Рекс Стаут

Черная гора (сборник)

Черная гора

Перевод Т. А. Даниловой и А. В. Санина

Предупреждение

Я не могу всецело поручиться за достоверность описываемых здесь событий, так как большинство разговоров, свидетелем коих я был, велись в чужой стране и на чужом языке, в котором я ни уха ни рыла не смыслю. Поэтому, при всех моих неоспоримых талантах, я не в силах притворяться, будто понимал хоть какую-то часть из того, что слышал. Тем не менее за то, что все случилось именно так, а не иначе, готов поручиться сам Ниро Вульф, который в свободные минуты помогал мне переводить эту абракадабру на человеческий язык. В тех случаях, когда разговоры велись без его участия, я постарался описать все так добросовестно, как только мог. Возможно, и не стоило во всем этом признаваться, но в противном случае совесть моя была бы не совсем чиста.

Арчи Гудвин

Глава первая

В тот мартовский четверг Ниро Вульф первый раз в своей жизни очутился в морге. Вечером я едва успел подойти к телефону. В кармане у меня лежал билет на баскетбольный матч, и я ужинал на кухне, потому что должен был выйти без десяти восемь, а Вульф не сядет за стол с тем, кто куда-то спешит.

Раньше поесть я не мог, поскольку Фриц готовил дикую индейку и должен был подать ее в столовую на блюде, чтобы Вульф мог лицезреть птицу нетронутой, прежде чем ее сочную мякоть осквернит чей-то нож.

Иногда, собираясь на игру или в театр, я сам брал что-нибудь из холодильника около половины седьмого и успевал вовремя, но в этот раз мне очень захотелось отведать индюшатинки, не говоря уж о соусе из сельдерея и кукурузных оладьях.

Когда я встал и отодвинул стул, то опаздывал на шесть минут, а тут еще зазвонил телефон. Попросив Фрица взять трубку на кухне, я вышел в прихожую, снял с вешалки пальто и уже надевал его, когда он меня окликнул:

– Арчи! С тобой хочет поговорить сержант Стеббинс.

Я пробурчал нечто не предназначенное для ваших ушей, поспешил в кабинет, подлетел к своему столу, схватил трубку и проорал в нее:

– Валяй! У тебя целых восемь секунд.

Но разговор продлился дольше чем восемьдесят раз по восемь, и вовсе не потому, что на этом настаивал Пэрли Стеббинс. Я сам не мог оторваться от трубки после первой же его фразы.

Повесив трубку, я постоял немного, тупо уставившись на стол Вульфа. Много раз за минувшие годы мне приходилось приносить Вульфу, мягко говоря, нерадостные вести, но на сей раз все обстояло хуже некуда.

Признаться, я и сам был потрясен. Сначала я даже пожалел, что не ушел двумя минутами раньше, но, осознав, что так было бы совсем скверно – для Вульфа, по крайней мере, – пересек прихожую, вошел в столовую и сказал:

– Звонил Пэрли Стеббинс. Полчаса назад мужчина, вышедший из своего дома на Восточной Пятьдесят четвертой улице, был убит выстрелом из проезжавшей рядом машины. Найденные на теле документы…

Вульф прервал меня:

– Неужели тебе нужно напоминать, что дела не должны препятствовать приему пищи?

– Нет. И дела тут ни при чем. На теле найдены документы на имя Марко Вукчича. Пэрли говорит, что сомнений нет. Два вызванных на место происшествия сыщика знали Марко в лицо. Тем не менее Пэрли хочет, чтобы я приехал для опознания. Если не возражаете, я поеду. Конечно, это зрелище менее приятное, чем баскетбол, но я уверен, что Марко на моем месте поступил бы так же… – Я хотел продолжать, но поперхнулся и закашлялся.

Не говоря ни слова, Вульф аккуратно положил нож и вилку на тарелку. Он уставил на меня свой взгляд, однако не хмурился. Уголок его рта дернулся – раз, другой. Чтобы справиться с этим, Вульф стиснул губы.

Наконец он кивнул мне:

– Ступай. Позвонишь.

– У вас есть какие-то…

– Нет. Позвонишь.

Я повернулся и вышел.

Пройдя квартал вниз по Десятой авеню, я поймал такси на Тридцать четвертой улице. Мы довольно быстро пересекли Манхэттен и добрались до городского морга на Восточной Двадцать девятой улице. Поскольку меня там знали и ждали, то пропустили без лишних вопросов.

Я старался не обращать внимания на стоявший там запах. Один из помощников прозектора, по фамилии Фабер, пытался однажды меня убедить, будто у них пахнет как в больнице, но я, с моим-то обонянием, не купился на такую дешевку. Фабер утверждал, что в самом помещении – не в холодильнике – редко находится больше пары трупов, а я ответил, что в таком случае там, должно быть, нарочно распыляют какую-то дрянь, чтобы пахло моргом.

С сыщиком из уголовной полиции, который вел меня по коридору, я был знаком шапочно, а вот прозектора видел впервые. Он возился с чем-то на длинном столе, залитом ярким светом. Рядом стоял его помощник. Мы с сыщиком остановились и некоторое время смотрели на них.

Детальное описание этой процедуры будет вам полезно только в том случае, если вы, что маловероятно, соберетесь заняться поисками пули, вошедшей в тело под углом между пятым и шестым ребром, а посему я его опускаю.

– Ну? – спросил сыщик.

– Да, – ответил я. – Я подтверждаю, что это Марко Вукчич, владелец ресторана «Рустерман». Если вы хотите, чтобы я подписал протокол, то подготовьте документы, а я пока позвоню.

Выйдя из прозекторской, я прошел по коридору к телефонной будке и набрал номер. Обычно Фриц поднимает трубку после второго или третьего гудка, а Вульф – после пятого или шестого, но на этот раз Вульф взял трубку сразу.

– Да?

– Говорит Арчи. Это Марко. У него две пули в груди и одна в животе. Думаю, Стеббинс уже на месте происшествия, на Пятьдесят четвертой улице. Да и Кремер, наверное, там. Может быть, мне тоже поехать?

– Нет. Оставайся на месте. Я приеду посмотреть на Марко. Где это находится?

Расследуя убийства в Манхэттене вот уже больше двадцати лет, Вульф до сих пор не знает, где расположен морг. Я объяснил… Подумав, что при данных обстоятельствах ему не помешала бы некоторая поддержка, и зная, как Вульф ненавидит поездки в машине, я собрался было предложить свои услуги в качестве шофера, но Вульф уже повесил трубку.

Выйдя из будки, я подошел к сидящему за столом сержанту Доновану и поставил его в известность, что опознал тело, но Вульф хочет приехать и удостовериться сам. Донован покачал головой:

– Мне выдали разрешение только на тебя.

– Ерунда. При чем тут разрешение? Любой проживающий в Нью-Йорке честный налогоплательщик имеет право взглянуть на останки своих родственников, друзей или врагов. Мистер Вульф живет в этом городе и честно платит налоги. Я сам заполняю его налоговые декларации.

– А я думал, ты частный сыщик.

– Да, я частный сыщик, но мне не нравится твой тон. Я еще и бухгалтер, личный секретарь и заноза в заднице. Ставлю восемь против пяти, что ты никогда не слышал словосочетания «личный секретарь» и уж тем более не видел занозу в заднице.

Он даже не рассердился.

– Ну да, ты же у нас образованный. Но мне нужно разрешение на Ниро Вульфа. Знаю я его. Пусть морочит голову ребятам из убойного отдела или самому окружному прокурору, а со мной эти штучки не пройдут.

Я не нашелся, чт́о возразить. Вообще-то я хорошо себе представлял, с какой публикой приходится иметь дело Доновану. К нему могла заявиться парочка проходимцев, собирающих сведения для фальшивого опознания, или истеричная дамочка, которой не терпится узнать, не стала ли она вдовой. От такого любой на стенку полезет.

Поэтому я просто попытался ему все объяснить. Рассказал немного о Марко Вукчиче. О том, что он был одним из десяти людей, к которым Ниро Вульф обращался по имени. Что в течение многих лет раз в месяц Марко ужинал у нас, а мы с Вульфом – у него, в ресторане. Что они с Вульфом вместе росли в Черногории, которая теперь стала частью Югославии.

Донован вроде бы слушал, но особого впечатления на него мой рассказ не произвел. Когда, решив, что предельно ясно изложил ситуацию, я сделал перерыв, чтобы перевести дыхание, сержант повернулся к телефону, позвонил в уголовную полицию и, с ходу наябедничав на Вульфа, испросил разрешение на его приезд. Потом повесил трубку и заявил, что ему перезвонят.

Копья ломать из-за этого не стоило. Тем более что разрешение он получил за минуту до приезда Вульфа. Я сам открыл боссу входную дверь.

– Сюда, – сказал я и провел его по коридору в прозекторскую.

Врач уже вынул пулю, которая вошла между пятым и шестым ребром, и собирался доставать ту, что застряла глубже. Увидев это, я остановился в трех шагах. Вульф же продолжал двигаться, пока самая выдающаяся часть его тела – живот – не уперлась в край стола. Прозектор узнал Вульфа сразу.

– Я так понимаю, что убитый был вашим другом, мистер Вульф?

– Был, – сказал Вульф, немного громче обычного.

Он придвинулся ближе, протянул руку и, взяв Марко за подбородок, попытался закрыть ему рот. Однако стоило убрать руку, как рот открылся снова. Вульф хмуро воззрился на прозектора.

– Мы это уладим, – заверил его врач.

Вульф кивнул. Он засунул руку в карман, порылся там и показал доктору две маленькие монеты.

– Это старые динары. Я хотел бы выполнить обещание, данное ему много лет назад.

Врач кивнул и отошел. Вульф положил монеты на глаза своего друга. Голова Марко была чуть наклонена в сторону, и Вульфу пришлось ее поправить, чтобы монеты не свалились. Он отвернулся.

– Вот и все. Больше у меня нет перед ним обязательств. Идем, Арчи.

У выхода болтал с сержантом сыщик из уголовной полиции, сопровождавший меня. Он сказал, что подписывать протокол мне не нужно, и спросил Вульфа, подтверждает ли тот опознание. Вульф кивнул и поинтересовался:

– Где мистер Кремер?

– Извините, не знаю.

Вульф повернулся ко мне:

– Я попросил водителя подождать. Ты сказал, что Марко жил на Восточной Пятьдесят четвертой улице?

– Да.

– Поехали туда.

Поездка в такси для Вульфа была чем-то из ряда вон выходящим. Недоверие его к машинам столь велико, что, сидя в любом четырехколесном монстре, он не в состоянии разговаривать, даже если за рулем нахожусь я.

Однако на сей раз он преодолел себя. Стал расспрашивать меня о Марко Вукчиче. Я напомнил, что он знал Марко намного дольше и лучше. Вульф ответил, что некоторые темы Марко с ним никогда не обсуждал. Например, отношения с женщинами.

Я с этим согласился, но добавил, что, насколько мне известно, Марко вообще не тратил времени на обсуждение своих отношений с женщинами. Он просто наслаждался ими. И я привел пример.

Пару лет назад я привел поужинать в «Рустерман» девушку по имени Сью Дондеро. Марко положил на нее глаз и прислал нам в подарок бутылку своего лучшего кларета. На следующий день он позвонил мне и поинтересовался, не дам ли я ему адрес и телефон Сью. Я удовлетворил его просьбу и постарался выкинуть Сью из головы…

– Почему? – перебил Вульф.

– …чтобы дать ей возможность пораскинуть мозгами. Марко – единственный владелец «Рустермана», богатый вдовец. Сью могла подцепить его.

– Но не подцепила.

– Нет. Насколько мне известно, что-то у них не сладилось.

– Что за черт?! – выругался водитель, резко затормозив.

Он только свернул с Парк-авеню на Пятьдесят четвертую улицу, чтобы пересечь Лексингтон-авеню, как его остановил полицейский. Резкое торможение лишний раз утвердило Вульфа в нелюбви к машинам.

Таксист высунулся из окна и возмутился:

– Послушайте, моему пассажиру нужен дом в этом квартале.

– Ничем не могу помочь. Улица перекрыта. Поворачивайте.

Водитель резко вырулил и подвез нас к тротуару. Я заплатил, выбрался из машины и придержал дверцу, давая Вульфу возможность извлечь из машины свою тушу. С минуту он постоял, переводя дыхание, а затем мы направились в восточную сторону.

В десяти шагах от нас маячил другой полицейский, немного дальше – еще один. Центр квартала кишел полицейскими машинами, прожекторами, суетящимися копами и уличными зеваками. С нашей стороны часть тротуара отгородили лентой. Когда мы подошли, полицейский преградил нам путь и рявкнул:

– Переходите на ту сторону и не задерживайтесь!

– Я приехал взглянуть на место убийства, – сказал Вульф.

– Знаю. Вы и еще десять тысяч человек. Освободите место.

– Я друг убитого. Меня зовут Ниро Вульф.

– Ага, а меня – генерал Макартур[1]. Проваливайте.

Разговор мог бы получить интересное развитие, если бы вдруг в свете прожектора я не заметил знакомую физиономию.

– Роуклифф! – завопил я.

Лейтенант обернулся, попробовал всмотреться в мое лицо, вышел из освещенного круга, вгляделся еще внимательнее и наконец подошел.

– Ну? – требовательно спросил он.

Из всех сотрудников отдела по расследованию тяжких преступлений, с которыми мы имели дело, от начальников до подчиненных, лейтенант Роуклифф – единственный, от общения с которым я просто сатанею, причем уверен, что наши чувства взаимны. Он-то уж точно мечтал бы видеть меня в геенне огненной, где ему самое место. Поэтому, позвав его, я предоставил вести переговоры Вульфу.

– Добрый вечер, мистер Роуклифф. Мистер Кремер здесь?

– Нет.

– А мистер Стеббинс?

– Нет.

– Я хотел бы осмотреть то место, где погиб мистер Вукчич.

– Вы мешаете. Мы работаем.

– Я тоже.

Роуклифф задумался. Он бы с удовольствием приказал парочке помощников отвести нас к реке и утопить, но это было бы явно не ко времени. И потом, Вульф выбрался из дому по делу – вещь неслыханная. Роуклифф понимал: случилось нечто из ряда вон выходящее, и еще неизвестно, как отреагирует начальство, если он даст волю чувствам. Кроме того, он, конечно, знал, что Вульф и Вукчич были близкими друзьями. Сделав над собой видимое усилие, он все-таки проворчал:

– Идите сюда, – и подвел нас по тротуару к фасаду дома. – Конечно, к окончательным выводам мы еще не пришли, – сказал он, – но думаем, что дело было так. Вукчич вышел из дома один. Он прошел между двумя стоявшими автомобилями, чтобы поймать такси, идущее с западной стороны. Машина, припаркованная во втором ряду, примерно ярдах в двадцати к западу, – не наемная, черный или темно-синий «форд»-седан, – тронулась с места. Когда она поравнялась с Вукчичем, из нее открыли огонь. Пока неясно, стрелял ли водитель или кто-то сидевший рядом с ним. Мы не нашли ни одного свидетеля. Вукчич упал вон там, – указал Роуклифф. – И уже не поднялся. Как видите, мы пока не продвинулись ни на шаг. У нас до сих пор нет на руках никаких существенных ниточек. Вукчич жил один на верхнем этаже. Когда уходил, с ним никого не было. Ел он, конечно, у себя в ресторане. Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Не сходите с тротуара. Мы хотим еще осмотреть мостовую при дневном свете.

И он оставил нас.

Вульф постоял минуту, разглядывая то место, где упал Марко, затем поднял голову и осмотрелся. Свет прожектора упал ему на лицо, и он моргнул. Впервые на моей памяти он начал расследование с выезда на место преступления (не считая случаев, когда его вынуждали к тому особые обстоятельства – например, если речь шла о спасении моей жизни). И мне было любопытно, как он будет действовать. Слишком уж редко выпадала такая возможность.

Вульф начал с того, что повернулся ко мне и спросил:

– Как пройти к ресторану?

Я показал на запад:

– Четыре квартала вверх по Лексингтон-авеню, потом свернуть за угол. Мы можем поймать такси.

– Нет, мы пойдем пешком.

И он двинулся вперед. Я последовал за ним, все больше и больше изумляясь. Смерть старого и самого близкого друга, конечно, потрясла его. Нам предстояло пройти пять перекрестков, где чудовища на колесах поджидали его на каждом углу, готовые к прыжку, но он шагал, не глядя по сторонам, как будто для него это было естественным и нормальным.

Глава вторая

Происходившее в «Рустермане» я не назвал бы ни естественным, ни нормальным. Швейцар, шести футов ростом, с квадратной челюстью, позволил нам пройти и вдруг выпалил в широкую спину Вульфа:

– Это правда, мистер Вульф?

Тот пропустил его вопрос мимо ушей, но я обернулся и кивнул.

Мы миновали гардероб. В большом холле, который нужно было пересечь, чтобы попасть в обеденную залу, и который Марко называл комнатой отдыха, а я – баром, потому что тут действительно была барная стойка, находилось всего лишь несколько завсегдатаев. Время приближалось к половине десятого, поэтому все клиенты были в обеденной зале, поглощая куропаток, запеченных в горшочке, или турнедо[2] Богарне.

Особый тон, сдержанный, но не чопорный, заведению задал, конечно, Марко с помощью Феликса, Лео и Джо. До этого вечера я никогда не видел, чтобы кто-то из них, нарушая правила, хотя бы моргнул. Когда мы вошли, Лео, стоявший у входа в зал, заметил нас и шагнул навстречу, но тут же развернулся, отошел назад и крикнул:

– Джо!

Завсегдатаи бара принялись оживленно переговариваться. Лео повернулся уже в нашу сторону, прижал ладонь ко рту, подошел к нам и уставился на Вульфа. Я заметил, что на лбу у него выступил пот – еще одно нарушение. В ресторане, где подают голубей по пять или более баксов за штуку, метрдотели и официанты не имеют права потеть…

– Это правда? – прошептал Лео, все еще прикрывая рот ладонью.

Казалось, он, и так не слишком крупный, не коротышка, но совсем узкий, только в плечах пошире, съеживается на наших глазах. Он отнял руку ото рта и произнес приглушенно:

– Боже мой, мистер Вульф, неужели это правда? Должно быть…

Кто-то схватил его сзади за плечо.

Вышибала Джо был специально обучен хватать. Годы, проведенные с Марко, отшлифовали его манеры, и он уже мало походил на профессионального борца, однако сохранял внушительные размеры и облик.

– Держи себя в руках, черт побери! – прорычал он. – Не желаете ли столик, мистер Вульф? Марко здесь нет.

– Я знаю, что его нет. Он мертв. Я не…

– Пожалуйста, не так громко. Прошу вас. Так вы знаете, что он погиб?

– Да. Я видел его. Мне не нужен столик. Где Феликс?

– Феликс наверху, в конторе, с двумя полицейскими. Они пришли и сказали, что в Марко стреляли и он убит. Феликс поручил нам с Лео следить за порядком в зале и поднялся с ними наверх. Мы никому ничего не говорили, кроме Винсента. Феликс сказал, что Марко не понравилось бы, если бы ужин был испорчен. Меня тошнит от одного вида этих людей, которые пьют, едят, смеются. Но может быть, Феликс прав? И лицо у него было такое, что лучше не спорить. Вы думаете, он прав? Лично я выставил бы всех и закрыл дверь.

Вульф покачал головой:

– Нет. Феликс прав. Пусть едят. Я поднимусь. Идем, Арчи.

И он двинулся к лифту.

Третий этаж здания перестроили около года назад. В передней части сделали контору, а в задней – три кабинета. Вульф без стука открыл дверь конторы и вошел, я последовал за ним. Трое мужчин, сидящих на стульях вокруг стола, обернулись. Феликс Мартин, хорошо сложенный, невысокий седовласый крепыш с бегающими черными глазами, само собой в форменной одежде, встал и направился к нам. Остальные двое продолжали сидеть. У них тоже имелась форма: у одного – инспектора, у другого – сержанта, но они обычно обходились без нее.

– Мистер Вульф, – заговорил Феликс. Голос его казался на удивление низким для человека подобных габаритов, даже когда вы к нему привыкали. – Случилось самое ужасное. Самое ужасное. А ведь дела шли так хорошо!

Вульф кивнул ему и повернулся к инспектору Кремеру.

– Узнали что-нибудь? – требовательно спросил он.

Кремер и бровью не повел. Его крупное круглое лицо всегда чуть краснело, а холодные серые глаза становились еще холоднее, когда он пытался держать себя в руках.

– Я знаю, – признался он, – что вы лично заинтересованы в этом деле. Я согласился с сержантом Стеббинсом, что мы должны это принять во внимание. Это как раз тот случай, когда я с радостью приму от вас любую помощь. Поэтому давайте обсудим все спокойно. Принеси стулья, Гудвин.

Для Вульфа я выбрал стул, стоящий за столом Марко, потому что он больше остальных соответствовал его габаритам. Для себя взял первый попавшийся. Я присоединился к обществу, когда Вульф повторил, крайне раздраженно:

– Узнали что-нибудь?

Кремер сдержался и на сей раз:

– Пока ничего важного. Убийство совершено всего два часа назад.

– Я знаю.

Вульф попробовал сесть на стуле поудобнее.

– Вы, конечно, спросили Феликса, не знает ли он убийцу. – Он перевел взгляд: – Знаешь, Феликс?

– Нет, сэр. Не могу в это поверить.

– У тебя есть какие-нибудь предположения?

– Нет, сэр.

– Где ты был начиная с семи часов?

– Я? – Его глаза твердо смотрели на Вульфа. – Я был здесь.

– Все время?

– Да, сэр.

– А где был Джо?

– Тоже здесь.

– Все время?

– Да, сэр.

– Ты уверен?

– Да, сэр.

– А где был Лео?

– Тоже здесь, никуда не отлучался. Где же еще мы можем быть во время ужина? А когда Марко не пришел…

– Если вы не против, – вмешался Кремер, – я все это уже знаю. Мне не нужно…

– Мне нужно, – прервал его Вульф. – Я несу двойную ответственность, мистер Кремер. Я, безусловно, намерен приложить все силы к тому, чтобы убийца моего друга был пойман и привлечен к ответственности в кратчайший срок. Но на мне лежит еще и другое бремя. Как вы вскоре официально узнаете, согласно завещанию моего друга, я являюсь ad interim[3] его душеприказчиком и опекуном имущества. Не наследником. Этот ресторан представлял единственную реальную ценность Марко. И он был завещан шестерым из тех людей, которые здесь работают. Причем наибольшая часть переходит к тем троим, о которых я спрашивал. Об условиях завещания они узнали год назад, когда в него внесли изменения. У мистера Вукчича не было близких родственников, да и вообще никого в этой стране.

Кремер посмотрел на Феликса:

– Сколько стоит это заведение?

Феликс пожал плечами:

– Не представляю.

– Вы знали, что в случае смерти Вукчича становитесь совладельцем ресторана?

– Конечно. Вы слышали, чт́о сказал мистер Вульф.

– Вы умолчали об этом.

– Боже мой!

Феликс дрожа вскочил со стула. Он постоял с минуту, чтобы унять дрожь, снова сел и наклонился к Кремеру:

– Требуется время, чтобы рассказать о некоторых вещах, мистер. Обо всем, что было между Марко и мной, между ним и всеми нами, я готов рассказать с удовольствием. Таить мне нечего. Да, работать с ним порой было трудно. Он бывал суров, а иногда груб, мог накричать, но это был замечательный человек. Послушайте, я скажу вам, как к нему относился. Вот я, а рядом Марко. – Феликс постучал себе пальцем по локтю. – Вдруг появляется некто, наводит на него пистолет и собирается выстрелить. Я бросаюсь, чтобы заслонить собой Марко. Думаете, я герой? Нет. Я совсем не герой. Просто я так к нему отношусь. Спросите мистера Вульфа.

Кремер проворчал:

– Он только что выяснял, где вы были после семи часов. Ну а Лео и Джо? Как они относились к Марко?

Феликс выпрямился:

– Они сами вам скажут.

– А вы как думаете?

– Иначе, чем я, потому что у них другой темперамент. Но чтобы они могли навредить ему? Да никогда! Джо не закрыл бы собой Марко, но набросился бы на человека с пистолетом. Насчет Лео не знаю. Пожалуй, он позвал бы на помощь, крикнул бы полицейских. Я это не в упрек ему говорю. Не всякий, кто зовет на помощь, непременно трус.

– Жаль, что никого из вас не было рядом, когда это случилось, – отметил Кремер.

Это замечание показалось мне неуместным. Было очевидно, что Феликс ему не нравится.

– И вы говорите, что представления не имеете, кто бы хотел смерти Вукчича?

– Нет, сэр, не имею. – Феликс задумался. – Конечно, есть кое-какие догадки. Взять, например, женщин. Марко был галантным кавалером. Единственное, что могло отвлечь его от работы, это женщина. Не скажу, чтобы он ставил женщин выше соуса, – он не допускал небрежности по отношению к соусу. Но он был не равнодушен к женщинам. Ему ведь не требовалось торчать на кухне, когда вечер в разгаре. Джо, Лео и я вполне со всем справлялись. И если Марко хотел поужинать с дамой, мы были не в обиде. Насчет других не скажу, не знаю. Сам я женат, у меня четверо детей и совсем нет свободного времени. Но всем известно, какую бурю чувств может вызвать женщина.

– Так он был бабник, – пробурчал сержант Стеббинс.

– Пф! – поморщился Вульф. – Галантность совсем не всегда прислужница похоти.

Все это было слишком тонко для присутствующих, но факт остается фактом: Вульф сам спрашивал меня об отношениях Марко с женщинами. А через три часа этот вопрос прозвучал снова.

Феликса отпустили, попросив прислать Джо. Появились другие детективы из уголовной полиции, а также помощник районного прокурора. Официантов и поваров допрашивали в отдельных кабинетах и у всех допытывались о женщинах, с которыми в последний год ужинал Марко.

К тому времени как Вульф выразил желание закончить на сегодня, встал и потянулся, было уже далеко з́а полночь и мы собрали целую кучу сведений, включая имена семи женщин, из которых ни одна не пользовалась дурной славой.

– Вы сказали, что приложите все усилия к тому, чтобы преступник был пойман и привлечен к ответственности в кратчайший срок, – напомнил Кремер. – Я бы не хотел вмешиваться и только напомню, что полиция будет рада помочь вам.

Пропустив ехидное замечание мимо ушей, Вульф вежливо поблагодарил Кремера и направился к двери. По дороге домой в такси я поделился с ним маленькой радостью: никто не упомянул Сью Дондеро. Вульф не ответил. Он сидел на краю сиденья, вцепившись в ремень, готовый в любой момент спасать свою жизнь.

– Хотя должен заметить, – добавил я, – женщин и без нее набралось предостаточно. Думаю, его дамам это не понравится. Завтра к полудню их будут обрабатывать тридцать пять сыщиков, по пять на каждую пассию. Упоминаю об этом просто так, на тот случай, если вам вдруг втемяшится в голову собрать всех семерых завтра в одиннадцать в вашем кабинете.

– Заткнись, – рыкнул он.

Обычно я норовлю поступить ровно наоборот, но на сей раз решил подчиниться. Когда мы подкатили к нашему старому особняку на Западной Тридцать пятой улице, я заплатил водителю, вышел, придержал дверцу для Вульфа, поднялся по ступенькам на крыльцо и открыл дверь своим ключом. Как только Вульф переступил порог, я закрыл дверь, накинул цепочку, а обернувшись, увидел Фрица, который доложил:

– Сэр, к вам пришли. Дама.

У меня мелькнула мысль, что я буду избавлен от массы неприятностей, если дамочки начнут являться сами, без приглашений, но Фриц добавил:

– Это ваша дочь, миссис Бриттон.

В голосе Фрица улавливалась слабая тень упрека. Он уже давно не одобрял отношения Вульфа к его приемной дочери.

Темноволосая девушка с Балкан, говорящая с сильным акцентом, в один прекрасный день свалилась на голову Вульфа и умудрилась впутать его в дело, которое отнюдь не способствовало увеличению нашего банковского счета[4]. Когда все кончилось, она возвестила, что не намерена возвращаться на родину, но и не собирается воспользоваться теми преимуществами, которые дает ей бумага, оформленная много лет назад в Загребе и удостоверявшая, что она является приемной дочерью Ниро Вульфа.

Она преуспела в двух направлениях – получила работу в туристическом агентстве на Пятой авеню и через год вышла замуж за его владельца, некоего Уильяма Р. Бриттона. Между супругами Бриттон и мистером Вульфом не возникало трений. Трения возникают при контакте, а как раз контакта-то никакого и не было. Дважды в год – на день рождения приемной дочери и на Новый год – Вульф посылал ей огромный букет изысканных орхидей, и все, если не считать, что он присутствовал на похоронах Бриттона, когда тот скончался от сердечного приступа в тысяча девятьсот пятидесятом году.

Вот этого Фриц и не одобрял. Он полагал, что каждый человек, будь тот хоть сам Вульф, должен изредка приглашать дочь на обед, даже если она приемная. Когда он изложил мне свою точку зрения, как это с ним иногда случалось, я пояснил, что Карла раздражает Вульфа, а он – ее, так к чему поддерживать видимость отношений?

Я последовал за Вульфом в кабинет. Карла сидела в красном кожаном кресле. Когда мы вошли, она поднялась и возмущенно сказала:

– Я вас жду уже больше двух часов!

Вульф подошел, взял ее руку и вежливо пожал.

– По крайней мере, ты сидела в удобном кресле, – пробормотал он, направился к своему стоящему за столом креслу, единственному, которое его устраивало, и уселся.

Карла протянула мне руку с отсутствующим видом. Я пожал ее.

– Фриц не знал, где вы, – упрекнула она Вульфа.

– Верно, – согласился он.

– Но он сказал, что вы знаете о Марко.

– Да.

– Я услышала об этом по радио. Сначала собиралась пойти в ресторан к Лео, потом думала обратиться в полицию, а затем решила прийти сюда. Я полагала, что вы будете удивлены, хотя сама не удивилась.

Она говорила с горечью и выглядела расстроенной, но, должен признать, не стала от этого менее привлекательной. Карла оставалась все той же девушкой с Балкан, чьи пронзительные черные глаза поразили мое сердце много лет назад.

Вульф прищурился и взглянул на нее:

– Ты говоришь, что пришла сюда и ждала меня два часа, чтобы узнать подробности о смерти Марко? Почему? Ты была к нему привязана?

– Да.

Вульф прикрыл глаза.

– Если я правильно поняла смысл, который вы вложили в это слово, – уточнила она. – Если вы подразумевали плотское влечение, то, конечно, нет. Моя привязанность была иной.

Вульф открыл глаза:

– И какой же?

– Нас объединяла преданность великой и благородной цели – освобождению нашего народа! И вашего тоже! А вы здесь сидите и строите гримасы. Марко рассказывал мне, что просил вас помочь – идеями и деньгами, но вы отказались.

– Он не говорил мне, что ты участвуешь в деле. Не называл тебя.

– Конечно не называл, – презрительно поморщилась она. – Знал, что вы станете еще больше глумиться над нашими идеалами. Сидите, богатый, сытый и благополучный, в этом прекрасном доме, где к вашим услугам изысканные яства, оранжерея с десятью тысячами орхидей и Арчи Гудвин, который, как раб, делает за вас всю грязную работу и принимает на себя все опасности. Какое вам дело до того, что на родной земле люди стонут под гнетом? Что свобода задушена, плоды труда отнимают, а детей готовят к войне? Перестаньте гримасничать!

Вульф откинулся назад и глубоко вздохнул.

– По-видимому, – произнес он сухо, – я должен преподать тебе урок. Мои гримасы не имеют отношения к твоим чувствам и к твоей дерзости. Они относятся исключительно к стилю и интонации. Я презираю штампы, в особенности извращенные фашистами и коммунистами. Такие обороты речи, как «великая и благородная цель» и «плоды их труда», смердят, изуродованные Гитлером и Сталиным и всем их преступным окружением, Кроме того, в наш век потрясающего триумфа науки освобождение народа уже не назовешь великой и благородной целью, оно и выше, и ниже этого, поскольку стало попросту насущной, жизненной необходимостью. Она не более велика и благородна, чем борьба за хлеб насущный и надежный кров над головой. В отсутствие свободы невозможно оставаться человеком. Любой деспот, фашист или коммунист, теперь не ограничен в средствах. Что ему кованый каблук, меч или даже пулемет? Наука снабдила его оружием, которое способно ввергнуть в его власть всю планету. И только люди, готовые умереть за свободу, имеют право жить свободными.

– Как вы? – презрительно парировала она. – Нет. Как Марко. Он умер.

Вульф ударил рукой по столу:

– Я еще дойду до Марко. Что касается меня, то никто не давал тебе права выносить мне приговор. Я внес свой вклад в борьбу за свободу, в основном финансовый, через те каналы, которые мне представляются наиболее эффективными. И не собираюсь отчитываться перед тобой. Я отказался участвовать в том, что предлагал Марко, потому что сомневался в его начинании. Марко был упрямец, доверчивый и наивный оптимист. Он был…

– Стыдитесь! Он умер, а вы его оскорбляете…

– Достаточно, – прорычал он.

Это наконец ее вразумило, и он понизил голос на несколько децибел:

– Ты разделяешь общее заблуждение, а я – нет. Я не оскорбляю Марко. Я отдаю ему должное, отзываясь о нем так же, как и при жизни. Было бы оскорблением умащать его труп елеем, исторгнутым из меня страхом смерти. Он не понимал, какими силами надеется управлять из-за океана, не мог их контролировать, удостовериться в их честности и преданности делу. Вопреки всему, что он знал об этих людях, некоторые из них могли быть агентами Тито или даже Москвы.

– Это неправда! Он прекрасно их знал. По крайней мере, руководителей. Он не был дураком. И я не дура. Мы постоянно их контролировали, и я… Куда вы?

Вульф отодвинулся вместе с креслом от стола и встал.

– Может, ты и не дура, – изрек он, – но я идиот. Позволил втянуть себя в бессмысленный спор, хотя мог бы заранее его предвидеть. Я хочу есть. Я как раз ужинал, когда пришло известие о смерти Марко. У меня пропал аппетит. Я старался закончить ужин, но не мог проглотить ни кусочка. Я плохо соображаю на пустой желудок, поэтому собираюсь пойти на кухню и что-нибудь съесть. – Он взглянул на стенные часы. – Пойдешь со мной?

Она покачала головой:

– Я ужинала. И не могу есть.

– А ты, Арчи?

Я сказал, что не отказался бы от стакана молока, и вышел за ним. Фриц, отложив при нашем появлении журнал, глубокомысленно произнес:

– Голодающий мертвецу не помощник, – и открыл дверцу холодильника.

– Индейку, сыр и ананас, – заказал Вульф. – Я прежде такого не слышал. Это Монтень?

– Нет, сэр.

Фриц поставил на стол блюдо с индейкой, снял с него крышку и протянул Вульфу разделочный нож.

– Это моя мысль. Я знал, что вы позвоните мне или сами придете, и заготовил подходящее изречение.

– Поздравляю, – проговорил Вульф, орудуя ножом. – Сойти за Монтеня дано немногим.

Я собирался только выпить молока, но даже Вышинский не наложил бы вето[5] на шедевр, сотворенный Фрицем из творожного сыра и свежего ананаса, вымоченного в белом вине. А тут еще Вульф предложил мне крылышко и ножку. Отказаться было неудобно.

Фриц положил на тарелку всякой вкуснятины и отнес ее Карле, но, когда минут через двадцать мы вернулись в кабинет, все стояло нетронутым. Возможно, она была слишком расстроена, чтобы есть, но в это мне как-то не верилось. Просто Карла отлично знала, как раздражается Вульф, когда пропадает хорошая еда.

Вульф сел за стол и хмуро воззрился на нее:

– Посмотрим, сможем ли мы обойтись без ссоры. По твоим словам, ты предполагала, что я буду удивлен, а сама ничуть не удивилась. Удивлен чем?

Она тоже нахмурилась:

– Я не… Да, конечно. Удивлены тем, что Марко убили.

– А ты не удивилась?

– Нет.

– Почему?

– Потому что была в курсе его дел. А вы?

– Только в самых общих чертах. Поделись со мной тем, что знаешь.

– Ну, в последние три года он вложил в борьбу около шестидесяти тысяч долларов своих собственных денег и собрал пожертвований более чем на полмиллиона. Семь раз ездил в Италию и встречался там с руководителями движения, прибывшими из-за Адриатики. Снарядил им в помощь двенадцать активистов отсюда, мужчин и двух женщин. Трех черногорцев, трех словенцев, двух хорватов и шесть сербов. Печатал листовки, которые распространялись среди крестьян. Отправил на родину несколько тонн продовольствия и других припасов…

– А как насчет оружия? Винтовок?

Она задумалась.

– Не знаю. Это запрещено американскими законами, а Марко их чтил.

Вульф кивнул:

– И не зря. Я не знал, что он настолько поглощен этими делами. Значит, ты утверждаешь, что его убили из-за них. Что он представлял угрозу для Белграда или Москвы. По крайней мере, постоянно их раздражал, и его устранили. Так?

– Да.

– Белград или Москва?

Карла задумалась.

– Не знаю. Конечно, агенты русских рассеяны по всей Югославии, но в Черногории их больше, потому что она граничит с Албанией, которой управляют марионетки Москвы.

– Так же как Венгрией, Румынией и Болгарией.

– Да, но вы знаете, какова граница между Черногорией и Албанией. Вам знакомы эти горы.

– Знакомы. Вернее, были знакомы. – На лицо Вульфа легла тень воспоминаний. – Мне было девять лет, когда я впервые поднялся на Черную гору. – Он пожал плечами. – В общем, ты полагаешь, Белград или Москва. У них был свой агент в Нью-Йорке, или они прислали кого-то, чтобы разделаться с Марко. Так?

– Разумеется.

– А вот и нет. Это только предположение. Ты можешь его подтвердить? У тебя есть факты?

– Есть один: они его ненавидели, он был опасен для них.

Вульф покачал головой:

– Не то. Назови что-нибудь конкретное: имя, поступок, какие-то слова.

– Не могу.

– Очень хорошо. Я принимаю твое предположение, как заслуживающее внимания. Сколько человек в Нью-Йорке и его окрестностях было связано с Марко? За исключением тех, кто давал деньги?

– Ну, всего около двухсот.

– Я имею в виду близких соратников. Тех, кому он доверял.

Она подумала:

– Четыре-пять. Со мной шесть.

– Назови мне их имена, адреса и номера телефонов. Арчи, запиши.

Я достал блокнот, ручку и приготовился, но зря. Карла изничтожала Вульфа своими темными черногорскими глазами, задрав подбородок и сжав губы.

– Ну! – потребовал он.

– Я не верю вам, – процедила она.

Конечно, его так и подмывало потребовать, чтобы я выставил ее вон. И должен сказать, я бы его не осудил. Однако она не была просто многообещающим клиентом с тугим кошельком. У нее имелось – или могло иметься – нечто такое, чего ему не хватало для оплаты личного долга. Поэтому он просто заорал:

– Тогда какого черта ты явилась сюда?

Они свирепо уставились друг на друга. Та еще картинка. Поглядишь на такое – и уж точно не захочешь спешить с женитьбой и завести дочь, особенно приемную.

Конец этой немой сцене положила Карла:

– Я пришла потому, что должна действовать. Я знаю, что, обратившись в полицию, должна буду отвечать на неудобные вопросы. Вроде того, что задали вы. Об отправке оружия. – Она махнула рукой, отметая эту возможность. – Между тем вы были близким другом Марко. Вы знаменитый сыщик, ловите убийц. И у меня все еще хранится бумага, подтверждающая, что я – ваша дочь. Потому первым моим побуждением было прийти к вам. А теперь я в растерянности… Вы отказались дать деньги на борьбу. Когда я говорю о свободе и гнете, вы строите гримасы. А ведь в вас течет черногорская кровь. Ваши предки пятьсот лет боролся с турками. Подумайте же о тех, кто сейчас живет в горах и целует ноги кровавого тирана. Я не могу прочесть, чт́о у вас на сердце… Откуда мне знать, кому вы служите? Откуда мне знать, не получаете ли вы приказов из Белграда или Москвы?

– Этого ты знать не можешь, – согласился Вульф.

Она уставилась на него.

– Ты отнюдь не дура, – заверил он ее. – Напротив, с твоей стороны было бы дуростью принять на веру, что я неподкупен, ибо ты слишком мало обо мне знаешь. А известное тебе вполне допускает, что я подлец. Чтобы проверить твою догадку относительно смерти Марко, мне нужно получить от тебя некоторые факты, и какие? Имена, адреса, даты. То, что уже известно врагу. Мне нечем доказать тебе, что я не предатель, поэтому вношу предложение. Я буду задавать тебе вопросы. Ты можешь исходить из предположения, что я коммунист, присягнувший на верность Белграду или Москве, неважно. Ты можешь также допустить – этого требует мое самолюбие, – что я играю не последнюю скрипку в отвратительных кознях Советов. Я задам тебе вопрос, а ты спроси себя, существует ли вероятность того, что я уже владею данными сведениями или могу получить их из других источников. Если да – отвечай. Если нет – не говори ничего. Моя реакция подскажет тебе, можно ли мне доверять. Но это неважно.

Девушка задумалась:

– Это ловушка.

Вульф кивнул:

– И достаточно хитрая. Формально я заявляю, что твое недоверие ко мне беспочвенно. Но если допустить, что на самом деле я враг, то, конечно, я постараюсь вытянуть из тебя то, чего не знаю. Поэтому ты должна соображать. Ну как, начнем и посмотрим, что из этого выйдет?

Идея ей не понравилось:

– Вы можете донести на нас полиции. Мы не преступники, но имеем право на свои секреты. Полиция способна поставить нас в трудное положение.

– Вздор. Я не могу быть сразу и агентом коммунистов, и полицейским информатором. Я не хамелеон. Если ты сводишь все до карикатуры, можешь уходить. Я справлюсь без тебя.

Она продолжала изучать его.

– Хорошо. Спрашивайте.

– Сначала съешь что-нибудь. Это вкусно.

– Нет, спасибо.

– Хочешь пива? Стакан вина? Виски?

– Нет, спасибо. Ничего не надо.

– А я хочу пить. Арчи, принеси, пожалуйста, пива. Две бутылки.

И я отправился на кухню.

Глава третья

Прошло три недели и восемь часов. Во вторую пятницу апреля, в одиннадцать утра, Вульф спустился на лифте из оранжереи в прихожую, протопал в кабинет и водрузил свою тушу в огромное, рассчитанное на слона, кресло.

Как обычно, я просматривал утреннюю почту, которую клал на его бювар под пресс-папье.

– Обратите внимание на верхнее письмо. Это дело не терпит отлагательств, – сказал я ему. – Картрайта из «Консолидейтед продактс» снова надули, или ему так кажется. В последний раз он без единого звука оплатил наш счет на двенадцать штук и не пикнул. Надо бы вам с ним поговорить.

Вульф оттолкнул пресс-папье с такой силой, что оно покатилось по столу и упало на пол. Потом схватил кипу корреспонденции, скомкал и кинул в корзину.

Конечно, это было мальчишество. Он прекрасно знал, что позже я ее выну оттуда. Но жест был эффектным, и я его оценил. Я бы не удивился, если бы при таком настрое он взял другое пресс-папье, из черного дерева (некий Мортимер уже раскроил им череп жене), и запустил в меня. А я в моем теперешнем настроении не стал бы уворачиваться.

За прошедшие пятьсот двенадцать часов была проделана масса работы. Сол Пензер, Фред Даркин и Орри Кетер, созванные в первое же утро, получили задания. Мы выдали им (в том числе на расходы) 3143 доллара 87 центов ровным счетом. Я работал по шестнадцать часов в сутки, частично головой, частично ногами. Вульф пообщался с тридцатью разными людьми, в основном у себя в кабинете. Но к пятерым, которые не могли прибыть к нему, наведался сам, чего никогда не сделал бы за гонорар. Он проводил часы у телефона и шесть раз звонил в Лондон, пять – в Париж и трижды – в Бари, Италия.

Конечно, все это были пустяки по сравнению с тем, что пришлось проделать полицейским. Дни проходили за днями, версия отпадала за версией, и дело бы заглохло, если б велось для проформы. Однако полиция постоянно работала над ним, и на то имелось две причины.

Во-первых, опасались осложнений международного характера и хотели их избежать. Во-вторых, надеялись, что это будет анекдот года: лучший друг Ниро Вульфа убит, и Вульф вроде бы работает по делу, однако никто не привлечен к ответственности.

Поэтому бумаги продолжали копиться и слуги закона не могли расслабиться, даже если бы хотели. Кремер звонил Вульфу пять раз, Стеббинс – и того больше, и Вульф дважды принимал участие в совещаниях у окружного прокурора.

Мы девять раз обедали в «Рустермане», где Вульф неизменно требовал и оплачивал счет – вещь беспрецедентная для попечителя имущества. Он являлся заранее, чтобы провести часок на кухне, и дважды ввязывался в споры: в первый раз – по поводу соуса морнэ, во второй – из-за блюда, именуемого в меню сюпрем из птицы в пергаменте[6]. Я бы заподозрил, что его придирки беспочвенны, если бы физиономии поваров не свидетельствовали об обратном.

Конечно, Кремер, поставив под ружье свою армию, занимался рутиной. Автомобиль, из которого стреляли, был найден брошенным на Второй авеню. Его угнали за час до убийства со стоянки на Западной Пятьдесят шестой улице. Эксперты, начиная с дактилоскопистов и кончая баллистиками, не только не внесли никакой ясности, но и напустили еще больше туману.

Примерно теми же успехами увенчались усилия трех-четырех дюжин копов, брошенных на отработку «женской» версии. Через пару недель сфера их деятельности разрослась, охватив в дополнение к первым семи пассиям всех дам, пользовавшихся благосклонностью Марко в последние четыре года вместо одного.

Кремер сказал Вульфу, что тот, если хочет, может сам пройти всю цепочку, просмотрев около трехсот записей бесед с восьмьюдесятью четырьмя опрошенными, и Вульф их посмотрел. Он провел за их изучением в офисе окружного прокурора одиннадцать часов. В результате сформулировал девять версий, отработка которых, однако, не сдвинула дела с мертвой точки.

Вульф оставил в покое женщин и те чувства, которые они возбуждали в копах, и переключил Сола, Фреда и Орри, не говоря уже обо мне, на международное направление. Мы буквально своротили гору и много чего накопали на десять значащихся в телефонном справочнике Манхэттена организаций, чьи названия начинались со слова «югославский».

Узнали, в частности, что сербам наплевать на боснийцев и хорватов. Что большинство живущих в Нью-Йорке югославов на дух не переносят Тито и практически все имеют зуб против русских. Что восемь процентов швейцаров на Парк-авеню родом из Югославии. Что выходцы из этой страны, в первом и втором поколении, не склонны беседовать с незнакомцами и запросто могут послать вас к черту, если решат, будто вы что-то вынюхиваете.

И это лишь некоторые из тех вещей, что в массе своей не оправдали слабой надежды вывести нас на след типа, выпустившего три пули в Марко Вукчича. Все вылетело в трубу.

В первые четыре дня мы видели Карлу еще дважды. Она явилась в субботу днем и спросила Вульфа, правда ли, что, как было объявлено, прощания с покойным не будет.

Вульф подтвердил, что в соответствии с последней волей Марко, изложенной в письменном виде, его кремируют без траурной церемонии.

Она возразила, что сотни людей хотели бы выразить ему любовь и уважение.

На это Вульф ответил, что, если человеческие предубеждения должны уважаться, даже когда их носителя уже нет в живых и он не может отстоять свое мнение, следует признать за ним право распорядиться собственными останками.

Единственное, чего она смогла добиться, так это обещания, что прах отдадут ей.

Затем она поинтересовалась успехами расследования. Вульф ответил, что сообщит ей, когда будет что сообщить. Этот ответ ее явно не удовлетворил.

В следующий раз Карла пришла в понедельник вечером. Мне надоело выходить на звонки в дверь, и я переложил эту миссию на Фрица, который ее и впустил. Войдя в кабинет, она приблизилась к столу Вульфа и выпалила:

– Вы сообщили полиции! Они продержали у себя Лео целый день. Днем пришли за Полем и его забрали тоже. Я знала, что вам нельзя доверять.

– Пожалуйста… – начал было Вульф, но ее прорвало.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Карла продолжала свою высокопарную декламацию, пока, запыхавшись, не остановилась, чтобы перевести дыхание. Вульф, открыв глаза, осведомился:

– Ты закончила?

– Да! Я закончила. С вами.

– Тогда нам не о чем говорить. – Он дернул головой. – Вот дверь.

Она подошла к красному кожаному креслу и села на край.

– Вы же говорили, что не сообщите о нас полиции.

– Я и не сообщал. – Он устал и был возмущен. – Если ты мне не доверяешь, то не поверишь ничему, что я скажу, так зачем сорить словами?

– Я хочу их услышать.

– Очень хорошо. Я ничего не сказал полиции ни о тебе и твоих соратниках, ни о твоих догадках относительно убийства Марко. Но там работают отнюдь не дураки. И они доберутся до сути, я точно знаю. Удивлен, что этого еще не случилось. К тебе приходили?

– Нет.

– Придут, это точно. В моем распоряжении только четыре человека, и мы не справляемся. У них – несметные полчища. Если ты упомянешь, что приходила ко мне в четверг вечером, они обидятся, что я утаил от них твой визит, но это неважно. Можешь сказать или не говорить, как тебе будет угодно. Что касается информации, которую ты мне сообщила, поступай с ней по своему разумению. Возможно, будет лучше, если они докопаются до всего сами, потому что в ходе поисков способны обнаружить что-то неизвестное тебе. Поскольку ты здесь, я могу также сознаться тебе, каких успехов достиг. Никаких. – Он повысил голос: – Никаких.

– Совсем ничего?

– Ничего.

– Я не открою полиции того, что открыла вам. Но это не имеет значения. Если вы сами им все не разболтали, так разболтаете. – Она вдруг вскочила, вскинув кверху руки. – Ах, как вы мне нужны! Мне нужно спросить вас… Нужно сказать вам, чт́о я должна сделать. Но я не скажу! Не скажу!

Карла развернулась и вылетела из кабинета. Она так разогналась, что, выйдя в прихожую, я застал ее уже возле выхода. А когда подошел к двери, та уже захлопнулась за Карлой. Через одностороннее стекло я наблюдал, как она сбегает по ступенькам, уверенная и гибкая, истинная фехтовальщица или танцовщица, которых она сочетала в одном лице.

Это был последний раз, когда мы ее видели, но не последний, когда мы про нее слышали. Разговор о Карле зашел неожиданно через четыре дня, утром в пятницу. Вульф проводил очередное совещание со мной, Солом, Фредом и Орри, стараясь придумать, какие бы камешки еще приподнять, чтобы посмотреть, что под ними, когда позвонили в дверь. Через минуту Фриц объявил:

– Сэр, вас хочет видеть мужчина. Мистер Шталь из Федерального бюро расследований.

Брови Вульфа полезли вверх. Он взглянул на меня, я кивнул, и он велел Фрицу пригласить посетителя в кабинет. Парни переглянулись.

Время от времени все мы сталкивались с людьми из ФБР, но Шталь не был одним из многих. По ходу своей деятельности он чаще отдавал приказы, чем получал. Ходили слухи, что к Рождеству он займет большой угловой кабинет в дом номер двести девяносто, вниз по Бродвею. Он редко выполнял роль мальчика на побегушках, а потому его появление было событием.

Мы все это знали и оценили. Когда он вошел и прошагал через комнату к столу Вульфа, тот даже оказал ему честь, приподнявшись для рукопожатия, что свидетельствовало об одном: ситуация совершенно безнадежна.

