демографических катастроф 1904–1996 годах (убитые и умершие) (тыс. чел.)

Русско-японская война 1904 — 1905 годов

Всего погибло в вооруженных силах России … 53,0

Первая мировая воина 1914 — 1918 годов

Всего погибло в вооруженных силах России … 2000,0

в том числе умерло в плену … 150,0

Гражданская война 1917 — 1922 годов

Общие потери населения … 5750,0

в том числе в составе Красной армии и союзных с ней формирований, включая потери в советско-польской войне … 742,0

в том числе в составе белых армий и союзных с ними формирований … 284,0

в том числе «зеленых», местных, национальных и иных формирований, сражавшихся как против красных, так и против белых … 224,0

Всего

Потери в составе вооруженных формирований … 1260,0

Жертвы террора … 1500,0

в том числе красного террора … 1000,0

Жертвы голода и эпидемий … 2990,0

Вооруженные конфликты у озера Хасан и на реке Халхин-Гол 1938 — 1939 годов

Потери Красной армии … 10,0

Другие вооруженные конфликты 1920 — 1930-х годов, включая борьбу с басмачеством в Средней Азии и вторжение в Польшу в сентябре 1939 года …

Потери Красной армии … 2,0

Советско-финляндская война 1939 — 1940 годов

Потери Красной армии … 166,0

Великая Отечественная война 1941 — 1945 годов

Общие потери населения СССР … 43 300,0

в том числе потери Советских Вооруженных Сил … 26400,0

в том числе умершие в плену … 4000,0

Потери гражданского населения СССР … 16900,0

Советско-японская война 1945 года

Потери Советских Вооруженных Сил … 12,0

Вооруженные конфликты 1950 — 1970-х годов, включая войну в Корее, вторжение в Венгрию в 1956 году и ближневосточные войны …

Потери Советских Вооруженных Сил … 1,2

Война в Афганистане 1979 — 1988 годов

Потери Советских Вооруженных Сил … 135,0

Война в Чечне 1994 — 1996 годов

Общие потери населения … 100,0

в том числе потери вооруженных формирований … 24,0

в том числе потери Российских Вооруженных Сил (армия, МВД, ФСБ, пограничники) … 20,0

в том числе потери чеченских вооруженных сил … 4,0

в том числе потери гражданского населения Чечни … 76,0

Потери населения России и СССР в войнах и военных конфликтах 1904 — 1996 … 51 529,2

в том числе потерн населения СССР, 1917 — 1991 годов … 49 376,2

Потери населения СССР от голода и коллективизации, 1930 — 1933 годов … 8000,0

Потери населения СССР от голода, 1946 — 1947 годов … 1000,0

Потери населения СССР от политических репрессий, 1921 — 1953 годов … 1 200,0[29]

Общие потери населения СССР от голода и политических репрессий … 10 050,0

Общие потери населения России и СССР в результате демографических катастроф 1904 — 1996 годов … 61 479,2

в том числе потери населения СССР 1917 — 1991 годов … 59 176,2

Общие демографические потери населения СССР и России в XX в., как можно убедиться, составили около 61,5 млн. человек и были одними из наиболее высоких в мире (в абсолютном значении с ними могут сравниться только потери населения Китая, но там, вероятно, более значительным фактором был голод, а не война). Потенциальные же демографические потери за счет неродившихся в годы Первой мировой, гражданской и Великой Отечественной войн достигли, по нашей оценке, 25,8 млн. человек.

Основная масса погибших и умерших в годы советской власти — более двух третей приходится на период Великой Отечественной войны. Приведенная нами цифра жертв политических репрессий 1050 тыс. человек может быть по меньшей мере удвоена за счет жертв красного террора в годы гражданской войны. Жертвы голода — около 9 млн. человек — в какой-то мере могут быть также приравнены к жертвам политических репрессий, поскольку наиболее жестокий голод 30-х годов был во многом вызван политическим мероприятием — коллективизацией, и от голодной смерти прежде всего умерли те, кто так или иначе находился в оппозиции советской власти — кулаки и другие крестьяне и кочевники (в Казахстане), не желавшие вступать в колхозы. Также и в годы Великой Отечественной войны в качестве пушечного мяса в наибольшей степени использовали подпадавших под подозрение призывников с оккупированных территорий и ополченские дивизии, сформированные из не вполне благонадежной городской интеллигенции. Коммунистический режим ни во что не ставил жизни своих подданных, а подлинно боеспособной армии, сравнимой с армиями Германии, Англии и США, создать не мог из-за низкого уровня самосознания, образования и боевой подготовки основной массы солдат и командиров. Кроме того, и рядовые и генералы тоталитарной системой были приучены бояться самостоятельно принимать решения, что не могло не сказаться пагубно на ходе боевых действий и уровне потерь. В результате победа в войне с таким серьезным противником, как германский вермахт, могла быть достигнута только ценой очень большой крови, почему советские потери и превышали многократно потери неприятеля. Подобное же равнодушие властей к населению во многом способствовало многомиллионным жертвам в периоды голода. Что же касается физического подавления инакомыслящих, один тот факт, что число жертв политических репрессий всего лишь за три десятилетия достигло демографически значимой величины — более 1 млн. человек, говорит сам за себя. По сути, к жертвам политических репрессий может быть отнесена и часть погибших в годы коллективизации, а также при депортации в годы Великой Отечественной войны немцев, крымских татар, чеченцев, ингушей и ряда других народов (в нашем исследовании они учтены в разделе военных потерь). Общие демографические потери населения СССР в 1917–1953 годах превысили 59 млн. человек, что составило 30% от численности населения страны на начало 1955 года — 194,4 млн. человек.

С середины 50-х годов масштаб потерь населения СССР резко сократился. Этому способствовало отсутствие крупномасштабных войн, прекращение в прежнем виде и масштабе политических репрессий, а также прекращение смертности населения от голода. Страна в значительной мере преодолела прежнюю изоляцию от внешнего мира, и теперь возрастание дефицита продовольствия, грозящее массовым голодом, предотвращалось за счет закупок на Западе. Единственный более или менее значительный военный конфликт, в который была вовлечена Советская армия после окончания Второй мировой войны, — это война в Афганистане. Здесь проявились те же пороки, что были свойственны ей в 1939–1945 годах, поэтому потери оказались велики, особенно принимая во внимание относительную военную слабость противника. Только что закончившаяся чеченская воина продемонстрировала всему миру, что российская армия унаследовала пока что только худшие качества армии советской, следствием чего явились понесенные в Чечне большие потери. Значительное же число жертв среди гражданского населения республики вызвано прежде всего тем, что российские (в прошлом — советские) генералы и офицеры не привыкли считаться с жертвами не только среди собственных солдат, но и среди мирного населения.

РУССКИЕ КОЛЛАБОРАЦИОНИСТЫ

Статья 1-я. Предатели и патриоты{451}

Нельзя сказать, что феномен советского коллаборационизма был уникален во Второй мировой войне. Но если не по доле населения, то по абсолютной численности коллаборационистов, служивших в немецкой армии, Советский Союз занимает печальное первое место.

С началом войны в плен попали миллионы красноармейцев. К 1 декабря 1941 года их оказалось уже 3806 тыс. В 1942 году добавилось еще 1653 тыс., в 1943-го — 565 тыс., в 1944-го — 147 тыс. Даже за четыре месяца победного 1945-го в плен успело попасть 34 тыс. советских военнослужащих. Примерно из 6,2 млн. советских пленных около 100, а может быть и 200 тыс., смогли бежать, около 4,2 млн. погибли в плену, а примерно 1,8 млн. были освобождены советскими войсками (из них только половина к моменту освобождения сохраняла статус пленных, остальные же еще ранее были освобождены самими немцами и служили в коллаборационистских формированиях). Цифры страшные.

Причина трагедии — в человеконенавистнической политике Гитлера, для которого территории на Востоке были прежде всего «жизненным пространством» для германской колонизации. Немецкое руководство рассчитывало на блицкриг и о пленных не заботилось — более 2,5 млн. из них не пережили зимы 1941/1942 годов. Невольную поддержку ему оказало советское правительство, хотя и заявившее с началом войны о своей готовности соблюдать основные условия Женевской конвенции об обращении с военнопленными, но фактически отвергнувшее два ее важнейших пункта: о предоставлении Международному Красному Кресту списков попавших в плен солдат противника и о разрешении посылок с родины для военнослужащих. В результате германское командование оставило пленных без продовольствия и в необорудованных лагерях на произвол судьбы.

Много было и перебежчиков. За первый год войны, правда, когда их число было особенно велико, данных нет, но известно, что позже, во второй половине 1942 года, на сторону немцев перебежали 61 тыс. красноармейцев. В 1943 году число перебежчиков уменьшилось до 24 тыс., а за первые три месяца 1944 года их оказалось всего 2,2 тыс. За последний год войны их оказалось еще меньше (точных данных нет), однако даже в марте 1945 года на Одере, когда в поражении Гитлера не сомневался уже никто, через немецкие линии все же перебежали 18 советских военнослужащих.

Сотрудничество с Германией первоначально не отвергали и многие попавшие в плен представители советского генералитета. Так, по немецким данным, в декабре 1941 года готовность на определенных условиях вместе с германской армией бороться против Сталина и большевиков высказывали такие генералы, как М.И. Потапов и П.Г. Понеделин… 12 декабря герой Вязьмы генерал-лейтенант М.Ф. Лукин, под чьим руководством окруженные советские войска почти на две недели задержали пехотные части группы «Центр» и тем, быть может, спасли Москву, передал от имени группы заключенных вместе с ним генералов предложение германской стороне создать русское контрправительство, которое доказало бы народу и армии, что можно бороться «против ненавистной большевистской системы», не выступая против интересов своей родины. При этом Лукин говорил допрашивавшим его немецким офицерам: «Народ окажется перед лицом необычной ситуации: русские встали на сторону так называемого врага, значит, перейти к ним — не измена Родине, а только отход от системы… Даже видные советские деятели наверняка задумаются над этим, возможно, даже те, кто еще может что-то сделать. Ведь не все руководители — заклятые приверженцы коммунизма».

Михаил Федорович Лукин скончался в 1970 году признанным героем войны. Лишь 14 лет спустя в книге Иоахима Хоффмана «История власовской армии» были опубликованы выдержки из протоколов его допросов. Попади эти протоколы в руки сталинских следователей, не миновать генералу расстрела. Ведь был же расстрелян после войны генерал Понеделин, и только на основании весьма путаных доносов о будто бы высказанной им готовности к сотрудничеству с врагом. Да и позднее, во времена Хрущева или Брежнева, оглашение протоколов наверняка лишило бы Лукина генеральского звания, а имя его вычеркнули бы из истории Великой Отечественной…

Первый этап поощряемого немцами коллаборационизма в России наступил с первых недель войны. Сотни тысяч военнопленных, чтобы спастись из лагеря, и мирных жителей, чтобы не умереть с голоду, поступили в германскую армию в качестве «Хи-Ви» — «добровольных помощников» (Hilfswillige). Они использовались в тыловых службах и формально не имели права на ношение оружия, хотя и считались солдатами германской армии. Вскоре многих «Хи-Ви» стали использовать для караульных и охранных функций и вооружать легким стрелковым оружием. К концу 1941 года «Хи-Ви» было уже около 200 тыс. человек: русских, украинцев, белорусов, латышей, татар… Точное число «Хи-Ви» в разные периоды определить практически невозможно. По некоторым оценкам, весной 1943 года их было более 1 млн. По признанию ряда германских генералов и офицеров, без содействия «добровольных помощников» немецким войскам в России было бы невозможно разрешить сложные проблемы транспорта и снабжения.

С того момента как война на Востоке приняла затяжной характер, германское командование стало изыскивать возможности формирования боевых частей из коллаборационистов, первоначально более с пропагандистскими, чем с собственно военными целями. При формировании русских частей важную роль сыграл взятый в плен командующий 2-й ударной армией и заместитель командующего Волховским фронтом генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов. Родившийся в 1901 году в крестьянской семье, Власов сделал блестящую карьеру. В начале войны командовал 4-м механизированным корпусом на Юго-Западном фронте, потом — 37-й армией в Киевском сражении. В Московской битве Власов успешно руководил 20-й армией.

Позднее возглавил 2-ю ударную, не по его вине попавшую в окружение. Пытался пробраться к линии фронта с группой бойцов, но 11 июля 1942 года был взят в плен немецким патрулем. В своих обращениях к красноармейцам позднее Власов не раз утверждал, что сознательно встал на борьбу с большевиками за «новую Россию». Однако, по его собственному признанию, он решил вопрос о неприемлемости для себя советской системы, только оказавшись в окружении в волховских болотах.

К осени 1942 года Власов был наиболее крупным и популярным в армии советским военачальником, согласившимся безоговорочно сотрудничать с Германией. Лукин, не добившись согласия германских руководителей на создание русской независимой армии и правительства и убедившись в гибели миллионов пленных в лагерях из-за бесчеловечности немцев, охладел к такому сотрудничеству. К тому же он просил немцев до поры не оглашать его предложений о русско-германском сотрудничестве, поскольку опасался за семью, оставшуюся на неоккупированной территории. Поэтому выбор пал на Власова, чье имя обещало наибольший пропагандистский эффект.

В Смоленске 27 декабря 1942 года было обнародовано обращение Русского комитета к бойцам и командирам Красной армии, подписанное его председателем генерал-лейтенантом A.A. Власовым и секретарем, генерал-майором В.Ф. Малышкиным, бывшим начальником штаба 19-й армии. В этом обращении большевизм объявлялся «врагом русского народа» и главным виновником войны. Здесь же утверждалось: «История нашей родины не знает таких поражений, какие были уделом Красной армии в этой войне. Несмотря на самоотверженность бойцов и командиров, несмотря на храбрость и жертвенность русского народа, проигрывалось сражение за сражением. Виной этому — гнилость всей большевистской системы, бездарность Сталина и его главного штаба». Досталось и «союзникам Сталина» — английским и американским «капиталистам», которые будто бы «предали русский народ», тогда как «Германия ведет войну не против русского народа и его Родины, а лишь против большевизма». Русский комитет призывал русский народ бороться за «новую Россию» — «без большевиков и капиталистов». В этой «новой России» должен был быть ликвидирован принудительный труд и обеспечено для рабочих «действительное» право на труд, равно как и действительные свободы совести, слова, собраний… Власов и Малышкин призывали к уничтожению «режима террора и насилия». В специальном пункте обращения предусматривались «обеспечение социальной справедливости и защита трудящихся от всякой эксплуатации». Колхозы предполагалось ликвидировать и передать землю в частную собственность крестьянам. Кроме того, обещали освободить всех политических заключенных. Программа на первый взгляд привлекательная.

Но в том же обращении Русский комитет объявлял врагами народа не только «Сталина и его клику», но и «всех, кто идет добровольно на службу в карательные органы большевизма — особые отделы, НКВД, заградотряды», и даже «тех, кто уничтожает ценности, принадлежащие русскому народу». Врагов народа следовало беспощадно уничтожать. Нетрудно заметить, что в эту категорию зачислены миллионы и миллионы людей, в том числе даже простые красноармейцы, при отступлении по приказу командования уничтожавшие мосты, дороги и здания. Приди Власов и его сторонники к власти в результате германской победы, они устроили бы террор, который мог затмить красный террор в России в 1917–1920 годах, когда, по некоторым данным, погибло около 2 млн. человек. И при ближайшем рассмотрении программа построения «новой России» оказывается скопированной с программных документов германских нацистов с их лозунгами борьбы против русского большевизма и западной плутократии. Кстати, и о национальном вопросе Русский комитет говорил весьма скупо, обещая лишь «гарантию национальной свободы» и упирая на особую роль русского народа. Что ж, члены Русского комитета, высокопоставленные советские военные в прошлом, выросшие в условиях тоталитарной системы, восприняли без особого труда другую тоталитарную идеологию — нацистскую, которая часто почти буквально совпадала с большевистской. Интересно, что в штабе Власова работал майор М.Ф. Зыков, который был сторонником Н.И. Бухарина, вместе с ним трудился в «Известиях», был в лагере, перед войной освободился, а попав в плен, пытался реализовать «бухаринскую альтернативу» в рамках власовского движения. Он бесследно исчез летом 1944 года В штабе Власова и в руководстве вермахта нисколько не сомневались, что его похитили и убили агенты гестапо, видевшие в Зыкове «еврея» (возможно, безосновательно) и «коммуниста» (что несомненно). Гестапо, в свою очередь, утверждало, что Зыкова убили советские агенты.

В 1942–1943 годах отдельные охранные или боевые пехотные батальоны, сформированные вермахтом из пленных русской национальности, были формально включены в возглавляемую Власовым Русскую освободительную армию (РОА). Иногда в ходе боевых действий их объединяли в полки. Одним из таких полков, например, во время высадки союзников в Нормандии, командовал бывший полковник Красной армии С.К. Бунученко, в дальнейшем — командир 1-й дивизии РОА (за бои в Нормандии он был награжден немцами). В конце 1942 года по приказу Гитлера многие военные формирования из русских, украинцев, белорусов, представителей мусульманских народностей и других выходцев из СССР были переведены с Востока на Запад, а позднее — в Италию (русские «Хи-Ви» были даже в армии Роммеля в Северной Африке). Это наряду с отказом от формирования каких-либо русских политических органов и русской армии, равно как и других национальных органов, вызвало упадок боевого духа и рост дезертирства к партизанам.

Власов на практике никак не контролировал использование частей формально возглавлявшейся им РОА. В тех случаях, когда отдельные русские батальоны оказывались на фронте, они сражались упорно. Здесь, однако, мы сталкиваемся скорее с мужеством обреченных, чем с героизмом сознательных борцов со сталинской тиранией. В случае отступления власовцам грозили суровые германские репрессии, советский же плен грозил им скорой и часто мучительной смертью. Вспоминаю рассказ моего дальнего белорусского родственника, в июле 1944 года сержантом освобождавшего Брест. Вскоре после отступления немцев Брестскую крепость посетили два советских полковника, осматривавших ее укрепления. В подземельях крепости укрывался взвод власовцев, который уничтожил обоих. Исчезнувших полковников стали искать, солдаты обнаружили власовцев и с помощью дымовых шашек заставили их сдаться. Командир части сказал пленным: «Я могу ваше дело в трибунал передать, и всем выйдет расстрел. Но я обращаюсь к своим солдатам. Как они решат, так с вами и будет». И солдаты тотчас подняли власовцев на штыки, не вняв призыву одного из них выслушать, почему они стали служить немцам.

Высшие офицеры германской армии уже с 1942 года сознавали, что создание РОА и какого-то альтернативного Сталину русского правительства, а также ряда других национальных армий и правительств, может стать единственным средством достижения победы на Востоке. Однако вплоть до начала 1944 года их предложения на этот счет отвергались Гитлером и Гиммлером, которые рассматривали «восточные территории» лишь как германские колонии. Но с новыми поражениями на Востоке и на Западе даже нацистские лидеры пошли здесь на уступки. Еще в 1943 году было создано командование восточных войск, объединившее все коллаборационистские формирования. 16 апреля того же года начальник штаба группы армий «Север» генерал Кинцель, критикуя уставы, предназначенные для этих формирований, писал командующему восточных войск генералу Гельмиху, что в них обходится главный вопрос: «что будет с их, бойцов восточных войск, родиной после войны», поскольку совершенно неверно думать, что они «сражаются на стороне Германии из благодарности за освобождение от большевизма». «Для бойцов восточных войск на самом деле вопрос стоит так: перейдем ли мы из большевистского рабства в рабство германское или мы боремся за свободу и независимость своей Родины?» Для того, чтобы такого рода предположение получило хотя бы формальное одобрение, потребовался разгром немецких войск во Франции и Белоруссии летом 1944 года. 14 сентября Власов был принят Гиммлером. Командующему РОА было обещано сохранение России в границах на 1 сентября 1939 года при условии широкой автономии для нерусских народов и казачьих областей. Гитлер и Гиммлер согласились на формирование 1-й дивизии РОА (600-й пехотной); В январе 1945 года начала формироваться и 2-я дивизия РОА (650-я пехотная). Тогда, осенью 1944 года, Германия готовилась к контрнаступлению в Арденнах, рассчитывая нанести решающее поражение западным союзникам и принудить их к сепаратному миру. После этого рассчитывали бросить все силы на Восток и разгромить Красную армию. Здесь-то и должны были сыграть свою роль дивизии РОА.

14 ноября 1944 года в Праге был образован Комитет освобождения народов России (КОНР) во главе с Власовым. Он объединил Русский комитет и другие национальные комитеты и военные формирования, созданные под покровительством Германии (кроме прибалтийских). КОНР принял манифест, в основном повторивший обращение Русского комитета от 27 декабря 1942 года. Показательно, что в манифесте ничего не говорилось о борьбе против «английских и американских капиталистов», а помощь Германии приветствовалась уже «на условиях, не затрагивающих чести и независимости нашей родины». При этом подчеркивалось, что в данный момент помощь Германии — это единственная возможность вести вооруженную борьбу против «сталинской клики». В манифесте указывалось и на желание КОПР поддерживать после войны дружественные отношения со всеми странами. КОНР заявлял также, что теперь, с выходом Красной армии в Восточную и Центральную Европу и на Балканы, война приобрела со стороны СССР отчетливо захватнический характер. Создается впечатление, что манифест КОНР был обращен не столько к Красной армии и населению СССР, сколько к западным союзникам, покровительства которых пытались добиться комитетчики, ввиду ставшего несомненным близкого поражения Германии.

Статья 2-я. Люди-коллаборационисты — «дети советских народов»{452}

Огромное число советских пленных в первые два года войны было следствием германского превосходства на поле боя. Но не только. Многие народы СССР, особенно жители недавно присоединенных Прибалтики, Бессарабии, Западной Украины и Западной Белоруссии, поначалу видели в немецких войсках своих освободителей.

Не проявляли особого желания сражаться за Сталина и за советскую власть многие выходцы с Кавказа, из Средней Азии, из района Поволжья… Включенные в Красную армию, армии бывших прибалтийских государств в своем большинстве с оружием в руках перешли на сторону немцев.

Боевики Организации украинских националистов с началом войны нападали на советские войска в Западной Украине, а члены антисоветских организаций в Прибалтике еще до подхода германских частей смогли даже занять некоторые города, в частности Каунас. Да и многие бойцы и командиры из числа русских, восточных украинцев и восточных белорусов были деморализованы многолетним сталинским террором и самой советской системой и не проявляли должной стойкости в бою, легко сдаваясь в плен.

Я уже писал о враждебности германского руководства самой идее русского освободительного движения, а это отражалось и на статусе частей, вошедших затем в РОА во главе с А. Власовым.

Несколько иной была ситуация в эстонских, латвийских и до некоторой степени литовских частях, поскольку немцы все же разрешили в странах Прибалтики ограниченное местное самоуправление. Правда, тут отношение к литовцам было несколько хуже: в отличие от эстонцев и латышей они не считались арийским народом. Поэтому, в частности, литовская дивизия СС была сформирована позднее эстонской и латышской.

К осени 1944 года национальные формирования играли в германской армии существенную роль. Уже давно сражались на фронте прибалтийские дивизии: эсэсовская 15-я (литовско-латышская, но с преобладанием латышей), 19-я (латышская) и 20-я (эстонская). Из украинцев сформировали 14-ю дивизию СС, летом 1944 года попавшую в котел под Бродами, вырвавшуюся из окружения и после переформирования вновь введенную в бой на южном участке Восточного фронта в самом конце войны. В Италии с 1943 года сражалась 162-я пехотная дивизия, сформированная из тюркского населения Кавказа и Средней Азии. В Югославии в составе 1-й и 2-й кавалерийской дивизий, сформированных из казаков Дона, Кубани и Терека и народов Северного Кавказа, действовал 15-й кавалерийский корпус во главе с немецким генералом фон Панвицем.

Тогда же формировалась 29-я дивизия СС РОНА (Русская освободительная народная армия) во главе с Брониславом Каминским. Каминский, бывший заключенный (неизвестно — уголовный или политический), жил в городе Локоть Брянской области, где работал инженером на химзаводе. С приходом немцев он с 1942 года возглавил администрацию «самоуправляющегося района Локоть» и ополчение, предназначенное для борьбы с партизанами. Потом из ополченцев сформировали бригаду СС, после ухода немцев из Локоти переброшенную против партизан Белоруссии, а в 1944 году — против варшавских повстанцев.

Во время подавления Варшавского восстания бойцы Каминского беззастенчиво грабили население. Немцы приняли решение — Каминского арестовать. Тот бежал в Карпаты, в район Тарнополя, пытаясь присоединиться к отрядам антикоммунистической Украинской повстанческой армии (УПА), но в ноябре был убит агентами немецкой службы безопасности (СД). После этих событий формирующаяся 29-я дивизия СС была включена в 1-ю дивизию РОА. 30-я дивизия СС, формировавшаяся из бригады СС подполковника Зиглига, куда входили части белорусской самообороны (в основном — бывшие пленные русской национальности), была в дальнейшем влита в 1-ю и 2-ю дивизии РОА. В самом конце войны в Германии была вторично сформирована 30-я дивизия СС как национальная белорусская дивизия из ушедших с немцами белорусских коллаборационистов. В апреле 1945 года эта дивизия была брошена на итальянский фронт, но участия в боях так и не приняла.

Для большинства нерусских народов СССР сотрудничество с Германией было попыткой противостоять советской политике разрушения национальных культур и русификации. Трагическую дилемму национальных движений во Второй мировой войне хорошо выразил президент Белорусской народной рады Захарка: «Нет у нас выбора «либо — либо». Если выиграют немцы, то уничтожат нас всех, если выиграют Советы, то уничтожат интеллигенцию и ассимилируют народ… Третьего выхода нет».

Интересна в этой связи история взаимоотношений немцев с национальным движением на Украине. В начале войны фракция Организации украинских националистов во главе со Степаном Бандерой организовала свое правительство во Львове, которое, однако, через несколько дней было арестовано немецкими войсками, а сам Бандера был отправлен в так называемый «политический бункер» Заксенхаузена, где содержались в заключении политики, с которыми Германия рассчитывала договориться.

Другая фракция ОУН во главе с Андреем Мельником, безоговорочно вступившая на сторону немцев, популярностью среди украинцев не пользовалась. Бандеровцы же создали Украинскую повстанческую армию, которая действовала как против немцев, так и против советских партизан, однако предпочитала беречь силы до того момента, когда неудачи вынудят немцев к политическому соглашению с ОУН или когда появится возможность наступления на Украину' сил западных союзников.

В октябре 1944 года, когда Украина уже была потеряна немцами, Бандеру освободили, и, хотя соглашения достичь не удалось, Германия стала вооружать отряды УПА и переправлять в советский тыл их руководителей для борьбы против Красной армии.

Теперь и лозунг самоопределения Украины Гитлеру был не так страшен, и тогда же был сформирован Украинский освободительный комитет, во главе которого немцы поставили политически нейтральную фигуру — генерала Павла Шандрука, последнего начальника штаба армии Петлюры, а потом — офицера польской армии. Он устроил и мельниковцев, и бандеровцев, в состав комитета, правда, не вошедших, и даже группу социалистов — последователей Петлюры во главе с бывшим премьером Украинской Народной Республики Константином Левицким. Шандрука сделали главнокомандующим армии освобождения Украины и номинально подчинили ему 14-ю дивизию СС «Галиция», ставшую также 1-й украинской. Немцы и лидеры комитета рассматривали возможности создания и 2-й украинской дивизии, в отличие от первой — из выходцев с Восточной Украины, но она так и не была сформирована. Власов предлагал Шандруку объединиться с РОА, но последний отверг этот проект, равно как и идею формирования специальной восточно-украинской дивизии в составе Русской освободительной армии.

28 марта 1945 года на последнем заседании КОНР было принято решение сосредоточить власовскую армию, согласившийся войти в ее состав 15-й казачий корпус и казачье ополчение — «казачий стан» атамана Т.И. Доманова, бывшего майора Красной армии, размещавшийся в Северной Италии, а также другие национальные формирования в район Австрийских и Итальянских Альп, чтобы в дальнейшем либо договориться о сдаче западным союзникам с возможным использованием их в качестве отдельной армии в борьбе против СССР или Японии, либо уйти в горы, соединиться с сербскими четниками Михайловича и вести партизанскую борьбу в ожидании скорого, как надеялись члены КОНР, вооруженного конфликта между СССР и западными державами.

Но 13 апреля немецкое командование бросило 1-ю дивизию РОА под руководством С.К. Буняченко в атаку на советский плацдарм «Эрленгоф» на западном берегу Одера, в районе Франкфурта. Вначале власовцы продвинулись на 500 метров, захватив несколько советских укреплений, но затем под фланговым огнем вынуждены были остановиться. Не помогла и массированная воздушная атака немецкой авиации и ВВС РОА во главе с генералом В.И. Мальцевым, бывшим полковником Красной армии. Видя, что атака не удалась, Буняченко отвел дивизию с фронта, с чем вынуждены были смириться и немцы: в последние дни существования третьего рейха вермахт не хотел увеличивать число своих противников.

К тому времени Власов и его штаб решили, что в Австрию, в район пресловутой «альпийской крепости», идти опасно, поскольку там могло оказаться много частей СС, верных Гитлеру. Поэтому Буняченко было приказано идти в Богемию. Туда же направлялась 2-я дивизия РОА под командованием бывшего полковника Красной армии Г.А. Зверева, входившая в группу армий «Австрия», а также 599-я бригада из Дании (эта Власовская часть вступить в Чехословакию не успела). В конце апреля — начале мая власовцы заключили соглашение с чешской военной организацией «Бартош» и группой «Алекес», близкими к чехословацкому эмигрантскому правительству и готовившими антинемецкое восстание в Праге. В обмен на военную помощь восставшим Власов и его армия рассчитывали на политическое убежище в Чехословакии, не зная, что по соглашению между советским и американским командованием Прага должна быть занята Красной армией. Дивизия Буняченко 6 и 7 мая атаковала немецкий гарнизон в Праге, заняла аэродром и рад других важных объектов, оказав существенную помощь восставшим. Однако 7 мая в Праге появились группы связи Красной армии.

Стало ясно, что в город войдут советские войска. Немецкий офицер связи у Власова майор Швеннингер передает характерный разговор между Буняченко и советским майором Костенко. Офицер Красной армии передал командиру 1-й дивизии РОА пожелание Сталина, чтобы он «со всей своей дивизией вернулся в объятия Родины». Буняченко «передал Сталину ответное пожелание, не поддающееся переводу на немецкий». 8 мая 1-я дивизия покинула Прагу и теперь уже вновь вместе с немецкими частями двинулась в район Пльзеня навстречу американцам. Ей вместе с Власовым удалось войти в американскую оккупационную зону в Чехии, но здесь Власов, Буняченко и ряд других высших офицеров РОА были выданы американцами Красной армии.

Позднее было репатриировано и большинство солдат и офицеров дивизии, 2-я дивизия РОА была пленена советскими войсками еще до перехода линий американской армии. Военно-воздушные силы РОА во главе с В.И. Мальцевым сумели сдаться американцам. Сам Мальцев и ряд офицеров его штаба в 1946 году были возвращены в СССР, но большая часть личного состава избежала выдачи, равно как и часть солдат и офицеров дивизии Буняченко и штаба Власова.

Уцелели и три из четырех командиров полков этой дивизии (Сахаров, Архипов, Артемьев). Всего из 50 тыс. власовцев избегли выдачи не менее 10 тыс. человек. По Ялтинским соглашениям в СССР были возвращены и сдавшиеся в плен западным союзникам казаки Панвица и Доманова и солдаты 162-й дивизии.

Прибалтийские дивизии СС сдались Красной армии в Курляндии в рамках общей капитуляции. Больше повезло 14-й украинской дивизии СС под командованием Шандрука, сдавшейся англичанам в Австрии. 10 тысяч ее бойцов не были признаны советскими гражданами, поскольку до начала войны жили в Польше, хотя, поданным, приводимым Н. Толстым, от 20до 50% ее солдат в действительности были жителями Восточной Украины и имели бесспорное советское гражданство.

Не помогло и специально заявленное Сталиным на Потсдамской конференции требование о репатриации украинских эсэсовцев. Впрочем, в сумятице первых послевоенных месяцев союзники передали СССР и ряд белоэмигрантов, на которых формально требование о репатриации не распространялось. Так, был передан офицерский состав казачьего корпуса, состоявший в основном из эмигрантов. Здесь же оказались своего рода «идейные вдохновители» корпуса, бывшие белые генералы П.Н. Краснов и А.Г. Шкуро, хотя они не только никогда не были гражданами СССР, но даже не занимали в корпусе каких-либо командных постов и не могли совершить никаких военных преступлений, поскольку в боях не участвовали. Запад все еще надеялся продолжить сотрудничество с могущественным советским диктатором…

Власов и все его генералы, а также Шкуро, Краснов, Доманов, равно как и многие из плененных рядовых коллаборационистов, были казнены. Тысячи других ждали сталинские лагеря…

«БОЛЬШЕВИЗМ ВЫТРАВИЛ ИЗ НАС ВСЯКИЙ ПАТРИОТИЗМ».

ГЕРМАНИЯ И НЕМЦЫ ГЛАЗАМИ РУССКИХ КОЛЛАБОРАЦИОНИСТОВ. 1941–1945 гг.{453}

Этнический стереотип уничтожить невозможно. Пропагандистской и просветительской работой можно только заменить один стереотип на другой, например, позитивный на негативный. На это, в частности, направлены усилия пропаганды в начале любой войны, когда необходимо быстро создать образ врага. Стереотип страны и народа может стать ближе к реальности, но совпадать с ней полностью он никогда не будет. Человек нуждается в некоем обобщенном образе как своего, так и «чужого» народа, а при генерализации неизбежны искажения, обусловленные культурным опытом и этнопсихологией.

Исследование стереотипов способно только выявить их соотношение с реальностью, тогда как механизм их формирования более или менее одинаков, равно как и стандартный набор положительных и отрицательных качеств страны и народа.

Мы рассматриваем образ Германии и немцев, характерный для весьма специфической этнополитической группы — русских коллаборационистов периода Второй мировой войны. В данном исследовании они представлены Русской Освободительной армией (РОА) и Русским Освободительным Движением (РОД) генерала A.A. Власова, с одной стороны, и казачьим движением генерала П.Н. Краснова — с другой.

Во власовском движении ведущую роль играли бывшие кадровые офицеры и генералы Красной армии, в казачьем — белоэмигранты-казаки из числа офицеров и генералов царской армии. Различия в составе руководства двух движений отразились и в восприятии ими Германии и немцев — врагов России, ставших союзниками коллаборационистов.

Основными источниками для изучения стереотипа Германии и немцев, сложившегося у участников РОД, служат мемуары уцелевших соратников Власова и коллаборационистские газеты и журналы, выходившие в Берлине и на оккупированной советской территории. Стоит отметить, что далеко не всегда в мемуарах и дневниках затрагивается данная тема. Так, в дневниковых записях одного из руководителей РОА генерала В.Ф. Малышкина, сделанных в 1945–1946 годах в американском лагере для пленных, о Германии и немцах нет ни слова{454}. Также ничего не говорилось о восприятии немцев власовцами на следствии и суде над A.A. Власовым и его соратниками{455}. Этот вопрос не интересовал ни следователей, ни судей.

Мемуары власовцев создавались уже после поражения рейха и краха РОД, что не могло не отразиться на восприятии Германии. В результате стереотип корректировался в негативную сторону. Вместе с тем в мемуарах цитировались, по памяти и на основе дневниковых записей, высказывания Власова и других руководителей РОД о Германии и немцах, относящиеся к периоду войны. Особую роль в окружении Власова играли немецкие офицеры связи из числа прибалтийских немцев — Вильфрид Штрик-Штрикфельдт, Сергей Фрелих и Свен Стеенберг. Они родились еще в Российской Империи и обладали двойной самоидентификацией. И Россия, и Германия были для них родными странами. Немцы, работавшие с Власовым, не только не относились к русским как к «унтерменшам», но и оказались причастны к антигитлеровскому заговору 20 июля. Некоторым из них, в частности барону Фрейтаг-Лорингофену, из-за этого пришлось покончить с собой[30].

Враги, ставшие друзьями

Стереотип врага в ходе войны превратился в стереотип союзника в сознании русских коллаборационистов[31]. Но мы до сих пор очень мало знаем, как именно это происходило. Андреас Хильгрубер справедливо заметил, что, хотя «главные вехи Власовского движения известны историкам, но им не хватает знания психологической среды, в которой развивалось это движение и которая только и может помочь выработать более глубокую оценку событий»{456}.

Миллионы русских людей, крестьян, ограбленных и доведенных до нищеты коллективизацией, интеллигентов, лишенных возможности свободно выражать свои мысли и мнения, первоначально воспринимали немцев как освободителей от коммунистического правления. Здесь была принципиальная разница с периодом Первой мировой войны, когда немцы пытались создать коллаборационистские формирования только среди народов национальных окраин Российской империи: поляков, украинцев, народов Кавказа. Польские легионы комплектовались главным образом жителями австрийской Польши, русских поляков там было немного. «Союзу освобождения Украины», развернувшему пропаганду среди военнопленных-украинцев, лишь немногих удалось завербовать в украинские (галицийские) дивизии австрийской армии, комплектовавшиеся из австрийских подданных. К концу войны был создан Грузинский легион, принявший участие в оккупации Грузии германо-турецкими войсками в 1918 году. Общее число коллаборационистов из числа российских подданных в этих формированиях не превышало несколько тысяч человек, и они не играли никакой серьезной военной или политической роли. Собственно же русские формирования Центральные державы даже не пытались создавать. Положение российских пленных было тяжелее, чем их товарищей по несчастью из Англии и Франции, поскольку правительство России имело меньше возможностей помогать своим пленным, чем французское и британское правительства. Однако положение советских пленных во Второй мировой войне было несравненно хуже. В Первую мировую войну Центральные державы соблюдали Гаагскую конвенцию, и российские пленные получали помощь через Международный Красный Крест{457}. Кроме того, антиправительственные и сепаратистские настроения не были настолько распространены среди российских пленных, чтобы толкнуть массы их с оружием в руках выступить на стороне неприятеля. В годы Второй мировой войны Германия не применяла по отношению к советским пленным Женевскую конвенцию, поскольку СССР отказался соблюдать ее в полном объеме по отношению к германским пленным. В первые месяцы Великой Отечественной войны миллионы попавших в плен красноармейцев просто морили голодом{458}.

Во Вторую мировую войну масштаб коллаборационизма как среди нерусских народов, так и среди русского населения увеличился на порядок. В результате вермахт и СС получили значительное пополнение за счет бывших военнослужащих Красной армии и жителей оккупированных советских территорий. Это было связано не только с тяготами плена, но и со страданиями масс в условиях тоталитарного режима, падением уровня жизни по сравнению с дореволюционными годами[32].

Феномен русского коллаборационизма периода Второй мировой войны стал предметом осмысления сразу после ее окончания в изданиях, осуществлявшихся советскими «перемещенными лицами» в Западной Германии, а позднее в США[33]. Позднее, в конце 60-х — начале 70-х годов, были опубликованы мемуары немецких соратников Власова, апологетические по отношению к главе РОА. Десятилетие спустя, в конце 70-х и в 80-е годы, появились и исследования западных ученых, где участники РОД рассматривались в первую очередь как идейные борцы с большевизмом{459}. Такая же трактовка преобладала и в работах, посвященных проблеме насильственных выдач в 1945–1946 годах советских граждан, оказавшихся на территории западных зон оккупации. Авторы закрывали глаза на то, что многие из депортируемых действительно были причастны к военным преступлениям и преступлениям против человечества. Вместе с тем совершенно справедливо указывалось, что насильственная передача Сталину служивших в вермахте советских граждан, и в особенности эмигрантов, никогда не имевших советского гражданства, не отвечала нормам международного права и определялась лишь соображениями политической целесообразности{460}.

В СССР первые работы историков, посвященные русским коллаборационистам периода Второй мировой войны, появились лишь в самые последние годы существования этого государства{461}. И сегодня некоторые российские историки безоговорочно зачисляют Власова в предатели, как совершившего измену по малодушию и трусости. Его пропагандистские выступления против Сталина и советских порядков считают всего лишь образцом демагогии{462}. Существует также мнение, что Власов был исключительно карьеристом, и именно карьерные соображения послужили единственным мотивом его измены{463}. Интересно мнение Имануила И. Левина, подчеркивающего, что «Сталинщина рождала Власовщину». Здесь имеется в виду не только печально знаменитый приказ № 270, объявлявший пленных предателями и предусматривавший репрессии против их семей, но и общие пороки тоталитарной системы. Это побуждало многих советских граждан предпочитать малознакомого врага ужасам коллективизации, репрессий и нищенского существования. Можно приветствовать стремление в оценках коллаборационизма «отойти от стереотипов, как минувших, так и вновь наработанных»{464}.

Мы полагаем, что сейчас надо постараться оценить русских коллаборационистов как людей, находившихся в ситуации, где свобода выбора была чрезвычайно ограничена, а нравственный конфликт заключался в том, что приходилось бороться со злом в союзе со злом. Специфическое положение, в котором оказались участники РОД, создавало благоприятные условия для мифотворчества как по поводу собственной роли в войне, так и по отношению к Германии и немцам. Справедливым представляется мнение Искандера Гилязова, что «человека, который перешел на сторону врага, можно осуждать за конкретно совершенные им преступления — военные, уголовные, преступления против человечности и др. Коллаборационизм же… может выступать лишь фоном, который, естественно, подвергается этическому осуждению». Нельзя не согласиться и с тем, что научную оценку феномена коллаборационизма не следует сводить к формально-юридическим критериям по принципу «виновен — не виновен»{465}.

Власова иногда называют русским «Де Голлем». Однако между руководителями «Свободной Франции» и РОА, равно как и между их подчиненными, существовала принципиальная разница. Де Голль боролся за освобождение оккупированной врагом Родины под национальными и антигерманскими лозунгами. Власов же мог надеяться на успех только в случае поражения родной страны и ее оккупации германскими войсками. Выдвигаемые РОА национальные лозунги конкурировали с такими же лозунгами, выдвигаемыми Сталиным. Не случайно положительными героями как советских, так и власовских газет стали полководцы Суворов и Кутузов. Но власовцы проигрывали в убедительности своей пропаганды уже одним тем фактом, что находились в тылу и под защитой германской армии. Поэтому Власов скорее напоминал главу марионеточного прогерманского режима Виши маршала Петэна[34].

Сегодня подавляющее большинство германских историков старается не замечать вводимые российскими коллегами факты, свидетельствующие о том, что Сталин намеревался напасть на Гитлера летом 1941 года и лишь случайно был упрежден немецким вторжением 22 июня (хотя план «Барбаросса» и не был превентивным ударом). Признание того, что у Советского Союза были агрессивные планы в отношении Германии, делает германское нападение на СССР без объявления войны не столь вопиющим преступлением, как считалось прежде. Более того, оно получает, наряду с противоправной агрессивной составляющей, и определенное рациональное основание, равно как и направленный против Германии советский план «Гроза». Необходимость отказаться от прежней парадигмы, где явления и факты оцениваются формально-юридически и как некое нерасчленяемое целое, приводит к комплексной точке зрения, когда в каждом феномене выделяются различные составляющие, по-разному оцениваемые. В частности, преступлениями Гитлера были агрессия против Польши, начавшая Вторую мировую войну, и геноцид евреев и цыган. Остальные его действия были только следствием. Точно также преступлениями Сталина были агрессия против Польши, Финляндии, Румынии и Прибалтики и террор против населения собственной страны и жителей вновь присоединенных территорий. Намерение же напасть на Германию в 1940–1941 годах, отражая экспансионистские замыслы по установлению гегемонии в Европе, объективно играли роль превентивного мероприятия против агрессивных планов Гитлера в отношении СССР. Такого рода действия диктаторов, равно как и других политиков или полководцев, нельзя объяснять с помощью неких абстрактных альтернатив, которые даже не рассматривались современниками. Не стоит превращать Сталина и Гитлера в Рузвельта и Черчилля.

Подобный подход к феномену русского коллаборационизма предполагает, что не всех коллаборационистов, даже из числа советских граждан, можно считать предателями. Те из них, кто находился во «внутренней эмиграции», рассматривали начавшуюся войну как возможность свергнуть власть большевиков и субъективно-психологически не ощущали себя изменниками Родины. Также и отражение в сознании коллаборационистов стереотипов геббельсовской пропаганды не должно приводить нас к автоматическому отрицанию справедливости критики советской действительности, содержавшейся в коллаборационистских изданиях, равно как и искренности положительной оценки Германии и немцев.

Неизбежность советско-германского столкновения сознавали многие коллаборационисты, связывая с ним надежды на свержение советского строя. Так, командир одного из полков в 15-м казачьем корпусе фон Паннвица полковник И.Н. Кононов еще в конце 30-х годов, в бытность слушателем академии имени Фрунзе, «изучая экономическую и политическую структуру Германии; сделал твердое заключение: война между СССР и Германией неизбежна, как между двумя непримиримыми противниками»{466}.

Полной моральной правоты не было ни за одной из двух сражавшихся коалиций, и русские коллаборационисты это особенно хорошо понимали, изведав прелести советского режима, наблюдая англо-американские террористические бомбардировки, зная об ужасном положении советских военнопленных и о национал-социалистическом геноциде в отношении евреев. Только победа Германии давала участникам РОД шанс свергнуть Сталина и прийти к власти в стране. Для них национал-социалистическая Германия была меньшим злом. Однако преступления Гитлера, бросающееся в глаза сходство двух тоталитарных режимов и сознание того, что приходится сражаться с оружием в руках против соотечественников, создавали чувство моральной раздвоенности, что отражалось и на стереотипе Германии и немцев. Моральной правоты у коллаборационистов не было, но борьба против большевиков давала нравственное оправдание (точнее, иллюзию такого оправдания) сотрудничеству с нацистами.

Плодотворным представляется сравнение образа Германии и немцев, сложившегося у русских коллаборационистов, с образом СССР и русских, характерного для участников антинацистского Сопротивления и немецких коллаборационистов, оказавшихся в советском плену военнослужащих вермахта, ставших членами Национального Комитета «Свободная Германия» и «Союза немецких офицеров»{467}. Германский историк Герд Р. Юбершер отмечает, что «исследование данной проблемы осложняется по причине скудости источников», и потому «речь может идти только о первом приближении к исторической истине, об анализе позиций отдельных лиц»{468}. Это же можно сказать и о проблеме стереотипа Германии и немцев в сознании русских коллаборационистов.