– Давно мы с вами не встречались, – заявил Шталь. – Года три?[7]

Вульф кивнул:

– Пожалуй, так. – Он указал на красное кожаное кресло, которое освободил Фред Даркин. – Садитесь.

– Спасибо. Можем мы поговорить наедине?

– Если нужно.

Вульф выразительно взглянул на троицу, и парни послушно поднялись, вышли и закрыли за собой дверь. Шталь устроился в красном кресле.

Среднего роста, начинающий лысеть, он не производил бы большого впечатления, если бы не челюсть, которая опускалась вниз на добрых два дюйма, а затем резко выступала вперед. Он был явно создан для тарана.

Шталь покосился на меня, вынудив Вульфа сказать:

– Вы, наверное, знаете, что мистер Гудвин – мои глаза и уши. Он в курсе всех моих личных дел.

Шталь не мог этого знать – хотя бы потому, что это была неправда. Если бы я получал по пять центов – или лучше десять – каждый раз, когда Вульф что-то утаивал от меня, без всякой на то причины, просто так, то давно бы разбогател.

Тем не менее Шталь кивнул:

– В некотором смысле вы можете считать это дело личным. Мы хотели бы встретиться с вашей дочерью, миссис Карлой Бриттон.

Плечи Вульфа поднялись на одну восьмую дюйма и опустились:

– Ну так встречайтесь. Ее адрес – Парк-авеню, девятьсот восемьдесят четыре. Номер телефона – Поплар три-три-ноль-четыре-три.

– Я знаю. Ее нет дома уже три дня, со вторника. Она никому ничего не сказала. Никто не знает, где она. А вы знаете?

– Нет, сэр.

Шталь потер кончиком пальца подбородок.

– Что мне в вас нравится, так это прямота и откровенность. Я никогда не видел комнату наверху, прямо над вашей, которую вы называете южной, но слышал о ней. Всем известно, что время от времени в ней гостят некоторые ваши клиенты. Вы не будете возражать, если я поднимусь и взгляну на нее?

Вульф снова пожал плечами:

– Зря тратите энергию, мистер Шталь.

– С этим все в порядке. Энергии у меня хоть отбавляй.

– Тогда поднимайтесь. Арчи…

– Да, сэр.

Я встал и проводил Шталя, следовавшего за мной по пятам, на третий этаж. У двери южной комнаты посторонился и вежливо предупредил:

– Идите первым. Она может выстрелить.

Он открыл дверь и вошел. Я встал на пороге.

– Приятная комната. Такая солнечная, – сказал я. – И кровати тут первоклассные. – Я указал пальцем на дверь: – Это вход в ванную, а там – в уборную. Одна девушка, по имени Присцилла Идз, хотела снять ее за пятьдесят зеленых в неделю, но ее убили[8]. Для такого важного государственного служащего, как вы, мистер Вульф наверняка сбавит плату…

Тут я заткнулся, потому что Шталь пришел в движение. Он знал, что потерпел неудачу, но тем не менее заглянул в ванную, а затем не поленился открыть дверь уборной. Когда он вышел в холл, я сказал ему в спину:

– Жаль, что вам здесь не понравилось. Не хотите ли взглянуть на мою комнату? Она на этом же этаже. Или подняться на крышу в оранжерею? – Я продолжал издеваться, пока он спускался по лестнице: – Может, вам больше понравится спальня мистера Вульфа? Там на кровати черное шелковое покрывало. Буду рад вам ее показать. А если хотите что-нибудь подешевле, можете снять кушетку в гостиной.

Он вошел в кабинет, опустился в кресло и, уставившись на Вульфа, спросил:

– Где она?

Вульф ответил ему таким же твердым взглядом:

– Не знаю.

– Когда вы ее видели в последний раз?

Вульф выпрямился:

– Вы ведете себя грубо, сэр. Если это допрос, покажите повестку.

– Я говорю, что вашей дочери три дня не было дома и мы не можем ее найти.

– Это не оправдывает вашего поведения в моем доме. Как и того, что вы посмели выставить меня лжецом.

– Я этого не делал.

– Нет, делали. Когда я сказал, что не знаю, где она, вы посмели обыскать мой дом. А не найдя ее здесь, требуете, чтобы я сказал, где она. Пф!

Шталь дипломатически улыбнулся:

– Что ж, Гудвин сквитался со мной, поиздевавшись вдоволь. Полагаю, лучше нам начать сначала. Вы знаете, как мы ценим ваши способности и ваши достоинства. Мы знаем, что вам не нужно расшифровывать некоторые вещи. Думаю, не надо говорить, что мой приход сюда и вопросы по поводу миссис Бриттон означают, что нас заботят некоторые аспекты убийства Марко Вукчича. У нас есть причины полагать, что он занимался деятельностью, которая беспокоит федеральное правительство, что ваша дочь с ним сотрудничала и что ее исчезновение дает повод для тревоги. У нас пока нет доказательств, что вы каким-то образом причастны к этой активности Вукчича, легальной или подрывной.

Вульф фыркнул:

– Я не получал справки о политической благонадежности[9].

– Нет. И не должны. Могу также добавить, что обсуждал этот вопрос с инспектором Кремером и он осведомлен о моем визите к вам. Мы узнали о причастности миссис Бриттон к делу Вукчича только прошлой ночью. Учитывая все обстоятельства, по поводу ее исчезновения можно высказать две гипотезы. Первая: миссис Бриттон была вовлечена в эту деятельность тем же человеком или теми же людьми, что и Вукчич. Вторая: она вела с Вукчичем двойную игру, работая на коммунистов, участвовала в организации его убийства, а затем для нее здесь стало слишком опасно. Достаточно этого, чтобы поинтересоваться, когда вы ее видели в последний раз?

– Мой ответ вам вряд ли поможет. Я видел ее в этой комнате четыре дня назад, в понедельник вечером, около половины седьмого. Она провела здесь не более десяти минут и сл́ова не сказала о своем намерении исчезнуть или причине, которая ее к тому подвигла. Советую отбросить вторую из выдвинутых вами гипотез. Однако это вовсе не означает, что в итоге останется только первая. Право на существование имеют и другие.

– Почему я должен отбросить второе предположение?

Вульф поднял голову:

– Мистер Шталь, миазмы недоверия, отравившие воздух, которым мы дышим, распространились так широко, что заставили вас совершить бессмысленный поступок – пойти и осмотреть мою южную комнату. Я бы хотел указать вам на дверь, но не могу позволить себе этого жеста, потому что я олух. Я охочусь за убийцей Марко Вукчича уже восемь дней и увяз в болоте. Если вы можете протянуть мне хотя бы соломинку, я расскажу вам все, что знаю, о причастности миссис Бриттон к этому делу.

Он так и поступил и не стал даже возражать, когда Шталь вынул записную книжку и начал записывать. Под конец Вульф сказал:

– Вы спрашивали, почему я посоветовал отбросить второе предположение. Вот вам мой ответ. Вы можете сделать скидку на то, что вам диктует ваша предусмотрительность. А теперь я бы очень оценил даже соломинку. У человека, располагающего вашими правами и возможностями, наверняка найдется хотя бы одна, чтобы протянуть ее мне.

Я никогда еще не видел и не слышал, чтобы босс так унижался, в каком бы отчаянном положении ни оказывался. Шталь, по-видимому, тоже. Фэбээровец улыбнулся, и мне захотелось ему врезать. Взглянув на ручные часы, он поднялся. Не дал себе даже труда сказать, что опаздывает на встречу.

– Это что-то новое, – заявил он. – Ниро Вульф, цепляющийся за соломинку. Мы подумаем об этом. Если получите весточку от вашей дочери или о ней, поставьте нас в известность. Мы бы очень это оценили.

Проводив его и вернувшись в кабинет, я сказал Вульфу:

– Иногда я жалею, что обучен хорошим манерам. С каким бы удовольствием я спустил с крыльца этого осла!

– Оставь это, – проворчал он. – Мы должны ее найти.

Но мы ее не нашли. Хотя пытались. Да, у Шталя и Кремера было куда больше прав и возможностей, но Фред Даркин умеет копать, и Орри Кетер тоже не лыком шит, а Сол Пензер вообще лучший сыщик к северу от экватора, да и у меня нюх отменный. Следующие шесть дней мы пытались найти хоть какой-нибудь ее след, но с таким же успехом могли резаться в пинокль у меня в комнате. Ни проблеска.

Именно тогда Вульф и названивал в Лондон, Париж и Бари. Я думал, что он просто барахтается в трясине, и до сих пор уверен, что босс действовал наугад, но должен признать, что именно Хичкок из Лондона и Боден из Парижа в конце концов навели его на Телезио в Бари. Без помощи Телезио мы все еще искали бы Карлу и убийцу Марко. Во вторник после посещения Шталя Вульф уже звонил в Бари. И если бы не счет на сорок зеленых, никогда бы он не дождался звонков от Телезио.

Их было три. Первый раздался в четверг вечером, пока я отсутствовал, отрабатывая версию, которая, по мнению Фреда, могла куда-то вывести. Когда незадолго до обеда я вернулся, Вульф раздраженно сказал:

– Собери их вечером – будут новые инструкции.

– Да, сэр. – Я сел за свой стол и обернулся к нему: – А что для меня?

– Посмотрим. – Он глядел сердито. – Думаю, ты должен знать. Мне звонили из Бари. Сейчас в Италии ночь. Миссис Бриттон приехала в Бари в полдень и через несколько часов отплыла на небольшом судне через Адриатику.

Я вытаращил глаза:

– Какого черта ее понесло в Италию?

– Не знаю. Мой информатор, возможно, знает, но считает необходимым соблюдать осторожность в разговорах по телефону. Я принял к сведению, что она там. На данный момент сохрани эту информацию для себя.

– Сол разнюхает. Он узнает.

– Оставь его. Он не узнает, где она, а если и узнает, неважно. Кто из вас более надежен, Сол или ты?

– Думаю, Сол. Мне приходится себя постоянно контролировать.

– Да. Что касается мистера Кремера и мистера Шталя, мы ничего им не сообщаем. Если они продолжат ее поиски, то смогут найти еще что-нибудь.

Он вздохнул, отодвинулся назад и закрыл глаза, по-видимому, для того, чтобы составить план действия для наемных помощников.

Итак, первый звонок от Телезио не приостановил нашей активности и лишь сказался на стратегии. Все изменилось после второго звонка.

Он раздался в половине третьего ночи в понедельник. Конечно, в Бари была половина девятого утра, но я этого как-то не сообразил, когда вдруг проснулся и осознал, что уже не сплю и телефон действительно звонит.

Я скатился с постели и схватил трубку. Услышав, что мистеру Ниро Вульфу звонят из Бари, Италия, я попросил телефонистку подождать и зажег свет. Потом отключил сигнализацию, которая начинала трезвонить, если ночью кто-то пытался подобраться ближе чем на десять футов к двери комнаты Вульфа. А после спустился этажом ниже и постучал.

Услышав его голос, я открыл дверь, вошел и включил свет. Он выглядел очень величественно, лежа под одеялом-грелкой и щурясь на меня.

– Ну? – спросил он.

– Звонок из Италии. Соберитесь.

Босс не допускает мысли, что может говорить по телефону в постели, поэтому единственный аппарат в его комнате стоит на столике у окна. Я подошел и включил телефон. Вульф откинул одеяло, привел в движение свою тушу, встал, направился босиком к столу и взял трубку.

Даже теперь я поразился чудовищным размерам его пижамы. Стоял и слушал тарабарщину, в которой ничего не понимал, но это длилось недолго. Ему даже не пришлось особо раскошелиться, потому что и трех минут не прошло, как он положил трубку, недовольно посмотрел на меня, прошлепал к постели, опустился на край и произнес несколько слов, которые я не смог бы воспроизвести.

– Это был синьор Телезио. Он так осторожничает, что понять его невозможно. Сказал, что у него есть для меня новости, а это и так было ясно, а потом перешел на недомолвки. Вот его слова: «Человек, которого вы ищете, находится в окрестностях горы». Объяснять он ничего не стал, а давить на него было бы неосторожно.

Я заметил:

– Никогда не видел, чтобы поиски убийцы давались вам с таким трудом. Телезио знает об этом?

– Да.

– Тогда весь вопрос в том, что это за гора.

– Можно смело предположить, что это Лофхен – Черная гора, по имени которой получила название Черногория.

– Этот Телезио заслуживает доверия?

– Да.

– Тогда нет проблем. Убийца Марко находится в Черногории.

– Спасибо, что разъяснил.

Вульф закинул ноги на кровать, залез под одеяло и вытянулся, если так можно сказать о человеке с его габаритами. Он натянул одеяло в желтом пододеяльнике до подбородка, повернулся на бок и, приказав мне выключить свет, закрыл глаза.

Похоже, он заснул, пока я поднимался наверх.

Эти четыре дня были худшими за все последнее время. Хоть я и знал, что Вульф чертовски упрям, на сей раз он побил все рекорды.

Он отлично сознавал, что объект ускользнул от него, что он потерпел поражение и единственно разумный выход – передать дело Кремеру и Шталю с тайной надеждой, что оно заинтересует ЦРУ и, если вдруг в тех краях объявится некий турист, любующийся пейзажами, ему дадут соответствующее задание.

Более того, Вульф мог обратиться с просьбой по крайней мере к двум очень важным персонам в Вашингтоне, одна из которых состояла на службе в Госдепартаменте.

Но нет, только не наш упрямец. Когда, кажется в среду вечером, я высказал ему приведенные выше соображения, он все их отверг по следующим причинам. Во-первых, Кремер и Шталь решат, что Вульф все выдумал, если он не назовет своего осведомителя из Бари, а этого делать никак нельзя. Во-вторых, они непременно схватят миссис Бриттон, если она вернется в Нью-Йорк, и предъявят ей такое обвинение, что она совершенно увязнет. И в-третьих, ни полиция Нью-Йорка, ни ФБР не могут добраться до Югославии, а ЦРУ заинтересуется делом только в том случае, если оно будет связано с их планами и проектами, что чрезвычайно нежелательно.

Между тем – и это производило жалкое впечатление – он продолжал платить Солу, Фреду и Орри, регулярно давал им инструкции и читал их отчеты, а я должен был участвовать в этом цирке. Не думаю, чтобы Фред и Орри догадывались, что их водят за нос. Зато Сол сообразил, и Вульф понял это. В четверг утром Вульф сказал, что Солу вовсе не обязательно докладывать непосредственно ему, отчет можно передать через меня.

– Нет, сэр, – твердо сказал я. – Уж лучше мне уволиться. Я согласен выполнять свою роль в этом проклятом фарсе, если вы настаиваете, но не собираюсь убеждать Сола Пензера в том, что я слабоумный. Он и так это знает.

Не представляю, сколько могла продолжаться подобная бессмыслица. Рано или поздно Вульфу пришлось бы положить ей конец. И я предпочитаю думать, что это случилось бы рано. Стало заметно, что он не выдерживает напряжения. Пример тому – сцена, разыгравшаяся в кабинете на следующее утро, в пятницу, о которой я уже рассказывал.

Ведь у меня и в мыслях не было его раздражать. Я просто подкинул ему возможность переключиться на другое дело, сообщив, что письмо Картрайта из «Консолидейтед продактс» требует немедленного ответа, и напомнив, что однажды Картрайт заплатил нам по счету двенадцать штук и не пикнул. А он в ответ сгреб со стола бумаги и закинул в корзину.

Я как раз решал, чт́о делать дальше, когда зазвонил телефон. С удовольствием поступил бы с ним так же, как Вульф с почтой, однако пересилил себя и взял трубку. Женский голос спросил, приму ли я неоплаченный звонок из Бари, Италия, для мистера Ниро Вульфа. Я согласился, и Вульф снял трубку.

На этот раз беседа была еще короче, чем в воскресенье ночью. Я не умею расчленять итальянскую речь на отдельные слова, но, насколько понимаю, Вульф не произнес и пятидесяти. По его тону я уразумел, что новости опять скверные, и выражение его лица, когда он повесил трубку, это подтверждало. Он сжал губы, свирепо глядя на телефон, потом перевел взгляд на меня.

– Она мертва, – мрачно изрек он.

Его всегда раздражало, когда я выражался подобным образом. Он просверлил мне дырку в голове, требуя, чтобы при сообщении информации я использовал четкие формулировки, в особенности при описании людей или предметов. Но поскольку звонили из Бари, а в той части света находилась только одна интересующая нас женщина, я не стал возникать.

– Где, – спросил я, – в Бари?

– Нет, в Черногории. Сообщение пришло оттуда.

– Кто или что ее убило?

– Он сказал, что ничего не знает, кроме того, что смерть была насильственной. Он не говорил, что ее убили, но, конечно, это так. Ты можешь это оспорить?

– Могу, но не стану. Что еще?

– Ничего. Просто факт, и больше ничего. Даже если бы я вытащил из него подробности, на что мне они, коли я сижу здесь?

Он посмотрел на свои ноги, затем перевел взгляд на правый подлокотник кресла, потом на левый, как будто хотел убедиться, что действительно сидит. Поерзав, резко отодвинув кресло, встал. Подошел к телевизору, постоял немного, глядя на экран, затем повернулся и прошествовал к самому крупному, не считая его самого, в кабинете предмету – тридцатишестидюймовому глобусу. Крутанул его, остановил и на одну-две минуты погрузился в изучение. Потом лег на другой курс, подгреб к своему столу, взял книгу, которую дочитал до середины – «Но мы родились свободными» Элмера Дэвиса[10], – покрыл дистанцию до книжных полок и поставил томик между двумя другими. Наконец, обернулся ко мне и спросил:

– Сколько у нас на счету в банке?

– Чуть больше двадцати шести тысяч после оплаты недельных счетов. Чеки вы выбросили в корзину.

– А в сейфе сколько?

– Сто девяносто четыре доллара двенадцать центов мелочью и на крайний случай резервные тридцать восемь сотен.

– Сколько времени идет поезд до Вашингтона?

– Смотря какой. От трех часов двадцати пяти минут до четырех часов пятнадцати минут.

Он недовольно поморщился:

– А самолет?

– От шестидесяти до ста минут в зависимости от направления ветра.

– Самолеты летают часто?

– Каждые тридцать минут.

Он взглянул на стенные часы:

– Можем мы попасть на тот, что улетает в полдень?

Я поднял голову:

– Вы сказали «мы»?

– Да. Нужно быстро получить заграничные паспорта и визы – ты должен съездить за ними.

– Какие нам нужны визы?

– Английские и итальянские.

– Когда мы уезжаем?

– Как только получим паспорта. Лучше вечером. Можем попасть на самолет, который улетает в Вашингтон в полдень?

– Погодите, – растерялся я. Рехнуться можно, наблюдая, как статуя вдруг превращается в динамо-машину. – Вы не придуриваетесь?

– Нет.

– Сколько раз вы мне внушали, что нельзя действовать под влиянием порыва. Почему бы вам не сесть и не сосчитать до тысячи?

– Это не порыв. Мы должны были уехать намного раньше. Сразу, как узнали, что она там. Теперь этого требуют обстоятельства. К черту все! Так можем мы попасть на этот самолет?

– Нет. И с этим ничего не поделаешь. Одному Богу известно, что вы будете есть целую неделю. А может, и год. Фриц готовит на обед мусс «Покахонтас» из икры шэда. Если вы его не отведаете, то потом выместите злость на мне. Пока я звоню в аэропорт и достаю из сейфа ваше свидетельство о натурализации и мою метрику, вы можете пойти и помочь Фрицу, раз уж у нас такая сумасшедшая спешка.

Он хотел что-то сказать, но передумал, повернулся и побрел в кухню.

Глава четвертая

Мы вернулись домой в девять часов вечера. У нас были не только паспорта, но и билеты на самолет, улетающий из Айдлуайлда в Лондон в пять часов пополудни на следующий день, в субботу.

Вульф вел себя не по-мужски. Я надеялся, что, решив пересечь океан и добрую часть Европейского континента, он покончил с нелюбовью к машинам и расслабился, однако видимых изменений не заметил.

В такси он все так же сидел на краешке сиденья, вцепившись в ремень, а в самолете не мог расслабить ни один мускул. По-видимому, это сидело в нем настолько глубоко, что ему помог бы только психоанализ, для которого не было времени. На это ушло бы, пожалуй, не двадцать часов, а двадцать лет.

С Вашингтоном все уладилось просто.

Очень важная персона из Госдепа, не заставившая нас томиться в ожидании более десяти минут, поначалу пыталась объяснить, что вмешательство в дела паспортного ведомства на таком высоком уровне попросту неразумно.

Вульф прервал собеседника, и отнюдь не дипломатично, как предполагал статус учреждения. Заявил, что просит не о вмешательстве, а только о том, чтобы ускорить дело. Он бы не обратился за помощью в Вашингтон, если бы не крайняя необходимость. Неотложные дела профессионального характера срочно требуют его присутствия в Лондоне. Он предполагал, что может рассчитывать на благодарность за некогда оказанные услуги. Неужели так сложно пойти навстречу его столь скромной и невинной просьбе?

Навстречу пошли, но все равно формальности отняли какое-то время.

Всю субботу мы разбиралась с делами. Неизвестно было, на какое время мы уезжаем. Может, вернемся через несколько дней, но скорее, как полагал Вульф, следовало рассчитывать на неопределенный срок. Поэтому дел у меня было невпроворот.

Мы рассчитались с Фредом и Орри, а Солу поручили дежурить в кабинете и ночевать в южной комнате. Натаниэль Паркер, наш адвокат, был уполномочен подписывать чеки, а Фриц – присматривать за «Рустерманом». Теодору выдали целую кучу ненужных инструкций по поводу орхидей.

Помощник управляющего в отеле «Черчилль» обналичил нам чек на десять тысяч десятками, двадцатками и сотнями. И я потратил добрый час на то, чтобы аккуратно их уложить в пояс, который купил в магазине Аберкромби.

И все бы ничего, но в последнюю минуту, когда Вульф уже стоял в пальто и шляпе, между нами вспыхнула ссора. Единственная за весь день. Я открыл ящик своего стола и вытащил «марли» 32-го калибра и две коробки с патронами.

– Ты этого не возьмешь, – заявил он.

– Естественно, возьму.

Я сунул пистолет в плечевую кобуру, а коробки – в карман.

– Разрешение у меня в бумажнике.

– Нет. Из-за него могут быть неприятности на таможне. Купишь пистолет в Бари. А этот оставь здесь.

Он был босс и мог приказывать.

– О’кей, – сказал я.

Вынул пистолет, положил его в ящик и уселся.

– Я не еду. Как вам известно, много лет назад я взял за правило не отправляться на дело, связанное с убийством, без пистолета. А это супердело. Я не собираюсь в чужой стране гоняться за убийцей вокруг этой вашей Черной горы с никуда не годной пушкой местного производства неизвестной мне системы.

– Вздор. – Он посмотрел на часы. – Пора ехать.

– Езжайте.

Молчание. Я положил ногу на ногу. Он сдался:

– Черт с тобой! Если бы я так не зависел от тебя, сделал бы все сам. Идем.

Я вернул «марли» в кобуру, а патроны – в карман. И мы вышли. Фриц и Теодор проводили нас на улицу, где за рулем седана уже сидел Сол. Вещи лежали в багажнике, и все заднее сиденье оказалось в распоряжении Вульфа. Глядя на физиономии Фрица и Теодора, можно было подумать, что мы уезжаем на фронт. Бедняги и в самом деле ничего не знали. Мы ввели в курс дела только Сола и Паркера.

В Айдлуайлде мы без помех проделали все формальности и сели в самолет. Я подумал, что Вульфу не повредит немного юмора, чтобы отвлечься от ужасов перелета, и пересказал забавную фразу, произнесенную кем-то позади нас, когда мы поднимались по трапу. «Боже мой, – прозвучало за нашей спиной, – они содрали с меня тридцать долларов за перевес багажа, а посмотрите только на этого типа!»

Видя, что хохма желаемого эффекта не произвела, я пристегнулся и оставил босса наедине с его страданиями.

Должен признать, он старался не показывать своих мук. Первую пару часов я вообще не видел его лица, потому что он таращился в иллюминатор на океан и облака. Когда нам подали еду, он послушно управился с фрикасе и салатом, без капризов и выкрутас. Потом я принес ему две бутылки пива. Он вежливо меня поблагодарил, и это был поступок.

Ведь он держался того убеждения, что все движущиеся части любой машины подвержены непредсказуемым прихотям. Если подобная дурь овладеет вдруг нашим самолетом, мы плюхнемся глухой ночью в пучину Атлантики.

На этой мысли я крепко заснул. А когда проснулся, часы показывали половину третьего, но было совсем светло, пахло жареным беконом, и в моем ухе звучал голос Вульфа:

– Я хочу есть. Мы летим, опережая время, и через час уже будем на месте.

– Вы спали?

– Немного. Я хочу завтракать.

Он съел четыре яйца, десять ломтиков бекона, три булочки и выпил три чашки кофе.

Я так и не увидел Лондон, потому что аэропорт находится за городом, а Джеффри Хичкок ждал нас у выхода. Мы не видели Хичкока с тех пор, как он был последний раз в Нью-Йорке, три года назад.

Он приветствовал нас очень сердечно для англичанина, пригласил к угловому столику в ресторане и заказал булочки, джем и чай. Сначала я хотел воздержаться, но потом подумал: какого черта, должен же я привыкать к чудн́ой иностранной пище, и не стал отказываться.

Хичкок вынул из кармана конверт:

– Здесь ваши билеты на самолет до Рима. Он улетает через сорок минут, в двадцать минут десятого, и прилетает в три часа по римскому времени. Поскольку ваш багаж перевезут прямо на борт, здешняя таможня вас не побеспокоит. У нас есть полчаса. Этого хватит?

– С избытком.

Вульф намазал джем на булочку.

– В основном меня интересует Телезио. Тридцать лет назад, будучи мальчишкой, я бы доверил ему свою жизнь. Могу ли я доверять ему теперь?

– Не знаю.

– Мне надо знать, – резко сказал Вульф.

– Конечно надо.

Хичкок вытер салфеткой тонкие бледные губы.

– Но в наши дни человек, которому вы можете довериться заочно, редкая птица. Скажу только, что имел с ним дело вот уже восемь лет и доволен. Боден знает его намного дольше, со времен Муссолини, и ручается за него. Если у вас…

Хриплый металлический голос из громкоговорителя, предположительно женский, сотряс воздух. Он вещал что-то срочное. Когда трубные звуки смолкли, я спросил Хичкока, о чем речь. Он ответил, что пассажиров девятичасового рейса на Каир просят срочно собраться у выхода номер семь.

– Да, – кивнул я, – мне так и показалось, что я расслышал слово «Каир». На каком языке она говорила?

– На английском.

– Прошу прощения, – извинился я и глотнул чая.

– Я говорил, – обратился он к Вульфу, – что если вам нужно кому-то довериться, то вряд ли на этом берегу вы найдете кого-нибудь надежнее Телезио. Можете мне поверить. Я человек очень осторожный.

– Что ж, вряд ли мне стоило рассчитывать на лучшее, – проворчал Вульф. – Еще вопрос: как обстоят дела с перелетом из Рима до Бари?

– Ах, это… – Хичкок прокашлялся. – Самолет арендован и должен быть в полной готовности.

Он вынул из кармана потертый кожаный бумажник, порылся в нем и вынул листок бумаги.

– Вас встретят по приезде. Но если случится накладка, позвоните по этому телефону.

Хичкок передал бумагу.

– Это будет стоить восемьдесят долларов. Вы можете рассчитываться американской валютой. Мой контрагент в Риме Джузеппе Дрого – неплохой человек, по римским меркам, но своего не упустит. Возможно, он попытается извлечь личную пользу из контакта со знаменитым коллегой. Не сомневаюсь, что ваше имя ему известно. Теперь, если с Римом все, я снимаю с себя ответственность.

Вульф не выглядел польщенным, что свидетельствовало, насколько он сосредоточен на поездке. Любой человек, обладающий хотя бы десятой частью его самомнения, напыжился бы и раздулся, как индюк, узнав, что слава о нем докатилась до Рима.

Немного позже громкоговоритель объявил, по-видимому на английском, посадку на самолет до Рима. Хичкок проводил нас к выходу и подождал взлета. Когда мы выруливали на взлетную полосу, Вульф помахал ему на прощание.

Босс снова занял место у окна, и мне пришлось вытягивать шею, чтобы впервые в жизни увидеть Европу.

День был погожий, солнечный. На коленях у меня лежала карта. И после того как мы пересекли пролив Па-де-Кале, мне было очень интересно посмотреть на Брюссель, остающийся слева, Париж справа, Цюрих слева, Женеву справа, Милан слева и Геную справа. Я легко узнал Альпы и увидел Берн. К сожалению, прошляпил Флоренцию.

Пролетая над Апеннинами, мы попали в воздушную яму и падали милю или около того, пока не выровняли курс, что в общем-то достаточно неприятно. Некоторые пассажиры выразили неудовольствие, но не Вульф. Он только закрыл глаза и сжал губы. После такой встряски я счел нужным заметить:

– И ничего страшного. Вот когда я летел на Западное побережье и мы оказались над Скалистыми горами…

– Заткнись, – проворчал он.

Итак, я пропустил Флоренцию. Мы приземлились в римском аэропорту в три часа пополудни. Стоял приятный, теплый воскресный день, но в ту минуту, когда мы спустились по трапу и направились к зданию аэровокзала, наши с Вульфом отношения изменились кардинальным образом, и не к лучшему.

Всю мою жизнь я легко осваивался в новой обстановке. Для этого мне достаточно было посмотреть на указатели или, в крайнем случае, расспросить какого-нибудь местного жителя. Теперь я пропал. Ни вывески, ни обращение к аборигенам меня бы не спасли. Я остановился и посмотрел на Вульфа.

– Сюда, – проинформировал он, – на таможню.

Самые основы наших взаимоотношений были нарушены, и мне это не понравилось. Я покорно встал рядом с Вульфом у стола и внимал звукам, которыми он обменивался с басовитым блондином. Причем мое личное участие в их милой беседе ограничилось тем, что я протянул паспорт, когда меня попросили об этом по-английски.

Оказавшись возле стойки в другой комнате вместе с боссом, который на сей раз обменивался любезностями с черноволосым тенором, я, признаюсь, сыграл более важную роль: мне доверили открыть чемоданы и закрыть их по окончании таможенного досмотра.

И опять полились незнакомые звуки, обращенные к красной фуражке с усами, которая передала наши вещи синей фуражке.

Затем нас приветствовал толстый синьор в зеленом костюме с красной гвоздикой в петлице. Вульф любезно сообщил мне, что толстяка зовут Дрого и что частный самолет на Бари ждет нас. Только я собрался поблагодарить за то, что меня наконец заметили, как к нам подошел холеный молодой человек, похожий на студента и одетый так, будто он собрался на свадьбу или похороны. Этот, слава богу, обратился к боссу на хорошем американском языке:

– Мистер Ниро Вульф?

Мой работодатель вытаращился на него:

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

Молодой человек любезно улыбнулся:

– Я Ричард Кортни, из посольства. Мы подумали, что вам может понадобиться помощь, и были бы рады предложить свои услуги. Можем ли мы чем-то помочь?

– Нет, спасибо.

– Вы долго пробудете в Риме?

– Не знаю. А вам непременно надо это знать?

– Нет-нет. – Он запнулся. – Мы не собираемся вмешиваться в ваши дела. Просто дайте нам знать, если вам понадобится какая-нибудь информация или содействие.

– Непременно, мистер Кортни.

– Да уж пожалуйста. И я надеюсь, вы не будете возражать…

Он вынул из внутреннего нагрудного кармана своего безупречного пиджака, явно купленного не в магазине готовой одежды, маленькую черную книжку и ручку.

– Мне бы очень хотелось иметь ваш автограф.

Кортни открыл книжку и протянул ее Вульфу.

– Это возможно?

Вульф расписался. Лощеный молодой человек студенческой наружности поблагодарил его, настойчиво повторил просьбу обращаться в посольство при первой необходимости, одарил всех, включая Дрого и меня, благовоспитанной улыбкой и ушел.

– Вас проверяют? – спросил я у Вульфа.

– Сомневаюсь. Зачем?

Он что-то сказал Дрого и синей фуражке, и мы двинулись вперед. Причем Дрого возглавлял шествие, а синяя фуражка с вещами замыкала его.

После прогулки по бетону, а затем по гравию странного цвета, какого я никогда не видел, мы подошли к ангару, перед которым стоял маленький голубой самолетик. По сравнению с тем, на котором мы пересекали Европу, он выглядел игрушечным.

Вульф постоял, сердито глядя на него, затем повернулся к Дрого и что-то произнес. Он говорил все громче и горячей, затем слегка поостыл и в конце концов велел мне заплатить девяносто долларов.

– Хичкок сказал – восемьдесят, – возразил я.

– Этот запросил сто десять. Что касается платы вперед, тут я его понимаю. Когда мы вылезем из этой штуковины, возможно, будем вообще не в состоянии заплатить. Дай ему девяносто долларов.

Я заплатил. Затем получил указание дать доллар синей фуражке, что и сделал, после того как она передала наш багаж пилоту. Потом подержал приставную лестницу, пока Вульф загружался в самолет. Затем и сам залез в воздушное судно. Там имелись места для четырех пассажиров, но не статей Вульфа.

Наконец пилот занял свое место у штурвала, и мы покатили на взлетную полосу. Я бы предпочел не прощаться с Дрого, который вытянул из нас обманным путем лишние деньги, но ради поддержания нашего имиджа в глазах общества помахал ему рукой.

Полет на небольшой высоте над Вольскими холмами (если интересуют подробности – смотри карту) в самолете объемом в пинту не располагает к дружеской беседе, но до Бари оставалось только девяносто минут, и требовалось прояснить кое-что безотлагательно. Я нагнулся к Вульфу и прокричал, перекрывая шум двигателя:

– У меня вопрос!

Он повернулся ко мне. Лицо его было мрачным. Я наклонился ближе к его уху:

– Я насчет общения с туземцами. На скольких языках вы говорите?

Он задумался.

– На восьми.

– А я – на одном. И понимаю только один. Для меня это все несколько усложняет. И я не смогу с оптимизмом смотреть в будущее, если вы не согласитесь на одно условие. Я не могу требовать, чтобы вы переводили мне все подряд, но вам придется делать это при первой же возможности. Я постараюсь быть благоразумным, но если уж прошу, значит, так нужно. В противном случае я могу вернуться в Рим на этой штуковине.

Он стиснул зубы:

– Место для ультиматума выбрано идеально.

– Великолепно! С таким же успехом вы могли бы взять с собой куклу. Я же обещал, что постараюсь быть благоразумным. И потом, я столько лет вам докладывал, что могу рассчитывать на ответную любезность.

– Ладно. Я подчиняюсь.

– Мне нужно быть в курсе дела.

– Я же сказал, что подчиняюсь.

– Тогда давайте начнем. Что сказал Дрого насчет встречи с Телезио?

– Ничего. Дрого знал только, что мне нужен самолет, чтобы добраться до Бари.

– Телезио будет встречать нас в аэропорту?

– Нет. Он не знает, что мы прилетаем. Я сначала хотел расспросить о нем Хичкока. В тысяча девятьсот двадцать первом Телезио убил двух фашистов, которые загнали меня в угол.

– Убил? Чем?

– Ножом.

– В Бари?

– Да.

– Я думал, вы черногорец. Что вы делали в Италии?

– В те времена я был легок на подъем. Послушай, я принял твой ультиматум, но вовсе не собираюсь давать тебе отчет о том, что делал в молодости. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

– Как мы будем действовать в Бари?

– Не знаю. Раньше там не было аэропорта. Поэтому я понятия не имею, где он находится. Посмотрим.

Он отвернул голову к окну, а через минуту снова повернулся ко мне:

– Кажется, мы летим над Беневенто. Спроси у пилота.

– Не могу, черт возьми! Я не могу никого ни о чем спросить. Спросите сами.

Он пропустил мое предложение мимо ушей.

– Это, должно быть, Беневенто. Взгляни на него. Римляне разбили здесь самнитов в триста двенадцатом году до нашей эры.

Он пускал пыль в глаза, и я это оценил. Всего лишь два дня назад я поставил бы десять против одного, что в самолете Вульф не сможет вспомнить вообще ни одной даты. А тут он болтал про то, что было двадцать два века назад.

Я повернулся к окну, чтобы взглянуть на Беневенто. Вскоре впереди и слева взгляду моему открылось море и я познакомился с Адриатикой. Мы снижались, и я любовался тем, как вода блестит и переливается на солнце.

А затем появился Бари. Часть его, беспорядочно разбросанная по вдающейся в море косе, судя по всему, не имела улиц, а другая, тянувшаяся вдоль берега к югу от косы, равномерно рассекалась прямыми улицами, почти как в центре Манхэттена, только без Бродвея. Самолет приземлился.

Глава пятая

А теперь, пожалуйста, вспомните предупреждение, с которого я начал. Как уже упоминалось, самые важные события излагаются здесь со слов Вульфа.

Итак, было пять часов вечера апрельского воскресенья, Вербного воскресенья. Конечно, наш самолет прилетел вне расписания, и Бари не был столицей, но при всем том во мне теплилась надежда увидеть признаки жизни в аэропорту. Но нет. Он как будто вымер.

Конечно, кто-то находился на контрольной вышке и в маленьком здании, куда вошел пилот, вероятно доложить о прибытии, но и только, за исключением трех мальчиков, кидавшихся камнями в кошку.

Вульф узнал у них, где находится телефон, и пошел позвонить. Я караулил вещи и наблюдал за маленькими паршивцами. Коммунисты, должно быть, решил я, раз обижают кошку в Вербное воскресенье. Потом я вспомнил, где нахожусь, и подумал, что с таким же успехом эти огольцы могут быть юными фашистами.

Вернулся Вульф и сообщил:

– Я дозвонился до Телезио. Он сказал, что охранник, дежурящий перед зданием, знает его и не должен видеть нас вместе. Телезио дал мне номер телефона. Я позвонил и договорился, чтобы за нами прислали машину, которая отвезет нас на встречу с ним.

– Хорошо, сэр. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к такому положению вещей. Может быть, года хватит. Давайте уйдем отсюда, чтобы не торчать на солнце.

Деревянная скамья в зале ожидания была не слишком удобной, но, думаю, вовсе не поэтому через несколько минут Вульф встал и вышел. Проделав четыре тысячи миль и сменив три самолета, он не мог усидеть на месте.

Невероятно, но факт: я сидел в помещении, а он был на ногах и снаружи. Может быть, места, где прошла его молодость, неожиданно сделали Вульфа ребячливым. Но, подумав, я решил, что едва ли.

В конце концов он появился и сделал мне знак рукой. Я поднял вещи и вышел.

Нас ждала длинная черная блестящая «лянча» с водителем в красивой серой форме, отделанной зеленым. Здесь было достаточно места и для багажа, и для нас. Когда мы тронулись, Вульф дотянулся до ремня безопасности и вцепился в него, вернувшись к своему обычному состоянию.

С площади мы повернули на гладкую асфальтированную дорогу, и «лянча» понеслась, совершенно бесшумно. Стрелка спидометра скользнула к восьмидесяти, девяноста, перевалила за сто. И только тогда я с запозданием сообразил, что он отмеряет километры, а не мили. Все равно это была классная машина.

Вскоре домов стало больше. Дорога перешла в улицу, а затем в проспект. Мы повернули направо, где движение сделалось интенсивнее, совершили еще два поворота и остановились у тротуара напротив сооружения, напоминающего железнодорожную станцию. Вульф поговорил с водителем и обратился ко мне:

– Он просит четыре тысячи лир. Дай ему восемь долларов.

Я мысленно произвел подсчет, пока доставал бумажник, нашел его правильным и протянул деньги шоферу. Чаевые были явно приемлемыми, судя по тому, что водитель придержал Вульфу дверь и помог мне вынуть багаж. Затем он сел в машину и уехал.

Я хотел спросить у Вульфа, не станция ли это, но не смог. Он напряженно следил за чем-то и, определив направление его взгляда, я понял, что он наблюдает за «лянчей». Едва она завернула за угол и скрылась из виду, как он заговорил:

– Нам надо пройти пятьсот ярдов.

Я поднял вещи:

– Andiamo[11].

– Где, черт возьми, ты этого набрался?

– В опере, куда меня таскала Лили Роуэн. Хор не уходит со сцены, не спев этого слова.

Мы пошли рядом, но вскоре тротуар сузился, и я пропустил его вперед, а сам с вещами плелся сзади. Не знаю, может быть, он в молодости измерил шагами эту дорогу, которая состояла из трех прямых участков и трех поворотов, но если так, то, значит, память его подвела. Мы прошли больше полумили, и чем дальше, тем тяжелее становились вещи.

После третьего поворота на улицу, которая была ́уже всех предыдущих, мы увидели припаркованную машину и человека, стоявшего возле него. Когда мы подошли, он сурово уставился на Вульфа. Тот остановился прямо против него и позвал:

– Паоло.

– Нет. – Мужчина явно не верил своим глазам. – Боже, это правда. Садитесь.

Он открыл дверь автомобиля.

Его маленький двухдверный «фиат» мог бы служить прицепом к «лянче». И все же каким-то чудом мы втиснулись в него: я с вещами уместился сзади, а Вульф с Телезио заняли передние сиденья.

Пока машина ехала по узкой улице, Телезио то и дело поворачивал голову к Вульфу, и я мог как следует рассмотреть его. В Нью-Йорке полно таких, как он: с жесткими густыми волосами, большей частью седыми, смуглой грубой кожей, быстрыми черными глазами и большим ртом, словно всегда готовым к улыбке.

Он выстреливал в Вульфа вопросами, но тот не спешил отвечать, за что я не мог упрекнуть своего босса. Мне хотелось удостовериться, что Телезио можно верить как брату. Между тем меньше чем через милю стало ясно, что ему нельзя доверять как водителю.

Судя по всему, он был твердо убежден, что все возникающие на его пути препятствия, одушевленные и нет, должны исчезнуть, прежде чем он до них доберется. А когда одно из них все же не успело вовремя увернуться и Телезио почти столкнулся с ним, это его как будто даже развеселило.

Когда мы наконец достигли цели, я вылез из машины и обошел ее, чтобы взглянуть на крылья. Ни царапины, ни вмятины. Таких водителей один на миллион, подумал я, и слава богу.

Пункт назначения представлял собой маленький двухэтажный оштукатуренный дом, позади которого находился двор, огороженный с трех сторон забором, с цветником и маленьким бассейном.

– Дом не мой, – сказал Телезио. – Моего друга, который уехал. У меня дом в старом городе, где вы были бы слишком заметны.

На самом деле эту фразу мне перевели спустя два часа, но я стараюсь передавать события в том порядке, в котором они происходили. Только это позволит вам получить о них четкое представление.

Телезио настоял на том, чтобы самому внести вещи, хотя ему и пришлось их поставить, когда он открывал дверь ключом. В небольшом квадратном холле он взял наши пальто и шляпы, повесил их и провел нас в большую комнату. Здесь все было выдержано в розовых тонах, и одного взгляда на мебель и другие предметы хватало, чтобы понять, какого пола его друг. По крайней мере, мне так показалось.

Вульф оглянулся в поисках подходящего кресла, не нашел его и сел на кушетку. Телезио исчез и вернулся с подносом, на котором красовались бутылка вина, стаканы и вазочка с миндалем. Он наполнил стаканы до краев и провозгласил тост.

– За Иво и Гарибальди! – воскликнул он.

Они с Вульфом отпили половину, и я последовал их примеру. Вульф снова поднял свой стакан:

– В ответ можно сказать только одно: за Гарибальди и Иво!

Мы осушили стаканы. Я нашел себе удобный стул. Около часа они говорили, пили вино и грызли миндаль. Передавая мне позже их разговор, Вульф сказал, что первый час они предавались воспоминаниям, не относящимся к делу, о чем свидетельствовал сам тон их беседы. Потребовалась вторая бутылка вина и вторая вазочка с миндалем. К делу они вернулись после того, как Телезио поднял стакан и произнес:

– За твою маленькую дочь Карлу! За женщину столь же смелую, сколь и прекрасную!

Они выпили. Вульф поставил стакан и заговорил совсем другим тоном:

– Расскажи мне о ней. Ты видел ее убитой?

Телезио покачал головой:

– Нет, я видел ее живой. Однажды она явилась ко мне и попросила помочь ей переправиться на тот берег. Я знал о ней от Марко. И конечно, она знала все обо мне. Я пытался объяснить ей, что это не женское дело, но она ничего не хотела слушать. Сказала, раз Марко погиб, она должна увидеть людей с того берега и решить, чт́о делать дальше. Я привел к ней Гвидо, и она ему очень много заплатила, чтобы он перевез ее на тот берег. В тот же день она уехала. Я старался…

– Ты знаешь, как она добиралась сюда из Нью-Йорка?

– Да. Она сказала мне, что нанялась стюардессой на пароход до Неаполя. Это не так уж сложно, когда имеешь связи. А из Неаполя доехала сюда на машине. Я пытался позвонить тебе до ее отъезда, но возникли трудности. Когда я дозвонился, она уже уехала с Гвидо. Вот и все, что я могу тебе сказать. Гвидо вернулся через четыре дня. Он пришел ко мне рано утром вместе с одним из тех – Йосипом Пашичем. Ты знаешь его?

– Нет.

– Действительно, он слишком молод, чтобы ты его помнил. Пашич передал сообщение от Данило Вукчича, племянника Марко. В сообщении говорилось, что я должен тебе позвонить и сказать: «Человек, которого вы ищете, находится в окрестностях горы». Я знал, что тебя будут интересовать подробности, и постарался их выспросить. Но Йосип ничего мне больше не сказал. Он знает меня не так хорошо, как другие, те, кто постарше. Поэтому больше я ничего не смог выяснить. Естественно, я подумал, что там находится человек, убивший Марко. А ты?

– Тоже.

– Тогда почему ты не приехал?

– Хотел получить что-нибудь подоходчивее криптограммы.

– Я тебя помню другим, ты постарел, да и я тоже. Ты стал слишком толстым. Тебе нужно больше двигаться. Впрочем, я не удивлен. Марко рассказывал мне о тебе и даже привез фотографию. Во всяком случае, сейчас ты здесь, а твоя дочь умерла. Я не понимаю, как тебе удалось так скоро сюда добраться. Я позвонил тебе в пятницу, прошло всего сорок восемь часов. Йосип приплывал снова, но на этот раз без Гвидо, на другом судне и с другим посланием от Данило. Я должен был сообщить тебе, что твоя дочь умерла насильственной смертью в окрестностях горы. И опять это было все, что он сказал. Если бы я знал, что ты приедешь, постарался бы задержать его, но сейчас он уже уехал отсюда. В любом случае ты, наверное, захочешь сам увидеть Данило. Мы пошлем за ним Гвидо. Данило доверяет только Гвидо. Он может быть здесь, скорее всего, во вторник ночью. Тогда рано утром в среду вы сможете увидеться с ним здесь. Марко тоже пользовался этим домом. Я думаю, что на самом деле он заплатил за это вино и не хотел бы, чтобы мы его экономили. Бутылка пуста, это не дело.

Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с другой, уже откупоренной. Наполнив стакан Вульфа, он повернулся ко мне. Я бы предпочел пропустить, но выражение, которое приняло его лицо, когда я отказался в первый раз, не оставляло сомнений: человек, который воздерживается от вина, не вызывает у него доверия. Поэтому я взял стакан с вином и горсть миндаля.

– Это неплохое место, – сказал он Вульфу. – Даже для тебя, привыкшего к роскоши. Марко предпочитал готовить сам, но я завтра могу найти стряпуху.

– Не нужно, – отказался Вульф. – Я уезжаю.

Телезио возразил:

– Нет. Ты не должен.

– Напротив, я должен. Где мы можем найти Гвидо?

Телезио сел:

– Ты что, серьезно?

– Да. Я еду.

– Как и в каком качестве?

– В своем собственном. Искать человека, который убил Марко. Я не могу легально попасть в Югославию, но какое это имеет значение среди тамошних скал и ущелий?

– Большое. Самое худшее, что может сделать с Ниро Вульфом Белград, это выслать его. Но скалы и ущелья – это тебе не Белград. И они не те, какими ты их помнишь. Например, там, у горы, находится убежище головорезов Тито, а через границу – албанских бандитов, которыми управляют русские. Они смогли убить Марко в далекой Америке. Они убили твою дочь через несколько часов после того, как она ступила на берег. Возможно, она была неосторожна. Но то, что задумал ты – появиться среди них в собственном обличье, – еще неосторожнее. Если хочешь совершить самоубийство, я достану тебе нож или ружье – что больше нравится. Это избавит тебя от необходимости переправляться через наше прекрасное море, которое, как ты знаешь, частенько бывает свирепым. Вот скажи мне, я трус?

– Нет.

– Я не трус. Я очень смелый человек. Иногда сам поражаюсь, сколько во мне отваги. Но ничто не заставит меня, такого как я есть, появиться днем или ночью между Цетине и Скутари. В особенности к востоку, где граница проходит через горы. Был ли Марко трусом?

– Нет.

– Это правда. Но он никогда даже не помышлял о том, чтобы самому разворошить гнездо предателей. – Телезио пожал плечами. – Это все, что я хотел сказать. К сожалению, тебя не будет в живых, чтобы подтвердить мою правоту.

Он поднял свой стакан и осушил его.

Вульф посмотрел на меня, чтобы увидеть мою реакцию, но сообразил, что я ничего не понимаю, и тяжело вздохнул.

– Все это очень хорошо, – сказал он Телезио, – но я не могу охотиться за убийцей с другого берега Адриатического моря. И теперь, забравшись так далеко, я не собираюсь возвращаться домой. Мне надо подумать и обсудить все с мистером Гудвином. В любом случае мне нужен этот Гвидо. Как его фамилия?

– Гвидо Баттиста.

– Он лучше всех?

– Да. Я не хочу сказать, что он святой. Если составлять список святых, которых сегодня можно найти в округе, не наберешь и вот столько. – Телезио показал кончик мизинца.

– Ты можешь привести его сюда?

– Да, но на это уйдет время. Сегодня Вербное воскресенье.

Телезио встал.

– Если вы голодны, кухня в порядке и в буфете кое-что найдется. Вино есть, но нет пива. Марко рассказывал мне о твоем пристрастии к пиву, которое я не одобряю. Если зазвонит телефон, подними трубку. Я заговорю первым, но коли в трубке молчат, то и ты помалкивай. Никто не должен сюда прийти. Прежде чем включить свет, плотно задерните занавески. О вашем приезде в Бари никому не известно, однако они достали Марко в Нью-Йорке. Моему другу не доставило бы удовольствия увидеть кровь на этом прекрасном розовом ковре. – Вдруг он засмеялся, буквально рычал от смеха. – Особенно в таком количестве. Я найду Гвидо.

Он ушел. Хлопнула наружная дверь, а затем заработал мотор «фиата», Телезио развернулся во дворе и выехал на улицу.

Я посмотрел на Вульфа.

– Занятно, – горько сказал я.

Он меня не слышал. Глаза его были закрыты. Он не мог удобно откинуться на кушетке, поэтому наклонился вперед.

– Я знаю, вы что-то обдумываете, – не отставал я. – А мне и обдумывать нечего. Сижу тут как последний дурак. Вы столько лет учили меня докладывать обо всем слово в слово. Я бы оценил, если бы сейчас вы преподали мне урок.

Он поднял голову и открыл глаза.

– Мы попали в неприятное положение.

– Ну да, уже месяц как. Мне нужно знать, о чем говорил Телезио, с самого начала.

– Не имеет смысла. Около часа мы просто болтали…

– Хорошо, это может подождать. Тогда начните с того места, когда он поднял тост за Карлу.

Вульф так и сделал. Пару раз я заподозрил, что он что-то пропускает, и обращал на это его внимание, но в целом счел пересказ приемлемым. Закончив, он взял стакан и выпил. Я откинул голову назад и посмотрел на него свысока:

– Учитывая выпитое, я, может, буду выражать свои мысли не очень четко, но, похоже, у нас три варианта. Первый: остаться здесь и никуда не ехать. Второй: вернуться домой и все забыть. И последний: отправиться в Черногорию, чтобы нас убили. Никогда не встречал менее привлекательного выбора.

– Я тоже.

Он поставил стакан и вынул часы из жилетного кармана.

– Сейчас половина восьмого, и я голоден, Пойду посмотрю, чт́о есть на кухне.

Вульф поднялся и вышел в ту же дверь, которой пользовался Телезио, когда ходил за вином и миндалем. Я пошел за ним.

Конечно, эта кухня никак не отвечала канонам поваренной книги «Спутник домохозяйки» или журнала «Домоводство», но там была электрическая плита с четырьмя конфорками, а кастрюли и сковородки, висевшие на крючках, блистали чистотой.

Вульф открыл дверцы буфета, ворча что-то себе под нос о консервных банках и цивилизации. Я спросил, нужна ли ему помощь. Он отказался.

Поэтому я ушел, прихватив свою сумку, чтобы привести себя в порядок, но сообразил, что не знаю, где ванная. Она оказалась наверху, однако из крана текла только холодная вода. Возможно, аппарат, стоявший в углу, был водогреем, но прикрепленная к нему инструкция требовала знания кучи слов. Вместо того чтобы позвать Вульфа и расшифровать ее, я предпочел обойтись без горячей воды. Вилка моей электробритвы не подходила к розетке, но даже если бы и подходила, я не знал, какое в здешней сети напряжение, поэтому воспользовался безопасной бритвой.

Когда я спустился вниз, в комнате было темно, но я задернул занавески, прежде чем включить свет. На кухне я нашел Вульфа, который, закатав рукава, стряпал при ярком свете лампы и открытом окне. Пришлось влезть на стул, чтобы задернуть занавески, но предварительно я не удержался и сделал ему внушение.

Мы ели на кухне за маленьким столом. Молока, конечно, не было. И Вульф сказал, что не советует пить воду из крана, но я рискнул. Сам он пил вино. В меню было только одно блюдо, которое он накладывал из кастрюли.

Попробовав его стряпню, я спросил, что это такое.

Он ответил, что это паста тальярини с соусом из анчоусов, томатов, чеснока, оливкового масла и перца, которые он нашел в буфете, а также базилика и петрушки, растущих в саду, и сыра пекорино романо, обнаруженного им в погребе[12].

Я поинтересовался, как он нашел погреб, а он ответил – случайно, вспомнил местные обычаи. На самом деле он так и раздувался от гордости. И надо сказать, накладывая себе третью порцию, я был готов согласиться, что он имеет на это право.

Пока я мыл посуду и прибирал на кухне, Вульф поднялся наверх со своей сумкой. Вновь спустившись в комнату, он остановился и осмотрелся с тайной надеждой, что в его отсутствие кто-нибудь притащил кресло подходящего размера, но, не обнаружив такового, подошел к кушетке, сел и вздохнул так глубоко, что, должно быть, потревожил пасту, которую только что ел.

– Все решено? – спросил я.

– Да.

– Хорошо. Какой же из трех вариантов мы выбираем?

– Никакой. Я еду в Черногорию, но под чужим именем. Теперь меня зовут Тоне Стара, я родом из Галичника. Ты никогда не слышал про Галичник?

– Вы очень догадливы.

– Это деревня высоко в горах, на границе с Сербией и Албанией, с югославской стороны. В сорока милях к юго-востоку от Цетине и Черной горы. Она известна тем, что одиннадцать месяцев в году в ней живут одни женщины. Мужчин нет совсем, кроме глубоких стариков и маленьких мальчиков. И так было веками. Когда пятьсот лет тому назад турки захватили Сербию, ремесленники из долин поднялись в горы со своими семьями, думая, что турки будут вскоре изгнаны. Но турки остались. Прошли годы, и беженцы, построившие деревню на скалах и назвавшие ее Галичник, поняли, сколь безнадежно их существование на бесплодных склонах. Некоторые мужчины, искусные мастера, стали уходить на заработки в другие земли и работали там б́ольшую часть года. Но всегда в июле они возвращались домой, чтобы провести месяц с женами и детьми. Так поступали все мужчины из Галичника на протяжении пяти веков. Каменщики и каменотесы из Галичника работали на строительстве Эскориала в Испании и дворцов Версаля. Они строили храм мормонов в Юте, замок Фронтенак в Квебеке, Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке, Днепрогэс в России. – Он сложил руки. – Итак, я – Тоне Стара из Галичника. Один из немногих, кто не вернулся однажды в июле. Много лет назад. Я сменил немало мест, включая Соединенные Штаты, но в конце концов затосковал по дому. Мне стало интересно, что же случилось с моей родиной, деревней Галичник, затерявшейся между титовской Югославией и русской марионеткой Албанией. Мною овладело желание увидеть и узнать, и вот я вернулся. Однако в Галичнике я не нашел ответа на свой вопрос. Там не было мужчин, а напуганные женщины отнеслись ко мне с недоверием. Не сказали даже, где находятся их мужья. Я хотел это узнать и рассудить, за кем правда: за Тито, или за русскими, или же за теми, кто называет себя борцами за свободу. Я проделал путь на север через горы, тяжелый путь по горам. И вот теперь я здесь, в Черногории, и намерен выяснить, кто прав и достоин моего рукопожатия. Я отстаиваю свое право задавать вопросы, чтобы принять чью-то сторону.

– Ну-ну. – Его пламенная речь не вызвала у меня энтузиазма. – Это не для меня. Я так не смогу.

– Знаю, что не сможешь. Тебя зовут Алекс. Это в том случае, если ты идешь со мной. Существует много причин, по которым тебе лучше остаться здесь, но к черту их! Мы слишком давно и тесно связаны. Я слишком завишу от тебя. Однако решение за тобой. Я не имею права подвергать тебя смертельной опасности и вовлекать в ситуацию с неопределенным исходом.

– Да. Мне не очень нравится мое новое имя. Почему, собственно, Алекс?

– Мы можем выбрать другое. Может быть, риска было бы меньше, если бы мы оставили тебе твое собственное имя, Арчи, но следует проявлять осмотрительность. Ты мой сын, родившийся в Соединенных Штатах. Я должен просить тебя принять это допущение, потому что иначе никак нельзя объяснить, чего ради я привез тебя в Галичник. Ты мой единственный ребенок. Твоя мать умерла, когда ты был маленьким. Это уменьшит подозрения, если мы встретим кого-нибудь, кто говорит по-английски. До недавнего времени я подавлял в себе тоску по родине, поэтому не научил тебя сербохорватскому языку и сербским обычаям. Сначала, пока готовил ужин, я решил выдать тебя за глухонемого, но потом передумал. Это создаст больше трудностей, чем разрешит.

– А что, недурная идея, – оживился я. – Почему бы и нет? Я же по сути и есть глухонемой.

– Нет. Кто-нибудь может услышать, как мы разговариваем.

– Пожалуй, – неохотно уступил я. – Не возражал бы в это поиграть, но считаю, что вы правы. Итак, мы собираемся в Галичник?

– Слава богу, нет. Было время, когда я шутя отмахивал шестьдесят километров по этим горам, но сейчас вряд ли на это решусь. Мы отправимся в одно знакомое мне место или, если там что-то не так, туда, куда Паоло…

Зазвонил телефон. Я машинально вскочил, но тут же осознал всю свою никчемность и стал ждать, пока Вульф сам подойдет и снимет трубку. Через минуту он заговорил. Значит, на проводе был Телезио. После короткого разговора Вульф повесил трубку и повернулся ко мне:

– Это Паоло. Он ждал, когда Гвидо вернется из плавания. Говорит, что ожидание может затянуться до полуночи или даже дольше. Я сообщил ему, что мы составили план, который хотим обсудить с ним. Он сейчас приедет.

Я сел.

– Так, что касается моего имени…

Глава шестая

Суда бывают разные. Этим словом называют, например, «Куин Элизабет»[13]. А еще ту утлую посудину, на которой погожим августовским днем я на спор прокатил по озеру в Центральном парке Лили Роуэн, возлежавшую на корме. Лоханка Гвидо Баттисты, выбранная нами для путешествия через Адриатику, занимала промежуточное положение между ними, ближе к парковой скорлупке, нежели к царственному лайнеру.

В длину она достигала всего двенадцати метров, то есть тридцати девяти футов. И ее явно не мыли с тех самых пор, как римляне ввозили в ней контрабандой пряности из Леванта. При всем том она имела современный двигатель и гребной винт. Тем не менее все то время, что длилось наше плавание, я пытался представить, где на такой посудине размещались скамьи для галерных гребцов, но эта задача оказалась мне не по силам.

Мы отчалили в понедельник, в три часа пополудни, чтобы подойти к противоположному берегу в полночь или чуть позже. Это представлялось мне вполне возможным, пока я не увидел «Чиспадану», как называлось старушка. Мысль о том, что архаичное сооружение способно преодолеть сто семьдесят миль в открытом море за девять часов, выглядела такой фантастичной, что я буквально онемел и даже не попытался заговорить. Тем не менее все путешествие заняло девять часов двадцать минут.

Мы с Вульфом сами не вылезали из нашего оштукатуренного убежища, но Телезио пришлось изрядно помотаться и ночью, и днем.

Прослушав план Вульфа, возразив по ряду пунктов и в конце концов согласившись, потому что Вульф упрямо стоял на своем, он уехал за Гвидо и привез его. А когда Вульф договорился с моряком, отбыл вместе с этим последним.

В понедельник, еще до полудня, Телезио вернулся с вещами. Мне он принес на выбор четыре пары брюк, три свитера, четыре куртки, кучу рубашек и пять пар ботинок и примерно тот же набор доставил для Вульфа. Все вещи, за исключением обуви, были не новые, но чистые и целые.

Я примерил их – в основном желая убедиться, что они подходят по размеру, и не обращая внимания на цвет – и в итоге остановил свой выбор на синей рубашке, каштановом свитере, темно-зеленой куртке и светлых брюках. Вульф, облаченный в желтое, коричневое и темно-синее, выглядел еще живописнее.

Рюкзаки были старые и грязные, но мы их выстирали и начали упаковывать вещи. Поначалу у меня случился перебор с нижним бельем. Пришлось пойти на попятный и начать все сызнова. Покатываясь со смеху, Телезио дал мне разумный совет: выкинуть все нижнее белье, ограничиться двумя парами носков и забрать весь шоколад. Вульф перевел мне его слова, совет одобрил и сам ему последовал.

Я ожидал новой ссоры из-за оружия, но получилось ровно наоборот. Мне не только было разрешено взять с собой «марли», но я еще получил в придачу «кольт» З8-го калибра, который выглядел как новенький, и пятьдесят патронов к нему. Я попробовал засунуть его в карман куртки, но револьвер был слишком тяжелым, и я пристроил его на бедре.

Кроме того, мне предложили восьмидюймовый нож, блестящий и острый, но я не согласился. Телезио и Вульф настаивали, утверждая, что бывают ситуации, когда нож полезней пистолета, однако я сказал, что скорее проткну им себя, чем противника.

– Если нож так нужен, – заявил я Вульфу, – что же вы не возьмете его себе?

– Я беру два, – ответил он и показал.

Один, в чехле, он засунул за пояс, а второй, покороче, привязал к левой ноге пониже колена.

Тут я стал лучше представлять, на какое дело мы собрались. Насколько я знаю Вульфа, он никогда не носил другого ножа, кроме маленького перочинного, сделанного из золота.

Ситуация еще больше прояснилась, после того как Телезио вынул из кармана две маленькие пластиковые трубочки и протянул одну Вульфу, а другую мне. Вульф нахмурился и что-то спросил, они заспорили.

Вульф обернулся ко мне:

– Он говорит, что в трубочке находится капсула с «колыбельной песенкой» – так они в шутку называют цианистый калий. Он сказал – на крайний случай. Я ответил, что нам это не нужно. А он рассказал, что в прошлом месяце несколько албанцев, агентов русских, поймали черногорца, три дня держали его в погребе и бросили там умирать. Когда его нашли товарищи, у него были перебиты все суставы на пальцах рук и ног, выколоты глаза, но он все еще дышал. Паоло говорит, что, если мы хотим, он нам расскажет еще с десяток таких же случаев. Ты знаешь, как пользоваться капсулой с цианистым калием?

– Конечно. Кто этого не знает?

– Куда ты собираешься ее спрятать?

– Господи, помоги. У меня никогда ее не было. Зашить в свитер?

– Свитер могут отнять.

– Прикреплю под мышкой.

– Слишком заметно. Ее могут найти и отобрать.

– О’кей, ваша очередь. Куда вы положите свою?

– Во внутренний карман. При угрозе ареста и обыска я зажму ее в руке. В случае более явной опасности выну капсулу из трубочки и отправлю в рот. Ее можно держать во рту очень долго. Главное – не раздавить зубами. Вот, кстати, почему не слишком-то хочется брать ее с собой. Есть риск в панике употребить ее преждевременно. Но я, пожалуй, рискну. – Он положил трубочку в карман. – В любом случае, использовав ее, ты никогда не узнаешь, что поспешил. Так что волноваться не стоит.

«Колыбельные песенки» дополнили наше оснащение.

Было решено, что Телезио не стоит светиться с нами в порту. Поэтому прощание за бутылкой вина состоялось в доме, а затем он отвез нас на «фиате» в центр города, высадил и уехал. Нам пришлось пройти квартал до стоянки такси. Судя по всему, мы не так бросались в глаза, как я предполагал, но ведь жителям Бари не с чем было сравнивать.

Я привык видеть Вульфа за столом, в огромном кресле, сделанном на заказ. Он открывает бутылку пива. Слева от него стоит лелиокаттлея Джакетта с четырьмя цветками, а справа благоухает дендробиум благородный.

И теперь, глядя, как он бредет по улице в синих брюках, желтой рубашке и коричневой куртке, с синим свитером на руке и рюкзаком за плечами, я не переставал удивляться, почему никто не оборачивается ему вслед.

На мой взгляд, в своем походном обмундировании и я был достаточно хорош, но никто не обращал на нас внимания.

Водитель также не проявил к нам интереса, когда мы залезли в его машину и Вульф сказал, куда ехать. Таксист относился к встречным препятствиям с той же небрежностью, что и Телезио, но тем не менее довез нас до старого города, а затем по его узким улочкам доставил к концу причала, ни с кем не столкнувшись.

Я расплатился с ним, пошел за Вульфом и тут-то впервые узрел у причала «Чиспадану».

Около нее стоял Гвидо и с кем-то разговаривал. Заметив нас, он подошел к Вульфу, Здесь, в привычном окружении, Гвидо смотрелся куда лучше, чем в розовой комнате. Он был высоким, худым и широкоплечим, слегка сутулился и двигался как кошка. В разговоре с Вульфом моряк упомянул, что ему шестьдесят лет, но его длинные волосы были черны как смоль, в отличие от пробивавшейся на подбородке седой щетины в полдюйма длиной. И тут возникал вопрос. Если он никогда не брился, почему она не отросла еще больше? А если брился, то когда? Я собирался расспросить его, когда мы познакомимся поближе, но как-то не получилось.

Телезио поклялся, что за триста баксов, которые я ему дал, берет на себя все: нашу экипировку, Гвидо, охрану порта – и, по всей видимости, сдержал слово. Не знаю, как было официально обставлено наше путешествие, но, во всяком случае, никто из местных к нам не цеплялся.

Парочка типов, слонявшихся по причалу, равнодушно наблюдала, как мы карабкаемся на борт, а двое других отвязали и оттолкнули посудину, когда Гвидо завел двигатель и дал им знак. Мы отчалили. Я предполагал, что один из них прыгнет на борт, пока мы отплываем, но этого не случилось. Мы с Вульфом уселись в кубрике.

– А где команда? – спросил я.

Он сказал, что команда – это Гвидо.

– Он один?

– Да.

– Боже мой, я ничего не понимаю в морском деле. Если перестанет работать двигатель или случится что-нибудь еще, кто поведет судно?

– Я.

– О! Так вы моряк?

– Я переправлялся через это море восемьдесят раз. – Он возился с пряжкой ремня на рюкзаке. – Помоги мне расстегнуть эту штуку.

У меня с языка готово было сорваться язвительное замечание насчет практических навыков человека, который не может сам снять рюкзак, но я счел за лучшее промолчать. В конце концов, если сломается машина и мы попадем в шторм, а он спасет наши жизни, обнаружив умение мастерски управлять судном, мне придется это проглотить.

Однако во время пути ничего не случилось. Двигатель производил много шуму, но был исправен. Шторм не разразился. Поздно вечером на востоке появились облака и задул легкий ветер, но море оставалось спокойным. Я даже немного подремал, вытянувшись на сиденье в кубрике.

Пару раз, когда Гвидо надо было отойти от штурвала, к рулю становился Вульф, но это не требовало от него большого искусства. В третий раз, за час до захода солнца, Вульф пришел, облокотился на узкий борт, положил руку на штурвал и стоял неподвижно, глядя вперед.

Впереди вода отливала голубизной, а сзади, там, где солнце садилось над Италией, окрасилась серым, за исключением тех мест, где от нее отражались солнечные лучи.

Гвидо так долго отсутствовал, что я спустился в каюту посмотреть, не случилось ли чего. Оказалось, что он колдует над старой закопченной кастрюлькой на спиртовой горелке.

Что именно он делает, выяснилось позже, когда появились древние глиняные миски, полные дымящихся спагетти, политых соусом. Я удивился. Гвидо принес также вино и металлическую миску с зеленым салатом.

Конечно, спагетти не шли ни в какое сравнение с тем произведением кулинарного искусства, которое Вульф сотворил накануне, но даже Фриц не заправил бы салат лучше. В общем, все было абсолютно съедобно.

Гвидо встал за штурвал, пока мы с Вульфом ели, затем босс сменил его, а Гвидо отправился в каюту. Нам он сказал, что не любит есть на свежем воздухе. Запах, стоявший внутри каюты, побуждал меня высказаться по этому поводу, но я воздержался.

Когда Гвидо появился снова, было уже совсем темно, и он зажег фонарь, прежде чем встать к штурвалу. Облака разошлись, появились звезды, и Гвидо запел.

За последние два дня я перенес столько потрясений, что не удивился бы, услышав, как Вульф подтягивает ему, но ничего такого не случилось.

Стало прохладно, и я надел свитер под куртку. Вульф последовать моему примеру отказался – сказал, что скоро и так согреется от предстоящих нам упражнений.

Немного позже он спросил, который час, – мои часы имели светящийся циферблат. Было десять минут двенадцатого.

Неожиданно звук двигателя изменился, замедляясь, и я подумал, ух ты, знаем мы эти штучки, но он продолжал работать. Очевидно, Гвидо намеренно сбросил обороты. Вскоре после этого он вновь обратился к Вульфу, и тот встал к штурвалу, а Гвидо погасил фонарь и вернулся на место.

Теперь мы плыли в полной темноте. Я встал, чтобы осмотреться, и только подумал, что все равно ничего не смогу разглядеть, как впереди что-то замаячило. Я повернулся к Вульфу:

– Мы приближаемся к чему-то очень большому.

– Естественно. Это Черногория.

Я посмотрел на часы:

– Пять минут первого. Значит, мы приплыли вовремя?

– Да. – Но восторга в его голосе я не услышал. – Помоги мне, пожалуйста.

Я помог ему надеть рюкзак и взвалил на плечи свой. Звук двигателя снова изменился, став еще тише. Когда мы приблизились к берегу, Гвидо, оставив штурвал, выключил двигатель и скользнул на нос. Через минуту раздался сильный всплеск. Вернувшись назад, он развязал канаты, которыми к корме была привязана шлюпка. Мы спустили ее на воду и поставили у борта.

Этот маневр обсуждался заранее, и Вульф проинформировал меня о принятом решении. Учитывая габариты Вульфа, Гвидо было бы проще перевезти его на берег первым, а потом вернуться за мной, но это отняло бы у нас лишние двадцать минут. Нам же следовало поторапливаться, чтобы нас не застукали сторожевые катера югославской береговой охраны. Случись такое, Гвидо лишился бы не только судна, но и возможности когда-нибудь увидеть Италию.

Поэтому мы решили уложиться в один рейс. Гвидо влез в шлюпку, я взял Вульфа за руку, чтобы помочь ему перебраться через борт, но он оттолкнул меня, достаточно ловко проделал это сам и уселся на корме. Следом за ним я приземлился на носу. Гвидо, легкий как перышко, шагнул в центр, достал весла и начал грести. Он что-то проворчал, и Вульф сказал мне вполголоса:

– Вода на двенадцать сантиметров выше ватерлинии. Не делай резких движений.

– Слушаюсь, сэр.

Весла Гвидо, гладкие, как бархат, двигались в воде совершенно бесшумно, слышен был только слабый скрип уключин, прорезанных в планширах. Поскольку я сидел на носу спиной к берегу, о конце путешествия мне шепотом сообщил Вульф:

– С левой стороны скала, Арчи.

Я не увидел скалу, но через секунду почувствовал ее локтем – плоскую плиту, которая поднималась на фут выше планшира. Ухватившись за нее, я подтянул к ней шлюпку и держал в таком положении, пока Гвидо не смог дотянуться до скалы. Тогда, получив соответствующие инструкции, я вскарабкался на каменный выступ, растянулся на животе и протянул руку Гвидо. Поскольку мы держали шлюпку плотно прижатой к берегу, Вульф ухитрился выбраться сам, Гвидо отпустил мою руку, оттолкнулся, и шлюпка исчезла в ночи. Я встал. Говорить было запрещено, поэтому я прошептал:

– Я зажгу фонарик.

– Нет.

– Мы свалимся ко всем чертям.

– Держись за моей спиной. Я знаю здесь каждый дюйм. Постой, привяжи это к моему рюкзаку.

Я взял его свитер, засунул рукава под ремни и связал их вместе. Он спокойно двинулся по скальной плите, а мне оставалось только последовать за ним. Я выше Вульфа на три дюйма, поэтому мог смотреть поверх его головы, хотя в свете редких звезд почти ничего разглядеть не удавалось.

Горизонтальная поверхность кончилась, мы начали подниматься вверх, потом пошли вниз. Камень под ногами сменился гравием. Когда дорога стала круче, Вульф сбавил шаг и часто останавливался, чтобы отдышаться. Я хотел предупредить, что его дыхание слышно за милю и что мы спотыкались бы намного реже, если бы зажгли фонарь, но решил, что момент для замечаний выбран неудачно.

Наша задача состояла в том, чтобы до рассвета углубиться как можно дальше. Предполагалось, что мы идем из Галичника, с севера, через горы на запад, к Цетине. И было бы нежелательно, чтобы нас видели у берега. Кроме того, в десяти милях к юго-востоку от Цетине находилось место, где мы хотели кое-что сделать до рассвета.

Пройти десять миль за четыре часа совсем несложно, но не в горах и не в кромешной тьме с Вульфом в качестве проводника. Он вел себя странно. Поняв раньше меня, что мы добрались до гребня горы, он остановился – так неожиданно, что мне пришлось резко притормозить, чтобы в него не врезаться. Он почему-то предпочитал не идти понизу, а карабкаться вверх, что достаточно неудобно. И я решил, что он просто чудит.

Вульф останавливался и несколько минут стоял, наклонив голову и ворочая ею из стороны в сторону. Когда мы удалились от берега на приличное расстояние и можно было разговаривать вполголоса, я спросил его, в чем дело. Он проворчал:

– Звезды… Память меня подвела.

То есть предполагалось, что он ориентируется по звездам, но я в это не поверил.

Тем не менее он, по-видимому, знал, где мы находимся. Спустившись со склона, после того как мы отмахали не меньше восьми миль, он резко свернул вправо, еле протиснулся между двумя огромными валунами, прошел через россыпь зубчатых утесов и, остановившись перед скалой, вертикально вздымавшейся вверх, протянул вперед сложенные ковшиком руки, а затем поднес их к лицу.

Я догадался по звукам о том, что он делает: он подставлял руки под струйку воды, падающей вниз, и пил ее. Я тоже попробовал эту воду и пришел к выводу, что она значительно вкуснее той, что текла из крана в Бари.

После этого я уверился, что мы все-таки не заблудились и путешествуем не только ради физических упражнений.

До рассвета было еще далеко, когда на довольно ровном участке пути он значительно замедлил темп, остановился, повернулся ко мне и спросил, который час. Я посмотрел на часы и сообщил, что сейчас четверть пятого.

– Давай фонарь, – сказал он.

Я вытащил фонарь из петли на ремне и зажег его. Вульф сделал то же самое.

– Может быть, тебе придется искать это место без меня, – заметил он. – Поэтому вникай.

Он направил луч света вниз по склону:

– Видишь вон тот камень, с завитком, как петушиный хвост? Направь на него свет. Другого такого не найдешь нигде между Будвой и Подгорицей. Запомни его.

Камень находился в тридцати ярдах, и я подошел, чтобы лучше его разглядеть. На высоте в три моих роста один из углов образовывал дугу, и при богатом воображении в нем можно было усмотреть хвост петуха. Я поводил лучом фонаря вверх, вниз, из стороны и сторону и, вернувшись к Вульфу, увидел, что мы находимся на тропе.

– О’кей, – сказал я – Куда дальше, босс?

– Сюда.

Он отошел от тропы, и вскоре мы снова карабкались по круче. В пятидесяти ярдах от нее он остановился и направил луч вверх под острым углом.

– Ты можешь забраться на этот выступ?

Выступ находился на отвесной скале в двадцати футах над нашими головами.

– Могу попробовать, – опрометчиво заявил я. – Если вы будете стоять так, чтобы подостлать мне соломки, когда я упаду.

– Попробуй справа, – подсказал он. – Вон там. Если ты на выступе встанешь на колени, то на уровне своих глаз увидишь горизонтальную расщелину. Мальчиком я залезал внутрь, но ты не сможешь. Через двенадцать дюймов она пойдет слегка под уклон. Засунь все как можно дальше и задвинь поглубже фонариком. Чтобы вытащить закладку, тебе придется воспользоваться палкой. Палку принесешь с собой – поблизости ее не найти.

Пока он говорил, я расстегнул брюки и задрал свитер с рубашкой, чтобы добраться до пояса с деньгами. Мы приготовили их заранее, еще в Бари, – восемь тысяч долларов в пяти небольших упаковках, обернутых клеенкой и перетянутых резиновой лентой. Я положил их в карманы куртки и снял рюкзак.

– Зовите меня Тенцингом[14], – бросил я, подошел к указанному месту и полез.

Вульф встал так, чтобы освещать мне путь фонариком. Я ухватился пальцами за узкий край повыше, насколько мог дотянуться, поставил ногу на выступ на высоте двух футов и подтянулся. На десять процентов дело было сделано. Дальше я легко переставил ногу на другой выступ, но вдруг она соскользнула, и я сорвался вниз.

– Сними ботинки, – посоветовал Вульф.

– Сниму. И носки тоже.

Так было легче. Карниз, на который я в конце концов забрался, не достигал в ширину и десяти дюймов. Я крикнул сверху:

– Вы сказали, что нужно встать на колени. Залезайте сами и встаньте, а я на вас посмотрю.

– Тише ты, – шикнул на меня он.

Уцепившись за расщелину одной рукой, я достал пакеты из карманов и засунул их в трещину, насколько доставала рука, потом с помощью фонарика запихал еще глубже. Вернуть фонарь на место одной рукой было невозможно, и я отправил его в карман куртки, а затем, посмотрев вниз, объявил:

– Мне отсюда нипочем не спуститься. Найдите мне лестницу.

– Прижмись тесней к скале, – приказал Вульф, – и передвигайся на пальцах.

Конечно, спускаться было намного труднее, чем подниматься – это всегда так, – но я выдюжил. Когда я снова оказался на одном уровне с Вульфом, он пробурчал:

– Сойдет.

Не удостоив его ответом, я сел на камень и направил луч фонарика на ноги. Они не везде были порезаны до кости, всего несколько синяков и царапин, и кровь не лилась ручьем. На пальцах сохранились остатки кожи. Надев носки и ботинки, я вдруг почувствовал, что мое лицо покрыто потом, и достал платок.

– Пошли, – скомандовал Вульф.

– Послушайте, – взбунтовался я, – вы хотели спрятать бабки до рассвета, и я это сделал. Но если существует возможность, что мне придется доставать их одному, лучше дождаться, когда рассветет. Я узн́аю петушиный хвост, это точно. Но как я найду его, если мы оба раза подходили к нему в темноте?

– Найдешь, – заявил он. – Отсюда всего две мили до Риеки, а идти надо все время по тропе. Я бы сказал, что ты заслуживаешь оценки «весьма удовлетворительно». Пошли.

Он затопал вперед. Я встал и пошел следом. Было еще совсем темно. Через полмили я почувствовал, что мы больше не поднимаемся, а идем все время вниз. Еще через полмили мы двигались по ровному месту. Где-то недалеко залаяла собака. Вокруг нас теперь простиралось открытое пространство, я это скорее чувствовал, чем видел, и под ногами осязал не скалы и гравий, а плотную почву.

Немного дальше Вульф остановился:

– Мы вошли в долину Морачи.

Он зажег фонарик и посветил вперед:

– Видишь, тропа разветвляется? Если пойти налево, она выходит на дорогу, ведущую в Риеку. Позже мы ею воспользуемся. А сейчас надо найти подходящее место, чтобы поспать.

Он выключил фонарик и зашагал вперед. На развилке повернул направо.

Пока все шло по плану. В Риеке, которая была просто деревней, не водилось даже постоялого двора, поэтому мы искали стог сена. Еще несколько минут назад нам пришлось бы зажечь фонарик, чтобы его найти, но теперь, когда тропинка перешла в дорогу, вдруг стало достаточно светло, чтобы разглядеть дорожные колеи.

И шагов через сто Вульф свернул налево, в поле. Присмотренный им стог имел странную форму, но времени искать другой у нас не было. Я зашел со стороны, противоположной дороге, встал на колени и начал вытаскивать сено охапками. Вскоре образовалась ниша, достаточно глубокая для Вульфа. Я спросил:

– Не желаете ли поесть, прежде чем отправитесь в свои покои?

– Нет. – Он был мрачен. – Я слишком долго шел.

– Кусок шоколада снова сделает вас человеком.

– Нет. Лучше помоги мне.

Я выпрямился и помог ему скинуть рюкзак. Вульф снял куртку и надел под нее свитер, опустился на одно колено, потом на другое и лег. Залезть в нишу было не так-то просто, потому что подстилка из сена возвышалась на восемь дюймов над уровнем земли. Но в конце концов ему это удалось.

– Может, снять с вас ботинки? – предложил я.

– Ни в коем случае. Я не смогу натянуть их снова.

– О’кей. Захотите есть – зовите горничную.

Я начал готовить другую нишу и сделал ее подлиннее, чтобы поместились рюкзаки. Устроившись в ней и высунув голову наружу, я сообщил Вульфу:

– Над албанскими Альпами, где-то в десяти милях за долиной, на востоке, занимается розовое зарево. Очень красиво.

Вульф не ответил. Я закрыл глаза. Пели птицы.

Глава седьмая

Восемь часов спустя, выбравшись из стога и впервые взглянув на Черногорию при дневном свете, я узрел много интересного. Милях в десяти, прямо по курсу, виднелся острый пик, заметно возвышающийся над другими вершинами. Очевидно, это и была Лофхен, Черная гора, расположенная на северо-западе. Судя по положению солнца, так и выходило. На востоке простиралась широкая зеленая долина, за ней лежали горы, относившиеся уже к территории Албании. К югу, примерно в двадцати ярдах, виднелся дом, окруженный деревьями. А на юго-западе, недвижимый и монолитный, как утес, возлежал Ниро Вульф.

– Доброе утро, – приветствовал я его.

– Который час? – спросил он. Голос его звучал хрипло.

Я взглянул на часы:

– Без двадцати два. Хочется есть и пить.

– Не сомневаюсь. – Он закрыл глаза и снова открыл их. – Арчи.

– Да, сэр?

– Конечно, у меня болят ноги и спина. У меня все болит. Однако я предполагал, что так и будет, и могу это вынести. Что меня волнует, так это ступни. Они испытывают на себе нагрузку в сто раз больше, чем твои. Мои стопы изнежились за многие годы. Боюсь, я переоценил их возможности. Они, наверное, стерлись, но я пренебрег опасностью и не снял ботинки. Теперь ступни как будто отнялись. Я не чувствую ног ниже колен. Сомневаюсь, смогу ли я стоять, не то что идти. Ты что-нибудь знаешь о гангрене?

– Нет, сэр.

– Она поражает конечности при нарушении артериального и венозного кровообращения. Правда, я думаю, что нарушение должно быть длительным.

– Конечно. Восьми часов явно недостаточно. Очень есть хочется.

Он закрыл глаза.

– Я проснулся от тупой боли, но теперь она просто невыносима. Попытка пошевелить пальцами ни к чему не привела. Не уверен, что они у меня есть. Нечего и думать о том, чтобы выбраться отсюда и встать. Выход только один: ты должен вытащить мои ноги наружу и снять с них ботинки и носки. И это ужасно, потому что я уже не смогу натянуть их.

– Да, вы это уже говорили.

Я подошел ближе.

– В любом случае надо смотреть правде в глаза. Если вы не можете идти, нечего и пробовать. Попытаетесь завтра или послезавтра, чтобы предупредить гангрену. Вон там виднеется дом. Пойду позову на помощь. Как сказать по-сербохорватски: «Продайте мне, пожалуйста, двадцать свиных отбивных, ведро картошки, четыре каравая хлеба, галлон молока, дюжину апельсинов и пять фунтов…»?

Вне всякого сомнения, именно слова «отбивные» и «хлеб» подвигли его на отчаянную попытку сдвинуться с места. Он проделал это с большой осторожностью. Сначала из стога показались его голова и плечи, затем локти коснулись земли, и, ерзая на спине, он потихоньку выполз из сена весь. Лежа на спине, он медленно и осторожно согнул сначала правую ногу, затем левую. Ничего страшного не произошло, и тогда он начал поднимать их по очереди, делая сначала десять махов в минуту, а затем все больше и больше.

Я отодвинулся, чтобы не мешать этой разминке, но решил остаться поблизости и помочь ему, если он попробует встать. Однако до этого не дошло. Он встал сам, опираясь на стог, прислонился к нему и торжественно произнес:

– Небеса помогли мне.

– Чудны дела Твои, Господи. Аминь. Скажите, это Черная гора?

Он повернул голову в ту сторону:

– Да. Вот не думал, что увижу ее снова.

И Вульф тут же от нее отвернулся и воззрился на дом, окруженный деревьями:

– Любопытно, почему нас до сих пор никто не побеспокоил? Думаю, старого Видина уже нет в живых, но ведь кто-то сметал этот стог. Давай-ка наведаемся туда. Бери рюкзаки.

Я достал их из стога, и мы пошли по дороге, а точнее, по тележной колее. Походку Вульфа нельзя было назвать изящной, но тем не менее он не хромал. Колея вывела нас к серому каменному дому, низкому и длинному, с соломенной крышей и двумя маленькими оконцами. Направо находилось еще одно каменное строение, поменьше, совсем без окон. Все это выглядело довольно мрачно. Не наблюдалось никаких признаков жизни – ни человека, ни животных. К дому вела дорожка, вымощенная каменными плитами.

Вульф подошел и постучал в дверь. Сначала ответа не было, но после второй попытки дверь приоткрылась и мы услышали женский голос. Вульф что-то спросил, и дверь снова закрылась.

– Она говорит, что муж в хлеву, – пояснил Вульф.

Мы двинулись через двор к другому строению, но не успели пройти и половину пути, как из-за отворившейся двери появился мужчина. Затворив дверь, он привалился к ней спиной и спросил, что нам нужно. Вульф ответил, что мы хотим есть и пить и готовы расплатиться за все сполна. Мужчина заявил, что еды у него нет, а из питья – одна колодезная вода. Хорошо, сказал Вульф, для начала хватит и воды.

И он направился к колодцу возле дома. На колодце был ворот с веревкой, на каждом конце которой висело по ведру. Я достал из колодца воды, наполнил кружку, стоявшую на камне, и подал ее Вульфу. Мы выпили по три полных кружки, и он передал мне свой разговор с хозяином.

– Это хуже чем нелепость, – заявил он. – Это абсурд. Посмотри на него. Он похож на старого Видина и, наверное, приходится ему родственником. Он определенно черногорец. Шести футов ростом, челюсть как скала, орлиный клюв вместо носа, он создан, чтобы выдержать любую бурю. Пять столетий турецкого ига не могли его сломить. Даже при деспотичном Карагеоргии[15] он высоко держал голову, как и подобает человеку. Его сломал коммунистический деспотизм. Двадцать лет назад чужаки, разворошившие его стог, дорого поплатились бы за это. А сегодня, увидев, как мы вторгаемся в его владения, он бросает жену в доме, а сам прячется в хлеву с козами и курами. Знаешь ли ты, какие стихи посвятил Теннисон Черной горе, которая здесь носит название Црнагора?

– Нет.

– Вот послушай:

Великая Црнагора! С тех самых пор,

Как черные твои хребты вспороли облака и одолели бурю,

Народа не было сильней отважных горцев[16].

Он взглянул на отважного горца, переминающегося возле входа в хлев.

– Пф! Дай мне тысячу динаров.

Вытаскивая из кармана сверток, приготовленный Телезио, я прикинул, что тысяча динаров – это три доллара тридцать три цента. Вульф взял деньги и подошел к хозяину. Воспроизвожу их разговор, пересказанный мне позже.

– Возьмите. Это за порчу вашего стога. Вы поправите его за пять минут. И за еду. У вас есть апельсины?

Хозяин насупился, испуганный и полный подозрений.

– Нет, – покачал он головой.

– А кофе?

– Нет.

– Бекон или ветчина?

– Нет. У меня совсем ничего нет.

– Вздор. Мы вовсе не шпионы из Подгорицы или Белграда. Мы…

Черногорец прервал его:

– Вы не должны говорить «Подгорица». Нужно говорить «Титоград».

Вульф кивнул:

– Я знаю, что город переименовали, но еще не решил, согласен ли с этим. Мы недавно вернулись из-за границы. Мы далеки от политики и очень голодны. Не доводите до крайности. Мой сын вооружен. Он возьмет вас на мушку, а я войду в хлев и заберу пару цыплят. Но будет проще и приятней, если вы примете деньги и попросите жену накормить нас. У вас есть бекон или ветчина?

– Нет.

– Козлятина?

– Нет.

– Что же, черт возьми, у вас есть? – заорал Вульф.

– Немного колбасы, – неприязненно ответил хозяин. – Может быть, яйца. Хлеб и немного свиного жира.

Вульф повернулся ко мне:

– Дай еще тысячу динаров.

Я достал их, и он протянул обе бумажки негостеприимному хозяину:

– Вот, возьмите. Мы полагаемся на вашу доброту. Но не надо жира. Я переел его в детстве, и теперь мне плохо от одного запаха. Может, ваша жена найдет немного сливочного масла?

– Нет. О масле не может быть и речи.

– Очень хорошо. За те деньги, что я вам дал, можно заказать два хороших обеда в лучшей гостинице Белграда. Пожалуйста, принесите нам таз, кусок мыла и полотенце.

Мужчина не спеша двинулся к дому. Немного погодя он принес все, о чем его просили.

Вульф поставил таз, старый, но чистый, на каменную плиту у колодца, наполнил его наполовину водой, снял куртку и свитер, закатал рукава и умылся.

Я последовал его примеру. Вода была такая холодная, что у меня окоченели пальцы. Но я проявил чрезвычайное мужество, а потом утерся серым льняным полотенцем, шириной два фута и длиной четыре, поглаженным и аккуратно сложенным.

Мы причесались, почистили зубы.

Упаковав в рюкзак расчески и зубные щетки, я налил в таз свежей воды, поставил его на землю, сел на камень, снял носки и ботинки и опустил ноги в воду. Резкая боль пронзила каждый мой нерв.

Вульф стоял, внимательно глядя на таз.

– Ты собираешься вымыть их с мылом? – тоскливо спросил он.

– Не знаю. Еще не решил.

– Ты бы сначала их растер.

– Нет, – покачал я головой. – У меня другая беда. Не та, что у вас. Я содрал кожу.

Он сел рядом со мной на камень и внимательно наблюдал за тем, как я плещусь в тазу. Я осторожно вытер ноги полотенцем, надел чистые носки, постирал грязные и повесил их сушиться на солнышке. Когда я начал мыть таз, Вульф вдруг выпалил:

– Подожди минутку. Я, пожалуй, рискну.

– О’кей. Но как бы нам не пришлось идти в Риеку босиком.

Однако эксперимент не удалось осуществить, потому что появился хозяин и что-то произнес. Вульф встал и направился к дому, я последовал за ним.

Потолок в комнате оказался не таким низким, как я ожидал. Зелено-желтые обои угадывались с трудом под множеством картинок одинакового размера, которыми были увешаны стены. Пол устилали коврики. Еще здесь была большая железная печь, резные сундуки и расписные стулья. Застеленный красной скатертью стол возле окна накрыли на две персоны, разложив столовые приборы и салфетки.

Мы с Вульфом сели, и тотчас в арочном проеме двери показались две женщины. Одна, средних лет, с острыми черными глазками, в одеянии, сшитом не иначе как из старого брезента, несла нагруженный поднос. Вошедшая следом молодица заставила меня забыть о голоде на целых десять секунд. Я не мог рассмотреть ее скромно потупленных глаз, но при виде всего остального авторитет Черногории взлетел в моих глазах значительно выше вершины Черной горы.

Когда женщины поставили на стол еду и ушли, я спросил Вульфа:

– Как думаете, их дочь всегда носит эту белую блузку и расшитый зеленый жилет?

Он фыркнул:

– Конечно нет. Она услышала, что мы говорим на чужом языке и черт знает сколько заплатили за еду. Может ли черногорская девушка упустить такой случай? – Он снова фыркнул. – Или любая другая девушка? Поэтому она приоделась.

– Вот это подход! – похвалил я. – Мы должны воздать ей по заслугам за такие хлопоты. Если вы все еще хотите снять ботинки – действуйте. Арендуем у них стог на неделю, пока ваши ноги не придут в форму.

Он не удостоил меня ответом.

Через десять минут я спросил:

– А почему они добавляют в колбасу бензин?

На самом деле еда оказалась весьма недурной. Яйца были превосходны, черный хлеб кисловат, но вполне съедобен, а вишневый джем из глиняного горшочка оказал бы честь любому дому.

Позднее кто-то сказал Вульфу, что в Белграде свежие яйца продаются по сорок динаров за штуку, а мы съели по пять, то есть оказались не такими уж транжирами. Чай я отставил после первого глотка, но вода была вполне приличной. Когда я намазывал джем на хлеб, вошел хозяин и что-то сказал Вульфу. Я полюбопытствовал, в чем дело. Вульф ответил, что повозка готова.

– Какая повозка? – спросил я.

Он ответил:

– Чтобы ехать в Риеку.

– Впервые слышу о повозке, – пожаловался я. – Вы обязались пересказывать мне все разговоры слово в слово. Сами же всегда утверждали, что, если я что-то пропущу, вы не узнаете, ухватили или нет рациональное зерно. А теперь, когда мы поменялись местами, я чувствую то же самое.

Думаю, Вульф меня не слышал. Он насытился, но нужно было снова вставать и идти, и это настолько его страшило, что он не имел мужества к тому же спорить со мной. Когда мы встали, отодвинув стулья, в дверях появилась дочь и что-то сказала.

– Что она говорит? – спросил я.

– Sretan put.

– По буквам, пожалуйста.

Вульф повторил фразу по буквам.

– Что это значит?

– Счастливого пути.

– А как сказать: «Путь был бы намного счастливее, если бы вы были с нами»?

– Это лишнее.

Он уже шел к двери. Не желая быть грубым, я подошел к девушке и протянул ей руку. Ее пожатие было приятным и сильным, На миг ресницы ее вспорхнули вверх, но тут же опустились.

– «Розы алые, – отчетливо произнес я, – фиалки голубые, а ты, что меда слаще, затмишь цветы любые»[17].

Я нежно пожал ее руку и заставил себя выйти вон.

Вульф стоял в ярде от дома, скрестив руки на груди и поджав губы, и скептически разглядывал повозку, которая этого заслуживала. Лошадь была еще ничего – низкорослая, скорее пони, чем лошадь, но в хорошей форме, однако экипаж, в который она была впряжена, представлял собой деревянный ящик на двух колесах, обитых железом. Вульф обернулся ко мне.

– Хозяин говорит, – горько сказал он, – что положил в кузов сена, чтобы было помягче.

Я кивнул:

– Вы не доедете живым до Риеки.

Потом собрал наши рюкзаки, свитеры, куртки и мои носки, висевшие на солнце.

– Это же чуть больше мили? Поехали.

Глава восьмая

Дома в Риеке сложены из нетесаного камня: обломки скальной породы скатили вниз, в долину, уложили друг на друга впритирку, а сверху прямоугольник стен увенчали соломенной кровлей, вот и все. И было это примерно в то же время, когда Колумб поплыл через Атлантический океан искать короткого пути в Индию.

Единственная улица утопала в грязи глубиной в целый фут, не просохшей после апрельских дождей. Правда, с одной стороны улицу замостили камнем. Когда мы шли по ней друг за другом, у меня сложилось впечатление, что местные жители нам не особенно рады. Впереди маячили какие-то фигуры, несколько детей носились по низкой каменной стене, вдалеке шла женщина с метлой, но все они исчезали при нашем приближении. Даже в окна никто не выглядывал.

– Мы что, чумные? – спросил я Вульфа.

Он остановился и обернулся:

– Нет. Это они чумные. У них высосали все жизненные силы. Пф.

И он зашагал вперед. Пройдя центр деревни, он сошел с мостовой и повернул направо через пролом в каменной стене. За ней находился дом, побольше и повыше остальных. Арочный вход украшала по бокам красивая резьба. Вульф поднял руку, чтобы постучать, но дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появился человек.

– Вы Джордж Билич? – спросил Вульф.

– Да, это я, – изрек густой бас. – А вы кто?

– Это не столь уж важно, но вам я могу сказать. Меня зовут Тоне Стара, а это мой сын Алекс. Вы сдаете напрокат машину, а нам нужно добраться до Подгорицы. Мы заплатим, сколько надо.

Глаза Билича сузились:

– Я не знаю такого места – Подгорица.

– Вы тут называете его Титоград. Не могу сказать, что доволен этим переименованием. Мы с сыном хотим выразить властям наше сочувствие и предоставить в их распоряжение некоторые средства. От вас требуется услуга, за которую мы хорошо заплатим. Из уважения к вам я согласен назвать город Титоградом.

– Откуда вы и как сюда попали?

– Это наше дело. Вам достаточно знать, что мы заплатим две тысячи динаров – или шесть долларов, если вас это больше устроит, – за пробег в двадцать три километра.

Узкие глаза Билича сузились еще сильнее.

– Мне не нравятся американские доллары и не нравится ваше предложение. Откуда вы узнали, что я сдаю машину напрокат?

– Это известно всем. Вы это отрицаете?

– Нет, но она не в порядке. Что-то мотор барахлит.

– Мой сын может ее починить. Он хорошо разбирается в машинах.

Билич покачал головой:

– Я не могу на это согласиться. Вдруг он ее окончательно доломает?

– Я вас понимаю. – Вульф был предельно доброжелателен. – Вы нас не знаете. Но у вас есть телефон. Пригласите нас в дом и позвоните в Белград. Звонок мы оплатим. Позвоните в Министерство внутренних дел и попросите соединить вас с комнатой девятнадцать. А когда соединят, спросите, стоит ли сотрудничать с человеком, который называет себя Тоне Стара. И опишите мои приметы. Только не мешкайте. Мне надоело стоять под дверью.

Это был блеф, но не такой уж бессмысленный, как может показаться. Телезио заверил Вульфа, что Билич не станет рисковать, оскорбляя незнакомца, который, возможно, связан с тайной полицией, или привлекать к себе внимание белградского начальства глупым звонком. И блеф не просто сработал – он произвел эффект, на мой взгляд совершенно несоразмерный словам Вульфа. Билич неожиданно побледнел, будто разом потерял половину крови. Одновременно он пытался улыбаться, и все вместе выглядело весьма неприятно.

– Прошу прощения, господин, – сказал он совсем другим тоном, отступая назад и кланяясь. – Я уверен, вы понимаете, что осторожность необходима. Входите, садитесь и давайте выпьем вина.

– У нас нет времени. – Вульф говорил отрывисто. – Вы должны сразу позвонить.

– Это будет смешно. – Билич изо всех сил старался улыбнуться. – В конце концов, вы же просто хотите, чтобы вас отвезли в Титоград. Что тут такого? Вы не желаете войти?

– Нет. Мы спешим.

– Очень хорошо. Уверяю вас, я знаю, что такое спешка. – Он обернулся и крикнул: – Жубе!

С таким же успехом он мог произнести имя шепотом, поскольку Жубе, очевидно, прятался не далее чем в десяти футах. Он вышел из-за занавески, закрывавшей арку, – высокий и костлявый юнец, лет восемнадцати, в голубой рубашке с открытым воротом и линялых джинсах.

– У моего сына каникулы, – пояснил Билич. – Завтра он возвращается в университет, чтобы и дальше изучать, как может участвовать в совершенствовании Социалистического союза трудового народа Югославии под руководством нашего великого и любимого президента. Жубе, это господин Тоне Стара и его сын Алекс. Они хотят, чтобы их отвезли в Титоград, и ты…

– Я слышал, о чем вы говорили. Мне кажется, ты должен позвонить в Белград, в министерство.

Жубе мне сразу не понравился. Даже не понимая языка, я уловил злобный тон и разобрал слова «министерство» и «Белград», а потому догадался, о чем речь. Вся надежда была на отцовский авторитет. К счастью, папаша не допустил ослушания:

– Возможно, настанет день, сын мой, когда ты будешь поступать по-своему. А пока я думаю, что следует отвезти этих господ в Титоград. И поскольку я занят, это сделаешь ты. Если у тебя есть другие соображения, мы обсудим их позже, а пока я поручаю тебе отвести в Титоград господина Стара и его сына. Согласен ли ты выполнить мое поручение?

Их взгляды скрестились, как клинки, и отец победил. Жубе потупился и пробормотал:

– Да.

– Так не разговаривают с отцом.

– Да, отец.

– Хорошо. Пойди и заведи машину.

Парень вышел. Я вынул югославскую валюту. Билич объяснил, что выехать из деревни можно только по дороге, которая проходит позади его дома. По улице не проедешь из-за непролазной грязи.

Он провел нас через дом к задней двери. Если у него имелись другие члены семьи, кроме Жубе, они остались вне нашего поля зрения. За домом был разбит красивый газон с цветочными клумбами. Узкая дорожка привела нас к каменному строению. Из ворот выехал автомобиль, за рулем которого сидел Жубе.

Я застыл в изумлении. Это был «форд»-седан выпуска 1953 года. Потом я вспомнил, чт́о рассказывал мне Вульф про Югославию: США выделили ей через Всемирный банк заем в размере около пятидесяти восьми миллионов зеленых. Как американского налогоплательщика, меня заинтересовало, каким образом Биличу удалось заиметь такое авто, но я решил отложить этот вопрос на потом.