Разные мотивы двигали участниками РОД. Многих из них к коллаборационизму толкнуло стремление спастись от голодной смерти в лагерях военнопленных. Бывший офицер-пропагандист РОА Л.А. Самутин, познавший плен, вспоминал: «В какой-то газете была заметка о выдаче Англией Советскому Союзу русских, уклонявшихся от репатриации. Были процитированы слова одного английского офицера, который из немецкого лагеря для английских пленных с возмущением и негодованием смотрел на ряды русских в немецкой военной форме. Это благородное негодование тем более легко в себе разжигать, когда ни разу в жизни не только самому не пришлось испытать настоящего голода, но даже не пришлось видеть людей, доведенных голодом и лишениями до потери человеческого лица.

Э, господа, господа, одно только можно сказать: «Не судите да не судимы будете!» Англичане в плену были лишены только одного — свободы, но ни голода, ни холода, ни бытовых утеснений, ни потери связи с родиной и семьями не испытывали. Немцы к ним относились иначе, чем к нам, и Красный Крест по отношению к ним исполнял свой долг. Так вам ли судить, господа, людей, уцелевших по воле случая и судьбы в условиях, обрекавших нас всех на поголовную и мучительную гибель?»{469},[35] Другие, в том числе генерал Власов и большинство высших руководителей РОА, к коллаборационизму пришли, прежде всего, исходя из карьерных соображений. Будучи генералами или старшими офицерами, они в плену находились в относительно более благоприятных условиях, чем рядовые красноармейцы, и могли не опасаться голодной смерти, зато сознавали, что на карьере в Красной армии придется поставить крест. Были среди коллаборационистов и идейные противники Советской власти, в частности, командующий ВВС РОА бывший полковник Красной армии В.И. Мальцев. Он, не будучи в плену, сам предложил свои услуги немцам. А бывший майор Красной армии И.Н. Кононов во главе своего 436-го стрелкового полка перешел на сторону вермахта 22 августа 1941 года{470}. Идейными борцами против Советов были белоэмигранты, сотрудничавшие с немцами. К эмигрантам были близки те немногие из коллаборационистов, кто, оставаясь в СССР, вел активную борьбу с коммунистами. Так, терский казак есаул Георгий Гикаев более двадцати лет партизанил на Северном Кавказе, а с приходом туда немцев присоединился к ним и участвовал в формировании терских казачьих частей{471}.

Массовый характер коллаборационистского движения доказывается, в частности, тем фактом, что при отступлении немецких войск из России вместе с казачьими частями ушли десятки тысяч жителей казачьих областей — женщин, детей и стариков. Также вместе с Русской Освободительной Народной армией инженера Бронислава Каминского двинулись на запад тысячи жителей самоуправляющегося района Локоть Брянской области (бойцы Каминского впоследствии влились в 1-ю дивизию РОА). А осенью 1943 года при эвакуации немецких войск с Таманского полуострова в Крым вместе с ними добровольно ушло около 120 тыс. советских граждан, из них более 80 тыс. казаков{472}.

Мы не располагаем никакими объективными данными, чтобы определить, каково было соотношение среди русских коллаборационистов этих трех групп: шкурников, т.е. тех, кто спасал свою жизнь и добывал средства к существованию, карьеристов и идейных борцов[36]. Надо также учесть, что многие участники РОД одновременно руководствовались двумя мотивами. Однако стереотип Германии и немцев для всех трех групп был общим.

Формирование стереотипа Германии и немцев среди русских коллаборационистов

Как вспоминал соратник генерала Андрея Власова член Комитета Освобождения народов России профессор медицины Федор Богатырчук, «большевизм вытравил из нас всякий патриотизм, превратив когда-то столь любимую родину в страну, где возвеличивают чекистов, стреляющих в затылок нашим братьям и сестрам, и где ставят памятники павликам Морозовым, выдавшим своего отца на расправу кремлевским палачам»{473}.

До войны жители СССР практически не имели объективной информации о расовой политике третьего рейха, в том числе о геноциде против евреев и цыган. Сообщения советских газет многие считали преувеличениями, свойственными коммунистической пропаганде. Кроме того, в последние два года перед войной, после пакта Риббентроп — Молотов, критика нацистской Германии в СССР была прекращена. Невозможность иметь положительный идеал в родной стране побуждала идеализировать тех, кто шел войной против ненавистной советской власти.

Имеется достаточно примеров, как население встречало солдат вермахта хлебом-солью, видя в них своих освободителей. Так, по свидетельству американского корреспондента Чарльза В. Тейера, крестьяне одной из деревень к юго-западу от Москвы восприняли начало войны как возможность свергнуть советскую власть: «Наконец-то! Пусть Кремль только даст нам оружие. Мы уже знаем, в кого будем стрелять. Если Гитлер появится на мосту перед нашей деревней, мы все выйдем ему навстречу с хлебом-солью»{474}.

Богатырчук свидетельствует, что в Киеве приход немецких войск оставшимся в городе населением был воспринят как праздник{475}. Следует отметить, что здесь произошел своего рода «естественный отбор». Многие коммунисты и их сторонники смогли уйти вместе с отступавшей Красной армией. Поэтому среди оставшихся на оккупированной территории жителей была выше доля антисоветски настроенных, чем в населении страны в целом. Однако, когда стало ясно, что к славянам немцы, согласно расовой доктрине нацистов, должны относиться как к «унтерменшам», людям второго сорта, и что осуществляются массовые казни евреев, отношение к Германии и к немцам изменилось в худшую сторону.

Русские коллаборационисты стремились разделить нацистский режим и немецкий народ. Тем самым они находили оправдание своему переходу на сторону неприятеля. Коллаборационисты убеждали себя, что они сражаются вместе с «хорошими» немцами против «плохих» большевиков, а потом как-нибудь избавятся и от «плохих» нацистов. По свидетельству Стеенберга, лектор на курсах пропагандистов Русской Освободительной армии, один из будущих руководителей НТС Александр Зайцев (Артемов), попавший в немецкий плен в 1941 году, говорил курсантам: «Свобода слова и печати является одной из основ нового государства. Она дает возможность проверить то, что происходит в стране. Она служит гарантией, что никакие темные махинации правителей или граждан не останутся без наказания. При действительной свободе слова и печати немыслим тоталитарный режим, при котором приходят к власти авантюристы и во главе государства встает какой-нибудь провалившийся семинарист или ефрейтор»{476}. Возможно, Зайцев был знаком с работами Льва Троцкого, употреблявшего термин «тоталитаризм» в статьях конца 30-х — начала 40-х годов применительно к советскому режиму{477}.[37]

Власов, безусловно, знал о нацистском геноциде против евреев. Об этом ему мог сообщить тот же Богатырчук, уже осенью 41-го располагавший достоверными сведениями об истреблении евреев в Бабьем Яру и о расстреле пациентов киевских психиатрических больниц. Власов говорил Фрёлиху: «Можно подумать, что для Гитлера уничтожение евреев важнее, чем победа над советской армией». Генерал также считал, что «проблема еврейства в России не играет значительной роли, так как в России антисемитизм никогда не являлся глобальной проблемой, как в Германии. Пользующиеся плохой славой погромы были следствием организованного бандитизма, который был начат царской полицией для травли социалистов, либералов и евреев. Совмещение антисемитских лозунгов с нашей политической программой только значительно ослабило бы убедительность этой программы».

Не заблуждался Власов и насчет Гитлера. Командующий РОА говорил Фрёлиху: «Как это могло случиться, что немецкий народ бежит за этим злым карликом! Ведь я этот народ ценю и почитаю, и представлял его моим офицерам как образец храбрости, мужества, сознания долга, работоспособности и многих иных достоинств»{478}.

В то же время, Сталина Власов считал хуже и опаснее Гитлера, в чем и признался Фрёлиху в 1943 году: «Оба правят железной рукой; оба нуждаются в помощи опытнейших агентов разведки; оба используют слабые стороны человеческой души; оба распространяют чувство страха, которое приводит к тому, что никто не смеет высказать властителям отрицательное мнение. Оттого они окружены оппортунистическими подхалимами и теряют реальное представление о происходящем. Особенно роковым это становится в военной области. Из этих двух преступников Сталин, без сомнения, умнее и значительно опаснее. Поэтому против него в первую очередь надо вести борьбу. Если мне удастся для этой цели заручиться помощью другого преступника, то я уверен в успехе не только в борьбе со Сталиным, но и в последующем неизбежном конфликте с Гитлером»{479}.

Годом раньше, будучи в Красной армии, Андрей Андреевич, наоборот, отзывался о Сталине исключительно положительно. 14 февраля 1942 года в письме к одной из двух своих жен, Агнессе Подмазенко, Власов так описывал свою встречу с Верховным Главнокомандующим: «Меня вызывал к себе самый большой и главный хозяин. Представь себе, он беседовал со мной целых полтора часа. Сама представляешь, какое мне выпало счастье. Ты не поверишь, такой большой человек и интересуется нашими маленькими семейными делами. Спросил меня: где моя жена и вообще о здоровье. Это только может сделать ОН, который ведет нас от победы к победе. С ним мы разобьем фашистскую гадину»[38].

И сам Власов, и другие русские коллаборационисты были поражены значительно более высоким уровнем жизни и куда более благоустроенным бытом, несмотря на условия военного времени, в Германии по сравнению с СССР. Как подчеркивает Штрик-Штрикфельдт, «на русских производили сильное и притягательное впечатление уровень и условия жизни в Германии.

И нацистский режим стремился к тоталитарной, всеобъемлющей власти, но она еще не достигла дьявольского совершенства сталинизма. В Третьем рейхе все еще сохранились какие-то основы старой государственной и общественной структуры; еще не были задушены полностью частная инициатива и частная собственность; еще было возможно работать и жить, не завися от государства. Немцы еще могли высказывать свое мнение, если оно и не сходилось с официальной догмой, могли даже, до известной степени, действовать так, как считали лучшим. Хотя партийное давление и увеличивалось все более ощутимо (для нас уже нестерпимо), но эта форма несвободы в Германии оценивалась подавляющим большинством бывших советских граждан мерками сталинского режима насилия и поэтому воспринималась все же как свобода»{480}.

Ему вторил и русский ученый Н.В. Тимофеев-Ресовский, находившийся в годы войны в Берлине, но не осуществлявший никакого политического сотрудничества с германскими властями: «Конечно, гитлеровская Германия была очень ужасна, но в каких-то отношениях все-таки несравнима со сталинским режимом. Сталинизм был много ужасней, да и жизней он потребовал много больше. Никак 48 миллионов было угроблено в этот сталинский режим… Нам тогда очень было противно, ужасно. Но мне было все же менее противно, чем немцам. Я был иностранец и, так сказать, со стороны смотрел на все эти дьявольские безобразия»{481}.

Мнение Тимофеева-Ресовского можно считать относительно «беспристрастным»: он сам познакомился со сталинским ГУЛАГом, а ранее его сын был арестован и погиб в нацистском концлагере. Вероятно, большинство русских коллаборационистов национал-социалистические эксцессы воспринимали менее болезненно, чем сами немцы, и считали их менее зловещими, чем преступления коммунистического режима.

Подобно русским коллаборационистам, различавшим немцев и национал-социалистов, участники германского Сопротивления стремились разделить большевизм и русский народ. Так, близкий к заговорщикам 20 июля дипломат Ульрих фон Хассель, опасаясь «большевизации Европейского континента», поддерживал идею «искоренения коммунизма», но не ставил под сомнение необходимость существования Российского государства. Многие другие участники заговора рассматривали некоммунистическую Россию в качестве равноправного партнера Германии в послевоенном мире{482}. Однако после поражения под Сталинградом и Курском тот же Хассель предлагал «достичь взаимопонимания со Сталиным, чтобы использовать политические шансы любого рода»{483}. Тем самым, по крайней мере часть участников антигитлеровского Сопротивления фактически приближалась по своему положению к власовцам, проявляя готовность договориться с «чужой» диктатурой для свержения «своей». Но Герделер, Штауффенберг и другие деятели заговора 20 июля действовали, в отличие от деятелей РОД, не в условиях вражеской оккупации и в случае успеха не только рассчитывали, но и имели бы реальную возможность ориентироваться на западные демократии. У Власова, Жиленкова и других руководителей РОА такой альтернативы не могло быть, хотя в последние месяцы существования рейха все большей популярностью среди них пользовалась идея будущего сотрудничества с западными союзниками.

Идеи социализма и «фюрер-принцип» в русских коллаборационистских изданиях

В своей пропаганде коллаборационисты учитывали, что большинство советского населения уже два десятилетия жило под властью большевиков, поставивших своей целью построение социализма и коммунизма. Поэтому важной пропагандистской установкой стало противопоставление «плохого социализма» Сталина «хорошему социализму», который несут народам Гитлер и Власов. В наиболее массовой газете РОД «Заря» (ее тираж достигал 100–120 тыс. экземпляров) в материалах, посвященных Германии, подчеркивались социалистические черты ее государственного быта, привнесенные нацистами. Это отвечало и немецким намерениям. По воспоминаниям Стеенберга, цензура этого издания усилилась с апреля 1943 года, с № 33, когда редакции пришлось начать публикацию антисемитских материалов и материалов, направленных против западных союзников{484}. Знакомство с подшивкой газеты «Заря» за 1943 год убеждает, что Стеенберг немного ошибся — вынужденный перелом линии произошел на № 31, вышедшем 21 апреля и почти целиком посвященном 54-летию Гитлера. Здесь в изобилии присутствовали антисемитские и антизападные пассажи. Для сравнения: большую часть предшествовавшего 30-го номера занял доклад генерала Василия Малышкина, где антиеврейский выпад был лишь в одном предложении, которое к тому же имело двусмысленный характер: «Национальная свобода для всех народов, кроме еврейского, вплоть до самоопределения, вплоть до отделения» (не вполне ясно, отрицается ли за евреями национальная свобода, или только право на отделение).

В посвященном Гитлеру номере «Зари» утверждалось, что фюрер «является величайшим реформатором современности. История выдвинула его как преобразователя, как творца и создателя нового порядка. Его жизнь и деятельность протекают в период, когда один строй общественных отношений — изживший себя капиталистический строй разлагается и должен уступить свое место новому порядку — социализму. Однако светлыми идеями социализма воспользовались темные реакционные силы большевизма, воспользовавшись для обмана, для утверждения шатающихся основ старого порядка, подобно тому, как в средние века чистые идеи христианства послужили грозным орудием угнетения в руках инквизиции. Адольф Гитлер… указал единственный истинный путь развития человечества, объединив и дополнив идеал Социализма, как понятия о социальной справедливости, с идеалом национальным, с понятием о народе, как о высшей ценности». Фактически к Гитлеру применялись все те пропагандистские клише, которые советская пропаганда использовала по отношению к Сталину. Даже тезис о народе как высшей ценности находит аналогии в реалиях советской пропаганды 30–40-х годов. К ним добавлена формула нацистского «нового порядка», расшифрованного в социалистических терминах.

Помещаемые в «Заре» материалы о деятелях русской культуры и сам подбор персонажей определялся во многом критериями «западничества» и приверженности социалистическим идеям. Так, в очерке о Карамзине всячески подчеркивалось его западничество. Герцен, Белинский и Чернышевский превозносились за приверженность социалистическим идеалам. В «персоны грата» попали также другие русские писатели: Чехов, Блок и даже Маяковский, последний, правда, не столько за социализм, сколько за самоубийство, трактовавшееся как следствие невыносимой советской действительности. В очерке о Герцене отмечалась немецкая национальность его матери. Однако ничего не говорилось об антисемитизме Чехова и Блока, то ли из-за нежелания затрагивать антисемитскую тематику, то ли из-за незнания авторами соответствующих фактов. Возможно, редакция «Зари» полагала, что социалистические клише будут лучше усваиваться советскими гражданами.

В то же время в «Заре» 9 мая 1943 года появилась редакционная статья «Достоевский о евреях», где цитировались антисемитские высказывания из «Дневника писателя. 1877 г.». В целом же более антисемитской была газета «Доброволец». Там уже в первом номере, вышедшем в январе 1943 года появился редакционный фельетон «Лейба Мехлис — генерал». Об уровне этого творения дает представление хотя бы такая фраза: «…Такого позорища еще не бывало. — Лейба Мехлис, хромой, кривоногий жид — генерал-лейтенант!»

В отношении руководителей РОД к Германии проявлялась двойственность их положения. Они сознавали, что вынуждены сражаться против «своего» преступного режима в союзе с «чужим», не менее преступным режимом, относившимся к ним как к «унтерменшам», что, борясь с одним злом, Сталиным, они помогают другому злу, Гитлеру[39]. Бывший бургомистр Смоленска Б.Г. Меньшагин, человек глубоко православный, получивший после войны 25 лет тюрьмы, впоследствии говорил, что 10 из 25 лет он готов признать правильными — как воздаяние за служение злу{485}.

Также коллаборационистам не удавалось до конца отделить в своем сознании Гитлера от немецкого народа. По свидетельству Богатырчука, лишь немногие из власовского окружения, вроде генерала Федора Трухина, на самом деле различали гитлеровцев и немцев{486}. Сознание обреченности РОД, нараставшее по мере того, как Германия терпела поражения на Востоке и Западе, усиливало взгляд на относительное благоденствие Германии в сравнении с СССР как на недостижимую, призрачную мечту. Немцев все больше корили в разговорах между собой и с офицерами-прибалтами.

Если сегодняшний бундесвер воспитывается на традициях Штауффенберга и других военных — героях антинацистского Сопротивления, то трудно представить себе российскую армию, числящую среди своих героев Власова и его соратников. Между заговорщиками 20 июля и власовцами есть одна принципиальная разница. Штауффенберг и другие собирались своими силами свергнуть нацистский режим, уничтожив Гитлера, и заключить почетный мир со странами Антигитлеровской коалиции. Они хотели избежать безоговорочной капитуляции, но не думали вступать в союз со вчерашними противниками и тем более не рассматривали возможность, когда в союзе с американскими и советскими войсками пришлось бы сражаться против той части немцев, которая сохранила верность идеям Гитлера. Власову и его товарищам приходилось действовать в немецком тылу и вместе с вермахтом сражаться против Красной армии. Вся надежда была на победу германского оружия, при котором РОД играло, по замыслу его вождей, важную, но вспомогательную роль. Кроме того, многих власовцев, не исключая самого командующего РОА, лишь плен сделал противниками Сталина. Если Штауффенберг и другие участники заговора 20 июля не сознавали себя предателями, то Власов и его соратники субъективно чувствовали себя таковыми. В этом — одна из вероятных причин их нестойкости и полного признания своей вины на суде, в исходе которого сомневаться не приходилось{487}.

Коллаборационисты замечали сходство многих черт национал-социалистического и советского режимов и при этом отдавали предпочтение немцам. Власов говорил Фрёлиху: «Ваши молодцы из СС напоминают мне наших энкаведистов. Я должен признать, что ваши эсэсовцы выглядят стройнее и мужественнее. Что же касается изворотливости, беспринципности и грубости, то им еще многому надо поучиться у их прообраза, т.е. энкаведистов. Но еще не все потеряно: эсэсовцы — способные ученики»{488}.

Интересно, что мотив сходства национал-социалистических и коммунистических институтов эксплуатировался и Власове -кой пропагандой, но здесь уже немецкое оценивалось как безоговорочно положительное, а советское — безоговорочно отрицательное. Например, в газете РОА «Доброволец», редактировавшейся Г.Н. Жиленковым, и в «Заре», в номере от 1 мая 1943 года появилась статья Н. Донского «Социальное соревнование в Германии». Статья была приурочена к первомайскому празднику, общему для нацистов и коммунистов. Социальное соревнование в Германии было очевидным аналогом социалистического соревнования в СССР, и автор явно ориентировался на отождествление своими читателями этих двух явлений. Донской же всячески подчеркивал их различие: «Если социальное соревнование в Германии имеет некоторые внешне сходные черты с таковым в Советском Союзе, то результаты его здесь и там совершенно различны. Социальное соревнование большевиков и возникшая в связи с этим стахановщина, оказались в результате сильнейшим нажимом на рабочий класс в целях усиления эксплуатации.

Тарифные сетки стали пересматриваться, нормы повышаться, в силу чего заработок не только рядовых рабочих, но и некоторых стахановцев стал понижаться. В итоге получился социальный регресс.

Между тем в Германии социальное соревнование имеет целью рационализацию работы путем улучшения ее приемов, удобства мастерских и цехов и общих социальных условий предприятий, не вызывая ни понижения заработка, ни изнурения рабочих. В итоге — социальный прогресс».

В принципе этот вывод, несмотря на некоторое пропагандистское преувеличение, соответствовал действительности. В Германии даже в условиях национал-социалистического режима, несмотря на постепенное усиление регулирующей роли государства, экономика оставалась преимущественно рыночной. Государство не могло само по себе заставить частные предприятия менять тарифные сетки и повышать нормы выработки.

Описывая германское социальное соревнование, Н. Донской отмечал: «В Германии существуют два рода социального соревнования: состязание предприятий за наибольший производственный успех и профессиональное соревнование всех трудящихся немцев… Победители принимаются фюрером вдень праздника труда 1-го мая и считаются гостями нации во время торжеств этого праздника… Центральное управление Трудового фронта выясняет результаты состязания между отобранными краевыми руководителями партии предприятиями, после чего фюрер жалует отличившимся золотое знамя с званием «Национал-социалистического образцового предприятия» (в Советском Союзе, соответственно, существовали переходящее Красное знамя «Победителю социалистического соревнования» и звание «Предприятие коммунистического труда». — Б.С.)».

Фактически в Германии почти отсутствовала экономическая составляющая социального соревнования. В стране не проводилось кампаний типа стахановской, не создавалось, как в СССР, культа победителей социального соревнования. Главной в социальном соревновании была пропагандистская составляющая — внедрение среди рабочих национал-социалистической идеологии.

В других статьях Н. Донской также подчеркивал принципиальные, по его мнению, различия в сходных явлениях и институтах рейха и Советского Союза. Так, в статье «Социальная политика Германии», появившейся в «Заре» 12 мая 1943 года, он утверждал: «Коллективный жидовский социализм Маркса и Ленина, борясь с капитализмом, оказался варварской реакцией против тысячелетней европейской культуры, основанной на сознательном культе личности. Если капитализм представляется выродившимся созданием этой культуры, то одновременно устранение вместе с ним всего, что народы в течение тысячелетий выстрадали, пережили и создали, было бы непониманием исторического смысла всякого развития.

В противоположность этому, национал-социализм придает огромное значение национальной истории и европейской культуре и стремится поэтому к сочетанию личной ответственности с социалистическим, т.е. общественно-обязывающим порядком действия. Он избегает коллективистской безответственности, прикрываемой голосованиями анонимного большинства, и всюду выдвигает принцип водительства, неразрывно связанный с личной ответственностью: каждый, выполняющий порученную ему задачу, должен отвечать за свои решения и поступки. Этому принципу подчинена вся политическая и социальная жизнь современной Германии. Всей политической жизнью руководит ответственный перед народом Фюрер. Перед ним ответственны его помощники, занятые той или иной сферой деятельности. Перед последними ответственны лица, которым они поручили выполнение какой-либо части возложенной на них задачи.

Естественно, что этому принципу соответствует и опубликованный 20 января 1934 года Закон о порядке национального труда, провозгласивший обязательность труда и ответственность всех трудящихся перед нацией. За деятельность предприятия несет ответственность его руководитель, перед которым ответственны его сотрудники. Все трудящиеся должны в сфере их деятельности добиваться наибольшей пользы для всего народного сообщества, так как лишь процветающее народное сообщество сможет дать наиболее длительное и полное обеспечение каждому его члену».

В пропагандистских целях различие между марксизмом советского образца и национал-социализмом преувеличивалось, но такое различие существовало и в действительности. Национал-социализм учитывал западную традицию эмансипации личности и во главу угла ставил «фюрер-принцип» и личную ответственность каждого перед непосредственным руководителем и каждого руководителя перед вышестоящим начальником. В Советском Союзе также существовал культ главного вождя — Сталина и менее масштабные культы партийных и советских вождей рангом поменьше — вплоть до директоров крупнейших предприятий. Однако здесь гораздо большую роль, чем в Германии, играл принцип коллективной ответственности. Это проявилось, в частности, в массовых репрессиях, наказании целых социальных групп и членов семей «врагов народа». В Германии принцип коллективной вины по отношению к немцам стал применяться только в конце войны, особенно в связи с «заговором 20 июля». Данное различие также проистекало из традиционного коллективистского мышления русского народа и многовекового подавления в России личности государством.

Интересно, что среди казаков-коллаборационистов «фюрер-принцип» находил горячий отклик и, как разновидность системы атаманства, считался одним из важных элементов будущего социального строя казаков на освобожденной от большевиков территории казачьих войск. Также и антисемитизм программных положений германского национал-социализма находил позитивный отклик в казачьей среде вследствие антиеврейских настроений, распространенных среди казаков еще до 1917 года и усилившихся в период революции и гражданской войны. Поэтому в журнале «На казачьем посту» и других казачьих изданиях антисемитские материалы появлялись очень часто и не были простой данью немецкой цензуре и национал-социалистической расовой теории. В статье казака-эмигранта А. Таманского «Национал-социализм и казачество», опубликованной в журнале «На казачьем посту» 1 августа 1943 года, подчеркивалось, что хотя «национал-социализм в Германии создавался не для «экспорта» в другие страны, а исключительно для германского народа» (здесь перед нами скрытая цитата из Гитлера), но казачество особо живо воспринимает идеи национал-социализма. Причины этого — в истории казачества.

Что такое современный национал-социализм? В противоположность пресловутому большевистскому социализму, — это настоящий социализм, создающийся на национальной основе. Он означает благосостояние всего народа. Чужда ли казачеству идея заботы о своем благосостоянии, а следовательно, и идея национал-социализма? Нет! Эта идея всегда была руководящей всей общественной жизнью.

Основой национал-социализма является утверждение, что интересы коллектива выше личных, польза общественная выше пользы личной. Государство… служит средством, сохраняющим нацию, как расовое объединение, связанное единой культурой, единым языком, историей, ясным сознанием принадлежности к одному расовому ядру (это определение почти полностью совпадает с известным сталинским определением нации. — Б.С.). Во главе государства должен быть поэтому человек, органически связанный с нацией, истинный сын своего народа, выразитель его стремлений, дум и чаяний. Он абсолютный авторитет с абсолютной ответственностью. Он отвечает только перед своей совестью и перед историей.

«Вождизм» должен пронизывать весь народ сверху донизу. Кроме верховного вождя во всех областях общественной жизни должны быть свои вожди, находящиеся в соответственном подчинении друг другу. В основе идеи «вождизма» лежит принцип отбора лучших, наиболее преуспевающих. Таким образом, создается своего рода «аристократия» по личным качествам, личным достоинствам, следовательно, в конечном счете по способностям дать как можно больше полезного для народа. Трудовой отбор способнейших и преуспевающих — вот принцип создания новой аристократии. «Мы, — говорит Адольф Гитлер, — против демократии, но за аристократию, как когорту лучших»…

Принцип «вождизма» в основном соответствует духу старых казачьих порядков. Вся история казачества создавалась сильными личностями — атаманами. Только атаман мог быть абсолютным авторитетом с абсолютной ответственностью, только он мог иметь всю полноту власти. Атаман воплощал в себе все казачье сословие, его интересы, стремления, желания. Он был душой всего казачества.

И в казачьем коллективе принцип «вождизма» выдерживался сверху донизу…

В одном из параграфов программы национал-социализма сказано: «Правами гражданства могут обладать только дети (соплеменники) германского народа, независимо от вероисповедания. Ни один еврей не может быть поэтому сыном германского народа». Для получения прав гражданства недостаточно родиться в Германии. Эти права нужно заслужить преданностью интересам германского народа и активным духовным или физическим творчеством на благо всего коллектива.

Казачество издавна придерживалось этого принципа. Полными правами гражданства могли пользоваться только те казаки, которые были преданы интересам казачества. В евреях казачество всегда видело только разрушительную силу. Поэтому ни один еврей не мог пользоваться правами гражданства. Больше того, казачество не допускало евреев на свою территорию.

«Первым долгом всякого гражданина является духовное и физическое творчество. Деятельность одного не должна нарушать интересы общества, но должна протекать в рамках целого и для общей пользы. Поэтому мы требуем уничтожения всех нетрудовых доходов и уничтожения долговой кабалы», — говорит программа национал-социализма.

В казачьем коллективе лентяи также были нетерпимы. Для каждого казака святой обязанностью был труд, направленный на общее благо. Казачество вело беспощадную борьбу со спекуляцией и незаконным обогащением. Эта борьба в первую очередь была направлена против еврейства как силы, разлагающей здоровый казачий организм».

В статье указывалось также на реализацию в казачьем укладе таких национал-социалистических принципов как обеспечение стариков и инвалидов и строгий контроль за куплей-продажей земли, в частности, благодаря запрету казакам продавать свои наследственные земельные наделы. В заключение Таманский утверждал: «В будущем мы возьмем от германского национал-социализма все то, что не противоречит особенностям нашего духовного развития, что естественно вытекает из недр казачьего уклада». К этим «нетленным ценностям», безусловно, относились «фюрер-принцип» и расовая теория.

Следует учитывать, что казаки находились в относительно привилегированном положении по отношению к другим русским коллаборационистам. Немцы считали их союзниками и не возражали против широкой автономии казачьих областей под покровительством германского рейха. Рейхсминистр Восточных территорий и один из творцов расовой доктрины Альфред Розенберг выдвинул теорию, будто казаки являются потомками остготов, что позволяло считать их арийцами и не относить к «унтерменшам»{489}. В казачьих изданиях чаще, чем во власовских, подчеркивалась роль «Вождя Германского народа и Новой Европы Адольфа Гитлера». Казаки должны были стать «честными боевыми соратниками, сотрудниками Германской армии». В обращении от 27 января 1943 года донской атаман П.Н. Краснов призывал: «Идите в германские войска, идите с ними и помните, что в Новой Европе Адольфа Гитлера будет место только тем, кто в грозный и решительный час последней битвы нелицемерно был с ним и с Германским народом»{490}. В связи с этим был брошен лозунг: «Казаки! Германская победа — наша победа!»{491}

Подобные призывы отражали действительные чувства многих казаков, служивших в вермахте. Об этом можно судить по письмам, которые они писали с фронта домой. Так, Семен Ларин в декабре 1942 года с гордостью сообщал своему отцу: «…Имею право гордиться, что нахожусь в германской армии солдатом, числюсь как донской казак. По мобилизации не воевал, сразу пошел на сторону германской армии. Вообще у красных не воевал ни одной минуты…» А кубанский казак Алексей Кривенко писал своей жене Анне: «Нахожусь в германской армии… наше командование о нас беспокоится, не только о нас, но даже о наших семьях»{492}. Весьма показательно, что «своими» в письмах казаков-коллаборационистов названы немцы и вермахт, а «чужими» — Красная армия и советская власть.

Краснов подчеркивал также родство «фюрер-принципа» с монархией: «Вы, казаки, теперь входите не только в Германскую армию, но и в семью народов Европы, которая создается гением Адольфа Гитлера, национал-социалистической Германии и ее доблестной армией… России и ее царя нет. Господь привел нас обрести новое отечество — национал-социалистическую Германию Адольфа Гитлера, и с ней и под ее покровительством мы, одиннадцать казачьих войск, станем лучшими жемчужинами в драгоценном уборе Новой Европы»{493}. В идеале казаков-коллаборационистов призывали отказаться от отождествления себя с Россией и предлагали новую «Большую Родину» — рейх и Новую Европу, частью которой должна была стать казачья «Малая Родина».

Аналогичные формулы находим мы и в архивных документах, только недавно ставших достоянием гласности. Так, в приговоре сотенного схода донских казаков Варшавы о создании Варшавской станицы от 26 ноября 1943 года, хранящемся в Государственном архиве Российской Федерации, говорилось: «В решающий час борьбы с жидовским игом и их партией, возглавляемой международным жидом Сталиным и его кликой… в целях оказания еще большей помощи нашим освободителям — Германскому рыцарскому народу и вождю Адольфу Гитлеру, основать станицу Варшавскую…»{494}

Признанием заслуг казачества в борьбе против Красной армии стало обращение к казакам 10 ноября 1943 года, подписанное начальником штаба ОКВ фельдмаршалом В. Кейтелем и рейхсминистром Восточных областей А. Розенбергом (текст его был составлен П.Н. Красновым). Оно гарантировало казакам все права и привилегии царского времени, неприкосновенность казачьих земельных угодий, приобретенных «кровью предков ваших», а также возможность временно, пока они не могут вернуться в родные места, «устроить вашу казачью жизнь на Востоке Европы, под защитой Фюрера, снабдив вас землей и всем необходимым для вашей самобытности». В ответ на это обращение Краснов выразил удовлетворение тем, что германская власть признала «казачьи заслуги перед миром». Он утверждал: «Где будет окончательная победа Германии над коммунизмом и его уничтожение, нам не дано знать… Где бы это ни было, мы, казаки, должны везде, где нам укажут, не щадя жизни своей, способствовать этой победе. После нее будут свободные Дон, Кубань и Терек, свободное казачество под защитой Германии Адольфа Хитлера». Таким образом, речь шла об автономии казачьих областей под протекторатом рейха.

Жизнь в Германии глазами русских коллаборационистов

В изданиях РОД, разумеется, поддерживался только положительный стереотип Германии и немцев. Так, окончивший курсы пропагандистов РОА в Дабендорфе лейтенант Легостаев писал в «Добровольце» 28 марта 1943 года: «…Мне часто приходилось слышать от германских солдат и офицеров о жизни в Германии. Но после того как я посетил во время организованных на курсах экскурсий ряд фабрик, сельскохозяйственных предприятий и общественных учреждений, я убедился, что действительность соответствует рассказам. За такую жизнь, какой живет немецкий рабочий, стоит бороться — за устройство подобной же жизни у себя на Родине стоит проливать кровь». Что такие чувства действительно были у советских военнопленных, оказавшихся в Германии, свидетельствует в своих мемуарах эмигрант первой волны полковник Константин Кромиади (Санин), занимавший должность начальника личной канцелярии Власова. По его словам, зимой 1942 года в Берлин был привезен пленный советский офицер, который категорически отказывался отвечать на вопросы о Красной армии, опасаясь выдать военную тайну. Тогда в один из праздничных дней его вывели погулять по городу, чтобы он посмотрел на жизнь немцев. После этой экскурсии пленный «попросил бумагу и карандаш и несколько дней подряд, не отрываясь, писал о своем разочаровании в советской власти, об ужасных условиях жизни народов Советского Союза и о той лжи, которой советская власть окружила и опутала своих подданных»{495}.

В номере «Добровольца» от 25 апреля 1943 года описана экскурсия власовцев в деревню Вензихендорф под Берлином: «Для нас, привыкших видеть села с деревянными домами, покрытыми соломенными крышами, немецкое село показалось небольшим уютным городком. Одноэтажные и двухэтажные дома, кирпичные сараи, каменные ограды. Возле каждого двора — садик. В центре села — церковь и школа.

Помощник бургомистра села встретил нас очень любезно, охотно отвечал на все интересующие нас вопросы. Мы осмотрели несколько хозяйств и вот что увидели и узнали о жизни крестьян.

Из 25 наследственных дворов в этом селе большинство крестьян имеет 80–100 га земли, из них 10–15 га под лесом. В каждом хозяйстве имеется трактор, 6–8 лошадей, до 25 коров, 12–15 свиней. Чистопородные”, одной масти коровы. Средний удой коровы достигает 4500–5000 литров молока в год.

Земля вокруг Берлина не отличается плодородием, а поэтому здесь сеют преимущественно рожь и сажают картофель. Пшеница, требующая хорошей земли, сеется в небольшом количестве, только для нужд хозяйства. Благодаря правильному севообороту, хорошим удобрениям и тщательной обработке земли, урожай в Германии при сравнительно плохих землях в 2–3 раза выше, чем в СССР.

Германия не знала тех разрушений жизненных основ крестьянства, которым подверглись крестьяне России. Забота правительства Германии о крестьянах, введение закона о наследственных дворах, освобождение руководителей хозяйств от мобилизации положительно сказываются на результатах сельского хозяйства. За период войны мощность сельских хозяйств не уменьшилась, а, наоборот, систематически увеличивается. Война не нарушает плодотворной жизни крестьян.

За время войны много немецких сельскохозяйственных рабочих ушло на фронт. Их заменили военнопленные и завербованные работники из освобожденных областей». Далее в статье говорилось о хорошей жизни «восточных рабочих», будто бы получающих 70 марок в месяц и бесплатно — сытную пищу и хорошую одежду.

Нарисованная Д. Зуевым картина весьма реалистична и явно не придумана, несмотря на вероятную идеализацию положения «остарбайтеров» и ложность утверждения, будто в годы войны в Германии выросло сельскохозяйственное производство. В действительности к 43-му году производство зерна упало с 104 пунктов в 1939 году до 92 (в 42-м — 86), а картофеля — с 105 до75 (в 42-м — 101){496}. Но на советских крестьян, одетых в военную форму, даже германское сельское хозяйство военного времени производило совершенно потрясающее впечатление. Ведь их отцы и деды в подавляющем большинстве до 1917 года никогда не владели участками земли больше 4 га, а после 1929 года лишились и их. Те надои, которые в Германии считались средними, для Советского Союза были трудно достижимыми рекордами.

Аналогичная экскурсия казаков, только не в деревню, а в Берлин, описана в статье Ф. Кудинова «Экскурсия в Германию», появившейся в журнале «На казачьем посту» 15 января 1944 года. Там подчеркивались многие детали немецкой жизни, поражавшие воображение советских граждан. Например, фруктовые деревья, стоявшие вдоль дорог и ломившиеся от плодов. Выяснилось, что «по установившейся традиции путник пользуется только упавшими фруктами», поскольку деревья находятся в частной собственности. В Советском Союзе никому из колхозников и в голову бы не пришло, что нельзя лакомиться плодами с придорожного дерева, если рядом нет милиции или сторожа.

Большое впечатление на казаков произвело посещение лазарета, где вместе с немецкими солдатами лечились и военнослужащие «восточных войск». Кудинов особо подчеркивал: «Инвалиды из этого лазарета выписываются только тогда, когда хорошо подготовлена культя, получен протез и обучен какому-либо ремеслу. Так что инвалиды войны в Германии не являются обузой для семьи и государства. На лицах у них вы не встретите ни печали, ни тревоги за будущую жизнь».

Здесь перед нами отнюдь не пропагандистская зарисовка. И в сегодняшней Германии можно наблюдать вполне благоустроенных инвалидов, к которым окружающие относятся как к нормальным гражданам, без той характерной смеси страха, презрения и жалости, что характерна для российского обывателя. В России же после окончания Великой Отечественной войны наиболее изувеченных инвалидов согнали в колонию на Соловках, чтобы своим видом они не портили улицы больших городов.

Перед отъездом из Берлина казаки посетили квартиру частнопрактикующего врача: «Квартира состоит: из комнаты ожидания, приемного кабинета, процедурной, рабочих кабинетов членов семьи, столовой, кухни, нескольких спальных комнат, библиотеки, всего — 12 комнат». Далее перечислялось самое современное оборудование процедурной и кабинета, которое все находится в личной собственности врача. Кудинов отмечал, что чистый годовой доход врача, за вычетом налогов и коммунальных платежей, превышает 10 тыс. марок. При этом «все взрослые члены семьи имеют велосипеды, для посещения больных на дому имеется автомашина. Жизнь среднего врача в Германии нельзя сравнить даже с жизнью крупного специалиста — профессора Советского Союза».

С этим утверждением согласятся читатели фантастической повести Михаила Булгакова «Собачье сердце» (1925). Вспомним, что ее главный герой, профессор Преображенский, будучи мировой знаменитостью, располагал только 7-комнатной квартирой, но и за это подвергался постоянным нападкам со стороны домового комитета. К началу же Великой Отечественной войны такая 7-комнатная квартира и для известного врача в СССР была невиданной роскошью, а современного оборудования не хватало даже в крупных клиниках. Также и велосипеды для большинства советских граждан были предметами роскоши. Поэтому в Германии велосипеды стали одним из основных предметов реквизиции со стороны бойцов Красной армии.

Кудинов зафиксировал впечатление казаков от посещения немецких мануфактурных и обувных магазинов: «Большой ассортимент товаров позволяет в любое время без очереди купить по карточкам необходимый товар. Вследствие этого население Германии настолько хорошо одето, что по костюму нельзя судить, кто перед вами: рабочий или инженер, сельский учитель или профессор». Как известно, до 1943 года гражданское производство в Германии почти не сокращалось, и изобилие товаров на полках германских магазинов военного времени было недостижимым идеалом даже для довоенного Советского Союза. Единственным пропагандистским преувеличением в очерке кажется рассказ о преуспевающих «восточных рабочих», некоторые из которых будто бы «приняли уже европейский вид: модная прическа, хороший костюм, и только значок «ОСТ» указывает на происхождение». Заканчивался же очерк агитационным пассажем совершенно в советском стиле: «Политика национал-социалистической партии Германии направлена на поднятие материального уровня всех слоев населения. Поэтому немецкий народ так любит свою родину, дорожит ею и предан своему правительству».

Справедливости ради необходимо отметить, что жизнь основной массы немцев была не столь безоблачна, как она виделась участникам пропагандистских экскурсий. Вот, например, показания об условиях жизни в Германии бывшего рабочего, а потом техника завода «Ганномах» в Ганновере Вольдемара Зоммера, оказавшегося в советском плену в октябре 1942 года: «Денег в настоящее время подавляющему большинству хватает, так как купить на них все равно нечего. Я получал рабочим-токарем 200 марок в месяц, а техником 280 марок. Расходовал 27 марок на квартиру и 100 марок на питание, выдаваемое по карточкам. Большую поддержку в смысле питания давал мне мой личный огород. Остальные деньги тратить было некуда. Можно было бы, конечно, покупать товары по спекулятивным ценам, но они так высоки, что рука не поднимается что-либо купить». По точному замечанию Зоммера, «в Германии тихо не потому, что население живет в довольстве и благополучии, а потому, что гестапо «хорошо» работает»{497}.

Стереотип Германии и у власовцев, и у казаков был практически одинаковым. Подобное сходство вряд ли можно объяснить общностью установок германского министерства пропаганды, контролировавшего все коллаборационистские издания. Скорее, дело было в общности условий жизни в СССР как казачьего, так и собственно русского населения, в сравнении с которыми условия жизни немецкого населения создавали разительный контраст.

В отличие от русских коллаборационистов, у большинства участников германского движения Сопротивления изначально существовал негативный стереотип России и русских, отчасти под воздействием нацистской пропаганды, отчасти из-за бросавшегося в глаза сходства национал-социализма с большевизмом. Участники антигитлеровского движения, не исключая и членов Национального Комитета «Свободная Германия», не имели почти никакого адекватного представления о советской жизни. В отличие от русских коллаборационистов, немецкие коллаборационисты из числа пленных практически не покидали территории лагерей, а организованные для них экскурсии носили характер «потемкинских деревень» и не давали представления о советской действительности. Подавляющее же большинство участников заговора 20 июля никогда не бывало на оккупированной советской территории, и их представления о России и русских носили в основном умозрительный характер, хотя и менялись по ходу войны в связи с изменением общей ситуации. Как отмечает Г. Юбершер, «тема России и германо-советских отношений не выделялась в качестве принципиально важного пункта в программных документах консервативно-национальных кругов Сопротивления, а многие их представители находились под воздействием антибольшевистского «образа врага»»{498}. Однако германский историк вряд ли прав, когда считает текст приказа, отданного накануне нападения на СССР одним из участников Сопротивления командующим танковой группой генералом Геппнером, адекватным отражением его взглядов на Россию. В этом приказе со ссылкой на Гитлера говорилось о «беспощадной борьбе» с Советским Союзом, а предстоящее вторжение характеризовалось как продолжение «векового противоборства германцев и славян, защиты европейской культуры от московско-азиатского потопа и еврейского большевизма». При этом Геппнер, вслед за фюрером, требовал «не давать пощады сторонникам русско-большевистской системы»{499}. Однако подобные приказы, подчас с использованием тех же самых словесных оборотов, издавали и командующие другими немецкими армиями, например Рейхенау и Манштейн{500}. Скорее, эти приказы можно считать отражением инструкций и распоряжений вышестоящих инстанций, ОКВ, ОКХ и командующих группами армий, чем личной инициативой генералов. Приказ Геппнера от 2 мая отражал установки, данные Гитлером в большой речи перед генералами 30 марта 1941 года, где он заявил, что задачей вермахта в отношении России является уничтожение не только ее вооруженных сил, но и государства как такового{501}. Поэтому вопрос о том, соответствовали ли такого рода приказы подлинным взглядам Геппнера или Манштейна на Россию и русских, остается открытым. Точно так же по приказам, которые отдавали в свою бытность в Красной армии Власов и другие генералы-коллаборационисты, нельзя судить об их подлинных чувствах по отношению к Германии и немцам, поскольку они просто транслировали пропагандистские формулы из приказов вышестоящих инстанций и выступлений Сталина. Следует подчеркнуть, однако, что подобные негативные оценки Германии и немцев повторялись и в личных письмах Власова 1941–1942 годов. Вероятно, в тот момент он действительно находился под влиянием «образа врага».

У участников немецкого Сопротивления образ России стал меняться не из-за знакомства с жизнью русских, а лишь под влиянием военных неудач и необходимости в случае свержения Гитлера вести переговоры со Сталиным. Как остроумно отмечает Юбершер, «образ России как воплощения «еврейского большевизма» ни в коем случае не соответствовал отношениям с великой державой СССР»{502}. Такой положительный компонент образа страны и народа как высокий уровень жизни в случае с СССР начисто отсутствовал. В этом отношении пропагандистский стереотип не расходился с реальностью, в чем смогли убедиться немцы, побывавшие на Восточном фронте.

Более тесно, чем участники Сопротивления, соприкасались с советской действительностью пленные — участники Национального комитета «Свободная Германия». Бывший вице-президент комитета офицер люфтваффе граф Генрих фон Айнзидель в интервью журналу «Новый Часовой» вспоминал: «Когда я попал в плен, я не знал, кто такой Маркс, кроме того, что он еврей и изобретатель коммунизма. Я ничего не знал об истории и развитии Советского Союза, о Ленине, Сталине, Троцком. Но это не относилось к моим проблемам. Моей проблемой я считал «поставить часы на правильный ход в Германии и устранить Гитлера»{503}. Аналогичным образом некоторые русские коллаборационисты сначала не слишком интересовались теоретическими воззрениями Гитлера и Розенберга и нацистской расовой доктриной, считая своей главной проблемой свержение Сталина. Но очень скоро они убедились, что теория арийского «сверхчеловека» и славянского «недочеловека» является труднопреодолимым препятствием для создания прогерманского русского правительства и военных формирований.