Когда мы сели в машину, Вульф попросил Билича сообщить сыну, что за поездку будет заплачено две тысячи динаров.

Дорога на Титоград, которая шла через долину и вверх по течению реки Морача, была ровной почти на всем протяжении. Однако у нас ушло больше часа, чтобы покрыть двадцать три километра, то есть четырнадцать миль. Главным образом – из-за грязи.

Сначала я уселся с Вульфом на заднее сиденье, но после того как машина ухнула в парочку вымоин, передвинулся вперед к Жубе.

На ровных участках пути Вульф рассказывал о Титограде, но, учитывая, что Жубе мог изучать английский в университете, патрону приходилось изображать Тоне Стара, который беседует с сыном, родившимся в Америке.

Когда-то Подгорица являлась торговой столицей Черногории. В тысяча девятьсот пятидесятом году город переименовали в Титоград. Население его насчитывало около двенадцати тысяч человек. Через Морачу был перекинут прекрасный турецкий мост. Приток ее отделял старую, турецкую, часть города, которую тридцать лет назад заселили албанцы, возможно живущие там и ныне, от новой, черногорской, возведенной во второй половине девятнадцатого века.

Глядя на профиль Жубе, я силился понять, знает ли он английский лучше, чем я сербохорватский, но не мог прийти ни к какому выводу.

Торговая столица Черногории явно пребывала в упадке. Я не ожидал, что городок с двенадцатитысячным населением представляет собой одно из чудес света, да и Вульф предупреждал меня, что при коммунистах Черногория захирела. Но с другой стороны, они же сами переименовали Подгорицу в Титоград, а разве Тито не был первым лицом государства?

Поэтому я чувствовал себя обманутым, когда нас болтало из стороны в сторону и подбрасывало на ухабах между двумя рядами старых двухэтажных домов, чью серость не разбавляли даже соломенные крыши. Я решил, что если когда-нибудь стану диктатором, то, прежде чем назвать какой-нибудь населенный пункт Гудвинградом, сначала велю привести его в порядок, расширить улицы и покрасить дома.

И только я принял это похвальное решение, как машина подкатила к тротуару и остановилась у каменного здания, на вид побольше и почище тех, мимо которых мы проезжали.

Вульф что-то сказал сквозь зубы. Жубе повернулся к нему и произнес небольшую речь. Хотя слова воспринимались мной как шум, тон и выражение лиц мне не понравились. Я сунул руку в куртку, нащупывая спусковой крючок «марли».

– Не волнуйся, Алекс, – успокоил меня Вульф. – Я просил его подвезти нас к северной части площади, но он рассудил иначе. Он утверждает, что все приезжающие должны предъявить бумаги для проверки, поэтому он привез нас сюда – в местное управление национальной полиции. Возьмешь рюкзаки?

Он открыл дверь и вылез. Поскольку единственными бумагами, которые у нас имелись, были доллары и динары, у меня возникло подозрение, что состояние ног отразилось на его центральной нервной системе и парализовало мозги.

Но я был бессилен. Я даже не мог остановить прохожего и спросить дорогу до ближайшей психбольницы. Никогда в жизни не чувствовал себя таким глупым и никчемным, как сейчас, когда с рюкзаком на каждом плече двигался за Жубе и Вульфом к входу в каменное здание.

Войдя внутрь, Жубе повел нас по грязному и темному коридору. Мы поднялись на следующий этаж и вошли в комнату, где два человека сидели на стульях за конторкой. Они приветствовали его, назвав по имени, но без особой радости.

– Вот двое приезжих, – объявил Жубе, – которые хотят предъявить документы. Я только что привез их из Риеки. Не знаю, как они туда попали. Толстяк говорит, что его зовут Тоне Стара, а другой – его сын Алекс.

– В некотором смысле, – возразил Вульф, – это заявление не соответствует действительности. Мы не хотим предъявить документы, и на то имеется причина. У нас их нет.

– Ага! – обрадовался Жубе.

– Самые обычные документы, ничего особенного. Вы же не можете жить без документов, – рассудительно заметил один из мужчин.

– У нас их нет.

– Не верю. Тогда где они?

– Это дело не для мелких служащих, – заявил Жубе. – Доложите Госпо Стритару. Я отведу их к нему.

То ли им не понравилось, что Жубе обозвал их мелкими служащими, то ли не по годам наглый юнец им вообще не нравился, а может, свою роль сыграло и то и другое. Только они злобно на него посмотрели, что-то проворчали, и один из них исчез за внутренней дверью, прикрыв ее за собой. Вскоре он вынырнул снова и придержал открытую дверь. У меня не создалось впечатления, что Жубе тоже приглашали, но он все-таки вошел вслед за нами.

Эта комната была больше, но выглядела такой же мрачной и грязной. Создавалось впечатление, что высокое узкое окно не мыли с тех пор, как четыре года назад Подгорица стала Титоградом. Один из двух больших столов пустовал, за другим сидел широкоплечий нестриженый детина с впалыми щеками. Он о чем-то совещался с личностью, устроившейся на стуле у края стола, – помоложе и пострашней, с плоским носом и лбом, скошенным прямо над бровями под острым углом. Бросив быстрый взгляд на меня и Вульфа, детина уставился на Жубе без малейших признаков сердечности.

– Где ты их взял? – спросил он.

– Они появились в доме моего отца неизвестно откуда и попросили, чтобы их отвезли в Подгорицу. Толстяк так и сказал – Подгорица. И добавил, что заплатит две тысячи динаров или шесть американских долларов. Он знал, что у нас есть машина и телефон. Когда ему отказали, он предложил отцу позвонить в Министерство внутренних дел, в девятнадцатую комнату, и спросить, должен ли он сотрудничать с человеком по имени Тоне Стара. Отец решил, что звонить не обязательно, и приказал мне отвезти их в Титоград. По дороге они разговаривали на иностранном языке, которого я не знаю, думаю на английском. Толстяк просил отвезти их к северному концу площади, но я привез их сюда и теперь вижу, что был прав. Они утверждают, что у них нет документов. Интересно будет послушать их объяснения.

Жубе подвинул стул и сел. Детина посмотрел на него:

– Я что, предлагал тебе сесть?

– Нет, не предлагали.

– Ну так вставай. Вставай, я сказал. Вот так-то лучше, мой мальчик. Ты учишься в Загребском университете и даже был три дня в Белграде, но я что-то не слышал, чтобы тебе присвоили звание народного героя. Ты правильно поступил, приведя сюда этих людей, и я поздравляю тебя от имени нашей Народной Республики, но если ты будешь вести себя не так, как положено человеку твоего возраста и положения, тебе перережут глотку. А теперь возвращайся домой и подумай хорошенько над своим поведением. Да не забудь передать от меня привет твоему уважаемому отцу.

– Вы несправедливы, Госпо Стритар. Лучше я останусь и послушаю.

– Убирайся!

С минуту я думал, что мальчик заупрямится. Он, похоже, и сам так думал, но в конце концов сдался, повернулся и вышел. Когда дверь за ним закрылась, субъект, сидевший у края стола, поднялся, явно собираясь уйти, но Стритар что-то ему сказал, и он подошел к другому стулу и сел. Вульф уселся у конца стола, а я занял стул, который освободил Жубе.

Стритар посмотрел на Вульфа, потом перевел взгляд на меня и снова уставился на моего патрона.

– Что это за разговоры про отсутствие документов? – спросил он.

– Это не разговоры, – сказал Вульф. – Это факт. У нас их нет.

– Где же они? Что за дела? Кто украл их?

– Никто. У нас нет документов. Я думаю, наша история покажется вам необычной.

– Она уже кажется мне необычной. Лучше вам все рассказать.

– Я так и собираюсь сделать, господин Стритар. Меня зовут Тоне Стара. Я родился в Галичнике и с шестнадцати лет, следуя обычаю, начал уезжать в разные места на заработки. Семь лет я возвращался в Галичник в июле, но на восьмой год не вернулся, потому что женился в чужой стране. Жена родила мне сына и умерла, но я все равно не возвратился. Я бросил отцовское ремесло, занялся другими делами и преуспел. Мой сын Алекс вырос, начал мне помогать, и мы преуспели еще больше. Я думал, что порвал все связи с родиной, все забыл, но когда шесть лет назад Югославию исключили из Коминформа[18], у меня вновь появился к ней интерес. И у моего сына тоже. И мы всё пристальней следили за развитием событий. В прошлом июле, после того как Югославия порвала отношения с Советским Союзом и маршал Тито сделал свое знаменитое заявление, мое любопытство достигло предела. Я пытался спорить, не столько с другими, сколько с собой. Я старался собрать побольше информации, чтобы понять, кто прав, кто виноват и каковы истинные интересы и благосостояние моего народа. – Он кивнул на меня. – Мой сын, как и я, очень этим заинтересовался. И в конце концов мы решили, что нельзя судить на таком большом расстоянии. Мы не располагали достаточными сведениями и не могли проверить, соответствуют ли они действительности. Я решил приехать, чтобы разобраться во всем на месте. Сначала я думал ехать один, потому что мой сын не знает языка, но он настаивал на том, чтобы сопровождать меня, и я согласился. Естественно, возникли трудности. Мы не могли получить визы для въезда в Албанию или Югославию, поэтому нам пришлось плыть на корабле до Неаполя, а потом лететь в Бари. Оставив багаж, а с ним и документы в Бари, мы договорились через агента, которого мне рекомендовали, чтобы нас переправили на албанский берег. Причалив ночью в окрестностях Дрина, мы прошли пешком через албанскую территорию в Галичник, но уже через несколько часов поняли, что там ничего не узнаешь, и вернулись назад в Албанию.

– В каком месте вы перешли границу? – спросил Стритар.

Вульф покачал головой:

– Я не хочу причинять неприятности людям, которые нам помогли. Я склонялся к мысли, что русское руководство – это лучшая надежда для моего народа. Но теперь, после нескольких дней, проведенных в Албании, я в этом не уверен. Люди не хотели говорить с иностранцами, но я видел достаточно, чтобы у меня возникло убеждение: лучшей доли народ может добиться только под руководством товарища Тито. Правда, до меня дошли слухи, что кое-кто связывает свои надежды не с русскими и не с маршалом Тито, а с неким выступающим против них подпольным движением. В итоге я вконец запутался и стал понимать еще меньше, чем когда уезжал с моей новой родины на поиски правды. Все это время, как вы понимаете, мы с сыном были на нелегальном положении, потому что у нас нет документов. Естественно, я намеревался посетить Югославию и теперь хочу узнать как можно больше о движении, которое, как мне сказали, называет себя Духом Черной горы. Я полагаю, вы слышали о нем?

Стритар ухмыльнулся:

– О да, я о нем слышал.

– Я знаю, что нередко его именуют просто Духом. Никто не хотел назвать мне имена руководителей, но по некоторым намекам я понял, что один из них находится в окрестностях Черной горы, что довольно логично. Поэтому мы двинулись с севера через горы, перешли югославскую границу и, следуя по течению реки, добрались до Риеки, но там поняли, что нет смысла идти в Цетине, пока у нас не будет дополнительной информации. В детстве я был однажды в Подгорице – навещал товарища по имени Грудо Балар. – Вульф резко повернулся и посмотрел на человека с плоским носом и скошенным лбом, сидевшего у стены. – Когда мы вошли, я обратил внимание, что вы на него похожи, и подумал, что, может быть, вы его сын. Скажите, пожалуйста, ваша фамилия не Балар?

– Нет, – ответил плосконосый низким еле слышным голосом. – Меня зовут Петер Зов, если это вас интересует.

– Вовсе нет, раз вы не Балар. – Вульф обернулся к Стритару: – Так вот, мы решили добраться до Подгорицы – я, наверное, научусь называть ее Титоградом, если мы останемся в этой стране, – во-первых, чтобы попробовать отыскать моего старого друга, а во-вторых, посмотреть, как здесь идут дела. Мне сказали, что у Джорджа Билича из Риеки есть машина и телефон, а мы порядком сбили ноги, поэтому обратились к нему и предложили две тысячи динаров за то, чтобы он довез нас до города. Вы спросите, почему, когда Билич отказал нам, я предложил ему позвонить в Министерство внутренних дел в Белграде? Это всего лишь ход, признаюсь не очень тонкий, который я использовал раз или два в Албании, чтобы оценить обстановку. Если бы Билич позвонил, это бы значительно расширило мои познания в данной области.

– Если бы он позвонил, – сказал Стритар, – вы бы сейчас сидели в тюрьме и кто-нибудь из Белграда ехал сюда, чтобы разобраться с вами.

– Все к лучшему. Это говорит мне о многом.

– Может быть, и больше, чем вы хотите знать. Вы посоветовали Биличу обратиться в девятнадцатую комнату. Почему?

– Чтобы произвести впечатление.

– Если вы только что приехали в Югославию, как можете знать про нее?

– Ее несколько раз упоминали, когда мы были в Албании.

– В каком качестве?

– Как логово зверей, возглавляющих тайную полицию, а следовательно, средоточие власти. – Вульф поднял руку. – Разрешите мне закончить. Я попросил Жубе Билича отвезти нас к северной части площади, но когда он привез нас сюда, я подумал, что так будет даже удачнее. Вы бы все равно о нас узнали, от него или от кого-нибудь другого, поэтому лучше было увидеть вас и рассказать все самим.

– Еще лучше было бы сказать мне правду.

– Я сказал вам правду.

– Так-так. Почему вы предлагали Биличу американские доллары?

– Потому что они у нас есть.

– Сколько?

– Больше тысячи.

– Где вы их взяли?

– В Соединенных Штатах. Это удивительная страна, где можно делать деньги. И мы с сыном воспользовались этим сполна. Но там не знают, на кого ставить, и слишком много слов говорится впустую. Поэтому мы приехали, чтобы разобраться во всем на месте. В чьих руках лучше сосредоточить власть в Югославии: русских, Тито или Духа Черной горы?

Стритар вздернул подбородок и сощурился:

– Все это очень интересно и чрезвычайно глупо. Мне сейчас пришло в голову, что из тех миллионов, которые были выделены Югославии Соединенными Штатами через Всемирный банк, до Черногории дошел только один, предназначенный для постройки плотины и электростанции в трех километрах от Титограда. Если Всемирный банк заинтересовало, истрачены ли деньги по назначению, разве не мог он прислать вас, чтобы это проверить?

– Мог, – согласился Вульф. – Но только не меня. Мы с сыном не обладаем нужной квалификацией.

– Вы не можете рассчитывать, – заявил Стритар, – что я поверю в вашу невероятную историю. Признаться, я вообще не понимаю, на что вы рассчитываете. Вам должно быть известно, что человек без документов подлежит аресту и тщательной проверке, которая вам явно не понравится. Вы можете быть агентами русских. Или, как я уже сказал, эмиссарами Всемирного банка. Или иностранными шпионами бог знает откуда. Или американскими друзьями Духа Черной горы. А может, вы присланы деятелями из пресловутой девятнадцатой комнаты, чтобы проверить лояльность и бдительность черногорцев. Но я задаю себе вопрос: почему вы, кем бы ни были, не запаслись документами? Это просто смешно.

– Совершенно верно. – Вульф утвердительно кивнул. – Какое удовольствие встретить умного человека, мистер Стритар! Вы можете объяснить отсутствие у нас документов, только приняв на веру мой рассказ. Что касается нашего ареста, не буду убеждать вас в том, что был бы рад провести год или два в тюрьме, но арест явился бы ответом на ряд вопросов, которые нас интересуют. Вы спрашиваете, на что мы рассчитывали? Почему бы не предоставить нам возможность получить информацию, которая нас интересует, в течение разумного времени, например месяца? Я бы не стал делать такого предложения в Белграде. Но ведь я в Черногории, устои которой турки безуспешно пытались свалить веками. Маловероятно, что это удастся нам с сыном. Чтобы доказать, что я с вами полностью откровенен, скажу, что у нас значительно больше тысячи американских долларов, но с собой мы взяли лишь небольшую часть. Львиную долю денег мы спрятали в горах, и заметьте, не в Албании, а в Черногории. Это свидетельствует о том, что мы склоняемся в сторону Тито, а не русских. Вы что-то сказали, мистер Зов?

Петер Зов, который издал непонятный звук, покачал головой:

– Нет, но мог бы.

– Так скажи, – обратился к нему Стритар.

– Эти доллары не должны попасть к Духу.

– Некоторый риск существует, – признал Вульф, – но сомневаюсь, что их можно найти. А при том, что я слышал об этом движении, очень сомнительно, чтобы мы его поддержали. Вы ведь человек действия, господин Зов?

– Да, я кое-что умею. – Низкий ровный голос стал вкрадчивым.

– У Петера прочная репутация, – подтвердил Стритар.

– Это хорошо. – Вульф повернулся к Стритару: – Но если он предполагает вытрясти из нас информацию о том, где находятся доллары, то это неразумно. Мы американские граждане, и применять к нам насилие было бы неосторожно. Кроме того, основная часть нашего состояния находится в Соединенных Штатах и останется вне досягаемости для вас, пока вы не заручитесь нашей симпатией и поддержкой.

– В каком месте Соединенных Штатов?

– Это неважно.

– Там вас тоже зовут Тоне Стара?

– Может быть, да, а может быть, нет. Могу вам сказать, что понимаю, какого рода власть представляет комната девятнадцать, и это меня интересует, но я предпочитаю не привлекать ее внимания к моим друзьям и союзникам в Америке. Нельзя исключать затруднений, если я решу вернуться сюда и остаться.

– Вам могут не разрешить вернуться.

– Это верно. Но мы сознательно идем на риск.

– Вы пара идиотов.

– Тогда не тратьте на нас время. Все, что идиот может сделать в Черногории, это упасть со скалы и сломать себе шею. Если я приехал, чтобы найти здесь свой конец, и привез с собой сына, чего вам беспокоиться об этом?

Стритар засмеялся. Смех его показался мне искренним, как будто что-то в самом деле его забавляло. И я гадал, что же такого забавного мог сказать Вульф. Петер Зов даже не улыбнулся. Вдоволь насмеявшись, Стритар посмотрел на часы, взглянул на меня – раз в восьмой или девятый – и сказал Вульфу, нахмурившись:

– Вы должны знать, что мне будет известно все: где вы были в Титограде, что говорили и что делали. Это вам не Лондон, не Вашингтон и даже не Белград. Я не буду устанавливать за вами слежку. Если вы мне понадобитесь – через час, пять или сорок часов, я достану вас – живых или мертвых. Вы сказали, что понимаете, какую власть олицетворяет собой комната девятнадцать. Если не понимаете, то поймете. Сейчас я разрешаю вам уйти, но если я передумаю, вы узнаете об этом.

Его голос звучал очень сурово. Поэтому я удивился, когда Вульф встал, сказал мне, что мы уходим, и направился к двери. Прихватив рюкзаки, я двинулся за ним В комнате за стеной сидел только один из клерков, и он еле взглянул на нас, когда мы проходили мимо.

Не будучи осведомленным об исходе беседы, я все ждал, когда последует команда остановить нас и схватить за шиворот, но коридор был пуст.

Выйдя из здания, мы остановились на минутку на тротуаре под любопытными взглядами прохожих. Я отметил, что «форд» выпуска 1953 года, принадлежащий Биличу, отсутствует.

– Сюда, – сказал Вульф, поворачивая направо.

Следующий инцидент доставил мне большое удовольствие, и Бог знает, как мне это было необходимо. В Нью-Йорке, где я живу, знаю все вокруг и могу прочесть любые надписи, шестое чувство обычно предупреждает меня об опасности. Но Титоград – иное дело. И я ощутил душевный подъем, когда понял, что все перенесенные испытания не отшибли у меня чутье. Мы прошли четверть мили по узкому тротуару, избегая столкновений с прохожими, когда у меня возникло четкое ощущение, что за нами следят. Я быстро оглянулся и сказал Вульфу:

– За нами идет Жубе. И не просто так. Когда я обернулся, он нырнул в подъезд. Чем скорее вы посвятите меня в то, что произошло, тем лучше.

– Ну не здесь же, на улице, в толчее? Как бы я хотел, чтобы ты знал языки.

– Я их не знаю. Стряхнем Жубе с хвоста?

– Нет. Пускай потешится. Я хочу посидеть.

Он шел, я следовал за ним по пятам. Через каждые пятьдесят шагов я оборачивался, но больше не замечал нашего студента, пока мы не достигли парка, тянувшегося вдоль берега реки. На этот раз Жубе спрятался за деревом, которое для него оказалось слишком тонким. Ему явно не хватало квалификации.

Вульф направился к деревянной скамейке у края дорожки, посыпанной гравием, сел и сжал губы, пытаясь выпрямить ноги и поставить их на пятки, чтобы дать отдых ступням. Я сел рядом и сделал то же самое.

– Можно подумать, – заметил он, – что у тебя они болят сильнее.

– Да. Вы карабкались босиком по отвесной скале?

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Немного погодя открыл их и заговорил:

– Вода в реке сейчас стоит выше всего. Это Зета. Видишь, где она сливается с Морачей? Выше этого места находится старый, турецкий, город. Когда я был мальчиком, там жили только албанцы. По словам Телезио, лишь немногие из них уехали оттуда после разрыва Тито с Москвой.

– Спасибо. Когда вы закончите распинаться про албанцев, давайте поговорим о нас. Я думал, что в коммунистической стране людей без документов обрабатывают по полной программе. Как вам удалось оседлать его? Пожалуйста, с самого начала и подробнее.

Он начал рассказывать. Мы сидели среди деревьев, покрытых свежей листвой, кругом зеленела трава, расцвеченная пятнами красных, желтых и синих цветов. Шум реки заглушал наши голоса, отвлекая внимание случайных прохожих.

Когда он закончил, я обдумал положение и задал несколько вопросов, а затем сказал:

– О’кей. Все, что я мог, это следить, не полезете ли вы в карман за «колыбельной песенкой». Как думаете, это Стритар натравил на нас Жубе?

– Не знаю.

– Если он, ему нужно срочно менять персонал. – Я посмотрел на часы. – Сейчас начало седьмого. Что дальше? Поищем хороший стог сена, пока не стемнело?

– Ты же знаешь, зачем мы приехали в Подгорицу.

Я небрежно положил ногу на ногу, чтобы показать ему, что могу это сделать.

– Хотел бы заметить, что ваше ослиное упрямство ничем особенным нам не грозит, когда вы сидите дома, в безопасности, за дверью, закрытой на засов. Когда мы вернемся домой, называйте это место Подгорицей, если вам так больше нравится, но здесь уж постарайтесь именовать его Титоградом.

– Эти вульгарные варвары не имеют права попирать историю и калечить культуру.

– Да. И они не имеют права взять в оборот двух американских граждан, но могут это сделать и, возможно, этого хотят. Орите во все горло: «И все-таки это Подгорица», когда они начнут нас прессовать. Чего мы ждем?

– Ничего.

– А не привязать ли мне Жубе к дереву?

– Нет. Не обращай на него внимания.

– Тогда почему мы не идем?

– Проклятье! Бедные мои ноги!

– Все, что им нужно, – произнес я наставительно, – это физические упражнения для стимуляции кровообращения. Вот полазите пару недель по горам, и забудете, что у вас есть ноги.

– Заткнись.

– Слушаюсь, сэр.

Он закрыл глаза. Через минуту открыл их, медленно согнул левую ногу, потом правую.

– Очень хорошо, – сердито изрек он и встал.

Глава девятая

Это был двухэтажный каменный дом на узкой мощеной улице, в трехстах ярдах от реки, с крохотным двориком на задах, окруженным деревянным, никогда не знавшим краски забором. На месте югославского правительства я обязательно истратил бы на краску часть тех пятидесяти восьми миллионов, которые выделил стране Всемирный банк.

Мы прошли немногим больше трехсот ярдов, сделав крюк, чтобы расспросить про Грудо Балара в доме, где он жил в молодости, много лет назад. Вульф объяснил, что мы должны это сделать, раз уж он упомянул Балара в разговоре с Госпо Стритаром. Человек, который открыл нам дверь, сказал, что живет здесь всего три года и никогда не слышал ни о ком по фамилии Балар. И мы ушли.

Когда же перед нами отворилась дверь двухэтажного дома на узкой мощеной улице, я буквально замер от изумления. Передо мной снова стояла дочь негостеприимного стоговладельца, которая принарядилась в нашу честь. Повторный осмотр показал, что эта дама постарше и попышней, но в остальном она была точной копией давешней красотки. Вульф что-то сказал, она ответила и повернулась, чтобы кого-то позвать. Через минуту на пороге появился мужчина и произнес по сербохорватски:

– Я Данило Вукчич. А вы кто?

Не могу сказать, что обратил бы на него внимание в толпе. Внешне он не слишком походил на своего дядюшку Марко, хотя явно относился к той же породе. Он был немного выше Марко и не такой плотный, глаза его сидели глубже, но постановка головы та же, и тот же большой рот с полными губами – хотя и не совсем, потому что Марко часто смеялся, а вот племянник навряд ли.

– Может быть, вы выйдете? – предложил Вульф.

– Зачем? Что вам нужно?

– То, что я хочу вам сказать, не для чужих ушей.

– В моем доме нет ушей, которым я не доверяю.

– Поздравляю вас. Но я не могу быть в этом уверен. Может, вы сделаете мне одолжение?

– Кто вы?

– Тот, кому предназначались сообщения по телефону. В первый раз, восемь дней назад, мне передали: «Человек, которого вы разыскиваете, находится в окрестностях горы». Четыре дня назад я получил другое послание, в котором говорилось, что в окрестностях горы погибло насильственной смертью известное мне лицо. Для быстрой связи на расстоянии нет ничего лучше телефона.

Данило уставился на него, нахмурившись и не веря своим глазам.

– Это невозможно. – Он перевел изумленный взгляд на меня. – А это кто?

– Мой помощник, который приехал со мной.

– Входите.

Хозяин отошел в сторону, чтобы пропустить нас.

– Входите быстрей.

Мы вошли, и он поспешил закрыть дверь.

– В доме нет никого, кроме моей семьи. Сюда…

Он провел нас в комнату, крикнув по дороге:

– Все в порядке, Мета! Иди собери на стол.

Данило остановился и посмотрел на Вульфа:

– У нас двое маленьких детей.

– Я знаю. Марко беспокоился о них. Считал, что вы с женой вольны рисковать собой, но не детьми. Хотел, чтобы вы прислали их к нему, в Нью-Йорк. Я знаю, что Ивану пять лет, а Зоше – три. Разговор не о доверии, но дети уже достаточно большие, чтобы проболтаться.

– Конечно.

Данило закрыл дверь.

– Теперь они нас не услышат. Назовитесь.

– Я – Ниро Вульф. А это – Арчи Гудвин. Марко, наверное, говорил о нем.

– Да. Но я не могу в это поверить.

Вульф кивнул:

– Оно и понятно. – Он огляделся. – Нельзя ли нам присесть?

Ни один из стульев в комнате не отвечал его представлениям о комфорте, однако некоторые годились для намеченной им программы-минимум – дать отдых ногам.

Я бы никогда не догадался, что облицованное кафелем сооружение в углу – это печь, если бы не имел обыкновения раз в месяц пролистывать журнал «Нейшнл джиографик» и не меньше часа разглядывать картинки. Там я видел и другие детали здешней обстановки, кроме ковра. Печь, расписанная красными и желтыми розами величиной с мою голову, представляла собой нечто из ряда вон выходящее. Только варвар мог перетаскивать через нее стул, поэтому я поднял свой и поставил его ближе к остальным, после того как Вульф опустился на самое широкое сиденье.

– Думаю, – заговорил он, – для начала следует объяснить вам, как мы сюда попали. – И он приступил к изложению последних событий – начиная с того самого дня, когда был убит Марко.

На протяжении всего рассказа Данило ни разу не прервал Вульфа и не сводил с него глаз, полностью игнорируя мое присутствие. Он был хорошим слушателем. Когда Вульф закончил, Данило окинул меня тяжелым взглядом и снова перевел его на Вульфа.

– Я действительно слышал от дяди Марко про Ниро Вульфа и Арчи Гудвина, – признал он. – Но как вы могли решиться на такое опасное и дорогое путешествие? И почему пришли именно ко мне?

Вульф недовольно хмыкнул:

– Значит, мой рассказ не вызывает у вас доверия. Я понимаю, что осторожность необходима, но это уж чересчур. Даже если я не тот, за кого себя выдаю, мне уже было известно достаточно, чтобы вас уничтожить. И про связи Марко в Нью-Йорке, и про сообщения, которые вы мне посылали через Паоло Телезио, и про дом в Бари, где вы встречались с Марко, и десятки других деталей. Кто бы я ни был – агент югославских спецслужб или Ниро Вульф, мне не понятно ваше недоверие. Какого черта вы посылали мне сообщения, если думали, что я не стану действовать?

– Я послал только одно. Самое первое, о приезде Карлы, отправил по собственному почину Телезио. Второе – о том, что человек, которого вы ищете, находится здесь, – послано по просьбе Карлы. От меня исходило лишь последнее – о ее смерти. Мне казалось, она хотела бы, чтобы вы знали, что ее больше нет. После всех рассказов Марко мне и в голову не приходило, что вы можете приехать. При жизни дяди вы отказывались поддерживать Дух Черной горы. Так с чего нам было ожидать от вас помощи после его смерти? Если я правильно понимаю, вы приехали, чтобы помочь нам?

Вульф покачал головой.

– Нет, – произнес он грустно. – Не для того, чтобы вам помочь. Поймите правильно, я не принадлежу к противникам вашего движения и не признаю за собой права осуждать или презирать вас. Но по моему убеждению, единственное, чего вы можете добиться в этом дальнем и диком краю, в этих горах, так это погибнуть в борьбе за свободу. А для тирана это не более чем щекотка. Даже если каким-то чудом вы одолеете Тито, вас прикончат русские. Нет, я приехал, чтобы найти убийцу Марко. Вот уже многие годы я изобличаю преступников, главным образом убийц, и не желаю, чтобы негодяй, лишивший жизни моего давнего друга, остался безнаказанным. И я надеялся на вашу помощь.

– Убийца Марко всего лишь слепое орудие. Наши планы гораздо шире.

– Не сомневаюсь. И мои – тоже. Но высказанная мною цель – дело чести, и она, самое меньшее, отвечает вашим интересам. Для вас будет небесполезно, если враги поймут, что нельзя безнаказанно убивать ваших друзей. Я не пытаюсь вас подкупить, но, как душеприказчик Марко, обещаю по возвращении в Америку принять во внимание, что его соратники заслуживают уважения и помощи.

– Не думаю, что вы когда-нибудь сможете туда вернуться. Здесь вам не Америка. Вам не понять, как тут действовать. Вы уже допустили пять грубых ошибок. Например, раскрылись перед этим крысенком, Жубе Биличем, и притащили его за собой сюда.

– Но Телезио сказал, – возразил Вульф, – что мы не подвергнем вас опасности, если нас здесь увидят. Он уверял, что вам платят и Белград, и русские, что вы не пользуетесь здесь доверием, но убивать вас никто не собирается.

– Здесь никто никому не доверяет, – отрезал Данило и встал. – Но этот Жубе Билич слишком уж шустрый для своего возраста. Даже черногорцы, которые работают на Тито, увешивают стены его портретами и носят его образ в сердце, как Госпо Стритар, презирают крысят, шпионящих за собственными отцами. Презрение – это хорошо, это здоровое чувство, но иногда оно переходит в страх, а в этом уже мало хорошего. Я правильно понял, что Жубе проследил за вами до моего дома?

Вульф повернулся ко мне:

– Он хочет знать, следил ли Жубе за нами, когда мы вошли в этот дом?

– Да, – заявил я, – пока не споткнулся и не упал где-то в двухстах ярдах отсюда. Я видел его на углу этой улицы.

Вульф перевел.

– В таком случае, – объявил Данило, – мне нужно кое-что предпринять, уже извините.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

– Что случилось? – спросил я Вульфа. – Он пошел звонить в девятнадцатую комнату?

– Возможно, – раздраженно буркнул Вульф. – Очевидно, он хочет разобраться с Жубе.

– Где мы?

Он рассказал мне. На это ушло немного времени, потому что б́ольшую часть их разговора составлял рассказ Вульфа о том, как мы добрались до Югославии. Я спросил, не смущает ли его, что Данило обманывает своих соратников, получая деньги от Белграда и от Москвы. Вульф ответил, что ему трудно об этом судить, но что Марко полностью доверял племяннику. Замечательно, порадовался я, но, если Данило такой многосторонний тип, хотелось бы, по крайней мере, знать, какую сторону он продает, принимая у себя нас, а времени в этом разобраться нет. Вульф что-то проворчал, я не понял – по-английски или на сербохорватском.

Хозяин отсутствовал долго. Я встал и начал расхаживать по комнате, разглядывая ее и периодически задавая Вульфу вопросы. У меня сложилось впечатление, что, если вдруг я решу осесть здесь и жениться, что в тот момент представлялось маловероятным, мое жилище будет обставлено всякой рукотворной утварью с редким вкраплением импортных вещей вроде голубой скатерти с бахромой, покрывавшей стол.

Я рассматривал картины на стене, когда дверь позади открылась, заставив руку мою непроизвольно скользнуть к бедру, поближе к «кольту». Но это была всего лишь Мета Вукчич. Она что-то сказала, Вульф ответил, и она вышла. Он сообщил мне, хоть я и не спрашивал, что тушеная баранина будет готова через час, а тем временем мы могли бы выпить козьего молока или водки, но он отказался. Я возразил, что хочу пить, а он ответил: ну и хорошо, скажи ей сам, хотя прекрасно знал, что я даже не знаю, как обратиться на сербохорватском к замужней женщине.

Я спросил его:

– Как сказать «миссис Вукчич»?

В наборе звуков, которыми он меня угостил, не было ни одной гласной.

– К чертям собачьим! – разозлился я, потрусил на кухню, где хозяйка накрывала на стол, и изобразил жестами, как будто пью из стакана.

Она что-то спросила, и я кивнул.

Пока она снимала с полки кувшин и наливала в стакан белую жидкость, я осмотрелся. Кроме плиты, на которой что-то готовилось в кастрюле под крышкой, в кухне имелось несколько расписанных цветами шкафчиков и стол, накрытый на четверых. По стенам висели начищенные до блеска кастрюли и сковородки.

Когда женщина протянула мне стакан, я подумал, не поцеловать ли ей руку. Рука была неплохой формы, но неухоженная, с загрубевшей, красноватой кожей. И, решив, что подобный знак любезности здесь, пожалуй, посчитают неуместным, я вернулся в комнату.

– Мы с миссис Вукчич немножко поболтали, – сообщил я Вульфу. – Мясо пахнет очень вкусно, стол накрыт на четверых, но карточек для рассадки гостей нет, так что молитесь.

Однажды Лили Роуэн отвалила пятьдесят долларов врачу с Парк-авеню за совет пить полезное для ее нервов козье молоко. И пока она этим развлекалась, я несколько раз его пробовал. Поэтому жидкость, налитая в стакан Метой Вукчич, не вызвала у меня сильного потрясения. Пока я пил, в комнате стало совсем темно, и я включил лампу на столе, покрытом голубой скатертью. Дверь открылась, вошел Данило и сел напротив Вульфа.

– Извините, что меня так долго не было, – сказал он. – Возникли некоторые трудности. Так вы говорили, что ждете от меня помощи. Какой?

– Это зависит от ситуации, – ответил Вульф. – Если вы можете назвать мне имя убийцы Марко и сказать, где он находится, то это, пожалуй, будет все, что мне нужно. Можете?

– Нет.

– Вы этого не знаете?

– Нет.

Голос Вульфа стал жестче.

– Должен напомнить, что в прошлую пятницу, четыре дня назад, Йосип Пашич передал Телезио сообщение от вас, что человек, которого я ищу, находится в окрестностях горы. Вы передавали это сообщение?

– Да, но, как я уже говорил, по просьбе Карлы.

– Она просила передать это и не сказала, кто этот человек? А вы ее даже не спросили?

– У меня не было такой возможности. Вы же не знаете, как все было.

– Я проехал четыре тысячи миль, чтобы узнать. И надеялся, что вы сообщите мне имя этого человека.

– Не могу. – В голосе его звучала злость. – Я привык к тому, что все здесь смотрят на меня с недоверием. Мне так даже лучше. Но я не ожидал этого от вас, самого старого и близкого друга моего дяди. Карла прибыла одиннадцать дней тому назад. Нет, двенадцать. В прошлую пятницу. Она не поехала, как вы, в Титоград. У нее не было документов. И, в отличие от вас, она принимала меры предосторожности. Она добралась до знакомого ей места в горах у албанской границы и известила меня об этом. Я к ней приехал. У меня были срочные дела, и я смог пробыть с ней только один день. Она хотела уладить дела, которыми занимался Марко, но ей не стоило приезжать сюда. Она должна была вызвать меня в Бари. Это место в горах – одно из самых опасных. Я старался убедить ее вернуться в Бари, но она не захотела. Вы же ее знали.

– Да, знал.

– Она была слишком упрямой. Мне пришлось оставить ее в горах. Через два дня, в воскресенье, я получил от нее весточку. Она просила передать вам сообщение, и я так и сделал.

– Кто передал его?

– Йосип Пашич. В тот момент мне больше некого было послать к Телезио в Бари, и я послал его. Дела удерживали меня в городе, я не мог никуда отлучиться до вторника – это было как раз неделю тому назад. Я отправился в горы ночью – так безопаснее, но Карлы в том месте не застал. Мы нашли ее тело на следующее утро у подножия утеса. Ей нанесли несколько ножевых ранений, но, учитывая повреждения, которые она получила при падении с утеса, невозможно было сказать, подвергали ли ее пыткам. В любом случае она была мертва. Из-за отсутствия у нее документов и по некоторым другим причинам устроить христианские похороны не представлялось возможным, но ее тело погребли подобающим образом. Могу добавить, что мы пытались преследовать и уничтожить тех, кто ее убил, но в горах это сложно. Кроме того, следовало срочно принять меры предосторожности в отношении тайника. Возможно, прежде чем убить, Карлу заставили выдать его расположение. На хлопоты с тайником ушла ночь среды, а в четверг мы с Йосипом Пашичем вернулись в Титоград. Ночью он отплыл в Бари, чтобы отправить в Нью-Йорк сообщение о гибели Карлы. Я считал, что должен известить вас, потому что она была вашей дочерью. Вот так обстоят дела. Мне не представилось возможности спросить ее, кто убил Марко.

Вульф нахмурился:

– Вы могли расспросить Йосипа Пашича.

– Он не знает.

– Он же был с ней в горах.

– Не совсем так. Она пыталась сделать кое-что одна, вопреки здравому смыслу.

– Я хочу его увидеть. Где он?

– В горах. Он вернулся туда в субботу ночью.

– Вы можете послать за ним?

– Конечно могу, но не собираюсь, – отрубил Данило. – Обстановка здесь очень сложная, и он должен оставаться на месте. Кроме того, мне бы не хотелось, чтобы Йосип встречался с вами в Титограде после всего, что вы тут натворили. Вы навлекли на себя подозрения. Заявиться в управление тайной полиции! Болтаться днем где вздумается! Конечно, Титоград не столица. Это всего лишь бедный заштатный городишко, окруженный горами. Но и здесь есть люди, которые бывали за горами и за морем. Что, если кто-то из них узнал вас? Неужели вы думаете, что я настолько глуп, чтобы поверить, будто вы Ниро Вульф, только потому, что вы пришли в мой дом и сказали мне это? Будь я столь легковерен, меня давным-давно уже не было бы в живых. Однажды прошлой зимой дядя показал мне вашу фотографию в американской газете. И теперь я вас сразу узнал. В Титограде есть и другие люди, которые могут вас узнать, но нет: вы идете прямо к Госпо Стритару и говорите ему, что вы Тоне Стара из Галичника.

– Приношу извинения, – жестко изрек Вульф, – если подверг вас опасности.

Данило отмахнулся:

– Не в этом дело. Русские знают, что я получаю деньги от Белграда. Белград знает, что мне платят русские. Причем и тем и другим известно, что я связан с Духом Черной горы. Поэтому ваше поведение для меня не опасно. Я просачиваюсь у них между пальцев, как ртуть – или грязь, по их мнению. Но Йосип Пашич – другое дело. Если я устрою ему встречу с вами в Титограде и по несчастной случайности… Нет. В любом случае он не может прийти. И потом, что он вам скажет? Если бы он знал… Да, Мета?

Дверь открылась, и в проеме возникла госпожа Вукчич. Она подошла к мужу и что-то сказала. Данило поднялся, мы с Вульфом последовали его примеру.

– Я сказал жене, кто вы такие, – сообщил Данило. – Мета, это господин Вульф и господин Гудвин. Я не вижу причины, почему бы тебе не пожать им руку.

Ее рукопожатие было твердым и дружественным.

Данило продолжал:

– Я знаю, господа, что вы, как и мой дядя, привыкли к утонченным блюдам и деликатесам, но могу предложить только то, чем мы богаты. По крайней мере, хлеб у нас есть.

Ужин оказался очень приятым. Между Вульфом и мной на столе стояла электрическая лампа под большим розовым абажуром, поэтому мне приходилось наклоняться вперед и поворачивать голову, чтобы его увидеть, но это было не так уж сложно.

Миссис Вукчич оказалась радушной хозяйкой. Ни Вульф, ни Данило не обращали никакого внимания на то, что я не понимаю ни слова из их разговора. А вот Мета относилась к этому иначе и то и дело поворачивалась ко мне, как бы включая меня в их беседу.

Я вспомнил обед, который Лили Роуэн давала у «Рустермана» и где одним из гостей был эскимос. Проявляла ли она к нему такую же обходительность, как миссис Вукчич ко мне? Припомнить этого я не смог. Наверное, потому, что сам не обращал на него никакого внимания.

И я дал себе слово, что если когда-нибудь вернусь в Нью-Йорк и буду обедать за одним столом с кем-то вроде эскимоса, то стану улыбаться ему – или ей – каждые пять минут.

Тушеная баранина таяла во рту, редис был сочным и хрустящим. Но вкуснее всего оказался домашний хлеб – булки шириной и длиной с мою руку. Мы съели парочку, и я воздал им должное. Масла хозяева нам предложить не могли, но мы макали хлеб в подливку, а потом – в яблочное повидло, что было еще вкуснее.

В итоге я, не принимавший участия в разговоре, от этого только выиграл, поскольку мог без помех чревоугодничать и переглядываться с Метой. К тому же позже Вульф сказал мне, что застольная беседа вышла беспредметной.

После ужина подали кофе. По крайней мере, так предположил Вульф, когда я спросил его, что это такое. Мы прихлебывали непонятное пойло из аляповатых желтых чашек, когда Данило вдруг встал, устремился к входной двери и вышел, закрыв ее за собой. Учитывая дальнейшие события, этому, наверное, предшествовал какой-то сигнал, но я ничего не заметил.

Данило отсутствовал минут пять. А когда вернулся, широко распахнул дверь, и нас, сидящих за столом, обдало холодным дыханием ветра. Он сел, положил на стол сверток в мятой темной бумаге, взял свою чашку и осушил ее залпом. Вульф что-то спросил у него, очень вежливо. Данило поставил чашку, развернул сверток и поместил на стол между собой и Вульфом.

Я так и приклеился взглядом к предмету, лежавшему на бумаге. На зрение я не жалуюсь, но своим глазам поверил не сразу. Это был человеческий палец, отсеченный у основания.

– Надеюсь, это не десерт, – сухо произнес Вульф.

– Ну что вы… Мы могли бы отравиться, – заявил Данило. – Он принадлежал этому крысенку, Жубе Биличу. Мета, дорогая, плесни мне горячего кофейку.

Глава десятая

Хотя хозяйка дома и виду не подала, что появление отрезанного пальца на обеденном столе ужаснуло ее, на самом деле она здорово перепугалась. Это стало очевидным, когда она, наполнив чашку мужа дымящимся суррогатом, вернула кофейник на печку, даже не справившись у гостей, не хотят ли они еще чашечку, что было на нее не похоже.

Как только Мета села на место, Вульф обронил:

– Впечатляет. Разумеется, вы ждете от меня вопроса. И я рискну его задать. Где все остальное?

– Там, где никому не найти, – резко ответил Данило, прихлебывая из чашки. – Сами знаете, у черногорцев не принято извещать таким образом о казни. Этот обычай ввели русские несколько лет назад, и он прижился.

– И все-таки я поражен… Я имею в виду казнь, а не палец. Полагаю, покинув нас, вы известили кого-то, что Жубе околачивается поблизости, и отдали приказ его устранить.

– Совершенно верно.

– Только из-за того, что он проследил за нами до вашего дома?

– Нет.

Данило взял палец, завернул его в бумагу и выбросил в печку.

– Чуть-чуть повоняет, – предупредил он, – но не больше, чем ломоть баранины. Жубе стал совершенно невыносим, с тех пор как поступил в университет. Он целый год отравлял мне жизнь, пытаясь убедить Госпо Стритара, что на самом деле я верен Духу Черной горы. У меня есть причины подозревать, что в том же самом он убеждал и Белград. Так что он был уже приговорен, а увязавшись следом за вами, всего лишь упростил нам задачу.

Вульф приподнял плечи на одну восьмую дюйма, потом опустил их.

– Что ж, значит, притащив за собой «хвост», мы ничего не испортили. Не стану притворяться, я восхищен вашей решимостью. – Он посмотрел на Мету: – И заверяю вас, госпожа Вукчич, что это жутковатое угощение, поданное вместе с кофе, не умаляет нашей благодарности за превосходную трапезу. Я говорю это и от имени господина Гудвина, поскольку он не владеет вашим языком. – Затем Вульф повернулся к Данило и заговорил уже более серьезным тоном: – Позвольте, однако, вернуться к нашим делам. Я должен встретиться с Йосипом Пашичем.

– Он не сможет прийти, – отрезал Данило.

– Я вас прошу мне помочь.

– Нет.

– Тогда я буду вынужден сам отправиться к нему. Где его найти?

– Это невозможно. Я не могу вам сказать.

Вульф не терял выдержки:

– Не можете или не хотите?

– Я вам этого не скажу. – Данило хлопнул ладонями по столу. – Хотя бы в память о дяде, господин Вульф, войдите в мое положение. Да, мы с женой приняли вас под своим кровом и разделили с вами нашу скромную пищу. Но ради всего, во что верил и за что боролся мой дядя, я не могу подвергнуть опасности разглашения нашу святую, нашу заветную тайну. И дело вовсе не в том, что мы вам не доверяем. Напротив, вы зарекомендовали себя как нельзя лучше. Просто вас уже могли узнать.

– В таком диком одеянии? – фыркнул Вульф. – Вздор! К тому же я предусмотрел отвлекающий маневр. Паоло Телезио пишет вам на этот адрес, а тайная полиция перехватывает все послания, прежде чем они попадают в ваши руки. Вы же, зная об этом, время от времени используете чужое любопытство в собственных целях. Верно?

Данило насупился:

– Похоже, Паоло доверяет вам больше, чем я.

– Он знал меня, когда вас еще на свете не было. Надолго задерживают перехвачиваемые письма?

– Нет. Там подобрались сноровистые ребята.

– Вы сегодня не получили письмо от Телезио?

– Нет.

– Тогда, наверное, получите завтра. Вчера днем он отправил его из Бари. В письме сказано, что он только-только получил каблограмму из Нью-Йорка за моей подписью, в которой говорится буквально следующее: «Сообщите проживающим за Адриатикой, что всеми делами и обязательствами Вукчича теперь занимаюсь я. Вскоре получите двести тысяч долларов. В следующем месяце высылаем в Бари нашего человека для переговоров». В письме Телезио будет сказано, что каблограмма написана на английском, а он перевел ее на итальянский. Как я уже говорил, это всего лишь отвлекающий маневр, чтобы сбить с толку полицию. Для вас это не имеет ровным счетом никакого значения. Я пообещал Телезио, что предупрежу вас. А югославская полиция узнает, что Ниро Вульф сейчас в Нью-Йорке и приезжать не собирается.

Данило, все еще хмурясь, возразил:

– У Белграда в Нью-Йорке свои агенты. Они пронюхают, что вы исчезли.

– Сомневаюсь. Я редко покидаю дом, а Сол Пензер, на которого оставлена моя контора, в состоянии обвести вокруг пальца Тито и Молотова, вместе взятых. Каблограмма способна сослужить нам и другую службу, но только при определенном стечении обстоятельств. Теперь по поводу Йосипа Пашича. Я твердо намерен встретиться с ним. Вы не хотите рисковать святой и заветной тайной, но если это то, о чем я думаю, то мне она уже известна. Марко никогда не признавал, что переправляет вам контрабандой оружие и боеприпасы, но я сам давно догадался. Он говорил, что в горах, менее чем в трех километрах от того места, где я родился, хранится нечто очень важное и дорогостоящее. Мы оба с детства прекрасно знали это место. Должно быть, именно там и погибла Карла. Думаю, что где-то в тех краях находится и Йосип Пашич, раз вы так упорно отказываетесь помочь мне встретиться с ним. Поэтому моя задача предельно проста. Мне вовсе не улыбается еще одну ночь шататься по горам, так что переночуем мы в Титограде, а утром пустимся в дорогу. Никаких тайн постараемся не выдать, но Пашича мне необходимо повидать.

Вульф отодвинул стул и встал:

– Еще раз благодарю, госпожа Вукчич, за гостеприимство. И вас, Данило, за все, что вы для нас сделали. – Он заговорил по-английски: – Возьми, пожалуйста, рюкзаки, Арчи. Мы уходим. Который час?

Поднимаясь, я посмотрел на часы:

– Без четверти десять.

– Сядьте, ненормальные! – прорычал Данило.

Вульф даже ухом не повел.

– Вы можете сделать нам еще одно одолжение? – спросил он. – Есть ли в этом городе отель с хорошими кроватями?

– О боже! – рявкнул Данило. По сербохорватски это прозвучало как boga ti, очень удобно, когда хочешь рявкнуть. – Вы надеетесь устроиться в гостиницу, не имея на руках документов? Койка, считайте, вам обеспечена. В тюрьме! Госпо Стритар, должно быть, решил присмотреть за вами, пока вы гуляете на свободе, – так интереснее. Не то бы вас уже давно арестовали. Вы заявляете мне в лицо, что вам известно, где находится наш тайник, и завтра, при свете дня, вы потопаете туда, словно на пикник, и станете во все горло звать Йосипа Пашича!

Он умолк, стараясь успокоиться, а когда приунял себя, продолжил:

– Хотя нет, вас убьют еще до того, как вы приблизитесь к тому месту. Зря я так разорялся. Возможно, вы умеете ловко обходить опасности у себя в Америке, но здесь вам не поздоровится. Во всей Черногории только двадцать два человека знают местонахождение тайника с оружием. А поскольку вы не из наших, значит, вам придется умереть. Сядьте же, черт побери!

– Мы уходим, Данило.

– Нельзя вам идти. Когда я выходил, распорядился не только насчет Жубе. Дом окружен надежными людьми. Если вы переступите порог без меня и я не подам условного сигнала, далеко вам уйти не удастся. Так что сядьте.

– Маленькая задержка, Арчи, – пояснил мне Вульф и сел.

Я последовал его примеру.

– Я бы хотела кое-что сказать, Данило, – вмешалась госпожа Вукчич.

Лицо Данило омрачилось.

– Чего тебе нужно? – буркнул он.

Мета посмотрела на Вульфа, потом на меня и снова перевела взгляд на мужа.

– Эти люди, они не безумцы, как я и ты, – промолвила она. – В отличие от нас, они не обреченные. Мы стараемся притворяться, будто у нас есть надежда, но наши сердца мертвы. Мы можем только молиться, чтобы Иван и Зоша узнали когда-нибудь нормальную жизнь, но нам она не суждена. Нет, я не жалуюсь! Ты знаешь, как я люблю и уважаю тебя за то, что ты сражаешься, не щадя себя, а не сдаешься врагу, как другие. Я горжусь тобой, Данило! Но я не хочу бояться тебя. Ты с такой легкостью объявляешь, что эти люди должны умереть. И мне страшно, потому что такие, как они, – единственная надежда для Ивана и Зоши. Я понимаю, ты был вынужден убить Жубе Билича. Но эти люди – наши друзья. Ты хоть кого-нибудь любишь?

– Да. Я люблю тебя.

– И детей, я знаю. А кого-нибудь еще?

– А кого я должен любить?

Она кивнула:

– Именно это я и имела в виду. А вот эти люди устроены по-другому. Они приехали сюда за тысячи миль, подвергая себя опасности, потому что любили твоего дядю Марко и хотят найти его убийцу. Разве ты этого не понимаешь? Я хочу одного: чтобы ты понял. Знаю, тебе будет нелегко это уразуметь, как было нелегко и мне. Нам не дано так любить, но мы должны это понять, чтобы у Ивана и Зоши осталась надежда вырасти такими же, как они. Вот почему ты не имеешь права говорить, что эти люди должны умереть.

– Я говорю то, что считаю необходимым.

– В этом нет никакой необходимости. Ты и сам это сознаешь. Мне ли не знать, каким тоном ты произносишь то, в чем искренне убежден. Прости меня, Данило, что осмелилась поднять голос, но я боялась, что ты зайдешь слишком далеко и возврата уже не будет. Да у меня чуть сердце не остановилось, когда я услышала, как ты произносишь эти слова. Потому что это неправильно. И правда в том, что эти люди не должны умереть.

– Тьфу! – скривился он. – Ты рассуждаешь как баба.

– Я рассуждаю как мать. И если ты полагаешь, что такому храбрецу не подобает выслушивать подобные речи, вспомни, кто сделал меня матерью. Ты не можешь отмахнуться от этого.

Я видел только одно: милому застолью пришел конец. Не понимая ни слова, я развлекал себя тем, что следил за выражениями лиц и интонациями, пытаясь хотя бы догадаться, чт́о происходит. Кроме того, мне приходилось следить за левой рукой Вульфа. Мы условились, что, если разговор примет слишком уж крутой оборот, он разожмет и снова сожмет левый кулак. Это будет знак для меня, что пора воспользоваться «марли» или «кольтом».

Я чувствовал себя полным болваном. Откуда мне было знать, почему Данило орет на жену? Может, она попросила его всадить мне кинжал в спину, чтобы потом перешить мой зеленый пиджак для Ивана или Зоши. Во всяком случае, имена детей упоминались трижды – уж это я разобрал.

– Да, Данило, вам не позавидуешь, – сочувственно произнес Вульф. – Если вы нас отпустите, мы можем случайно расстроить ваши планы. Если прикончите, то оскверните память о Марко и обо всем, что он для вас сделал. Послушаете совета супруги – утратите мужской авторитет. Предлагаю компромиссное решение. Вы дали понять, что лучше добираться туда ночью. Отведите нас сами. Если не можете – прикажите кому-нибудь проводить нас. Обещаем вести себя крайне осторожно.

– Да, Данило! – выкрикнула Мета. – Так будет лучше…

– Тихо! – цыкнул на нее Данило и уколол Вульфа недобрым взглядом. – Никто еще не приводил туда чужаков.

– Пф! Чужак в своих родных краях!

– Нет, я проведу вас на побережье и договорюсь, чтобы вас переправили в Бари. Подождете там, пока я с вами свяжусь. Обещаю, что сам найду убийцу Марко и разделаюсь с ним.

– Нет. Я дал себе слово, и это право за мной. Это должен сделать я. Сам, лично. К тому же, если вы потерпите неудачу, мне придется возвращаться. Ну пришлете вы мне, положим, отрубленный палец. И как я узнаю, кому он принадлежал? Нет, Данило, вам меня не переубедить.

Данило встал, подошел к печке, открыл дверцу и посмотрел на огонь. Видимо, слова Вульфа о пальце напомнили ему о кремации, и он хотел проверить, как она проходит. Должно быть, что-то ему не понравилось. Данило взял из ящика несколько поленьев и подбросил в топку. Потом встал, сделал несколько шагов и остановился прямо за моим стулом.

Поскольку последние слова Вульфа прозвучали как ультиматум, а я по-прежнему не желал получить кинжал в спину, то развернулся, чтобы не выпускать его из поля зрения.

Данило стоял, заложив руки в карманы.

– Вы же едва держитесь на ногах, – сказал он Вульфу. – Как вы пойдете?

– Я дойду, – недрогнувшим голосом ответил Вульф. – А мы должны проделать пешком весь путь?

– Нет. Двадцать километров вдоль Циевны можем проехать на машине. Дальше уже придется добираться на своих двоих.

– Знаю. Я пас коз в тех местах. Выходим прямо сейчас?

– Нет. Около полуночи. Я должен еще найти машину и договориться, кто нас отвезет. Только не выходите на улицу, пока меня не будет.

И он ушел. Следует отдать ему должное: приняв решение, Данило не мешкал. Едва дверь за ним захлопнулась, я обратился к Вульфу:

– И что теперь? Он отправился за очередным пальцем?

Вульф что-то сказал Мете, та ответила, и он отодвинул стул и встал, лишь слегка поморщившись.

– Выйдем в другую комнату, – позвал он меня и грузно зашагал к двери.

Я вышел следом за ним в соседнюю комнату, оставив дверь открытой, чтобы не показаться невежей хозяйке. Вульф опустился на стул, где уже сидел, оперся ладонями о колени и тяжело вздохнул. Потом бегло обрисовал мне положение.

Когда он закончил, я еще с минуту переваривал услышанное. Да, перспективы не радовали.

Наконец я разлепил губы и спросил:

– А имеют ли здесь еще хождение металлические динары? Монетки?

– Сомневаюсь. А что?

– Да так, хотел подбросить и посмотреть, чт́о выпадет. Это единственный способ определить, чью сторону держит Данило. Жена считает, что ей это известно. Но так ли все обстоит в действительности? При нынешнем положении дел я мог бы назвать дюжину головорезов, с которыми предпочел бы прокатиться в глухой ночи вместо племянника Марко.

– Я повязан по рукам и ногам, – мрачно пробормотал Вульф. – А ты – нет.

– Пф! Я должен увидеть место, где вы появились на свет. Чтобы установить там стелу.

Вульф не ответил. Он снова вздохнул, встал со стула, улегся на диван с высокой спинкой, подложив себе под голову подушку, и вытянулся. Места явно не хватало, и он перевернулся со спины на бок. Зрелище было настолько душераздирающим, что я не выдержал и, отвернувшись к противоположной стене, принялся снова разглядывать картины.

Думаю, Вульфу удалось подремать. Во всяком случае, когда вернулся Данило, мне не пришлось подходить к дивану и тормошить Вульфа. Он сам открыл глаза, обжег меня злобным взглядом, не менее свирепо посмотрел на Данило, сел и провел рукой по волосам.

– Мы можем идти, – провозгласил Данило, который успел облачиться в кожаную куртку.

– Очень хорошо. – Вульф встал. – Рюкзаки, Арчи.

Когда я нагнулся, чтобы взять рюкзаки, из дверного проема послышался голос Меты. Данило ответил, Вульф что-то добавил, а потом обратился ко мне:

– Арчи, госпожа Вукчич спросила, не хотим ли мы на прощание взглянуть на детишек, и я ответил, что хотим.

Я с трудом удержался от колкости. В тот день, когда Вульф и вправду захочет подняться по лестнице, чтобы посмотреть на детей, я босиком вскарабкаюсь на Эверест и побратаюсь со снежным человеком.

Однако отказаться было бы невежливо. Должно быть, Вульф посчитал, что мы должны отблагодарить хозяйку за то участие, с которым она к нам отнеслась. Так что я выпрямился и лучезарно улыбнулся Мете.

Она провела нас под аркой и первая поднялась по скрипучим деревянным ступенькам, не покрытым ковровой дорожкой. Мы с Вульфом следовали за ней, а замыкал шествие Данило.

На верхней площадке Мета остановилась, что-то приглушенно сказала Вульфу, потом на минуту отлучилась и вернулась с горящей свечой в руке.

Мы осторожно вошли следом за ней в детскую. В наших тяжелых ботинках не так-то легко было не громыхать на голом полу, но бедняга Вульф, с его-то стертыми ногами, так старался не топать, медленно ступая на цыпочках, что ему и впрямь удалось произвести меньше шума, чем табуну мустангов. Диких, само собой разумеется.

Дети лежали в деревянных кроватках, без решетчатых боковин, но с высокими столбами по углам, у противоположной стены.

Зоша раскинулась на спине, а ее черные кудряшки разметались по лицу. Во сне девочка скинула одеяло, и Мета заботливо укрыла ее. Взглянув на малышку, Вульф что-то пробормотал, но что – не знаю, поскольку он решительно отказался мне это перевести.

Иван лежал на боку, свесив ручонку. На щеке у него виднелось грязное пятно. Однако следовало сделать скидку на то, что матери пришлось срочно укладывать детишек при появлении незваных гостей и она пребывала в изрядном смятении.

Когда Мета со свечой повернулась к двери, Данило задержался возле постели спящего мальчугана. И нам пришлось подождать его у подножия лестницы. Мета поднимала свечу повыше, чтобы осветить ему ступеньки.

Внизу в гостиной Данило что-то сказал Вульфу, а тот перевел его слова для меня:

– Мы выйдем первыми по дороге, которую я знаю, а Данило нас догонит. Не забудь рюкзаки.

Мы попрощались за руку с Метой и вышли в звездную ночь. Было уже з́а полночь, и окна домов на безлюдной улице темнели, как пустые глазницы. Лишь неподалеку справа сиротливо горел тусклый уличный фонарь. Мы двинулись в противоположном направлении. Отойдя от дома шагов на пятьдесят, я остановился и оглянулся.

– Это бесполезно, – проворчал Вульф.

– Будь по-вашему, – согласился я. – Просто мне спокойнее, когда этот Данило у нас на глазах, а теперь это, увы, невозможно.

– Тогда тем более нечего оглядываться. Пошли.

Я повиновался. Звезды сияли так ярко, что вскоре я уже приспособился и стал различать предметы, отстоящие от нас футов на тридцать. Пройдя второй перекресток, мы повернули влево, потом еще раз влево и вскоре вышли на проселок, испещренный выбоинами. Дома остались позади, но перед нами на фоне неба вырисовывался темный силуэт, и я спросил у Вульфа, знает ли он, что это за сооружение.

– Мельница. Машина ждет нас там.

Мне бы его уверенность, подумал я. Впрочем, Вульф не ошибся. Вскоре я уже и сам различил мельницу, вокруг которой высились штабеля досок и поленницы, а также стоявшую на обочине машину. Когда мы подошли вплотную, я разглядел, что это старенький «шевроле»-седан, причем внутри никого. Я потрогал капот – теплый.

– Какого черта? – спросил я. – Куда делся шофер? У меня нет местных карт.

– Сейчас явится, – сказал Вульф.

Он уже открыл заднюю дверь и принялся втискиваться внутрь.

– Нас будет четверо, так что тебе придется сесть рядом со мной.

Я запихнул рюкзаки под заднее сиденье, стараясь не отдавить Вульфу ногу, но сам залезать в машину не спешил. Освободив руки, я подавлял искушение зажать в одной руке «кольт», а в другой «марли». В итоге пошел на уступку самому себе и переложил «кольт» в боковой карман.

Первым подоспел Данило. Заслышав шаги, я оглянулся и увидел, как он приближается по дороге. Данило молча миновал меня, заглянул в машину, перекинулся несколькими фразами с Вульфом, потом повернулся и позвал: «Стефан».

Тут же откуда-то сверху спрыгнул человек. Как оказалось, он прятался на поленнице. Должно быть, все это время он наблюдал за нами. Насколько я мог видеть в темноте, Стефан уступал мне в росте, но был плотного телосложения и широкоплечий, с вытянутым узким лицом.

Он забрался в «шевроле», который явно знавал лучшие годы, и запустил мотор. Я сел рядом с Вульфом, а Данило уселся спереди.

Про первые три мили, или пять километров, что мы тряслись по жуткому тракту, рассказать мне вам нечего – тьма стояла хоть глаз выколи. В конце концов я не выдержал и обратился к Вульфу:

– Если вы велите этому молодчику остановиться, я готов вылезти и дальше тащиться за вами пешком.

Я ожидал, что Вульф промолчит, но он ответил. Голос прерывался всякий раз, когда седан проваливался в очередную яму:

– Главные трассы ведут из Подгорицы на юг и на север. Это же просто дорога в никуда.

Ну что ты с ним поделаешь! Опять Подгорица!

Стефан наконец соблаговолил включить фары, и при их свете я разглядел то, что Вульф назвал дорогой. Будь она даже вся залита неоновым светом, машина не проваливалась бы реже.

Примерно милю спустя тракт пошел в гору, извиваясь, как змея. Вульф сообщил, что мы уже едем вдоль Циевны. Я и сам уже время от времени различал справа от машины белеющие завихрения стремительной горной речки, но мотор ревел так громко, что заглушал шум потока.

Однажды вечером после ужина, вспомнилось мне, Марко с Вульфом рассказывали, как удили форель. Причем Марко божился, что выловил рыбину длиной в сорок сантиметров. Я перевел их в дюймы и получил аж целых шестнадцать.

Я повернул голову и спросил Вульфа, не здесь ли случилось то памятное событие, и Вульф подтвердил: да, именно на берегу Циевны. Однако голос его прозвучал так, что от дальнейших приставаний я воздержался.

Дорога постепенно сужалась, а уклон становился все круче, и вскоре Циевна исчезла – во всяком случае, различить ее очертания мне уже не удавалось. Стефан переключился на вторую передачу и ехал довольно медленно, поскольку повороты следовали всё чаще и чаще и преодолевать их приходилось с осторожностью.

Воздух ощутимо посвежел, а кусты и подлесок окончательно исчезли, так что нас окружали теперь только безжизненные голые скалы. Я уже было подумал, что детство Вульфа прошло в орлином гнезде, когда внезапно впереди открылось довольно широкое и ровное пространство, а невдалеке, в каких-то пятидесяти футах от нашего «шевроле», возникло каменное строение.

Стефан резко затормозил. Машина дернулась и остановилась. Я как раз пытался убедить себя, что перед нами и в самом деле дом, а не причудливой формы скала, когда Стефан выключил фары и нас окружил мрак.

Данило что-то сказал на своем тарабарском наречии, и мы выбрались наружу. Я прихватил рюкзаки. Стефан зашагал к дому, но вскоре вернулся, неся канистру, приподнял капот, открутил крышку радиатора и залил внутрь воду. Потом залез в машину, которая с визгом и скрежетом развернулась и укатила прочь.

Тут подал голос Вульф, попросивший:

– Арчи, помоги мне, пожалуйста, надеть рюкзак.

Глава одиннадцатая

Если верить светящемуся циферблату моих наручных часов, то до Йосипа Пашича мы добрались в восемнадцать минут четвертого. Ни тогда, ни после я так и не уразумел, каким образом Вульф с этим справился.

Конечно, крутых утесов нам покорять не пришлось. Как-никак предполагалось, что мы следуем горной тропой, за исключением последних трехсот ярдов. Тем не менее дорога все время шла на подъем, и мне раз пятьдесят пришлось цепляться за камни руками.

Должен признать, что Данило вел себя очень порядочно. Хотя он и в темноте мог бы передвигаться с легкостью и проворством горного козла, но всякий раз, как мы отставали, останавливался и, как истинный джентльмен, поджидал, пока следом вскарабкается Вульф.

А вот у меня такой возможности не было. Я держался за спиной босса, и, сорвавшись, он неминуемо увлек бы меня за собой.

Поскольку разговоры не возбранялись, во время остановок Данило давал Вульфу дополнительные наставления, которые тот любезно переводил для меня, если успевал отдышаться.

Оказывается, нас вели вовсе не к настоящему тайнику, а к ложному, устроенному для отвода глаз. Оружие и боеприпасы переправили в другое, более безопасное место, а старый, брошенный тайник остался охранять сам Пашич с пятью преданными людьми, которые со дня на день ожидали нападения.

Поначалу мне это показалось диким: полдюжины вооруженных до зубов бойцов охраняют пустой склад и ждут, пока их прикончат. Однако позже, попав на место, я сумел лучше понять, чт́о ими движет.

Последние три сотни ярдов, которые мы проделали уже не по тропе, выдались не столько самыми тяжелыми, сколько самыми захватывающими. Данило предупредил, что впереди нас ожидает метровой ширины карниз, нависающий над пятисотметровой пропастью, и предложил привести Пашича к тропе, однако Вульф отказался. Еще бы… Что ему какой-то там выступ, к тому же практически ровный?

Однако я мальчишкой не выпасал коз среди отвесных скал и расщелин и предпочитаю прогулки по Пятой, а то и Шестой авеню. Света звезд хватало, чтобы разглядеть край каменного выступа, а за ним – зияющую пустоту. Широкие открытые просторы – это замечательно, когда они простираются по горизонтали, но от вертикалей, стремящихся вниз, меня избавьте…

Мы – по крайней мере, я – все еще были на карнизе, когда Данило остановился и, слегка повысив голос, кого-то окликнул. Ему тотчас ответили. Он произнес:

– Это я, Данило. Со мной еще двое, но я подойду один. Посвети фонариком.

Нам с Вульфом пришлось остаться на чертовом выступе и ждать. Когда луч света уперся в нас, выхватив для начала нашего спутника, стало еще хуже. Луч отлепился от нас, перебежал на Данило, а затем погас.

Раздались негромкие голоса, завязался разговор. И я преисполнился не самыми добрыми чувствами к Духу Черной горы. Конечно, Данило должен был как-то объяснить наше появление своим товарищам, однако нависающая над пропастью узкая площадка та еще приемная.

Наконец нас снова осветили фонариком, и Данило предложил нам подниматься. Луч света не сопровождал нас, но по-прежнему выхватывал из мрака каменный выступ. Сделав несколько шагов, мы оставили его позади. Дальше я двигался ощупью, но не Вульф. Я догадался, что путь ему пролагает не зрение, но память.

Две фигуры вырисовывались перед темным пятном на смутном лике отвесной скалы – перед входом в пещеру. Когда мы приблизились, Данило представил нам стоявшего рядом как Йосипа Пашича и назвал ему наши подлинные имена – Ниро Вульф и Арчи Гудвин. Это было неизбежно. Как бы он объяснил друзьям, зачем привел к ним какого-то Тоне Стару с сыном Алексом и оправдал наш интерес к Карле?

Пашич не подал нам руки. Впрочем, Вульф, который старательно избегает всяких физических контактов, и не жаждал ее пожать. Данило сказал, что объяснил Пашичу, кто мы такие и зачем пожаловали. Вульф выразил желание присесть. В пещере есть одеяла, сообщил Данило, но сейчас на них спят его люди. Я же подумал, что на месте его людей спал бы под одеялами, а не на них. Холод пробирал до костей.

– Черногорцы сидят прямо на камнях, – изрек Пашич.

Так мы и поступили, рассевшись на камнях полукругом. Пашич выключил фонарик.

– Мне нужно только одно, – произнес Вульф. – Я хочу выяснить, кто убил Марко Вукчича. Он был моим самым старым другом. В детстве мы с ним любили лазить по этой пещере. Данило говорит, что вам не известно, кто убил Марко.

– Это правда. Я не знаю, кто убийца.

– Но девять дней назад вы доставили Данило послание от Карлы, в котором говорилось, что убийца находится здесь.

– В послании речь шла совсем о другом.

– Но смысл был такой. Послушайте, господин Пашич, я не собираюсь донимать вас расспросами. Мне нужно только получить от вас как можно более полные сведения об этом послании и о том, что с ним связано. Данило может за меня поручиться.

– Карла была его дочерью, – подтвердил Данило. – Он имеет право знать.

– Знавал я одного мужика, у которого тоже была дочь, – хмыкнул Пашич. – Только она заложила его полиции.

– Тут дело другое, Йосип. Я сам привел его сюда. Или ты уже и во мне сомневаешься?

Как я ни старался, разглядеть Пашича мне не удавалось. Он был всего лишь расплывчатым пятном в темноте – крупный, повыше меня, голос резкий, озабоченный. Мне показалось, что от него разит потом, но, принюхавшись, я понял, что запах идет от меня – я весь взмок от скалолазания.

– Что ж, – произнес Пашич, – случилось следующее. Карла приехала домой – в тот большой дом у дороги, который вы видели.

– Знаю, – прервал его Вульф. – Я в нем родился.

– Да, мне уже сказали. Мы понятия не имели, что она приедет, нас не предупредили. Она хотела поговорить с Данило. Я за ним сходил и привел к ней. Они проговорили весь день. О чем они толковали, мне неизвестно.

– Я объяснил тебе, о чем шла речь, – вмешался Данило. – Главным образом о том, что Карле удалось выяснить у Марко. Среди нас затесался шпион. Она пыталась выяснить, кто это. В наших рядах, как и в любом другом движении, могут быть лазутчики. По словам Марко, этот был посвящен в самые сокровенные наши тайны. Карле требовалось поговорить с кем-то, кого она знала, и ее выбор пал на меня. Как я тебе уже говорил, помочь я ей не успел. Вот и все.

– Да, я знаю. После твоего ухода мы с ней разговаривали. И тоже безрезультатно. Она никому из нас не доверяла и поплатилась за это жизнью. – Пашич повернулся к Вульфу: – Она решила сама разоблачить шпиона, в одиночку. Поскольку вы здесь родились, вам должно быть известно, что всего лишь в двух километрах отсюда проходит албанская граница, а прямо за ней располагается старая римская крепость.

– Разумеется. Я гонялся в ней за летучими мышами.

– Сейчас там уже не осталось летучих мышей. По настоянию русских албанцы вычистили крепость и устроили в башне сторожевой пост, с которого наблюдают за границей. Одно время там держали целый взвод, сейчас же в крепости не бывает больше полудюжины. Я сказал Карле, что, если к нам затесался вражеский агент, который работает на русских, албанцам должно быть про это известно. Они наверняка держат с ним контакт. Теперь я раскаиваюсь в этих словах, потому что они-то и подтолкнули Карлу к безрассудному поступку. Она решила, что сама придет в крепость и предложит свои услуги албанцам. Как шпионка. Я уверил ее, что это не просто опасно, но и нелепо, но она меня не послушалась. Тем более что, насколько она знала, я тоже мог оказаться шпионом.

– И она пошла, – сказал Вульф.

– Да. Рано утром в воскресенье. Удержать ее я не смог, но мы кое о чем уговорились. Я достаточно неплохо изучил крепость. В ней есть где спать и стряпать, но вот канализация полностью отсутствует. Для отправления естественных надобностей у них приспособлена крохотная комнатенка, скорее даже келья, в которую не проникает дневной свет. Там нет окон.

– Знаю.

– Вы, кажется, все знаете. Только в ваше время там, наверное, не стояла деревянная скамья с прорубленными в ней дырами.

– Нет.

– А теперь стоит. Я рассчитывал на то, что, если Карле разрешат свободно передвигаться, в эту клетушку она попадет наверняка. В нескольких метрах от уборной, по другую сторону коридора, расположена еще одна комната. Внешняя стена ее обрушилась, и поэтому комната не используется. Впрочем, вам это тоже известно. Мы уговорились, что вечером, в девять часов, я приду в эту комнату, а Карла пройдет мимо нее в уборную. А дальше – как получится. Решать должна была сама Карла. Мы также договорились, что если она не придет, то я попытаюсь выяснить, чт́о ей помешало.

Пашич вдруг насторожился и напряг слух, пытаясь определить, не доносятся ли подозрительные звуки со стороны карниза, но, похоже, ничего не уловил, если я могу доверять собственным ушам, и продолжил:

– Тут я должен кое-что заметить, поскольку вы прибыли из Америки, где люди не знают недостатка в доброй еде. Мало кто в Черногории сохранил гордость, и я один из этих немногих. В субботу, после приезда Карлы, я послал человека вниз, в долину, на ферму. И он вернулся с куском бекона и восемью яйцами. Так вот, воскресным утром, перед уходом, Карла позавтракала яичницей из трех яиц с несколькими ломтиками бекона и сказала, что он куда вкуснее американского. Я говорю это, чтобы вы знали: ее последняя трапеза в Черногории была совсем недурна.

– Благодарю вас, – вежливо произнес Вульф.

– Не стоит благодарности. Вскоре после ее ухода, вернее, сразу я выслал следом за ней своего человека, Стана Косора, с биноклем. Бинокль, кстати, очень сильный, просто замечательный, как и все, что присылал нам из Америки Марко Вукчич. На нем еще стоит клеймо «Э. Б. Мейровиц». Имя какое-то не американское. Но бинокль точно из Америки. Так вот, Стан Косор занял удобный наблюдательный пост на вершине горы и провел там целый день. Сейчас он спит в пещере, но утром вы можете сами поговорить с ним, если захотите. Ничего мало-мальски примечательного он не увидел. Никто не приезжал в крепость с юга, и, самое главное, никто ее не покидал. Меня просто интересовало, не увезут ли Карлу в Тирану, до которой от крепости всего полторы сотни километров. Я рассказываю вам все так подробно, потому что вы сами попросили…

– Да, – прервал его Вульф. – Продолжайте.

– Кроме Стана Косора со мной здесь еще четверо. В воскресенье вечером, едва стемнело, мы спустились по тропе к границе, где нас встретил Косор. Он сказал, что Карла находится в крепости. Мы разулись и дальше шли босиком – не из-за албанцев, которых и пушечным выстрелом не разбудишь, а из-за пса, который, как мы давно выяснили, с наступлением темноты укладывался спать на валуне возле тропы. Я сделал крюк, чтобы обойти валун, и подкрался с подветренной стороны, чтобы пес меня не учуял. Прирезал его, прежде чем он успел проснуться. Бедняга даже тявкнуть не успел. Потом я приблизился к крепости и прислушался. Свет горел только в четырех окнах, из которых слышались голоса, и мне показалось, что один из голосов принадлежит Карле.

Пашич приумолк, снова прислушиваясь к тому, что творится вокруг. И мы погрузились секунд на десять в самую беззвучную, пустую и давящую тишину, которую я когда-либо слышал. Затем он продолжил:

– После того как мы избавились от пса, дальше все было просто. Я приблизился к бреши в обрушившейся стене и пролез в ту комнату, где мы уговорились встретиться. Дверь в коридор была чуть приоткрыта, и я мог выглядывать в щелку. Девяти еще не было. Я решил ждать до десяти, а потом, если Карла не появится, сходить за своими людьми и привести их на выручку. Разумеется, сначала нам бы пришлось разделаться с албанцами, но это не отняло бы много времени: их было всего трое или четверо.

Тут его рука непроизвольно дернулась.

– Позвольте мне кое в чем сознаться. Я надеялся, что Карла не появится, завяжется схватка, мы разделаемся с албанцами, а потом отыщем ее, посаженную под замок, но невредимую. Тогда и она вернулась бы к нам, и несколько врагов отправились бы к праотцам. Конечно, ничто не мешало нам в любой момент нагрянуть в крепость и вырезать их. Однако, признаю, это было бы бесполезно, как говорит Данило. Их место заняли бы другие, способные причинить нам еще больше беспокойства. И тем не менее я надеялся. Однако вышло по-другому. Ровно в девять в коридоре послышались шаги. Заглянув в щель, я увидел Карлу, которая приближалась, держа в руке небольшой фонарь. Я уже потянулся к щели, чтобы подать ей знак, но тут же отдернул руку, опасаясь, что за ней наблюдают с другого конца коридора. Она остановилась напротив двери и шепотом произнесла мое имя. Я отозвался. Она сказала, что все в порядке и что на следующий день она рассчитывает вернуться. После этого она и передала свое послание…

– Если не возражаете, – вмешался Вульф, – я хотел бы знать ее точные слова. Постарайтесь вспомнить.

– Мне не нужно стараться. Дословно она сказала вот что: «Со мной все в порядке, не беспокойтесь. Завтра я, наверное, вернусь. Скажите Данило, чтобы передал Ниро Вульфу, что человек, которого тот ищет, находится здесь, неподалеку от горы. Слышите?» Я ответил, что слышу. Она добавила: «Передайте сегодня же вечером. Вот и все. Мне пора возвращаться». Потом пересекла коридор и вошла в уборную. Конечно, меня так и распирало от желания расспросить ее, но последовать за ней я не мог. Не только из соображений приличия, но и потому, что не хотел подвергать ее опасности. Я вернулся к остальным, обулся, и мы двинулись в обратный путь. Я сразу пошел в Подгорицу и передал Данило все, что узнал от Карлы. Это то, что вы хотели знать?

– Да, благодарю вас. И больше вы ее не видели?

– Живой уже нет. Вчера утром мы с Данило нашли ее тело. Я бы тоже хотел задать вам несколько вопросов.

– Пожалуйста.

– Мне сказали, вы классный сыщик, который в состоянии раскрыть любую тайну. Как по-вашему, это я виновен в смерти Карлы? Не могли ли ее убить из-за того, что я прирезал собаку?

– Это глупо, Йосип, – сухо произнес Данило. – Я был сам не в себе, когда сказал это. Постарайся выкинуть мои слова из головы.

– Он спрашивает моего мнения, – произнес Вульф. – Вот оно. В смерти Карлы повинны многие, но я бы назвал только одного – Георгия Маленкова[19]. Это он отстаивает доктрину, согласно которой люди должны подчиняться деспотическому правлению. Нет, господин Пашич, вам не в чем себя винить. Вы не несете ответственности ни за смерть Карлы, ни за то, что сообщенные вами сведения вынуждают меня принять на себя не самую приятную миссию. Ничего не попишешь, я должен отправиться в крепость… Если, конечно, утром буду в состоянии идти.

Вульф попробовал приподняться, глухо застонал и бессильно опустился на скалу, на которой сидел.

– Господи, я и встать-то не могу. Данило, вы не одолжите мне одеяло?

Правда, со следующей попытки ему все-таки удалось принять вертикальное положение.

Глава двенадцатая

Продрог я почти до смерти. Одеял на всех не хватило. Подозреваю, что этого не случилось бы, если бы все самые ценные и важные припасы не перенесли в другой тайник, но эта мысль меня не согревала.

Пашич уступил свое одеяло Вульфу и, как воистину гордый черногорец, принимающий у себя гостей, предложил вытащить другое из-под спящего соратника, но я отказался: нет-нет, что вы, об этом не может быть и речи. Через толмача, разумеется. И остаток ночи – хотя сколько ее там оставалось? – грезил об одеяле.

Вульф сказал, что мы находимся на высоте в пять тысяч футов, но он, безусловно, имел в виду метры. Охапка соломы, которую любезно выделил мне Пашич, совершенно отсырела, так что, зарывшись в нее, я вообще промерз до костей.

Впрочем, на несколько минут я, должно быть, все же задремал. Во всяком случае, точно помню, что видел во сне стаю собак, которые тыкались в меня холодными и влажными носами.

Сон этот был спугнут голосами. Продрав глаза, я увидел, что снаружи в пещеру ярко светит солнце. Стрелки наручных часов показывали десять минут девятого, так что замораживался я больше четырех часов. Лежа, я обдумывал свое положение: если я вконец окоченел, то пошевелиться не смогу; если смогу – значит, не совсем окоченел. Набравшись храбрости, я дрыгнул ногой, потом изогнул торс, рывком вскочил и засеменил к выходу из пещеры.

Увы, оказалось, что солнце сюда не добралось. Чтобы подставить промерзшее до самого позвоночника тело под солнечный луч, мне пришлось бы спуститься по козьей стежке на карниз, да еще потом свеситься с обрыва! Я же мечтал о том, чтобы никогда больше моя нога не ступала на этот мерзкий выступ.

И тут меня осенило: ведь мы же и не собираемся возвращаться, а, наоборот, пойдем вперед, по направлению к римской крепости. Посетим албанцев. Вульф объяснил мне это, прежде чем я успел смежить очи. Излагал стратегию, примененную Пашичем в отношении собаки. Оттого-то псы и затесались, как видно, в мой сон.

– Доброе утро, – произнес Вульф.

Он сидел на валуне и выглядел не лучше, чем я себя чувствовал.

Если я изложу вам во всех подробностях, как мы провели следующий час, вы подумаете, что я превратился в совершеннейшего брюзгу, который видит в жизни одну лишь грязную изнанку. Но вот вам лишь некоторые факты, а дальше судите сами.

Итак, солнце буквально извернулось и взошло по немыслимой траектории, лишь бы не обогревать площадку перед пещерой.

В канистре хранилась вода лишь для питья, а умыться было нечем. Мне сказали, что если я желаю ополоснуть физиономию, то должен спуститься по козьей стежке до каменного карниза, а оттуда всего километр до ручья. Так что про умывание я забыл.

На завтрак нам дали хлеб (насмешку над тем, которым угощала нас Мета), несколько ломтей холодной мамалыги, некогда обжаренной на свином жиру, и консервированные бобы из Соединенных Штатов Америки.

Когда я поинтересовался у Вульфа, почему бы не развести костер и не вскипятить воду для чая, он ответил, что топлива для костра вокруг нет. Я оглянулся и понял, что Вульф прав. Нас окружали голые скалы без малейших признаков растительности или следов того, что когда-то ею являлось. Одни только камни.

Более того, мне не с кем было перекинуться словом, от которого кровь быстрей побежала бы в жилах. Я мог только слушать бессвязную галиматью, которой обменивались Вульф и югославы. Пятеро местных, которым я был формально представлен, держались обособленно и, судя по косым взглядам, кидаемым в мою сторону, и приглушенным низким голосам, перемывали кости мне и Вульфу.

Между тем мой босс ввязался в долгую дискуссию с Данило и Пашичем и вышел из нее победителем, о чем я узнал, когда он сообщил мне, что в своих упорных возражениях его планам они зашли довольно далеко – пригрозили даже перекрыть тропу.

Зато спор со мной Вульф проиграл. Этот спесивец почему-то вбил себе в голову, что справится с задачей лучше, если пойдет к албанцам один, без меня. Аргументировал он этот вздор тем, что, оставшись с глазу на глаз с ним, албанцы будут более откровенными, чем в присутствии еще одного лица. Человек, не изъясняющийся по-албански – а этот язык не имеет ничего общего с сербохорватским, – неизбежно вызовет у них большие подозрения.

Собственно, я бы даже не назвал это спором, потому что препираться не стал. Я просто сказал: ничего не выйдет, в пещере к обеду подадут только холодную мамалыгу, а в крепости, если верить Пашичу, могут готовить вполне приличную пищу.

И только когда мы взвалили на плечи рюкзаки и приготовились выступать, я сообразил, что нам придется сначала по козьей стежке спуститься на треклятый карниз. А я-то, потеряв всякое соображение от холода, почему-то вбил себе в голову, что на пути к границе возвращаться на него нам уже не придется.

Впрочем, провожаемый семью парами глаз, не считая Вульфа, я преисполнился решимости не уронить честь американских первопроходцев, так что стиснул зубы и показал все, на что был способен.

Мое счастье, что я спускался спиной к любопытной публике. Вот ведь интересно: что лучше – пройти по узкому карнизу над стопятидесятиметровой пропастью в кромешной тьме или пробираться по нему при дневном свете? По мне, лучше вообще туда не соваться.

Потом, когда мы вступили на тропу, стало легче. Физическая нагрузка и солнечные лучи сделали свое дело: я понемногу оттаял. Вскоре путь нам пересек ручей, и мы устроили привал, напились воды и съели немного шоколада.

Я сказал Вульфу, что за пять минут успею ополоснуть в ручье ноги и надеть свежие носки. Вульф возражать не стал, мол, торопиться нам некуда. Вода, как и следовало ожидать, оказалась ледяной, но хорошо хоть такая встретилась нам на пути.

Сидя на валуне и жуя шоколад, Вульф пояснил, что до албанской границы всего метров триста, но она до сих пор не размечена, поскольку вот уже несколько столетий ведутся споры, где в этих горах проходит водораздел.

Он также указал мне углубление на верхушке утеса, высящегося над нами, с которого Косор наблюдал в бинокль за римской крепостью, когда туда отправилась Карла. А еще добавил, что сегодня Косор почти наверняка будет снова вести наблюдение с той же точки. Уж очень удобное это место, оттуда можно смотреть в бинокль сквозь расщелину.

Я осведомился о состоянии его ног, и Вульф ответил:

– Что ноги? Каждая мышца, каждый нерв в моем измученном теле вопят и стенают о пощаде. Никакими словами не описать моих мук, так что говорить об этом я не стану.

Потеплело настолько, что мы сняли свитера, прежде чем двигаться дальше. Минут через пять мы, должно быть, оказались уже на албанской территории, никоим образом не отграниченной, завернули за выступ скалы, и я увидел крепость.

Она лепилась к отвесному утесу такой высоты, что не было никакого смысла выворачивать шею в попытках разглядеть его верхушку. Попробуй подберись.

В том месте, где тропа достигала древней твердыни, она переходила в ровный выступ шириной двадцать ярдов и вдвое большей длины. В дальнем конце его поперек тропы сбегал небольшой журчащий ручей.

В крепостных стенах имелись прорези. Вокруг одной из них каменная кладка выкрошилась, образовав внушительную брешь, через которую, должно быть, Пашич и проник в крепость на свидание с Карлой.

Поблизости не наблюдалось никаких признаков жизни. Ни людей, ни собак.

Наш план состоял в том, чтобы войти в крепость, представиться и объявить, что мы всю жизнь мечтали поработать на Кремль. Поэтому мы направились прямиком к единственной просматривающейся двери, большой, деревянной, стоявшей нараспашку.

Когда нам оставалось пройти до нее шагов двадцать, изнутри послышался истошный вопль, громкий и протяжный. Вопил явно мужчина. Мы остановились как вкопанные и переглянулись.

Вопль повторился.

Вульф мотнул головой влево и двинулся к бреши в стене на цыпочках, хотя подобные усилия грозили выйти ему боком. Я последовал за ним.

Забраться в дыру по каменной осыпи, не наделав шума, было довольно-таки сложно, даже для человека, выросшего в этих горах. Тем не менее Вульф с этим справился, и я мигом присоединился к нему.

Мы приблизились к внутренней двери, которая так и оставалась чуть приоткрытой с тех пор, как десять дней назад здесь побывал Пашич, и прислушались. Откуда-то издалека долетел голос, за ним другой. Потом раздался очередной пронзительный вопль.

Он еще не смолк, как Вульф просунул голову в щель и заглянул в коридор. Голоса звучали глухо. Вульф втянул голову обратно и прошептал:

– Они внизу. Пойдем посмотрим.

Жаль, что у меня не было при себе кинокамеры, способной снимать в темноте. Надо было видеть, как Вульф крался на цыпочках по каменным плитам. В тот момент я не мог в достаточной мере насладиться этим зрелищем, потому что сам прилагал изрядные усилия, чтобы производить поменьше шума в своих тяжелых ботинках. Тем не менее вспоминать об этом забавно.

Дойдя до конца коридора, мы свернули направо, проделали шагов десять по узкому темному проходу и оказались на площадке перед уходящей вниз лестницей. Голоса и впрямь слышались снизу.

Вульф принялся спускаться – бочком, по-крабьи, прижимаясь спиной к стене. Наше счастье, что ступеньки были высечены из монолитного камня, потому что дерево наверняка протестующе застонало бы под тяжестью туши в одну седьмую тонны. Я крался вдоль противоположной стены.

В подобные мгновения теряешь всякое представление о времени. Мне показалось, что спуск на цыпочках занял не меньше десяти минут. Хотя потом я подсчитал ступеньки. Их было всего-то пятнадцать. Даже если положить секунд по пятнадцать на каждую – а это даже много, – выходит всего две с половиной минуты.

У основания лестницы было еще темнее. Мы повернули налево, туда, откуда слышались голоса, и увидели пятнышко света, прибивавшегося сквозь стену футах в двадцати от нас.

Медленно, но верно мы подобрались поближе. Из мрака проступал контур закрытой двери. Свет проникал через отверстие в ней, располагавшееся на уровне глаз человека, значительно уступающего мне в росте.

Отойдя от стены на расстояние вытянутой руки, Вульф приблизился к отверстию и заглянул в него. Из-за двери доносился громкий мужской голос. Вульф прильнул к отверстию, потом чуть отступил в сторону, чтобы смотреть в него одним глазом. Восприняв это как приглашение, я, в свою очередь, приник к отверстию, так что наши уши соприкасались.

В комнате находились четверо мужчин. Один из них сидел на стуле спиной к нам. Второй не сидел, не стоял и даже не лежал. Он висел. Веревки, туго обмотанные вокруг запястий, были привязаны к свисающей с потолка цепи, а ноги болтались дюймах в шести над полом. От каждой лодыжки отходили другие веревки, за концы которых в разные стороны тянули двое молодчиков – один вправо, второй влево. Ноги несчастного были растянуты на добрый ярд.

Прошла добрая минута, прежде чем я сумел узнать его распухшее, искаженное судорогой лицо. Это был Петер Зов, обладатель расплющенного носа, покатого лба и низкого вкрадчивого голоса, встреченный нами в конторе Госпо Стритара и отрекомендовавшийся Вульфу как человек действия.

Что ж, действие было налицо, а вот голос, надорванный дикими воплями, наверняка лишился по меньшей мере части своей медоточивости.

Человек, сидевший к нам спиной на стуле, замолчал, а двое палачей снова потянули за веревки. Расстояние между ступнями жертвы расширилось до четырех футов, потом до четырех с половиной, до пяти – теперь бы уже никто на свете не опознал бы Петера Зова. Еще дюйм, еще… и Петер снова истошно закричал.

Я невольно закрыл глаза и, должно быть, дернулся, потому что Вульф схватил меня за руку. Вопль стих, сменившись еще более ужасным горловым бульканьем. Когда я открыл глаза, натяжение веревок ослабло.

– Так не пойдет, Петер, – укоризненно произнес сидевший. – Ты все сводишь к рутине. Сметливый черт. Сообразил, что достаточно крикнуть погромче, и тебя отпускают. Но сейчас ты перестарался и заголосил раньше времени. И эти твои вопли не слишком благозвучны. Нам, пожалуй, придется заткнуть тебе пасть кляпом. Ты не возражаешь?

Молчание.

– Повторяю, – произнес сидящий на стуле, – ты зря думаешь, что для тебя все кончено. Вполне возможно, что ты нам еще пригодишься, если будешь играть по-честному. Но для этого ты должен меня убедить, что говоришь правду. Я человек терпеливый. Большинство сведений, которые ты нам сообщил, оказались бесполезными, поскольку мы ими уже располагали. Некоторые были попросту ложными. Ты провалил порученное тебе ответственное задание, и твои отговорки кажутся мне неубедительными.

– Это не отговорки, – пробормотал Петер Зов.

– Нет? А что же тогда?

– Это факты. Мне пришлось отлучиться.

– Ты уже это говорил. Возможно, я был недостаточно убедителен, поэтому попробую повторить все еще раз. Терпения мне не занимать. Я признаю, что ты должен был прилагать известные усилия, чтобы сохранять доверие своих нанимателей, ибо в противном случае не имел бы ценности ни для них, ни для нас. В этом отношении я реалист. Ты был невежлив, Петер, и не слушал меня. Отвяжи его, Буа.

Человек, стоявший слева от говорившего, отпустил веревку, повернулся к стене, снял цепь с колышка на стене и стал постепенно ослаблять ее натяжение при помощи ворота на потолке. Ноги Петера коснулись пола, и руки его пошли вниз, но остановились на уровне плеч. Он качнулся из стороны в сторону, словно бы в ритме медленной музыки.

– Этот урок хотя бы на время исправит твои манеры, – сказал сидящий. – Я уже говорил, что понимаю: тебе приходится убеждать этого болвана Госпо Стритара, что ты работаешь на него. Но ты должен также угодить мне, что будет посложнее, поскольку я отнюдь не дурак. Ты бы мог выполнить операцию, не возбудив в нем ни малейших подозрений, а вместо того отправился по его заданию в Америку. И как у тебя хватило наглости заявиться сюда, да еще и потребовать денег! Вот, считай, мы с тобой и расплачиваемся. Если ты правильно ответишь на мои вопросы, то оплата придется тебе больше по вкусу.

– Я был вынужден ехать, – пролепетал Петер. – Я думал, что вы не станете возражать.

– Врешь! Не такой же ты придурок. Эти враги прогресса, которые называют себя Духом Черной горы, они ведь борются вовсе не с нами, а с Белградом. И нам только выгодно, чтобы они всыпали Белграду по первое число. Маловероятно, конечно, чтобы им удалось сбросить Тито, хотя это сыграло бы нам на руку. Тогда бы мы вошли под барабанный бой и вмиг захватили бы власть. Нет, мы лишь прикидываемся, что видим врага в Духе Черной горы, и ты это прекрасно понимаешь. Чем больше им помогает Америка, тем лучше для нас. Если бы этот лакей-лизоблюд Марко Вукчич, который нажил состояние, потакая аппетитам прожорливых американских империалистов, посылал бы своим соратникам в десять раз больше, мы бы только выиграли. А что сделал ты? По призыву Белграда отправился в Америку и убил его. – Он взмахнул рукой и продолжил: – Или ты рассчитывал, что мы не узнаем? Тогда ты еще больший болван, чем я думал. Вечером четвертого марта ты высадился в Гориции, на итальянском побережье, имея при себе бумаги на имя Вито Риччо, и отправился в Геную. Оттуда ты отплыл шестого марта на борту «Амилии», куда устроился стюардом. «Амилия» прибыла в Нью-Йорк восемнадцатого марта. В тот же вечер ты сошел на берег, убил Марко Вукчича и уже к девяти вернулся на судно. Не знаю, с кем ты там еще встречался и помогал ли тебе кто-нибудь украсть машину, но это уже мелочи. До двадцать первого марта ты оставался на борту, а второго апреля сошел на берег в Генуе и в тот же вечер возвратился в Титоград. Я это все говорю, чтобы ты понял: от нас ничего не скроешь. Ничегошеньки. – Он снова взмахнул рукой. – А в воскресенье четвертого апреля ты приехал сюда и начал уверять этих людей, что не смог выполнить задание, поскольку тебя посылали за границу. Ты застал здесь женщину, которая распивала водку с моими людьми, что тебя удивило. Но еще больше тебя удивило, что здесь уже знают о том, где ты был и что делал. Согласен, мы тоже понаделали ошибок – я сам понял это, только когда прилетел из Москвы в Тирану. Мои люди признались мне, что после твоего ухода по пьяной лавочке разболтали про тебя этой женщине. Они склонны винить в случившемся водку, но пьянство не может служить оправданием такому разгильдяйству. Им пришлось исправить ошибку самим – они убили женщину. Но урок им все равно преподать придется. – Он внезапно возвысил голос: – Но это подождет. Вздерни-ка его, Буа!

Петер Зов что-то залопотал, но его никто не слушал. Буа приподнял его за цепь на прежнюю высоту и набросил цепь на колышек.

– Конечно, ты не мог не прийти, когда получил вчера мое послание. Ты понимал, чт́о тебя ожидает в случае неповиновения, поэтому твоей заслуги тут нет. Ты должен заслужить доверие. Ответь мне, Петер, – заговорил человек на стуле, – сколько судов патрулируют побережье в Дубровнике и по какому расписанию?

– Черт побери! Я же не знаю! – завопил Петер.

– Мое терпение иссякает. Растяните-ка его!

Когда веревки натянули, Вульф опустился на корточки и дернул меня за рукав. Я пригнулся. В его правой руке блеснул длинный тесак. Я был так поглощен тем, что видел сквозь отверстие в двери, что не заметил, как он достал оружие из-за пояса. Вульф зашептал мне на ухо:

– Мы войдем, когда он заорет. Ты откроешь дверь, и я ворвусь первым. Возьми в одну руку револьвер, а во вторую – капсулу.

В ответ я прошептал:

– Я пойду первым. Не спорьте. Освободить его?

Вульф кивнул.

Когда мы выпрямились, он нащупал в кармане капсулу, а я положил руку на кобуру «марли». Этот револьвер не обладал убойной силой «кольта», но я к нему больше привык. Сознаюсь, левой рукой я нашарил в кармане трубочку с цианидом, но вынимать не стал, предпочитая оставить руку свободной. Дверь проблемы не представляла. Висячий замок болтался в проушине на цепи с нашей стороны.

Петер испустил дикий вопль. Я глянул на Вульфа, так и державшего руку в левом кармане. Он кивнул. Я толкнул ногой дверь и ворвался внутрь. Все мысли мои поглощал свет. Источник его не был виден сквозь отверстие. Если это лампа, а иное сомнительно, и кто-то из них погасит ее, тогда огнестрельное оружие утратит все свои преимущества перед холодным. Единственный выход – положить всех троих в первые же три секунды.

Но ничего такого я не сделал. Уж и не знаю почему. Возможно, оттого, что способен выстрелить в человека, только когда ничего другого не остается.

Шум открываемой двери потонул в истошном крике Петера, но Буа увидел меня, бросил веревку и вытаращился на нас, как и его товарищ. Сидевший на стуле вскочил с него и стремительно развернулся.

Он был ко мне ближе всех, и я прицелился в него. Вульф, стоявший позади меня и державший нож на уровне пояса, заговорил, но его прервали.

Рука ближайшего ко мне противника нырнула к бедру. Не знаю, был ли он круглым болваном или отчаянным храбрецом, ведь я не давал ему ни малейших оснований сомневаться в серьезности моих намерений. Я не стал заниматься ерундой, дырявя ему руку или плечо, а с девяти футов выстрелил прямо в грудь.

Краешком глаза я заметил, как метнулась назад и тут же вылетела вперед рука албанца, стоявшего справа от меня, и судорожно отпрянул в сторону. Нож просвистел в волоске от моего уха, но враг уже надвигался, на ходу вытаскивая что-то из-за пояса, так что мне пришлось остановить его выстрелом в упор.

Я развернулся влево и остолбенел. Буа, привалившись спиной к стене, держал нож за кончик, готовясь его метнуть, а Вульф, по-прежнему державший тесак у пояса в согнутой руке, наступал на него в классическом боевом полуприседе.

Когда я позже спросил Вульфа, почему Буа не бросил в него нож, Вульф объяснил, что в поединках на ножах не принято прибегать к подобной тактике. Если противника сразу не прикончишь, то, оставшись без оружия, очутишься в его полной власти.

Знай я это тогда, мог бы пальнуть Буа в плечо или в ногу, но я не знал и поспешил всадить в него пулю, прежде чем он уложит Ниро Вульфа. Буа судорожно дернулся, но руку с ножом не опустил. Я пальнул еще раз, и он мешком свалился на пол.

И вот что забавно, а может, глупо – называйте как хотите. Прежде чем Буа осел на пол, я огляделся в поисках источника света. Он занимал мои мысли, когда я врывался в комнату, и до сих пор не шел из головы, Следовало с этим покончить. И что же вы думаете? Свет исходил сразу из трех источников – двух фонарей на полке справа от двери и одного, поставленного на пол справа. Такое вот разочарование. Я волновался о пустяках.

Вульф протопал мимо меня к стулу, сел и сказал:

– Не выпускай их из виду.

Петер Зов, по-прежнему висевший под потолком, прохрипел что-то. Вульф перевел:

– Он просит, чтобы мы его опустили. Только сперва посмотри на этих. Вдруг кто-то из них притворяется.

Никто не притворялся. Я в этом убедился самым добросовестным образом. Меня насторожил Буа, когда снятая с пиджака ворсинка, которую я положил ему на ноздри, слетела. Однако две повторные попытки показали, что ее просто сдуло сквозняком.