Как утверждает Айнзидель: «Для меня было ясно, что сталинская Россия, сталинский Советский Союз в военном отношении гораздо сильнее, чем царская империя в Первой мировой войне. Когда я начал заниматься историей Советского Союза, та понял… что нападение Гитлера задним числом способствовало оправданию сталинской тирании. Если бы Сталин не провел насильственную коллективизацию и не форсировал индустриализацию, Гитлер выиграл бы войну. Гитлер задним числом дал оправдание его (Сталина. — Б.С.) террору».

Следует отметить, что тезис о том, что только коллективизация крестьянства и ускоренная индустриализация обеспечили СССР победу в войне с Германией, весьма спорен. Ведь в случае, если бы крестьяне не были деморализованы коллективизацией, Красная армия получила бы гораздо лучших по качеству бойцов, и значительно меньше советских граждан пополнили бы ряды вермахта и С.С. Что же касается индустриализации, то она все равно не сделала Советский Союз автаркией, и военная экономика СССР во многих критических пунктах зависела от англо-американских поставок по ленд-лизу. Переизбыток же количества танков и самолетов к началу войны негативно сказался на уровне освоения красноармейцами боевой техники.

Айнзидель вспоминает: «Еще в 1944 году в антифашистской школе в Красногорске я понял, что сталинская система является антиподом социалистической идеи… Гораздо позднее я понял, что Сталин был неизбежным продолжателем Ленина. Потом я увидел, как советские оккупационные власти обращаются с Восточной зоной Германии, с Венгрией, с Польшей».

В отличие от немецких, русские коллаборационисты постфактум не видели в большевистской угрозе оправдания нацистской диктатуры, очевидно, потому, что Германия войну проиграла. Из них также не пытались сделать проводников идей национал-социализма, поскольку, по мысли Гитлера, эти идеи не предназначались для экспорта.

Зато от иллюзий в отношении Гитлера участники РОД излечились значительно быстрее, чем деятели германского Сопротивления и члены Национального Комитета «Свободная Германия», поскольку довольно скоро узнали о страданиях военнопленных и репрессивной политике на оккупированных территориях. Айнзиделю и его товарищам окончательно глаза на сущность сталинского социализма открылись уже после войны, когда они узнали о трагической участи сталинградских пленных и о репрессиях, творимых советскими войсками в Германии.

Немецкая история и культура в изданиях РОД

Во власовских газетах «Заря» и «Доброволец» появлялось немало материалов о деятелях немецкой истории, науки и культуры, которые рисовались исключительно в позитивных тонах, как приверженцы немецкой национальной идеи и друзья России. Как правило, статьи на эту, равно как и другие общеполитические и общекультурные темы, появляясь первоначально в «Заре», потом перепечатывались «Добровольцем».

В статье о Пауле фон Гинденбурге, опубликованной в «Добровольце» 4 апреля 1943 года, Н. Герасимов расценивал победу фельдмаршала под Танненбергом едва ли не как благо для России и фактически солидаризовался с пораженческой позицией большевиков — нынешних врагов власовцев: «Тогда, в 1914 году, в Танненбергских лесах, русские и немцы встретились с оружием в руках, но и тогда, как и теперь, интересы России и Германии не были противоречивыми. В то время, как и теперь, Россия выступила на стороне Англии. Обманутая, она истекала кровью во имя чужих интересов. Тот яркий факт, что русский царизм вовлек народ в противную его интересам войну, лишний раз подчеркивает его антинародность. И то обстоятельство, что Гинденбург, как честный солдат, был вынужден с оружием в руках остановить кровавую авантюру царизма, должно нами рассматриваться как необходимость».

Одной из главных заслуг Гинденбурга в статье называлось то, что он назначил рейхсканцлером Гитлера: «Он дождался торжества. Народившееся новое национал-социалистическое движение, созданное Адольфом Гитлером, вывело Германию из состояния угнетения на широкую дорогу национальной чести. Престарелый президент навеки успокоился 2 августа 1934 года, успев передать руль правления новому вождю, беззаветно преданному интересам Германии. Он мог умереть спокойно, видя, как его великий преемник твердой рукой ведет дорогую ему Отчизну по предначертанному ей славному пути».

В статье Г. Муромцева «Железный канцлер Отто Бисмарк» («Доброволец», 11 апреля 1943 года) подчеркивались стремление Бисмарка к дружбе с Россией и его роль как предшественника Гитлера в создании Германской империи, призванной господствовать в Европе: «Отго Бисмарк — один из достойнейших вождей немецкого народа на его трудном пути организации справедливого сожительства народов на Европейском континенте. Бисмарк сделал первый шаг в этом направлении, создав в лице Германии первостепенную континентальную державу. Завершением исторического пути германского народа является великая борьба Адольфа Гитлера».

Статья о знаменитом прусском военном теоретике Карле Клаузевице появилась на страницах «Добровольца» 6 июня 1943 года, Г. Муромцев вспоминал, что Клаузевиц «вместе с русскими солдатами и офицерами мужественно сражался на полях Бородина». Фигура Клаузевица неожиданным образом оказалась связана с задачами РОД: «Мы чествуем имя Клаузевица, ибо видим в великом немецком стратеге ученого и учителя, который разъяснил смысл и законы войны, такого пламенного патриота своей родины, каким мы хотим видеть всех русских людей, и искреннего друга России, помогавшего ей в тяжелые минуты не только словом, но также делом и оружием, ставя на карту собственную жизнь».

И в казачьих изданиях особо акцентировались факты, так или иначе связывающие казачество с Германией. В частности, упоминался «донской казак, немчин родом, Иоган (Иван) Ардов», сделавший во время осады казаками Азова в начале XVII в. подкоп под стену крепости{504}. Рассказывалось и об эскадроне немецких казаков, созданном по приказу прусского короля в 1813 году. Эскадрон гвардейской кавалерии комплектовался из немцев, но обмундирование у них было такое же, как у донских казаков. Впоследствии гвардейский казачий эскадрон был преобразован в 4-й эскадрон гвардейских кирасир{505}.

В статье о Иоганне Готлибе Фихте, опубликованной «Зарей» 23 мая 1943 года, Н. Донской указывал, что «общественно-политические, и особенно философские, идеи Фихте оказали сильное влияние на наиболее прогрессивную часть русской интеллигенции 40–60-х годов. Так называемые «западники» во многом исходили из Фихте. Особенно много в деле распространения фихтеанства в России сделал Виссарион Белинский, создавший на его собственной основе более отвечающую русским условиям оригинальную философию».

Революционные демократы Белинский, Герцен и Чернышевский пользовались большим вниманием власовцев. О них появились статьи в «Заре» и «Добровольце», где все трое характеризовались с положительной стороны, причем по возможности подчеркивалась и их связь с Германией. Также и в статье о Фридрихе Шиллере цитировались слова Белинского: «Да здравствует великий Шиллер! Да здравствует солнце, да скроется тьма!» Подчеркивалось сходство немецких романтиков и русских революционных демократов, близких идеям утопического социализма, в стремлении обновить старое общество и просветить народ. Говорилось об их стремлении «сделать Россию культурной европейской страной». Также и в статье о Михаиле Ломоносове акцентировалось внимание на том, как много дало ему пребывание в Германии, но ни слова не говорилось о его резких столкновениях с немецкой профессурой в Петербургской Академии наук.

Мотивы, родственные с идеологией Гитлера, подчеркивались и в творчестве немецких деятелей культуры, далеких от национал-социализма во всех отношениях. Например, в статье А. Чайкина к 110-летию со дня рождения композитора Иоганеса Брамса, напечатанной в «Заре» 5 мая 1943 года, утверждалось, что «горячий патриот и сторонник идеи «Великой Германии» И. Брамс всеми силами стремился наиболее полно и отчетливо выразить в музыке национальное лицо немецкого народа».

В статье немецкого журналиста и филолога Карла фон Кюгельгена «Русские друзья юности Шиллера», напечатанной «Зарей» 12 мая 1943 года, утверждалось: «Не подлежит никакому сомнению, что Шиллер, стоящий по сей день в близкой духовной связи с русским народом, которому он также обязан темой своей последней незавершенной драмы «Лже-Дмитрий», был… не только поэтом, одарившим русский народ, но и принявшим от русского народа дар культуры». Тем самым фактически признавалось равноправие немецкой и русской культур, что шло вразрез с теорией о «сверхчеловеках» и «недочеловеках».

В статье об Эрнсте Теодоре Амадее Гофмане («Заря», 4 апреля 1943 года) говорилось о его влиянии на творчество Полевого, К.К. Аксакова, А.К. Толстого и Гоголя, а в статье о Василии Жуковском («Заря», 25 апреля 1943 года) — о роли поэта в знакомстве русской публики с творчеством немецких романтиков. При этом, явно в угоду национал-социалистам, подчеркивалось, что «немецкие романтики в своих гениальных творениях высказали проснувшееся национальное самосознание германского народа, выразили силу и мощь своей нации». Жуковский же автором статьи В. Киселевым характеризовался как первый русский поэт, который «прорубил окно в Германию» и «зажег факел своего творчества от священного огня национальной немецкой романтики и осветил им путь всего дальнейшего развития русской культуры». Получалось, что все дальнейшее развитие русской культуры после Жуковского шло под сенью немецких романтиков. Здесь присутствует сознательное преувеличение, но направлено оно было, как кажется, не только на возвеличивание роли Германии, но и на то, чтобы сделать русскую культуру в таком виде приемлемым для идеологов национал-социализма и получить возможность пропагандировать ее среди русских пленных и перемещенных лиц, а также среди жителей оккупированных территорий.

Участники германского движения Сопротивления, в свою очередь, положительно относились к феноменам русской культуры, отделяя их от большевистского режима, столь напоминавшего национал-социалистический. Побывавший на Восточном фронте участник мюнхенской организации «Белая роза» Вилли Граф не только восхищался русскими пейзажами и ужасался тяжелыми условиями, в которых приходится жить русским крестьянам. Он, ранее находившийся под влиянием пропаганды, представлявшей русских «недочеловеками», в письмах домой с удивлением отмечал, что среди местных жителей встречается немало «очень интеллигентных лиц» и что «самые простые люди — крестьяне, рыбаки и ремесленники знают Достоевского, судят о нем не поверхностно, а сознательно… В Германии нет ничего подобного: там можно достаточно редко встретить людей, действительно знающих Гете, тогда как в России большие писатели и поэты не только популярны — их понимают»{506}.

Избавление от иллюзий

Русские коллаборационисты из числа военнопленных не имели опыта тех русских эмигрантов первой волны, кому довелось жить в Германии при Гитлере. В статье 1948 года «Германия — главный национальный враг России», вошедшей в книгу «Наши задачи», философ-эмигрант Иван Ильин выразил мнение того большинства изгнанников, кто отказался от сотрудничества с национал-социалистами: «Русские люди, прожившие хотя бы несколько лет в Германии между двумя мировыми войнами, видели и знали, что германцы не отказались от «движения на восток», от завоевания Украины, Польши и Прибалтики, и что они готовят новый поход на Россию. Русская эмиграция, жившая в других странах, не понимала этого или не хотела с этим считаться. Она предполагала рассуждать по опасной схеме: «враг моего врага — мой союзник» и по наивности готова была сочувствовать Гитлеру.

Надо надеяться, что ныне эти иллюзии изжиты. Цель Германии была совсем не в том, чтобы «освободить мир от коммунистов», и даже не в том, чтобы присоединить восточные страны, но в том, чтобы обезлюдить важнейшие области России и заселить их немцами»{507}.

Участники РОД тоже довольно быстро избавились от иллюзий насчет Гитлера — освободителя России от большевизма. Однако они старались сохранить иллюзии другого рода — о том, что антинацистски настроенные немецкие офицеры и генералы, работавшие с власовским движением, смогут в конце концов добиться изменения германской политики по отношению к России и к русским, и в итоге восторжествуют лучшие качества немецкого народа, и станет возможна подлинная германо-русская дружба и союз. Этого не произошло и не могло произойти, поскольку национал-социалистические идеи и культ фюрера были слишком укоренены в Германии. Даже успех покушения 20 июля вряд ли привел бы к краху национал-социалистического режима, а только к смене фюрера, и ничего не изменил бы в трагической судьбе русских коллаборационистов.

8 июня 1943 года на совещании в Ставке Гитлер подтвердил, что Русская Освободительная армия должна использоваться лишь как пропагандистский инструмент на советской стороне фронта, но не должна действовать как политическая сила на оккупированных территориях и создавать боеспособные соединения. Фюрер предложил советских перебежчиков использовать не в качестве добровольцев при немецких частях, а отправлять на работы в Германию, чтобы высвободить hi мецких рабочих для фронта. Он заявил: «Мы никогда не создадим русской армии — это фантазия первого разряда… Мне не нужно русской армии, которую мне придется пронизывать чисто немецким скелетом. Если я получу взамен этого русских рабочих, это меня вполне устраивает»{508}. Фюрер не доверял русским добровольцам и считал, что в их частях должен быть немецкий командный состав и значительное число немецких военнослужащих. А это, в свою очередь, ослабило бы немецкие соединения, тогда как «восточные войска» все равно бы оставались ненадежными союзниками.

Когда об этом совещании узнали Власов и другие руководители РОА, они были потрясены и всерьез рассматривали возможность прекратить свою деятельность. По свидетельству Штрик-Штрикфельдга, начальник штаба РОА генерал Федор Трухин в связи с этим заявил: «Гитлер показал свое подлинное лицо. Русское Освободительное Движение может теперь рассчитывать только на себя и на немногих немецких друзей, которые останутся с нами. Наше движение будет жить, пусть даже оно принесет плоды уже, может быть, тогда, когда нас не будет»{509}.

Через несколько дней Власов встретился с одним из немецких генералов-заговорщиков. По утверждению присутствовавшего при встрече Штрик-Штрикфельдга, этот генерал сообщил Власову: «Сегодня я могу только сказать, что не исключено преобразование или смена германского правительства. Не исключен вопрос и о назначении нового Верховного главнокомандующего. Тогда нам понадобится ваше сотрудничество и помощь, генерал Власов»{510}. Данная встреча способствовала сохранению иллюзий насчет возможной смены национал-социалистического режима у руководства РОД.

Военное сотрудничество с Германией в зеркале изданий РОД

Важный мотив в документах и периодике РОД — это тема русско-германского братства по оружию. В открытом письме «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом» Власов заявил: «Я пришел к твердому убеждению, что задачи, стоящие перед Русским народом, могут быть разрешены в союзе и сотрудничестве с Германским народом. Интересы Русского народа всегда сочетались с интересами Германского народа, с интересами всех народов Европы.

Высшие достижения Русского народа неразрывно связаны с теми периодами его истории, когда он связывал свою судьбу с судьбой Европы, когда он строил свою культуру, свое хозяйство, свой быт в тесном единении с народами Европы. Большевизм отгородил Русский народ непроницаемой стеной от Европы. Он стремился изолировать нашу Родину от передовых европейских стран. Во имя утопических и чуждых Русскому народу идей он готовился к войне, противопоставляя себя народам Европы.

В союзе с Германским народом Русский народ должен уничтожить эту стену ненависти и недоверия. В союзе и сотрудничестве с Германией он должен построить новую счастливую родину в рамках семьи равноправных и свободных народов Европы»{511}.

В соответствии с этим в коллаборационистских изданиях немецкие войска рассматривались как «свои», а Красная армия — как «чужая, вражеская». Успехи немецкого оружия всячески превозносились, а советского — умалялись. Например, 28 марта 1943 года майор РОА Ф. Гусев писал в «Добровольце»: «С начала войны Русский народ начал стихийно подниматься против своих поработителей — большевиков. Не имея руководящего центра, это движение влилось в общий поток антибольшевистской борьбы под флагом Германской армии. Созданные при германских соединениях русские добровольческие отряды знаменуют собой начало освященного кровью союза Русского и Германского народов…

Основную тяжесть в борьбе с большевизмом несет на себе Германский народ. Эта борьба требует большого напряжения в людских ресурсах и материальных средствах. Основная часть боеспособного населения включена в армию. Остальные работают на обеспечение этой армии всем необходимым. Фронт требует больше танков, самолетов, орудий. Для производства их нужны люди. Сейчас в германской промышленности работают представители всех европейских народов, борющихся против большевизма. В этом числе работает и часть населения русских освобожденных областей».

25 апреля 1943 года «Заря» в редакционной статье «Тигр» убеждала читателей в безусловном превосходстве новых немецких танков над советскими образцами: «Тяжелые советские танки типа КВ-1, КВ-2 и Т-34 (который, строго говоря, был средним танком. — Б.С.) не в состоянии бороться с «тигром». В боях у Ладожского озера недавно несколько «тигров» без потерь со своей стороны легко уничтожили 128 советских танков. В боях в Тунисе подтвердилось превосходство «Тигра» над американскими и английскими танками… Танк «Тигр» в руках опытных танкистов является новым страшным орудием борьбы».

Та же газета 11 июля 1943 года, в разгар Курской битвы, посвятила редакционную статью превосходству германской авиации. Там, в частности, говорилось, что за первые 5 дней боев немцы сбили 947 советских самолетов, потеряв всего лишь 54 машины. «В основе этого превосходства, — отмечала «Заря», — лежит ряд причин. Прежде всего, германская авиация имеет безусловное численное превосходство над советской авиацией в районе боев. Затем бои показали безусловное превосходство вооружения германских боевых машин и их летных качеств. И, наконец, одним из важнейших факторов, приведших к колоссальным потерям и крупным поражениям советской авиации, был тот факт, что Красная армия растратила кадры опытных летчиков, и теперь основная масса летного персонала состоит из плохо, наспех обученной молодежи, в то время как германскими машинами в этих боях управляют опытные кадровые летчики, в значительной части с довоенным стажем».

Самое любопытное, что здесь в действительности не было практически никакого пропагандистского преувеличения. Советские источники подтверждают, что танковые соединения «Красной армии в столкновениях с «тиграми» несли примерно такие же потери, что были указаны в статье «Зари». Например, только в период с 5 по 10 сентября 1943 года 503-й батальон «тигров», насчитывавший 45 танков, практически не имея безвозвратных потерь, уничтожил 501 советский танк{512}. Та же картина и с самолетами. По нашей оценке, в целом в Курской битве советские ВВС безвозвратно потеряли около 3300 самолетов, тогда как люфтваффе лишились не более чем 700 машин{513}.

Вот насчет причин высоких потерь советской авиации неизвестный автор статьи в «Заре» только частично оказался прав. Действительно, более высокое боевое мастерство германских пилотов было главным фактором, обеспечившим успехи люфтваффе на Восточном фронте. Из-за больших потерь к 1943 году в Красной армии осталось очень мало опытных летчиков. Сказывалось также превосходство немцев в тактике и их умение массировать авиацию на отдельных участках фронта, благодаря чему удавалось создавать локальное численное превосходство.

Что же касается общего численного превосходства, то такового люфтваффе над ВВС Красной армии не имели никогда. И по основным тактико-техническим данным советские самолеты в 1943 году в целом не уступали немецким (исключением являлся истребитель «фокке-вульф-190» последней модификации, превосходивший советские машины). В этом отношении, однако, соотношение на Востоке для люфтваффе было гораздо более благоприятным, чем на Западе. Не случайно в последние полтора года войны немцы использовали Восточный фронт как своеобразный учебный полигон, куда направляли после училищ молодых пилотов. Там они могли обстреляться в относительно более спокойных условиях, чтобы потом драться против гораздо более опытного и технически лучше оснащенного западного противника{514}.

Граф Генрих фон Айнзидель, летчик-истребитель, сбивший 35 советских самолетов, сравнивал действия люфтваффе на Восточном фронте с охотой на «птичек», которые, правда, в отличие от настоящей дичи, могли отстреливаться. Но это только придавало охоте спортивный азарт. Айнзидель вспоминает свой разговор со знаменитым асом Иоганнесом Штейнхофом, одержавшим 176 побед. На его замечание: «Вы должны признать, что русские не были спортсменами», Айнзидель остроумно возразил: «Что, когда загоняют зайца или тетерева, считает ли дичь это для себя «прекрасным спортом»?»{515}

Вместе с тем в статьях о военном положении присутствовали и пропагандистские клише, весьма далекие от реальности. Абсурдным выглядело в январе 1944 года утверждение, будто «германское командование сумело остаться господином положения»{516}. Столь же недостоверным было утверждение, будто «11 новых типов самолетов обеспечивают германской авиации превосходство над самолетами всех других стран»{517}. Это писалось в тот момент, когда люфтваффе все больше проигрывали англо-американской авиации битву за господство в воздушном пространстве рейха.

Поскольку согласно расовой теории национал-социалистов русские, как и большинство других славян, относились к «недочеловекам», «унтерменшам», то власовцы не считались немцами равноправными партнерами. Когда Власов попробовал говорить во время своих выступлений на оккупированных территориях, в частности, в Гатчине, о «содружестве двух великих народов, русского и немецкого»{518}, встал даже вопрос о прекращении его деятельности. Поэтому в пропаганде, пусть в мягкой форме, приходилось представлять РОА младшим партнером вермахта, утверждая, что власовской армии еще многому предстоит научиться у «старшего брата»{519}. С этой целью сотрудники «Добровольца» придумали немецкого штабс-ефрейтора Макса Зильбергорна, который в своих письмах обращался к бойцам РОА с различными советами и рекомендациями. Так, в номере от 25 июня 1944 года в письме «Гоните этого человечка!» «Зильбергорн» предостерегал русских солдат от героя немецких сатирических плакатов «Коленклау», «угольного вора» — «человека с крысиной мордочкой и вороватой походкой». «Это — символ расточительности, — говорилось в письме, — моральной нечистоплотности, стремления поживиться за счет другого… Трудно среди нас найти человека, который обладал бы всеми присущими Коленклау чертами. Но кое-что от этого субъекта можно найти, пожалуй, у многих. Недаром в одном из остроумных немецких плакатов говорится, что каждый должен взять зеркало и хорошенько посмотреть, не похож ли он хоть немножко на Коленклау. Давайте и мы с вами возьмем зеркало в руки!»

«Зильбергорн» обращался к военнослужащим РОА: «Дорогие добровольцы! Все вы, кто носит сейчас немецкую военную форму, поставили себе задачей вместе с нами довести до победного конца навязанную нам войну. Наш фюрер в одной из своих речей сказал, что последний батальон, который останется на поле боя, будет, безусловно, немецкий. Я невольно вспоминаю слова моего бывшего командира роты, обер-лейтенанта Ш., который, прощаясь с нами в Милау, произнес речь, в заключение которой сказал: «Последним батальоном, который останется на поле боя, должен быть и будет батальон немецких войск и, надеюсь, со своими соратниками — добровольцами. Я с удовольствием вспоминаю эти слова, так как уверен, что именно так и будет.

Война достигает своего кульминационного пункта, она будет доведена нами до победного конца. Но чтобы этого добиться, необходимо думать буквально обо всем. И вам, друзья, никогда нельзя об этом забывать. Начнем хотя бы с вашей формы. Мы, немцы, носим одинаковое с вами обмундирование, оружие, короче говоря — имеем то же самое, что и вы. Нет смысла лишний раз повторять, что и к обмундированию, и к оружию нужно относиться бережно.

Каждый из нас может помочь тому, чтобы наше обмундирование носилось дольше. Мы должны приучить себя к мысли о том, что мы только тогда быстро придем к победе, когда во всем будет порядок и, в частности, когда будем экономить как можно больше сырья.

Родина, тыл все делают для солдат, и они должны все время помнить о том, что каждый маленький кусочек материала обрабатывается друзьями на Родине упорным трудом. Мы не должны лениться. Если, например, френч начинает распарываться, то нужно, не долго думая, нести его к ротному портному. Если сапоги износились — торопись нести их к сапожнику. Это я привожу только в качестве примера. Подобных случаев можно привести массу».

В этом письме немало пропагандистских преувеличений. В июне 44-го, еще до формирования Власовым дивизий РОА, русские добровольцы в вермахте и обмундировывались, и вооружались хуже немецких солдат — носили поношенное обмундирование, вооружались устаревшим трофейным оружием, хотя с начала 1944 года всех «восточных добровольцев» формально уравняли в правах с немцами. В победу немецкого оружия тогда не верил уже почти никто ни среди немецкой армии и населения, ни среди коллаборационистов. Для бойцов РОА к тому же крайне двусмысленно звучали слова о Родине, делающей все возможное для солдат на фронте. Рейх своей Родиной они, естественно, считать не могли, а Россия заботилась о противостоявших власовцам бойцах Красной армии. Коллаборационистам наверняка было унизительно читать нехитрые солдатские премудрости, которые они и без того хорошо знали, преподносимые от лица мифического немецкого ефрейтора как некие откровения.

Несколько иначе призывал своих казаков ориентироваться на немецкий военный опыт генерал П.Н. Краснов. В «Беседах старого казака с молодыми» он ставил в пример немецкий устав подготовки пехоты, где, в частности, подчеркивалось, что в донесениях «следует выделять то, что сам видел, от того, что другой заметил или сказал, и что является предположением. Следует указывать источник полученных сведений. Предположения следует обосновывать. Неправильные и преувеличенные донесения затрудняют командование и часто приводят к ненужным жертвам». «Старый казак» убеждал подчиненных, что «толковые донесения» должны дать начальнику «точную картину того, что происходит у неприятеля», чтобы он по карте «как бы сам все это увидел»{520}. Действительно, неточные донесения, преувеличивающие собственные успехи и потери противника, были бичом русской армии еще со времен русско-японской и Первой мировой войны. В данном случае немецкий пример мог бы иметь только положительное значение.

В номере «Добровольца» от 25 июня 1944 года радом с «письмом Зильбергорна» было помещено известное стихотворение «Всю жизнь любил он рисовать войну», подписанное инициалами К.С. Это одно из программных стихотворений Константина Симонова, написанное в 1939 году. Им поэт, в частности, открыл свой сборник 1962 года «Стихи. Поэмы. Вольные переводы. 1936–1961», вышедший в издательстве «Советский писатель». Здесь есть такие строки:

Всю жизнь любил он рисовать войну,

Беззвездной ночью наскочив на мину,

Он вместе с кораблем пошел ко дну,

Не дописав последнюю картину.

...

Никак не можем помириться с тем,

Что люди умирают не в постели,

Что гибнут вдруг, не дописав поэм,

Не долечив, не долетев до цели.

Как будто есть последние дела,

Как будто можно, кончив все заботы,

В кругу семьи усесться у стола

И отдыхать под старость от работы…

Эти строки, навеянные судьбой художника Василия Верещагина, погибшего во время русско-японской войны при взрыве броненосца «Петропавловск», одни из лучших у Симонова. Они в чем-то перекликаются с мыслями Мартина Хайдеггера о «последних вещах» в жизни каждого человека. Симонов прославляет тех, кто живет ради высокого долга, кто до конца следует своему предназначению и кто не может умереть как простой обыватель, пенсионером в кругу семьи. Поэт относил это стихотворение прежде всего к советским людям, в том числе красноармейцам. В «Добровольце» же «Всю жизнь любил он рисовать войну…» было помещено над фотографией немецкого экипажа танка «тигр», приготовившегося вступить в бой. Тем самым солдаты вермахта представлялись героями, готовыми до конца выполнить свой долг и отдать жизнь за победу. В скрытом же подтексте при желании можно было прочесть, что немцы обречены на гибель, подобно персонажам стихотворения. Если этот подтекст действительно имелся в виду редакцией, можно предположить, что в данной публикации отразилось присущее власовцам чувство обреченности.

Несмотря на военное сотрудничество и практически полную зависимость от немцев, власовцы, особенно в последние месяцы войны, старались дистанцироваться от рейха. Это, в частности, отразилось в лозунге, который Власов неоднократно повторял в беседах со своими подчиненными: «В Россию — с немцами, в России — сами»{521}. В то же время подавляющее большинство коллаборационистов не имело сколько-нибудь ясного представления о национал-социализме, как не имел его, по свидетельству С. Стеенберга, знаменитый Бронислав Каминский, глава Локотской республики (одно время Стеенберг осуществлял связь между Каминским и немецким командованием).

Идеологами РОД национал-социализм для России в качестве идеологии отвергался. Это соответствовало и намерениям Гитлера. Сам фюрер неоднократно повторял, что национал-социализм — не предмет для экспорта. По утверждению Стеенберга, у власовцев «пропагандируемой целью была национальная, свободная и демократическая, но не обязательно капиталистическая Россия. Честная дружба с германским народом, который отнюдь не отождествлялся с национал-социализмом, также казалась вполне логичной, тем более что в прошлом столетии русская культура была тесно связана с германской. Многие немцы, с которыми они (Власов и его соратники. — В. С.) близко сталкивались, были противниками гитлеровской власти и друзьями русского народа, что они доказали наделе. Несчастьем и для немцев, и для русских было то, что они не могли осуществить свои идеи при диктатуре Гитлера»{522}.

Эволюция образа Германии и немцев в сознании A.A. Власова

В мемуарах Фрелиха запечатлены рассказы командующего РОА о том, как у него формировался положительный стереотип немцев: «Я вырос в деревне. В моем уездном городе я еще подростком познакомился с первыми немцами в своей жизни. Что это были за люди! Одного звали Карл Карлович, он был аптекарь. Эта профессия совершенно соответствовала его характеру, так как он был готов оказывать помощь любому, в ней нуждающемуся. Он часто давал бедным лекарства безвозмездно или по грошовой цене. Он был всегда честен, корректен и преисполнен чувством долга. Он никогда не был возбужден и редко гневался. Русские его любили и хвалили. Его личность вызывала у меня уважение ко всем немцам.

Другой немец, Артур Оскарович, был старым учителем. Он был педантом, сухим и сдержанным на словах. На его хорошо выглаженном мундире (воспоминания Власова явно относятся к дореволюционным временам, когда педагоги носили чиновничьи мундиры; Андрей Андреевич родился в 1901 году, следовательно, речь идет о его школьных годах. — B.C.) не было ни пылинки. Он был лютеранином, но каждый день появлялся в нашем соборе и выстаивал всю службу, подтянутый, неподвижный, вместе с другими чиновниками. Я думаю, что таким образом он хотел показать пример своим ученикам…»

На основании личного опыта генерал Власов в беседе с Фрелихом сделал общий вывод: «Русский народ всегда с большим почтением относился к немцам. Это доказывает и поговорка, что «немец обезьяну выдумал»….Эта вера во всезнание немцев, в их превосходное понимание техники, в их работоспособность и прилежание сохраняется ныне, несмотря на все жестокости, которые наш народ пережил в теперешней войне. Эта вера столь сильна, что наивные умы все еще продолжают верить в легенду, будто у немцев имеются таблетки, которые могут превращать в горючее колодезную воду… Вы же, немцы, усиленно стараетесь эту положительную оценку нарушить. Для чего вы это делаете? Это же не может быть результатом каких-либо исследований или рациональных соображений! Неужели немецкий человек за эти годы так изменился к худшему? Новый образ немцев, который я теперь, к сожалению, часто встречаю, — это только тупость, высокомерие, невероятная грубость и неспособность понимать мыслящих по-другому. Те немецкие друзья, которые меня посещают и которые со мной вместе сражаются за наше общее дело, — по существу не настоящие немцы. Да и ты, Сергей, только наполовину Фриц»{523}.

Конечно, на оценку Власовым немцев влияло пребывание в плену и его тогдашнее положение главы союзной немцам РОА. Однако трудно усомниться в общей положительной оценке Власовым немцев и немецкого, поскольку сходные оценки он высказывал в аудитории, где его слова могли вызвать обвинения в германофильстве и восхвалении потенциального противника и даже в измене. На совещании высшего командного состава Красной армии в декабре 1940 года Власов, командовавший 99-й стрелковой дивизией, которая располагалась на советско-германской демаркационной линии в районе Перемышля, заявил: «Мы живем на границе, каждый день видим немцев. Куда бы ни шел немецкий взвод, они идут исключительно четко, одеты все однообразно. Я указывал своим бойцам: «Вот — капиталистическая армия, а мы должны добиться результатов в 10 раз больше». И бойцы обращали внимание. Ведь за 100 м мы хорошо видим друг друга, и, наблюдая немецкие взводы, наши взводы стали крепко подтягиваться… Были случаи, когда немецкий офицер нас четко приветствовал, а наши — не приветствовали. Тогда мы говорили, что дружественную сторону нужно приветствовать, и теперь стали неплохо приветствовать»{524}.

Власов, как и многие другие коллаборационисты, в восприятии немцев и Германии опирался на традиционный русский стереотип немецкого, в целом положительный и восходящий по меньшей мере к эпохе Петра I. В литературе XIX века этот стереотип отражен, в частности, в образе Штольца в романе Николая Гончарова «Обломов». Немцы для русских были образцом аккуратности, педантичности, деловитости, исполнения служебного долга. Власов сохранил такое же отношение к немцам, когда сам очутился в Германии. Правда, общение с немцами у него и других русских коллаборационистов было в основном на туристическом уровне. Когда, проезжая на поезде через Восточную Пруссию, Власов впервые увидел немецкие деревни, ухоженные поля, тучный скот, чистые и уютные дома, то не скрыл восхищения от сопровождавшего его лейтенанта жандармерии: «Это действительно хорошо!»

Фрёлиху Андрей Андреевич в начале 1944 года следующим образом передавал свои впечатления от Германии: «Напротив нашей виллы расположено поле. В часы вынужденного безделья я часто наблюдаю за крестьянином, который работает на этом поле. Как точно он тянет каждую борозду! Как старательно убирает каждый камешек! Я, сын крестьянина, могу как профессионал оценить результат такой работы. Только теперь я начинаю верить рассказам, что немцы могут извлекать из земли в 3–4 раза больше, чем мы… Я любовался красивыми, пестро раскрашенными домиками среди цветов. Я думал, что это летние резиденции каких-нибудь капиталистов, которые достигли своего благосостояния, используя класс трудящихся. Ведь так звучит формула, которую в нас вбили в Советском Союзе! И когда мне было сказано, что эти дома принадлежат лесным рабочим, самому бедному сословию в деревне, людям, которые вынуждены трудиться в баварских лесах как батраки в жару и в холод, выполнять труднейшую работу лесорубов, я не мог этому поверить. Я думаю, что в Советском Союзе скромнее живут высокопоставленные аппаратчики, директора банков или фабрик. И я вынужден сказать: вы, немцы, дважды победили меня — однажды на Волхове, а другой раз здесь, в сердце Германии.

Я все время думаю о той женщине, которая нам показала свой дом. Она обыкновенная немецкая женщина. Ее, вероятно, можно считать представительницей всех немецких женщин. Но почему же я должен ее ненавидеть? Из-за того, что она немка? Из-за того, что она послала на войну своих сыновей? Хотя я и не понимаю ее языка, но я понял звук ее слов, ее взгляд и ее дружескую готовность объяснить мне, врагу, русскому «унтерменшу». Для меня и для нее было важно только то, что все мы — люди»{525}. Здесь положительные качества немецкого народа фигурируют в качестве общечеловеческих ценностей.

В то же время следует подчеркнуть, что до того, как попасть в немецкий плен, Власов полностью разделял негативный стереотип немцев, созданный советской пропагандой. Одной из двух своих тогдашних жен, Анне Власовой, 11 декабря 1941 года он писал: «…Наша жизнь теперь стала веселее — главное, бьем фашистов и гоним их без оглядки. Прошли уже те времена, когда они считали себя непобедимыми. Сейчас они так удирают, что не поспеваем иногда их догонять. Посмотрела бы ты, как они одеты в женские платья, платки, чулки, шубки и в другое разное барахло. Бьем мародеров». А другой жене, Агнессе Подмазенко, 17 мая 1942 года, Власов сообщал: «Невзирая ни на что, мы проклятых извергов фашистов все равно сотрем с лица земли. И это будет скоро. Поверь, что теперь немцы уже не те, что были раньше, да и мы крепко за прошедшее время научились кой-чему, как, главное, бить фашистов их же методами, создавая им мешки и окружения»{526}. Тогда генерал еще не знал, что совсем скоро окажется в окружении и в плену. Но и командуя одной из советских армий, он продолжал высоко ставить германское военное искусство и признавал, что Красной армии пришлось учиться у противника. При этом остается не ясным, то ли Власов действительно верил в тот момент, что немцы стали воевать хуже Красной армии, то ли повторял пропагандистские лозунги, опасаясь цензуры.

Коллаборационистам фактически пришлось разделить единый стереотип немцев на два. После того как рассеялись первые иллюзии насчет немцев — освободителей русского народа от большевизма, в сознании русских, выступавших на стороне Германии, произошло четкое разделение немцев на нацистов и тех, кто не разделял национал-социалистическую идеологию. Власов, например, так отзывался об одном из участников антигитлеровского заговора бароне Фрейтаге-Лорингофене: «Этот барон мне очень нравится, когда я с ним что-либо обсуждаю, я забываю, что он немец. Его доводы и то, как он их излагает, доказывают, что он желает нашего успеха…»{527} А Штрик-Штрикфельдту Власов говорил: «Видите, Вильфрид Карлович, чего я понять не могу. Вот тут, в Тиргартене, люди кормят птиц и кошек, относятся к ним с любовью, а в лагерях оставляют военнопленных умирать с голоду. И это те же немцы делают — и то, и другое… Немцы — прилежный, трудолюбивый народ; они скромны и бережливы. Вы делаете все для семьи и дома. Я верю, что немцы охотно работают. Но в ходе вашей истории вас преследует рок — появляются императоры, вожди и все летит. Разве это не так? И немцы начинают все сначала и работают, как волы, чтобы снова добиться благосостояния. Это сделало их мелочными и завистливыми. Национал-социалисты объявляют теперь немца «сверхчеловеком», но мне кажется, ему недостает того аристократизма, который в России считался непременным признаком подлинного барства». Мне жаль немцев…»{528}

Когда же подписанное генералами Власовым и Василием Ф. Малышкиным так называемое «Смоленское воззвание» было запрещено распространять на оккупированной территории, стало ясно, что оно имеет только пропагандистское значение, направлено лишь на разложение Красной армии и не отражает подлинных взглядов германского руководства. Власов в связи с этим лишился последних иллюзий насчет целей Гитлера в отношении России и удивлялся только тому, что в национал-социалистической Германии «люди еще могут сами ослаблять гайки и что таких людей, как доктор Р., Гроте и Штрикфельдт (немцы, работавшие с РОД. — Б.С.), не поставили к стенке»{529}.

В отношении Власова к Германии и немцам можно выделить три этапа. До того, как он оказался в плену, общая положительная оценка немцев, зародившаяся еще в юности, сочеталась с советским пропагандистским стереотипом немцев как вероломных захватчиков, побеждающих только благодаря численному и техническому превосходству и внезапности нападения. В плену образ Германии и немцев у Власова первоначально был целиком положительным, однако потом, под влиянием информации о нацистских преступлениях, стал более сложным. При этом командующий РОА считал основную массу немцев соучастниками деяний Гитлера.

Итоги и выводы

Присущий русским коллаборационистам в 1941–1945 годах стереотип Германии и немцев опирался на реальные факты и в своей положительной части, в общем, соответствовал действительности. Он сформировался еще до непосредственного контакта будущих участников РОД с немцами и базировался на традиционных, в том числе литературных представлениях о Германии. Немцы, с их высоким уровнем жизни, в сопоставлении с очень низким уровнем жизни советского населения, рассматривались как образец для подражания.

Знакомство с теорией и практикой расовой теории национал-социалистов, в том числе геноцидом евреев и цыган и уничтожением психически больных, привело к возникновению параллельного отрицательного стереотипа, относящегося в первую очередь к тем немцам, которые, по мнению русских коллаборационистов, разделяли национал-социалистическую идеологию. При этом положительный стереотип немцев как народа сохранялся, хотя порой Власова и его друзей охватывали сомнения, не большинство ли немцев сочувствует планам Гитлера.

Следует отметить, что подобный отрицательный стереотип, как кажется, так и не появился у коллаборационистов-казаков, которые ориентировались на рейхсминистерство Восточных территорий, а не на вермахт, и никак не были связаны с заговорщиками 20 июля. Казаки даже разделяли некоторые политические ценности национал-социализма.

Коллаборационисты так и не смогли дать рационального объяснения, почему немцы почти до самого краха рейха не рассматривали их в качестве полноправных союзников. Уже в 70-е годы К. Кромиади пришел к весьма парадоксальному выводу:

«…Когда на политическом горизонте появился генерал А. Власов, Гитлер с упорством маниака продолжал быть нетерпимым по отношению к русским национальным формированиям, хотя тогда уже ясно и бесспорно в перспективе было поражение Германии. Очевидно, он думал, что, раз Германия проиграла войну, то пусть и Россия останется коммунистической, ибо после войны разбитая Германия скорее станет на ноги, чем коммунистическая Россия, если даже она выйдет из войны победительницей»{530}. Трудно сказать, действительно ли Кромиади и кто-либо из его соратников именно так думали о мотивах действий фюрера в годы войны. Скорее можно предположить, что подобная оценка намерений Гитлера учитывала послевоенные события — «экономическое чудо» в Западной Германии и выявившуюся экономическую слабость СССР и стран Варшавского пакта, а также политическую нестабильность в ряде стран Восточной Европы (ГДР, Венгрия, Польша).

В целом, повторим, стереотип Германии и немцев у русских коллаборационистов во многих пунктах совпадал с действительностью. Это тем более удивительно, что их знакомство с немецкой жизнью было достаточно поверхностным и ограничивалось туристическими поездками в рейх и общением с немцами-переводчиками, поскольку подавляющее большинство коллаборационистов немецкого языка не знало. Данный опыт позитивного восприятия вчерашнего противника на поле боя не имел никакого продолжения и не вошел в русскую культурную традицию, поскольку с гибелью третьего рейха погибло и коллаборационистское РОД.

Довольно реалистический и положительный стереотип восприятия Германии и немцев служил до некоторой степени оправданием коллаборационизма. Однако параллельно сформировался отрицательный стереотип Гитлера и национал-социализма, имевших слишком много общих черт с новым противником — Сталиным и коммунизмом. Вспомним, как в романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» (1960) майор Ершов, возглавивший антифашистскую организацию в немецком лагере, размышляет о власовской пропаганде: «Власовские воззвания писали о том, что рассказывал его отец (об ужасах раскулачивания. — Б.С.). Он-то знал, что это правда. Но он знал, что эта правда в устах у немцев и власовцев — ложь. Он чувствовал, ему было ясно, что, борясь с немцами, он борется за свободную русскую жизнь, победа над Гитлером станет победой и над теми лагерями, где погибли его мать, сестры, отец». Точно так же участники власовского движения верили, что победа Германии над Сталиным покончит также с национал-социализмом, приведет к власти в рейхе «здоровые силы» заговорщиков 20 июля и обеспечит союз свободной России и свободной Германии. Россия при этом мыслилась ни коммунистической, ни капиталистической, но с сохранением основных демократических свобод. Ошиблись и ершовы, и власовцы. Что же касается казаков-коллаборационистов, то у многих из них присутствовало более глубокое родство с национал-социализмом. Отсюда идеал казаков Краснова, во многом скопированный с «государства Фюрера»: автономные казачьи области под протекторатом Германии Адольфа Гитлера, построенные на основах «вождизма», с казаками в качестве «высшей расы» (к казакам термин «унтерменш» не применялся) и «свободные от евреев». Этот идеал был столь же недостижим, как и власовский.

СОВЕТСКИЕ ВОЕННЫЕ ПОДВИГИ В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ: ОТ МИФОВ ВОЙНЫ К МИФАМ ЛИТЕРАТУРЫ{531}

В России в XX веке военная мифология была связана главным образом с двумя мировыми войнами. При этом между мифами Первой мировой и Великой Отечественной войны существует принципиальная разница. В 1914–1917 годах российская пропаганда акцентировала внимание на подвигах солдат и офицеров, которые спасли раненых товарищей или уничтожили несколько неприятельских военнослужащих, оставшись при этом в живых. Напротив, в 1941–1945 годах советская пропаганда делала упор на те подвиги, когда красноармейцы ценой своей жизни уничтожали врагов или обеспечивали успех своим товарищам. Мы рассмотрим в качестве образцов таких жертвенных мифов подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев во главе с политруком Василием Клочковым у разъезда Дубосеково под Москвой 16 ноября 1941 года, подвиг пяти моряков-севастопольцев во главе с политруком Николаем Фильченковым у селения Дуванкой 7 ноября 1941 года и подвиг рядового Александра Матросова у деревни Чернушки недалеко от Великих Лук 23 февраля 1943 года Их критический анализ приводит к выводу, что в действительности все эти подвиги либо вовсе не имели места в действительности, либо происходили совсем иначе, чем гласит официальная патриотическая традиция. При этом прослеживается трансформация мифов первых двух подвигов в художественной литературе — в очерке Александра Кривицкого «О 28 павших героях», поэме Николая Тихонова «Слою о 28 гвардейцах» и рассказе Андрея Платонова «Одухотворенные люди». Для сравнения привлечены материалы о мифологизированных подвигах периода Первой мировой войны — подвиге донского казака Кузьмы Крючкова, летчика Петра Нестерова и некоторых других, также отразившихся в художественных произведениях, в частности в романе Михаила Шолохова «Тихий Дон». Советские героические мифы также сравниваются с немецкими героическими мифами Второй мировой войны.

Все три выбранные нами жертвенных мифа характерны еще и тем, что позволяют установить истинный ход событий. В случае с 28 гвардейцами-панфиловцами подлинные обстоятельства боя у разъезда Дубосеково оказывается возможны выяснить благодаря материалам следствия по делу одного из участников. Подвиги же пяти моряков-севастопольцев и Александра Матросова в их официальной трактовке не выдерживают критики с точки зрения здравого смысла, законов природы и некоторых твердо установленных фактов, связанных с боевыми действиями в Крыму в ноябре 1941 года и в районе деревни Чернушки в феврале 1943 года.

Подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев: истину устанавливает суд

О подвиге 28 гвардейцев-панфиловцев страна впервые узнала из корреспонденции В. Чернышева «Слава бесстрашным патриотам», появившейся в «Комсомольской правде» 26 ноября 1941 года. Там фигурировало некое «гвардейское подразделение», подвергшееся атаке 60 вражеских танков и нескольких батальонов пехоты. Командовал подразделением, успешно отразившим немецкие атаки, продолжавшиеся «весь день, всю ночь и весь следующий день», лейтенант Безвременный, вместе с которым боем руководил старший политрук Калачев. Тогда, по утверждению Чернышева, «получив основательную трепку на этом участке обороны, противник решил взять реванш на другом участке». 54 немецких танка атаковали оборонительный рубеж, который занимала «группа красноармейцев во главе с политруком Диевым». По словам корреспондента, эта группа сдерживала неприятеля более четырех часов.

Как родилась эта легенда, почти ничего общего не имевшего с действительностью, Чернышев поведал на допросе 17 апреля 1948 года, в ходе следствия по делу одного из «28 героев-панфиловцев» — сержанта Ивана Евстафьевича Добробабина (Добробабы), который не погиб в бою 16 ноября, а попал в плен и позднее служил в германской вспомогательной полиции. Корреспондент показал: «В 1941 году, в ноябре месяце… мы вместе с корреспондентом газеты «Красная звезда» Коротеевым выезжали на фронт… То, что было написано потом мною в «Комсомольской правде», рассказал мне инструктор-информатор в штабе Панфиловской дивизии». Поскольку на участке дивизии шли тяжелые бои, Чернышев и Коротеев не рискнули проверить сообщение политрука у очевидцев событий. Чернышев признался следователю: «Я только перед отъездом в Москву еще раз говорил с инструктором (фамилию его не помню) и пытался установить сражавшихся с немецкими танками. Он в то время назвал мне фамилии лейтенанта Безвременного, старшего политрука Калачева и политрука Диева…»{532}

Тогда же, в апреле, следователь допросил и В. Коротеева, который рассказал следующее: «Примерно 23–24 ноября 1941 года я вместе с военным корреспондентом газеты «Комсомольская правда» Чернышевым был в штабе 16-й армии, которой в то время командовал Рокоссовский. Мы лично говорили с Рокоссовским, который познакомил нас с обстановкой… При выходе из штаба армии мы встретили комиссара 8-й Панфиловской дивизии Егорова, который рассказал также о чрезвычайно тяжелой обстановке, но сообщил, что независимо от тяжелых условий боев наши люди геройски дерутся на всех участках (несомненно, Егоров и был тем «инструктором-информатором», которого упоминал Чернышев. — Б.С.)… В частности, Егоров привел пример геройского боя одной роты с немецкими танками… В то время вопрос шел о бое пятой роты с танками противника, а не о бое 28 панфиловцев. Егоров порекомендовал нам написать в газете о героическом бое роты с танками»{533}. Ехать же в полк, на участке которого произошел этот бой, и встречаться с очевидцами событий, осторожный комиссар корреспондентов отговорил. Коротеев сообщил следователю: «Пробраться в полк было невозможно: Егоров не советовал нам пытаться проникнуть в полк»{534}. Можно с полным основанием предположить, что комиссар панфиловской дивизии не был уверен, что в действительности бой у разъезда Дубосеково происходил именно так, как он рассказал Чернышеву и Коротееву. Егоров опасался, что на месте журналисты могут узнать неприятную истину о разгроме 1075-го стрелкового полка, в состав которого входила рота политрука Диева-Клочкова, и успешном прорыве неприятельских танков на волоколамском направлении.

Вслед за Чернышевым Коротеев 27 ноября 1941 года опубликовал в «Красной Звезде» очерк «Гвардейцы Панфилова в боях за Москву». Там утверждалось: «Десять дней, не стихая, идут жестокие бои на Западном фронте… Гвардейская дивизия имени Панфилова уничтожила около 70 танков и свыше 4000 солдат и офицеров…» Упоминал Коротеев и «особо отличившуюся группу бойцов» 5-й роты Н-ского полка. В действительности Клочков и его погибшие товарищи входили в 4-ю роту, и здесь точнее был Чернышев, назвавший Диева политруком 4-й роты. Но это была отнюдь не единственная неточность, связанная с Коротеевым. Подробности боя корреспондент «Красной Звезды» не знал и описывать их не стал. Зато благодаря ему появилось сакраментальное число 28. Коротеев рассказал следователю, как творилась легенда о схватке у разъезда Дубосеково: «По приезде вечером… я доложил редактору Ортенбергу обстановку, рассказал о бое роты с танками противника. Ортенберг меня спросил, сколько же было людей в роте, которая сражалась с немецкими танками. Я ему ответил, что состав роты, видимо, был неполный, примерно человек 30–40. Я сказал также, что из этих людей двое оказались предателями… 28 ноября в «Красной Звезде» была написана передовая «Завещание 28 павших героев». Я не знал, что готовилась передовая, но Ортенберг меня еще раз вызвал и спрашивал, сколько же было людей в роте, которая сражалась с немецкими танками. Я ему ответил, что примерно 30 человек. Таким образом и появилось в передовой количество сражавшихся — 28 человек, так как из 30 двое оказались предателями. Ортенберг говорил, что о двух предателях писать нельзя, и, видимо, посоветовавшись с кем-то, разрешил в передовой написать только об одном предателе… В дальнейшем я не возвращался к теме о бое роты с немецкими танками; этим делом занимался Кривицкий, который первый написал и передовую о 28 панфиловцах…»{535}

Понятно, почему редактор «Красной Звезды» не захотел писать о двух предателях. Менталитет советских пропагандистов был таков, что два изменника — это уже массовое явление, тогда как один отщепенец — куда ни шло. Литературный секретарь «Красной Звезды» Александр Юрьевич Кривицкий в передовой дал волю своей фантазии. В частности, он заставил бойцов немедленно покарать предателя: «Смалодушничал только один из двадцати девяти. Когда немцы, уверенные в своей легкой победе, закричали гвардейцам: «Сдавайс!» — только один поднял руки вверх. Немедленно прогремел залп. Несколько гвардейцев одновременно, не сговариваясь, без команды выстрелили в труса и предателя. Это родина покарала отступника».

Политруку Диеву (Клочкову) Кривицкий вложили в уста «историческую фразу»: «Ни шагу назад!» Корреспондент утверждал: «Разгорелся невиданный бой. Из противотанковых ружей храбрецы подбивали танки, зажигали бутылки с горючим».

Финал же боя Кривицкий представил в совершенно сказочном духе, ничего общего не имевшем ни с действительностью, ни с элементарным здравым смыслом: «Уже восемнадцать исковерканных танков недвижно застыли на поле боя. Бой длился более четырех часов, и бронированный кулак фашистов не мог прорваться через рубеж, обороняемый гвардейцами. Но вот кончились боеприпасы, иссякли патроны в магазинах противотанковых ружей. Не было больше и гранат.

Фашистские машины приблизились к окопу. Немцы выскочили из люков, желая взять живьем уцелевших храбрецов и расправиться с ними (что сие значит, понять невозможно: неужели немцы собирались захватить панфиловцев в плен, чтобы тотчас убить их? Не проще ли было просто уничтожить их из танковых орудий и пулеметов или раздавить гусеницами? Ведь для этого совсем не надо было вылезать из танкового люка, подвергая себя совершенно ненужному риску. — С). Но и один в поле воин, если он советский воин! Политрук Диев сгруппировал вокруг себя оставшихся товарищей, и снова завязалась кровавая схватка. Наши люди бились, помня старый девиз: «Гвардия умирает, но не сдается». И они сложили свои головы — все двадцать восемь. Погибли, но не пропустили врага! Подоспел наш полк, и танковая группа неприятеля была остановлена».

По закону мифа, гибель героев должна непременно обеспечить конечную победу. Поэтому и появился некий фантастический полк, остановивший немцев.

О том, как происходила дальнейшая трансформация истории 28 панфиловцев, Кривицкий поведал в послевоенном очерке «Разъезд Дубосеково», написанном не ранее 1958 года, т.е. уже после процесса над Добробабиным. На следующий день после публикации передовой ему позвонил председатель Президиума Верховного Совета СССР М.И. Калинин и попросил разузнать имена погибших в бою с немецкими танками, поскольку «нельзя, чтобы герои оставались безымянными». Кривицкий отправился в Панфиловскую дивизию, где никто из начальства, включая комиссара Егорова, не мог вспомнить политрука по фамилии Диев. Наконец, Кривицкому повезло: «К исходу дня случай свел меня с капитаном Гундиловичем из полка Капрова. Он спокойно сказал, еще ничего не зная о цели моего приезда и только услышав расспросы о Диеве:

«Ну как же, Диев, Диев… Политрук моей роты. Его настоящая фамилия Клочков, а Диевым его прозвал один боец-украинец от слова — «дие», дескать, всегда-то наш политрук в деле, всегда действует — ну, «дие», одним словом. Ах, Клочков, Клочков, геройский был парень! Он со своими бойцами остановил полсотни танков у Дубосеково…»[40] Та же цифра в 50 танков фигурирует и в передовице «Завещание 28 павших героев», так что, возможно, Кривицкий просто повторил ее от имени Гундиловича. А вот откуда взялся Диев, остается загадкой. Ведь эту вымышленную фамилию Коротеев и Чернышев могли узнать только от Егорова, а тот, по утверждению Кривицкого, ни о каком политруке Диеве ничего не слышал.

На основе бесед с однополчанами Клочкова появился канонический вариант очерка Александра Кривицкого — «О 28 павших героях»[41]. Подвиг здесь оброс новыми мифами. Журналист писал: «Полк Капрова занимал оборону на линии: высота 251 — деревня Петелино — разъезд Дубосеково. На левом фланге, седлая железную дорогу, находилось подразделение сержанта Добробабина. В тот день разведка донесла, что немцы готовятся к новому наступлению. В населенных пунктах Красиково, Жданово, Муромцево они сконцентрировали свыше 80 танков, два полка пехоты, 6 минометных и четыре артиллерийских батареи, сильные группы автоматчиков и мотоциклистов. Грянул бой.

Теперь мы знаем, что прежде чем двадцать восемь героев, притаившихся в окопчике у самого разъезда, отразили мощную танковую атаку, они выдержали многочасовую схватку с вражескими автоматчиками. Используя скрытые подступы на левом фланге обороны полка, туда устремилась рота фашистов. Они не думали встретить серьезное сопротивление. Бойцы безмолвно следили за приближающимися автоматчиками. Сержант Добробабин точно распределил цели. Немцы шли, как на прогулку, во весь рост. От окопа их отделяло уже 150 метров. Вокруг царила странная, неестественная тишина. Сержант заложил два пальца в рот, и внезапно раздался русский, молодецкий посвист. Это было так неожиданно, что на какое-то мгновенье автоматчики остановились. Затрещали наши ручные пулеметы и винтовочные залпы. Меткий огонь сразу опустошил ряды фашистов.

Атака автоматчиков отбита. Более семидесяти вражеских трупов валяются недалеко от окопа. Лица уставших бойцов задымлены порохом, люди счастливы, что достойно померялись силами с врагом, но не знают они еще своей судьбы, не ведают, что главное — впереди.

Танки! Двадцать бронированных чудовищ движутся к рубежу, обороняемому двадцатью восемью гвардейцами. Бойцы переглянулись. Предстоял слишком неравный бой. Вдруг они услыхали знакомый голос:

— Здорово, герои!

К окопу добрался политрук роты Клочков. Только теперь мы узнали его настоящую фамилию. Страна прославила его под именем Диева. Так назвал однажды красноармеец украинец Бондаренко. Он говорил: «Наш политрук постоянно дие» — по-украински значит — действует. Никто не знал, когда Клочков спит. Он был всегда в движении. Деятельного и неутомимого, его любили бойцы как старшего брата, как родного отца. Меткое слово Бондаренко облетело не только роту, но и полк. Клочковым политрук значился лишь в документах. Даже командир полка звал его Диевым.

В тот день Клочков первый заметил направление движения танковой колонны и поспешил в окоп.

— Ну, что, друзья? — сказал политрук бойцам. — Двадцать танков. Меньше чем по одному на брата. Это не так много!

Люди улыбнулись».

Теперь к танкам добавилась еще и пехота в лице роты автоматчиков, чтобы потери немцев в людях многократно превосходили 28 павших героев. Поскольку такое число бойцов — 28 скорее соответствовало не роте, а взводу, то Кривицкий во главе 28 панфиловцев поставил сержанта Добробабина. Ведь ротному политруку Клочкову скорее следовало командовать ротой, чем взводом. Если же признать, что под Дубосеково, как и было в действительности, оборонялась рота, то у читателей очерка неизбежно возник бы вопрос, почему в роте осталось так мало красноармейцев. Это привело бы к выводу о больших потерях советских войск, что для целей пропаганды было совершенно неприемлемо.

Появилось и объяснение, почему политрука Клочкова в первых публикациях о бое у разъезда Дубосекова называли Диевым. Откуда-то взялся и полный поименный список павших гвардейцев (пятеро из них — Иван Добробабин, Илларион Васильев, Григорий Шемякин, Иван Шадрин и Даниил Кужебергенов — впоследствии оказались живы). Остался практически без изменений эпизод с расстрелом предателя, зато исчез нелепый пассаж о том, как немецкие танкисты выскочили из машин, чтобы «взять живьем и расправиться» с уцелевшими панфиловцами. На этот раз Кривицкий счел возможным поведать «предсмертные мысли героев», со ссылкой на уцелевшего бойца Ивана Натарова: «Уже четырнадцать танков застыли на поле боя… В этот миг в сумеречной дымке показался второй эшелон танков. Среди них — несколько тяжелых (в 1941 году в вермахте на вооружении таких танков не было; тяжелые танки «тигр» впервые приняли участие в боях только в конце 1942 года. — Б.С.)… Ты немного ошибся, славный политрук Диев! Ты говорил, что танков придется меньше, чем по одному на брата. Их уже больше чем по два на бойца (из числа оставшихся в живых. — Б.С.). Родина, матерь-отчизна, дай новые силы своим сыновьям, пускай не дрогнут они в этот тяжелый час!

Воспаленными от напряжения глазами Клочков посмотрел на товарищей.

— Тридцать танков, друзья, — сказал он бойцам, — придется всем нам умереть, наверно. Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва.

Танки двигались к окопу. Раненый Бондаренко, пригнувшись к Клочкову, обнял его невредимой рукой и сказал: «Давай поцелуемся, Диев». И все они, те, кто был в окопе, перецеловались, вскинули ружья и приготовили гранаты…

Тридцать минут идет бой, и нет уже боеприпасов у смельчаков. Один за другим они выходят из строя. Гибнет Москаленко под гусеницами танка, царапая пальцами его стальные плиты (интересно, каким образом это возможно, находясь под гусеницами, хотя бы пальцами дотянуться до танковой брони? — Б.С.). Прямо поддуло вражеского пулемета идет, скрестив на груди руки, Кужебергенов и падает замертво. Подбито и горит около десятка танков (в сумме подбитых и уничтоженных танков оказывается 24 — почти по одному на брата. — Б.С.). Клочков, сжимая последнюю связку фанат, бежит к тяжелой машине, только что подмявшей под себя Безродного. Политрук успевает перебить гусеницу чудовища и, пронзенный пулями, опускается на землю.

Убит Клочков. Нет, он еще дышит. Рядом с ним, окровавленным и умирающим, лежит раненый Натаров. Мимо них с лязгом и грохотом движутся танки врага, а Клочков шепчет своему товарищу: «Помираем, брат… Когда-нибудь вспомнят нас… Если жив будешь, скажи нашим…»

Он не кончил фразы и застыл. Так умер Клочков, чья жизнь была отдана мужественному деянию на поле брани.

Все это рассказал Натаров, лежавший уже на смертном одре. Его разыскали недавно в госпитале. Ползком он добрался в ту ночь до леса, бродил, изнемогая от потери крови, несколько дней, пока не наткнулся на группу наших разведчиков. Умер Натаров — последний из павших двадцати восьми героев-панфиловцев. Он передал нам, живущим, их завещание. Смысл этого завещания был понят народом еще в ту пору, когда мы не знали всего, что произошло у разъезда Дубосеково. Нам известно, что хотел сказать Клочков в тот миг, когда неумолимая смерть витала над ним. Сам народ продолжил мысли умиравшего и сказал себе, от имени героев: «Мы принесли свои жизни на алтарь отечества. Не проливайте слез у наших бездыханных тел. Стиснув зубы, будьте стойки! Мы знали, во имя чего идем на смерть, мы выполнили свой воинский долг, мы преградили путь врагу, идите в бой с фашистами и помните: победа или смерть! Другого выбора у вас нет, как не было его и у нас. Мы погибли, но мы победили»».

Здесь — древний мифологический мотив: умирающий герой успевает рассказать людям о подвиге своих товарищей. Кривицкий не остановился и перед очевидной нелепостью, заставив Натарова несколько суток бродить по лесу и только потом умереть от потери крови. Эту нелепость исправил в своей поэме «Слово о 28 гвардейцах» Николай Тихонов. Он позволил несчастному Натарову умереть скоротечно, всего за несколько часов, и рассказ о подвиге панфиловцев умирающий ведет уже в полузабытьи:

Лежит Натаров, он не спит

И все же видит сон чудесный.

Как будто с вьюгой он летит,

И голосов полна та вьюга.

То политрук с ним говорит,

То слышит Даниила-друга.

...

И, как бывает лишь во сне,

Он слышит голос Полководца:

— Иван Натаров, мой стрелок,

Сейчас лежишь ты, холодея,

Но ты сражался так, как мог

Сражаться истинный гвардеец!.. —

И плачет радостно Иван,

И снова с вьюгой дальше мчится.

...

Он входит в Красную Москву.

Еще не смог он удивиться, —

Как сон исчез и наяву

Над ним видны родные лица.

Красноармейских шапок ряд,

Бойцы с ним тихо говорят

И перевязывают раны…

А дальше: вьюги новый плен,

Но это вьюга белых стен,

Простынь, халатов лазаретных.

И шепчет он рассказ заветный

О всех товарищах своих,

О жизни их, о смерти их,

О силе грозных их ударов…

Сказал — задумался, затих…

Так умер наш Иван Натаров!

В целом же в поэме Тихонова повторены основные факты очерка Кривицкого. Поэт честно признался в этом на допросе у следователя: «По существу, материалами для написания поэмы послужили статьи Кривицкого, из которых я и взял фамилии, упоминаемые в поэме. Других материалов у меня не было… Вообще-то все, что написано о 28 героях-панфиловцах, исходит от Кривицкого или написано по его материалам»{536}. Но Тихонов дал очень точную формулу мифа 28 панфиловцев, равно как и многих других советских мифов военного времени: «…Каждый с неотвратимой силой жаждал врага в могилу взять с собой…»

Теперь пора обратиться к действительным обстоятельствам боя у разъезда Дубосеково. Они были установлены в ходе следствия и суда по делу Добробабина. Бывший командир 1075-го стрелкового полка Илья Васильевич Капров 10 мая 1948 года показал: «Техникой дивизия была очень слабо насыщена, особенно плохо обстояло дело с противотанковыми средствами; у меня в полку совершенно не было противотанковой артиллерии — ее заменяли старые горные пушки, а на фронте я получил несколько французских музейных пушек. Только в конце октября 1941 года на полк было получено 11 противотанковых ружей, из которых 4 ружья было передано 2-му батальону нашего полка, в составе которого была 4-я рота (командир роты Гундилович, политрук Клочков)… Мой полк занял оборону (совхоз Булычево — Федосьино — Княжево). Примерно в течение 5–6 дней полк имел возможность зарыться в землю, так как подготовленные позиции оказались негодными, и нам самим пришлось укреплять оборонительные рубежи и, по существу, все переделывать заново. Мы не успели как следует укрепить позиции, как появились немецкие танки, которые рвались к Москве…

К 16 ноября 1941 года полк, которым я командовал, был на левом фланге дивизии и прикрывал выходы из г. Волоколамска на Москву и железную дорогу. 2-й батальон занимал оборону: поселок Ново-Николаевское — поселок Петелино и разъезд Дубосеково. Батальоном командовал майор Решетников, фамилии политрука не помню (его фамилия была Трофимов. — Б.С.); в батальоне было три роты: 4-я, 5-я и 6-я… Четвертой ротой командовал капитан Гундилович, политрук Клочков… Занимала она оборону — Дубосеково — Петелино. В роте к 16 ноября 1941 года было 120–140 человек. Мой командный пункт находился за разъездом Дубосеково у переездной будки примерно в 1 км от позиции 4-й роты. Я не помню сейчас, были ли противотанковые ружья в 4-й роте, но повторяю, что во всем 2-м батальоне было только 4 противотанковых ружья. К 16 ноября дивизия готовилась к наступательному бою, но немцы нас опередили. С раннего утра 16 ноября 1941 года немцы сделали большой авиационный налет, а затем сильную артиллерийскую подготовку, особенно сильно поразившую позицию 2-го батальона. Примерно около 11 часов на участке батальона появились мелкие группы танков противника. Всего было на участке батальона 10–12 танков противника. Сколько танков шло на участок 4-й роты, я не знаю, вернее, не могу определить. Средствами полка и усилиями 2-го батальона эта танковая атака немцев была отбита. В бою полк уничтожил 5–6 немецких танков, и немцы отошли… Около 14.00–15.00 немцы открыли сильный артиллерийский огонь по всем позициям полка, и вновь пошли в атаку немецкие танки. Причем шли они развернутым фронтом, волнами, примерно по 15–20 танков в группе. На участок полка наступало свыше 50 танков, причем главный удар был направлен на позиции 2-го батальона, так как этот участок был наиболее доступен танкам противника. В течение примерно 40–45 минут танки противника смяли расположение 2-го батальона, в том числе и участок 4-й роты, и один танк вышел даже в расположение командного пункта полка и зажег сено и будку, так что я только случайно смог выбраться из блиндажа; меня спасла насыпь железной дороги. Когда я перебрался за железнодорожную насыпь, около меня стали собираться люди, уцелевшие после атаки немецких танков. Больше всего пострадала от атаки 4-я рота; во главе с командиром роты Гундиловичем уцелело человек 20–25, остальные все погибли (некоторые не погибли, а, как Даниил Кужебергенов и Иван Добробабин, попали в плен. — Б.С.). Остальные роты пострадали меньше…»{537}

Капров также подтвердил, что никто из корреспондентов с ним в ноябре 41-го не беседовал, и поведал, как возник список 28 героев-панфиловцев: «Никакого боя 28 панфиловцев с немецкими танками у разъезда Дубосеково 16 ноября 1941 года не было — это сплошной вымысел. В этот день у разъезда Дубосеково в составе 2-го батальона с немецкими танками дралась 4-я рота и действительно дралась героически, причем из роты погибло свыше 100 человек, а не 28, как об этом писали впоследствии в газетах. Никто из корреспондентов ко мне не обращался в этот период, я никому и никогда не говорил о бое 28 панфиловцев, да и не мог говорить, так как такого боя не было. Никакого политдонесения (упоминавшегося Кривицким[42]. — Б.С.) по этому поводу я не писал. Я не знаю, на основании каких материалов писали в газетах, в частности в «Красной Звезде», о бое 28 гвардейцев из дивизии имени Панфилова. В конце декабря 1941 года, когда дивизия была отведена на формирование, ко мне в полк приехал корреспондент «Красной звезды» Кривицкий вместе с представителями политотдела дивизии Галушко и Егоровым… В разговоре со мной Кривицкий заявил, что нужно, чтобы было 28 гвардейцев-панфиловцев, которые вели бой с немецкими танками. Я ему заявил, что с немецкими танками дрался весь полк и в особенности 4-я рота 2-го батальона… Комиссар дивизии Егоров мне приказал выехать rta место, к разъезду Дубосеково, на место боя 4-й роты вместе с Кривицким, Гундиловичем и др…. Фамилии Кривицкому по памяти давал капитан Гундилович, который вел с ним разговор на эту тему… Меня о фамилиях никто не спрашивал. Впоследствии после длительных уточнений фамилий только в апреле 1942 года из штаба дивизии прислали готовые наградные листы и общий список 28 гвардейцев ко мне в полк для подписи…»{538}

Таким образом, под случайно названную Ортенбергом цифру 28 потом набрали такое же число фамилий погибших и пропавших без вести бойцов 4-й роты, первые, которые вспомнил в беседе с Кривицким капитан Гундилович. Также вымышлены корреспондентом были и слова Клочкова — «Ни шагу назад!» в первом очерке и «Велика Россия, а отступать некуда…» — во втором. В этом Кривицкий признался в ходе следствия в 1948 году. Тогда же он отметил: «…Я использовал рассказы Гун-диловича, Капрова, Мухамедьярова, Егорова. В части же ощущений и действий 28 героев — это мой литературный домысел. Я ни с кем из раненых или оставшихся в живых гвардейцев не разговаривал. Из местного населения я говорил только с мальчиком лет 14–15, который показал могилу, где похоронен Клочков»{539}. Капров же и комиссар 1075-го полка Мухамедьяров тогда, в конце 41-го — начале 42-го, не стали разрушать легенду. Ведь она спасла их от суда и возможного расстрела. Сразу после боя у разъезда Дубосеково Капров и Мухамедьяров были отстранены от занимаемых постов за то, что допустили большие потери в полку и не смогли сдержать натиск неприятеля. Согласно донесению Мухамедьярова в политотдел 316-й дивизии от 18 ноября 1941 года, в ходе боев 16-го и 17-го ноября полк потерял 400 человек убитыми, 600 — пропавшими без вести и 100 человек — ранеными. Такое соотношение безвозвратных и санитарных потерь, 10:1, указывает как на значительное число пленных, так и на то, что большое число раненых было оставлено в беспомощном состоянии на поле боя и погибло от холода и потери крови. Такое соотношение было характерно для Красной армии, где привыкли не считаться с жертвами[43]. В том же донесении утверждалось, что полк нанес противнику значительные потери, уничтожив 15 танков и 800 неприятельских солдат и офицеров{540}.

Однако эти данные полностью опровергаются показаниями Капрова, сделанными в 1948 году. Он вообще не упоминает, что позиции 1075-го полка 46 ноября атаковала немецкая пехота. Если бы вместе с танками двигались германские пехотинцы, вряд ли командир полка спасся бы от неприятельских автоматчиков после того, как прямым попаданием танкового снаряда был разбит его командный пункт. Число же уничтоженных и подбитых неприятельских танков в ходе первой атаки Капров определил в 5–6 штук. О том, что в ходе второй атаки была подбита хотя бы одна машина, Илья Васильевич вообще ничего не говорит. Скорее всего, к тому времени у обороняющихся закончились боеприпасы, а противотанковые средства были подавлены немецкой артиллерией. Поэтому танкам удалось смять позиции 2-го батальона вообще без потерь. Первая атака танков, вероятно, была своеобразной разведкой боем, позволившей выявить позиции советской артиллерии и противотанковых ружей. Кстати сказать, вина Капрова в поражении все же была. Он практически равномерно распределил имевшиеся у него противотанковые ружья, тогда как их надо было сконцентрировать на участке 2-го батальона, который только и был удобен для действий танков. Шумиха, поднятая вокруг подвига 28 панфиловцев, спасла Капрова и Мухамедьярова от суда, и они отнюдь не были заинтересованы в крушении мифа.

Столь же фантастичны данные о немецких потерях, приведенные в статье Коротеева, — более 4 тысяч немецких солдат и офицеров и 70 танков, будто бы уничтоженных дивизией Панфилова за 10 дней ноября. В действительности вся германская Восточная армия в период с 16 по 26 ноября 1941 года потеряла погибшими и пропавшими без вести 7637 человек{541}. Одна советская дивизия никак не могла нанести неприятелю свыше половины всех безвозвратных потерь, понесенных в этот период вермахтом на Восточном фронте.

Не соответствует истине и утверждение Кривицкого, содержащееся уже в послевоенном очерке «Разъезд Дубосеково», будто «пять фашистских дивизий противостояли бойцам Панфилова в Подмосковье. Тридцать тысяч вражеских солдат и офицеров и свыше ста пятидесяти танков еще при жизни генерала уничтожила его дивизия в боях за столицу»{542}. Этим цифрам в донесениях подчиненных, похоже, верил и сам Панфилов, писавший жене: «Москву врагу не сдадим. Уничтожаем гада тысячами и танки его — сотнями. Дивизия бьется хорошо…»{543} Между тем недостоверность этой информации после издания в 1962–1964 годах военного дневника бывшего начальника Генерального штаба германских сухопутных сил генерал-полковника Франца Гальдера стала совершенно очевидна. Согласно приведенным здесь данным, в период с 3 октября по 16 ноября 1941 года немецкая Восточная армия потеряла убитыми и пропавшими без вести 35 591 человека{544} — лишь немногим больше, чем, согласно донесениям, уничтожила врагов 316-я стрелковая дивизия (она впервые вступила в бой 16 октября, а 18 ноября 1941 года Панфилов был убит). А вот безвозвратные потери панфиловцев, если судить по тому, сколько потерял один лишь полк Капрова в бою 16 ноября, действительно, за месяц боев могли составить до 30 тысяч убитыми и пленными.

Почему же выбор пал на 4-ю роту 1075-го полка 316-й дивизии и политрука Клочкова? По всей вероятности, туг сыграло свою роль то обстоятельство, что дивизия генерала И.П. Панфилова как раз 18 ноября 1941 года была преобразована в 8-ю гвардейскую (в этот день был опубликован соответствующий указ, датированный 17-м числом), и в этот же день ее командир был смертельно ранен и тоже стал одним из мифологизированных героев войны. 21 ноября Военный Совет Западного фронта ходатайствовал перед Сталиным о присвоении 8-й гвардейской дивизии имени генерал-майора Ивана Васильевича Панфилова, причем упоминались «образцовые действия» дивизии на фронте{545}. Поражение полка Капрова срочно требовалось превратить в победу, чтобы не портить создаваемый пропагандой образ Панфилова и панфиловцев. Сочинения Кривицкого оказались очень подходящим материалом для тиражирования мифа. Так, в очерке Владимира Ставского «Генерал Панфилов и его гвардейцы» почти дословно повторялось вымышленное описание боя у Дубосеково, данное Кривицким, а сам Панфилов погибал с «исторической фразой»: «Умираю за Родину!»{546}.[44] В представлении на присвоение гвардейского звания и награждение дивизии Панфилова орденом Красного Знамени командующий Западным фронтом Г.К. Жуков и член Военного Совета H.A. Булганин 16 ноября 1941 года утверждали, что в период с 20–27 октября дивизия «отбивала атаки трех пехотных дивизий и танковой дивизии фашистов. В ожесточенных боях дивизия уничтожила у противника до 80 танков и несколько батальонов пехоты. Ни один боец не дрогнул перед атаками двух сотен фашистских танков… Личный состав дивизии храбро дрался и, не имея танков, с бутылками в руках бросался в атаку на танки противника. Остановив наступление противника, дивизия твердо удерживает занимаемый рубеж, продолжая наносить большие потери врагу»{547}. Но в тот же день так некстати случился прорыв у Дубосеково. Однако представление уже было удовлетворено, да и погибший генерал Панфилов был объявлен героем и дивизии присвоено его имя.

Для того чтобы прикрыть бесславное поражение и не подорвать репутацию панфиловской дивизии, был изобретен миф о подвиге 28 гвардейцев. Клочков же центральным героем этого мифа оказался, по всей вероятности, случайно — как старший из погибших командиров 4-й роты. Ротный, капитан Гундилович, в том бою остался жив (ему суждено было погибнуть только в апреле 42-го). Поэтому назначать героем капитана не стали. А те слова, которые первоначально Кривицкий вложил в уста политрука — «Ни шагу назад!», — были позаимствованы из приказа Жукова и Булганина войскам Западного фронта от 1 ноября{548}. Знаменитая же фраза «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» в момент своего рождения вообще имела только «историческое значение». Ведь в январе 42-го, когда появился очерк «О 28 павших героях», советские войска уже оттеснили немцев от Москвы и развивали наступление дальше на запад.

Если суммировать, что в мифе о 28 героях-панфиловцах соответствует истине, то таких совпадений будет немного. Правдой является только то, что немцы предприняли две танковые атаки в районе разъезда Дубосеково и что в бою действительно погиб политрук Клочков и большинство его товарищей. Однако кто именно погиб в том бою, неизвестно до сих пор. Позднее, уже в феврале — марте 42-го, на поле боя удалось найти лишь шесть трупов, в том числе и труп Клочкова{549}. Поэтому нельзя исключить, что кто-то из включенных в список 28 героев в дальнейшем служил в немецкой вспомогательной полиции, подобно Добробабину, или даже во власовской Русской Освободительной армии. Судьбы большинства из 28 панфиловцев, удостоенных звания Героя Советского Союза, и ныне до конца неизвестны[45].

Причины, по каким в конце ноября 1942 года началась канонизация подвига 28 гвардейцев-панфиловцев, Д.И. Ортенберг откровенно объяснил в беседе со следователем в 1948 году: «Вопрос о стойкости советских воинов в тот период приобрел особое значение. Лозунг «Смерть или победа», особенно в борьбе с вражескими танками, был решающим лозунгом. Подвиги панфиловцев и являлись образцом такой стойкости (она заключалась в том, что остатки 4-й роты в беспорядке отступили не после первой, а только после второй атаки, 3–4 часа спустя. — Б.С.). Исходя из этого, я предложил Кривицкому написать передовую статью о героизме панфиловцев, которая и была напечатана в газете 28 ноября 1941 года Как сообщил корреспондент, в роте было 30 панфиловцев, причем двое из них пытались сдаться немцам в плен. Считая политически нецелесообразным показать сразу двух предателей, я оставил в передовой статье одного…»{550} В дальнейшем критика этой легенды в печати практически не допускалась вплоть до начала 90-х годов, а каноническим текстом оставался очерк Кривицкого «О 28 павших героях» и основанные на нем позднейшие публикации того же автора. Лишь с наступлением эпохи гласности были опубликованы материалы следствия по делу Ивана Добробабина, проведенного в 1947–1948 годах, и от мифа о бое у разъезда Дубосеково не осталось камня на камне.

Подвиг 5 моряков-севастопольцев и рассказ Андрея Платонова «Одухотворенные люди»: миф, рождающий миф

По тем же основаниям, что и подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев, был изобретен пропагандистами подвиг пяти моряков-севастопольцев во главе с политруком Николаем Фильченковым. Он очень напоминает подвиг политрука Клочкова и его товарищей, да и по времени почти совпадает с боем у разъезда Дубосеково. Но, в отличие от случая с панфиловцами, истинные обстоятельства последнего боя Фильченкова и его товарищей никогда не реконструировались в ходе следствия и суда. Поэтому сегодня мы не можем сказать ничего определенного на этот счет.

В официальном представлении к званию Героев Советского Союза Николая Фильченкова, Василия Цибулько, Даниила Одинцова, Ивана Красносельского и Юрия Паршина утверждалось, что 7 ноября 1941 года в районе селения Дуванкой «противник семью танками и до двух рот пехоты начал атаку на высоту 103,4. Тов. Шикаев (секретарь партбюро 18-го отдельного батальона, старший политрук. — Б.С.) организовал истребительную группу танков во главе со старшим политруком (в действительности — политруком. — Б.С.) Фильченковым (в указе о присвоении звания Героя Советского Союза было неправильно — Фильченко. — Б.С.)… Сам со станковым пулеметом и двумя бойцами выдвинулся на огневую позицию и стал отрезать вражескую пехоту… В этом неравном бою пятеро моряков во главе с Фильченковым уничтожили 3 фашистских танка, остальные, не выдержав натиска моряков, повернули назад. Гитлеровцы возобновили атаку, уже при поддержке 15 танков… Израненные моряки не покидали поле боя, уничтожая и выводя из строя фашистские машины. Был смертельно ранен отважный пулеметчик В.Г. Цибулько, погиб геройской смертью И.М. Красносельский. Кончились патроны и бутылки с горючей жидкостью. Тогда Н.Д. Фильченков, обвязавшись гранатами, бросился под гусеницы приближавшегося танка. Его примеру последовали Ю.К. Паршин и Д.С. Одинцов. В этом бою герои-моряки уничтожили до 10 танков противника. Враг был остановлен»{551}.

Более подробно о бое 7 ноября рассказывает в своих мемуарах Л.Н. Ефименко, бывший комиссар соседней с 18-м отдельным батальоном 8-й отдельной бригады морской пехоты: «…Скоро главной темой разговоров в окопах стал подвиг, совершенный… на участке восемнадцатого отдельного батальона морской пехоты… Первые сведения об этом подвиге дошли до нас через связных и мгновенно распространились по бригаде. Однако сперва никто не знал фамилий героев, да и подробности всего, что произошло, излагались по-разному.

Вечером 8 ноября я соединился с соседями по телефону и спросил комиссара восемнадцатого батальона старшего политрука Мельника, не может ли он прийти на КП ближайшего к нему батальона нашей бригады — второго. Минут через сорок мы там встретились, и вот что я услышал.

«Не зная, что и где предпримет противник, — рассказывал комиссар, — мы в порядке усиления боевого охранения сформировали несколько групп-пятерок, которые назвали разведывательными. Одну такую группу возглавил политрук Николай Фильченков. Она выдвинулась на высоту у дороги, что идет к шоссе севернее Дуванкоя. Вчера утром, когда вы уже вели бой, у нас сперва было спокойно. Потом Фильченков дал знать на КП, что показались танки и что он со своими краснофлотцами постарается их задержать. Шло семь танков, группа Фильченкова залегла на их пути с гранатами и бутылками. Три танка разведчики подбили. Остальные повернули назад — немцы, с перепугу должно быть, не поняли, что наших всего пятеро… А потом там появилось пятнадцать танков. Мы уж приготовились встретить их на переднем крае. Но Фильченков решил не допустить их до батальонного рубежа. И не допустил. Пятеро моряков уничтожили еще несколько танков. Гранат у них было порядочно, но на такой бой, понятно, не хватило. Гранаты кончаются, а танки лезут… Чтобы хоть как-то их задержать, наши ребята стали с последними гранатами кидаться под гусеницы. Первым Фильченков, за ним двое краснофлотцев, кажется, уже раненные… Погибла вся пятерка. Последний, Василий Цибулько, умер уже на руках у нашего военфельдшера Петренко. От него и известно главное. Подробности уточняем — кое-кто видел эту схватку издали… Трех других краснофлотцев звали Иван Красносельский, Юрий Паршин и Даниил Одинцов, а больше мне о них пока ничего не известно… Батальон новый, все незнакомые…»{552}.

По всей вероятности, здесь перед нами первоначальный вариант легенды. Он отличается от позднейшего официального одной важной деталью. Группа Фильченкова названа разведывательной, а не истребительной, и ничего не говорится о старшем политруке И.Л. Шикаеве, будто бы организовавшем группу истребителей танков и пулеметным огнем отсекшем пехоту от танков. Из рассказа Ефименко видно, что пятерка Фильченкова — это разведчики, действовавшие в ближнем тылу немцев. Эпизод с умирающим Цибулько, перед смертью сообщающем подробности подвига военфельдшеру Петренко, абсолютно мифологичен и напоминает историю Натарова в случае с 28 героями-панфиловцами.

Более поздний вариант легенды отражен во фронтовой листовке конца 1941 года. Там утверждалось, что в начале боя пулеметчик Цибулько меткой очередью поразил смотровые щели одного из танков. Потом краснофлотцы гранатами и бутылками сожгли три танка из семи. Примерно через два часа им на смену пришло еще 15 танков, и завязалась главная битва: «Разгорелся беспримерный бой пяти отважных советских людей с пятнадцатью стальными машинами. Опять Цибулько бьет по смотровым щелям и первой же очередью подбивает один танк. Но вот патроны кончились; и Цибулько хватается за гранаты, ползет навстречу надвигающемуся танку, швыряет две фанаты — второй танк подбит! Бросается к третьему, кидает последние фанаты… Третий танк завертелся на месте с перебитой гусеницей, но сам Цибулько был смертельно ранен. Тогда с четырьмя бутылками в руках выбежал вперед Красносельский, метким ударом он зажег один танк, потом другой и пал, насмерть сраженный врагом. Остались трое — Фильченков, Паршин и Одинцов. Пять немецких танков уже в пятидесяти метрах. И тогда Фильченков решился на невиданное дело — остановить танки собственной грудью. Он прощается с товарищами и подвязывает к поясу фанаты. А танки ползут, все сметая на своем пути. Вот один уже в сорока метрах, в тридцати, в двадцати… Фильченков вскакивает и устремляется навстречу передовому танку, навстречу смерти. Tame надвигается ближе, герой бросается под гусеницы. Раздается взрыв, и танк грузно валится набок (совсем как человек! — В. С.). Следуя примеру своего героя-командира, Паршин и Одинцов бросаются с фанатами под танки. Взрываются и эти два танка. И тут случилось небывалое: оставшиеся восемь немецких танков стремительно повернули вспять (для мифа такая «небывальщина» — обычное дело; точно так же в официальном мифе о гибели российской десантной роты под Улус-Кертом в Чечне в марте 2000 года утверждается, что чеченцы, уничтожив десантников, устрашились их мужества и отступили, хотя на их пути уже никого не осталось. — Б.С.). Так кончился поединок пяти черноморцев с двадцатью двумя танками. Ценой своей жизни герои уничтожили до десяти танков и в этот день своими телами закрыли врагу дорогу на Севастополь…»

В листовке также содержался счастливый финал: на помощь пятерке Фильченкова пришли товарищи по батальону и оттеснили немцев с поля боя, где нашли истекающего кровью Цибулько. Тот успел перед смертью рассказать о гибели товарищей{553}.

Недостоверность эпизода с пятью матросами-севастопольцами видна, что называется, невооруженным глазом. Какой смысл было бросаться под танки со связками гранат? Только затем, чтобы собственным телом ослабить силу взрыва? Ведь если удалось подобраться к танку почти вплотную, гораздо проще бросить гранату или бутылку с горючей смесью ему под гусеницу. Но пропаганде требовалась именно жертвенность. Герои должны были уничтожать врага ценой собственной жизни. Так появился миф о моряках, бросающихся под вражеские танки.

Более же детальное исследование приводит к выводу, что эпизод с пятеркой политрука Фильченкова вообще не имеет под собой реальной основы. Дело в том, что 7 ноября 1941 года моряки-севастопольцы при всем желании не могли уничтожить 10 немецких танков, поскольку к этому времени 11-я немецко-румынская армия, действовавшая в Крыму, не располагала ни одним танком или штурмовым орудием. Об этом сообщает ее бывший командующий фельдмаршал Эрих фон Манштейц, и в этом пункте с ним вполне соглашаются современные российские историки. Как пишет Борис Переслегин, осенью 1941 года «везде в наших документах наступление войск Манштейна неизменно поддерживали не существующие в природе группы танков в количестве 30–50–70 штук… Манштейн жалуется, что у него не было ни одного танка, и, исходя из общей оперативной ситуации на Восточном фронте и структуры немецких вооруженных сил, в это нельзя не поверить»{554}. Мифические немецкие танки понадобились советским командирам только для того, чтобы оправ дать свое бесславное поражение в Крыму в конце октября т-начале ноября 1941 года, когда остатки 51-й Отдельной армии в полном беспорядке и с большими потерями эвакуировались на Таманский полуостров, а части Отдельной Приморской армии, не сумев оказать им помощь, откатились к Севастополю.

Широкая публика познакомилась с историей героической пятерки во главе с политруком Фильченковым, главным образом, благодаря рассказу Андрея Платонова «Одухотворенные люди»[46]. Известно, что солдаты на фронте зачитывались этим рассказом{555}. Процесс работы над данным произведением Андрей Платонович описал в 1942 году в письмах жене: «Помнишь о тех, которые, обвязав себя гранатами, бросились под танки врага? Это, по-моему, самый великий эпизод войны, и мне поручено («Красной Звездой») сделать из него достойное памяти этих моряков произведение…

Я пишу о них со всей энергией духа, какая только есть во мне. У меня получается нечто вроде реквиема в прозе. И это произведение, если оно удастся мне, Мария, самого меня хоть отдаленно приблизит к душам погибших героев… Мне кажется… что мне кое-что удается, потому что мною руководит воодушевление их подвигом…»{556}

На тех, кто раньше был знаком с творчеством Платонова, рассказ «Одухотворенные люди» произвел сильное впечатление. Друг его воронежской юности поэт Николай Стальский писал Платонову вскоре после войны: «Радостно читал когда-то твоих «Одухотворенных людей» — узнавал знакомую взволнованность и душевную горячность»{557}. Писатель действительно «приближался к душам погибших героев», а не просто иллюстрировал казенные реляции о славном подвиге.

Несомненно, воодушевление помешало Платонову увидеть всю нелепость ситуации, когда люди бросаются с гранатами под танки. В «Одухотворенных людях» некритически воспроизводятся основные коллизии боя, содержавшиеся во фронтовой листовке о подвиге пяти краснофлотцев: «Привычная рука и чуткое сердце Цибулько действовали точно: первая же очередь пуль ушла в щель головного танка, машину занесло в сторону, и она стала со всего хода в руках своего мертвого водителя. Но второй танк с отважной яростью влетел на шоссейную насыпь, наехав почти в упор на подразделение Фильченко. Мгновенно, опережая свою мысль, Цибулько привстал, приноровился всем телом и швырнул связку гранат под этот танк…

Пулемет затих, питать его больше стало нечем, прошла последняя лента. Тогда Цибулько, не давая жизни машинам, бросился в рост на ближний танк и швырнул под его гусеницу, евшую землю на ходу, связку гранат. Раздался жесткий, клокочущий взрыв — огонь стал рвать сталь, и разрушенный танк умолк навечно.

Цибулько не слышал пулеметной стрельбы из этого танка; однако теперь он почувствовал, что в теле его поселились словно мелкие посторонние существа, грызущие его изнутри: они были в животе, в груди, в горле. Он понял, что весь изранен, он чувствовал, как тает, исходит его жизнь и пусто и прохладно становится в его сердце, он лег на комья земли и сжался, как спал в детстве у матери под одеялом, чтобы согреться».

У писателя, как и у его героя, вдохновение опережало мысль. Отважная пятерка в рассказе Платонова уничтожает не только танки, но и целую роту немецких автоматчиков. Это необходимо, чтобы, по законам мифа, герои продали свои жизни не только за уничтоженные бронированные машины, но и каждый — за добрый десяток жизней неприятельских солдат: «Фильченко и Одинцов с хода запустили гранаты по темным телам пехотинцев. Пулемет Цибулько не давал врагам возможности подняться. Когда они приподымались, — Цибулько бил их точным секущим огнем; если они шевелились или ползли, Цибулько переходил на «штопку», то есть вонзал огонь под углом в землю сквозь тело врага…

Немцы, однако, тоже соображали кое-что: они поняли, что лучше на время отойти, чем до времени умереть. Человек тридцать сразу вскочили с земли, жалобно закричали и побежали вслед танкам. Фильченко и Одинцов бросили в них гранаты, потом добавили по ним из винтовок, и человек десять пали обратно на землю. Остальные пехотинцы — с полсотни — подняться уже не могли никогда».