– Никто не прикидывается, – провозгласил я. – Я стрелял в упор. Если вы хотели, чтобы…

– Ты слышал, чего я хотел. Опусти его.

Я подошел к стене, снял цепь с колышка и ослабил ее натяжение. Полагаю, мне следовало действовать осторожнее, но мои нервы были малость издерганы, и я ослабил хватку, когда увидел, что ноги Петера коснулись пола. Под его весом цепь вырвалась у меня из рук, и Петер мешком свалился на пол.

Вынув из кармана складной нож, я раскрыл его и склонился над Петером, готовясь перерезать путы на руках, но Вульф остановил меня:

– Подожди. Он жив?

– Конечно жив. Просто потерял сознание, и не удивительно.

– Он умрет?

– От чего? Вы захватили с собой нюхательную соль?

– Проклятье! – взорвался вдруг Вульф. – Ты и на собственных похоронах будешь паясничать! Свяжи ему лодыжки, и мы поднимемся наверх. Сомневаюсь, чтобы снаружи были слышны выстрелы, но мне все-таки станет спокойнее, когда мы выберемся отсюда.

Я повиновался. Веревки тут было сколько душе угодно, так что управился я быстро. Когда я кончил связывать лодыжки Петера, Вульф уже стоял у двери с фонарем в руке. Я тоже взял с полки фонарь и вышел следом за ним к лестнице, а затем поднялся по ней. На сей раз мы преодолели пятнадцать ступенек значительно быстрее.

Вульф сказал, что нужно проверить, не остался ли в крепости еще кто-нибудь, и я согласился. Он знал тут все углы и закоулки, как будто своими руками построил цитадель.

Он заставил меня даже подняться на сторожевую башню, а сам караулил у ее основания с моим «кольтом» в руке и что-то выкрикивал на албанском. Должно быть, предупреждал, что откроет огонь при попытке напасть на меня.

Убедившись, что в крепости нет ни души, мы вышли наружу. Вульф присел на большой плоский валун возле тропы. Я заметил на поверхности камня рядом с Вульфом бурое пятно.

– Здесь Пашич зарезал пса, – сказал я.

– Да. Сядь. Как тебе известно, я должен смотреть в глаза тому, с кем беседую, а ты вынуждаешь меня выворачивать шею.

Я уселся прямо на пятно.

– Я и не знал, что вы хотите поговорить.

– Я не хочу – я вынужден. Петер Зов – убийца Марко.

У меня отвалилась челюсть.

– Это шутка?

– Нет, это истина.

– Откуда вы знаете?

И Вульф пересказал мне слова человека, сидевшего в кресле.

Глава тринадцатая

Добрую минуту я переваривал полученные сведения, щурясь на солнце.

– Если бы вы сказали это перед тем, как мы ворвались в камеру пыток, я потратил бы на одну пулю больше, – хмуро произнес я.

– Пф! Ведь ты не стал бы стрелять в подвешенного?

– Нет.

– Тогда нечего даром сотрясать воздух.

Я еще немного пораскинул мозгами.

– Все шиворот-навыворот. Он убил Марко. Я пришил негодяев, которые убили Карлу.

– В честном бою. И потом, у тебя не было выбора. Сейчас выбор есть.

– Какой? Вы спуститесь и вспорете ему ножом брюхо? Или я пристрелю его? Или один из нас бросит ему перчатку и вызовет на дуэль? А может, зашьем его в мешок и сбросим с утеса? Или замуруем в стену и оставим подыхать от голода? – Тут меня вдруг осенило. – Нет, ни вам, ни мне это по вкусу не придется. А вот как насчет того, чтобы передать негодяя в руки Данило и его головорезов и рассказать о том, что мы узнали? И дело в шляпе.

– Нет.

– О’кей, тогда ваша очередь. Только учтите: нам нужно поторапливаться, пока не нагрянули незваные гости.

– Мы должны увезти его с собой в Нью-Йорк.

Признаться, на несколько мгновений я даже дара речи лишился.

– И вы еще обвиняете меня в паясничанье!

– Я не паясничаю. Я сказал, что выбор у нас есть, но я ошибся. Мы повязаны по рукам и ногам.

– Чем?

– Обязательством, которое привело нас сюда. Сказанное женой Данило абсолютно верно, хотя и не совсем точно. Если бы речь шла только о мщении, мне бы и впрямь ничего не стоило спуститься туда и воткнуть в него нож. Но тогда мне пришлось бы согласиться с абсолютно неприемлемой для меня доктриной, согласно которой человек несет ответственность единственно перед своим «эго», и только. Этой доктрине свято следовал Гитлер, а теперь на нее уповают Маленков, Тито, Франко и сенатор Маккарти. Выдаваемая за непременное условие свободы личности, эта доктрина на самом деле является самым давним и упорным ее врагом. Я отвергаю и осуждаю ее. Нечего ухмыляться. Полагаю, ты думаешь, что сам я пренебрежительно обходился с наемными защитниками свободы на моей новой родине, со стражами порядка.

– Ну, разве что тысячу раз, и не более того, – возразил я.

– Ты преувеличиваешь. По крайней мере, я никогда не попирал их законных полномочий и не узурпировал их власти. И теперь, когда я временно оказался во владениях деспотичных варваров, это не дает мне права руководствоваться их доктриной и действовать их методами. Марко был убит в Нью-Йорке. И его убийца должен ответить перед народом штата Нью-Йорк, а не передо мной. Наш долг – доставить его туда.

– Ура, да здравствуем мы! Правда, для этого нужно добиться его экстрадиции. Это единственный законный способ.

– Ничего подобного. Ты, как всегда, небрежен в обращении с терминами. Экстрадиция – единственное, что позволит доставить его в Америку в силу закона. И это, разумеется, невозможно. Наша задача состоит в том, чтобы доставить его туда, где действуют цивилизованные законы, никоим образом их не нарушая.

– Допустим. Каким образом?

– В том-то и дело. Ходить он в состоянии?

– Думаю, что да. Я не слышал треска костей. Пойти выяснить?

– Нет. – Вульф, кряхтя, поднялся и выпрямился. – Я должен поговорить с этим человеком… Станом Косором. Но мне не хочется оставлять тебя здесь одного. Ведь если тут кто-нибудь появится, ты сможешь разговаривать с ним только на языке выстрелов. Поэтому сначала я попробую кое-что другое.

Он повернулся лицом к Черногории и начал призывно размахивать руками, еще и еще раз. Я прикинул, что шансы на успех равны примерно одному к десяти. Во-первых, Косора могло и не оказаться на посту. Во-вторых, я сомневался, что он доверяет Вульфу достаточно, чтобы с готовностью откликнутся на его призыв. Но я проиграл пари.

Понятия не имею, как он успел так скоро слезть с высоченной скалы, если только не скатился с нее кубарем. Я еще не начал его высматривать, как вдруг уголком глаза уловил какое-то движение. И в следующий миг он появился из-за поворота, там, где тропа изгибалась, покидая узкий проход. Он шагал навстречу нам, пока не достиг того места, где она, расширяясь, переходила в ровное пространство перед крепостью, резко остановился и что-то проговорил. К тому моменту я уже понял, что никакой это не Косор, а сам Данило Вукчич. Нам оказали честь. Вульф ответил ему, и Данило быстро направился к нам.

Завязалась оживленная беседа. Данило говорил и выглядел так, словно не мог поверить услышанному, но постепенно в нем уверился и начал поглядывать в мою сторону с совсем иным выражением. Догадавшись, что его восхитила моя ловкость в обращении с огнестрельным оружием, я со скучающим видом зевнул и принял небрежную позу. Пусть видит, что для меня ухлопать троих головорезов – пара пустяков, привычное занятие.

Потом вспыхнул жаркий спор. Вульфу удалось поставить на своем. После этого говорил в основном он, а Данило больше не возражал. Они вроде бы поладили. Во всяком случае, обменялись рукопожатием, после чего Данило пожал руку и мне. Теперь обхождение его с нами сделалось сердечным. Уходя, он дважды оглянулся, чтобы помахать нам на прощание – сначала на краю широкой площадки, а потом у входа в расщелину.

– Какая перемена! – сказал я Вульфу. – Чем вы его очаровали?

– Некогда объяснять, – отмахнулся Вульф. – Я должен поговорить с этим человеком, после чего мы сразу уходим. Я рассказал Данило обо всем, что случилось. Он хотел пойти вниз и взглянуть на них, но я запретил. Пойди он туда один, мог бы вернуться с целой коллекцией отрубленных пальцев, включая палец Зова. А если бы мы пошли вместе, Зов подумал бы, что мы заодно. А этого допустить никак нельзя. Мы забираем Зова с собой, а Данило попытается нам помешать, но потерпит неудачу.

– Надеюсь, мне не придется пристрелить Вукчича?

– Нет, если он не нарушит данного мне слова. Я бы предпочел не возвращаться в крепость. Ты сходишь один? Если он в состоянии идти, приведи его сюда.

– Руки оставить связанными?

– Нет, развяжи.

Я вошел в крепость через деревянную дверь, нырнул в узкий проход и после пары поворотов разыскал длинный коридор. Прежде чем спуститься по пятнадцати ступеням, зажег свой фонарик. Перед входом в комнату, сам не знаю зачем, вытащил револьвер и взвел курок.

Войдя, я обошел троих мертвецов, убедился, что никто из них не дышит, и повернулся взглянуть на Зова. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, но не в той позе, в которой оставался перед нашим уходом.

Я вытащил нож, перерезал путы у него на лодыжках, а потом веревки на запястьях, отекших и покрытых синяками. Когда я отпустил его руки, он постарался, чтобы они упали на пол, будто мертвые, но справился с этим не слишком успешно.

Глядя на Зова, я размышлял о том, насколько бы упростилась наша задача, если бы я на пару секунд позабыл о всяких там доктринах. И вдруг меня как громом поразило! А не это ли держал в уме Вульф, когда велел мне идти сюда одному? Не для того ли, чтобы я вернулся и сообщил: Зов откинулся? Предоставим это Арчи. Нет, сказал я себе. Он, конечно, способен порой отмачивать не самые приличные шутки, но не такие.

– Хорош придуриваться! – прикрикнул я на Зова. – Открывай глаза.

Никакого эффекта. Я легонько толкнул его в плечо, которому сегодня изрядно досталось, и он моргнул. Тогда я ухватил прохвоста за ухо и начал немилосердно его выкручивать. Зов открыл глаза и сфокусировал их на мне.

Я отпустил ухо, ухватил его сзади под мышки и поднял рывком. Он вцепился в мой рукав и что-то залопотал. Пришлось взять его со спины за ремень и направить к выходу.

К счастью, нести его на себе вверх по лестнице, как я опасался, мне не пришлось. Он сам взошел по ступеням, хотя я и придерживал его за ремень, чтобы он не споткнулся и не сломал себе шею. Чего доброго, Вульф еще решит, что я толкнул Зова.

Дальше оставалась уже сущая ерунда. На середине коридора я перенес свою хватку с ремня на локоть, а когда мы достигли двери и оказались в поле зрения Вульфа, вообще разомкнул пальцы. Мной овладело смутное чувство, что лучше будет, если Зов сам, без понуждения подойдет к Вульфу. Зов доковылял до плоского камня, на котором устроился Вульф, и сел, а босс слегка отодвинулся.

– Что ж, господин Зов, я рад, что вы можете ходить.

– Товарищ Зов, – поправил его недавний пленник.

– Пожалуйста, раз вам так больше нравится. Товарищ Зов, нам надо идти. Сюда могут нагрянуть незваные гости, а мой сын уже достаточно потрудился сегодня.

Зов посмотрел на свои запястья. Хорошо еще, у него не было зеркальца, чтобы полюбоваться на свою физиономию. Слов нет, его приплюснутый нос и скошенный лоб и прежде не радовали взора, но теперь при свете дня, все еще сведенные спазмами, они попросту пугали.

Он воззрился на Вульфа:

– Вы же вчера днем были в Титограде. Как вы сюда попали?

– Это подождет. Мы должны выбраться отсюда.

– Я хочу знать.

– Вы слышали, как я говорил про Дух Черной горы. Мне сказали, что одного из их вожаков можно найти здесь, возле границы, вот мы и отправились сюда. Нам удалось с ним встретиться, но результат меня разочаровал. Мы решили пересечь албанскую границу, увидели эту крепость и уже хотели войти в нее, как вдруг услышали крик. Приняв все меры предосторожности, мы спустились вниз, чтобы выяснить, в чем дело, и… Сами знаете, чт́о мы увидели. Мы вмешались, потому что не одобряем пыток. Насилия, конечно, зачастую не избежать, как, например, в том случае, который привел вас в Нью-Йорк, но пытки…

– Откуда вы знаете про Нью-Йорк?

– Мы слышали, чт́о говорил вам русский. Если русские всегда прибегают к подобным методам, нам с ними не по пути. Мы собираемся в Титоград, к Госпо Стритару. Он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Пойдемте.

– Мы не можем путешествовать по горам при свете дня. Нам нужно где-нибудь затаиться… Я знаю подходящее место – мы пересидим там до темноты.

– Нет. Мы должны идти сейчас.

– Это невозможно. Живыми мы до долины не доберемся. Даже ночью это достаточно опасно.

Вульф похлопал его по плечу:

– Вы просто напуганы, товарищ Зов, и это вовсе не удивительно. Но я вынужден настаивать. Вы сами видели, каков мой сын в деле. Можете на него положиться. Сам же я больше ни за что не соглашусь путешествовать ночью по здешним горам. Вас в таком состоянии я тоже бросить не могу. У вас было оружие?

– Да.

– Пистолет?

– И нож. Они положили их в ящик стола.

Зов оперся руками о поверхность валуна, пытаясь приподняться.

– Я схожу и принесу их.

– Нет, вы должны беречь силы, – остановил его Вульф. – Пусть мой сын сходит. Алекс, пистолет и нож товарища Зова находятся внизу, в ящике стола. Сходи и принеси их.

– А что за пистолет?

Переводить ответ Вульфу не пришлось. Слово «люгер» одинаково звучит что на сербохорватском, что на албанском, и мне доводилось его слышать. Нужный стол с ящиком я нашел сразу. Кроме пистолета и складного ножа в ящике лежали наручные часы в корпусе из нержавеющей стали и кожаный бумажник с документами, включая бумагу с красной печатью и фотографией Зова. Фотокамера его тоже не любила.

Когда я приблизился, Вульф сказал:

– Пистолет оставь у себя. Отдай ему только нож.

– Я нашел еще часы и бумажник с документами.

– Отдай их ему. – Он повернулся к Зову: – Ваш пистолет пока будет храниться у моего сына. После того, что вы перенесли, вам не стоит подвергать себя ненужному риску.

Зов рассовал по карманам переданные мною вещи и угрюмо попросил:

– Отдайте мне пистолет.

– Отдадим. Он трофейный?

– Да. Я снял его в войну с убитого немца.

– Немудрено, что вы им дорожите. Должно быть, вы его и в Нью-Йорк захватывали?

– Да. В Нью-Йорк и на другие задания тоже. Отдайте мне его.

– Позже. Ответственность за благополучный исход нашего путешествия я беру на себя. Вы с моим сыном сверстники. Жаль, что вы не можете общаться. Вы совсем не знаете английского?

– Почему – несколько слов знаю. «Доллар», «о’кей», «сигарета».

– Я жалею, что в свое время не обучил его сербохорватскому. Как-никак мы уже здесь довольно давно. Я пойду вперед, а мой сын будет охранять наши тылы. Пошли.

Будь у него пистолет, Зов, пожалуй, мог и заупрямиться, но без пушки крыть ему было нечем, и он повиновался. Мы напились из ручья и двинулись в путь. Зов подволакивал ногу, хотя вряд ли испытывал сильную боль. Скорее хромота его происходила из недостатка энтузиазма, чем из болезненного состояния. Когда, вступив в расщелину, мы начали взбираться в гору и Вульф остановился, чтобы перевести дух, я спросил его:

– А где нас ожидает шарада? Вы мне не сказали.

– Это и ни к чему. Старайся говорить поменьше. Разговоры о скромных лингвистических познаниях могут оказаться блефом. Я скажу тебе, когда выхватывать револьвер.

– Вы могли хотя бы передать мне содержание вашего последнего разговора.

Путешествие возобновилось. Топая следом за Зовом, я раздумывал о том, что мы разжились приличной добычей – заполучили не только убийцу, но и оружие. Остальные улики уже приобщены к делу – я сам видел, как прозектор извлекал пули из тела Марко.

Мне вспомнилась первая фраза из руководства по криминалистике: «Расследуя уголовное преступление, следователь должен не забывать о прямых доказательствах. Как только преступник задержан и добыты улики, следствие можно считать завершенным».

Черта с два завершенным! – подумал я. Мне бы сюда этого автора, я бы заставил его проглотить целую главу.

Предполагалось, что я должен ни о чем не задумываться, полностью положившись на Вульфа. Но когда мы приблизились к тому месту, где надо было сходить с тропы, если в припадке дурости вам захотелось прогуляться по горному карнизу к пещере, я сократил расстояние между мной и Зовом и насторожился. И… ничего. Никто не показался нам на глаза и не издал ни звука.

Вы спросите, почему Вульф держал меня в неведении, хотя для разъяснения его планов хватило бы и десятка слов?

Мне предстояло произвести определенное впечатление на Зова, когда мы достигнем оговоренного места. И Вульф опасался, что, будучи посвященным в его замысел, я могу перестараться или, напротив, недотянуть – уж не знаю, чего он там думал. Он был убежден, что неведение сделает мое поведение более натуральным.

Вас удивляет, что меня использовали втемную, а я этому не противился? Я протестовал, и не раз, в минувшие годы, но тут, в Черногории, мое сопротивление почему-то дало трещину.

Теперь, когда солнце в полном блеске стояло у нас над головами, я узнал тропу, на которую прошлой ночью мы вступили с Данило. Теперь мы скатывались с каменных осыпей на пятой точке, огибали скалы, обходили стороной заброшенные горные хижины, в одном месте перебрались через расселину десятифутовой ширины по узенькому мостику без перил, который совершенно выпал у меня из памяти.

Стрелки моих наручных часов показывали уже десять минут второго, когда мы остановились у ручья, чтобы утолить жажду и закусить шоколадом. Товарищ Зов слопал его больше, чем мы с Вульфом, вместе взятые.

Полчаса спустя тропа неожиданно вывела нас на широкое плато к дому, в котором появился на свет Вульф. Я чуть поотстал, чтобы поглазеть на это диво.

Судя по всему, задней стеной дому служил склон скалы. Два этажа, четырехскатная шатровая крыша, восемь окон с той стороны, на которую я смотрел, по четыре на каждом этаже. В трех окнах стекла разбиты. Деревянная дверь.

Я уже повернулся к Вульфу, собираясь известить, что намерен войти в дом первым и оглядеться, как он рявкнул:

– Револьвер, Арчи!

Меня словно вихрем развернуло. Рука сама выхватила из кобуры на бедре «кольт». Чуть поодаль от нас на краю открытого пространства стояли Данило, Йосип Пашич и еще двое, которые, похоже, прятались за валуном. Данило сжимал в руке револьвер, у остальных пушек при себе не было.

– Не стреляйте, – сказал Данило. – Вы можете ступать на все четыре стороны. Нам нужен только Петер Зов.

Вульф загородил Зова своим телом.

– Он идет с нами, и мы его не отдадим.

– Отдадите как миленькие. Он – наш.

Тут Вульфу было впору сказать: «Только через мой труп», но он от этого воздержался. Я же расставил ноги поудобнее и нацелил «кольт» прямо в пупок Данило. Вульф произнес:

– Этот человек находится под нашей защитой. А мы – граждане Соединенных Штатов, и если с нами что-то случится, то вам несдобровать.

– С вами ничего не случится. А Зов – предатель. Он предал нас албанцам, и мы имеем право разобраться с ним.

– Что вы собираетесь с ним сделать?

– Я хочу выяснить, чт́о он рассказал албанцам.

Скорее всего, они импровизировали, поскольку не имели времени подробно обговорить свои роли.

– Я вам не верю, – отрезал Вульф. – Часы, проведенные в вашем обществе, дают мне право сказать, что я вообще не верю ни единому вашему слову. Если вы и в самом деле югославский патриот, то идите с нами. Только вы – ваши люди останутся здесь. Если Зов и вправду предал свою родину, то разбираться с ним должен Госпо Стритар в Титограде, куда мы и ведем Зова. Если вы согласны присоединиться к нам, то бросьте оружие. Вы согласны?

– Нет.

– Тогда попытайтесь отнять его силой. Товарищ Зов, я сейчас повернусь лицом к дороге. Держитесь прямо передо мной, и мы с вами медленно пойдем вперед. Алекс, прикрывай нас. Будешь пятиться спиной вперед, ориентируясь по моему голосу.

Вульф повернулся спиной к неприятелю и положил обе руки на плечи Зову. Я отступил, пропуская их, а сам бдительно держал Данило на мушке. Потом начал медленно отступать.

Вульф включил свой звуковой маяк и принялся читать наизусть статьи Конституции:

– «Мы, народ Соединенных Штатов, дабы образовать более совершенный Союз, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие, обеспечить совместную оборону, содействовать общему благоденствию и закрепить блага свободы за нами и потомством нашим, провозглашаем и учреждаем настоящую Конституцию для Соединенных Штатов Америки».

Мы покинули открытое пространство и вышли на проселочную дорогу. Поскольку Зов не мог меня видеть, я с трудом удерживался от того, чтобы ухмыльнуться и помахать Данило, как он недавно помахал нам возле крепости. Мне даже пришлось прикусить губу, чтобы подавить порыв. Данило мог неправильно истолковать мой жест и все испортить.

Между тем Вульф продолжал:

– Я перехожу к первым десяти поправкам, к «Биллю о правах». Поправка первая. «Конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению какой-либо религии или запрещающего свободное исповедание оной либо ограничивающего свободу слова или печати, либо право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб». Поправка вторая. «Поскольку хорошо организованное народное ополчение необходимо для безопасности свободного государства, право народа хранить и носить оружие не должно нарушаться». Поправка третья. «В мирное время ни один солдат не должен размещаться на постой без согласия владельца дома; однако в военное время это допускается, но лишь в порядке, предусмотренном законом». Поправка четвертая. «Право народа…

Тут я не выдержал.

– Остановитесь, пожалуйста, – взмолился я. – Не думаете же вы, что я буду пятиться до самого Титограда?

– Дай мне закончить. Именно из-за четвертой поправки мы и оказались втянутыми в эту передрягу. «Право народа на охрану личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных обысков и арестов не должно нарушаться; ни один ордер не должен выдаваться иначе как при наличии достаточного основания, и он должен быть подтвержден присягой или торжественным заявлением и содержать подробное описание места, подлежащего обыску, личностей или предметов, подлежащих аресту».

Томясь, я все это выслушал.

– Теперь довольно?

– Да.

Я повернулся и зашагал к ним.

Глава четырнадцатая

В Титоград мы прибыли по-королевски – на стареньком грузовичке-«форде», который Зов реквизировал на первой же ферме, попавшейся нам по пути. В двадцать минут четвертого наш грузовичок остановился перед зданием Управления полиции, куда ровно двадцать два часа назад нас привозил Жубе Билич.

По просьбе Вульфа я заплатил водителю три тысячи динаров. Потом взвалил на себя рюкзаки, прихватил наши свитера и последовал за Вульфом и Зовом в здание.

Мы прошагали по мрачному коридору, поднялись по лестнице и вошли в комнату, в которой сидели на табуретах два писаря. Зов что-то сказал Вульфу, и Вульф перевел для меня, что нас просят подождать здесь. Босс протопал к стене и уселся на стул, который жалобно застонал под непривычной тяжестью.

Зов отправил одного из писарей к начальству. Минуту спустя писарь вернулся и сказал Зову, что его вызывают.

На сей раз ждать пришлось довольно долго, так что я даже начал прикидывать, не собирается ли Госпо Стритар избавить нас от проблемы. Зов явно не сомневался, что его лояльность не поставят под сомнение. Однако у Стритара мог быть свой взгляд на вещи.

Такое развитие событий не было лишено привлекательности, однако по зрелом размышлении я встревожился: если Зова могли сурово наказать за дружеский визит к албанцам, то чем грозит аналогичная провинность Тоне Старе и его сыну Алексу? Это уже вовсе не привлекало.

Я был бы рад задать Вульфу несколько животрепещущих вопросов, но бедолага уронил огромную голову на грудь, закрыл глаза и дышал так тяжело, словно уже неделю страдал от кислородного голодания. И я оставил его в покое.

Вскоре я услышал, как рядом зовут какого-то Алекса, выкрикивая его имя вновь и вновь, и про себя обругал болвана, который упрямо не откликался. Потом кто-то потряс меня за плечо. Я открыл глаза, узнал Вульфа и встрепенулся.

– Ты уснул, – сварливо сказал он.

– Вы тоже. Причем первым.

– Нас зовут. Возьми рюкзаки.

Я подобрал рюкзаки и последовал за Вульфом в кабинет Стритара. Встретивший нас Зов закрыл за нами дверь, потом подошел к столу Стритара и уселся возле угла. Стритар, не вставая со своего места, жестом пригласил нас рассаживаться.

Он так и не постригся. Его выдающаяся вперед нижняя челюсть уже не впечатлила меня, как в нашу прошлую встречу, но за это время я перевидал великое множество горных уступов.

Кольнув Вульфа пронизывающим взглядом, Стритар сосредоточился на мне, пока я усаживался, а когда наконец сел, придирчиво осмотрел меня с ног до головы. Не зная, какова будет наша нынешняя линия поведения, равно как и его генеральный курс, я не стал в ответ ни ухмыляться, ни хмуриться, а просто сел и чинно уставился перед собой.

Стритар обратился к Вульфу:

– Жаль, что ваш сын не говорит по-нашему. Я бы хотел задать ему несколько вопросов.

Вульф кивнул:

– Я тоже жалею, что не обучил его. Ничего, я с радостью послужу вам переводчиком.

– Это не одно и то же. Товарищ Зов рассказал мне о том, что сегодня случилось. Вы и ваш сын проявили отвагу, как настоящие мужчины. Я вам очень признателен и обязательно извещу вышестоящих лиц. Я был бы также благодарен, если бы вы рассказали мне обо всем, что случилось с вами с тех пор, как вы уехали отсюда.

Вульф приподнял бровь:

– Удивлен, что вы спрашиваете. Вы же сказали, что вам становится известно все.

– Возможно. Но я хотел бы услышать из первых уст.

– Пожалуйста. Сначала мы зашли в дом, где много лет назад жил мой друг Грудо Балар. Теперь там проживает незнакомый мне человек, который никогда даже не слышал про Балара. Затем мы отправились по одному адресу, который мне назвали в Албании. Мне сказали, что некий Данило Вукчич, если захочет, может много порассказать о Духе Черной горы.

– Кто именно дал вам его адрес?

Вульф потряс головой:

– Я же сказал вам вчера, что не буду подвергать неприятностям никого из тех людей, что согласились помочь мне. Нам удалось разыскать этого Данило Вукчича. Он и в самом деле знает все, что нас интересует. Правда, у меня создалось впечатление, что он не горит желанием поделиться этими сведениями с первым встречным. Я держался с ним довольно откровенно. Вы, возможно, помните, что я рассказывал вам о солидной сумме в американских долларах, которую мы запрятали в горах. Так вот, я ему тоже о ней рассказал, но теперь в этом раскаиваюсь. Не стоило мне так откровенничать. Думаю, именно поэтому он предложил отвести нас в горы к одному из вожаков Духа Черной горы. Сейчас я даже не представляю, как выдержал это путешествие. После мучительного…

– Минуточку. Вы где-нибудь видели Жубе Билича? Юнца, который вчера привел вас сюда.

Вульф казался озадаченным:

– Его? Где? В горах?

– Видели ли вы его где-нибудь с тех пор, как ушли отсюда?

– Нет. А что?

Стритар отмахнулся:

– Ничего. Продолжайте.

– До пещеры мы добрались – мне сказали, что она находится возле албанской границы, – в разгар ночи. В пещере было пятеро. Вукчич сказал, что один из этих пятерых и есть предводитель Духа Черной горы, хотя впечатления на меня тот совсем не произвел.

– Как его зовут?

– Имен мне не называли. Я тогда уже начал подозревать, что дело нечисто. Они настаивали, чтобы я раскрыл им, где находится наш тайник. Мне даже показалось, что они собираются силой выпытать у меня эти сведения. Да и сам Вукчич вызвал у меня недоверие. Я имел дело со многими людьми, главным образом в Америке, и сразу заключил, что это Вукчич – человек нечестный, лицемер. Мне бы не хотелось иметь дело с движением, где такие личности пользуются влиянием. Конечно, ему я в этом не признался. В противном случае мы могли просто не выбраться оттуда живыми, хотя они вряд ли посмели бы посягнуть на жизнь американских граждан. Я ломал голову, как выпутаться из этой истории, и, как мне кажется, справился с задачей достаточно успешно. Утром я сказал, что мы хотели бы взглянуть на границу с Албанией. Вукчич проводил нас до границы – она ведь никак не размечена. Когда мы до нее добрались, то просто двинулись вперед на албанскую территорию. Вукчич пытался нас задержать, но мы не послушались. Он некоторое время сопровождал нас, но, когда мы вышли к крепости, остановился. Мы подобрались к крепости поближе и вдруг услышали крики. Остальное вам известно от товарища Зова.

– Я бы хотел услышать это от вас. Все, что можно. Каждое слово.

Когда позже Вульф пересказал мне беседу, я остался доволен. Пока все указывало, что Стритар действительно верит Зову. Ну не глупо ли? И это при том, что в Югославии каждый придерживался правила: не верить никому, нигде и никогда.

Нет нужды пересказывать вам остальное. Вульф рассказал Стритару обо всем, что случилось, умолчав только о наших с ним переговорах и о том, что Данило подходил к крепости. Я должен, однако, упомянуть сказанное им в заключение:

– Мы с сыном не ждем от вас особой благодарности за наши заслуги, однако кое о чем мне бы хотелось вас попросить. Мой сын давно мечтает о пистолете системы «Люгер». Он говорит, что пистолет товарища Зова в прекрасном состоянии. Алекс готов поменять его на свой «кольт», если товарищ Зов не возражает.

Я, конечно, не знал, что именно сказал Вульф, но сразу понял, что он допустил ошибку. Зов тут же вскочил, принялся орать и размахивать руками, а Стритар насупился и поджал губы. Позднее, все узнав, я возблагодарил Господа, что Стритар не оказался чуточку умнее. Он заподозрил неладное, но остановился в шаге от истины, не связав тот факт, что Тоне Стара прибыл из Америки, с тем, что именно там Зов засветил свой пистолет во время убийства. Свяжи он два этих обстоятельства, не сносить бы нам с Вульфом голов. Впрочем, Вульфа я не виню. Ему хотелось, чтобы «люгер» остался у меня, и он предпринял попытку. Однако, заметив, какую бурю поднял, мигом пошел на попятный:

– Что вы, товарищ Зов, не волнуйтесь так. Я же просто предложил. Думал, это будет вам приятно. Алекс, верни товарищу Зову его пистолет.

Я вынул из кармана «люгер», отдал его Зову и вернулся на свое место.

Стритар, похоже, успокоился.

– Что ж, ваш рассказ полностью совпадает с тем, что я узнал от товарища Зова, – сказал он. – Конечно, вы могли сговориться, времени у вас было предостаточно, но у меня нет причин подозревать вас. Можете сказать своему сыну, что человек, которого он убил, – Дмитрий Шувалов, один из главных русских заправил в Албании.

Вульф перевел для меня его слова, и я радостно осклабился.

– Итак, – продолжил Стритар, – я даже рад, что отпустил вас вчера, желая посмотреть, к чему это приведет. Чего я не мог предвидеть, так это вашего появления в крепости. Зов, который говорит по-русски, некоторое время состоял на связи с Шуваловым. И по его впечатлению, все вроде бы шло хорошо. Но, видно, он ошибался. Зову несказанно повезло, что вы подоспели, – продолжил Стритар. – Вы заслуживаете награды. Что вы собираетесь делать дальше? Не хотите съездить в Белград? Не исключено, что мы могли бы устроить вам встречу с маршалом Тито.

– У нас же нет никаких документов.

– О, это ерунда, после того что вы сделали.

– Не знаю… – с сомнением в голосе протянул Вульф. – Мы с сыном уже выполнили то, ради чего приехали. Мне не нужно много времени, чтобы отличить овец от козлищ. Я убедился, что нынешний режим печется о моем народе и заботится о благе моей страны. На нас произвело глубокое впечатление то, как вы обошлись с нами вчера, потому что подобное великодушие может позволить себе только прочная и справедливая власть. Мы были рады вам помочь, но нам гораздо легче оказывать вам помощь из Америки. Вся наша собственность находится там. Кстати о собственности… Я, кажется, говорил вам о тайнике в горах?

– Да.

– Мы спрятали там восемь тысяч американских долларов. Я хотел бы, чтобы вы приняли их в знак нашего доверия к власти и желания ее поддержать. Позвольте мне перевести эти слова сыну, чтобы он мог выразить свое одобрение. – Он повернулся ко мне: – Алекс, я сказал им, что мы желаем пожертвовать властям этой страны восемь тысяч из тайника. Если ты с этим согласен, кивни им, пожалуйста.

И я кивнул сначала Стритару, а потом Зову. Но если я хоть что-нибудь понимаю в человеческой мимике, готов поклясться, что ясно прочитал во взглядах, которыми они обменялись: того, что перепадет югославскому режиму из наших восьми штук, не хватит даже на мытье окон в этом кабинете.

Я следил за их физиономиями, пока Вульф продолжал описывать в деталях местоположение тайника, и готов был биться об заклад, что не ошибся. Зов, должно быть, подумал: деньги поделим пополам, это я привел их сюда. А Стритар прикидывал: с Зова хватит и десяти процентов, пусть радуется и этому.

Вульф продолжал:

– Я, конечно, понимаю, что сумма не ахти какая, но пусть это будет просто жест доброй воли. Когда мы вернемся в Америку, то подумаем, чт́о еще можем для вас сделать. Ваше предложение отправиться в Белград не слишком нас привлекает. Наше внимание приковано главным образом к тем, кто живет в этих горах. Даже при нынешнем прогрессивном режиме они, похоже, пребывают в некотором небрежении. К тому же я предпочитаю иметь дело с людьми, которых знаю лично, которых встречал. И, возвратившись в Америку, я бы предпочел поддерживать контакты с вами, а не с теми людьми из Белграда, о которых не знаю ничего, кроме имен. Полагаю, вы сочтете это буржуазными сантиментами?

– Отчего же? – возразил Стритар. – Вполне естественные человеческие побуждения.

Вульф адресовал ему виноватый взгляд:

– Я признаю, что усвоил некоторые буржуазные взгляды во время пребывания в Америке, и это достойно сожаления. Я ведь выходец из крестьянской среды. А крестьяне – уходящее сословие. И буржуазия обречена сойти с исторической сцены. Будущее за вами и такими, как вы. И мой сын хотел бы стать частью этого будущего. Я намереваюсь обучить его родному языку. И в свое время, когда будут улажены наши дела в Америке, он надеется возвратиться сюда навсегда. А пока я буду поддерживать с вами связь. И теперь вы можете сказать мне, чем я в состоянии вам помочь.

– Нам нужны друзья в Америке, – кивнул Стритар.

– Разумеется. Мы постараемся оказать вам всяческое содействие. Может быть, вы хотите, чтобы мы вступили в коммунистическую партию и попытались склонить на вашу сторону американских коммунистов?

– О господи… – Стритар ошалело вскинул голову. – Они же давно запродались Москве, это любому ребенку известно. Нет, с этой мразью мы связываться не будем. А где вы живете в Америке?

– В Филадельфии.

– Где это?

– Это город с двухмиллионным населением в девяноста милях к юго-востоку от Нью-Йорка.

– Два миллиона жителей! Невозможно представить. А там вас тоже зовут Тоне Стара?

– Нет. – Вульф чуть замялся. – Не подумайте, будто я вам не доверяю, товарищ Стритар, но мне бы не хотелось, чтобы до моего возвращения кто-то наводил справки обо мне среди моих друзей и коллег. Когда я вернусь в Америку, тут же сообщу вам, как меня там зовут, и дам свой адрес. Скажите мне только следующее. Я буду высылать вам деньги, но хочу быть уверенным, что они попадут по назначению. Как это лучше сделать?

Стритар поджал губы:

– Я обдумаю и дам вам знать. Вы правы, это нужно организовать как следует. Когда вы отбываете и как?

– У нас нет документов.

– Я знаю.

– Откровенно говоря, мы хотели бы уехать как можно скорее. Дело в том, что задерживаться здесь нам не безопасно. Я знаю, что полиция находится в вашем подчинении и служат в ней настоящие профессионалы. Однако мы слышали, как этот русский сказал товарищу Зову, что тот был вынужден прийти в крепость, поскольку прекрасно знал, чем грозит ему ослушание. Следовательно, они могут не только посылать сообщения в Титоград, но и принимать определенные меры, если их сообщения игнорируются. Они, безусловно, не простят нам гибели Дмитрия Шувалова, не говоря уж о двух других людях. В Титограде нам определенно грозит опасность.

– Но вас никто не видел. Никто не знает, что вы здесь.

– Данило Вукчич знает. И его друзья тоже. Возможно, я его подозреваю понапрасну, но лучше подстраховаться. Кто знает, может, он сейчас докладывает албанцам про то, что случилось? И в связи с этим я хотел бы еще кое-что добавить, хотя, возможно, это и не наше дело.

– Что именно?

Вульф посмотрел на Зова, потом перевел взгляд на Стритара:

– Это имеет отношение к товарищу Зову. Мне кажется, что он находится в еще большей опасности, чем мы. У меня есть предложение, которое, возможно, позволит избежать угрозы.

– Какое?

– Отправьте товарища Зова на время в Америку. Он может поехать с нами сейчас или потом сам приедет к нам, а мы обещаем его устроить. Я вижу здесь сразу несколько преимуществ. Во-первых, в Америке товарищу Зову ничто не угрожает. Во-вторых, рядом с нами будет человек, который знает про ваши нужды и поможет передавать вам деньги и конфиденциальную информацию. – Вульф развел руками. – Если по какой-либо причине вам это представляется неудобным, я, конечно, настаивать не буду.

Стритар и Зов переглянулись. Стритар сказал:

– Что ж, стоит подумать. Мне кажется, в этом что-то есть.

– Мне тоже, – произнес Вульф. – Тем более что Зов совсем недавно побывал в Америке. Именно потому я и предложил вам этот вариант. Возможно, вы даже придумаете для него еще какое-нибудь поручение. В таком случае ему понадобится помощь, а на нас вы всегда можете рассчитывать – мой сын сегодня это доказал.

Стритар посмотрел на Зова. Потом переместил взгляд на Вульфа. Затем взглянул на меня. По общему духу беседы, по взглядам и по ряду иных признаков я уже догадался, что речь идет о чем-то весьма серьезном, поэтому выдержал его взгляд уверенно и с достоинством. Наглядевшись на меня вдоволь, Стритар повернулся к Вульфу и спросил:

– Вам не доводилось слышать о человеке по имени Ниро Вульф?

Меня следует представить к высшей награде – ведь я даже глазом не моргнул. Пусть произношение Стритара и оставляло желать лучшего, словосочетание «Ниро Вульф» я в состоянии разобрать на любом наречии. Представьте себе мое состояние: я знал, что пахнет жареным, и вдруг этот головорез называет Вульфа по имени. Как моя рука не нырнула к кобуре, до сих пор ума не приложу. Да, на лице Вульфа ни один мускул не дрогнул, но для меня это было слабое утешение. Вульф не потеряет присутствия духа, даже если ему посулят круглую сумму.

– Разумеется, слышал, – сказал он. – Если вы имеете в виду этого знаменитого сыщика из Нью-Йорка. Вы не найдете ни одного американца, который бы про него не читал.

– Вы с ним знакомы?

– Нет, не имею чести. Но я знаю одного человека, который с ним на короткой ноге. Кстати, по его словам, я немного похож на Вульфа. Правда, я видел Вульфа на фотографии, и мне кажется, что единственное сходство состоит в размерах живота.

– А знали вы человека по имени Марко Вукчич?

– Нет, но его имя я уже сегодня слышал. Оно упоминалось в беседе Шувалова с Зовом. Он имеет какое-то отношение к Данило Вукчичу?

– Да, это его дядя. Он владел роскошным рестораном в Нью-Йорке. Теперь ресторан отошел к Ниро Вульфу, который, по нашим сведениям, собирается помогать деньгами и оружием Духу Черной горы. Причем в больших количествах.

– Значит, не стоило убивать Марко Вукчича, – пробурчал Вульф.

– Нет, я с вами не согласен. Мы же не знали, что у него есть друг, который так быстро займет его место. Мне только сегодня рассказали об этом.

– И теперь вы хотите убить Ниро Вульфа.

– Я этого не говорил, – резко возразил Стритар.

– Но вы это имели в виду. Я отношусь к категории тугодумов, но это для меня очевидно. Я предложил, чтобы вы поручили Зову что-нибудь еще, а вы тут же спросили про Ниро Вульфа. Это шито белыми нитками. Итак, вы хотите убить Вульфа.

– Ну и что? – огрызнулся Стритар.

– Ничего. Нужно подумать. А какие у вас имеются основания подозревать, что этот Вульф будет помогать Духу Черной горы?

Стритар выдвинул ящик стола и вынул листок бумаги.

– Позавчера один человек в Бари получил от Ниро Вульфа телеграмму следующего содержания: «Сообщите проживающим за Адриатикой, что всеми делами и обязательствами Вукчича теперь занимаюсь я. Вскоре получите двести тысяч долларов. В следующем месяце высылаем в Бари нашего человека для переговоров».

Стритар убрал бумагу в ящик и задвинул его.

– Вы удовлетворены?

– Да, похоже, вы правы. А кто этот человек из Бари?

– Это не имеет значения. Вы хотите знать слишком много.

– Я так не считаю, товарищ Стритар… если я могу так вас называть. Поскольку я с вами предельно откровенен, то вправе рассчитывать на взаимность. Нам с сыном на обратном пути придется проехать через Бари, чтобы получить свои вещи и документы, и мы можем повстречать этого человека. Кто он?

Стритар пожал плечами:

– Паоло Телезио.

Вульф выпучил глаза:

– Что?!

– А в чем дело? – в свою очередь удивился Стритар. – Вы о нем слышали?

Вульф нахмурился:

– Дело в том, что именно у него мы оставили свои вещи и документы. Мой знакомый из Филадельфии отрекомендовал мне его как надежного человека, который поможет нам переправиться через Адриатическое море. И он работает на Дух Черной горы! Кто бы мог подумать. Что же нам теперь делать?

– Ничего особенного, – успокоил Стритар. – Самое главное – не говорите Телезио, что я видел телеграмму. Вы поняли?

– Разумеется, – обиженно отозвался Вульф. – Мы же не дураки, хотя вчера вы назвали нас именно так. Или вы по-прежнему так думаете?

– Возможно, я ошибался. Я согласен, что в Америке вы способны принести нам гораздо больше пользы, чем здесь. А что касается доказательств намерений Ниро Вульфа помогать Духу Черной горы, мне кажется, что я сумел вас убедить. Вы согласны?

Вульф замялся:

– Пожалуй, да.

– Значит, его нужно устранить. Вы согласны помочь?

– В зависимости от того, чт́о придется для этого делать. Убить человека в Америке – это не то же самое, что убить человека здесь. Сам бы я за это не взялся.

– Я вас и не просил. Я только спросил, согласны ли вы помочь. Петеру Зову потребуется помощь. Вы говорите, что Филадельфия находится в девяноста милях от Нью-Йорка, то есть в ста пятидесяти километрах. Это даже хорошо, потому что остановиться в Нью-Йорке Зову было бы опасно. В этом вы готовы нам помочь?

Вульф чуть призадумался, потом сказал:

– Есть одна сложность. Как бы мы ни таились, Зова могут арестовать. Что, если он нас выдаст?

– Вы уже видели, какой он под пытками. Неужели американская полиция тоже применяет такие методы?

– Нет. – Вульф посмотрел на меня: – Алекс, товарищ Зов должен ехать в Америку, и нас просят помочь ему организовать убийство Ниро Вульфа. Я согласен взяться за это дело, если ты не против.

Я напустил на себя серьезный вид. Я готов был отдать восемь тысяч центов за то, чтобы сказать, что всю жизнь мечтал прикончить этого типа, но не был уверен в том, что Зов со Стритаром и в самом деле не понимают английского. Поэтому я ограничился тем, что сказал:

– Я согласен, папочка, помогать тебе во всем.

Вульф посмотрел на Стритара:

– Мой сын согласен. Мы должны уехать как можно быстрее. Вы можете переправить нас в Бари?

– Да. Но Зову придется воспользоваться другим маршрутом. – Стритар взглянул на часы. – Дел у меня по горло. – Он возвысил голос и позвал: – Джин!

Открылась дверь, и вошел один из писарей. Стритар обратился к нему:

– Найди Трумбича и Левстика и приведи сюда. Я буду занят еще час. Не мешать мне без крайней необходимости.

Зов любовно погладил «люгер».

Глава пятнадцатая

Нас все-таки арестовали за отсутствие документов, и это едва не нарушило все наши планы. Правда, случилось это уже не в Черногории.

Стритар не оставил нам шанса передумать и отправиться в Белград, где мы могли бы проболтаться о восьми тысячах долларов и более солидных грядущих пожертвованиях. Он накормил нас у себя в конторе мясом, сыром, хлебом и изюмом, а с наступлением сумерек вывел на улицу и усадил в новенький «форд» выпуска 1953 года, правда не такого цвета, как у Билича.

Нас отвезли в Будву, деревушку на самом побережье, расположенную, по словам Вульфа, всего в пяти милях к северу от того места, где два дня назад нас высадил Гвидо Баттиста. За те полтора часа, которые понадобились ему на то, чтобы проехать тридцать миль, водитель не перекинулся с Вульфом и дюжиной слов, а меня и вовсе не замечал. Высадив нас у самой пристани, он что-то проквакал встречавшему нас незнакомцу, и в ту же минуту хлынул проливной дождь.

Дождь не утихал всю ночь, однако катер, на котором нас переправляли, оказался на несколько столетий новее посудины Гвидо. В нем нашлась даже каютка, где я прилег. Вульф попытался последовать моему примеру, но койка была такая узкая, что ему приходилось держаться за железную скобу, чтобы не упасть. В конце концов, отказавшись от борьбы, Вульф растянулся прямо на полу.

Обратный путь через Адриатику на катере, который с резвостью скакуна рассекал волны, занял у нас на три часа меньше, чем путешествие на корыте Гвидо. Еще не рассвело, когда катер бросил якорь, нас бесцеремонно запихнули в какой-то ялик со смуглым гребцом, высадили на берег, после чего ялик тут же развернулся и отчалил.

Вульф выкрикнул ему вслед:

– Где мы находимся, черт возьми?

– Там, где надо! – последовал ответ.

– Вежливый мерзавец, – заметил я.

Мы натянули свитера, вооружились фонариками и двинулись вперед, в глубь суши. Если нас и в самом деле высадили в условленном месте, то в двухстах метрах от берега должна была проходить дорога на Молфетту, рыбачью деревушку.

Вскоре мы наткнулись на эту дорогу, повернули налево и пошлепали по ней, проклиная дождь на все корки. Было 3:28. Я думал только о том, как заставить Вульфа перевести мне инструкции на водонагревателе, когда мы доберемся до оштукатуренного домика в Бари.

Доковыляв до Молфетты, мы постучались в дверь ближайшего выбеленного домика, обсаженного деревьями, и Вульф, поговорив с хозяином, протянул ему через щель листок бумаги.

Итальянец, столь же любезный, как и гребец с ялика, согласился довезти нас до Бари за пять тысяч лир. В дом он нас не пригласил, и мы дожидались его под развесистым фиговым деревом. Наконец он появился, выкатил из-под навеса маленький «фиат», и мы взгромоздились на заднее сиденье.

Ерзая в промокших насквозь брюках, я пытался размышлять. Кое-что мне было не по душе. Например, я никак не мог уразуметь, зачем Вульфу понадобилось отдавать восемь кусков этим висельникам. Конечно, я понимал, что Вульф пошел на это, чтобы его предложение выглядело как можно более соблазнительным для Стритара. Смущало одно: Зова мы с собой не прихватили, и никакой гарантии на то, что он и в самом деле заявится в Штаты, у нас не было. В Италию он должен был пробраться через Горицию, как и прежде, а встретиться мы договорились в Генуе.

Я продолжал обмозговывать сложившееся положение, когда «фиат» затормозил, левая дверца открылась и в лицо водителю брызнул луч фонаря. Снаружи стоял некто в плаще до ног. Он задал несколько вопросов, потом открыл заднюю дверцу, посветил на нас и что-то спросил. Вульф ответил. Завязалась оживленная беседа, причем плащ настаивал, а Вульф не уступал. Наконец плащ захлопнул нашу дверцу, обошел машину справа, открыл переднюю дверцу, забрался на сиденье справа от шофера и повернулся лицом к нам. В руке его я разглядел пистолет, вороненый ствол которого смотрел на нас с Вульфом.

– От меня что-нибудь требуется? – спросил я Вульфа.

– Нет. Он хотел проверить наши документы.

– Куда мы едем?

– В тюрьму.

– Господи, разве мы не в Бари?

– Уже подъезжаем, да.

– Так скажите ему, чтобы отвез нас в тот дом, и мы покажем ему эти идиотские документы.

– Нет. Я не хочу рисковать. Завтра по ту сторону Адриатики узнают, что я был здесь.

– А что вы ему сказали?

– Что я хочу встретиться с американским консулом. Разумеется, он отказался тревожить консула в такое время.

Я подумал о том, чтобы возглавить движение за новый закон, согласно которому в любом городе должно быть по два консула – дневной и ночной. Уверен, что любой, кому довелось провести ночь или хотя бы ее часть в итальянской кутузке, поддержит меня.

Нас, вернее, Вульфа допросили. Сначала над нами измывался прилизанный красавчик баритон в безукоризненном мундире, потом пару часов усердствовал жирный гиппопотам в засаленной рыбацкой робе. Изъятые у нас ножи и пистолеты не прибавили им доброжелательности.

В конце концов мы оказались в крохотной камере с двумя койками, уже заселенной примерно пятьюдесятью тысячами душ. Двадцать тысяч обитателей представляли блохи, еще двадцать тысяч – клопы, а остальных я и по сей день не могу классифицировать.

После ночевки в стогу сена, а затем в ледяной пещере это можно было бы посчитать переменой к лучшему, но на деле вышло не так. Я вдоволь нагулялся от стены до стены (целых десять футов), стараясь не наступить на какую-нибудь часть Вульфа, который сидел прямо на бетонном полу.

Про завтрак могу сказать одно: мы от него отказались. Шоколад, точнее, то немногое, что уцелело, остался в рюкзаках, которые, естественно, у нас отобрали.

Одна из первых статей нового закона о дневных консулах должна содержать требование, чтобы на службу они приходили к восьми утра. Лишь в начале одиннадцатого дверь в нашу камеру распахнулась и вошедший тюремщик что-то сказал.

Вульф велел мне следовать за ним, и мы прошагали по коридору, затем поднялись по лестнице и вошли в залитую солнечным светом комнату, где сидели двое. Долговязый субъект с истомленной физиономией и оттопыренными ушами размером с суповую тарелку проскрипел по-английски:

– Я Томас Арнольд, американский консул. Мне сказали, что вы изъявили желание встретиться со мной.