А вот как бросается у Платонова под танк Николай Фильченко: «Сердце его стеснилось в тоске по привычной жизни. Но танк уже сполз с насыпи, и Фильченко близко от себя увидел живое жаркое тело сокрушающего мучителя, и так мало нужно было сделать, чтобы его не было, чтобы смести с лица земли в смерть его унылое железо, давящее души и кости людей. Здесь одним движением можно было решить, чему быть на земле — смыслу и счастью жизни или вечному отчаянию, разлуке и погибели.

И тогда в своей свободной силе и в яростном восторге дрогнуло сердце Николая Фильченко. Перед ним, возле него было его счастье и его высшая жизнь, и он ее сейчас жадно и страстно переживает, припав к земле в слезах радости, потому что сама гнетущая смерть сейчас остановится на его теле и падет в бессилии на землю по воле одного его сердца. И с него, быть может, начнется освобождение мирного человечества, чувство к которому в нем рождено любовью матери, Лениным и Советской Родиной. Перед ним была его жизненная простая судьба, и Николаю Фильченко было хорошо, что она столь легко ложится на его душу, согласную умереть и требующую смерти как жизни.

Он поднялся в рост, сбросил бушлат и в одно мгновение очутился перед бегущими сверху на него жесткими ребрами гусеницы танка, дышавшего в одинокого человека жаром напряженного мотора. Фильченко прицелился сразу всем своим телом, привыкшим слушаться его, и бросил себя в полынную траву под жующую гусеницу, поперек ее хода. Он прицелился точно — так, чтобы граната, привязанная у его живота, пришлась посредине ширины ходового звена гусеницы, и приник лицом к земле с последним вздохом любви и ненависти…

Остальные, еще целые танки приостановились на шоссе и на сходах с него. Потом они заработали своими гусеницами одна навстречу другой и пошли обратно — через полынное поле, в свое убежище за высотой. Они могли биться с любым, даже самым страшным противником. Но боя со всемогущими людьми, взрывающими самих себя, чтобы погубить своего врага, они принять не умели. Этого они одолеть не умели, а быть побежденными им тоже не хотелось».

В рассказе Платонова, по всей вероятности, отразился очерк Кривицкого «О 28 павших героях». Слова политрука Фильченко: «Товарищи! Я хочу сказать вам, что нам будет трудно. Я хочу сказать вам, что мы отойти не можем, мы будем биться здесь до самых своих костей…» напоминают «исторические слова» Клочкова: «Тридцать танков, друзья, придется нам умереть наверно. Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва».

Описание же кончины Цибулько очень схоже с описанием последних минут Натарова в поэме Тихонова: «На месте боя подразделения, которым командовал политрук Фильченко, остались видимыми лишь мертвые танки и один живой человек. Живым остался один Василий Цибулько; он понимал, что скоро умрет, но пока еще был живым. Он выполз на бровку шоссе, в стороне от места боя танков со своими товарищами, и видел почти все, что было там совершено.

Теперь он увидел, как с рубежа обороны подходила к шоссе рассыпным строем наша воинская часть. От кровотечения и слабости Цибулько то видел все ясно, то перед ним померкал свет, и он забывался.

Очнувшись, Цибулько рассмотрел возле себя людей и узнал среди них комиссара Лукьянова. Люди перевязали Цибулько, потом подняли на руки и понесли его к Севастополю. Ему стало хорошо на руках бойцов, и он, как мог, начал рассказывать им и Лукьянову, тоже несшему его, что видел сегодня. Но всего рассказать он не успел, потому что умолк и умер».

В рассказе «Одухотворенные люди» миф официальной пропаганды трансформируется в миф художественно-философский. Но при этом первичный миф воспринимался писателем как реальность. У Платонова танки — это тоже живые существа, только злые, которых герои-краснофлотцы превращают в мертвые, безопасные для жизни. Фильченко же и его товарищи, хоть и умирают, но своей смертью рождают новую жизнь. Их души воскреснут, как души людей, свершивших добрые дела. Они обретают высшую жизнь.

Напротив, немецкие солдаты, с которыми сражаются моряки-севастопольцы, больше напоминают бездушные существа, которые кажутся даже менее живыми, чем танки. Один из платоновских рассказов, написанный в 1943 году, вскоре после завершения «Одухотворенных Людей», так и назывался — «Неодушевленный враг». Там тема смерти, рождающей жизнь, звучит буквально с первых строк: «Смерть победима — во всяком случае, ей приходится терпеть поражение несколько раз, прежде чем она победит один раз. Смерть победима, потому что живое существо, защищаясь, само становится смертью для той враждебной силы, которая несет ему гибель. И это высшее мгновение жизни, когда она соединяется со смертью, чтобы преодолеть ее, обычно не запоминается, хотя этот миг является чистой, одухотворенной радостью». Немецкий солдат Рудольф Вальц, схватившийся в рукопашной схватке с героем рассказа в засыпанном взрывом окопе, «освобожден от сознания и от усилия собственной мысли». Как замечает Платонов, «у комара больше души и разума, чем в Рудольфе Вальце — живом или мертвом, все равно; комар живет своим усилием и своей мыслью, сколь бы она ни была ничтожна у него, — у комара нет Гитлера, и он не позволяет ему быть. Я понимал, что и комар, и червь, и любая былинка — это более одухотворенные, полезные и добрые существа, чем только что существовавший живой Рудольф Вальц. Поэтому пусть эти существа пережуют, иссосут и раскрошат фашиста: они совершат работу одушевления мира своей кроткой жизнью.

Но я, русский советский солдат, был первой и решающей силой, которая остановила движение смерти в мире; я сам стал смертью для своего неодушевленного врага и обратил его в труп, чтобы силы живой природы размололи его тело в прах, чтобы едкий гной его существа пропитался в землю, очистился там, осветлился и стал обычной влагой, орошающей корни травы».

Вальц, способный лишь транслировать человеконенавистнические идеи Гитлера, не достоин считаться одушевленным существом. Только после смерти природа способна очистить его и подготовить к грядущему воскрешению. В отличие же от Вальца, настоящие герои, будь то безымянный солдат из «Неодушевленного врага» или отважная пятерка из «Одухотворенных людей», не подвержены тлену и не нуждаются в посмертном очищении.

В рассказе о пяти моряках-севастопольцах Платонов пишет о бронированных машинах как о людях: «Танк круто рванулся вполоборота вокруг себя на одной гусенице и замер на месте: он подчинился смертному судорожному движению своего водителя»; «Фильченко близко от себя увидел живое жаркое тело сокрушающего мучителя»; «боец… закричал на машину страшным голосом, забыв, что ему внимать там не будут, потом резко и точно запустил бутылку в смертоносное тело машины и обрадовался пламени пожара»; «Цибулько вслушался сквозь скрежет гусениц и дребезг стальных кузовов в частое мелодичное дыхание дизель-моторов и произнес самому себе: «Эх, и все это против меня! Здравствуйте, инженер Рудольф Дизель! Я на вас не обижаюсь, я уважаю вас за великое изобретение двигателя, я — Цибулько, простой краснофлотец, но великий человек!»» Герои-севастопольцы — это высший сорт человечества, люди как боги. Ниже их — одушевленные машины, с которыми краснофлотцы даже разговаривают, как с живыми. Техника не виновата, что ее используют в злодейских целях. И на самой низкой ступени находятся солдаты-немцы, неодушевленные существа, мертвые еще при жизни. Отважные же моряки, по мысли Платонова, могут драться с врагом и после смерти. Паршин утверждает: «И костями можно биться. Рванул из скелета — и бей». Так он откликается на слова Фильченко: «Мы будем биться здесь до самых своих костей…» А Одинцов призывает: «Пошли на смерть! Лучше ее теперь нет жизни!» Смерть становится лучше жизни, поскольку только смерть может остановить продвижение врага и дать героям новую, чистую жизнь в грядущем существовании.

У Платонова смерть становится творцом жизни. Именно с этим ощущением гибнут бойцы: «С успокоенным, удовлетворенным сердцем осмотрел себя, приготовился к бою и стал на свое место каждый краснофлотец. У них было сейчас мирно и хорошо на душе. Они благословили друг друга на самое великое, неизвестное и страшное в жизни, на то, что разрушает и что создает ее, — на смерть и победу, и страх их оставил, потому что совесть перед товарищем, который обречен той же участи, превозмогла страх. Тело их наполнилось силой, они почувствовали себя способными к большому труду, и они поняли, что родились на свет не для того, чтобы истратить, уничтожить свою жизнь в пустом наслаждении ею, но для того, чтобы отдать ее обратно правде, земле и народу, — отдать больше, чем они получили от рождения, чтобы увеличился смысл существования людей. Если же они не сумеют превозмочь врага, если они погибнут, не победив его, то на свете ничего не изменится после них, и участью народа, участью человечества будет смерть».

Смерть, по Платонову, оправдана тогда, когда она приносит победу и становится итогом не напрасно прожитой жизни. В этом случае смерть становится порождением новой жизни и увеличивает смысл существования последующих поколений. Платонов, вслед за русским философом Н.Ф. Федоровым, верил в возможность грядущего воскрешения всех мертвых, для чего надо вновь собрать из просторов Вселенной все атомы и молекулы каждого из когда-либо живших на Земле людей. При этом воскреснуть должны новые, просветленные, очищенные от скверны и обретшие способность к творческому преобразованию мира люди[47]. Пять моряков-севастопольцев уже достигли этого грядущего бессмертного статуса. И не случайно у первых читателей рассказ Платонова вызывал не грустное, а светлое чувство и ощущение продолжающейся жизни, несмотря на гибель героев. Читатели писали ему, что рассказ они читают «радостно» и что «Одухотворенные люди» — это «кусок солнца на зеленой живой траве под белой печальной березой, где и свет, и тени, и ветер, и зной, и люди, и предметы, и жесткая известковая земля, и думы этих людей, и все проникнуто свежестью и волнением, какой-то исключительной и вместе с тем очень возможной, жизни»{558}.

Сегодня уже нельзя точно установить, как именно происходил последний бой пятерки моряков во главе с политруком Фильченковым. С уверенностью можно только утверждать, что его группа пропала без вести, так как тел никого из пятерых найти не удалось. Уже один этот факт опровергает легенду о добравшемся до своих Цибулько. Неужели бойцы 18-го батальона не похоронили бы умершего на их руках героя с воинскими почестями и не отметили бы место захоронения? Точно так же отсутствие могилы Назарова служит еще одним доказательством недостоверности истории 28 панфиловцев.

Вероятно, в случае с пятью матросами-севастопольцами политрука выбрали на роль главного героя потому, что подвиг пропагандой был приурочен к годовщине Октябрьской революции. В принципе же нельзя исключить, что кто-то из легендарной пятерки в действительности оказался в плену и даже служил оккупантам.

В момент своего рождения, в ноябре 41-го, миф о пятерке Фильченкова призван был потеснить в памяти защитников Севастополя память о только что происшедшем разгроме советских войск в Крыму. Звание Героя Советского Союза Фильченкову, Одинцову, Красносельскому, Цибулько и Паршину было присвоено 23 октября 1942 года, в тот момент, когда Севастополь уже пал и Красная армия и флот были временно изгнаны из Крыма. Теперь подвиг пяти должен был подсластить горечь нового поражения, дать пример невероятной стойкости бойцам и командирам, откатившимся до Сталинграда и предгорий Кавказа.

Рассказ Платонова в военные годы воспринимался и переживался читателями как абсолютно реалистическое произведение. Один из них, Леонид Браславский, писал автору «Одухотворенных людей»: «Я жил некоторое время с десантниками-парашютистами, людьми, по своему духовному складу очень близкими морякам, и, по-моему, все, написанное Вами, в объяснение поступков Ваших героев, в предельной степени верно и здорово. Недавно, еще не читая Вашего рассказа, я попытался возродить на бумаге недавние встречи и погибших друзей и образ «ненависти в действии», исполненный, конечно, в нищенских и костлявых выражениях, совпал у меня с Вашим [бегущий, падающий и снова встающий Красносельский (на первой странице)], что меня обрадовало, как Ваше благословение… А добравшись до момента, когда моряк берет в рот землю («Цибулько изредка приподымал свое лицо от земли и вновь приникал к ней вплотную. Опухшие, потрескавшиеся от ветра уста его были открыты, он прижимался ими к земле и отымал их, а затем опять жадно целовал землю, находя в том для себя успокоение и утешение». — В. С.), я сам едва не сожрал журнал с Вашим рассказом»{559}. Свою задачу Платонов видел в создании произведений, «полных истинной действительности, одухотворенных оживляющим мастерством писателя»{560}. Оттолкнувшись от мифа, воспринимаемого как правда жизни, писатель, в свою очередь, породил миф, осознаваемый читателями-современниками как подлинная реальность.

Подвиг Александра Матросова: пропаганда и законы физики

Третий жертвенный миф, рассматриваемый нами, — это миф об Александре Матросове. Считается, что 23 февраля 1943 года, в день 25-й годовщины Красной армии, рядовой Александр Матвеевич Матросов в бою у деревни Чернушки под Великими Луками закрыл грудью амбразуру немецкого дзота, чем обеспечил успешное продвижение вперед своего подразделения. В официальных документах этот подвиг излагается стандартными фразами, без каких-либо живых подробностей. В донесении агитатора политотдела 91-й бригады добровольцев-сибиряков старшего лейтенанта Волкова говорилось: «В бою за деревню Чернушки комсомолец Матросов, 1924 года рождения, совершил героический поступок — закрыл амбразуру дзота своим телом, чем и обеспечил продвижение наших стрелков вперед. Чернушки взяты. Наступление продолжается. Подробности доложу по возвращении». Однако вечером того же дня Волков погиб, и подробности происшедшего так и остались неизвестны. В донесении политотдела бригады в политотдел 6-го стрелкового добровольческого корпуса отмечалось: «Исключительное мужество и геройство проявил красноармеец 2-го батальона комсомолец Матросов. Противник из дзота открыл сильный пулеметный огонь и не давал продвинуться нашей пехоте. Тов. Матросов получил приказ уничтожить укрепленную точку противника. Презирая смерть, он закрыл амбразуру дзота своим телом. Пулемет врага замолчал. Наша пехота пошла вперед, и дзот был занят. Тов. Матросов погиб смертью храбрых за советскую Родину»{561}. 19 июня 1943 года Александру Матросову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Существует версия, что в действительности Матросов совершил свой подвиг не 23-го, а 27-го февраля, но потом его передвинули на праздничный день{562}. Документальных доказательств этой версии сегодня нет. В наградном листе Александра Матросова стоит дата его гибели — 23 февраля 1943 года{563}. Однако вне зависимости от того, какого именно числа погиб Матросов, одна нелепость, связанная с его подвигом, десятилетиями находилась вне общественного сознания. Ведь закрыть своим телом пулеметную амбразуру просто невозможно. Даже одна винтовочная пуля, попавшая в руку, неизбежно сбивает человека с ног. А пулеметная очередь в упор наверняка сбросит с амбразуры любое, самое грузное тело. Пропагандистский миф, разумеется, не в состоянии отменить законы физики, но он способен заставить народ на какое-то время об этих законах забыть. Всего за время Великой Отечественной войны будто бы свыше 400 красноармейцев совершили тот же подвиг, что и Александр Матросов, причем некоторые — раньше его. Нескольким «матросовцам» повезло — они остались в живых. Будучи раненными, эти бойцы нашли силы забросать неприятельские дзоты гранатами. Здесь мы, похоже, имеем дело со своеобразным соревнованием частей и соединений, каждое из которых считало за честь иметь своего Матросова{564}. Благо, что записать человека в матросовы было очень несложно. Для этого годился любой командир или красноармеец, погибший поблизости от неприятельского дзота.

Командир взвода, в котором сражался Матросов, лейтенант Л. Королев, так описал во фронтовой газете подвиг своего подчиненного: «…Он подбежал к дзоту и упал на амбразуру. Пулемет захлебнулся кровью героя и умолк.

Мне не нужно было подавать команду. Бойцы, лежавшие впереди, услышали, как Саша, падая на амбразуру, крикнул: «Вперед!» И весь взвод, как один человек, поднялся и бросился к дзоту. Первым подбежал к входу сержант Кузнецов. За ним вбежали бойцы его отделения. Безмолвная схватка в дзоте продолжалась не больше минуты. Когда я вошел туда, там валялись среди гильз и пустых лент шесть мертвых немецких солдат и два пулемета.

А там, перед амбразурой, на снегу, покрытом копотью и кровью, лежал Саша Матросов. Последняя пулеметная очередь оборвала его молодую жизнь. Он был мертв, но батальон уже перешел лощину и ворвался в деревню Чернушки. Приказ был выполнен. Саша Матросов пожертвовал собой, чтобы проложить батальону путь к победе»{565}.

Королев здесь превращает метафору в реальность, заставляя пулемет «захлебнуться кровью героя». Правда, тут же выясняется, что в дзоте был не один пулемет, а два. Лейтенант не может объяснить, как получилось, что сразу оба ствола захлебнулись кровью. Впрочем, к числу пулеметов, равно как и к данным о шести трупах немцев, будто бы оставшихся в дзоте, надо подходить с осторожностью. Больше ни в одном источнике о них не говорится. Не случайно в статье Королева не упоминается ни об одном погибшем советском воине, кроме Александра Матросова. Это объясняется цензурным требованием не писать о гибели красноармейцев. Если же все-таки в печати сообщалось о геройской гибели одного советского солдата или офицера, то на него обязательно должно было приходиться несколько уничтоженных врагов. В полном соответствии с этим принципом на одного погибшего Матросова в статье Королева появились шесть убитых немцев.

Но в одном пункте лейтенант не отклонился от истины. По его утверждению, труп Матросова лежал не на амбразуре, а в снегу перед дотом. В связи с этим, однако, становится совершенно непонятным, как погибший автоматчик мог заглушить вражеский пулемет.

Только в 1991 году писатель-фронтовик Вячеслав Кондратьев, возможно, опираясь на рассказы очевидцев, поставил под сомнение традиционную картину подвига Александра Матросова: «Да, Матросов совершил подвиг, но совсем не такой, какой описывался. Еще в войну, узнав о подвиге Матросова, мы недоумевали: зачем бросаться на амбразуру, когда ты так близко подобрался к огневой точке? Ведь можно закинуть гранату в широкий раструб дота, можно открыть густой автоматный огонь по ней и тем самым на какое-то время заставить замолчать пулемет противника. Но у Саши, видимо, не было гранаты, не было и автомата — штрафная рота, в которой он находился, по всей вероятности, вооружена была лишь «родимыми» винтовками. И Матросов вынужден был действовать по-другому: он, обойдя дот (точнее — дзот. — Б.С.), залез на него и сверху старался прижать ствол пулемета, но немецкие солдаты, схватив его руки, стащили вниз и расстреляли. Этой заминкой и воспользовалась рота. Это был подвиг разумный, умелый, и не вина Матросова, что у него не хватило физических сил, да и откуда они? После голодного лагеря? Но не сказали правду, создали легенду и усиленно распространяли ее как пример для подражания, пропагандируя «опыт» советских «камикадзе»»{566}.[48]

Эта версия согласуется с показаниями некоторых участников боя, видевших, что Матросов оказался наверху дзота{567}. Вот только сомнительным выглядит предположение, что Матросов пытался сверху пригнуть дуло пулемета к земле. Это практически невозможно сделать, поскольку дуло почти не высовывается из амбразуры. Более вероятно, что Матросов сумел подобраться к вентиляционному отверстию дзота и попытался расстрелять пулеметный расчет, но сам был сражен вражеской пулей. Падая, он закрыл вентиляционное отверстие. Пока немцы сталкивали труп с крыши дзота на землю, они вынуждены были прекратить огонь, чем и воспользовалась советская рота, преодолев обстреливаемое пространство. Очевидно, немцев было всего двое с одним пулеметом. Пока один из них возился с трупом, другой вынужден был прекратить огонь. Пулеметчикам пришлось спасаться бегством, а ворвавшиеся в дзот красноармейцы обнаружили там труп Александра Матросова с прошитой очередью грудью, лежащий перед амбразурой. Они решили, что боец закрыл собой амбразуру. Так родилась легенда, позднее многократно повторенная в десятках политдонесений о подвигах продолжателей Матросова. Между тем надпись на комсомольском билете Матросова, сделанная сразу после боя помощником начальника политотдела капитаном И.Г. Наздрачевым, гласит: «Лег на боевую точку противника и заглушил ее, проявив геройство»{568}. Здесь можно усмотреть подтверждение той версии, что Матросов не амбразуру закрыл своим телом, а лег на вентиляционное отверстие, чем в итоге, действительно, «заглушил» неприятельский пулемет.

Сравнение советских жертвенных мифов с российскими героическими мифами Первой мировой войны

Почему же советской пропагандой рождались мифы, в которых герои побеждали врага только ценой собственной гибели?

Казалось бы, простейшее объяснение — списать все на «исконную жертвенность» русского народа. Однако обращение к опыту Перовой мировой войны опровергает это предположение. Тогда в России пропагандировали главным образом подвиги тех офицеров и солдат, которые сумели нанести большой урон врагу, а сами при этом смогли остаться в живых. Вот, например, брошюра «Славянский герой генерал Радко Дмитриев и славные русские герои Великой войны с Германией и Австрией», выпущенная в Москве в 1914 году. Здесь наряду с генералами Радко Дмитриевым и Николаем Рузским, умело руководивших действиями своих войск, упомянуты полковник Лопухин, мужественно переживший гибель сына, казак Кузьма Крючков и корнет Кобелянский, уничтожившие по несколько неприятельских кавалеристов, поручик Лавин, взявший в плен 3 австрийских офицеров и 16 солдат, рядовой Давид Выжимок, вынесший с поля боя тяжело раненного офицера, пулеметчик Максим Кашеваров, уничтоживший чуть ли не целый немецкий полк, некий пожилой солдат-поляк, захвативший в плен 50 человек, 15-летний мальчик Володя Лукошников, добровольно пошедший на фронт, и т. п.

Единственный известный пример подвига Первой мировой войны, связанного с самопожертвованием, это воздушный таран, осуществленный знаменитым летчиком П.Н. Нестеровым. Причина особой популяризации этого подвига заключается в широкой известности Нестерова, еще до войны превратившегося почти в культовую фигуру основоположника высшего пилотажа в России. Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что сам Нестеров, совершая таран, надеялся уцелеть и не собирался уничтожать вражеский самолет ценой собственной жизни. В «Акте расследования по обстоятельствам геройской кончины начальника 11-го корпусного авиационного отряда штабс-капитана Нестерова» подчеркивалось: «Штабс-капитан Нестеров уже давно выражал мнение, что является возможным сбить неприятельский воздушный аппарат ударами сверху колесами собственной машины по поддерживающим поверхностям неприятельского аппарата, причем допускал возможность благополучного исхода для таранящего летчика»{569}.

Из всех героев Первой мировой войны наибольшую известность приобрел донской казак Кузьма Крючков, первым удостоенный знака отличия Георгиевского креста («солдатского Георгия»). Вот стандартное описание его подвига: «Пруссаки, ничего не подозревая, постепенно приближались к засаде. Лишь только неприятель приблизился на ружейный выстрел, казаки открыли по нему огонь. Прусский офицер остановился и что-то скомандовал своему отряду, и отряд стал удаляться. Быстро вскочив на своих коней, Крючков и товарищи выскочили из засады и бросились за неприятелем.

Крючков скорее всех настиг пруссаков и врезался в неприятельский отряд, размахивая шашкой. Пруссаки окружили храбреца, и к нему с шашкой мчался прусский офицер, готовясь нанести удар. Один из подоспевших в тот момент товарищей Крючкова, заметив это, выстрелил и свалил офицера.

Крючков же, вложив шашку в ножны и выхватив винтовку, хотел выстрелить в неприятельского унтер-офицера, но тот ударом шашки рассек ему руку, и у Крючкова выпала винтовка. Снова выхватив шашку, Крючков рассек своему сопернику шею.

Едва успел Крючков разделаться с одним, на него бросились два пруссака с пиками наперевес, намереваясь вышибить его из седла. Снова вложив шашку, Крючков быстро схватил обе пики руками и сильно рванул на себя. Оба пруссака свалились на землю, а он, вооружившись неприятельской пикой, бросился на остальных немцев.

Скоро справились и с остальными, и из 27 человек немцев лишь трое успели ускакать, а 24 были убиты и ранены. Крючков, в самом начале боя получивший рану в руку, получил всего 16 ран в себя и 11 в лошадь (любопытно, что сумма ран, полученных Крючковым и его конем, равна общему количеству немцев, будто бы сражавшихся с отрядом Крючкова; данное обстоятельство может служить доказательством вымышленности всех этих цифр; вероятнее всего, такое совпадение произошло подсознательно. — Б.С.), один свалив одиннадцать человек немцев. За этот подвиг Кузьма Крючков награжден знаком отличия военного ордена первой степени (т.е. вне очереди, без получения трех предыдущих степеней. — Б.С.)»{570}.

Подвиг Крючкова отразился и в поэтических произведениях. В былине Владимира Вишнякова{571} памятный бой казаков Крючкова, Астахова, Иванькова и Щеголькова с отрядом прусских драгун описывался следующим образом:

В одной из первых стычек немцы пали,

Сраженные отважным казаком,

Вторым Ильею Муромцем. Лежат

Распластанные на земле ничком

Одни — пробитые казачьей пикой,

Другие же — немецкою, отнятой

У одного из них во время боя. Лихо

Крючков врубился в гущу толстопятых,

Опередив товарищей. С налету

Он их колол, чтоб впредь не воевали.

11 немцев положил он точным счетом,

И все б 12 у него под пикою лежали,

Да немцы во время от наших ускакали.

Запели в полночь петухи протяжно.

Зашевелились немцы, стали все рядком,

Взяв руки в бок, и важно

Разговорились об обиде, казаком им нанесенной.

«— Страм и только!

Всех нас побил один донской казак».

«— Он был один, а нас побито сколько!»

«— С позором помириться нам нельзя никак!

Гут, гут, я воль», — и тут же порешили,

Что раз 11 на одного убито казаком,

То впредь, чтоб русского осилить,

На одного не всемером,

А всем 11 ходить гуртом».

Вторая же часть былины посвящена казначею Соколову, при вступлении немцев в Калиш уничтожившем кредитные билеты и за это расстрелянного оккупантами. Этот подвиг-миф нельзя, однако, считать проявлением специфического жертвенного менталитета русских. В годы войны пропаганда всех стран прославляла подвиги гражданских лиц, казненных неприятелем. Можно вспомнить медсестру Эдит Кавель, расстрелянную немцами в 1915 году в Бельгии по неосновательному обвинению в шпионаже (в действительности она только оказывала помощь союзным пленным), из которой пропаганда стран Антанты сделала символ немецких преступлений, равно как и символ мужества простой женщины, не дрогнувшей перед лицом смерти{572}.

Что же касается образа Кузьмы Крючкова, то у Вишнякова он превратился в былинного русского богатыря, лихо орудующего сразу двумя пиками. Казак-удалец, один побеждающий 11 немцев, должен был убедить народ, что с супостатом можно будет справиться без особого труда. Позднее, когда война стала затягиваться, основной упор пропаганда стала делать на героях — солдатах и офицерах, бежавших из плена. Такие случаи, в частности, были единственным видом военных подвигов, который можно встретить в подшивке журнала «Нива» за 1916 год.

Гораздо более близкую к реальности картину боя Кузьмы Крючкова и его товарищей дал Михаил Шолохов в «Тихом Доне». Не исключено, что писатель опирался на устные рассказы казаков, знавших участников знаменитой схватки. В 8-й главе 3-й части 1-й книги романа читаем: «Дрожа отвисшей челюстью, немец бестолково ширял палашом, норовя попасть Иванкову в грудь. Палаш не доставал, и немец, кинув его, рвал из пристроченного к седлу желтого чехла карабин, не спуская с Иванкова часто мигающих, напуганных коричневых глаз. Он не успел вытащить карабин, через лошадь его достал пикой Крючков, и немец, разрывая на груди темно-синий мундир, запрокидываясь назад, испуганно-удивленно ахнул:

— Мейн готт!

В стороне человек восемь драгун огарновали Крючкова. Его хотели взять живьем, но он, подняв на дыбы коня, вихляясь всем телом, отбивался шашкой до тех пор, пока ее не выбили. Выхватив у ближнего немца пику, он развернул ее, как на ученьи.

Отхлынувшие немцы щепили ее палашами. Возле небольшого клина суглинистой невеселой пахоты грудились, перекипали, колыхаясь в схватке, как под ветром. Озверев от страха, казаки и немцы кололи и рубили по чем попало: по спинам, по рукам, по лошадям, по оружию… Обеспамятевшие от смертного ужаса лошади налетали и бестолково сшибались. Овладев собой, Иванков несколько раз пытался поразить наседавшего на него длиннолицего белесого драгуна в голову, но шашка падала на стальные боковые пластинки каски, соскальзывала.

Астахов прорвал кольцо и выскочил, истекая кровью. За ним погнался немецкий офицер. Почти в упор убил его Астахов выстрелом, сорвав с плеча винтовку. Это и послужило переломным моментом в схватке. Немцы, все израненные нелепыми ударами, — потеряв офицера, рассыпались, отошли. Их не преследовали. По ним не стреляли вслед. Казаки поскакали напрямки к местечку Пеликалие, к сотне; немцы, подняв упавшего с седла раненого товарища, уходили к границе».

У Шолохова подвиг совершают люди, «озверевшие от страха», впервые в жизни вынужденные убивать. Оттого так неумелы их удары. И лишь один человек гибнет в этой бестолковой схватке. Нет тут Кузьмы Крючкова, нанизывающего немцев на две пики, нет 24 убитых и раненых немцев.

Писатель показывает нам, как рождался миф: «Из этого после сделали подвиг. Крючков, любимец командира сотни, по его реляции получил «Георгия». Товарищи его остались в тени. Героя отослали в штаб дивизии, где он слонялся до конца войны, получив остальные три креста за то, что из Петербурга и Москвы на него приезжали смотреть влиятельные дамы и господа офицеры (в действительности Крючков сразу был удостоен солдатского «Георгия» первой степени. — Б.С.)…

Чубатая голова Крючкова не сходила со страниц газет и журналов. Были папиросы с портретом Крючкова. Нижегородское купечество поднесло ему золотое оружие…

А было так: столкнулись на поле смерти люди, еще не успевшие наломать рук на уничтожении себе подобных, в объявшем их животном ужасе натыкались, сшибались, наносили слепые удары, уродовали себя и лошадей и разбежались, вспугнутые выстрелом, убившим человека, разъехались нравственно искалеченные. Потом это назвали подвигом».

В романе Шолохова отразился и подвиг рядового Давида Выжимка. Будучи вестовым у гусарского офицера, он вынес своего начальника, тяжело раненного в голову, с поля боя. Выжимок тащил офицера по вражеским тылам целых 6 верст. За этот подвиг он был удостоен Георгиевского креста 4-й степени{573}. Главный герой «Тихого Дона» свой первый «Георгий» получил за спасение командира драгунского полка Густава Грозберга, которого он, раненного в живот и сам раненный в голову, вынес на себе из-за линии фронта. В отличие от лубочного Выжимки газетных реляций, не испытывавшего ни тени сомнений и колебаний в осуществлении своей благородной миссии, шолоховский Григорий — живой человек, сам страдающий от раны: «Офицер потерял сознание. Григорий тащил его на себе, падая, поднимаясь и вновь падая. Два раза бросал свою ношу и оба раза возвращался, поднимался и брел, как в сонной яви.

В одиннадцать часов утра их подобрала команда связи и доставила на перевязочный пункт».

Здесь художественное произведение корректирует патриотический миф в сторону приближения к реальности. Однако это происходило только по отношению к мифологизированным подвигам Первой мировой войны. Советская пропаганда представляла эту войну империалистической, несправедливой для всех стран-участниц, в том числе и для России. Поэтому мифы 1914–1916 годов можно было подвергать критике. По отношению к ним была приемлема концепция Шолохова, согласно которой подвиги совершаются почти бессознательно, едва ли не от страха или в полузабытьи. Иное положение создалось по отношению к мифам Великой Отечественной войны. Здесь требовалось представить героев сознательными борцами за Родину и коммунизм. В советской литературе за послевоенные десятилетия не появилось ни одного произведения, где давались иные версии, отличные от официальной, подвигов 28 героев-панфиловцев, 5 моряков-севастопольцев, Александра Матросова, Николая Гастелло и других героев. Здесь дело было не только в жесткой цензуре, но и автоцензуре самих писателей. Даже такой критически мыслящий автор как Андрей Платонов искренне и целиком поверил в пропагандистский миф и довольно точно воспроизвел его в своем рассказе военного времени.

Сравнение советских и немецких героических мифов периода Второй мировой войны

Советские подвиги, мифологизированные во Второй мировой войне, принципиально отличались от тех, что превозносились пропагандой в Германии, да и в других западных странах. Там в первую очередь рекламировались успехи летчиков, танкистов и подводников, сумевших уничтожить максимальное количество неприятельских самолетов, танков и судов. Вся Германия знала имена летчика Эриха Хартманна, сбившего 352 неприятельских самолета, первого морского героя Гюнтера Прина, командира подводной лодки U-47, потопившей 28 неприятельских судов (гибель Прина два с половиной месяца скрывалась от народа), лучшего танкиста Второй мировой войны Михаэля Виттмана, подбившего более 140 танков, равно как и десятков других асов{574}. Подвиги такого рода отразились и в послевоенных мемуарах немецких генералов. Например, Фрвдрих Вильгельм фон Меллентин пишет о неком капитане Лестмане, который в боях на Дону в декабре 1942 года во главе подразделения из 25 новейших танков «тигр» за короткое время уничтожил 65 советских танков, не потеряв ни одного своего{575}.

У нас же политрук Василий Клочков и рядовой Александр Матросов были во время войны более известны, чем лучшие советские летчики асы И.Н. Кожедуб и А.И. Покрышкин. А Александр Маринеско, автор самой результативной среди советских подводников атаки, в ходе которой был потоплен океанский лайнер «Вильгельм Густлов», долгие десятилетия оставался в забвении и звания Героя Советского Союза был удостоен лишь посмертно — в 1990 году{576}.

В послевоенных мемуарах советские генералы также запечатлели героев, достигших больших успехов в уничтожении вражеской техники. Так, маршал бронетанковых войск М.Е. Катуков рассказал о своем подчиненном старшем лейтенанте Д.Ф. Лавриненко, погибшем под Москвой в декабре 1941 года: «Двадцать восемь кровопролитных боев с противником было на его счету. Трижды горела машина Дмитрия Лавриненко, но отважный танкист из самых тяжелых ситуаций выходил невредимым. Он уничтожил 52 фашистских танка. История минувшей войны не знает другого такого примера»{577}. В данном случае Михаил Ефимович явно грешит против истины, поскольку на счету немецкого танкиста Виттмана было почти в три раза больше уничтоженных танков, чем у Литвиненко. Да и в числе уничтоженных старшим лейтенантом танков позволительно усомниться. Во-первых, последний уничтоженный Лавриненко немецкий танк, по утверждению Катукова, был тяжелым{578}, что, как мы уже говорили, в принципе невозможно. Во-вторых, подвиги Лавриненко начали популяризировать еще в годы войны, но тогда число уничтоженных им неприятельских машин было несколько иным. Как писал корреспондент «Правды» Юрий Жуков, «больнее всего было узнать, что нет уже на свете храброго танкиста Лавриненко. Сорок семь танков уничтожил этот юноша, трем смертям смотрел в глаза, три машины сменил на поле боя, но крепко берегла его судьба до тех пор, пока пустой случай не оборвал его молодую жизнь: вышел он на дороге из танка, хотел осмотреться, и шальной снаряд, разорвавшийся рядом, убил его»{579}. В полном соответствии с законами мифа, герой-богатырь, троекратно избегавший верной смерти, в конце концов гибнет в результате нелепой случайности.

Весьма показательно и то, что наряду с подвигами Лавриненко Катуков вынужден был поместить в своих мемуарах и подробный рассказ о 28 панфиловцах, хотя бой у разъезда Дубосеково не имел никакого отношения к действиям катуковской 1-й гвардейской танковой бригады{580}.

В Советском Союзе пропаганде необходимо было приучить красноармейцев к мысли о неизбежности громадных потерь, ценой которых врагу будто бы наносятся еще большие потери и таким образом покупается конечная победа. Мифы 28 гвардейцев-панфиловцев, 5 моряков-севастопольца, Александра Матросова и матросовцев и ряд других как раз и призваны были побудить народ к самопожертвованию, убедить бойцов и командиров, что можно противостоять натиску немцев даже тогда, когда они имеют перевес в технике, что можно и нужно идти на неподавленные укрепления противника, закрывая грудью амбразуру. Ради этого пропаганда допускала даже реалистическое изображение гибели советских героев, которое мы видим в очерке Кривицкого, рассказе Платонова, поэме Тихонова. В других странах, в частности в Германии и в США, подобный сюжет — жизненно достоверное изображение смерти — оставался табу, особенно в кинофильмах{581}.

Публично немецкие лидеры особо подчеркивали свое желание уменьшить жертвы как армии, так и мирного населения Германии. Правда, Гитлер, выступая в рейхстаге 1 сентября 1939 года, призывал вермахт и немецкий народ к любым жертвам, мотивируя этот призыв собственной готовностью «принести любую личную жертву». Фюрер поклялся, что не переживет поражения, и клятву, как известно сдержал, хотя вряд ли думал об этом в первый день войны{582}. Однако всего лишь месяц спустя, 6 октября 1939 года, выступая в рейхстаге по завершении польского похода, Гитлер подчеркивал свое стремление к минимизации германских потерь, утверждая, что только благодаря такому стремлению остатки польской армии смогли до 1 октября удерживать укрепления Варшавы, Модлина и косы Хель{583}. Также и выступая в Мюнхене 8 ноября 1942 года, в разгар кровопролитного сражения за Сталинград, он утверждал, что медленное продвижение немецких войск к Волге объясняется желанием избежать здесь мясорубки, подобной Вердену, равно как длительная осада Севастополя призвана была предотвратить большие потери в немецких войсках{584}.

Только в последние месяцы войны, когда поражение Германии было уже очевидно для всех, мотив жертвенности стал главным в национал-социалистической пропаганде. Так, Гитлер 7 октября 1944 года обратился с посланием к членам Гитлерюгенда, добровольно отправившимся на фронт: «Мой Гитлерюгенд! Я с радостью и гордостью узнал о вашем желании уйти на фронт добровольцами всем классом 1928 года рождения. И в этот решающий для рейха час, когда над нами нависла угроза ненавистного врага, вы дали нам всем вдохновляющий пример боевого духа и безоглядной преданности делу победы, каких бы жертв это от вас не потребовало… Нам известны планы врагов, направленные на безжалостное уничтожение Германии. Именно по этой причине мы будем сражаться еще более преданно во имя рейха, в котором вы сможете с честью трудиться и жить…

Жертвы, принесенные нашим героическим юным поколением, найдут свое воплощение в победе, которая обеспечит нашему Народу, национал-социалистическому рейху гордое и свободное развитие»{585}.

Геббельс в дневниковой записи 1 апреля 1945 года выражал надежду, что перелом в воздушной войне будет достигнут тогда, когда немецкие истребители станут таранить англо-американские бомбардировщики: «Отныне против этих бомбардировочных эскадр будут применяться в качестве таранящих истребителей старые немецкие самолеты. Нужно исходить из того, что потери этих истребителей-таранов при их тотальном использовании против вражеских бомбардировщиков составят до 90 процентов»{586}. Однако ни в боевых действиях, ни даже в пропаганде такая «таранная тактика» не успела найти своего применения.

И в предсмертном политическом завещании, когда все уже было кончено, Гитлер основным сделал жертвенный мотив: «…Я хотел бы, оставшись в этом городе (Берлине. — Б.С.), разделить судьбу с теми миллионами других людей, которых уже настигла смерть… Из этих жертв наших солдат и из моей собственной связи с ними до самой моей смерти, в германской истории так или иначе, но взойдет однажды посев сияющего возрождения национал-социалистического движения, а тем самым и осуществления подлинно народного сообщества… Командующих армии, военно-морского флота и люфтваффе я прошу самыми крайними мерами укрепить у солдат дух сопротивления в национал-социалистическом смысле этого слова, указав на то, что я, как основатель и создатель этого движения, предпочел смерть трусливому бегству, а тем более — капитуляции. Пусть это станет однажды частью понятия чести германского офицера, как то уже имеет место в нашем военно-морском флоте: сдача какой-либо территории или города — невозможна, а командиры должны быть впереди и служить ярким примером самого верного исполнения своего долга, вплоть до собственной гибели»{587}. Свое самоубийство Гитлер рассматривал как подвиг, призванный вдохновить вермахт и германский народ на борьбу до последнего человека. Своих матросовых и клочковых придумать нацистская пропаганда просто не успела, хотя уже находилась на пути к созданию подобных мифов.

Характерно, что практически все советские жертвенные мифы возникли в наиболее тяжелый для СССР период войны — в первые два года, еще до завершения коренного перелома в войне победой на Курской дуге. В германской пропаганде тенденция к подобному мифотворчеству проявилась только в последний год войны, когда оставалось уже мало сомнений в скором поражении рейха. Не исключено, что здесь проявилось сходство реакции пропаганды тоталитарных режимов на критическую для них военную ситуацию. Как коммунистическая, так и национал-социалистическая идеология рассматривали жизнь граждан как достояние государства. В случае необходимости они должны без колебаний принести эти жизни на алтарь Отечества, обменяв их, как думали вожди, на еще большее число жизней врагов соответственно Советского Союза и рейха. Очень точно сказал по этому поводу писатель-фронтовик Вячеслав Кондратьев: «Увы, режим, который не жалел людей и в мирное время, не мог жалеть их тем более в войну, спасая собственное существование. Клянясь народом, большевики всегда видели в нем лишь материал для осуществления своих утопических идей, да, думаю, и идеи-то эти являлись лишь прикрытием для патологического стремления властвовать»{588}. Данная характеристика вполне применима и к национал-социалистическому режиму. Однако даже в последние месяцы войны бессмысленное самопожертвование на немецкой стороне было характерно лишь для фанатиков-эсэсовцев. Армия оставалась в целом под контролем генералов старой школы, ориентировавшихся на минимизацию жертв в собственных войсках. Не случайно в последние месяцы войны вермахт нес основные потери не убитыми, а пленными. Генералы и чиновники также успешно саботировали приказ Гитлера о проведении тактики «выжженной земли» на территории рейха{589}. Красная армия в этом отношении была гораздо более послушна воле политического руководства и воевала, не считаясь с жертвами.

Сталин, как и Гитлер, публично всегда подчеркивали необходимость заботиться о сохранении жизни каждого человека. Так, в мае 1935 года советский вождь, приветствуя в Кремле выпускников военных академий, привел пример из своей жизни в сибирской ссылке: «Дело было весной, во время половодья. Человек тридцать ушло на реку ловить лес, разбушевавшийся громадной рекой. К вечеру вернулись они в деревню, но без одного товарища. На вопрос о том, где же тридцатый, они равнодушно ответили, что тридцатый «остался там». На мой вопрос: «как же так, остался?» они с тем же равнодушием ответили: «чего ж там еще спрашивать, утонул, стало быть». И тут же один из них стал торопиться куда-то, заявив, что «надо бы пойти кобылу напоить». На мой упрек, что они скотину жалеют больше, чем людей, один из них ответил при общем одобрении остальных: «Что ж нам жалеть их, людей-то? Людей мы завсегда сделать можем. А вот кобылу… попробуй-ка сделать кобылу». (Общее оживление в зале.) Вот вам штрих, может быть малозначительный, но очень характерный. Мне кажется, что равнодушное отношение некоторых наших руководителей к людям, к кадрам и неумение ценить людей является пережитком того странного отношения людей к людям, которое сказалось в только что рассказанном эпизоде в далекой Сибири»{590}. В действительности Иосиф Виссарионович относился к людям точно так же, как и крестьяне в далекой сибирской деревне. Однако открыто он в этом никогда не признавался. И в сталинских речах и публиковавшихся в газетах приказах периода войны, в отличие от гитлеровских, нигде не говорится о жертвах. Только в директивах, не предназначенных для печати, повторяется порой «не считаться с жертвами»{591}. В приказе от 17 ноября 1941 года Сталин потребовал при отходе «уводить с собой советское население и обязательно уничтожать все без исключения населенные пункты, чтобы противник не мог их использовать». Для уничтожения уже оставленных населенных пунктов в тылу немецких войск Верховный Главнокомандующий потребовал «бросить немедленно авиацию, широко использовать артиллерийский и минометный огонь, команды разведчиков и партизанские диверсионные группы, снабженные бутылками с зажигательной смесью, гранатами и подрывными средствами»{592}. Все эти мероприятия обрекали на гибель тысячи мирных жителей.

В открытой печати о неизбежности многочисленных жертв с советской стороны прямо писать было нельзя. Поэтому в мифах о погибших героях их смерть, как правило, оправдывалась значительно большей ценой, которую они заставили заплатить за свою смерть врага, в том числе и в человеческих жизнях.

Все советские мифы о героях, ценой собственной жизни обеспечивших победу над превосходящими силами врага, остались практически в неизменном виде на протяжении нескольких послевоенных десятилетий и все еще являются объектом веры для значительной части народа. Такие мифы должны были отвлечь внимание от огромных потерь Красной армии, на порядок превышавших потери русской армии в Первой мировой войне. В годы войны они играли важную мобилизующую роль для объединения нации под лозунгом «Победа или смерть!» Однако те же самые мифы играли и не менее существенную отрицательную роль, понижая цену человеческой жизни в глазах командиров всех степеней и побуждая их добывать победу любой ценой, не считаясь с жертвами. Послевоенная приверженность прежним мифологическим клише препятствовала реформированию вооруженных сил на принципах сбережения солдатских жизней и упора на качественные показатели боевой подготовки, а не на поддержание максимально высокой численности личного состава и боевой техники.