– Я хочу поговорить с вами, – Вульф бросил взгляд на второго человека, – с глазу на глаз.

– Это синьор Анжело Бизарро, надзиратель.

– Спасибо. И тем не менее я вынужден настаивать на своей просьбе. Мы не вооружены.

– Да, я знаю.

Арнольд повернулся к надзирателю, и после непродолжительного обмена репликами синьор Бизарро встал со стула и вышел, оставив нас наедине с лопоухим консулом.

– Слушаю вас, – сказал он. – Вы американцы?

– Да. Если вы позвоните в американское посольство в Риме и попросите соединить вас с мистером Ричардом Кортни, то избавитесь от нас в самое сжатое время.

– Сначала вы должны объяснить мне, почему оказались ночью на дороге без документов и с оружием.

– Хорошо, – согласился Вульф. – Только вы, в свою очередь, должны гарантировать, что о нашем присутствии здесь не узнают газетчики. Меня зовут Ниро Вульф, я частный сыщик из Нью-Йорка. А это мистер Арчи Гудвин, мой доверенный помощник.

Консул улыбнулся:

– Я вам не верю.

– Тогда позвоните мистеру Кортни. Или даже проще… Вы знаете Паоло Телезио, брокера и торгового агента из Бари?

– Да. Мы встречались.

– Если вы свяжетесь с ним по телефону и позволите нам поговорить, то он пришлет сюда наши документы, должным образом проштампованные в Риме четыре дня назад. Он также удостоверит, что мы те, за кого себя выдаем.

– Черт побери, так вы и в самом деле Ниро Вульф?

– Да.

– Тогда какого черта вы шляетесь по ночам с оружием и без документов?

– Согласен, это неосмотрительно, но другого выхода у нас не было. Мы здесь по крайне щекотливому и конфиденциальному делу, и никто не должен узнать о нашем пребывании в Италии.

Я мысленно восхищался Вульфом. Он дал понять Арнольду, что мы находимся здесь по секретному заданию американского правительства. Даже если консул решит позвонить послу в Рим и услышит в ответ, что это не так, то подумает, что наше задание и вправду сверхсекретное.

В посольство звонить он не стал. Во всяком случае, при нас. Он позвонил Телезио, передал трубку Вульфу и потом сидел и болтал с нами до тех пор, пока Телезио не доставил наши документы.

Вульф сумел-таки внушить ему, что никто не должен знать, кто мы такие. Арнольд не назвал наших имен даже надзирателю. Сделав еще один звонок, он вызвал некую персону, стоящую выше надзирателей в тюремной иерархии, судя по виду и манерам. Этот высший чин проверил наши бумаги и позволил нам свободно вздохнуть.

На прощание мы обменялись рукопожатием, но, как я заметил, итальянцы избегали близких контактов, что и понятно. Они отлично знали, где мы провели пять часов, кого имели в соседях и в чьем сопровождении собирались покинуть тюрьму.

Телезио также был в курсе. Когда его автомобиль остановился во дворике оштукатуренного дома и мы вылезли из машины, он кое-что сказал Вульфу, а тот повернулся ко мне:

– Мы разденемся в прихожей, а эти мерзкие тряпки выбросим на улицу.

Так мы и сделали. Телезио принес Вульфу стул, а я сказал, что обойдусь и так. В этом доме мы впервые облачились в обноски и здесь же от них избавились. Подробности опускаю, но должен упомянуть о носках и ботинках Вульфа. Он боялся разуться. А когда наконец решился стащить с себя ботинки и носки, то уставился на свои ноги в полном изумлении. Думаю, он ожидал увидеть ободранное почти до костей розовое мясо, а его взору открылась всего лишь парочка мозолей.

– Ничего, через годик-другой пройдут, – жизнерадостно подбодрил я.

Спрашивать Вульфа про устройство водонагревателя мне не пришлось, потому что предусмотрительный Телезио уже включил его.

Два часа спустя, в четверть второго, мы сидели вместе с Телезио на кухне и уплетали грибной суп, а потом спагетти с сыром, запивая их вкуснейшим вином, отмывшиеся до скрипа, чисто одетые и сонные, как осенние мухи.

Вульф позвонил в Рим Ричарду Кортни и договорился о встрече в посольстве в пять часов. Телезио связался с местным аэропортом, где нам обещали подать самолет в половине третьего.

Я никогда не требовал от Вульфа полного отчета о беседе с Телезио в тот день и, скорее всего, не получил бы его. Однако мне хотелось прояснить два вопроса, и босс пошел мне навстречу.

Первое: как Телезио отнесся к тому, что Стритар завладеет восемью тысячами баксов?

Он посчитал это излишним, безнравственным и возмутительным.

Второе: как Телезио расценивает сказанное Вульфом Стритару о Данило Вукчиче? Согласен ли он со мной, что Вульф поставил Данило в трудное положение?

Нет. Он сказал, что Данило – тертый калач. Вот уже три года Стритар пытается уразуметь, на чьей Данило стороне, и никакие слова заезжего чудака Вукчичу не повредят.

Это позволило мне вздохнуть с облегчением. Меньше всего я бы хотел, чтобы Мета лишилась кормильца, доставляющего ей муку для ее замечательного хлеба. Только вчера я говорил Фрицу, что ему стоило бы съездить в Титоград и поучиться там выпекать булки.

Почти три часа длился горячий спор, который вели сразу три стороны на двух языках, что несколько осложняло поиски компромисса.

На чемодане Вульфа его инициалов не было, зато они имелись на изготовленных по заказу рубашках и пижаме. Насколько велик риск, что Зов, шныряя вокруг, увидит их и сообразит, что его пытаются заманить в ловушку?

Вульф считал, что опасность ничтожно мала, но мы с Телезио так на него насели, что он сдался.

Рубашки и пижамы решено было оставить у Телезио, который пообещал выслать их в Нью-Йорк в самое ближайшее время. Вместо них Телезио приобрел обновки вполне приличного качества, хотя и несколько тесноватые.

А вот мой чемодан был помечен моими инициалами, но мы решили, что буквы «А. Г.», благо меня зовут Алекс, не заключают в себе такой угрозы, как «Н. В.».

Телезио отвез нас в аэропорт на своем «фиате», который по-прежнему выглядел целехоньким, несмотря на то что его владелец так и норовил посшибать деревья и телеграфные столбы.

Народу в аэропорту было больше, чем в Вербное воскресенье. И бурление жизни тут ощущалось сильнее.

Но должно быть, легализовавший нас синьор сказал свое веское слово, ибо стоило Телезио заскочить в здание аэровокзала с нашими паспортами, как он тотчас вернулся назад и повел нас к самолету, который уже ожидал на бетонированной полосе перед ангаром.

Со слезами на глазах – вовсе не выдававшими страдания, ибо, по моим наблюдениям, они появлялись и от смеха, – Телезио расцеловал Вульфа в обе щеки, а меня чмокнул в одну и махал нам, пока самолет не взлетел.

Поскольку по пути в Бари мы не покидали римского аэропорта, я не мог сказать, что побывал в Вечном городе. Теперь же у меня появилось такое право. Такси повезло нас через весь Рим в американское посольство. А потом другая машина доставила обратно в аэропорт. Теперь я могу похвастать, что знаю Рим как свои пять пальцев. В нем один миллион шестьсот девяносто пять тысяч четыреста семьдесят семь жителей и пропасть всяких прекрасных древних строений.

Когда мы зашли в одно из таких строений – я имею в виду здание посольства, – до назначенной встречи оставалось еще десять минут, но ждать нам почти не пришлось.

Молодая женщина, выглядевшая как конфетка, но рискующая через несколько лет заполучить второй подбородок, поинтересовалась тем, кто мы такие.

Вульф представляться не стал, сказав лишь, что нас ждет мистер Кортни.

Секретаршу, видимо, проинструктировали, потому что, погадав немного, кто мы такие – агенты ЦРУ или путешествующие инкогнито конгрессмены, – она что-то сказала в телефонную трубку, и пару минут спустя к нам вышел сам Ричард Кортни.

Он любезно и дипломатично приветствовал нас, не произнося вслух наших имен, и провел по длинному широкому коридору в свой небольшой кабинет. Здесь умещалось всего три стула. Кортни пригласил нас занять два из них, а сам направился к третьему, который стоял за столом, заваленным бумагами.

Он оглядел нас. Каким-то сверхъестественным образом он сохранял наружность смазливого студента, разве что выглядел несколько более решительным, чем четыре дня назад. Взгляд его выдавал не то чтобы подозрение, но желание знать, стоит ли ему проявлять подозрительность.

– Вы сказали по телефону, – начал он, глядя на Вульфа, – что хотели попросить меня об услуге.

– О двух услугах, – поправил его Вульф. – Первая заключалась в том, чтобы мы могли попасть к вам, не называя своих имен.

– Это уже сделано. После нашего разговора я упомянул ваши имена только секретарю посольства, мистеру Тигу. А вторая?

– Постараюсь быть по возможности кратким. Мы с мистером Гудвином прибыли в Италию по личному, но очень важному и конфиденциальному делу. За время пребывания на итальянской земле мы не нарушили ни одного закона, если не считать того, что при нас не было документов. Наше дело благополучно завершено, однако возникла одна загвоздка. Мы хотим завтра отплыть из Генуи на «Базилии», но инкогнито. Успех нашего предприятия окажется под серьезной угрозой, если станет известно, что мы находимся на борту этого судна. Мне удалось, позвонив из Бари в Рим, забронировать для нас двухместную каюту на имя Карла и Алекса Гюнтеров. Я бы хотел, чтобы вы сейчас позвонили в компанию и сказали, что я приду за билетами.

– Чтобы гарантировать, что по прибытии в Нью-Йорк вы за них расплатитесь?

– Нет, я заплачу сейчас наличными.

– Тогда зачем?

– Чтобы засвидетельствовать нашу личность. И подтвердить, что мы должны путешествовать под чужими фамилиями.

– И только?

– Да.

– Господи, какая ерунда! – Кортни вздохнул с облегчением. – Тысячи людей путешествуют инкогнито. На это вам не требуется разрешение посольства.

– Возможно. Однако я предпочитаю подстраховаться. Я должен исключить всякий риск, пусть он даже ничтожно мал. Кроме того, я не хотел бы пускаться в пространные объяснения с чиновниками. Вы позвоните?

Кортни улыбнулся:

– Я приятно удивлен, мистер Вульф. Конечно позвоню. Хотел бы, чтобы все наши соотечественники обращались ко мне за подобными услугами. А теперь, если не возражаете, я позволю себе, в свою очередь, попросить вас об одном одолжении, Я уведомил мистера Тига о том, что вы придете на прием, а он, должно быть, упомянул об этом послу. И она изъявила желание познакомиться с вами. Вы сможете уделить ей несколько минут?

Вульф нахмурился:

– Это женщина?

– Да, разумеется.

– Я вынужден просить у вас прощения. Я смертельно устал, а нам еще нужно успеть на семичасовой самолет до Генуи. Если только… вы не обидитесь и не передумаете звонить…

Кортни от души расхохотался.

– Нет, я не передумаю, – сказал он, утирая слезы. Потом снова захохотал, запрокинув голову назад. Мне показалось, что для дипломата подобного ранга он ведет себя чертовски неприлично.

Глава шестнадцатая

На следующий день, в пятницу, мы сидели в нашей каюте второго класса на борту «Базилии». Отплытие намечалось на час дня. В генуэзском отеле «Форелли» мы всласть отоспались (я проспал одиннадцать часов кряду, как убитый) и вкусно позавтракали. Вульф уже не волочил ноги, да и мои синяки подзажили. Зарегистрировали нас как Карла и Алекса Гюнтеров, не задавая лишних вопросов. Посадка тоже прошла без сучка без задоринки. Каюта размерами в два раза превосходила нашу тюремную камеру в Бари, и кроме двух коек в ней оказалась еще пара кресел, в одно из которых Вульф ухитрялся втискиваться, хотя и не без труда.

Но куда подевался Петер Зов?

Уговор был такой, что, высадившись в Гориции, он доберется до Генуи через Падую и Милан, а на борт «Базилии» взойдет в качестве стюарда в четверг вечером. Вульф поинтересовался, под каким именем поплывет Зов, но Стритар сказал, что это они решат позднее. И вот мы сидели в каюте и мучились неизвестностью, не зная, отправится ли Зов вместе с нами.

– До отплытия остался ровно час, – произнес я. – Попробую сходить на разведку. Стюарды снаружи так и шныряют.

– Проклятье! – прорычал Вульф и стукнул кулаком по подлокотнику кресла. – Нельзя было отпускать его от себя.

– Стритар почуял бы неладное, если бы вы упорствовали. Да и в любом случае он не пошел бы на это.

– Пф! Зачем мне тогда голова? Я должен был что-нибудь придумать. Я последний болван. Нет, я не могу плыть в Америку без него!

В дверь постучали и я сказал:

– Войдите.

Дверь открылась, и в проеме возник Зов, который нес наши чемоданы.

– О, это вы, – произнес он по-сербохорватски.

Потом поставил чемоданы на пол и повернулся, чтобы идти.

– Подождите минутку, – попросил Вульф. – Я должен вам кое-что сказать.

– Позже скажете. Сейчас нет времени.

– Всего одно слово! Не старайтесь убедить нас, что не понимаете английского языка. Вас бы не взяли стюардом, если бы вы не говорили по-английски.

– А вы догадливый, – изрек Зов по-сербохорватски. Потом добавил, уже по-английски: – О’кей.

И был таков.

Я запер за ним дверь и повернулся. Вульф сидел с закрытыми глазами и шумно сопел. Минуту спустя он открыл глаза, посмотрел на чемоданы, перевел взгляд на меня и только тогда поведал, о чем они говорили с Зовом.

– Нужно выяснить, под каким он здесь именем, – сказал я.

– Выясним. Ступай на палубу и следи за сходнями. Вдруг ему что-то втемяшится в голову и он решит улизнуть.

– С какой стати?

– Не знаю. Просто люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы. Отправляйся.

Вот так случилось, что до самого отплытия я простоял на палубе, опираясь о фальшборт и любуясь на генуэзские горы, к которым лепились тысячи домиков. Впечатление было бы куда более сильным, если бы я только что не вернулся с прогулки по черногорским скалам. К тому времени, как «Базилия» покинула гавань и вышла в открытое море, большинство пассажиров уже спустились в обеденный салон.

Я, в свою очередь, сошел в нашу каюту и объявил Вульфу:

– Пора обедать. Пожалуй, вы поступили правильно, решив не выходить из каюты на протяжении всего плавания. Кто-нибудь на борту может вас узнать. Что же касается меня, то я, пожалуй, рискну принимать пищу в общем салоне. Вы не возражаете?

– Нисколько. Я уже заказал Петеру Зову обед.

У меня отвалилась челюсть.

– Петеру Зову? – глупо переспросил я.

– Да. Он наш стюард.

– О боже! Он будет приносить вам еду, а вы станете ее есть?

– Разумеется. Это, конечно, испытание. И аппетита оно мне не прибавит. Но тут есть и определенные преимущества. У нас будет полно времени, чтобы обсудить наши планы.

– А вдруг ему взбредет в голову подмешать вам в пищу мышьяк?

– Вздор! С какой стати?

– Люди с таким покатым лбом часто бывают непредсказуемы.

– Иди обедать.

Я отправился в салон и обнаружил, что, обедая там, могу рассчитывать на смену впечатлений, но не на интересное общество. Меня усадили за семнадцатый стол, накрытый на шестерых. Один никем не занятый стул должен был пустовать всю дорогу. Компанию мне составлял немец, воображавший, будто разговаривает по-английски, – глубокое заблуждение. Еще там была женщина из Мэриленда, которая и впрямь разговаривала по-английски, но уж слишком много. И наконец, итальянская мамаша с дочкой – эти не знали даже слов «доллар», «о’кей» и «сигарета». Семнадцатилетняя девица, внутри у которой явно бушевал вулкан латинской страсти, могла бы стать объектом моего внимания, если бы не мамаша, которая ходила за ней по пятам, словно приклеенная.

Предстоящие нам двенадцать дней плавания открывали пропасть возможностей для знакомств и ухаживаний. Однако уже на третий день выяснилось, что три наиболее вероятные кандидатуры отпадают. Черноглазая шепелявящая красотка плыла в Питтсбург, чтобы сочетаться браком. Высокая и стройная особа нордического типа, которая спокойно обходилась без грима, обожала играть в шахматы, и только. Миниатюрная блондиночка начинала тянуть сухое мартини за час до обеда, да так и не останавливалась.

Решив поупражняться вместе с ней в этом занятии, я довольно скоро выяснил, что любительница коктейлей шельмует. У нее оказалась сестра-двойняшка, причем обе парили в воздухе. Я обиделся, бросил обманщиц в баре и вернулся к себе в каюту, едва не пересчитав по дороге лбом все ступеньки.

Вульф метнул в меня рысий взгляд, но от комментариев воздержался. В Генуе он закупил несколько дюжин книг, разумеется на итальянском, и, похоже, заключил сам с собой пари, что проглотит их все до того, как впереди по курсу появится статуя Свободы.

Во время плавания мы с ним время от времени перебрасывались отдельными фразами, но не слишком учтиво, поскольку разошлись во мнениях. Я категорически отвергал план, который Вульф хотел при первом же удобном случае обсудить с Петером Зовом.

Перепалка по этому поводу вспыхнула у нас еще в Генуе, в номере отеля, и с тех пор то и дело возобновлялась.

Я предложил, как только мы выйдем в море, уведомить капитана о том, что на борту у нас вооруженный убийца, совершивший в Нью-Йорке тяжкое преступление, с тем чтобы остаток пути Зов провел под замком. Кроме того, я считал необходимым послать радиограмму инспектору Кремеру, который подготовит Зову достойную встречу.

Вульф отверг мой замысел под смехотворным предлогом, что в нью-йоркской полиции никогда не слыхали о Зове и нам не поверят. Более того, уверял этот упрямец, капитан предупредит Зова и тот каким-то образом улизнет с судна, прежде чем оно войдет в территориальные воды Соединенных Штатов. В открытом море власть и закон сосредоточены в руках одного человека – капитана. А на нашем судне если не он, то кто-то из высших чинов или состоит в компартии, или симпатизирует режиму Тито. Как иначе Зов может устраиваться на судно стюардом всякий раз, как ему заблагорассудится?

Тогда я сменил тактику и занял следующую позицию: как только наш корабль войдет в Норт-Ривер, все на борту, включая капитана, окажутся под юрисдикцией нью-йоркской полиции, и тогда Вульф сможет прямо с борта «Базилии» позвонить Кремеру, обрисовать картину и предложить встретить судно на причале. Если даже половина команды – коммунисты, они ничего не смогут поделать, когда сержант Стеббинс запустит когти в Зова и «люгер». Казалось бы, вариант железный – комар носа не подточит.

И что же вы думаете? Вульф даже обсуждать его не стал, отмел с ходу, и баста! И дело было не только в его ослином упрямстве, но и в бешеном тщеславии. Он должен был непременно сесть в свое рассчитанное на слона кресло, обставиться батареей пивных бутылок, приказать, чтобы я соединил его с Кремером, и только тогда безмятежным тоном проговорить: «Мистер Кремер? Я только что возвратился из одной поездки. Я привез вам убийцу Марко Вукчича вместе с орудием убийства, а также готов предъявить свидетелей, которые подтвердят, что он находился в Нью-Йорке восемнадцатого мая. Вы можете прислать кого-нибудь, чтобы его арестовали? Ах, вы даже сами приедете? Как вам угодно. Мистер Гудвин, который сопровождал меня, пока присмотрит за ним».

План этого павлина состоял в следующем. «Базилия» пришвартуется в нью-йоркском порту в среду около полудня. Мы сойдем на берег и отправимся домой. Вечером, после наступления темноты, встретимся с Зовом в баре на набережной, а потом заедем домой к моему другу, который одолжит нам свою машину, чтобы мы поехали в Филадельфию. Дом этот расположен на Западной Тридцать пятой улице. Я введу Зова в дом и познакомлю с Ниро Вульфом, предварительно приняв все меры предосторожности, чтобы плосконосый не сумел тут же на месте выполнить свое задание.

Вульф был неколебим как скала. Он придумал этот свой план, и, что бы я ни твердил о риске, возможных опасностях и подводных камнях, отказывался даже слушать. Согласен, к концу двенадцатого дня мои аргументы приняли настолько личный и обидный для Вульфа характер, что мы почти перестали разговаривать. Вульф даже не обратился ко мне за помощью, когда у его чемодана заела «молния». Я же благополучно закрыл собственный чемодан и со словами «Увидимся в обеденном салоне на иммиграционном контроле» вышел из каюты. Навстречу по коридору шел Зов.

– Все в порядке? – спросил он.

– Ага, – ответил я.

Он вошел в нашу каюту. Будучи очень сердит, я побуждал свои ноги нести меня в салон, однако они заупрямились. Так и не трогались с места, пока Зов не вышел из нашей каюты с чемоданами и не направился к лестнице. У меня возникла мысль остановить его и увериться, что он знает, где мы должны встретиться вечером, но Вульф сказал, что они уже обо всем договорились на сербохорватском. А несколько моих попыток объясниться с Зовом на английском успехом не увенчались. Так что я отказался от этой идеи.

Когда офицеры иммиграционной службы сошли на берег, Вульф вернулся в каюту, а я двинулся на палубу насладиться нью-йоркским воздухом, поглазеть на статую Свободы и полюбоваться небоскребами.

Миниатюрная блондиночка выбралась на палубу и подвалила ко мне. И если вы думаете, что несколько порций сухого мартини с маринованной луковкой заметно отразились на ее наружности, то сильно заблуждаетесь. Она выглядела здоровой и счастливой куколкой с ясными глазками и чистой гладкой кожей.

По палубе рыскал фоторепортер. Он уже отщелкал раз десять единственную важную персону на борту, дирижера оркестра, и теперь выискивал, чего бы еще снять такого любопытного для публики. В конце концов он подкатил к блондиночке и предложил попозировать для него. Она не стала кобениться, но упорно отказывалась сесть на планшир и приподнять край юбки. И мне подумалось, что настаивать на этом не стоило. С ногами у нее был полный порядок, так что причина заключалась в чем-то другом.

Солнце весело припекало. Мы уже миновали Бэттери и вползали в устье реки, а я все думал о том, что сейчас самое время позвонить Кремеру. Вдруг этот бабуин пожелает прислушаться к голосу разума? Уж очень обидно будет, если в последнюю минуту что-то испортит наши планы. Например, Зов решит, что у него в Нью-Йорке есть более приятная компания, чем мы.

Я уже решил спуститься в каюту и попытаться в последний раз уломать Вульфа, когда сзади послышался его голос. Я обернулся. Он выглядел спокойным и даже довольным. Посмотрев по сторонам, он кому-то кивнул. Я вытянул шею, взглянул поверх голов пассажиров, которые как сумасшедшие махали руками, и увидел Зова, стоявшего с тремя другими стюардами возле трапа.

– Приемлемо, – произнес Вульф.

– Угу, – кивнул я. – Пока.

И вдруг над палубой разнесся вопль:

– Ниро Вульф!

Я подскочил как ужаленный. Кричал фоторепортер, который уже проталкивался к нам, расплывшись до ушей и расталкивая пассажиров.

– Мистер Вульф! Одну секундочку, – заворковал он, наводя аппарат на моего босса.

Возможно, в том, что случилось дальше, виноват я. Если бы взгляд мой не был направлен на Зова, а рука не скользнула под полу пиджака, плосконосый, быть может, промедлил бы достаточно, чтобы Вульф успел укрыться за чем-нибудь.

А так Зов колебаться не стал. Он был скор. Проворней стрелка я не видывал. Не успел я нащупать рукоятку «марли», как он уже спустил курок. Вульф шагнул в его сторону и упал. Я выхватил револьвер, но стрелять не смог, потому что остальные стюарды всей гурьбой навалились на Зова.

Перепрыгнув через Вульфа, я устремился к ним на подмогу, но Зова уже надежно скрутили, а один из стюардов завладел его пистолетом. Я повернулся посмотреть на Вульфа и увидел, что он приподнялся, опираясь на локоть. Вокруг сгрудились зеваки, которые оживленно обсуждали случившееся.

– Лежите и не шевелитесь, – велел я Вульфу. – Куда вас ранило?

– В ногу. В левую ногу.

Я присел на корточки. В левой брючине, дюймах в десяти над коленом зияло отверстие. Даже не знаю, как мне удалось сдержать смех. Должно быть, я испугался присутствия фотографа.

– Возможно, задета кость, – объявил я. – Что я вам говорил?

– Его поймали?

– Да.

– А пистолет?

– В надежных руках.

– Это тот самый «люгер»?

– Да.

– Приемлемо. Весьма. Найди телефон и позвони мистеру Кремеру.

Вульф распростерся на спине и закрыл глаза. Чертов упрямец.

Приглашение к убийству

Перевод Н. А. Вуля

Глава первая

С иголочки одетый человечек был вне себя. Он явно оскорбился.

– Нет, сэр, – возразил он, – вы ошибаетесь, полагая, что речь идет, как вы изволили выразиться, о грязных семейных дрязгах. На мой взгляд, я имею законное право быть в курсе, когда речь идет о судьбе состояния, нажитого моим отцом. Разве не так?

Весом человечек и вполовину не дотягивал до Ниро Вульфа, а потому буквально утопал в красном кожаном кресле, стоявшем в двух шагах от стола моего босса. Сам Вульф уютно устроился на гигантском троне за своим столом. На потенциального клиента, мистера Германа Льювента, кочевавшего между Парижем и Нью-Йорком, он смотрел волком.

Что касается меня, то я сидел за своим столом, вооруженный ручкой и блокнотом, и старался сохранять непроницаемый вид. На дворе была пятница, и я уже успел назначить свидание на уик-энд. Если дело, с которым явился Льювент, окажется срочным и мы за него возьмемся, на выходных можно смело ставить крест.

Вульфа терзали противоречивые чувства, как, собственно, и всегда, когда обращались за его профессиональными услугами. Он ненавидел работать, но при этом любил сладко есть и пить, а это стоило денег. Содержание облицованного бурым песчаником особняка на Западной Тридцать пятой улице, в котором Вульф жил и работал, а также оранжереи на крыше обходилось недешево.

Между тем единственным источником доходов для Вульфа служил частный сыск. Вот и теперь на краешке его стола покоилась небольшая пачка денег, перехваченная резинкой. Герман Льювент, пристроивший пачку на стол, утверждал, что в ней тысяча долларов.

И тем не менее Вульф, который люто ненавидел работу и которого раздирали противоречивые чувства, требовательно поинтересовался:

– Откуда у вас такое право?

Льювент был миниатюрен во всем: худенький, низенький, с малюсенькими ручками и ножками, мелкими, под стать всему облику, чертами лица, крошечным ротиком, практически не оставлявшим места для губ. Он уже вступил в тот возраст, когда плоть усыхает и кожа покрывается морщинами.

И все-таки у меня не поворачивался язык назвать его плюгавой размазней. Когда живые серые глазки встречались с моими, он смотрел прямо, не отводил взгляд. Становилось ясно, что ему известны ответы на многие вопросы и, даже не зная ответа, он способен высказать весьма правдоподобные догадки.

Он был по-прежнему обижен на Вульфа, но сдерживал себя.

– Меня привело к вам дело весьма деликатного свойства, в котором мне могли бы помочь вы вместе с мистером Гудвином. Поэтому я приготовился терпеть вашу грубость. Я вправе затевать расследование, поскольку именно мой отец сколотил это состояние. Он занимался горным делом, в основном добычей медной руды. Матери я лишился в раннем детстве. Приличным манерам не научен. Вести себя не умею, и учиться этому мне уже поздно. Несколько месяцев назад я содержал трех любовниц: в Париже, в Тулузе и в Риме. И одна из них попыталась меня отравить.

Я внимательно на него посмотрел и решил не верить ни единому его слову. Он просто не создан для таких подвигов.

– Бурная жизнь уже не по мне, – продолжил наш гость. – Я слишком стар для нее. Но чего я только не творил, когда был молод! Отец этого не одобрял и в итоге отказался меня видеть. Однако голодать не дал. По правде говоря, старик был весьма щедр. Но когда он умер двадцать лет назад – мне тогда было тридцать шесть, – то оставил все моей сестре Берил с условием входить в мои нужды. Так она и поступала, пока не скончалась год назад. В отличие от меня, сестра от рождения знала, как себя вести. Я был за границей, когда ее не стало. Б́ольшую часть времени я живу именно там… Но, разумеется, я приехал на ее похороны.

Он пожал плечами, как какой-нибудь француз, во всяком случае, не как американец.

– Из унаследованных от отца миллионов Берил не оставила мне ничего. Ни цента. Ни су. Все отошло к ее мужу Теодору Хаку с условием входить в мои нужды. Совсем как было записано в завещании отца. Я же говорю, что сестра от рождения знала, как себя вести. Я поговорил с Хаком и предложил сразу выделить мне кругленькую сумму, скажем миллион или полмиллиона. Так ему же будет проще. Однако он держался иного мнения. Заявил, что прекрасно знает, чего хотела Берил, и пообещал исполнить ее волю. Высылать ту же сумму, которую Берил выделяла мне последние два года, – тысячу долларов в месяц. Увы, я не сделал того, что был должен.

Он явно напрашивался на вопрос, и Вульф пошел у него на поводу:

– И что же вы должны были сделать?

– Мне следовало его убить. Представляете, сидит передо мной в инвалидном кресле – у него с артериями беда, ходить не может, – сидит в отцовском доме, хозяин всему, и заявляет, что будет присылать мне по тысяче долларов в месяц из того состояния, что сколотил мой отец. По сути, это было приглашение к убийству. Если бы я его убил, не забыв о мерах предосторожности, то получил бы по завещанию Берил содержание до конца своих дней – где-то сорок тысяч долларов в год. Подобная мысль меня посещала, но строить хитроумные планы я не умею. И хоть прилично вести себя я не обучен, но на инстинкт самосохранения не жалуюсь.

Наш гость пошевелил ручкой.

– Он-то и привел меня сюда, этот самый инстинкт. Если по какой-то причине эта тварь, мой зять, этот колясочник Теодор Хак, однажды лишит меня содержания, я умру с голоду. Я не способен никого содержать, даже себя – особенно себя. Поэтому, получив в Париже предостережение об опасности, я тут же прилетел в Нью-Йорк. Мой зять приютил меня – разрешил остановиться в отцовском доме. Чертовски великодушно с его стороны! И вот я торчу здесь почти уже две недели. Я в тупике и потому решил обратиться к вам. Имеется трое…

Он резко замолчал, вперил в меня живые серые глазенки, потом перевел взгляд на Вульфа и произнес:

– То, что я вам расскажу, строго конфиденциально.

– Как и все, о чем, как правило, говорят в этом кабинете. Решение за вами, сэр.

– Ну… – Он передернул плечами и поджал губы, отчего его крошечный ротик стал еще меньше. – Я считаю, что полученное мной предупреждение имеет под собой реальную почву. Помимо поварихи и служанок в особняке постоянно присутствуют три женщины: вдовая домоправительница миссис Кэсси О’Ши, сиделка мисс Сильвия Мэрси и так называемая секретарша мисс Дороти Рифф. Они все подбивают к моему зятю клинья. И мне кажется, одной из них удалось добиться значительных успехов. Но которой – не знаю. Выяснить это мне не удалось. Я уже давно подобрал ключик к слабому полу, но в данном случае не могу им воспользоваться и потому не знаю, чт́о делать. Мне нужно как можно быстрее выяснить, кто именно из этих трех особ вскружил голову моему зятю.

– Чтобы вы могли вмешаться и пустить в ход свой ключик? – фыркнул Вульф.

– Боже милосердный, конечно нет! – возмутился Льювент, услышав предположение босса. – Зачем, черт подери, мне такая обуза? Если я обзаведусь еще одной любовницей, свободного времени у меня останется с гулькин нос. Кроме того, мне бы хотелось вернуться в Европу до праздников. На самом деле я просто надеюсь привлечь эту женщину на свою сторону, заручиться ее дружбой и расположением. Я желаю быть совершенно уверенным в ее симпатии ко мне, когда она потащит Хака под венец. Если речь идет о мисс Мэрси или мисс Рифф, мне понадобится три недели, если о миссис О’Ши – месяц. Повторяю, речь идет не о грязных семейных дрязгах, а о законном расследовании. Я прав?

– Пожалуй, да, – уступил Вульф, – но ваша затея безумна.

– Отнюдь. Я человек практичный и разумный. Мой доход до конца дней целиком зависит от расположения зятя. Предположим, он женится, причем на особе значительно моложе его. Спрашивается, долго ли после этого я буду пользоваться его добротой? Ведь он выплачивает мне немалое содержание – двенадцать тысяч долларов, из года в год… А что, если его новая жена воспротивится такой щедрости?

– Что конкретно вы от меня хотите? – проворчал Вульф.

– Чтобы вы как можно быстрее выяснили, кто именно из этих трех дамочек вот-вот поймает моего зятька на крючок. – Льювент ткнул пальцем в тоненькую пачку долларов, которую положил Вульфу на стол. – Эта тысяча предназначается вам, вне зависимости от исхода дела. Однако она должна покрыть все расходы – большего я позволить себе не могу. Вам может показаться, что игра не стоит свеч, но ведь от вас лично расследование не потребует траты времени и сил. Вы никогда не выходите из дому по делам, а потому им займется мистер Гудвин, который у вас на жалованье. Что до расходов, то они будут смехотворными. Всего-то и потребуется – оплатить такси отсюда до дома моего отца на Шестьдесят шестой улице, который теперь принадлежит Теодору Хаку. Мне кое-что известно о послужном списке и талантах Гудвина. Вполне может статься, что ему хватит одной поездки в день туда и обратно… Конечно, он будет нуждаться в ваших наставлениях. Гудвин может отправиться со мной прямо сейчас.

Я не стал посылать гостю воздушных поцелуев. Можете беззастенчиво хвалить меня в глаза, осыпать комплиментами. Я парень крепкий, выдержу. И надеюсь, я достаточно хорошо воспитан, чтобы не забыть о свидании, которое назначил на выходные.

С лица Вульфа исчезла недовольная гримаса. Теперь он лишь слегка хмурился.

– Вы сказали, что получили предупреждение. От кого?

– От Пола Тейера, племянника Хака. Дядюшка пригрел его у себя. Толку от Пола никакого, совсем как от меня. Он композитор, сочиняет музыку, которую никто не желает слушать. Надеется, что Хак кое-что завещает ему из состояния моего отца, потому-то он всполошился и написал мне.

– Что именно его встревожило?

– Кое-какие мелочи и одна очень серьезная деталь. В особняк явился с бархатными футлярами человек из ювелирного магазина «Тиффани» и провел с Хаком в кабинете почти час. Это может означать только одно: Хак решил преподнести одной из трех вертихвосток очень дорогой подарок.

– Почему одной из трех? Есть же и другие женщины.

– В случае с Хаком этот вариант отпадает, – покачал головой Льювент. – Он прикован к инвалидному креслу, ходить не может. После смерти моей сестры всего два-три раза выбирался за пределы особняка. Дамы к нему в гости не ездят. Остается только предположить, что его заворожила одна из этих трех сирен. Вы спросите, почему мы с Полом сами не можем выяснить, кто эта охотница за состоянием? На самом деле не так-то это просто. Еду Хаку подают либо в спальню, либо в кабинет. Мы его практически не видим. Конечно, Пол пытался что-нибудь выспросить у женщин. Да и я не сидел сложа руки. Но сами понимаете, дело это тонкое и очень деликатное.

– Добейтесь расположения всех трех дам.

– Это невозможно. Они станут ревновать друг к другу.

– Тогда запаситесь терпением. Рано или поздно одна из них наденет украшения от «Тиффани», и вы получите ответ на свой вопрос.

– Еще бы. Тогда, черт подери, все будет очевидно. Только вот идиоток среди них нет.

– Однако все станет не менее очевидно, если мистер Гудвин, воспользовавшись моими наставлениями, разоблачит даму, завладевшую сердцем вашего зятя.

– Я не хочу, чтобы он ее разоблачал. Мне это не нужно. – Льювент подался вперед, скользнув по гладкой кожаной обивке кресла. – Господи боже, неужели вы не можете просто выяснить то, что меня интересует, и сохранить все в тайне? В любом случае я, даже если б хотел, не смогу устроить, чтобы Гудвин, приведенный мною в дом, с пристрастием допросил эту троицу об их отношениях с Хаком. Поймите, этот особняк – мое родовое гнездо, но он принадлежит Хаку. Нам нужно придумать какую-нибудь уловку, особенно на тот случай, если Гудвину придется побеседовать с самим Хаком. Я только что решил…

Вульф прервал его громким звуком, напоминавшим то ли рык, то ли храп. Глаза нашего гостя озадаченно расширились, и он замолчал, чего, собственно, и добивался мой босс.

– В чем дело? – спросил Льювент.

– В вас, – с заметным отвращением в голосе отозвался Вульф. – Вполне допускаю, что если бы я сидел на мели и мне предложили внушительный гонорар, то, возможно, я бы и взялся выяснять матримониальные планы богатого вдовца. Но при нынешнем раскладе вы напрасно тратите свое время. Да и мое. До свидания, сэр.

Судя по тону, босс принял окончательное решение. Льювент задергал губами: вверх-вниз, влево-вправо.

– Хотите сказать, что отказываетесь взяться за дело?

– Совершенно верно.

– Именно это я и предполагал. Что ж, попытаться все равно стоило. – Наш гость сцепил руки замком. – Ладно, слушайте, но помните: это строго конфиденциально.

– Вы это уже говорили.

– Знаю, но сейчас речь пойдет о другом. Моя сестра умерла здесь, в Нью-Йорке, в отцовском особняке, от отравления птомаином, который содержался в пище. Хак послал мне телеграмму в Париж, и я прилетел на похороны. Впрочем, это я уже говорил. Поначалу у меня не возникло никаких подозрений, но потом случились две вещи. Во-первых, меня попыталась отравить Оделетт, моя любовница из Тулузы. Совсем рехнулась от ревности. Благодаря этому я понял: кто угодно может пойти на убийство, был бы серьезный мотив. Во-вторых, я получил весточку от Пола Тейера насчет того, что Хака пытается захомутать одна из трех женщин. Тут я крепко задумался, отправился в библиотеку и кое-что почитал о птомаине. Когда моя сестра была отравлена, все три женщины находились в особняке. Я считаю, что одна из них и убила ее.

– На каком основании? У вас есть улики? Доказательства?

– Нет. Просто я полагаю, что к тому моменту эта особа уже успела подцепить Хака на крючок или, как минимум, была уверена, что рыбка вот-вот клюнет. Я торчу здесь уже две недели, и теперь у меня нет ни малейших сомнений в своей правоте. Но что я могу сделать? Я даже не смею никого ни о чем спрашивать. Идти в полицию? Там меня на смех поднимут. Само собой, я подумал о вас, но мне удалось наскрести только тысячу долларов. По вашим меркам это мелочь. Вот я и решил сперва не упоминать об убийстве и ограничиться тем, что рассказал вначале. – Он снова пошевелил рукой: – Я хочу ее остановить и думаю: может, мне это удастся сделать, если я выясню, кто она?

– И как же вы ее остановите, если у вас не будет доказательств?

– Об этом я как-нибудь позабочусь. Главное, выясните, кто она, а остальное предоставьте мне. Для достижения совершенно законной цели я готов выложить авансом тысячу долларов в счет оплаты услуг Гудвина, его времени, а при необходимости – и ваших консультаций. Десять часов работы Гудвина и десять минут ваших усилий. Что скажете? Не хотите столько работать? Что ж, поработаете меньше, я все равно готов оплатить ваше время.

Вульф вдруг резко отодвинулся в кресле от стола и встал.

– Мне нужно сделать один важный телефонный звонок, – сообщил он Льювенту. – Я оставляю вас с мистером Гудвином. Поскольку, по вашим словам, работу выполнит он, в моем дальнейшем присутствии смысла нет. Даже для того, чтобы решить, браться за дело или нет.

Он с гордым видом проследовал к двери и вышел в прихожую. Я прекрасно понимал, что звонок был только предлогом. Все обстояло гораздо проще. С одной стороны, ему хотелось взять деньги, с другой – он не желал брать на себя ответственность за мои погубленные выходные, когда на кону какая-то вшивая тысяча долларов. Таким образом, решение должен принимать я.

Чем займется он? Пойдет на кухню, откроет бутылку пива и начнет давать советы Фрицу, готовящему обед. Что до меня, то я оказался в тупике. Если я выставлю Льювента вон, пройдет не один месяц, прежде чем я снова посмею открыть рот, чтобы обрушиться с упреками на Вульфа после очередного отказа взяться за дело.

Я сгреб купюры, которые наш гость положил на стол Вульфа, и пересчитал их. В пачке было двадцать полтинников.

– Ладно, я дам вам расписку, – кивнул я. – Для начала давайте обсудим, как нам лучше подступиться к Хаку. Согласны?

Льювент не возражал. Я опустился в кресло, и мы приступили к делу.

Глава вторая

Фасад отчего дома мистера Льювента, гранитного особняка на Шестьдесят шестой улице, между Пятой авеню и Мэдисон, в последний раз чистили, должно быть, в девятнадцатом веке, когда на свет появился Герман. Однако ветер перемен все же коснулся особняка изнутри. В частности, просторный, современной конструкции лифт, по моим предположениям, установили после того, как нынешнего владельца приковал к инвалидному креслу артериит.

Льювент настоял на том, чтобы мы погодили с осуществлением нашего плана до тех пор, пока Теодор Хак не отобедает. Таким образом, к особняку мы подъехали лишь в третьем часу пополудни и были впущены викингом в женском обличье, способным запросто утащить Германа в своем переднике.

Тем не менее я лелеял надежду расщелкать дело как орех до вечера, чтобы сберечь выходные для себя. Поэтому, когда воительница приняла у нас шляпы, я не стал тратить понапрасну время, разглядывая роскошную обстановку передней залы, пока следовал за Льювентом к лифту.

Поднявшись на этаж, мы вышли из кабины и повернули направо через комнату, которая была ́уже, но при этом длиннее аванзалы. Я был поражен толщиной ковров, покрывающих пол в доме, хозяин которого передвигается исключительно в инвалидной коляске.

Удивление покинуло меня, когда мы вошли в просторную залу с высоким потолком в задней части дома и я увидел эту самую коляску. Будь у нее крыша, мистер Хак мог бы парковать ее на стоянке для трейлеров и жить в ней. Кресло запросто вместило бы в себя даже Ниро Вульфа. По бокам к нему были приделаны разные полочки, лотки и ячейки. За спинкой виднелся металлический короб, по-видимому заключавший в себе мотор. Прикрепленная слева к каркасу люминесцентная лампа освещала журнал, который читал Хак.

– Это мистер Гудвин. Я говорил тебе о нем по телефону, – промолвил Льювент, развернулся и вышел.

Теодор Хак не проронил ни слова. Швырнув журнал на стоявший неподалеку столик, он нажал на кнопку, и подножка кресла стала плавно подниматься вверх, пока прикрытые пледом ноги не выпрямились, приняв горизонтальное положение. Затем Хак нажал на другую кнопку, и спинка кресла откинулась назад, так что теперь хозяин особняка полулежал. После нажатия на очередную кнопку его ноги начали достаточно резко покачиваться из стороны в сторону. Мистер Хак закрыл глаза.

Я опустился на стул и быстро окинул взглядом комнату, служившую ему кабинетом. Отделанные старыми деревянными панелями стены были увешаны картинами и заставлены книжными полками. Осмотревшись, я принялся разглядывать хозяина особняка. Нижняя часть его тела была скрыта от меня пледом, но, судя по верхней части, Хак находился в прекрасной для его возраста форме: широкие плечи, четкая линия талии, правильные черты лица и густая шевелюра – некогда волосы были темными, но теперь почти полностью поседели.

У меня было предостаточно времени, чтобы его разглядеть. Хак пролежал с закрытыми глазами добрых пять минут, пока его ноги дергались из стороны в сторону на движущейся раме. Наконец она застыла. Хак нажал на несколько кнопок. Подставка для ног опустилась вниз, спинка кресла приобрела вертикальное положение, а сидящий в нем человек взялся за край пледа и подтянул его до пояса.

Он посмотрел на меня, но заглянуть ему в глаза у меня не получилось. Создавалось впечатление, что мистер Хак устремил взгляд куда-то в область моего живота.

– Мне приходится проделывать это шестнадцать раз в день, – сообщил он. – Каждый час, если я не сплю. Помогает. Немного, но помогает. Год назад я едва держался на ногах, а теперь могу сделать пять-шесть шагов. Так вас зовут Гудвин?

– Да.

– Мой шурин сказал, что вы желаете меня видеть.

– Это не совсем верно, хотя можно выразиться и так. Он хотел, чтобы я встретился с вами. Меня зовут Арчи Гудвин. Я работаю на Ниро Вульфа, частного детектива, а ваш…

– Неужели? Неужели вы тот самый Гудвин?

– Да, тот самый. Сегодня ваш шурин обратился к мистеру Вульфу. Ему потребовались услуги моего босса. Он утверждает, что его сестра…

Дверь справа неожиданно отворилась, и в комнату впорхнула девушка примерно моего возраста, державшая в руках листки бумаги. Светловолосая, с серо-зелеными глазами, она выглядела идеальной. Ни единого изъяна – по крайней мере, на первый взгляд. На полдороге до инвалидного кресла она остановилась и спросила:

– Мистер Хак, вы можете сейчас подписать письма?

– Позже, мисс Рифф, – несколько сухо ответил он. – Давайте сделаем это попозже.

– Но вы говорили… Я думала… возможно…

– Нет никакой спешки.

– Хорошо, как скажете. Простите, если помешала.

Она развернулась и вышла, аккуратно и совершенно беззвучно закрыв за собой дверь.

– Это и есть Дороти Рифф? – спросил я Хака.

– Да. А чем вызван ваш вопрос?

– Именно об этом я и собирался с вами поговорить. По словам мистера Льювента, сестра обещала ему, что после ее смерти он получит кругленькую сумму. Она дала ему это обещание где-то за год до своей кончины, и мистер Льювент уверен, что сестра непременно сдержала бы слово.

Хак покачал головой:

– Он лично присутствовал при оглашении завещания и видел его своими глазами.

– По его заверениям, она не стала вносить этот пункт в официальное завещание, поскольку таким образом нарушила бы обещание, данное их отцу. Мистер Льювент думает, что она доверила исполнение своей воли кому-то другому. Не вам. Вы бы давно выполнили ее просьбу. Он подозревает, что сестра облекла доверием либо мисс Рифф, либо мисс Мэрси, либо миссис О’Ши, и желает, чтобы мистер Вульф в этом разобрался. При этом мистер Льювент считает, что расследование невозможно без вашего согласия и помощи, а потому попросил меня встретиться с вами. Мистер Вульф также полагает, что…

Распахнулась другая дверь, та, через которую в кабинет Хака попали мы с Льювентом, и нашим взглядам явилась еще одна девушка. По первому впечатлению она была несколько моложе Дороти Рифф, но я бы не стал утверждать это с уверенностью. Уж слишком сильно форма сиделки подчеркивала ее карие глаза испуганной лани и темно-каштановые волосы.

Она не стала останавливаться и задавать вопросы, но подошла к застекленному шкафчику, достала оттуда стакан, кувшин-термос и бутылку двадцатилетнего шотландского виски с полосой на этикетке. Плеснув в стакан унцию виски и пару унций воды из кувшина, она, не добавляя льда, подала его Хаку. Тот ее поблагодарил.

– Все в порядке? – тихим воркующим голосом спросила она.

– Все прекрасно.

– Упражнение в половине третьего делали?

– Ну конечно.

Она вышла, удостоив меня лишь мимолетным взглядом. Когда за ней затворилась дверь, Хак произнес:

– Это лекарство мне надо принимать каждые два часа. Не желаете отведать?

– Нет, спасибо. Это была Сильвия Мэрси?

– Да. Так вы говорили, что мистер Вульф полагает…

– Он полагает, что, прежде чем беседовать с этими тремя женщинами, разумеется с вашего согласия, стоит поинтересоваться вашим мнением по некоторым вопросам. Могла ли, к примеру, ваша жена отдать распоряжение, о котором говорит мистер Льювент? Не припоминаете ли вы, чтобы ваша супруга высказывала намерение оставить брату крупную сумму? Как обстояло дело со счетами миссис Хак перед ее смертью? Скажем, за год до кончины… Быть может, сохранились записи об изъятии крупной суммы наличных или ценных бумаг. И самый главный, с точки зрения мистера Вульфа, вопрос: кого из трех женщин ваша жена, скорее всего, выбрала бы на роль своей душеприказчицы?

Быть может, Хак полагал, что смотрит мне прямо в глаза, но на самом деле его взгляд был по-прежнему устремлен в область моего живота.

– Шурин ни разу ни о чем таком мне не говорил, – холодно произнес он.

Я с готовностью кивнул:

– Он утверждает, что боялся вас оскорбить. Но теперь прошел год, и он видит, что вы ничего не знаете о намерениях вашей супруги. Вы лишь исполняете высказанную ею в завещании просьбу не оставлять мистера Льювента без средств к существованию. Именно поэтому он полагает, что пора заняться интересующим его вопросом вплотную. При этом он ни в коем случае не желает причинять вам неудобства и ставить вас в неловкое положение.

– Каким же образом расследование может поставить меня в неловкое положение?

– Затрудняюсь ответить. Вы человек состоятельный, а мисс Рифф, мисс Мэрси и миссис О’Ши работают на вас, живут с вами под одной крышей. Думаю, мистер Льювент опасался, что вам не понравится, если я начну задавать им вопросы. Самые разные вопросы.

– Мисс Рифф здесь не живет.

– А как насчет остальных двух женщин?

– Они – да, живут здесь.

– Вы считаете их честными и заслуживающими доверия?

– Да.

– Это важно. Уверены ли вы хотя бы в одной из них настолько, чтобы исключить ее из круга лиц, рассматриваемых в рамках данного дела?

Он поморщился и, протянув руку, поставил стакан из-под «лекарства» на стол. Затем Хак повернулся ко мне и открыл было рот, чтобы ответить, но тут дверь снова распахнулась и в кабинет вошла еще одна особа женского пола.

На этот раз я не сразу понял, кто передо мной. В случае с сиделкой и секретаршей вопросов не возникло, но я никак не ожидал, что домоправительница явится в облегающем платье в яркую бело-голубую полоску. Хотя она была чуть старше первых двух женщин, никто не назвал бы ее старухой. Каштановые волосы, темно-синие глаза. Едва заметно покачивает бедрами при ходьбе.

Она решительно подошла к инвалидной коляске, наклонилась и подоткнула плед, прикрывавший ноги Хака. Я внимательно следил за выражением его глаз. Он посмотрел на нее, что было вполне естественно, но скорее озабоченно, нежели тепло.

– Все в порядке, сэр? – выпрямившись, спросила она.

– Да, благодарю вас, миссис О’Ши.

– Будут какие-нибудь распоряжения?

– Пока нет.

Она повернулась на четверть оборота и кинула взгляд на меня. Это было сделано вскользь и потому вряд ли намеренно, однако не сказать, что украдкой. Мне подумалось, что имеет смысл ей улыбнуться, но не успел я растянуть губы, как она уже отвела глаза и двинулась к выходу. Сзади покачивание бедер было заметнее, чем спереди.

Я смотрел на ее удаляющуюся фигуру и думал: а быстро же дамочки прискакали сюда посмотреть, кто пожаловал в гости к хозяину особняка. Когда мы вошли в дом с Льювентом, их было не слышно и не видно. Я провел в обществе мистера Хака не больше пятнадцати минут, и за это время вся троица успела наведаться сюда. Друг другу они явно не доверяют, каждой захотелось посмотреть на меня лично.