То, что все три рассмотренных нами советских мифа оказались весьма далеки от действительности, наводит на мысль, что подавляющее большинство героических мифов Великой Отечественной войны на самом деле являются пропагандистскими фантазиями, имеющими целью отвлечь внимание народа и армии от огромных советских военных потерь и бестолковости командования, создать уверенность у участников войны и послевоенных поколений, что Красная армия воевала умело и самоотверженно. Однако если в самоотверженности большинства советских солдат и офицеров, безропотно выполнявших любые приказы командования, сомневаться не приходится, то высокая боевая подготовка и мастерство — это один большой миф, составными частями которого являлись, в частности, мифы 28 гвардейцев-панфиловцев, 5 моряков-севастопольцев и Александра Матросова.

ПРАВДА И ВЫМЫСЕЛ ОБ АСАХ ЛЮФТВАФФЕ{593}

Спайк М. Асы люфтваффе. Пер. с англ. В.В. Найденова.

Предисл. и приложения Г. Конюхина. Смоленск: Русич, 1999. 432 с.

Книга американского историка Майка Спайка в оригинале называется «Эксперты люфтваффе» — именно термин «эксперт» применялся в Германии в годы Второй мировой войны для обозначения летчиков, сбивших большое число неприятельских самолетов. В других странах, в том числе и в России, используется иной термин, «ас», который и стоит в названии русского перевода. Исследование Спайка через судьбы экспертов Геринга демонстрирует драматизм борьбы в воздухе в 1939–1945 годах Здесь освещена и тактика ведения воздушного боя немецкими летчиками, и их действия в составе групп. Ожесточенные схватки часто даются глазами их участников, что позволяет как бы вживую ощутить динамику боя. Этим работа Спайка принципиально отличается от советских мемуаров и исследований о действиях советской авиации в Великой Отечественной войне, состоящих в основном из общих фраз и содержащих очень мало конкретной информации. Вот чего в книге почти нет, так это действий экспертов в составе более крупных подразделений, их взаимодействия с обычными летчиками-истребителями, а также с собственными бомбардировщиками и штурмовиками. Темой книги является анализ деятельности именно экспертов-летчиков, уничтоживших 60 и более неприятельских самолетов днем и 25 и более машин ночью. В специальных приложениях приведены краткие сведения о 231 дневном и 67 ночных экспертах. Жаль, что в списках они расположены в порядке убывания числа побед, а не по алфавиту. Это затрудняет поиск сведений о нужном летчике. Г. Корнюхиным в дополнение к американскому изданию составлены списки асов государств — союзников Германии, что можно только приветствовать, а также интересный очерк истребительной авиации Японии.

То, что по числу побед советские асы сильно уступали немецким, сомнений не вызывает. На счету попавшего в книгу рекордов Гиннеса Эриха Хартмана 352 победы (все они одержаны на Восточном фронте, но в списке есть и 7 американских истребителей «Мустанг», сбитых над Румынией). На втором месте Герхард Баркхорн с 301 победой, а на третьем — Понтер Ралль с 275. Почти все свои победы первая тройка экспертов одержала в борьбе с советской авиацией. Наши же наиболее результативные летчики, Иван Кожедуб и Александр Покрышкин, одержали, соответственно, только 62 и 59 побед. Корнюхин в предисловии ставит под сомнение число побед, одержанных немецкими экспертами, и повторяет старые утверждения, будто основную часть своих потерь, около двух третей, люфтваффе понесли на Восточном фронте в борьбе против советской авиации. Насчет преувеличения, возможно, какая-то доля истины есть, поскольку в бою очень трудно установить, уничтожен вражеский самолет или нет, и кто именно его сбил. Но по этой части наши пилоты давали большую фору немецким. Иначе как объяснить, например, что, по советским отчетам, в Курской битве было уничтожено 3700 самолетов, тоща как архивы люфтваффе подтверждают безвозвратные потери за июль и август 43-го только 3213 боевых машин, из которых на всем Восточном фронте, а не на одной только Курской дуге, было сбито или погибло в авариях 1030 самолетов. Но и по книге Спайка видно, что основные потери люфтваффе понесли в борьбе против западных союзников, а не на Восточном фронте. По моим подсчетам, из 128 экспертов дневной авиации, погибших, попавших в плен, пропавших без вести или более не поднимавшихся в воздух из-за тяжелых ранений, 112 большинство своих побед одержало на Востоке, и только 16 — на Западе. Однако из 112 «восточников» 57 оказались сбиты на Западе или на Востоке, но в тот момент, когда они сражались с англо-американскими самолетами. Из 16 же «западников» на Восточном фронте нашли свой конец лишь пятеро. С экспертами ночной авиации картина еще более впечатляющая. Почти все они боролись против «летающих крепостей» союзников. Из 29 погибших среди них лишь двое приходятся на действия советской авиации. Понятно, почему в последние полтора года войны пилотов люфтваффе, только что окончивших летные школы, немцы сначала посылали обстреляться в более спокойной обстановке советско-германского фронта — и лишь затем бросали на Запад для куда более трудных схваток с союзной авиацией.

Отмечу также, что данные о безвозвратных потерях личного состава люфтваффе, опубликованные еще в 1973 году в выпущенном покойной «Наукой» двухтомнике В.И. Дашичева «Банкротство стратегии германского фашизма», свидетельствуют о значительно большей роли западных театров по сравнению с восточным. Из 109 704 погибших, без учета персонала училищ и других тыловых учреждений, на Запад пришлось 34 147, на Юг (Италия, Сев. Африка и Балканы) — 22 625, а на Восток, включаю польскую кампанию 39-го года, — 52 932, или всего лишь 48,2 процента. А ведь надо еще принять во внимание и то, что училища и учебно-тренировочные части располагались в основном на Западе и действовали главным образом против англоамериканской авиации. Среди пропавших без вести доля Восточного фронта опускается до 31,5 процента, а в суммарных безвозвратных потерях составляет лишь 39, 9 процента. Однако необходимо учесть, что значительная часть потерь люфтваффе на Востоке пришлась на долю авиаполевых дивизий, действовавших как обычная пехота. Поэтому доля потерь летного персонала немцев на Востоке в действительности была существенно меньше, чем 40 процентов — доля советско-германского фронта в общих потерях личного состава люфтваффе. За вычетом потерь авиаполевых дивизий, составивших не менее 10 тысяч убитых и пропавших без вести и не менее 22 тысяч раненых, безвозвратные потери на Восточном фронте составят около 34,5 процента всех потерь летного состава люфтваффе.

Должен заметить, что в последнее время появляются также и труды российских авторов, где дана более объективная, чем прежде, картина борьбы в воздухе в годы Второй мировой войны. Укажу, в частности, на исследование Д.А. Соболева «История самолетов 1919–1945» (М.: РОССПЭН, 1997). Однако там речь вдет о техническом прогрессе военной и гражданской авиации и о тактико-технических характеристиках различных машин, но не об особенностях войны в воздухе. Между тем давно настала пора написать правдивую, очищенную от мифов историю борьбы люфтваффе и советской авиации. И хорошо было бы написать такую же книгу о советских асах, какую Майк Спайк написал о немецких.

МАРШАЛ-БЕЗЖАЛОСТНЫЙ, «ВЕСЕЛАЯ АРМИЯ» И «ПОДУШКИ» РАВЕНСБРЮКА

Признаюсь, этот документ меня потряс, перевернул все внутри. Он стоит того, чтобы быть процитированным полностью. Это — письмо начальника Главного политического управления Рабоче-крестьянского военно-морского флота армейского комиссара 2-го ранга Ивана Рогова секретарю Центрального Комитета ВКП(б) Георгию Маленкову, датированное 5 октября 1941 года: «Начальник Политического управления Балтфлота издал 28.9.41 г. директиву за № 110/с, в которой указывает: «Разъяснить всему личному составу кораблей и частей, что все семьи краснофлотцев, красноармейцев и командиров, перешедших на сторону врага, сдавшихся в плен врагу, будут немедленно расстреливаться, как семьи предателей и изменников Родины, а также будут расстреливаться и все перебежчики, сдавшиеся в плен врагу, по их возвращении из плена.

Я немедленно запросил ПУБалт, на основании каких указаний издана директива, противоречащая указаниям приказа Ставки Верховного Командования Красной Армии № 270.

Член Военсовета КБФ т. СМИРНОВ и начальник ПУ КБФ т. ЛЕБЕДЕВ в своей телеграмме от 4.10.41 г. сообщают, что директива № 110/с составлена на основе шифрограммы командующего Ленинградским фронтом т. Жукова за № 4976, в которой сказано:

«Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны».

Народному комиссару ВМФ т. КУЗНЕЦОВУ и мне неизвестно, что п. 2 приказа Ставки № 270 изменен.

Считаю, что шифрограмма № 4976 командования Ленинградского фронта противоречит указаниям приказа № 270 Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии»{594}.

Для сравнения: в печально знаменитом приказе № 270 от 16 августа 1941 года, изданном Сталиным и подписанным, вслед за Верховным, Молотовым, Буденным, Ворошиловым, Тимошенко, Шапошниковым и Жуковым, судьба военнопленных и членов их семей была определена гораздо менее сурово: «Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров… Обязать каждого военнослужащего независимо от его служебного положения потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться ему в плен — уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи»{595}. Легко убедиться, что Иосиф Виссарионович в кровожадности уступал Георгию Константиновичу. Сталин призывал безоговорочно расстреливать на месте лишь сдающихся в плен командиров и комиссаров, да и то, если они делают это намеренно, срывая знаки различия, т. е. собираясь сдаться в плен, независимо от обстановки. Рядовой же и сержантский состав дозволялось расстреливать только тогда, когда они, не исчерпав всех средств сопротивления, станут сдаваться в плен. То есть, например, если у бойца кончились патроны, то можно сказать, что он бороться дальше не может и вроде бы даже ему и в плен сдаться не зазорно. А можно, впрочем, трактовать приказ № 270 и таким образом, что надо еще бросаться на врага с саперной лопаткой или финкой. Тогда надо расстреливать и тех, кто поднимает руки сразу же, как замолкает его винтовка или пулемет. Впрочем, подразумевалось скорее всего, что надо расстреливать только тех, кто будет сдаваться в плен преднамеренно. Так что приказ оставляет командирам и красноармейцам некоторую свободу в его применении. Вот Жуков выбора не оставил: всех расстрелять, и командиров, и бойцов, и семьи их (интересно, а грудных младенцев в этих семьях тоже надо было расстреливать?). И насчет вернувшихся из плена приказ № 270 ничего не говорил. Вспомним, что Сталин после войны даже заведомых перебежчиков — власовцев отнюдь не всех расстрелял, а большинство направил трудиться в ГУЛАГ — пусть поработают на благо Родины. Жуков же решил: чего с ними церемониться, расстрелять, и точка. По сравнению с Георгием Константиновичем Иосиф Виссарионович выглядит гнилым либералом. Не в первый раз в истории слуга тирана оказался более жестоким, чем сам господин. Даже моряки-балтийцы испугались, и в Политуправлении Балтфлота приказ Жукова немного смягчили, предписав расстреливать по возвращении из плена только перебежчиков, а не всех сдавшихся в плен.

А вот после войны у Георгия Константиновича никаких «мальчиков кровавых в глазах» не было. Наоборот, он фарисейски сокрушался в беседе с Константином Симоновым о трагической судьбе советских пленных: «Он с горечью говорил о том, — вспоминал Константин Михайлович, — что по английским законам оказавшимся в плену английским солдатам и офицерам за все время пребывания в плену продолжали начислять положенное им жалованье, причем даже с какой-то надбавкой… «А что у нас, — сказал он, — у нас Мехлис додумался до того, что выдвинул формулу: «Каждый, кто попал в плен, — предатель Родины» — и обосновывал ее тем, что каждый советский человек, оказавшийся перед угрозой плена, обязан был покончить жизнь самоубийством, то есть, в сущности, требовал, чтобы ко всем миллионам погибших на войне прибавилось еще несколько миллионов самоубийц. Больше половины этих людей было замучено немцами в плену, умерло от голода и болезней, но, исходя из теории Мехлиса, выходило, что даже вернувшиеся, пройдя через этот ад, должны были дома встретить такое отношение к себе, чтобы они раскаялись в том, что тогда, в сорок первом или сорок втором, не лишили себя жизни… Трусы, конечно, были, но как можно думать так о нескольких миллионах попавших в плен солдат и офицеров той армии, которая все-таки остановила и разбила немцев. Что же, они были другими людьми, чем те, которые потом вошли в Берлин?

Были из другого теста, хуже, трусливей? Как можно требовать огульного презрения ко всем, кто попал в плен в результате всех постигавших нас в начале войны катастроф?..»{596}

Но подписи Мехлиса не было под приказом № 270, и Жуков это отлично знал. По сравнению с Георгием Константиновичем и Лев Захарович, и Иосиф Виссарионович выглядят вообще человеколюбивыми гуманистами. Жуков никакого «огульного презрения» ко всем вернувшимся из плена не допускал — просто готов был их всех расстрелять. Мне наверняка возразят, что время было такое, что без репрессий мы бы не победили. И что Жуков лишь пугал бойцов расстрелами, а проводить свои угрозы в жизнь, мол, не собирался. Откуда такая уверенность? Разве не мог бы Георгий Константинович для острастки расстрелять несколько семей из прифронтовой полосы, чьи мужья и сыновья предположительно оказались в немецком плену? Ведь приказал же он тогда под Ленинградом расстреливать из пулеметов свои отступающие части, как свидетельствовал Главный маршал авиации Александр Голованов в беседе с поэтом Феликсом Чуевым{597}.

Шифрограмма Жукова, равно как и драконовский приказ № 270, способны были только деморализовать бойцов и командиров, толкнуть их в объятия противника. Грозные приказы никак не влияли на динамику числа пленных. После приказа № 270, в сентябре и октябре 41-го, случились два самых крупных котла, под Киевом и Вязьмой, где в плен попало в общей сложности больше 1300 тысяч красноармейцев.

А вот моральное состояние Красной армии, особенно ее командного и политического состава, оставляло желать много лучшего. Хочу процитировать полностью докладную записку начальника Особого отдела НКВД Волховского фронта майора госбезопасности Мельникова от 10 марта 1942 года на имя члена ГКО т. Маленкова «О морально-бытовом разложении комполсостава частей и соединений 59-й армии»: «За последнее время в частях 59-й армии со стороны отдельных военнослужащих участились случаи морально-бытового разложения. Зачастую, используя свое служебное положение, командиры склоняют женский персонал к половому разврату, здесь же, в присутствии посторонних, решают боевые задачи.

Отдельные командиры и комиссары частей, увлекаясь женщинами, систематически пьянствуют. В ходе боевых операций, вместо руководства боем, отлеживаются в блиндажах. Так, заместитель начальника инженерного отдела штаба 59-й армии — Герой Советского Союза майор Коровин и работник Политотдела армии старший батальонный комиссар Никулин 26 февраля в нетрезвом состоянии зашли в столовую Военторга. КОРОВИН без всякого основания, обнажив револьвер, потребовал от начальника Военторга колбасы, варенья и других продуктов. Получив варенье, он бросил стакан с этим вареньем на пол, ругаясь площадной бранью, отдал распоряжение своему адъютанту расставить по углам столовой мины.

КОРОВИН открыто, на глазах у бойцов, сожительствует с машинисткой штаба армии ПРИСОВАТЬЕВОЙ Галиной и вместе с ней ходит в баню (как видно, у «банного министра» Валентина Ковалева был свой предшественник. — Б.С.). Все это стало достоянием подчиненных.

28 февраля старший батальонный комиссар НИКУЛИН у КОРОВИНА напился пьяным, придя в Политотдел армии, разбросал на полу партийные документы. Начальник штаба артиллерийского управления 59-й армии полковник САМОЙЛОВ увлекся машинисткой артуправления ТУГАРИНОВОЙ Капитолиной, чем скомпрометировал себя в лице сотрудников артуправления. В любовной записке на имя ТУГАРИНОВОЙ САМОЙЛОВ пишет: «…Капочка! Если ты не хочешь нарушать нашей дружбы, откажись, что ты сказала сегодня — больше кушать со мной не будешь. Я сильно этим огорчен, ты меня обижаешь незаслуженно. Делаю я все для тебя из дружеских и благих намерений. Ты мне нравишься, я к тебе привык, если не сказать большего. Фима». Эта записка стала достоянием сотрудников артуправления.

Комиссар 430 гаубичного артполка Резерва Главного Командования батальонный комиссар ФРИДРИК держит у себя в полку в качестве санинструктора днепропетровскую артистку БУЛДАКОВУ, хотя она никакого медицинского образования не имеет. БУЛДАКОВА проживает в одной машине с ФРИДРИК. Бойцы, командиры и политработники называют БУЛДАКОВУ «личным адъютантом комиссара полка».

Командир отдельной кабельно-шестовой роты связи лейтенант Ш1ЮСИН сожительствует с военфельдшером Соней. Военком 129 отдельной телеграфно-эксплуатационной роты связи АВТУХОВ, сожительствуя с военфельдшером роты САКИСИ-НОЙ Полиной, не отпускает ее в роту для обслуживания бойцов, работающих на линии, вызывая этим смешки и возмущение со стороны личного состава.

Начальник обозно-вещевой службы 1249 стрелкового полка 377 стрелковой дивизии ЕФИМОВ Александр Егорович сожительствует с гражданкой д. Кипрово МИХАЙЛОВОЙ E.H. Последняя, по имеющимся данным, во время пребывания немцев в Кипрово сожительствовала с немецкими офицерами (советские офицеры в данном случае приняли эстафету от своих противников. — Б.С.).

Комиссар 1240 стрелкового полка 372 стрелковой дивизии батальонный комиссар САМОЙЛОВ имеет интимную связь с комсомолкой военфельдшером ПЕТУХОВОЙ. Используя свое служебное положение, САМОЙЛОВ взял ПЕТУХОВУ к себе на командный пункт из ПМП (полкового медицинского пункта. — Б.С.), в качестве медработника, где и сожительствует с ней. Во избежании за свои действия САМОЙЛОВ объявил перед общественностью полка о том, что ПЕТУХОВА является его женой, в то время как у него имеется жена и трое детей. После того как САМОЙЛОВ связался с ПЕТУХОВОЙ, в полку значительно ослабла политработа и снизилась дисциплина личного состава.

Комиссар санитарного батальона 372 стрелковой дивизии Чернышев сожительствует с подчиненной ему медсестрой ОКО-РЯДЧЕНКО, которую без всякого основания пытался представить к правительственной награде. В результате бездеятельности начальника санитарной службы 372 стрелковой дивизии ГОЛЫШЕВА дисциплина среди военнослужащих санчасти ослабла. Работники пьянствуют и в половом отношении развратничают.

Аналогичное положение и в батальоне связи 372 стрелковой дивизии, гае телефонистки ведут себя распущенно. В результате командиры СМИРНОВ, НОРОНОВ и комиссар ЛАРИН сожительствуют с ними без стеснения. Начальник связи штаба 372 стрелковой дивизии подполковник ТИМОШЕНОК, исключенный из ВКП(б), 25 февраля в нетрезвом состоянии, склоняя к сожительству телефонистку МАНЦЕВУ в присутствии бойцов, приказывал ей лечь с ним спать. 26 февраля ТИМОШЕНОК, будучи пьян, отказывался подписать секретный документ, адресованный в штаб 59-й армии, о состоянии связи в дивизии, приказал его подписать своему адъютанту.

28 февраля с. г. начальник 6 отдела армии — капитан ЯНОВСКИЙ, будучи пьян, поднял бесцельную стрельбу из пистолета. В присутствии военнослужащих высказывал настроение о самоубийстве (похоже, бедняга допился до белой горячки. — Б.С.).

Перечисленные факты распущенности, пьянства и морального разложения в 372 стрелковой дивизии известны командиру дивизии — подполковнику ХОРОШЕВУ и комиссару ЗАЙЦЕВУ, которые не только не принимают мер борьбы с этим явлением, а, наоборот, сами стали на путь сожительства и разложения. 23 февраля ХОРОШЕВ и ЗАЙЦЕВ под предлогом проявления «заботы» пригласили к себе девушек-радисток. Радистка АНУРОВА, с которой спал ХОРОШЕВ, должна была с 2-х часов идти на дежурство, однако ХОРОШЕВ не отпустил ее, заявил: «Не ходи на дежурство, пусть назначат другого человека, об этом я сам скажу вашему начальству».

1 марта ХОРОШЕВ и ЗАЙЦЕВ провели всю ночь в машине радиоузла с девушками-радистками.

Командир 658 отдельного саперного батальона старший лейтенант Сергеев 24 февраля вызвал к себе в землянку помощника командира батальона младшего лейтенанта КОЧЕТКОВА, начальника снабжения БАЛОМОШИНА, старшего адъютанта НЕВЕРОВИЧ, начальника артснабжения АКУЛИНИНА и начальника артиллерийских мастерских МАКАРОВА, приказал принести водку для групповой попойки, которая продолжалась двое суток.

27 и 28 февраля с. г. в районе деревни Мостки СЕРГЕЕВ снова организовал пьянку, в которой принимали участие ВЕРЕТЕННИКОВ, КОЧЕТКОВ, БАЛОМОШИН и военфельдшер ТОРОПОВ. Кроме того, СЕРГЕЕВ сожительствует с военфельдшером ТЕРЕХОВОЙ. Характерно отметить, что все эти факты бытового разложения происходят на глазах у подчиненных (из доклада Мельникова вообще создается впечатление, что бравые командиры и комиссары 59-й армии совокупляются с телефонистками, военфельдшерами и радистками едва ли не в присутствии красноармейцев. — Б.С.). Комиссар батальона ДУРНОВЦЕВ, зная об этом, никаких мер к устранению безобразий не принимает.

Начальник санслужбы 942 артиллерийского полка 374 стрелковой дивизии военврач 3-го ранга БЕЛОГЛАЗОВ в нетрезвом состоянии зашел в операционную палатку, вызвал к себе санинструктора УЛАНОВУ, где и пытался ее использовать. Когда УЛАНОВА оттолкнула его от себя, последний с возмущением выхватил пистолет и произвел несколько выстрелов в землю. Здесь же БЕЛОГЛАЗОВ был ранен в ногу (очевидно, одна из выпущенных военврачом пуль дала неудачный рикошет) и направлен в госпиталь. Ведется расследование.

Командир 1249 стрелкового полка 377 стрелковой дивизии майор ШВАГИРЕВ систематически пьянствует со своим помощником по хозчасти САВИЧЕВЫМ. Вызвал в полк свою жену, которую оформил на должность военфельдшера полка. 19 февраля ШВАГИРЕВ, будучи в нетрезвом состоянии, площадной бранью отругал и три раза ударил по лицу политрука НОСОВА. ШВАГИРЕВ в пьяном, состоянии собрал весь командный состав полка, силами которого приказал взять ДЗОТ противника (не исключено, что пьяную фантазию майора вдохновила офицерская «психическая» атака в фильме «Чапаев». — Б.С.). Вмешательством Особого Отдела комначсостав в бой введен не был (иначе в полку в один день открылось бы множество вакансий. — Б.С.).

26 февраля ШВАГИРЕВ, напившись пьяным, учинил дебош со своей женой, в которую произвел несколько выстрелов, в нее не попал (в докладе Швагирев предстает едва ли не единственным приверженцем брачных уз среди командного и политического состава 59-ф армии, но, как видно, и законным женам приходилось несладко. — Б.С.). По делу ШВАГИРЕВА проводим расследование.

Командир 378 стрелковой дивизии полковник Дорофеев и комиссар дивизии КОРНЫШЕВ систематически пьянствуют и сожительствуют с женщинами. 8 января ДОРОФЕЕВ и КОРНЫШЕВ пригласили к себе зубного врача и медфельдшера ЛЕВАНОВУ. Указанные женщины пьянствовали и ночевали с ними двое суток. Будучи выпивши, ДОРОФЕЕВ заявлял командирам: «…Здешние женщины проститутки, их нужно использовать, а вы, командиры, не теряйте этого случая…»

5 февраля во время наступления дивизии, на командный пункт выехал начальник штаба и комиссар дивизии. ДОРОФЕЕВ же вызвал к себе в блиндаж девушку военфельдшера и пропьянствовал с ней четверо суток. Свой невыезд на командный пункт мотивировал болезнью.

Комначсостав в беседах между собой говорит: «…Ну, как там наше пьяное командование, что решило?..» В момент выполнения боевой задачи частями дивизии по овладении д. Остров ДОРОФЕЕВ, КОРНЫШЕВ и начальник штаба АКСЕЛЬРОД на протяжении трех суток пьянствовали, не выходя из блиндажей.

Подобные факты морально-бытового разложения комначсостава в частях 59-й армии не единичны. По нашей информации, командиры и комиссары частей и соединений мер к устранению подобных явлений не принимают, так как сами являются виновниками этого. О фактах морально-бытового разложения отдельных командиров и политработнико? частей 59-й армии неоднократно информирован Военный Совет армии. Однако мер пресечения творящихся в частях безобразий не принял»{598}.

Документ, что и говорить, забавный, несмотря на несколько сухой канцелярский язык. Отмечу, что в некоторых случаях, процитированных майором госбезопасности Мельниковым, на самом деле мы явно имеем не разврат, а самые серьезные чувства, которые чекист привычно подводит под одну статью «морально-бытового разложения». В частности, что-то трогательное есть в наивно-глупой записке, очевидно, уже немолодого полковника Самойлова. Но в целом, конечно, в большинстве случаев речь шла о простом удовлетворении физиологических потребностей и использовании старшими офицерами своего служебного положения. Может показаться, что 59-я была веселой армией. Но если вдуматься, веселого тут мало. Когда младшие офицеры и рядовые бойцы смотрели на разврат и пьянство начальства, моральный дух у них наверняка падал, и очень сильно. А когда командиры сутками пьянствовали вместо того, чтобы руководить боем, это не могло не сказаться самым негативным образом на действиях подчиненных им полков и дивизий. В тот же день 10 марта 1942 года Мельников сообщал Маленкову о неудачном наступлении 59-й армии. Командование армии во главе с генерал-майором Галаниным и дивизий пыталось скрыть масштаб неудачи посредством очковтирательских донесений: «Командование 59 армии, зная о том, что 377, 372, 374 и 378 стрелковые дивизии активных действий не ведут и фактически занимают оборону, в оперативных сводках штаба действия этих дивизий отмечаются «активным сковыванием противника» и «ведением боевой разведки». Бездеятельность этих дивизий в оперсводках также называется «отражением контратак противника», не стыдясь сообщать, что дивизии отбивают контратаку одного взвода противника. Из наиболее характерных примеров очковтирательства приводим следующие: 1269 стрелковый полк 382 стрелковой дивизии занимает линию фронта протяжением 18 километров, активных действий не ведет, занимает оборону. Штарм пишет о том, что полк активно сковывает противника. 377 стрелковая дивизия занимает фронт протяжением 13 километров, активных действий не ведет, занимает оборону. Штарм в оперативной сводке пишет, что «377 дивизия ведет активную боевую разведку. Фактически для разведки противника высылаются 2–3 человека. Части 372 стрелковой дивизии занимают фронт протяжением 4 километра, активных действий не ведут, занимают оборону. В оперсводке штарма докладывается, «части 372 дивизии блокируют противника». В оперсводке Штарма отмечается, что 374 стрелковая дивизия блокирует противника на фронте протяжением 9 километров в районе Спасская — Полисть. Фактически дивизия находится в обороне. В оперсводке указывается, что 378 стрелковая дивизия обеспечивает правый фланг группы КОРОВНИ-КОВА, занимает фронт протяжением 8 километров, тогда как на самом деле дивизия активных действий не ведет»{599}.

Прочтя эти строки, понимаешь, что к боевым донесениям наших частей и соединений надо относиться с сугубой осторожностью. Поди пойми, когда там действительно «разведка боем» или «бои местного значения», а когда под этими громкими названиями скрываются поисковые действия разведгруппы в 3 человека. И также со всеми остальными терминами — «атака», «контратака», «десант» и до. Часто все они существуют лишь в фантазии командиров и начальников штабов. Донесениям особистов туг все же больше веры. Мельников непосредственно связывает неудачи 59-й армии с «морально-бытовым разложением»: «Отдельные командиры частей и соединений 59 армии безответственно отнеслись к выполнению задач фронта и армии. На основании приказа штарма № 0018 372 стрелковая дивизия должна была сформировать из остатков мелких подразделений и спецчастей сводный батальон и к 20.00 2-го марта произвести смену боевого участка, занимаемого частями 92 стрелковой дивизии. Эта операция была произведена с большим опозданием, т. е. в 3.00 3-го марта. Несвоевременная смена частей произошла по причине беспечности командира 372 стрелковой дивизии полковника ХОРОШЕВА и старшего батальонного комиссара ЗАЙЦЕВА, которые не приняли решительных мер в четком формировании и оснащении сводного батальона. Капитан ЯНОВСКИЙ, которому было поручено формирование батальона и принятие боевого участка, бездельничал и пьянствовал. В результате оружие было получено за полчаса перед выходом батальона к исходным позициям. ХОРОШЕВ и ЗАЙЦЕВ (настоящая сладкая парочка! — Б.С.) вместо организации контроля, проверки формирования батальона для смены частей, устроили коллективную пьянку с женщинами. Так, 3 марта при выезде штадива на новое место дислоцирования ХОРОШЕВ и ЗАЙЦЕВ со штадивом не выехали, остались в медсанбате. Прибывшего с приказанием работника оперативного отдела штаба они не приняли. Он, возвратившись, сказал: «Пьяное командование гуляет с женщинами».

Радистка рации РСБ ТЕМЕРШИНА во время дежурства в течение 13 часов проводила время в землянке командира дивизии ХОРОШЕВА, участвуя в совместной попойке, где и ночевала. Военный Совет армии, по информации Особого Отдела, к ХОРОШЕВУ и ЗАЙЦЕВУ мер не принял»{600}. Какого было бойцам идти в бой, когда они знали, что командование весело проводит время, пока люди умирают. Такое знание деморализует не хуже людоедских жуковских приказов.

Мне могут возразить: это, мол, нетипичный, исключительный случай. В одной 59-й армии было так плохо. Но вот совсем другой участок фронта, а положение здесь ничуть не лучше. Вот что излагал бывший секретарь Военного Совета Южного фронта старший батальонный комиссар А. Феденеев в письме Маленкову от 29 декабря 1942 года историю бегства в августе 42-го адъютанта бывшего командующего фронтом генерала Р.Я. Малиновского капитана Сиренко: «Меня отзывает к себе Малиновский и дает читать письмо, которое он нашел у себя в портфеле, и адресованное мне. Письмо оказалось от капитана Сиренко. Обращаясь ко мне, он пишет, что обстановка на фронте сложилась очень тяжело, что-де наши генералы показали себя неспособными командовать, разложились, пьянствуют, развратничают, вроде старого развратника генерала Жука (генерал-майор Жук был на Южном фронте зам командующего по артиллерии и прибыл в штаб фронта вместе с Малиновским из 6-й армии). Что генералы возят с собой разных «жен» и «дочерей», а попросту возят проституток. Насмотревшись на все это, он, Сиренко, решил, что должен активно бороться с немцами за свою родину, и решил идти в партизаны. Что уже маленький отряд он организовал, пока из 3-х человек, но он разрастется, и о нем, Сиренко, еще услышат. Подписал письмо он уже как командир партизанского отряда»{601}. Одних нравы высших штабов толкали на отчаянную попытку вести свою, «личную», без оглядки на разложившееся командование, войну с немцами, других — на измену Родине, под власовские знамена. Но вряд ли 59-я армия или весь Южный фронт в плане «морально-бытового разложения» и разгильдяйства командного и политического состава принципиально отличались от других армий и фронтов. Ведь тот же командующий 59-й армией И.В. Галанин благополучно прокомандовал различными армиями до конца войны и никак не выделялся вышестоящими начальниками в худшую сторону. Боюсь, что все пороки, свойственные 59-й армии, пышным цветом цвели и на других фронтах. Только вот достоянием гласности для вышестоящих органов они становились только в случае неудач, по каким-то причинам попадавшим в поле зрения высокого начальства, или когда стремились сместить того или иного генерала. В 1943–1945 годах видимых неудач у Красной армии, связанных с оставлением значительных территорий или невзятием тех или иных городов, было гораздо меньше, чем в начале войны (а чрезмерные потери неудачами не считались). Поэтому и поток «телег» в инстанции от особистов и замполитов уменьшился, но это вовсе не значит, что соответствующие явления были изжиты. Да и доклады о неудачах последнего периода войны, в частности, о безуспешном наступлении Западного фронта в Белоруссии в конце 1943 — начале 1944 года, подтверждают и мордобой, и пьянство, и бессудные расстрелы и многое другое, о чем десятилетиями стремились забыть.

Хочу привести только один жуткий документ, который сам по себе доказывает наивность утверждений, будто Гитлер был лучше Сталина, а нацистская Германия — Советской России. Он относится к так называемым «малым Нюрнбергским процессам». После Большого процесса, на котором осудили главных военных преступников, Международный трибунал стал разбираться с изуверами рангом пониже, в том числе и с врачами и охранниками концлагерей, проводивших медицинские эксперименты над заключенными. Материалы порой просто потрясают, ибо не веришь, что люди могли творить такое. Вот что ответил американскому следователю фельдшер медицинского блока женского концлагеря Равенсбрюк сержант Густав Хонстель, ветеринар из Баварии, попавший в Равенсбрюк в 41-м году после контузии (тогда ему было 43 года), на вопрос, что такое «подушки» и «полуподушки»: «Это заключенные женского пола. Иногда взрослые, иногда еще совсем дети. Сначала их еще «куколками» называли, это потом — «подушками». Производилось вылущивание обоих тазобедренных суставов, это — «полуподушка». Или и тазобедренных и плечевых — это «подушка». При ампутации конечностей пилят кость. А тут сечение проводится исключительно по мягким тканям и суставной сумке. И культи нет, только небольшой шовчик там, где подшивался кожный лоскут. И анестезия только местная. Если «подушка», то только туловище с головой. А постоперационные поля гладко прикрыты, как будто так и было с рождения. Если «полуподушка», то туловище с головой и руками. В качестве кожного лоскута на тазобедренные суставы обычно натягивались половые губы. По желанию заказчика, конечно… Офицерам нравилось, если заключенные — совсем беспомощные, беззащитные, и с ними можно делать все, что угодно. А тут еще получалось, что вся нижняя часть тела — сплошная огромная вагина. Оттуда очень рельефно выступают раскрытые малые губы, это по первому варианту (когда подшивались большие губы). А по второму (когда большие губы ампутировались) — клитор выделяется, а вход во влагалище просто огромный. Офицеры гордились своими «подушками», хвастали друг перед другом, изредка менялись…

Я никаких операций не проводил, — поспешно отверг предположение следователя о его участии в вивисекции Хонстель, — только парафинил иногда. А с плечевыми суставами… туда иногда по просьбе заказчика натягивали кожу с подмышечных впадин. Туг проявился неожиданный эффект. Волосы в подмышках уже не были зажаты между руками и туловищем. Может быть, поэтому их рост ускорялся и не останавливался. Вместо рук у «подушки» на этом месте — длинные волосы. Их еще в косички иногда заплетали. За косички офицеры дергали, детство вспоминали…

Еще с «подушками проводились операции по косметической гинекологии. Всем, кроме совсем маленьких девочек, гиповагинацию делали. Это сужение влагалища, оно слишком расширялось от растягивания половых губ. В результате снижались тактильные ощущения при коитусе. А уже по отдельным заказам увеличивали молочные железы, соски, клитор. Иногда просто инфекциями парафина. А иногда — хирургическое формирование. Утончали соски и удлиняли их, где-то до сантиметра-полутора. Или еще фигурными делали, в виде цветочка какого-нибудь. И клитор тоже формировали. Кожу над ним иссекали, его выдвигали вперед, делали большим, сантиметра 2–3, похожим на пенис…

Я как-то видел, капитан Рахст с бумагами работает. На стол перед собой «подушку» вагиной на бутылку посадил и прислонил к стене, чтобы не упала. Бутылка почти вся в нее зашла. «Подушка» даже глаза от боли выпучила, но молчит, боится. Зачем ему нужно было, непонятно — он на нее даже не смотрит, весь в делах. Или еще захожу, за столом штурмбаннфюрер Бельт. «Полуподушка» вниз головой с ним французской любовью занимается. Или несколько офицеров на вечеринку собирались, приносили свои «подушки» и «полуподушки». Как подсвечники их использовали. В углах комнаты промежностью вверх ставили, две толстые свечи — во влагалище и анус, тонкую свечку — в мочеиспускательный канал. Свечи зажигают, пока полностью не выгорят. Еще кольца часто в соски и клитор вставляли, к ним цепочки или медальон с именем владельца вешали. Ходят, бренчат… И в качестве подушек тоже использовали, спали на них, сидели. Но и гуманно тоже относились. За ними ухаживали другие заключенные: хорошо кормили, помогали справлять естественные отправления, мыли, смазывали кремами слизистую, она же открытая была, пересыхала быстро…»{602}

Знаменитый маркиз де Сад в конце XVIII века в «Ста двадцати днях Содома» и в «Новой Жюстине» описал нечто подобное, вплоть до «подушек» мужского и женского пола и использования девушек и женщин в качестве подсвечников и мебели. Всего через полтора века эти жуткие фантазии воплотились в еще более жуткую реальность. В тоталитарных обществах Второй мировой войны к человеку относились как к неодушевленному телу. В том же Равенсбрюке большинство заключенных составляли еврейки, которых нацисты не считали за людей. Вот в такой атмосфере и появились «подушки» — страшные живые заменители продукции современных секс-шопов. Бьюсь об заклад, что ни охранники, ни врачи Равенсбрюка де Сада никогда не читали, но делали все в соответствии с его гениальными прогнозами. Быть может, у нас в НКВД такого и не было, хотя садисты встречались и здесь. Вот и эксгумация трупов польских офицеров из катынских могил показала, что над несчастными перед смертью издевались и некоторым, возможно, уготовили особо мучительную смерть. Насилием и ощущением собственного всевластия и безнаказанности был пропитан сам воздух, которым дышали сотрудники и гитлеровской Службы Безопасности (СД), и сталинского НКВД. Причем палачами часто становились случайно. Не будь военфельдшер Хонстель ранен, останься до конца войны на фронте, никогда бы не узнал о Равенсбрюке и не был бы причастен к преступлениям против человечества.

Жутко себе представить, если бы в войне вдруг победила гитлеровская Германия с Освенцимом и Равенсбрюком, с «окончательным решением еврейского вопроса», с миллионами загубленных военнопленных и мирных граждан на оккупированных территориях. Но представим себе на минуту, что такое произошло, и несколько десятилетий спустя германские историки постнацистского периода, воспевая Великую Победу, скажут: «Да, убивать евреев плохо, да, не очень здорово нападать на соседей, да, расстрел заложников нарушает все международные нормы, да, Гитлер был диктатором, ничего общего не имевший с демократией, но без этого мы бы не победили. Так давайте судить обо всем с позиций того сложного времени, когда Германия находилась в окружении враждебных государств, готовых вот-вот напасть на нее, и с учетом этого оценивать дела политиков и полководцев». «Чушь», — скажут мои читатели и будут, без сомнения, правы. Но почему подобное же определение не приходит им в голову, когда они знакомятся с распространенными у нас трактовками истории Великой Отечественной войны, утверждающими: да, Сталин был жесток, да, Жуков был суров, да приказ № 270 нарушал все нормы обращения с собственным народом, да, оккупация Прибалтики, раздел Польши, нападение на Финляндию не соответствовали нормам международного права, да, Сталин совершил преступления, да, победили мы большой кровью, но все-таки победили. А поэтому Великая Победа оправдывает и существование коммунистического режима, и жестокости военного времени. Также и с Жуковым получилось. Миллионы считают, что «народный маршал» был суров, но справедлив, что он внес самый большой вклад в победу, а потому достоин почестей и памятников. Но нравственно ли ставить памятники человеку, который готов был расстреливать семьи сдавшихся в плен? Настоятель Троице-Сергиевой лавры архимандрит Кирилл писал младшей дочери Жукова Марии об ее отце: «Чувствуется, что душа его христианская… Печать избранничества Божия на нем чувствуется во всей его жизни»{603}. Если бы он читал шифрограмму № 4976, никогда бы ничего подобного не написал. И, надеюсь, кавалеры ордена Жукова, зная вот эту страшную правду о маршале, не стали бы возлагать на себя эту награду, а власти не стали бы воздвигать ему памятники. Случай с Жуковым, да и со всей историей Великой Отечественной войны, доказывает, как важно иметь доступ ко всем документам, переворачивающим привычную картину той эпохи. И надо еще написать подлинную историю Великой Отечественной как важнейшей части Второй мировой войны. Неужели наш великий народ не достоин иметь честно написанную историю самых своих тяжелых страданий и самых выдающихся подвигов?

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Воспитание верности идеям национал-социализма в Германии…

…и идеям большевизма в СССР

Военная промышленность Германии наращивает производство

Не отстает и советская военная промышленность

Адольф Гитлер принимает парад войск СС

Военный парад на Красной площади

Части Красной Армии на учениях

Готовится к войне и армия Германии

Июнь 1941 г. Части вермахта вторглись на территорию СССР

Июнь 1940 г. Население Бессарабии радостно встречает бойцов Красной Армии

Июль 1941 г. Жители Бессарабии радуются приходу немецких войск

Пленные красноармейцы

Немецкие военнопленные

Танковая атака советских войск

Атакуют немецкие танки

Сентябрь 1939 г. Баррикады в Варшаве

Июль 1941 г. Баррикады на улицах Киева

1936 г. В.М. Молотов, Н.С. Хрущев, И.В. Сталин и другие на трибуне мавзолея

1935 г. Л. Гитлер в окружении крупных промышленников

Генерал Гейнц Гудериан

Маршал Советского Союза Г.К. Жуков

Конвой кораблей союзников в Северной Атлантике

Пожар на американском транспорте, торпедированном немецкой подводной лодкой

Английские бомбардировщики и боевые корабли сопровождают транспортные суда

Зенитное орудие на побережье Германии при отражении налета авиации союзников

Примечания

1

Любопытно, что в Прохоровском сражении танки Т-34 участвовали и с немецкой стороны. В составе дивизии «Дас Райх» 11 июля 1943 г. насчитывалось 8 «тридцатьчетверок», захваченных танковым корпусом СС на Харьковском тракторном заводе при взятии Харькова в марте 1943 г. 13 июля этих танков в дивизии стало уже 11 — то ли за счет новых трофеев, то ли вследствие поступления из ремонта новых машин (1 июля танков Т-34 во 2-м танковом корпусе СС было 25). Можно предположить, что в ходе боя под Прохоровкой потери корпуса Хауссера в «тридцатьчетверках» были незначительны или вообще отсутствовали (См.: Glantz D.M., House J.M. The Battle of Kursk. Lawrence: University Press of Kansas, 1999. P. 349–353). Это еще раз подтверждает высокие боевые качества этих советских танков, особенно тогда, когда они оказывались в умелых руках.

2

О том, что показатели советской военной экономики умышленно фальсифицируются, еще в 1942 году сделали вывод немецкие экономисты-аналитики, работавшие на VI управление Главного управления имперской безопасности, возглавлявшееся В. Шелленбергом. См.: Schellenberg W. The Labyrinth. N. Y. Harper Brothers, 1956. P. 273–274.

3

Почти теми же словами Георгий А. Эгнаташвили рассказал мне эту историю 10 декабря 1997 г.

4

«Грозой» назывался сигнал для введения в действие схемы общей мобилизации.

5

Оценка по: ВИЖ, 1992, № 1. С. 27; № 2. С. 22 (в сентябре 40-го в 159 авиаполках на Западе насчитывалось 6422 самолета, а к марту 41-го количество полков возросло до 234); Советские Вооруженные силы: Вопросы и ответы. С. 218 (здесь дано число боеспособных самолетов, развернутых на Западе).

6

Можно было бы предположить, что сталинские секретари под именем «Грюнвальд» ошибочно записали советского военачальника-артиллериста В.Д. Грендаля, как раз 16 января 1940 г. назначенного командующим 13-й армией, а в конце «зимней войны» — начальником артиллерии Северо-Западного фронта. Действительно, Владимир Давидович дважды в своей жизни был на приеме у Сталина, 15 и 16 января 1940 г. (Исторический архив, 1996, № 2, с. 5), однако оба раза вместе со своими непосредственным начальником H.H. Вороновым, руководившим артиллерией Красной армии. Они вместе вошли в сталинский кабинет и вместе же вышли оттуда. К тому же на тех совещаниях, на которых присутствовал Грендаль, не было Молотова. Да и что было обсуждать Вячеславу Михайловичу с командиром-артиллеристом? Да и непонятно, почему один раз секретарь исказил фамилию Грендаль, а дважды написал ее правильно. Нет, гораздо более вероятным представляется предположение, что 2 января 1940 г. на приеме у Сталина был адъютант Маннергеима Гренваль.

7

Французский историк Ж.-А. Суту со ссылкой на телеграмму Лабонна от 15 июня 1940 г. датирует его беседу с Молотовым 13 июня (Суту Ж.-А. Советские дипломаты и вишистская Франция (1940–1941) // Война и политика, 1939–1941. М.: Наука, 1999. С. 156–157). В российской публикации эта беседа датируется 14 июня, однако скорее всего дата относится не ко встрече Молотова с Лабонном, а ко времени, когда помощник Молотова Подцероб расшифровал запись беседы (Документы Внешней Политики СССР.Т. XXIII. Кн. 1. Документ № 201. С. 342–345). Интересно, что в тот же день, 13 июня, Молотов принял также А. Россо, посла Италии, только что, 10-го числа, объявившей Франции войну. Ему Вячеслав Михайлович говорил совсем иные слова, чем его французскому коллеге. Нарком иностранных дел, в частности, заявил: «После серьезных ударов, полученных Англией и Францией, не только их сила, но и престиж упали, и господство этих стран идет к концу» (Там же. Документ № 200. С. 342). Характерно, что если о беседе Молотова с Россо появилось сообщение в советских газетах, то о встрече с Лабонном не было сказано ни слова. После падения Парижа сама эта встреча сразу превратилась в большой государственный секрет.

8

В подлиннике, вероятно, ошибочно — «призвал».

9

Об этой беседе написали в своих мемуарах Майский (Указ. соч. С. 167–168) и Идеи (Eden A. The Reckoning. L., 1965. P. 277), причем последний делает упор на свои слова о том, что он и Черчилль стремились максимально помочь России.

10

В черновике телеграммы Сталин высказался несколько иначе насчет возможного поражения СССР и союзников: «Германия может выйти победителем в нынешней войне» (чтение предположительное). Эту фразу, не закончив последнее слово «войне» Сталин потом тщательно зачеркнул, чтобы ее не могли прочитать шифровальщики) (РГАСПИ, ф. 558, опись II, д. 59, л. 36).

11

Телеграмма была отправлена в Лондон в 12 часов 15 минут дня 30 августа 1941 г.

12

Цифра 3700 уничтоженных немецких самолетов относится только к машинам, сбитым в воздушном бою, и не включает самолеты, уничтоженные на аэродромах и артиллерией ПВО. Это служит только дополнительным доказательством фантастичности данной цифры.

13

Факт отправки новоприбывших маршевых пополнений на фронт во время Курской оборонительной операции упоминается в мемуарах участников сражения. См., например: Иванов С. Оборонительная операция Воронежского фронта // ВИЖ, 1973, № 8. С. 22.

14

Д.А. Волкогонов, основываясь на боевых донесениях, исчислил безвозвратные потери Красной армии в 1942 г. в 5 888 000 солдат и офицеров (Известия, 1933, 8 мая. С. 5), т.е. в 1,8 раза больше, чем цифра в 3 258 000, приведенная в: «Гриф секретности снят». С. 146–147.

15

Эта цифра практически подтверждается разностью между общим числом танков и самоходок, эвакуированных с поля боя (32 539), и количеством тех из них, что были направлены для ремонта (9344–23 195 машин). См.: Строительство и боевое применение советских танковых войск в годы Великой Отечественной войны. С. 320, табл. 22.

16

За первые 2,5 года войны за счет замены алюминия на авиафанеру было сэкономлено более 30 000 т алюминиевого проката (Вознесенский H.A. Указ. соч. С. 71), что, конечно, не могло кардинально не изменить картину и более чем в 3,5 раза снизить затраты алюминия на один советский самолет в сравнении с немецким.

17

На 1 января 1945 г. против Красной армии действовало 57% всех германских дивизий, против союзников — 38%, а 5% дивизий оставались в резерве на территории Германии (Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945: Краткая история. С. 502).

18

Данные этих расчетов были заимствованы историками из Восточной Германии и позднее повторены в советской историографии уже со ссылкой на данные «историков ГДР» (Кульков E.H., Ржешевский O.A., Челышев И.А. Правда и ложь о Второй мировой войне. М.: Воениздат, 1983. С. 181).:

19

В ходе боевых действий под безвозвратными боевыми потерями понимаются убитые, умершие от ран, пропавшие без вести и пленные. Под безвозвратными небоевыми потерями понимаются умершие от болезней, несчастных случаев, в результате самоубийств и приговоров трибуналов и по другим причинам. Понятие санитарные потери охватывает пораженных в боях и больных. В отличие от термина «раненые», охватывающего обычно собственно раненых и контуженых, к «пораженным в боях» относятся еще отмороженные и обожженные. К безвозвратным потерям страны относят всех, погибших вследствие войны. При этом пережившие войну пленные и пропавшие без вести из безвозвратных потерь исключаются. Под потенциальными потерями понимают примерное число неродившихся в ходе войны вследствие вызванного войной падения рождаемости.

20

Отметим, что Б. Мюллер-Гиллебранд подчеркивает недостатки ежедневных донесений о потерях: «В этих донесениях речь, естественно, не могла идти о точных цифрах потерь. В критических боевых ситуациях нередко отсутствовала возможность их точного подсчета. Точные данные заменялись оценочными, приблизительными. На достоверность сведений о потерях влияли слухи, переутомление и прочие физические и моральные нагрузки в условиях фронта. Часто эти данные дополнительно уточнялись». (Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 335).

21

Немецкие данные о числе пленных под Харьковом подтвердил в своих мемуарах Н.С. Хрущев, бывший в то время членом военного совета Юго-Западного фронта и направления (Огонек. 1989. № 31. С. 22).

22

Всего в качестве вспомогательного персонала (»добровольных помощников») или в составе коллаборационистских формирований в германской армии в разное время служило около 1 млн. советских граждан, в основном из числа военнопленных. До 1 мая 1944 г. из лагерей было освобождено 818 тыс. военнопленных, большинство из которых использовалось в германских вооруженных силах. К концу войны число «добровольных помощников» в вермахте из числа советских граждан оценивалось в 665–675 тыс. человек (Ibid. Р. 446; Dallin A. Op. cit. Р. 427, 658).

23

Близкая нашей оценка безвозвратных потерь 1941 г. — 5,3 млн. чел. См.: Великая Отечественная война: События, люди, документы. М., 1990. С. 76.

24

Так, например, в июле и августе 1943 г., в дни Курской битвы, когда значительная часть германской авиации была брошена на советско-германский фронт, на него пришлось лишь 1030 из 3213 потерянных в бою боевых самолетов, или 32% (Murray W. Luftwaffe. Baltimore, 1985. P. 154). Примерно такова была, вероятно, и доля Восточного фронта в боевых потерях германской авиации за войну в целом.

25

Для СССР — в границах на 22 июня 1941 года, для Германии — в границах на 1 сентября 1939 года, с включением Австрии и протектората Богемии и Моравии.

26

Для Германии — в период по 30 апреля 1945 года

27

В XX в. единственной войной, где российские потери погибшими были меньше, чем у неприятеля, была русско-японская война 1904–1905 гг., где русская армия потеряла около 32 тыс. убитыми против 49 тыс. убитых в японской армии. Еще 1,6 тыс. русских умерло в плену. От ран умерло 6,1 тыс. русских и 11,4 тыс. японцев, от болезней — 13,0 тыс. русских и 27,2 тыс. японцев. Общее соотношение погибших оказывается 1,7:1 в пользу русской армии. В плен попало 59 тыс. русских, в основном при капитуляции Порт-Артура. Число пленных японцев было незначительно, и по общему числу погибших и пленных соотношение было в пользу Японии. Меньшие потери убитыми и ранеными в русской армии объяснялись «стратегией истощения», применявшейся военным министром и главнокомандующим генералом Куропаткиным, учитывавшим, что японские ресурсы живой силы значительно меньше российских, и потому избегавшего решительных крупномасштабных столкновений с потенциально большими потерями русских войск. Однако внутренняя нестабильность в России, вылившаяся в революцию, не дала этой рациональной стратегии Куропаткина восторжествовать. (Сейчас я уже не столь уверен в этом выводе, поскольку приведенные выше данные о японских потерях фактически представляют собой лишь русские оценки потерь противника, которые, как показывает опыт, значительно завышают их истинную величину.)

28

См.: Кожурин В.С. О численности населения СССР накануне Великой Отечественной войны // Военно-исторический журнал. 1991. № 2. Здесь приведены данные предварительной оценки численности населения СССР на 1 января 1941 г., сделанной ЦСУ в июне 1941 г. Оно было исчислено в 198,7 млн. человек. Повторное исчисление успели сделать только по Молдавии и Хабаровскому краю, причем в этих регионах жителей оказалось больше, чем по предварительному исчислению, соответственно на 4,7% и 4,5% (в среднем — 4,6%). Если предположить, что такой же примерно недоучет в ходе первичного исчисления был допущен по другим регионам (а что такой недоучет был, сомнения не вызывает; например, в Эстонии на 1 января 1940-го и 1941 г. была дана одна и та же численность населения), то к 1 января 1941 г. действительная численность населения СССР должна составить 207,8 млн. человек, а к 22 июня, с учетом естественного движения населения, — 209,3 млн. Подчеркнем, что указанная выше оценка ЦСУ — это единственная оценка численности населения СССР в новых границах, сделанная до начала Великой Отечественной войны на основе не доступных ныне первичных статистических материалов. В свете этих данных официальная цифра общих потерь населения СССР в Великой Отечественной войне в 26,6 млн. погибших и умерших представляется явно заниженной.

29

Это число включает 250 000 погибших в годы Великой Отечественной войны и учтенных в графе военных потерь.

30

Большую трудность представляет то обстоятельство, что до сих пор, за редким исключением, не введены в научный оборот массовые источники — письма и дневники коллаборационистов, относящиеся непосредственно к периоду войны. Поэтому приходится реконструировать существовавшие в то время представления о Германии и немцах при помощи анализа подцензурных пропагандистских изданий и позднейших воспоминаний, скорректированных с учетом послевоенных реалий.

31

В России в годы Второй мировой войны возникло массовое коллаборационистское движение. Как известно, в вермахте и частях СС служило в разное время более миллиона советских граждан, из которых примерно половину составляли этнические русские. Кроме того, миллионы русских, украинцев и представителей других советских национальностей были заняты во вспомогательной полиции и органах оккупационной администрации. См.: Daliin А. German Rule in Russia 1941–1945. London — N.Y.: Macmillan — St. Martin's Press, 1957. P. 427,658; Reitlinger G. The House Built on Sand: The Conflicts of German Policy in Russia, 1939–1945. London: Weidenfeld, 1960. P. 21,446. а также: Александров K.M. Из истории насильственных репатриаций (1945–1946 годах) // Россия и Запад. СПб.: Университет, 1996. С. 227–228.

32

В западноевропейских странах преобладал гражданский, в том числе политический коллаборационизм. В вермахте и СС служили лишь тысячи, в лучшем случае десятки тысяч французов, голландцев, датчан, норвежцев. Иная ситуация была в Советском Союзе, где резко преобладал военный коллаборационизм. Политический коллаборационизм здесь был распространен значительно меньше, чем в Западной Европе. Большинство населения СССР германские национал-социалисты не считали арийцами и относились к нему как к «недочеловекам». Глава Русской Освободительной армии (РОА) генерал A.A. Власов не имел никакой власти над коллаборационистами из администрации оккупированных российских территорий. Эти коллаборационисты, в свою очередь, не имели какой-либо объединяющей их национальной политической структуры типа правительства. Особая роль военной составляющей коллаборационизма вызывалась тем, что в германском плену оказалось особенно большое число советских военнослужащих, для многих из которых служба врагу стала единственным шансом спастись от голодной смерти. Кроме того, на Восточном фронте действовала основная часть сухопутной армии Германии, остро нуждавшаяся в пополнениях и готовая получать их за счет местного населения. Особую проблему представляет собой «экономический», или «гражданский», коллаборационизм в СССР, который, по мнению С.В. Кудряшова, питал все другие формы сотрудничества с врагом. Это мнение российского историка представляется спорным. Он проделал большую работу по вводу в научный оборот архивных материалов о «низших формах» коллаборационизма на уровне отдельных сел и городов. Кудряшов признает, что «иногда очень сложно, а то и почти невозможно выявить ту грань, которая отделяет простое взаимодействие с оккупационными властями от сотрудничества с ними». Однако он полагает, можно говорить о коллаборационизме тех, кто работал на предприятиях, в школах и больницах, функционировавших под контролем оккупантов. В СССР после войны учителя, преподававшие в школах, или железнодорожники, работавшие на станциях на оккупированной территории, считались «фашистскими пособниками» и подвергались преследованиям. Однако в Западной Европе такого рода сотрудники оккупационных учреждений не считались предателями и не подвергались не только юридическому наказанию, но даже моральному осуждению. Было слишком очевидно, что в условиях оккупации это зачастую был единственный путь добыть средства к существованию, и здесь очень сложно говорить о добровольном выборе. Разумеется, в какой-то мере такие «пособники» увеличивали экономический потенциал врага. Но если счесть их коллаборационистами, то сюда же придется отнести пленных и рабочих-«остовцев», трудившихся на германских предприятиях. Также практически неизвестны случаи, чтобы «гражданские» коллаборационисты становились «военными» коллаборационистами, вступая в РОА, СС или вермахт.

Как известно, коллаборационизм, т.е. сотрудничество населения с оккупационными властями и армией враждебного государства, существовал во всех оккупированных Германией европейских государствах. Однако характер и соотношение разных видов коллаборационизма различались между собой в зависимости от страны и народа. Созданные при германской поддержке правительства Словакии и Хорватии должны рассматриваться как союзники рейха, а не коллаборационисты, поскольку располагали собственной армией, полицией и административным аппаратом. Более сложно определить положение правительства Виши во Франции. До полной оккупации страны в ноябре 1942 г. оно было ближе к положению хорватских и словацких властей. Позднее вишисты, на наш взгляд, стали подобны по типу коллаборационистам в германских протекторатах Богемии и Моравии, Дании и Норвегии. Там местные власти располагали собственной полицией и администрацией, функционировавшей, однако, параллельно с германскими полицейскими и административными органами.

(См.: Кудряшов С.В. Предатели, «освободители» или жертвы войны? Советский коллаборационизм (1941–1942) // Свободная мысль, М., 1993, № 14. С. 91.0 французском коллаборационизме существует обширная литература. См., например: Amouroux Н. La grande histoire des Francais sous Toccupation. Vol. I–III. Paris, 1977–1978; Azema J.P. La Collaboration, 1940–1944. Paris, 1975).

33

Здесь происходила публикация документов РОД и мемуаров уцелевших его участников. В 50-е годы к теме русского коллаборационизма обратились западные исследователи, использовавшие как мемуарную литературу и интервью с участниками РОД, так и трофейные германские архивы и, в частности, архив Международного Трибунала в Нюрнберге. Созданные в тот период работы Александра Даллина и Джеральда Рейтлинджера, где коллаборационизм рассматривается в рамках исследования германской оккупационной политики в России, остаются классическими и не устарели и в наши дни. В этих работах генерал Власов и его соратники рассматривались в рамках формулы «между Сталиным и Гитлером», впервые предложенной в мемуарах П. Клейста, германского дипломата, работавшего с участниками РОД. Неуспех власовского движения объяснялся порочностью германской оккупационной политики, так и не предложившей народам России реальной альтернативы большевизму и использовавшей их в основном как объект экспансии и эксплуатации. В то же время коллаборационисты рассматривались как люди, в своем сотрудничестве с неприятелем руководствовавшиеся самыми различными мотивами: от убежденного неприятия советской власти до стремления выжить любой ценой в условиях плена и оккупации. Библиографию работ о русском коллаборационизме см.: Шатов М. Библиография Освободительного Движения народов России // Труды архива РОА. Нью-Йорк, 1966; Андреева Е. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение. Лондон: ОПИ, 1990. С. 306–326.

34

Русские и другие советские коллаборационисты как своеобразный социально-политический феномен были порождением Второй мировой войны. Эта война уникальна не только по масштабам боевых действий и жертв, но и по числу военных преступлений и преступлений против человечества, совершенных обеими сторонами. С немецкой стороны преступления такого рода — геноцид 6 миллионов евреев и нескольких сотен тысяч цыган, массовые казни заложников за действия партизан, убийства и насилия со стороны солдат вермахта и СС против мирного населения оккупированных территорий, истребление голодом и репрессиями миллионов советских военнопленных (о бедственном положении советских военнопленных зимой 1941/42 г. см.: Штрик-Штрикфельдт В.К. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское освободительное движение. Пер. с нем. 3-е изд. М.: Посев, 1993. С. 22–25,42–43, 62; Кромиади К.Г. За землю, за волю… Сан-Франциско: СБОНР, 1980. С. 25–48), в том числе в рамках преступного «приказа о комиссарах», бомбардировки Лондона и Ковентри, обстрел самолетами-снарядами и ракетами «Фау-1» и «Фау-2» английских городов. Со стороны союзников тоже есть немало деяний, подпадающих под статьи Нюрнбергского трибунала. Это — советский геноцид более чем 20 тыс. поляков в Катыни, а также десятков и сотен тысяч украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев с вновь присоединенных территорий (символом этих казней стало урочище Куропаты под Минском); «наказанные народы» Советского Союза (крымские татары, немцы, калмыки, немцы, ингуши, чеченцы, карачаевцы и др.); гибель от голода и болезней подавляющего большинства германских пленных под Сталинградом и германских и итальянских пленных в Тунисе в 1943 г.; сотни тысяч, если не миллионы погибших при депортации немецкого населения из стран Центральной и Восточной Европы в 1945–1946 годах; убийства и насилия, чинимые Красной армией против населения Германии и других стран Восточной Европы и, в меньшей мере, англо-американскими войсками по отношению к немецкому гражданскому населению; ковровые бомбардировки англо-американской авиацией германских и японских городов с целью нанести максимальный урон мирному населению и тем сломить моральный дух противника (этой же цели служила и атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки). Во Второй мировой войне агрессорами выступали не только Германия, Италия и Япония, но и СССР — по отношению к Польше, Финляндии, Румынии и государствам Прибалтики. И Гитлер, и Сталин собирались напасть друг на друга, не без основания опасаясь, что партнер по пакту о ненападении в ближайшем будущем сам готовится начать наступательную войну. См., например: Пиетров-Энкер Бианка. Германия в июне 1941 г. — жертва советской агрессии? // Вторая мировая война: Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований / Под ред. Вольфганга Михалки. Пер. с нем. М.: Весь Мир, 1996; Бонвеч Бернд. Послесловие // Невежин В.А. Синдром наступательной войны. М.: АИРО-ХХ, 1997; Юбершер LP. 22 июня 1941 г. в современной историографии ФРГ: К вопросу о «превентивной войне» // Новая и новейшая история, 1999, № 6.

35

Интересно, что один из главных идеологов РОА Г.Н. Жиленков стал сотрудничать с немцами только после того, как был арестован за саботаж, и ему объявили о предстоящем расстреле.

36

По мнению Иоахима Хоффмана, высказанном в интервью журналу «Новый Часовой», «примерно треть участников Освободительного Движения Народов России последовала за его руководителями не искренне, это были несчастные люди, желавшие спасти себя, но остальные две трети честно хотели и были готовы бороться против Сталина» (Новый Часовой, СПб., 1994, № 1. С. 100). Немецкий историк распространяет эту пропорцию на всех примерно 1 млн. советских коллаборационистов, служивших в германских вооруженных силах. Нам представляется, что такая пропорция скорее характерна для собственно РОА, сформированной в конце 44-го — начале 45-го. Среди «добровольных помощников», по всей вероятности, преобладали те, кто видел в службе немцам способ выживания.

37

Троцкий говорил о «тоталитарной пропаганде» в статье 1940 г. «Сталин после финляндского опыта».

38

«Ты у меня одна». Письма генерала Власова женам (1941–1942) // Источник, 1998, № 4. С. 96. Интересно, что в том же письме он советовал жене не изучать немецкий язык, не предполагая, конечно, что в будущем ему самому не только по необходимости придется сделать, но и жениться на немке. Почти теми же словами описал Власов встречу со Сталиным и другой жене, Анне Власовой (Там же. С. 113, письмо от 17 мая 1942 г.)

39

Германский дипломат Ганс Герварт, до войны работавший в посольстве в Москве, а в годы войны сотрудничавший с Власовым и контактировавший с участниками заговора 20 июля, так и назвал свои мемуары — «Против двух зол» (Herwarth Н. vont with Starr F. Against two Evils. N.Y.: Pawson & Wade Publishers, 1981). Для немцев подобная позиция была возможна: ведя войну против большевизма, одновременно готовить заговор против Гитлера, надеясь продолжить войну против Сталина уже под эгидой демократического правительства. Для русских коллаборационистов борьба против нацистского режима была невозможна, поскольку Гитлер являлся необходимым союзником в борьбе против Сталина.

40

Кривицкий А. Разъезд Дубосеково // Военная публицистика и фронтовые очерки. М.: Художественная литература, 1966. С. 50–51. Здесь цитируется русский перевод коллективного труда немецких военачальников «Роковые решения», выпущенный «Воениздатом» в 1958 г. Следовательно, данный очерк не мог быть написан ранее этой даты.

41

Впервые он был опубликован 22 января 1942 года в «Красной Звезде» и в том же г. был повторен в выпущенном ГлавПУРом первом литературно-художественном сборнике «Великая Отечественная война».

42

«Вскоре после этих событий редактор вручил мне четыре строчки политдонесения, поступившего в числе многих других от политотдела одной из дивизий, оборонявших Москву» (Кривицкий А.Ю. Разъезд Дубосеково. С. 48).

43

Так, во время контрнаступления под Москвой 323-я стрелковая дивизия 10-й армии в ходе боев 15–17 декабря 1941 г. потеряла убитыми 496 человек, пропавшими без вести — 1200 человек и ранеными — 1294 человека. Кроме того, заболело 70 человек (Скрытая правда войны: 1941 год. Неизвестные документы. М.: Русская книга, 1992. С. 222). Это дает соотношение безвозвратных и санитарных потерь 1,3:1 и среднесуточную величину безвозвратных потерь в 565 человек. Для сравнения: германская Восточная армия, насчитывавшая в то время более 150 дивизий, в период с 11 по 31 декабря 1941 года ежедневно теряла убитыми и пропавшими без вести лишь немногим меньше — 682 человека, при соотношении безвозвратных и санитарных потерь 0,3:1 (Гальдер Ф. Военный дневник. Пер. с нем. Т. 3. Кн. 2. М.: Воениздат, 1971. С. 120, 161. Записи от 14 декабря 1941 г. и 5 января 1942 г.).

44

К любопытным отличиям от текста Кривицкого здесь можно отнести то, что слова Бондаренко о Клочкове-Диеве процитированы по-украински. Ставский также еще больше подчеркивает особую роль Добробабина. Группа из 28 панфиловцев именуется «взводом Добробабина», а Клочков принимает командование только после гибели Ивана Евстафьевича. О художественном качестве очерка Ставского дает представление замечательная фраза: «Немецкие танки открыли злобный огонь».

45

Некоторые из уцелевших участников боя у разъезда Дубосеково позднее в беседах с журналистами относили на свой счет едва ли не все танки, которые в тот день подбили бойцы всего 1075-го полка. Например, Илларион Романович Васильев в беседе с Рудольфом Бершадским утверждал: «Я вдвоем в окопе был. С Сенгирбаевым… Три танка мы с Мустафой так зажгли, а перед четвертым его убило. Враз. Охнуть не успел. Ну, я и озверел. Помню, подумал только: «Мустафа, друг, не пропущу их дальше! Никуда!» Выскочил из окопа как был в гимнастерочке. Мы с Мустафой шинели еще раньше скинули, чтобы они не мешали нам, — и ка-ак ахну последнюю бутылку!..» (Бершадский Р. Смерть считать недействительной (Цит. по: Об огнях-пожарищах. М.: ЭКСМО, 2000. С. 135). В своих рассказах уцелевшие панфиловцы ориентировались на уже существовавшие газетные публикации о своем подвиге. Сравни у Тихонова: «Встают из снега, как из гроба, бойцы в дыму, в крови, в грязи, глаза блистают, руки сжаты. Как будто бы на каждом латы из сплава чудного горят — летят последние гранаты, огонь бутылочный скользит». Также и Добробабин позднее признал, что в своих рассказах на следствии и суде ориентировался на очерк Кривицкого и другие публикации. Из очерка «О 28 павших героях» он, в частности, узнал, что был командиром взвода, хотя в действительности был лишь командиром отделения, и в дальнейшем утверждал, что в бою под Дубосеково руководил действиями взвода (Катусев А.Ф. Указ. соч. С. 70,75–76).

46

Впервые этот рассказ был опубликован в ноябре 1942 г. в № 11 журнала «Знамя» под названием «Одухотворенные люди. Рассказ о небольшом сражении под Севастополем». В 1943 г. он вышел отдельным изданием под другим названием: Платонов А.П. Бессмертный подвиг моряков. Фильченко. Одинцов. Паршин. Цибулько. Красносельский. М.: Военмориздат, 1943.

47

По воспоминаниям Семена Липкина, «материализм Платонова был пантеистическим, чем-то близким мировоззрению Николая Федорова» (Дипкин С.И. Голос друга // Андрей Платонов. Воспоминания современников. Материалы к биографии. М.: Современный писатель, 1994. С. 123). По свидетельству жены Платонова Марии, главная книга Николая Федорова «Философия общего дела» была в платоновской библиотеке, и на ней имелись многочисленные пометы писателя (Семенова С.И. «Идея жизни» Андрея Платонова // Платонов А.П. Взыскание погибших. М.: Школа-пресс, 1995. С. 8, примеч. I).

48

Утверждение, что Матросов прямо из лагеря попал к месту своего первого и последнего боя, не соответствует действительности. Александр Матвеевич до войны был воспитанником трудовой детской колонии НКВД № 2 города Уфы, причем числился «активистом», будучи назначен помощником воспитателя. В армию Матросова призвали в сентябре 1942 г. и сразу направили в Краснохолмское пехотное училище. В январе 1943 г. в связи с резкой нехваткой личного состава в боевых частей большинство курсантов направили на фронт рядовыми, не дав кончить курса (Бросок в бессмертие. С. 73; Коваленко А.П. Вершины мужества. С. 38). Таким образом, Матросов прибыл не из лагеря, а из военного училища, где, правда, курсантов тоже могли кормить не слишком сытно. Неосновательны и слухи, будто Матросов воевал в составе штрафного батальона. 91-я отдельная стрелковая бригада, как и весь 6-й Сибирский добровольческий стрелковый корпус имени Сталина, была отборным соединением и не имела в своем составе штрафных частей.

Ссылки

1

Впервые опубликовано: Соколов Б.В. Правда о Великой Отечественной войне. СПб.: Алетейя, 1998. Печатается с дополнениями.

2

Ницше Ф. Давид Штраус в роли исповедника и писателя // Ницше Ф. Избранные произведения в 2-х т. М.: Сирин, 1990. Т. 1. С. 260.

3

См: Гриф секретности снят. Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. Статистическое исследование. — Под ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Воениздат, 1993; Независимая газета, 1993, 8 мая. С. 1,6.

4

См.: Frieser К.-Н. Schlagen aus der Nachhand — Schlagen aus der Vorhand. Die Schlachten von Char'kov und Kursk. — Gezeitenwechsel im Zweiten Weltkrieg? Hrsg. von R.G. Foerster, Hamburg — Berlin — Bonn: Verlag E.S., Mittler Sohn — MGFA, 1996.

5

Свердлов Ф.Д. Неизвестное о советских полководцах. М.: Биографический клуб, 1995. С. 56–57.

6

Муранов А.И., Звягинцев В.Е. Досье на маршала. Из истории закрытых судебных процессов. М.: Андреевский флаг, 1996. С. 180.

7

Гриф секретности снят. С. 350.

8

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1). М.: Терра, 1993. С. 68.

9

Самутин Л.А. В норе // Родина. 1991. № 6–7. С. 98.

10

Колесник А.И. РОА — власовская армия. Судебное дело A.A. Власова. Харьков: Простор, 1990. С. 76.

11

Судоплатов П.A. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М.: Гея, 1996. С. 201.

12

Впервые опубликовано: Знание — Сила, 2000, № 5–6.

13

Глава из книги: Соколов Б.В. Неизвестный Жуков: Портрет без ретуши. 2-е изд. Минск: Родиола-Плюс, при участии издательства «Русич» (Смоленск), 2000. Печатается с дополнениями с любезного разрешения издательств «Родиола-Плюс» и «Русич».

14

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. 12-е изд. М.: Новости, 1995. Т. 1. С. 283,

15

Там же. С. 283–287.

16

Краткие биографические сведения // Маршал Победы: К 100-летию Г.К. Жукова: Сборник. М.: Воениздат, 1996. С. 323.

17

Маршал Жуков: Каким мы его помним. 2-е изд. М.: Политиздат, 1989, форзац.

18

Пилихин М.М. Мой брат Георгий Жуков // Георгий Жуков: Сборник. М.: Новатор, 1998. С. 271–272.

19

Воротников М, Ф. Мой командующий // Там же. С. 232–233,

20

Жукова Э.Г. Прошлое всегда со мной //Маршал Победы. С. 61–62. Посетители кремлевского кабинета Сталина (1924–1953) // Исторический архив, 1998, № 4.

21

Оглашению подлежит: СССР — Германия. 1939–1941:

22

Документы и материалы. М.: Московский рабочий, 1991. С. 183–184.

23

Буденный С.М. Пройденный путь. Главы из 4-й книги //Дон, Ростов-на-Дону, 1975, № 2. С. 45–46

24

Там же //Дон, 1975, № 1. С. 51.

25

«Черкни… десяток слов» // Военные архивы России. Вып. 1. М., 1993. С. 408–409. Письмо от 1 февраля 1923 года.

26

Советские вооруженные силы: Вопросы и ответы. М.: Политиздат, 1987. С. 196.

27

Буденный С.М. Пройденный путь. Главы из 4-й книги //Дон, Ростов-на-Дону, 1975, № 3. С. 26–28.

28

Соколов В. Слово о маршале Жукове // Маршал Жуков: Каким мы его помним. С. 210.

29

Басов A.B. Полководец суворовской школы //Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1997. С. 12; Кардашов В.И. Рокоссовский. М.: Молодая гвардия, 1972. С. 148.

30

Воротников М.Ф. Мой командующий. С. 232–233.

31

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 305.

32

Жукова Э.Г. Прошлое всегда со мной. С. 62.

33

Письмо Г.К. Жукова редактору мемуаров А.Д. Миркиной от 23 марта 1969 года. // Георгий Жуков: сборник. С. 178.

34

Оглашению подлежит. С. 166–167; Правда, 1939, 23 декабря; 25 декабря.

35

Трибуц В.Ф. Балтийцы вступают в бой. Калининград: Книжное издательство, 1972. С. 29.

36

Кузнецов Н.Г. Крутые повороты: Из записок адмирала. М.: Молодая гвардия, 1995. С. 209.

37

Акт о приеме Наркомата Обороны Союза ССР тов. Тимошенко CK. от тов. Ворошилова К.Е. // Военно-исторический журнал (ВИЖ), 1992, № 1. С. 14.

38

Подсчеты выполнены нами совместно с П.А. Аптекарем по фондам Российского Государственного Военного Архива (РГВА): ф. 34980, дц. 62, 66, 281, 655, 814, 915, 925, 991,1003, 1056, 1114. Данные о составе войск, дислоцированных в Прибалтике, см.: Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Статистическое исследование. М.: Воениздат, 1993. С. 126.

39

Накануне войны. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г. // Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1). М.: ТЕРРА, 1993. С. 117.

40

Завтра, 1996, № 51. С. 5.

41

Подсчет по: Мюллер-Гиллебранд Буркхартг. Сухопутная армия Германии. 1933–1945. Т. 3. М.: Воениздат, 1976. С. 354–409.

42

Логинов В. «Мой Сталин» // Шпион, 1993, № 1. С. 71.

43

Последний доклад наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова // ВИЖ, 1991, № 3. С. 8.

44

Лебедева И.С. Четвертый раздел Польши и катынская трагедия //Другая война: 1939–1945. М/. РГГУ, 1996. С. 270–271.

45

Катынское дело // Военные архивы России. Вып. 1. М., 1993. С. 124–161.

46

Хрущев С.И. Никита Хрущев: Кризисы и ракеты. М.: Новости, 1994. Т. 1.С. 204.

47

Сандалов Л.М. Пережитое. 2-е изд. М.: Воениздат, 1966. С. 54.

48

Хрущев Н.С. Воспоминания. Избранные фрагменты. М.: Вагриус, 1997. С. 92.

49

Советские Вооруженные Силы: Вопросы и ответы. С. 163–167; Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С 323–325.

50

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. с. 289–290.

51

Там же. С. 290–291.

52

Керсновская Е.A. Наскальная живопись //Знамя, 1990, № 3. С 6.

53

Баграмян И.Х. Так шли мы к победе. М j Воениздат, 1988, С 4–8.

54

Там же. С. 8.

55

Там же. С. 8–9.

56

Там же. С. 20.

57

См.: Мерецков К.А. На службе народу. 2-е изд. М.: Политиздат, 1971. С. 49–59, 165–191.

58

Буденный С.М. Пройденный путь. Главы из 4-й книги //Дон, Ростов-на-Дону, 1975, № 2. С. 48.

59

Мерецков К.А. На службе народу. С. 195–196.

60

Симонов К. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине. М: Новости, 1989. С. 444–445.

61

Воробьев Е. Каждая пядь земли // Маршал Жуков: Каким мы его помним. С. 169.

62

Накануне войны. С. 131.

63

Там же. С. 133.

64

Там же. С. 135.

65

Там же. С. 151.

66

Там же. С. 283.

67

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 306.

68

Там же. С. 307–311.

69

Симонов К. К биографии Г.К. Жукова // Маршал Жуков: Каким мы его помним. С. 98–99.

70

Мерецков К.А. На службе народу. С. 199–200; Буденный С.М. Пройденный путь. Главы из 4-й книги // Дон, Ростов-на-Дону, 1975, № 3. С. 41.

71

Мерецков К.А. На службе народу. С. 178.

72

Там же. С. 214.

73

Бобылев П.Н. Репетиция катастрофы // ВИЖ, 1993, №№ 6, 7, 8.

74

Шмелев И.П. История танка (1916–1996). М.: Техника — молодежи, 1996. С. 77; Мюллер-Гиллебранд Бурхарт. Сухопутная армия Германии. 1933–1945. Т. 3. С. 19.

75

Греффрат Отто. Война в воздухе // Мировая война 1939–1945. М.: Издатинлит, 1957. С. 471.

76

Распределение дивизий немцев и их союзников по группам армий на Восточном фронте к 22 июня 1941 года, см.: Структура немецкой армии, 1939–1943 // Манштейн Эрих. Утерянные победы. М.: ACT; СПб.: Терра Фантастика, 1999. С. 722–726, 213, примечание 1.

77

Накануне войны. С. 84.

78

Там же. С. 273.

79

Советские Вооруженные Силы: Вопросы и ответы. С. 165.

80

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 311–312.

81

Там же. С. 313.

82

Советские Вооруженные Силы: Вопросы и ответы. С. 166.

83

Сандалов Л.М. Пережитое. С. 84.

84

Сандалов Л.М. Первые дни войны. М.: Воениздат, 1989. С. 106.

85

Мельтюхов М.И. Споры вокруг 1941 г. Опыт критического осмысления одной дискуссии // Отечественная история, 1994, № 3. С. 12, 17.

86

Скрытая правда войны: 1941 год. Неизвестные документы. М.: Русская книга, 1992. С. 21.

87

Там же. С. 28, 30–40.

88

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 373.

89

Симонов К. К биографии Г.К. Жукова. С. 100.

90

ВИЖ, 1991, № 6. С. 22–23.

91

Скрытая правда войны. С. 42–48.

92

Планы стратегического развертывания Красной армии на Западе, принятые в сентябре 40-го и марте 41-го, см.: ВИЖ, 1992, № 1. С. 24–29; № 2. С. 18–22.

93

Гареев М.А. Готовил ли Советский Союз упреждающее нападение на Германию в 1941 г.? // Война и политика, 1939–1941. М.: Наука, 1999. С. 274.

94

См.: Меннинг Б.В. Советские железные дороги и планирование военных действий. 1941 год//Там же. С. 363–364.

95

Полный текст майских «Соображений» см.: Горьков Ю.А. Готовил ли Сталин упреждающий удар против Гитлера в 1941 г.? //Другая война: 1939–1945. С. 175–184.

96

Развертывание германских сил, предназначенных для плана «Барбаросса», по эшелонам и срокам прибытия см.: Расчет времени к операции «Барбаросса». Состояние подготовки на 1.6.41 г. // Поражение германского империализма во Второй мировой войне: Статьи и документы. М.: Воениздат, 1960. С. 211–224.

97

Оглашению подлежит. С. 307–308.

98

Семенов А.Ф. На взлете. М.: Воениздат, 1969. С. 125.

99

Murray Williamson. Luftwaffe: Strategy for Defeat, 1933–1945. L., 1988. P. 371.

100

Мельников С.И. Маршал Рыбалко. 2-е изд. Киев: Политиздат Украины, 1984. С. 50–51.

101

Буденный С.М. Пройденный путь. Главы из 4-й книги //Дон, 1975, № 2. С. 45–56.

102

Сравнение советской и немецкой артиллерии накануне войны см.: Хлебников Н.М. Под грохот сотен батарей. 2-е изд. М.: Воениздат, 1979. С. 92–94.

103

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. М.: Издатинлит, 1956. С. 169; Советские Вооруженные Силы: Вопросы и ответы. С. 218.

104

Еременко А.И. Военный дневник // ВИЖ, 1994, № 7. С. 20.

105

Война и политика, 1939–1941. С. 291. Планы прикрытия западных приграничных округов опубликованы: ВИЖ, 1996, № 2–6.

106

Некрич А.М. Дорога к войне //Огонек, 1991, № 27. С. 8.

107

Кузнецов И.Г. Крутые повороты. С. 77.

108

Конев И.С. Записки командующего фронтом. М.: Воениздат, 1991. С. 538–539.

109

Иевежин В.А. Синдром наступательной войны. М.: АИРО-ХХ, 1997. С. 162.

110

Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 3. Кн.1. М.: Воениздат, 1971. С. 81. Запись от 3 июля 1941 г.

111

Мельтюхов М.И. Споры вокруг 1941 г. С. 17.

112

Зоаотов Н.И., Исаев С.И. Боеготовы были… // ВИЖ, 1993, № 11. С. 75–77.

113

См.: Мариничев В. На небе не найдешь следа // Нева, 1989, № 6.

114

Оценка по: Греффрат О. Война в воздухе. С. 516–517 (данные о численности и потерях самолетов люфтваффе на разные даты).

115

Тыл Красной армии в Великой Отечественной войне 1941–1945 годах: Документы и материалы //Русский архив: Великая Отечественная. Т. 25 (14). М.: ТЕРРА, 1998. С. 41.

116

Киселев В.Н. Упрямые факты начала войны // ВИЖ, 1992, № 2. С. 14–15.

117

РГВА, ф. 34980, оп. 5, д. 2, лл. 2–6. Сообщено Павлом А. Аптекарем.

118

Новая и новейшая история, 1993, № 2. С. 60–62.

119

Аптекарь П.Л. Неизвестное войско несуществовавшей страны // Независимая газета, 1994, 25 ноября.

120

Свобода Л. От Бузулука до Праги. 3-е изд. М.: Воениздат, 1984. С. 23–24.

121

Свердлов Ф.Д. Неизвестное о советских полководцах. М.: Биографический клуб, 1995. С. 24.

122

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 374–375.

123

См.: «Современная армия — армия наступательная». Выступления И.В. Сталина на приеме в Кремле перед выпускниками военных академий, май 1941 г. // Исторический архив, 1995, № 2. С. 23–31.

124

Gafencu Grigore. Prelude to the Russian Campaign. L.: Frederick Müller, 1945. P. 194.

125

Невежин В.А. Речь Сталина 5 мая 1941 года и апология наступательной войны //Другая война: 1939–1945. С. 109.

126

Исторический архив, 1995, № 2. С. 30.

127

Мельтюхов М.И. Идеологические документы мая — июня 1941 г. о событиях Второй мировой войны //Другая война: 1939–1945. С. 99–100.

128

Родина, 1991, № 6–7. С. 28.

129

Симонов К. Сто суток войны. Смоленск: Русич, 1999. С. 5, 305.

130

Кузнецов Н.Г. Накануне. М.: Воениздат, 1966. С. 323–324.

131

Накануне войны. С. 132.

132

Gafencu G. Prelude to the Russian Campaign. P. 193–194.

133

Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция. Т. 3. Кн. 2. М.: Госиздат, 1925. С. 256–257.

134

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии. 1933–1945. Т. 3. С. 19.

135

Штрик-Штрикфельдт В.К. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское освободительное движение. 3-е изд. М.: Посев, 1993. С. 158.

136

Штрик-Штрикфельдт В.К. Русский человек // Немцы о русских: Сборник. М.: Столица, 1995. С. 184–185.

137

Вишлев О.В. Почему же медлил Сталин в 1941 г.? // Новая и новейшая история, 1992, № 2. С. 78, 82–83.

138

Буденный С.М. Пройденный путь. Главы из 4-й книги //Дон, Ростов-на-Дону, 1975, № 3. С. 57–58.

139

Там же. С. 19.

140

В статье использованы материалы фонда И.В. Сталина, хранящиеся в Российском Государственном Архиве Социально-политической Истории (РГАСПИ): Фонд 558, опись 11, дело № 207: Сообщения ТАСС с пометками Сталина.

141

См.: Соколов Б.В. Тайны финской войны. М.: Вече, 2000. С. 120–122.

142

Исторический архив, 1998, № 4. С. 60.

143

Впервые опубликовано с сокращениями под названием: «Стрелять в людей, конечно, можно…»: Время новостей, 2000, 30 июня. С. 6.

144

Документы цитируются по: Российский Государственный Архив Социально-Политической Истории (РГАСПИ), фонд 558, опись 11 (фонд И.В. Сталина), дело 59, лл. 5–7.

145

Документы цитируются по: РГАСПИ, ф. 558, on. 11 (фонд Сталина), д. 559, лл. 22–23.

146

Суворов В. Очищение. М.: ACT, 1998. С. 363–369, 385–395.

147

Григоренко П.Г. В подполье можно встретить только крыс… М.: Звенья, 1997. С. 192.

148

Там же. С. 202–204.

149

Симонов K.M. К биографии Г.К. Жукова // Маршал Жуков. Каким мы его помним. 2-е изд. М.: Политиздат, 1989. С. 123.

150

См.: MaslovA.A. Fallen Soviet Generals. Soviet General Officers Killed in Battle? 1941–1945. L.: Frank Cass, 1998. P. 98.

151

Все документы цитируются по: РГАСПИ, ф. 558, on. 11 (Фонд И.В. Сталина), д. 59, лл. 19–21.

152

Там же, лл. 52–53.

153

Хрущев Н.С. Мемуары // Вопросы истории, 1990, № 11–12. С. 91–92.

154

Еременко А.И. Военный дневник // Военно-исторический журнал (ВИЖ), 1994, № 5. С. 19–20. Запись от 19 января 1943 г.

155

Впервые опубликовано: Загадки ленд-лиза. М.: Вече, 2000.

156

Российский Государственный Архив Социально-политической Истории (РГАСПИ), ф. 558, опись 11, д. 59, л. 25. Сравни: Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. 12-е изд. М.: Новости, 1995. Т. 2, С. 136, где эта телеграмма приведена с необозначенными в тексте купюрами.

157

Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. 5-е изд. М.: Воениздат, 1949. С. 20.

158

Оценка по: Гальдер Ф. Военный дневник. Пер. с нем. Т. 3. Кн. 1. М.: Воениздат, 1971; Мировая война 1939–1945. Пер. с нем. М.: Издатинлит, 1957. С. 161, 166, 167; Типпельскирх К. История Второй мировой войны. Пер. с нем. М.: Издатинлит, 1956. С. 178, 183, 184–185.

159

Гриф секретности снят. М.: Воениздат, 1993. С. 357, 359.

160

Манштейн Э. Утерянные победы. Пер. с нем. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1999. С. 772.

161

Майский К.М. Воспоминания советского посла. Война 1939–1943. М.: Наука, 1965. С. 167.

162

РГАСПИ, ф. 558, опись 11, д. 59, л. 37–45.

163

Майский И.М. Указ. соч. С. 169.

164

РГАСПИ, ф. 558, опись 11, д. 59, л. 30–32.

165

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945. Пер. с нем. Т. 3. М.: Воениздат, 1976. С. 362–409.

166

Там же. С. 20, 80; Манштейн Э. Утерянные победы. Пер. с нем. С. 213.

167

Майский И.М. Указ. соч. С. 169.

168

Переписка председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годах М.: Политиздат, 1957. Т. 1. С. 18–20.

169

Майский И.М. Указ. соч. С. 173.

170

Черчилль У. Вторая мировая война. Пер. с англ. М.: Терра, 1998. Т. 3. С. 234, 237.

171

Майский И.М. Указ. соч. С. 172–173, примеч.

172

Черчилль У. Указ. соч. Т. 3. С. 8, 237–238. В том же духе Черчилль писал 6 сентября и Сталину (Переписка… Т. 1. С. 20–21).

173

РГАСПИ, ф. 558, опись 11, л. 76, 77, 83.

174

Опубликовано: Gezeitenwechsel im Zweiten Weltkrieg? Hrsg. von Roland G. Foerster. Hamburg — Berlin — Bonn; Verlag Mittler Sohn — Militargeschichtliches Forschungsamt, 1996. Печатается с любезного разрешения Военно-исторического научно-исследовательского института в Потсдаме. Перевод с английского автора.

175

См.: Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Курская битва. М., 1970; Курская битва. Под ред. И.В. Паротькина. М., 1970.

176

См. статистику, относящуюся к Курской битве: Курская битва. Под ред. И.В. Паротькина. С. 476–504.

177

Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза, 5-е изд. М., 1949. С. 94.

178

Там же. С. 100.

179

Там же. С. 51–52.

180

Таленский Н. Орловская операция // Большевик. 1943. № 17. С. 32.

181

Там же. С. 40.

182

Там же. С. 41.

183

Паротькин И.В. Битва под Курском // Исторический журнал. 1944. № 7–8. С. 8.

184

Там же. С. 21-22.

185

Сталин И.В. Указ. соч. С. 113–114.

186

См., например: Паротькин И.В. Указ. соч. С. 3, 21–22.

187

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945: Краткая история. Под ред. Б.С. Тельпуховского. 3-е изд. М., 1984. С. 230, 237.

188

Галактионов М. Военный разгром Германии // Война и рабочий класс. 1945. № 10. 15 мая. С. 4–6.

189

История Великой Отечественной войны Советского Союза. Под ред. П.Н. Поспелова. Т. 3. М., 1964. С. 245.

190

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. М., 1968. С. 160–162.

191

История Второй мировой войны 1939–1945. Под ред. A.A. Гречко. Т. 7. М., 1976. С. 118–119.

192

Там же. С. 117.

193

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945. С. 229.

194

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1970. С. 479–480.

195

Василевский A.M. Дело всей жизни, 6-е изд. М., 1988. Т. 2. С. 29–30.

196

Там же. С. 24.

197

Конев И.С. Записки командующего фронтом. М., 1991. С. 17, 18, 591–592.

198

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М., 1973. Т. 2. С. 393–394.

199

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М., 1968. С. 226–227.

200

Курская битва. С. 499–500, 504.

201

Там же. С. 500.

202

Гудериан Г. Воспоминания солдата. М., 1954. С. 301.

203

См.: Heinrici G, Hauck F. W. Zitadelle (II). Der Angriff auf den Rissischen, Stellungsvorsprung bei Kursk — Wehrwissenschaftliche Rundschau, 1965. S. 529–530. Цит. по: Проэктор Д.М. Агрессия и катастрофа, 2-е изд. М., 1972. С. 532.

204

Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. Статистическое исследование. Под ред. Г.Ф. Кривошеева. М., 1993.

205

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945. С. 229.

206

Павленко Н.Г. Решающая роль СССР и его Вооруженных Сил в разгроме германского империализма во Второй мировой войне // Поражение германского империализма во Второй мировой войне. Под ред. Н.Г. Павленко. М., 1960. С. 95.

207

Murray W. Strategy for Defeat. The Luftwaffe 1933–1945. Wash., 1983. P. 159.

208

См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 3. С. 397–399; Тимоховин И. Советские ВВС в обороне и контрнаступлении // Военно-исторический журнал (далее — ВИЖ), 1973, № 7. С. 64.

209

Гриф секретности снят. С. 188–190.

210

Там же. С. 188–189.

211

Смирнов Е.И. Война и военная медицина, 2-е изд. М., 1979. С. 289.

212

Гриф секретности снят. С. 188.

213

Манштейн Э. Утерянные победы. М., 1957. С. 449.

214

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Указ. соч. С. 385.

215

Смирнов Е.И. Указ. соч. С. 289.

216

Манштейн Э. Указ. соч. С. 449.

217

Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Указ. соч. С. 385.

218

Гриф секретности снят. С. 188.

219

Манштейн Э. Указ. соч. С. 449.

220

Там же. С. 448.

221

Гриф секретности снят. С. 190.

222

Там же. С. 193.

223

Строительство и боевое применение советских танковых войск в годы Великой Отечественной войны. Под ред. O.A. Лосика. М., 1979. С. 69–70; Развитие Советских Вооруженных Сил и военного искусства в Великой Отечественной войне 1941–1945 годах Под ред. P.A. Савушкина. М., 1988. С. 280–281.

224

Победа на Курской дуге: Документы // ВИЖ, 1983, № 7. С. 61–62.

225

См.: Смирнов Е.И. Указ. соч. С. 188, табл. 3.

226

Гриф секретности снят. С. 370.

227

История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 3. С. 397. Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945. Под ред. С.И. Руденко. М., 1968. С. 186.

228

Гриф секретности снят. С. 370.

229

Jukes G. Kursk. The Clash of Armour. N. Y., 1969. P. 153; Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht 1940–1945 (Gefuhrt von H. Greiner und P. E. Schramm. Frankfurt a. M., 1963. Bd. 3. Teil 2. S. 755 (6.7.1943), 757 (7.7.1943), 759 (8.7.1943), 762 (9.7.1943), 765 (10.7.1943), 769 (11.7.1943).

230

Семенов А.Ф. На взлете. M., 1969. C. 125.

231

Гриф секретности снят. С. 370.

232

Строительство и боевое применение советских танковых войск в годы Великой Отечественной войны. С. 326, табл. 23. О численности и пополнениях советских танковых армий, участвовавших в Курской битве, см.: Третья гвардейская танковая. М., 1982. С. 69,81, 88; Дорогами побед: Боевой путь 5-й гвардейской танковой армии. М., 1969. С. 28, 56, 90; Бабаджанян А.Х. и др. Люки открыли в Берлине. Боевой путь 1-й гвардейской танковой армии. М., 1973. С. 67; Колтунов Г.А., Соловьев Б.Г. Указ. соч. С. 75, 233, 385; Фролов Б. Танковое сражение в районе Богодухова // ВИЖ, 1978, № 9. С. 18, 29.

233

Фролов Б. Указ. соч. С. 21.

234

Мельников С.И. Маршал Рыбалко, 2-е изд. Киев, 1984. С. 50–51.

235

Вознесенский H.A. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1947. С. 71.

236

История Второй мировой войны 1939–1945. Т. 3. М., 1974. С. 387–388.

237

Вознесенский H.A. Указ. соч. С. 70.

238

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945. С. 94,211; История Второй мировой войны 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 149, 158. Т. 7. М., 1976. С. 54.

239

Гриф секретности снят. С. 357.

240

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945. С. 211.

241

История Великой Отечественной войны 1941–1945. Т. 4. М., 1962. С. 585.

242

Дунаева В. Ленд-лиз: факты и вымыслы // ВИЖ, 1977, № 3. С. 104.

243

Великая Отечественная война Советского Союза. С. 515.

244

О фальсификации данных о советском военном производстве в 1941–1945 годах См.: Соколов Б.В. Цена победы (Великая Отечественная: неизвестное об известном). М., 1991. С. 40–69.

245

Манштейн Э. Указ. соч. С. 438.

246

Там же. С. 448–449.

247

Опубликовано (в английском переводе): Journal of the Slavic Military Studies, 1994, vol. 7, No 4. December.

248

Вознесенский H.A. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М.: ОГИЗ — Госполитиздат, 1947. С. 189–190.

249

Вел икая Отечественная война Советского Союза 1941–1945: Краткая история. Изд. 3-е. М.: Воениздат, 1984. С. 508.

250

Симонов K.M. Глазами человека моего поколения: Размышления о И.В. Сталине. М.: АПН, 1989. С. 354.

251

Бренные архивы России. М., 1993. Вып. 1. С. 234.

252

Jones B.K The Roads to Russia: United States Lend-Lease to the Soviet Union. Norman, Oklahoma Univ. Press, 1969.

253

Harrison M. Soviet Planning in Peace and War 1938–1945. Cambridge Univ. Press, 1985.

254

Военная академия тыла и транспорта. Тыл Советской армии в Великой Отечественной войне 1941–1945. Ч. 1. Л., 1963. С. 46.

255

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Статистический сборник. М.: ИИЦ Госкомстата СССР, 1993. С. 55.

256

Jones R.Н. Ор. cit. Appendixes.

257

Ibid.

258

Военная академия тыла и транспорта. Тыл Советской армии в Великой Отечественной войне 1941–1945. Части IV, V и VI. Л., 1963. С. 51.

259

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 55.

260

Jones R.H. Ор. cit. Appendixes.

261

Военная академия тыла и транспорта. Тыл Советской армии в Великой Отечественной войне 1941–1945. Части IV, V и VI. С. 51.

262

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 66.

263

Военная академия тыла и транспорта. Тыл Советской армии в Великой Отечественной войне. Части II и III. С. 148.

264

Там же. Части IV, V и VI. С. 100.

265

Там же. Часть I. С. 116; Части II и 111. С. 147.

266

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне. С. 46.

267

Jones R.H. Ор. cit. Appendixes.

268

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне… С. 66.

269

Jones R.H. Ор. cit. Appendixes.

270

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне… С. 66.

271

Jones R.H. Ор. cit. Appendixes.

272

См.: Соколов Б.В. Цена победы (Великая Отечественная: неизвестное об известном). М.: Московский рабочий, 1991. С. 64–66.

273

Jones R.H Op. cit. Appendixes.

274

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 2. М.: Госполитиздат, 1946. С. 145–147.

275

Shimkin D.B. Minerals: A Key to Soviet Power. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1953. (Цит. no: Jones R.H. Op. cit. P. 220–221); Harrison M. Op. cit. P. 124, 153.

276

Jones R.H. Op. cit. Appendixes.

277

Ibid.

278

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне… С. 41.

279

Shimkin D.B. Op. cit. P. 114, 115, 136, 139. (Цит. no: Jones R.H. Op. cit. P. 220–221).

280

Harrison M. Op. cit. P. 124, 153.

281

Вознесенский H.A. Указ. соч. С. 42, 163.

282

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945: Краткая история. С. 507.

283

Кравченко Г.С. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 годах). 2-е изд. М.: Экономика, 1970. С. 132.

284

Там же. С. 239.

285

Jones R. Н. Appendixes.

286

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 2. С. 145, 147.

287

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне… С. 15.

288

Мировая война 1939–1945. Пер. с нем. М.: Издатинлит, 1957. С. 514.

289

Промышленность Германии в период войны 1941–1945 годах Пер. с нем. М.: Издатинлит, 1956. С. 73, 77, 250.

290

См.: Яковлев A.C. Советские самолеты: Краткий очерк. Изд. 4-е. М.: Наука, 1982. С. 85, 110–111.

291

Вознесенский H.A. Указ. соч. С. 114–115. Подробнее см.: Соколов Б.В. Указ. соч. С. 40–54.

292

Вознесенский H.A. Указ. соч. С. 70–71.

293

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне… С. 46.

294

Там же. С. 15.

295

Там же.

296

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945: Краткая история. С. 94, 211; История Второй мировой войны 1939–1945 годах 12 тт. Т. 4. М.: Воениздат, 1975. С. 149, 158; Т. 7. М.: Воениздат, 1976. С. 54.

297

Там же. Т. 3. М.: Воениздат, 1974. С. 387–388.

298

Jones R.H. Op. cit. Appendixes.

299

Скрытая правда войны: 1941 год. М.: Русская книга, 1992. С. 17.

300

Комсомольская правда, 16.XI. 1991.

301

Schellenberg W. The Labyrinth. М. G. Harpers Brothers Publishers, 1956. P. 274.

302

Военные архивы России. M., 1993. Вып. 1. С. 180.

303

Соколов Б.В. Указ. соч. С. 52–54, 62.

304

См.: Соколов Б.В. Указ. соч. С. 44–45; Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 2. С. 145, 147; Jones R.H. Op. cit. Appendixes.

305

Ibid.

306

Ibid.

307

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне… С. 61.

308

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 2. С. 145.

309

Jones R.H. Ор. cit. Appendixes.

310

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне… С. 79.

311

Jones R.H. Appendixes.

312

Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне… С. 79.

313

Ванников ЕЛ Записки наркома // Знамя. 1988. № 2. С. 155.

314

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. в 6-и т. Т. 6. М.: Воениздат, 1965. С. 62; Советский тыл в годы Великой Отечественной войны. М.: Высшая школа, 1986. С. 33,45; Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 2. С. 145.

315

Jones R.H. Op. cit. Appendixes.

316

Ibid. P. 226–227.

317

Bennett E.M., Franklin D. Roosevelt and the Search for Victory: AmericanSoviet Relations, 1939–1945. Wilmington (Del.): Scholarly Resources Inc. Imprint, 1990. P. 31.

318

Ibid P. 9.

319

Трибуц В.Ф. Балтийцы вступают в бой. Калининград: Книжное издательство, 1972. С. 29.

320

Золотов Н.П., Исаев С.И. Боеготовы были… // Военно-исторический журнал. 1993. № 11. С. 75–77.

321

Суворов В. Ледокол. М.: Новое время, 1992.

322

Мерецков К.А. На службе народу. Изд. 2-е. М.: Политиздат, 1971. С. 202.

323

Промышленность Германии… С. 271.

324

Промышленность Германии. С. 149–150.

325

Журавлев H.A. Разгром германской авиации во Второй мировой войне. — Поражение германского империализма во Второй мировой войне. М.: Воениздат, 1960. С. 115–116.

326

Murray W. Luftwaffe. Baltimore (Maryland). The Nautical and Aviation. Publishing Company of America, 1985. P. 154.

327

Опубликовано: The Journal of Slavic Military Studies, vol. 9. No 1 (March 1996). Печатается с изменениями и дополнениями.

328

Kalinow К. Sowjetmarschaaile haben das Wort. Hamburg, 1950; Frumkin G. Population Changes in Europe since 1939. N. Y., 1951. P. 161; Итоги Второй мировой войны. Пер. с нем. М., 1957. С. 600.

329

Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия: Политический портрет И.В. Сталина // Октябрь. М., 1989. № 7. С. 106.

330

Мерцалов А.Н. Один к пяти// Родина. М., 1991. № 6–7. С. 137.

331

Алексеев В.В., Исупов В.А. Население Сибири в годы Великой Отечественной войны. Новосибирск, 1986. С. 198–201. Подробную критику этого см.: Соколов Б.В. Цена победы // Великая Отечественная: неизвестное об известном. М., 1991. С. 14–15.

332

Соколов Б.В. Цена победы. Более ранний вариант методики см. в нашей статье: Соколов Б.В. О соотношении потерь в людях и боевой технике на советско-германском фронте в ходе Великой Отечественной войны // Вопросы истории. 1988. № 9.

333

Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. Под ред. Г.Ф. Кривошеева. М., 1993.

334

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945. Пер. с нем. Т. 3. М., 1976. С. 323–344. Документы персонального учета безвозвратных потерь вермахта см. также: Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма: в 2-х т. Т. 2. М., 1973. С. 637–638.

335

Гриф секретности снят. С. 87.

336

Аптекарь П.А. Оправданы ли жертвы? // Военно-исторический журнал. 1992. № 3. С. 44–45.

337

См.: Соколов Б.В. Пиррова победа. Новое о войне с Финляндией // Историки отвечают на вопросы. Вып. 2. М., 1990. С. 294–297.

338

Подсчет по: Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 343.

339

Гриф секретности снят. С. 129» 132.

340

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1). М., 1993. С. 61.

341

Вопросы истории. 1990. № 6. С. 185–187; Военно-исторический журнал. 1990. № 6. С. 185–187; Военно-исторический журнал. 1990. № 4. С. 4–5; 1992. №9. С. 28–31.

342

Гриф секретности снят. С. 146; Dallin А. German Rule in Russia, 1941–1945. L.-N. Y., 1957. P. 427.

343

Гриф секретности снят. С. 188–189.

344

См., например: Иванов С. Оборонительная операция Воронежского фронта // Военно-исторический журнал. 1973. N9 8. С. 22.

345

Гриф секретности снят. С. 159–160, примеч.

346

Там же. С. 143.

347

Волкогонов Д.А. Мы победили вопреки бесчеловечной системе // Известия. 1993. 8 мая. С. 5.

348

Смирнов Е.И. Война и военная медицина, 2-е изд. М., 1979. С. 188.

349

Гриф секретности снят. С. 130.

350

Гальдер Ф. Военный дневник. Пер. с нем. Т. 3. Кн. 2. М., 1971. С. 250.

351

Мировая война 1939–1945. Пер. с нем. М., 1957. С. 189.

352

Гриф секретности снят. С. 129.

353

Dallin A. Op. cit. Р. 427.

354

Вопросы истории. 1989. № 3. С. 37; Нюрнбергский процесс: в 7-и т. Т. 3. М., 1960. С. 29–30.

355

Reitlinger G. The House Built on Sand; The Conflicts of German Policy in Russia, 1939–1945. L., 1960. P. 21.

356

Гареев М.А. О мифах старых и новых // Военно-исторический журнал. 1991. № 4. С. 47.

357

Dallin A. Op. cit. Р. 427; Reillinger G. Op. cit. P. 446.

358

Известия, 1994, 7 мая. С. 1.

359

Гриф секретности снят. С. 134–136.

360

Конасов В.Б., Терешук А.Б. Новый подход к учету безвозвратных потерь в годы Великой Отечественной войны // Вопросы истории. 1990. № 6. С. 187.

361

Капилевич Я.Б. Организация лечения легкораненых // Военно-медицинский журнал. 1970. № 5. С. 64.

362

Смирнов Е. И. Некоторые уроки опыта медицинского обеспечения боевых действий войск// Военно-медицинский журнал. 70. № 5. С. 12.

363

История Второй мировой войны 1939–1945. В 12-и т. Т. 9. М., 1978. С. 515.

364

Кузьмин М.К. Советская медицина в годы Великой Отечественной войны. М., 1979. С. 82; Кувшинский Д.Д. Актуальные проблемы этапного лечения современной боевой травмы // Военно-медицинский журнал. 1974. № 5. С. 9.

365

Смирнов Е.И. Война и военная медицина. С. 172.

366

Гриф секретности снят. С. 136, 140.

367

Там же. С. 139, 141.

368

Известия, 1990, 27 мая.

369

Кожурин В.С. О численности населения СССР накануне Великой Отечественной войны // Военно-исторический журнал. 1991. № 2. С. 23–26.

370

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 323, 328.

371

Там же. С. 327.

372

Великая Отечественная война: Краткий научно-популярный очерк. М, ' 1970. С. 368; Гриф секретности снят. С. 328.

373

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 328; Итоги Второй мировой войны. С. 288–290.

374

ЦАМО, ф. 15А, оп. 1849, д. 1, л. 105–107.

375

ЦАМО, ф. 8, оп. 11627, д. 1509, л. 46.

376

ЦАМО, ф. 353, оп. 5879, д. 74, л. 320.

377

Скрытая правда войны: 1941 год. М., 1992. С. 342; Гриф секретности снят. С. 316–317.

378

Скрытая правда войны: 1941 год. С. 222.

379

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 338–341.

380

Там же. С. 331.

381

Поляков Л.Е. Цена войны. М., 1985. С. 87; Брук С.И. Население мира: Этнодемографический справочник: М., 1981. С. 198.

382

См.: Сталин И.В. Вопросы ленинизма, 11-е изд. М., 1939. С. 511.

383

Почему мы вернулись на Родину. М., 1983. С. 96.

384

Земсков В.Н. Репатриация и вторая волна эмиграции // Родина. 1991. №6–7. С. 111.

385

Историческая демография: проблемы, суждения, задачи. 1989. С. 100; Страна Советов за 50 лет: Сборник статистических материалов. М., 1967. С. 257.

386

Алексеев В.В., Исупов В.А. Указ. соч. С. 194.

387

Историческая география СССР. М., 1973. С. 280; Вопросы охраны материнства и детства: Период войны и блокады. М., 1946. С. 26; Медико-санитарные последствия войны и мероприятия по их ликвидации. М., 1948. Т.1.С. 51.

388

Итоги Второй мировой войны. С. 229.

389

Гриф секретности снят. С. 329; Military Effectiveness. Vol. 3. Boston, 1988. P. 263.

390

Война Германии против Советского Союза 1941–1945: Документальная экспозиция города Берлина к 50-летию со дня нападения Германии на Советский Союз. Берлин, 1992. С. 117.

391

Земсков В.Н. ГУЛАГ (Историко-социологический аспект) // Социологические исследования. 1991. № 6. С. 14.

392

Исаев В.А. Городское население Сибири: От катастрофы к возрождению (конец 30-х — конец 50-х годах). Новосибирск, 1991. С. 21.

393

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 338.

394

Эйзенхауэр Д. Крестовый поход в Европу. Пер. с англ. М., 1980. С. 352–379; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 343; Лиддел-Гарт Б. Вторая мировая война. Пер. с англ. М., 1976. С. 505.

395

Галицкий В.П. Вражеские военнопленные в СССР (1941–1945 годах) // Военно-исторический журнал. 1990. № 9. С. 39–46; Гриф секретности снят. С. 391.

396

ЭрманДж. Большая стратегия: Октябрь 1944 — август 1945. Пер. с англ. М., 1958. С. 119, 121.

397

Галицкий В.П. Указ. соч. С. 46; Гриф секретности снят. С. 391; Великая Отечественная война; Краткий научно-популярный очерк. С. 447.

398

Итоги Второй мировой войны. С. 597.

399

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 340.

400

Урланис Б.Ц. Указ. соч. С. 205; Итоги Второй мировой войны. С. 598.

401

Дашичев В.К. Указ. соч. Т. 2. С. 637–638.

402

Сафронов Э.Г. Итальянские войска на советско-германском фронте. 1941–1943. М., 1990. С. 194; Галицкий В.П. Указ. соч. С. 46.; Урланис Б.Ц. Указ. соч. С. 220–222; Гриф секретности снят. С. 391–392; Великая Отечественная война: Краткий научно-популярный очерк. С. 396.

403

Сообщено С.Д. Митягиным.

404

Соколов Б.В. Цена победы. С. 21; Галицкий В.П. Ук. соч. С. 39–46.

405

Оценка по: Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 338–344; Эрман Дж. Указ. соч. С. 119, 121.

406

Скрытая правда войны: 1941 год. С. 222.

407

Подсчет по: Гальдер Ф. Военный дневник. Т. 3. Кн. 2. С. 120, 161.

408

Оценка по: Урланис Б.Ц. Указ. соч. С. 221–235; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 338–344; Дашичев В.К. Указ. соч. Т. 2. С. 637–638; Макдональд Ч.Б. Тяжелое испытание: Американские вооруженные силы на Европейском театре во время Второй мировой войны. Пер. с англ. М., 1979. С. 346.

409

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 338.

410

Урланис Б.Ц. Указ. соч. С. 309.

411

Dupuy T.N., Martell P. Great Battles on the Eastern Front; the Soviet-German War, 1941–1945. N. Y., 1982. P. 2–3.

412

См.: Мировая война 1939–1945. С. 153–154; Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 годах Пер. с англ. М., 1957. С. 148,244–246,252.

413

Звезда. 1990. № 3. С. 140–141.

414

Родина. 1991. № 6–7. С. 49.

415

Комсомольская правда, 1993, 24 июня. С. 3.

416

Lucus J. War on the Eastern Front; the German Soldier in Russia. L., 1991. P. 31–33.

417

Ibid. P. 35–36; Ср.: Elsenhower D. Crusade in Europe. N. Y., 1977. P. 465–468.

418

Подмосковье, 1994. № 25. С. 5.

419

Еременко А.И. Против фальсификации истории Второй мировой войны. М., 1958. С. 93.

420

Комсомольская правда, 1995, 27 декабря. С. 3.

421

Малашенко Е.И. Яъ разведке с сорок первого… // Военно-исторический журнал. 1995. № 3. С. 77–78.

422

Муранов А.И., Звягинцев В.Е. Досье на маршала: Из истории закрытых судебных процессов. М., 1996. С. 200.

423

Там же. С. 177–179.

424

Гальдер Ф. Указ. соч. Т. 3. Кн. 2. С. 98.

425

Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза, 5-е изд. М., 1949. С. 20; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. Т. 3. С. 342–343.

426

Материалы документальной экспозиции города Берлина: «Война Германии против Советского Союза 1941–1945». К 50-летию со дня нападения Германии на Советский Союз.

427

Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 25; Гальдер Ф. Указ. соч. Т. 3. Кн. 2. С. 207

428

ЦАМО, ф. 208, оп. 2504, д. 82, л. 337.

429

Гальдер Ф. Указ. соч. Т. 3. Кн. 2. С. 225, 240.

430

Штрик-Штрикфельдт В. Прошв Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское освободительное движение. Пер. с нем., 3-е изд. М., 1993. С. 158.

431

Вселенский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М., 1991. С. 577.

432

Симонов K.M. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 353–354.

433

Ликер Г. Застольные разговоры Гитлера. Пер. с нем. Смоленск, 1993. С. 480. Запись от 28.7.1942, полдень.

434

Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия // Октябрь. 1989. № 8. С. 62.

435

См.: EisenhowerD. Op. cit. P. 465–468.

436

Оценка по: Jones К.Н. The Roads to Russia: United States Lend-Lease to the Soviet Union. Norman, 1969. P. 220–224,280–289; Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 годах: Статистический сборник. М., 1990. С. 55–56; См. также: Ванников Б.Л. Записки наркома // Знамя. 1988. № 2. С. 155.

437

Военные архивы России. Вып. 1. М., 1993. С. 234.

438

Цит. по: Coates W.P. and Z. Soviet-Finnish Campaign 1939–1940. L.,1941. P. 91.

439

Роковые решения. Пер. с англ. М., 1958. С. 306–307.

440

Опубликовано: Грани. 1997. № 183. Печатается с дополнениями.

441

Максудов С. Потери населения СССР. Бенсон (Вермонт), 1989.

442

Урланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы. М., 1960.

443

О потерях СССР в этой войне см.: Аптекарь П.А. Оправданы ли жертвы? // Военно-исторический журнал. 1992. № 3.

444

Гриф секретности снят. Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. Под ред. Г.Ф. Кривошеева. М., 1993.

445

Подробно механизм расчетов изложен: Sokolov В.К. The Cost of War: Human Losses for the USSR and Germany, 1939–1945. — Journal of Slavic Military Studies, March 1996. Сокращенный вариант см.: Соколов Б.В. Цена потерь — цена системы // Независимая газета, 1993, 22 июня; Соколов Б.В. Цена войны //Дело. 1995. № 8.

446

Обзор различных оценок германских потерь см.: Оверманс Р. Человеческие жертвы Второй мировой войны в Германии // Вторая мировая война. Под ред. В. Михалки. Пер. с нем. М., 1996.

447

См.: Нелипович С.Г. Наступление русского Юго-Западного фронта летом — осенью 1916 года: война на самоистощение? // Отечественная история, 1998, № 3. С. 40–50.

448

О жертвах коллективизации см.: Голод 1932–1933 годах Под ред. Ю.Н. Афанасьева, H.A. Ивницкого. М., 1995; Данилов В., Ильин А., Тепцов Н. Коллективизация: как это было // Урок дает история. М., 1989.

449

О голоде 1946–1947 годах см.: Зима В.Ф. Голод в России 1946–1947 гг. // Отечественная история. 1993. № 1.

450

О числе жертв политических репрессий см.: Земсков В.Н. ГУЛАГ (ис-торико-социологический аспект) // Социологические исследования. 1991. № 6, 7.

451

Опубликовано: Независимая газета, 29.10.1991. Печатается с исправлениями.

452

Опубликовано: Независимая газета, 20.02.1992. Печатается с исправлениями.

453

Данный доклад был написан в рамках Вуппертальского проекта Льва Копелева «О культурных взаимоотношениях Германии и России». За разрешение опубликовать данную работу в составе настоящего сборника приношу свою искреннюю благодарность руководителю проекта профессору Карлу Аймермахеру.

454

Из записной книжки генерал-майора В.Ф. Малышкина (1945–1946 годах) // Русское прошлое. Вып. 6. СПб.: Университет, 1996.

455

См.: Колесник А.Д. РОА — власовская армия. Судебное дело A.A. Власова. Харьков: Простор, 1990.

456

Хильгрубер А. Предисловие // Фрелих С.Б. Русские и немцы между Гитлером и Сталиным. Пер. с нем. Ю.К. Мейера и Д.А. Левицкого. Tenalfy: Hermitage, 1990. С. 8.

457

О положении российских пленных в годы Первой мировой войны см. статьи С.Н. Васильевой «Русские военнопленные в Германии в годы Первой мировой войны» и «Русские военнопленные в Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны» в 1-м выпуске «Ученых записок кафедры всеобщей истории Московского Государственного Открытого Педагогического Университета» (М., 1996).

458

См.: Streit Ch. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. Stuttgart, 1978.

459

Андреева Е. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение; Хоффман Й. История власовской армии. Париж: YMCA-Press, 1990.

460

Бетелл Н. Последняя тайна. Лондон: ОПИ, 1974; Толстой Н. Жертвы Ялты. Париж: YMCA-Press, 1988; среди более ранних исследований, созданных участниками РОД, см., например: Науменко В.Г. Великое предательство. К истории выдачи казаков в Лиенце и других местах. Т. 1–2. Нью-Йорк, 1962–1970. Следует назвать также работы российского историка K.M. Александрова, посвященные проблеме насильственной репатриации коллаборационистов: Александров K.M. Из истории насильственных репатриаций (1945–1946 годах) // Россия и Запад. СПб.: Университет, 1996.

461

См.: Бортневский В.Г. Против своего отечества // Ленинградский университет, 1989,19 июня (в этой статье впервые в СССР процитированы основные положения Манифеста Комитета освобождения народов России); Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Кн. 2, ч. 1. М.: Новости, 1989; Коренюк Н.Д. Трудно жить с мифами // Огонек, 1990, № 46; Колесник А.Д. Генерал A.A. Власов — предатель или герой? М.: Техинвест, 1991; Пальчиков П.А. История генерала Власова // Новая и новейшая история; Бахвалов А.Л. Генерал A.A. Предатель или герой? СПб: Высшая школа МВД России, 1994; Левин H.H. Генерал Власов по ту и эту линию фронта. Документы. Воспоминания. Письма. Мурманск, 1995. Из работ, где личность командующего РОА не находится в центре исследования, необходимо отметить цикл статей K.M. Александрова в петербургском журнале «Новый Часовой», посвященных истории казачьих соединений, сражавшихся на немецкой стороне. Здесь рассматривается история их формирования и боевых действий, но практически не затрагивается социальная и психологическая проблематика. Главный упор делается на собирание и систематизацию фактов, а не на их истолкование. Это вполне закономерно для той начальной стадии, в которой находится исследование коллаборационизма в России (См.: Александров К.М. Казачество России в 1941–1943 годах Неизвестные страницы истории // Новый часовой, 1995, № 3; Он же. Трагедия русского казачества: 1943–1944 годах // Там же, 1996, № 4; Он же. Казачество во Второй мировой войне: К истории создания Казачьего Стана (1942–1943 годах) // Там же, 1997, № 5; Он же. Казачий Стан и Главное Управление Казачьих Войск в 1944 г. // Там же, 1998, №6–7).

462

Пальчиков П.А. История генерала Власова; Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия; Колесник А.Д. Генерал A.A. Власов — предатель или герой?

463

Бахвалов А.Л. Генерал Власов.

464

Левин Й.И. Генерал Власов по ту и эту линию фронта. С. 82, 151.

465

Гилязов И. Феномен советского коллаборационизма в годы Второй мировой войны: причины, мотивы, оценки. Рукопись. За знакомство с этим источником приношу свою благодарность Г.А. Бордюгову.

466

Яганов А.В. первой казачьей // На казачьем посту, Берлин, 1944, 1 ноября, № 37. С. 12.

467

В изучении этого последнего пока предприняты только самые первые шаги. См.: Юбершер Г.Р. «Образ России» в представлениях участников германского движения Сопротивления. Пер. с нем. // Социальные трансформации в Европе XX века. М.: Институт всеобщей истории РАН, 1998.

468

Там же. С. 193.

469

Самутин Л.А. В норе // Родина, 1995, № 5–6. С. 98.

470

Реконструкцию обстоятельств перехода полка Кононова на сторону немцев см.: Александров K.M. Казачество России в 1941–1943 годах С. 80–81.

471

См.: Градов Л. Мститель // На казачьем посту, Берлин, 1943, 1 декабря, № 15. С. 13.

472

Александров K.M. Казачество во Второй мировой войне: К истории создания Казачьего Стана (1942–1943). С. 167.

473

Богатырчук Ф.П. Мой жизненный путь к генералу Власову и Пражскому манифесту. Сан-Франциско: СБОНР, 1978. С. 156.

474

Стеенберг С. Власов. Мельбурн, 1974. С. 39.

475

Богатырчук Ф.П. Мой жизненный путь к генералу Власову и Пражскому манифесту. С. 127.

476

Стеенберг С. Власов. С. 114–116.

477

См.: Троцкий Л.Д. Портреты революционеров. М.: Московский рабочий, 1991. С. 166.

478

Фрелих С.Б. Генерал Власов. С. 324, 334–335.

479

Там же. С. 324.

480

Штрик-Штрикфельдт В.К. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское освободительное движение. С. 158.

481

Тимофеев-Ресовский Н.В. Воспоминания. М.: Прогресс, Пангея, 1995. С. 324.

482

Юбершер Г.Р. «Образ России» в представлениях участников германского движения Сопротивления. С. 195–198.

483

Там же. С. 198.

484

Стеенберг С. Власов. С. 117–118.

485

Меньшагин Б.Г. Воспоминания. Париж: ИМКА-Пресс, 1988. С. 230.

486

Богатырчук Ф.П. Мой жизненный путь к генералу Власову и Пражскому манифесту. С. 182.

487

См.: Колесник А.Д. РОА — власовская армия. Судебное дело A.A. Власова.

488

Фрелих С.Б. Генерал Власов. С. 332.

489

Александров K.M. Казачество России в 1941–1943 годах С. 79.

490

На казачьем посту, Берлин, 1943, 25 апреля, № 1. С. 3–4.

491

На казачьем посту, Берлин, 1943, 15 октября, № 12. С. 2.

492

Сталинградская эпопея: Материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ Р.Ф. М.: Звонница-МГ, 2000. С. 294.

493

Беседы старого казака с молодыми // На казачьем посту, Берлин, 1944, 15 марта, № 22. С. 2.

494

На казачьем посту, 1997, август. С. 15.

495

Кромиади К.Г. За землю, за волю… С. 44.

496

Рике Г. -И. Продовольственная проблема и сельское хозяйство во время Второй мировой войны // Итоги Второй мировой войны. Пер. с нем. Л.К. Комоловой. М.: Издатинлит, 1957. С. 461.

497

Сталинградская эпопея. С. 128.

498

Юбершер Г.Р. «Образ России» в представлениях участников германского движения Сопротивления. С. 193.

499

Там же. С. 195; Преступные цели гитлеровской Германии в войне против Советского Союза: Документы и материалы / Под ред. ПА Жилина. М.: Воениздат, 1987. С. 62.

500

Мессепшмидт Манфред. Вермахт, восточная кампания и традиция // Вторая мировая война: Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. С. 251; Бивор Энтони. Сталинград. Пер. с англ. Смоленск: Русич, 1999. С. 25.

501

Гальдер Ф. Военный дневник. Пер. с нем. Т. 2. М: Воениздат, 1969. С. 429.

502

Юбершер Г.Р. «Образ России» в представлениях участников германского движения Сопротивления. С. 198.

503

Новый Часовой, СПб., 1996, № 4. С. 248.

504

Неугомонсков Н. Из казачьей старины // На казачьем посту, Берлин, 1943, 25 мая, № 2. С. 4.

505

Казак. Немецкие казаки // Там же. С. 5.

506

Юбершер Г.Р. «Образ России» в представлениях участников германского движения Сопротивления. С. 196.

507

Ильин И.А. Собр. соч. Т. 2. Кн. 1. М.: Русская книга, 1993. С.И.

508

Колесник А.Д. РОА — власовская армия. С. 25.

509

Штрик-Штрикфельдт В.К. Против Сталина и Гитлера. С. 240–241.

510

Там же. С. 238–239.

511

Там же. С 426.

512

Сафир В.М. Оборона Москвы // Военно-исторический архив. Вып. 1. М.: Грааль, 1997. С. 110.

513

Sokolov В. V. The Battle for Kursk, Orel and Char'kov // Gezeitenwechsel im Zweiten Weltkrieg? Hamburg etc: Verlag E.S. Mittler & Sohn, 1996.

514

Murray W. Luftwaffe: Strategy for Defeat, 1933–1945. London, 1988. P. 371.

515

Новый Часовой, СПб., 1996, № 4. С. 248.

516

Алекс Г. Германия готовится к решающей битве // На казачьем посту, Берлин, 1944, 15 января, № 18. С. 4.

517

Сергеев Г. Германские боевые самолеты // На казачьем посту, Берлин, 1943, 15 сентября, № 10. С. 8.

518

Доброволец, 1943, 6 июня, № 21.

519

Об ироническом отношении Власова и его окружения к термину «унтерменш» см.: Фрелих С.Б. Генерал Власов. С. 326; Стеенберг С Власов. С. 117.

520

На казачьем посту, Берлин, 1944, 15 августа, № 32. С 2.

521

Память их в род и род. Краткая справка о жизни и гибели продолжателя Белого движения генерала Андрея Андреевича Власова. Найэк, Нью-Йорк: Конгресс русских американцев, 1996. С 11.

522

Стеенберг С. Власов. С. 114.

523

Фрелих С.Б. Генерал Власов. С. 329–330.

524

Накануне войны. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г. // Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1). М.: Терра, 1993. С 68.

525

Фрелих С.Б. Генерал Власов. С. 330.

526

«Ты у меня одна». Письма генерала Власова женам (1941–1942) // Источник, 1998, № 4. С. 90, 115.

527

Фрелих С.Б. Генерал Власов. С. 331.

528

Штрик-Штрикфельдт В.К. Против Сталина и Гитлера. С. 134–135.

529

Там же. С. 170.

530

Кромиади К.Г. За землю, за волю… С. 53.

531

Данный доклад был написан в рамках Вуппертальского лроекта Льва Копелева «О культурных взаимоотношениях Германии и России». За разрешение опубликовать данную работу в составе настоящего сборника приношу свою искреннюю благодарность руководителю проекта профессору Карлу Аймермахеру.

532

Катусев А.Ф. Чужая слава // Военно-исторический журнал, 1990, № 9. С. 71.

533

Там же.

534

Петров Н., Эдельман О. Новое о советских героях // Новый мир, 1997, № 6. С. 147.

535

Катусев А.Ф. Указ. соч. С. 72.

536

Петров Н., Эдельман О. Указ. соч. С. 145.

537

Катусев А.Ф. Указ. соч. С. 72–74.

538

Петров И., Эдельман О. Указ. соч. С. 148.

539

Петров Н., Эдельман О. Указ. соч. С. 147.

540

Катусев А.Ф. Указ. соч. С. 74–75.

541

Подсчет по: Гальдер Ф. Военный дневник. Пер. с нем. Т. 3. Кн. 2. С. 59, 84. Записи от 20 и 30 ноября 1941 г.

542

Кривицкий А.Ю. Разъезд Дубосеково. С. 53.

543

Там же.

544

Гальдер Ф. Военный дневник. Пер. с нем. Т. 3. Кн. 2. С. 23, 59. Записи от 8 октября и 20 ноября 1941 г.

545

Г.К. Жуков в битве под Москвой: Сборник документов. М.: Мосгорархив, 1994. С. 46, 49.

546

См.: Ставский Владимир. Генерал Панфилов и его гвардейцы // Великая Отечественная война: Литературно-художественный сборник. Вып. 1.

547

Г.К. Жуков в битве под Москвой: Сборник документов. М.: Мосгорархив, 1994. С. 46.

548

Там же. С. 35.

549

Катусев А.Ф. Указ. соч. С. 76.

550

Петров И., Эдельман О. Указ. соч. С. 148.

551

Герои Советского Союза Военно-Морского Флота. М.: Воениздат, 1977. С. 488.

552

Ефименко JI.H. Восьмая морская // У черноморских твердынь. М.: Воениздат, 1967. С. 287–288.

553

Текст листовки цитируется по: Ягодинский Е.Л. Золотые звезды речников. Вып. 3. М.: ДОСААФ, 1979. С. 89–90.

554

Переслегин Б. Комментарии //Манштейн Э. фон. Утерянные победы. Пер. с нем. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1999. С. 307.

555

См.: Шошин В.А. Из писем к Андрею Платонову // Творчество Андрея Платонова. Исследования и материалы. Библиография. СПб.: Наука, 1995. С. 180.

556

Цит. по: Платонов А.П. Живя главной жизнью. М.: Правда, 1989. С. 405.

557

Шошин В.А. Указ. соч. С. 180.

558

Шошин В.А. Указ. соч. С. 180, 185.

559

Там же. С. 185.

560

Платонов А.П. Живя главной жизнью. С. 410.

561

Бросок в бессмертие // Это было на Калининском фронте. М.: Московский рабочий, 1985. С. 72–73.

562

Насыров Р.Х. Откуда ты родом, Матросов? Уфа: Китап, 1994. С. 156–157.

563

Бросок в бессмертие. С. 73.

564

См.: Коваленко А.П. Правда о Матросове и матросовцах. М.: МОФ «Победа», 1994.

565

Цит. по: Коваленко А.П. Вершины мужества. И.: МОФ «Победа», 1995. С. 40.

566

Кондратьев В. Оплачено кровью // Родина, 1991, № 6–7. С. 7.

567

Насыров Р.Х. Указ. соч. С. 159; Коваленко А.П. Указ. соч. С. 414–419.

568

Коваленко А.П. Вершины мужества. С. 40.

569

Дузь П.Д. История воздухоплавания и авиации в России (период до 1914 г.). 2-е изд. М.: Машиностроение, 1981. С. 253.

570

Геройский подвиг казака Кузьмы Крючкова. М., 1914. С. 7–9.

571

Вишняков В. Первые герои в нашу войну. Былина о казаке Крючкове и казначее Соколове. М., 1914.

572

См.: The Columbia Viking Desk Encyclopedia. 2nd Ed. N.Y.: The Viking Press, 1960. P. 237.

573

Славянский герой генерал Радко Дмитриев и славные русские герои Великой войны с Германией и Австрией. Геройский подвиг штабс-капитана Нестерова. М., 1914. С. 8–9.

574

См.: Митчем С, Мюллер Дж. Командиры третьего рейха. Смоленск: Русич, 1995.

575

Мелентин Ф.В. Танковые сражения 1939–1945 годах Пер. с англ. М.: Издатинлит, 1957. С. 161.

576

См.: Геманов B.C. Подвиг «тринадцатой»: Слава и трагедия подводника А.И. Маринеско. Л.: Лениздат, 1991.

577

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 122.

578

Там же. С. 121.

579

Жуков Ю. Бои бригады Катукова // Военная публицистика и фронтовые очерки. С. ИЗ.

580

Катуков М.Е. Указ. соч. С. 83.

581

См.: Герцштейн Р.Э. Война, которую выиграл Гитлер. Пер. с англ. Смоленск: Русич, 1996. С. 345.

582

Якобсен Г.-А. Вторая мировая война. Пер. с нем. // Вторая мировая война: Два взгляда. М.: Мысль, 1995. С. 98.

583

Там же. С. 101.

584

Там же. С. 183.

585

Там же. С. 298–299.

586

Геббельс Й. Последние записи. Пер. с нем. Смоленск: Русич, 1993. С. 363–364.

587

Гчтлер А. Мое политическое завещание // Откровения и признания. Пер. с нем. М.: ТЕРРА, 1996. С. 509.

588

Кондратьев В. Указ. соч. С. 7.

589

См.: Шпеер А. Воспоминания. Пер. с нем. Смоленск: Русич; М.: Прогресс, 1997. С. 567, 579–587.

590

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М.: Политиздат, 1939. С. 491.

591

Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия // Октябрь, 1989, № 8. С. 62.

592

Г.К. Жуков в битве под Москвой. С. 47.

593

Впервые опубликовано под названием «Хартман против Кожедуба»: Книжное обозрение, 2000, 7 февраля, № 6. С. 16. Печатается с дополнениями.

594

РГАСПИ, ф. 83, оп. 1, д. 18, л. 18–19.

595

Скрытая правда войны: 1941 год / Сост. П.Н. Кнышевского, О.Ю. Васильевой и др. М.: Русская книга, 1992. С. 257–258.

596

Симонов K.M. К биографии Г.К. Жукова // Маршал Жуков. Каким мы его помним. 2-е изд. М.: Политиздат, 1989. С. 89–90.

597

Чуев Ф.И. Солдаты империи: Беседы. Воспоминания. Документы. М.: Ковчег, 1998. С. 314.

598

РГАСПИ, ф. 83, оп. 1, л. 25–32.

599

Там же, л. 35–36.

600

Там же, п. ЪЪ — 39.

601

Там же, д. 19, л. 12.

602

Давыдов С. Тайны «малого Нюрнберга». Эсэсовские «подушки» // Мир криминала, СПб., 2000, № 10, сентябрь. С. 12.

603

Жукова М.Г. Душа его христианская // Георгий Жуков: Сборник. М.: Новатор, 1998. С. 13.

Content

Б.В. Соколов
ТАЙНЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПОБЕДА, ЧТО БЫЛА ПОСТРАШНЕЕ МНОГИХ ПОРАЖЕНИЙ

ПЕРЕД «ГРОЗОЙ»

СМЕЮЩИЙСЯ СТАЛИН

АДЪЮТАНТ МАННЕРГЕЙМА НА ПРИЕМЕ У СТАЛИНА? ТАЙНА ПОСЛЕДНЕГО РЕЙСА «КАЛЕВЫ»

ИОСИФ СТАЛИН: «Стрелять в людей конечно можно, но стрельба не главный метод нашей работы». К 60-ЛЕТИЮ СОВЕТСКОЙ ОККУПАЦИИ БЕССАРАБИИ И СЕВЕРНОЙ БУКОВИНЫ.

СТАЛИН И ЕГО ГЕНЕРАЛЫ

Иосиф Апанасенко: «Так советские люди не поступают со своими генералами»

Андрей Еременко: «Я с одобрения товарища Сталина избил несколько командиров корпусов, а одному проломил голову»

ИОСИФ СТАЛИН: «Если не будет создан Второй фронт в Европе в ближайшие три-четыре недели, мы и наши союзники можем проиграть дело»

СРАЖЕНИЕ ЗА КУРСК, ОРЕЛ И ХАРЬКОВ. СТРАТЕГИЧЕСКИЕ НАМЕРЕНИЯ И РЕЗУЛЬТАТЫ. КРИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

БЫЛИ ЛИ РУССКИЕ В НОРМАНДИИ В ДЕНЬ «Д»? АЛЕКСАНДР БУШКОВ И ГЕОРГИЙ ЧАПЛИН

РОЛЬ ЛЕНД-ЛИЗА В СОВЕТСКИХ ВОЕННЫХ УСИЛИЯХ, 1941–1945 гг.

ЦЕНА ВОЙНЫ: ЛЮДСКИЕ ПОТЕРИ СССР И ГЕРМАНИИ, 1939–1945 гг.

Методы, цели и задачи исследования

Потери Красной армии

Потери гражданского населения и общие потери населения СССР

Потери вермахта и гражданского населения Германии

О соотношении потерь на советско-германском фронте

Почему СССР понес наибольшие потери во Второй мировой войне

ЛЮДСКИЕ ПОТЕРИ РОССИИ И СССР В ВОЙНАХ, ВООРУЖЕННЫХ КОНФЛИКТАХ И ИНЫХ ДЕМОГРАФИЧЕСКИХ КАТАСТРОФАХ XX в.

РУССКИЕ КОЛЛАБОРАЦИОНИСТЫ

Статья 1-я. Предатели и патриоты

Статья 2-я. Люди-коллаборационисты — «дети советских народов»

«БОЛЬШЕВИЗМ ВЫТРАВИЛ ИЗ НАС ВСЯКИЙ ПАТРИОТИЗМ». ГЕРМАНИЯ И НЕМЦЫ ГЛАЗАМИ РУССКИХ КОЛЛАБОРАЦИОНИСТОВ. 1941–1945 гг.

Враги, ставшие друзьями

Формирование стереотипа Германии и немцев среди русских коллаборационистов

Идеи социализма и «фюрер-принцип» в русских коллаборационистских изданиях

Жизнь в Германии глазами русских коллаборационистов

Немецкая история и культура в изданиях РОД

Избавление от иллюзий

Военное сотрудничество с Германией в зеркале изданий РОД

Эволюция образа Германии и немцев в сознании A.A. Власова

Итоги и выводы

СОВЕТСКИЕ ВОЕННЫЕ ПОДВИГИ В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ: ОТ МИФОВ ВОЙНЫ К МИФАМ ЛИТЕРАТУРЫ

Подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев: истину устанавливает суд

Подвиг 5 моряков-севастопольцев и рассказ Андрея Платонова «Одухотворенные люди»: миф, рождающий миф

Подвиг Александра Матросова: пропаганда и законы физики

Сравнение советских жертвенных мифов с российскими героическими мифами Первой мировой войны

Сравнение советских и немецких героических мифов периода Второй мировой войны

ПРАВДА И ВЫМЫСЕЛ ОБ АСАХ ЛЮФТВАФФЕ

МАРШАЛ-БЕЗЖАЛОСТНЫЙ, «ВЕСЕЛАЯ АРМИЯ» И «ПОДУШКИ» РАВЕНСБРЮКА

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания

Ссылки