Когда дверь снова закрылась, Хак заговорил:

– Вы задали несколько вопросов. Так вот, я считаю крайне маловероятным, что моя жена сделала то, о чем вы говорили. По крайней мере, в разговорах со мной она ни разу даже не намекнула на намерение оставить брату кругленькую сумму. Насколько мне известно, в последний год своей жизни она не снимала со счетов крупных сумм наличностью и не изымала ценных бумаг. Однако я распоряжусь, чтобы бухгалтеры еще раз все тщательно проверили. Я не хочу обвинять шурина во лжи. Просто подозреваю, что он неверно истолковал слова моей супруги. Однако, раз уже он обратился к Ниро Вульфу и вы здесь, я, так и быть, пойду у бедолаги на поводу. Вы хотите побеседовать со всеми женщинами сразу или с каждой по отдельности?

– Давайте для начала со всеми сразу.

– Сколько вам потребуется времени? За сегодня управитесь?

– Надеюсь. Мне бы очень хотелось покончить с этим делом сегодня, но не могу ничего обещать.

Он посмотрел на меня, открыл рот, намереваясь что-то сказать, но счел за лучшее промолчать и просто нажал на кнопку. В тот же момент инвалидная коляска рванула вперед со скоростью гоночного автомобиля, едва не переехав меня здоровенным колесом – оно прошло дюймах в восьми от моей ноги. Хак рулил с помощью рычажка.

Остановившись перед дверью в соседнюю залу, он дотянулся до ручки, распахнул дверь настежь и, повернув кресло, исчез за порогом.

Вскочив, я бросился за ним. Практически тут же до меня донесся его рев:

– Герман! Спустись сюда!

Теперь-то я знаю, кто поставил на уши всех в доме. За это следовало благодарить племянника Хака, Пола Тейера, который всем растрепал, что в особняк пожаловал Арчи Гудвин, тот самый, который работает на Ниро Вульфа.

Но в тот момент я был еще не в курсе и подивился тому, как с разных сторон к нам кинулись все домочадцы. Дороти Рифф показалась из-за двери на нашем этаже, миссис О’Ши торопливо спускалась к нам вниз по лестнице. Льювент и Сильвия Мэрси неслись вверх по лестнице с нижнего этажа. Никто даже не подумал воспользоваться лифтом.

Суматоха прекратилась, только когда они увидели Хака, невозмутимо восседавшего в своем кресле, и меня, стоявшего подле него в непринужденной, но грациозной позе. Мгновенно успокоившись, они подошли к нам уже без всякой спешки.

Стоящий Льювент ростом равнялся Хаку, сидящему в кресле.

– Ты хотел меня видеть, Теодор? – спросил он.

К этому моменту к нам уже подтянулись все дамы.

– Хотел, – ответил Хак шурину. – Мистер Гудвин изложил мне суть дела, и я считаю необходимым, чтобы ты слышал, чт́о я скажу миссис О’Ши, мисс Мэрси и мисс Рифф. – Он перевел взгляд на этих троих: – Полагаю, вам доводилось слышать о частном детективе по имени Ниро Вульф? Сегодня утром мистер Льювент навестил его и попросил кое-что разузнать. С этой целью сюда был направлен мистер Гудвин. Ему поручено получить определенные сведения. Леди, мистер Гудвин желает со всеми вами побеседовать. Даю вам полную свободу действий. Отвечайте как хотите, но прежде хорошенько подумайте. Больше мне вам сказать нечего. Я хочу, чтобы вы уяснили: я не накладываю никаких ограничений ни на характер вопросов, которые вам задаст мистер Гудвин, ни на содержание ваших ответов. Однако я желаю, чтобы вы ясно понимали: речь идет о частном расследовании, предпринятом по просьбе мистера Льювента, поэтому вам решать, чт́о стоит говорить, а чт́о – нет.

Эта его тронная речь меня нисколько не взволновала. Такое впечатление, что Хак знал, зачем я на самом деле явился, и твердо решил оставить меня с носом. При этом он не выдал себя ни жестом, ни взглядом. Пока я по-прежнему даже предположить не мог, которая из трех прелестниц его захомутала.

Глава третья

Мы сели в лифт и, поднявшись на два этажа, проследовали в комнату, которую дамы именовали швейной. Должно быть, это название осталось с прежних, давно забытых времен, поскольку никаких принадлежностей или приспособлений для шитья тут видно не было. Миссис О’Ши намеревалась всех усадить за стол, но я предпочитал более непринужденную обстановку. Поэтому мы с ней расположились в мягких креслах, повернутых к дивану, на котором с удобством устроились мисс Мэрси и мисс Рифф, откинувшись на подушки.

Не стану отрицать, дамы оказались благодарными слушательницами. Поскольку их внимание уже было приковано ко мне, я решил не торопиться и начал издалека. Рассказал о том, как Льювент обратился за помощью к Вульфу. Не пытаясь давить на жалость, упомянул одинокое детство и юность Германа, сызмальства лишенного материнского тепла. Признал, что Герман – человек безответственный. Напомнил, что отец ничего не оставил ему в своем завещании.

Три пары глаз – серо-зеленых у мисс Рифф, карих у мисс Мэрси и темно-синих у миссис О’Ши – были прикованы ко мне. Взоры их ободряли, подстегивая мое красноречие, но не позволяя разыгрываться воображению.

Я рассказал об обещании, якобы данном сестрой Льювенту за год до ее смерти (выдумка чистой воды), о неколебимой решимости покойной сдержать данное брату слово, а также о зародившемся у Германа подозрении, что значительная сумма наличными или в ценных бумагах была доверена некоему третьему лицу для передачи ему. В завершение я поделился догадкой Льювента, что доверенным лицом является одна из присутствующих здесь дам. Так не согласятся ли они ответить на несколько моих вопросов?

Миссис О’Ши обозвала Льювента безобразным маленьким сморчком, мисс Мэрси заявила, что его догадки – сущая нелепица, а мисс Рифф, вздернув носик, поинтересовалась:

– А зачем вам задавать нам несколько вопросов? На мой взгляд, вполне можно ограничиться одним. Достаточно спросить, поручала ли миссис Хак одной из нас что-либо передать ее брату. Мы скажем «нет», и делу конец.

– Делу конец, – согласился я, – но только для вас. Как вам сообщил мистер Хак, я здесь для того, чтобы провести расследование. Предложенный вами подход для меня неприемлем. Может статься к тому же, что я расследую куда более серьезное дело. Например, убийство. Что, если Льювент подозревает кого-то из вас в отравлении его сестры? Возможно, одна из присутствующих отправила миссис Хак на тот свет, чтобы занять ее место и выйти замуж за мистера Хака.

– Вот это уже больше походит на правду, – одобрила мисс Мэрси. В ее голосе все еще слышались воркующие нотки.

– Ну да. И что же дальше? Допустим, я спрошу, отравили ли вы миссис Хак, а вы просто ответите «нет». Неужели вы надеетесь, что я этим удовлетворюсь? Нет, меня это, разумеется, не устроит. Именно потому я буду задавать вам много вопросов. О ваших отношениях друг с другом, с мистером и миссис Хак. О том, куда вы ходили, что делали, видели или слышали. Причем не только в день смерти миссис Хак, но и за неделю, месяц и год до того дня. Отвечать мне или нет, решайте сами. Насколько вы были честны, я тщательно проверю. К отказавшимся отвечать буду внимателен вдвойне.

– Ну так спросите меня о чем-нибудь, – предложила мисс Мэрси.

– Что ж, это даже занятно – оказаться подозреваемой в убийстве, – объявила мисс Рифф. – Но только не по милости Германа Льювента… – Она грациозно передернула плечиками. – Это уж слишком.

– Пусть так, – дружелюбно согласился я. – Только не надейтесь, что я стану с вами миндальничать. Допрос будет с пристрастием. Думаете, ради чего еще я сюда пришел? Для начала мне бы хотелось узнать ваше мнение об одной догадке, которая пришла в мою голову. Мне кажется, если бы миссис Хак захотела оставить брату круглую сумму, то, скорее всего, уведомила бы об этом своего супруга. Льювент уверен в обратном. Он убежден, что мистер Хак, как человек честный, непременно вручил бы ему эти деньги. Что ж, Льювент считает так, а я – иначе. Возможно, Хак честен сверх всякой меры. Он подумал, что желание супруги отвалить жирный куш непутевому братцу идет вразрез с волей ее покойного отца, а это неправильно. Лично я нахожу подобное развитие событий вполне вероятным. Однако вы, леди, знаете мистера Хака не в пример лучше меня. Что он за человек? Мог ли он поступить так, как я сейчас описал?

Ответа не последовало. Дамы даже не переглянулись.

– Каково ваше мнение, миссис О’Ши? – с настойчивостью в голосе промолвил я.

Она покачала головой и едва заметно улыбнулась краешком губ:

– Это неподобающий вопрос.

– Вы же знаете, что мы работаем на мистера Хака, – проворковала Сильвия Мэрси.

– Он славный человек, – объявила Дороти Рифф. – Очень-очень хороший. Именно поэтому одна из нас и отравила миссис Хак, чтобы занять ее место. Вот только чего она медлит с исполнением своего плана? Миссис Хак скончалась год назад.

– Она просто-напросто руководствуется здравым смыслом, – развел руками я. – В таких делах необходимо проявлять крайнюю осторожность. Кроме того, мы толком не знаем ее мотива, который мог быть совершенно иным. Как вам такая версия – кстати сказать, она мне нравится гораздо больше, – миссис Хак вручила нашей героине крупную сумму, допустим тысяч сто, попросив передать ее Льювенту, когда она, миссис Хак, умрет. Проходит месяц за месяцем, а миссис Хак живехонька и на здоровье не жалуется. Сколько она еще протянет? Двадцать лет? Тридцать? В какой-то момент у нашей героини кончается терпение, она начинает действовать и в результате оказывается в крайне неприятном положении. У нее на руках сто тысяч, минул год, но она все еще не решается начать их тратить.

Миссис О’Ши позволила себе деликатно фыркнуть.

– Неужели Льювент верит в этот вздор? И почему я не удивлена? – холодно произнесла она.

Куда только делась былая теплота ее темно-синих глаз? Теперь они сверкали как льдинки.

– Мистер Хак сказал, что вы зададите нам вопросы, и разрешил отвечать так, как мы считаем нужным, посоветовав быть осмотрительными. Приступайте, – распорядилась она.

Я возился с ними битый час. Не буду отрицать, прежде мне выпадали поручения куда менее приятные, но я все же добивался хоть каких-то результатов. Даже не припомню, когда в последний раз терпел подобное фиаско.

В ходе беседы мне удалось подметить ряд деталей, свидетельствовавших, что дамы не питают друг к другу теплых чувств. Кроме того, я понял, что все они служат Хаку не за страх, а за совесть и не воспринимают его исключительно как работодателя, выплачивающего им жалованье. Однако, попроси меня Льювент назвать имя подозреваемой по истечении часа, мне пришлось бы для этого кинуть жребий.

Я был крайне недоволен самим собой. Придя к выводу, что допустил ошибку, когда решил допросить их всех вместе, я встал, поблагодарил дам за терпение и помощь, сказал, что хотел бы чуть позже поговорить с каждой из них по отдельности, и поинтересовался, где могу увидеть Льювента.

Мне ответили, что он живет ниже, на третьем этаже, над кабинетом Хака. Сильвия Мэрси любезно вызвалась меня проводить. Всю дорогу она ворковала. Эти мелодичные звуки ласкают слух, но, черт подери, надо же и меру знать! Я представил себя на месте Хака. Если бы мне пришлось постоянно выслушивать это воркование, я бы через несколько дней либо уволил ее, либо позвал мирового судью для брачной церемонии.

Открывший дверь на мой стук Льювент пригласил меня к себе. На протяжении первых четырех шагов отведенные ему покои представляли собой узкий коридор – достаточно частое явление в больших старых особняках, где ванные комнаты достраивали позже. Миновав его, я оказался в просторном помещении.

Льювент предложил мне сесть, но я отказался – заявил, что слегка размялся, завершив первую встречу с подозреваемыми, а теперь хотел бы, если можно, потолковать с Полом Тейером, племянником Хака.

Герман сказал, что сейчас обо всем договорится, и двинулся к выходу. Я последовал за ним. Мы поднялись на два этажа выше, оказавшись над швейной комнатой. Герман прошел по коридору и постучал в дверь. Из-за нее донесся голос, предложивший нам войти.

Комната была сравнительно невелика, но при этом я не заметил ни дюйма свободного пространства. Каким-то чудом здесь уместились не только два маленьких стульчика и односпальная кровать, но и огромное фортепьяно. Несколько тонн книг и нотных папок громоздились на полках, на столах и на полу.

Тейер был примерно моего возраста. Сложенный как бык, он, по-видимому, вознамерился переломать мне пальцы во время рукопожатия, но передумал, когда я сам перешел в атаку. Еще на лестнице я предупредил Льювента, что будет лучше, если я поговорю с Тейером с глазу на глаз. Герман согласился и, представив нас друг другу, вышел. Тейер плюхнулся на кровать, ну а я опустился на стул.

– Вы все испортили, – заявил племянничек.

– Да неужели? Что я испортил?

Он помахал рукой:

– В музыке разбираетесь?

– Нет.

– Тогда не буду прибегать к музыкальной терминологии. Ваша затея вломиться сюда с байкой о том, что кто-то присвоил себе кучу денег, предназначавшихся Льювенту, бред сивой кобылы. Что за нелепая фантазия?

– Какая жалость, что вы о ней столь невысокого мнения! Я предложил ее вместо другой нелепой фантазии. Та принадлежала Льювенту и сводилась к тому, что кто-то отравил вашу тетю.

Пол откинул голову и зашелся в булькающем смехе. Мои слова его явно позабавили. Когда к нему вернулась способность разговаривать, он произнес:

– Честно говоря, она мне не тетя… Хотя как ее еще назвать? Ведь она была замужем за дядей Теодором. Бедняжка умерла в страшных мучениях, и ее кончина произвела на меня сильнейшее впечатление. После ее смерти мне еще несколько недель кусок не шел в горло. Но сама мысль о том, что ее отравила одна из девиц, нелепа. У нашего карлика Германа разбушевалась фантазия. Боже мой, какой же он все-таки слабоумный злыдень! Пусть так, я все равно остаюсь его преданным союзником. Мы с ним заодно. Хотите знать, сколь страстно я жажду хотя бы пару миллионов Льювента, которые достались дяде Теодору?

Я ответил, что всю жизнь только об этом и мечтал, но Пол меня не слышал. Он вскочил с кровати и кинулся к фортепьяно. Сел на табурет, протянул к клавишам растопыренные пальцы, откинул голову с закрытыми глазами и на несколько мгновений застыл. Неожиданно обе его руки опустились на левую часть клавиатуры, и тишину разорвал удар грома. За первым громовым раскатом последовали другие, после чего руки Пола стали смещаться вправо и громыхание вскоре сменилось взвизгами и тонкими всхлипами. Вдруг Тейер резко остановился и повернулся лицом ко мне:

– Вот как я жажду этих денег. Вот, что я чувствую.

– Как все печально! – промолвил я.

– А я о чем говорю?! Допустим, у меня было бы пять миллионов. С доходов от этой суммы я мог бы выходить в эфир по часу в день в десятке крупных городов. Да не один, а с тридцатью оркестрантами! Мы бы играли музыку грядущего! Я уже успел кое-что сочинить. Думаете, я тронутый? Да, черт подери, вы правы! Я тронутый! Безумный. Одержимый тем самым безумием, которое когда-то владело Бетховеном и Бизе! А записи! Какие я буду делать записи! Вернее, какие бы я делал записи… Увы… Вместо того чтобы воплотить в жизнь эту мечту о рае, я сижу здесь. Я вот только что рассуждал о миллионах. А знаете, как у меня обстоят дела с финансами? Сейчас услышите.

Отвернувшись от меня, он склонился над фортепьяно и стал двумя пальцами правой руки наигрывать на черных клавишах. Пол не выходил за пределы одной октавы, еле-еле нажимая на клавиши, так что, даже навострив уши, я едва слышал слабое бессвязное бренчание. Оно вызывало у меня зубовный скрежет.

– Могу одолжить вам доллар, – повысив голос, промолвил я.

Пол замер:

– Спасибо. Если ваша помощь понадобится, я дам вам знать. Меня здесь кормят, так что с голоду я не помру. Хотите знать, чт́о сказала бы мисс Мэрси?

На этот раз он играл обеими руками и уже не бренчал. Пальцы его извлекали из инструмента ласкающее слух воркование. Это один в один была мисс Мэрси, со всеми ее интонациями и сменами темпа речи. При этом ничего похожего на мелодию я так и не услышал.

– В яблочко, – оценил я, когда Пол закончил играть. – Я бы узнал ее даже с закрытыми глазами. Превосходно.

– Благодарю. Льювент говорил вам, что я потерял голову из-за мисс Рифф?

– Нет. А что, это правда?

– Еще бы. Если бы я сыграл вам свои чувства к мисс Рифф, вы бы непременно растрогались. Увы, она ко мне равнодушна. Именно поэтому я и высвистал сюда Льювента. Испугался, что она хочет захомутать дядю. Я и сейчас этого боюсь. Весь дрожу от ужаса. И теперь вы с Льювентом все испортили.

Я выразил свое несогласие и объяснил, почему он неправ. Во-первых, сказал, что, по мнению Льювента, будет лучше, если мы настроим против себя всех трех подозреваемых. Это не свяжет, а, наоборот, развяжет нам руки. Как только мы выясним, кто наша героиня, он тут же начнет ее обрабатывать, а Льювент предпочитает, чтобы дама изначально испытывала к нему враждебность, а не безразличие.

Этот пункт плана вызвал у Тейера сомнения. Он начал возражать, но я мало что понял, поскольку Пол продолжал аккомпанировать себе на фортепьяно. Поэтому я попросил его перебраться обратно на кровать, что он и сделал.

Поговорив с ним еще немного, я пришел к выводу, что напрасно трачу время. Пол не мог внятно ответить ни на один из интересующих меня вопросов. Оставив его в одиночестве, я медленно, нога за ногу, спустился вниз.

На лестничной площадке этажом ниже мне повстречалась горничная в фартучке и наколке. Слой помады на ее губах был в дюйм толщиной. Она бросила на меня косой взгляд, вызвав желание затащить ее силком в швейную и хорошенько допросить, но я решил отложить крайние меры на будущее.

Я спустился на этаж ниже, и там меня обуяло искушение. Справа виднелась дверь в комнату Льювента, а прямо передо мной маячила другая, проем которой специально расширили, чтобы в него проходило инвалидное кресло. Со слов Льювента я знал, что она ведет в комнату Хака.

Может, подойти к ней и постучаться? Если Хак там, зайду и задам ему пару вопросов. Если в комнате никого нет, попробую осмотреться. Опытный и сметливый глаз многое может углядеть за пять минут. Ключом способна послужить любая мелочь вроде фотографии или записки, спрятанной в ящике между рубашек. Однако, решив и это отложить на потом, я спустился еще на один этаж.

Там располагался кабинет Хака, однако сейчас от хозяина особняка толку не было бы никакого. Поскольку в тот момент ни зрение, ни слух не обнаруживали признаков человеческого присутствия, я двинулся дальше вниз по лестнице на первый этаж.

И здесь я не застал никого, но из-за полуоткрытой двери доносился шум. Туда-то я и направился. У меня уже вошло в привычку ходить тихо. Неслышно переступив порог, я увидел работающий телевизор. Мужчина и женщина на экране неотрывно смотрели друг на друга, причем женщина тяжело дышала, а мужчина что-то говорил. В кресле спиной ко мне сидела миссис О’Ши. Она потягивала что-то из бокала и смотрела телевизор.

Я подошел к стоявшему поблизости стулу, сел и сосредоточился на экране. Миссис О’Ши, разумеется, прекрасно знала, что я рядом, но виду не подавала. Минут двадцать мы молча следили за развитием сюжета. Когда фильм закончился и началась реклама, она подошла к телевизору и выключила его.

– Хороший у вас телек. Прекрасно ловит сигнал, – одобрительно промолвил я.

– А вы, похоже, нахал каких мало, – смерила она меня взглядом. – Вы желали меня видеть?

– Я надеялся, мы сможем поговорить с глазу на глаз.

– Не сейчас. У меня дела на кухне. Освобожусь где-то через полчаса.

– Тогда потолкуем позже. Кстати, мистер Льювент предложил мне остаться на ужин. Однако, принимая во внимание обстоятельства, хотел бы вас спросить, не стеснит ли кого-нибудь мое присутствие за столом.

– Мистер Льювент – гость мистера Хака, и коли он вас пригласил… Разумеется, оставайтесь. Но знайте: мистер Хак ест у себя в комнате.

Я сознался, что в курсе, и она ушла, а следом из комнаты убрался и я. Мне пришла в голову здравая мысль предупредить Льювента о том, что он предложил мне задержаться и поужинать в особняке. Так что я поднялся наверх и постучался к нему. Никто не ответил. Я постучал громче. Результат тот же.

Пока я стоял и размышлял, чт́о делать дальше, в конце коридора, в десяти шагах, отворилась дверь лифта и оттуда показался мистер Хак. Увидев меня, он остановил инвалидное кресло и крикнул мне через коридор:

– Вы что, все еще здесь?

– Да, сэр. Если вы, конечно, не возражаете.

– А с чего мне возражать?

Он нажал на кнопку и, сорвавшись с места, стремительно пронесся к дверям своей комнаты. Открыв их, он заехал внутрь и затворил двери за собой.

Я поглядел на часы. Из-за полумрака мне пришлось поднести их поближе к глазам. Две минуты шестого.

Решив, что Льювент решил прилечь подремать, я на всякий случай еще раз постучал, но мне опять никто не ответил.

Махнув на все рукой, я спустился на первый этаж, вышел из дома, прошагал до Мэдисон-авеню, а потом отмахал еще квартал до аптеки. Там я зашел в телефонную будку и набрал номер.

Трубку снял Вульф.

– Прогресс нулевой, – доложил я. – Вообще ничего. Разве что теперь я могу раздобыть для вас чудо-сиделку, если вы заболеете. Она станет ворковать над вами, пока не выздоровеете. Боже помоги мне! Домой на ужин можете меня не ждать. Собственно, из-за этого я вам и звоню. Ну и еще мне нужен ваш совет.

– О чем?

– Что мне делать с моими мозгами? Видать, они совсем прокисли. В противном случае я бы никогда не взялся за это дело.

Он фыркнул и бросил трубку. Я набрал еще один номер и, услышав голос Лили Роуэн, сказал, что наше свидание в эти выходные отменяется, уж лучше я поваляюсь дома на кровати и поломаю голову над кроссвордами. Слово за слово, и она вытянула из меня, что я веду расследование, если это можно так назвать, и крепко сел на мель. Лили пообещала ждать, затаив дыхание, моего звонка и повесила трубку.

Я вернулся к особняку. Внутрь меня впустила все та же воительница исполинских габаритов. Я спросил ее, где мисс Рифф. Она не знает. А мисс Мэрси? Тоже не знает. А мистер Льювент? Опять же она не в курсе.

Сердечно поблагодарив, я направился к лестнице. Куда же, однако, запропастился наш клиент? Неужели так крепко уснул? Эта мысль меня возмутила.

Я поднялся на третий этаж и изо всех сил забарабанил в дверь его комнаты. Подождав секунд пять, повернул дверную ручку и вошел.

Я чуть на него не наступил. Он лежал на спине почти у самого порога. Еще немного – и я задел бы его дверью. Одна нога была выпрямлена, другая чуть подогнута.

Закрыв дверь, я присел на корточки, расстегнул его жилет и сунул руку под рубашку. Сердце не билось. Голова Льювента была неестественно вывернута. Я сунул под затылок кончики пальцев. У основания черепа, вернее, там, где должно быть основание, они не ощутили никакого сопротивления – лишь чуть выпирал край проломленной кости. При этом я не нащупал ни малейшей ссадины на коже. Крови, влажной и липкой, тоже не почувствовал.

Я встал, сунул руки в карманы и, стиснув зубы, посмотрел на труп. Постоял немного и двинулся дальше по коротенькому проходу. Миновав его, я медленно обвел взглядом комнату, стараясь ничего не упустить из виду.

Затем я вернулся к трупу. Широко расставив ноги, опустился на колени у головы Льювента, схватил его за плечи и приподнял тело. Под ним ничего не было. Я внимательно осмотрел затылок нашего клиента, опустил его обратно на пол, встал и передвинулся. Теперь я приподнял ноги, ухватив их за щиколотки, и убедился, что и под ними на полу тоже нет ничего интересного.

Наконец я скользнул к двери, приник ухом к щели и стал напряженно вслушиваться. Прошло секунд десять. Ничего. Тишина. Открыв дверь, я выскользнул наружу, плотно затворил ее за собой и направился к лестнице. Я спустился на первый этаж, где никого не обнаружил, и вышел на улицу.

Добравшись до аптеки на Мэдисон-авеню, я направился к телефонной будке, но предварительно разменял полдоллара на десятицентовики.

Глава четвертая

Услышав в телефонной трубке мой голос, Вульф пришел в раздражение. Просто из принципа. Когда он работал в оранжерее, беспокоить его не полагалось. Хуже того, я звонил ему второй раз за двадцать минут. Я же чувствовал досаду, и принципы тут были ни при чем.

– Погодите, – остановил я Вульфа, – я собирался попросить вас об одолжении. Двадцать минут назад я сетовал на отсутствие прогресса. Так вот, я ошибался. Теперь можно не опасаться, что мы разочаруем нашего клиента, потому что он мертв. Убит.

– Пфуй.

– Не фыркайте. Слушайте, что вам говорят… Я звоню из телефонной будки в аптеке. И хотел бы попросить вас об одолжении.

– Мистер Льювент убит?

– Да. Но прежде чем просить об одолжении, мне надо изложить суть дела. Детальный отчет вы получите позже, а пока изложу основные моменты.

– Слушаю.

Я выложил все как было. Не стал дословно пересказывать разговоры, ограничившись описанием людей, с которыми успел пообщаться, и сопутствовавших тому обстоятельств. Поведал и о событиях, которые предшествовали тому моменту, когда я открыл дверь в комнату Льювента. На этом эпизоде я решил остановиться подробнее.

– Конечно, возникает ряд вопросов, – признал я. – Сразу за порогом начинается некое подобие коридора футов десять в длину и фута четыре в ширину. За ним располагается собственно комната. Тело я обнаружил в коридоре, оно лежало наискось, ногами к двери. Дверь открывается внутрь, и от нее до правой ноги Льювента всего десять дюймов. Коридор застелен ковровой дорожкой в восточном стиле. Она не закреплена на полу, но при этом не сбита. Тело, естественно, лежит на ней. Остальная часть комнаты и коридор в полном порядке, следов борьбы нет. Все в точности так, как было за час до того, когда я побывал там впервые.

– За исключением мистера Льювента, – сухо промолвил Вульф. В его голосе слышалось отвращение.

– Именно. Его ударили сзади по затылку, в основание черепа чем-то тяжелым, и проломили затылочную кость, сместив ее. Орудие убийства было гладким, поскольку кожа в месте удара не содрана. Крови нет. Я не судмедэксперт, однако могу побиться об заклад, что удар был только один и его нанесли снизу вверх. Орудия преступления в коридоре нет…

– Оно под ним.

– Нет. Я приподнял тело, а потом вернул его в исходное положение. В комнате орудия убийства тоже нет, по крайней мере на виду. Сами понимаете, возникает целый ряд вопросов.

– Безусловно. Нисколько не сомневаюсь, что полиция их задаст.

– К этому я как раз и веду. Никто не видел, как я входил в комнату Льювента и выходил из нее. Сейчас я мог бы спокойно вернуться домой или, что еще лучше, сдержать слово и отправиться на свидание, но вот незадача: Льювент заплатил нам тысячу долларов. Я провел в особняке всего три часа и после того, что случилось, не могу просто положить в карман эти деньги, вообразив, будто час моей работы стоит триста тридцать три доллара тридцать три цента. Пусть Льювента и не назовешь лучшим творением матушки-природы, он нас нанял. Я явился в особняк, чтобы исполнить его поручение, и, пока пытался с этим справиться, кто-то грохнул нашего клиента, на труп которого я в итоге и наткнулся. Сказать, что я мастерски провел расследование, у меня язык не поворачивается. Случившееся мне очень не нравится. Мне вряд ли придутся по вкусу остроты Кремера и Стеббинса, если я позвоню в полицию, сообщу, что у меня под носом убили клиента мистера Вульфа, и попрошу приехать мне помочь. Думаю, их зубоскальство не понравится и вам.

– Я просто не стану их слушать. Ты можешь предложить другой выход?

– Да. Потому я и звоню вам, чтобы попросить об одолжении. Я уязвлен в лучших чувствах.

– Еще бы.

– Мне противна сама мысль, что вашего клиента можно убить практически в моем присутствии. Я хочу хорошенько проучить наглеца, возомнившего, что с нами позволительно сыграть такую шутку. Я уже сказал миссис О’Ши, что останусь на ужин, и теперь прошу вашего разрешения на это. Убийца в особняке. Нервы у него на пределе. Он знает, что вот-вот обнаружат труп. Если я хотя бы наполовину столь хорош, как воображаю, то непременно увижу, услышу или почувствую что-то подозрительное. Ну, или хотя бы попытаюсь.

– Ты уверен, что тебя не заподозрят в убийстве?

– На все сто. Хорошо, допустим, они найдут в комнате у Льювента мои отпечатки или мой волосок на ковровой дорожке. И что с того? Я же бывал там. Никто не видел, как я заходил к нему во второй раз. Кроме того, если вы согласны, что выплаченный нам Льювентом гонорар к чему-то вас обязывает, я могу с ходу назвать несколько случаев, доказывающих, что у нас куда больше шансов вычислить убийцу, чем у полицейских. Ну и, разумеется, я могу обнаружить тело в любой удобный для нас момент.

– Значит, ужинать ты не приедешь, – проворчал он.

Я подтвердил, что не приеду, повесил трубку и присел, чтобы собраться с мыслями. Да, есть вероятность, что у преступника, ожидающего, что того и гляди обнаружат тело, в какой-то момент сдадут нервы и он себя выдаст. Однако эта вероятность станет ничтожно мала, если я словом, жестом или взглядом дам понять, что уже знаю об убийстве. Хотя так ли? Может, это, наоборот, сыграет мне на руку?

Наконец я вышел из будки и вернулся в особняк. Дверь мне открыла все та же королева викингов. Полная ее невозмутимость подсказывала, что за время моего отсутствия тело так и не обнаружили. Когда я направился к лестнице, намереваясь спуститься на кухню, чтобы потолковать с миссис О’Ши, меня окликнули по имени. Обернувшись, я увидел в дверном проеме Дороти Рифф.

– Я вас искала, – сообщила она.

– Я ходил звонить мистеру Вульфу. В котором часу вы уходите домой?

– Обычно около шести, но сегодня… – Она махнула рукой. – Я обещала мистеру Хаку дождаться, когда вы закончите. – Секретарша огляделась. – Здесь вряд ли получится переговорить с глазу на глаз. Вы согласны? Давайте пойдем туда.

С этими словами она повела меня за собой.

Мы проследовали через комнату, в которой я смотрел телевизор с миссис О’Ши и, миновав арочный проход, оказались в просторной зале. Там, в самом конце, стоял обеденный стол, накрытый на шесть персон.

– С тех пор как умерла миссис Хак, мы в основном едим здесь, вот только я редко остаюсь ужинать. Присаживайтесь. Перед ужином наверху, у мистера Хака, подадут коктейли.

Мы сели, но не за стол.

– Я четыре года работала секретарем у миссис Хак, а когда она умерла, мистер Хак оставил меня при себе. Он очень на меня полагается. Мне бы хотелось кое-что у вас спросить.

– Спрашивайте, – подбодрил ее я. – Готов ответить на любой ваш вопрос. Практически на любой.

– Понимаете… Мистер Хак уверен, что шурин пытается его шантажировать. Мне тоже так кажется. А вы как полагаете?

Она внимательно посмотрела на меня своими серо-зелеными глазами, будто бы силясь понять, каково на самом деле мое мнение на сей счет. Я решил, что она не может быть настолько простодушной и бесхитростной, а значит, играет, и очень неплохо.

– Боюсь, и мне придется кое о чем вас спросить, – промолвил я. – Обычно человек знает, шантажируют его или нет. Так для какой надобности ему вздумалось подсылать свою красотку секретаршу к башковитому детективу с заданием выяснить его мнение? Не надо так сцеплять пальцы, а то они еще узлом завяжутся – потом не развяжешь.

Она резко разомкнула ладони, а потом протянула ко мне руку, будто собираясь коснуться меня с мольбой, но, так и не дотронувшись, отвела ее назад.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы могли поговорить как два простых, нормальных человека, – с надеждой в голосе произнесла она. – Как бы мне хотелось найти нужные слова и попросить вас о помощи.

– Нет ничего проще. Чем я могу вам помочь?

– Речь идет о мистере Хаке. – Она, не отрываясь, смотрела мне в глаза. – Я уже говорила, что он очень на меня полагается. Так было всегда, но сейчас я уже не уверена в его безграничном доверии ко мне. Вы появились здесь столь неожиданно, что пробудили в нем подозрения. Он знает, что его племянник Пол Тейер водит дружбу с мистером Льювентом. Более того, он считает, что и я дружу с Полом. Мне кажется, он подозревает, что я участвую в заговоре с целью шантажировать его. Он не говорил мне об этом напрямую, но, похоже, считает именно так. Но это же неправда! Ну почему вы не можете честно мне сказать, чт́о происходит? Чего на самом деле хочет мистер Льювент? Может быть, я способна вам чем-нибудь помочь. Я очень хорошо знаю мистера Хака, понимаю ход его мыслей. На самом деле не так уж и важно, какие цели преследуете вы с мистером Льювентом. Я уверена, вы не желаете, чтобы меня уволили с хорошей работы из-за подозрений мистера Хака. Я права?

– Конечно правы, – с чувством произнес я. – Однако вы сказали, что согласны с Хаком. Получается, вы тоже уверены, что Льювент пытается его шантажировать. Мне это крайне неприятно слышать, ведь Льювент наш клиент. С этим надо разобраться. Не желаете сходить со мной к мистеру Льювенту? Посмотрим, чт́о он скажет.

– Что, прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Чуть поколебавшись, она встала:

– Пойдемте.

Оказавшись в передней зале, мы, вместо того чтобы свернуть к лифту, сразу направились к лестнице и стали подниматься по ступенькам. На полдороге я успел придумать, как оттянуть момент обнаружения тела. Мне бы хотелось повидаться еще кое с кем до этого. Однако уловка, которую я изобрел, не понадобилась. Добравшись до следующего этажа, она вдруг застыла и, чуть откинув голову, чтобы заглянуть мне в глаза, произнесла:

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Это только навредит. Я не могу. Я просто не могу общаться с этим человеком. – Она содрогнулась. – От одного только его вида у меня мороз по коже. Я не хочу, чтобы вы…

Оборвав себя на середине фразы, она прикусила нижнюю губу, развернулась и направилась по коридору к двери Хака. Не бежала, но и не плелась. Добравшись до двери, она постучала, не дожидаясь ответа, вошла и затворила дверь за собой.

Беззвучно ступая по толстому ковру, я подобрался к широкой двери и приник ухом к щели. Сквозь нее слышалось приглушенное бормотание, но слов было не разобрать. Я продолжал вслушиваться, надеясь, что разговор пойдет на повышенных тонах. Так и замер, прижав ухо к щели, как вдруг сверху послышался шум.

К тому моменту, когда на лестнице показались ножки с точеными икрами, я уже стоял возле лифта и жал на кнопку.

Это была Сильвия Мэрси. Я ожидал, что на лестничной площадке она развернется и пойдет дальше вниз, но вместо этого сиделка двинулась в мою сторону. Мне подумалось, что она собирается поворковать со мной, но я опять ошибся. Сильвия не просто кинула на меня взгляд, но смотрела не отрываясь, пока шла, и даже немного вывернула голову, когда проходила мимо. При этом она не остановилась и не произнесла ни слова. Ее внимание было настолько приковано ко мне, что я мог запросто подставить ей подножку. Она бы точно ничего не заметила и непременно растянулась. Сильвия подошла к двери Хака, постучалась и, не дождавшись ответа, вошла.

К этому моменту подъехал лифт. Я открыл дверь, забрался в кабину и нажал на кнопку «П». Спустившись в подвал, я отыскал кухню и вошел внутрь. Она оказалась просторной и чистой, и здесь вкусно пахло. На кухне я увидел еще одну обитательницу особняка, с которой еще не успел свести знакомства. За столом, напротив перекладывавшей какие-то бумажки миссис О’Ши, сидела невысокая полная женщина с тройным подбородком и чистила грибы.

Я направился к ним со словами:

– Забыл предупредить вас, миссис О’Ши, что мистер Льювент вряд ли придет на ужин. Насколько я понял с его слов, когда он предложил мне остаться, в сложившихся обстоятельствах ему представляется разумным отказаться от участия в общей трапезе.

Прежде чем поднять на меня взгляд, она еще некоторое время перебирала бумаги.

– Хорошо, – наконец произнесла миссис О’Ши. – Вы вроде собирались со мной поговорить?

– Меня отвлекли. – Я посмотрел на повариху. – Желаете побеседовать здесь?

– Это место ничуть не лучше и не хуже прочих.

Я присел у стола, а миссис О’Ши вернулась к своим бумажкам, которые раскладывала в стопки – ловко, быстро, четко. Я внимательно следил за ее руками, размышляя, не они ли нанесли смертельный удар, оборвавший жизнь Льювента.

На что я трачу время? Будто мне больше думать не о чем! При должном настрое и десятилетний ребенок мог нанести такой удар, окажись у него под рукой подходящее орудие.

– На основании того, что я слышал от вас раньше, – промолвил я, – у меня сложилось впечатление, что вы в некотором роде сочувствуете мистеру Льювенту.

– Мистер Льювент – абсолютно безнравственный человек, – поджала губы миссис О’Ши. – А теперь, когда этот тип поднял такой переполох, он вообще не заслуживает сочувствия.

– Значит, мое впечатление было неверным?

– Я этого не говорила.

Она устремила на меня взгляд темно-синих глаз. Они смотрели холодно, без тени сочувствия к кому бы то ни было.

– По правде сказать, мистер Гудвин, меня вообще не интересуют ваши впечатления. Я говорю с вами исключительно потому, что об этом просил мистер Хак.

– А я говорю с вами, миссис О’Ши, исключительно потому, что меня нанял человек, отец которого построил этот особняк. Мой клиент считает, что его обманули, обокрали, и желает вывести злоумышленника на чистую воду. Это вас тоже не интересует?

– Нет.

Она снова принялась перекладывать бумаги.

Я смерил ее оценивающим взглядом. Беда с ней, как, собственно, и с двумя другими девицами, заключалась в следующем. Чтобы выбить ее из колеи, требовалось задать ряд провокационных вопросов, но я не мог пустить их в ход, пока все в доме, за исключением убийцы, пребывают в уверенности, что Льювент все еще жив.

– Слушайте, – промолвил я, – давайте зайдем с другого боку. После нашей беседы в швейной прошло больше двух часов. Вы уже успели обсудить сложившееся положение с мистером Льювентом? Если да, то где и когда? И к чему сводился ваш разговор?

Она бросила на меня неприязненный косой взгляд:

– Спросите у него.

– Именно это я и собирался сделать, но я хочу…

Договорить мне не дали. В распахнутых настежь дверях показался здоровенный ящик из нержавеющей стали на резиновых колесах, который практически бесшумно въехал на кухню. Высотой он был больше четырех футов, и его верхний край почти доставал до плеч Пола Тейера, стоявшего сзади и толкавшего это сооружение. Подкатив ящик к стулу, на котором сидела миссис О’Ши, Тейер остановился.

– Все в порядке, – сообщил он ей. – Просто колесо бракованное. Я поставил новое. Всегда к вашим услугам. Счет пришлю позже.

– Спасибо, Пол.

Она скрепила стопки листков и принялась их складывать в ящик стола.

– Я рада, что ты все починил. Мистер Гудвин останется на ужин. Надеюсь, ты проводишь его наверх? Коктейли, как обычно, подадут туда. Харриет, не забудь про каперсы. Мистер Хак не станет пить коктейли без каперсов.

Толстуха ответила, что она это знает, после чего миссис О’Ши нас оставила. Я обратил внимание, что она все так же покачивала бедрами при ходьбе, из чего заключил, что это ее обычная походка, а не особый фокус, разученный специально для Хака.

Я повернулся к Полу Тейеру:

– Льювент предложил мне остаться на ужин, но сам за столом не появится. Как думаете, с моей стороны не будет наглостью явиться на коктейль?

– Нисколько. Пить коктейли перед ужином у нас обычное дело, – со скучающим видом поведал мне Пол. – Эту традицию ввела тетя пару лет назад, когда у дяди начали отказывать ноги, и он решил сохранить обычай. Как дела? Вы ее вычислили?

– Не совсем. Пока еще рано лепить ярлыки. – Я показал пальцем на ящик: – Это что? Посудомоечная машина?

– Нет, сервировочная тележка с подогревом, почти что полевая кухня. Ее придумала и заказала тетя. Представляете, ее можно включить в любую розетку.

– Недурная идея.

Я подошел поближе.

– Такая бы пригодилась мистеру Вульфу. Он как раз любит завтракать у себя в комнате. Можно посмотреть?

– Конечно, валяйте. Мне надо руки помыть.

Он подошел к раковине и включил воду, а я открыл дверцу ящика. Внутри хватило бы места для завтрака на большую семью. В стенках имелось множество желобков, чтобы расставлять подносы с едой сообразно своему желанию. Я выдвинул несколько подносов, задвинул их обратно, постучал по стенам, после чего осмотрел термостат.

– Ловко сработано, – с восхищением промолвил я. – Не отказался бы от такого подарка на девяностолетие.

– Хорошо, я запомню и обязательно пришлю вам такую кухню, – отозвался Пол, вытирая руки бумажным полотенцем.

– Вы уж не забудьте.

Я подошел к нему поближе.

– Хотел бы кое о чем у вас спросить. Вы не помните, не отзывался ли Льювент нелицеприятно в вашем присутствии о мисс Рифф? Сегодня днем?

– Вы о чем? – Пол, прищурившись, на меня посмотрел.

– Вы не могли бы просто ответить на мой вопрос? Ну как, было такое?

– Нет. Я вообще Льювента сегодня днем не встречал. Последний раз видел его, когда он привел вас ко мне. Итак, я ответил на ваш вопрос, а теперь скажите, чем он был вызван.

– Просто я кое-что кое от кого узнал. Ладно, проехали.

– Что вы узнали? От кого?

– Давайте позже. Если вам так интересно, придется потерпеть. Скажу после ужина. Пойдемте, а то опоздаем на коктейль.

Он швырнул бумажное полотенце в мусорное ведро, промахнулся и недовольно рыкнул, потом поднял полотенце, отправил по назначению и повел меня к лифту.

Выбор напитков в просторной, роскошно обставленной комнате Хака оказался весьма впечатляющим. Бокалы и бутылки были выставлены в центре комнаты на передвижном баре, возле которого в инвалидном кресле сидел Хак. Он был гладко выбрит, аккуратно причесан и красовался в лимонного цвета рубашке, бордовом пиджаке и галстуке-бабочке под цвет. Вместо простого шерстяного пледа его ноги теперь прикрывал стеганый бордовый.

Комната была освещена неярко, но света хватало. Повсюду горели лампы. Одна из них, с круглым розовым шелковым абажуром, венчала металлическую стойку, прикрепленную к инвалидному креслу Хака.

Когда мы с Тейером подошли поближе, Хак поздоровался и спросил:

– Тебе как обычно, дайкири[20], Пол? А вы что будете пить, мистер Гудвин?

Я уже приметил бутылку ирландского «Мэнгана» – его и попросил. Хак взял ее, налил сперва себе, а потом протянул Сильвии Мэрси, которая передала бутылку мне. Она успела сменить форму сиделки на аккуратное платьице, цвет которого, насколько я мог судить при таком освещении, в точности соответствовал оттенку рубашки мистера Хака. Поменяв наряд, Сильвия осталась верна своему воркованию.

С другой стороны коляски стояла миссис О’Ши, потягивая какой-то напиток со льдом, а место за баром заняла Дороти Рифф, державшая в руках полупустой высокий бокал.

Щедро плеснув себе «Мэнгана», я чуть отошел, навострил уши и принялся наблюдать. Слух у меня от природы чуткий, а глаз острый. Кроме того, я давно работаю на Ниро Вульфа, который многому меня научил. Однако сколько я ни всматривался и не вслушивался, никто из присутствующих ни жестом, ни словом, ни интонацией не выдал, что знает о трупе с проломленной головой, лежащем всего в пятидесяти футах от нас. Собравшиеся пили, подливали себе в бокалы и смеялись над байками, которые травил Хак. Какая милая, но тихая компания! Какая чудесная атмосфера!

Под конец Хак решил сделать ее еще чудесней. Когда миссис О’Ши откланялась и направилась к двери, хозяин особняка окликнул ее и попросил подойти к нему. Она подчинилась. Теодор наклонился, протянул руку к нижней полочке, закрепленной на его кресле и, достав оттуда три футляра с фирменным знаком «Тиффани», обратился к дамам:

– Я калека. Нисколько не сомневаюсь, что вы знаете: если б не ваша помощь, моя жизнь обернулась бы настоящим кошмаром. Благодаря вам она стала не просто сносной, но и радостной, по-настоящему радостной. Я уже давно думаю, как вас отблагодарить. Эти подарки я собирался преподнести вам в следующую среду, на свой день рождения, но появление мистера Гудвина заставило меня передумать. И я решил это сделать сегодня. Поручение, данное ему моим шурином, ставит под сомнение вашу репутацию, что я считаю чудовищной несправедливостью. Мистер Льювент – брат моей жены, и я считаю себя обязанным до определенного предела потакать его прихотям. Он появился на свет в этом доме, и я никогда не стану оспаривать его право жить и умереть в этих стенах. Однако я хочу, чтобы вы знали: я не испытываю ни в одной из вас даже тени сомнения. И в доказательство искренности моих слов я решил в присутствии мистера Гудвина поднести вам эти маленькие сувениры. Миссис О’Ши!

Он протянул одну из коробочек. Домоправительница подошла и приняла футляр из его рук.

– Мисс Рифф!

И эта взяла свой подарок.

– Мисс Мэрси.

Третья коробочка перекочевала к сиделке.

Открыв футляры и разглядев содержимое, дамы огласили комнату криками почти экстатического восторга. Сильвия Мэрси заворковала с таким чувством, что выжала бы у меня слезу, не будь я поглощен наблюдением за присутствующими.

– Это не просто браслеты. Они отмеряют время, и довольно точно, – сияя, пояснил Хак.

Украдкой, чтоб не показаться невоспитанным деревенщиной, я окинул взглядом подарки: три пары совершенно одинаковых часов. Если красные камешки, украшавшие их, были бирманскими рубинами, громкое воркование Сильвии становилось вполне понятным.

Потрясенный до глубины души Пол Тейер плеснул себе в бокал рома и залпом его осушил.

Миссис О’Ши, крепко сжимая в руках коробочку, поспешно вышла из комнаты. Мгновение спустя до меня донесся еле слышный шум лифта. Вскоре он послышался снова, и на пороге вновь появилась миссис О’Ши, которая толкала перед собой «полевую кухню». Высотой это сооружение было почти с домоправительницу, а шириной значительно превосходило ее. Мисс Мэрси откатила бар, и его место возле кресла Хака заняла тележка.

– Давайте я налью вам супа, – предложила она.

– Будет вам, – с укором промолвил Хак. – Я способен сделать это и сам.

Он перекинул одну из полочек себе на колени, превратив ее в столик, и протянул руку к приделанной к тележке подставке, чтобы взять салфетку.

Все присутствующие двинулись на выход, и я последовал за ними. Шествие замыкали мы с Тейером. Пол тихо прошептал мне:

– Старый козел, черт бы его побрал, возомнил себя восточным халифом. Осчастливил всех троих сразу!

Направившись к лестнице, мы прошли в паре футов от двери в комнату Льювента. Насколько я видел, никто не бросил на нее и мимолетного взгляда.

Глава пятая

Без десяти восемь ужин практически подошел к концу. Отказавшись от кофе, хотя мне его и хотелось, я под благовидным предлогом вышел из-за стола, поднялся на третий этаж, открыл дверь в комнату Льювента и вошел внутрь.

Я все-таки решил придать факт убийства огласке. Тейер за столом был мрачнее тучи, а дамы милы, однако я не питал иллюзий на сей счет: они были обходительны со мной потому, что Хак велел потакать капризу его шурина. Ни одна из них ни словом, ни делом не вызвала у меня даже тени подозрения.

Когда подали десерт, я окинул сотрапезников взглядом. Тейер хмурился, миссис О’Ши хранила заносчивый и холодный вид, Дороти, самодовольно ухмыляясь, рассматривала новые часики, а Сильвия Мэрси дарила всех сочувственной улыбкой сестры милосердия. Пока я на них смотрел, во мне все больше крепло желание свести каждого с копами из убойного отдела для обстоятельной беседы. Я вынужден был признать, что хитрость с утаиванием факта преступления результата не дала.

И вот теперь, стоя за закрытой дверью в узеньком коридоре и глядя на тело, я в ярости стискивал зубы и сжимал кулаки. Никогда не тешился мыслью, будто навожу такой трепет на злоумышленников, что в радиусе мили от меня все они тут же становятся законопослушными гражданами. Сейчас, однако, я вынужден был признать, что мерзавец, сотворивший такое с клиентом Вульфа буквально у меня под носом, должен иметь чертовски крепкие нервы.

Лежавший на полу Льювент казался таким жалким, словно после смерти сделался еще меньше. Мне очень хотелось, чтобы его убийцу схватили, и чем скорее, тем лучше.

Однако меня не устраивало, что этим станет заниматься свора полицейских, пока я вынужден буду пикироваться с лейтенантом Роуклиффом. С другой стороны, успехи, которых я добился за последние два с половиной часа, подсказывали: с такими темпами первых результатов я добьюсь не раньше следующей недели.

Прижав ухо к двери, я вслушивался с минуту, затем выскользнул наружу и замер. Ни звука, ни тени, ни запаха. Никого. Ни мужчины, ни женщины. Я добрался до лестницы и начал спускаться, стараясь ступать как можно тише. Это не составило никакого труда: лестницу тоже устилал толстый ковер. У ее подножия я снова замер. Снизу, оттуда, где накрыли ужин, доносились голоса. Значит, домочадцы еще не встали из-за стола. Я двинулся по коридору к двери в кабинет Хака.

Внутри было темно, но, прежде чем нашарить выключатель, я закрыл за собой дверь. Щелкнув им, я зажег несколько потолочных ламп. Они дали достаточно света для того, чтобы осмотреться.

Я подошел к столу Хака. По сути дела, их было два, а между ними – проход, заехав в который на инвалидном кресле, он мог пользоваться обоими столами.

Слева стояло три телефонных аппарата. Один предназначался для внутренней, домашней связи. На двух других имелись наклейки с номерами. Номера отличались. Один из них приводился в телефонной книге. Именно этот аппарат я придвинул к себе. С него я и решил позвонить. Меня не волновало, сколько еще телефонов привязано к этому номеру.

Но для начала мне потребовалась пара предметов. Высматривая их, я огляделся по сторонам. Один отыскал почти сразу. Самое то, что нужно. Взгляд мой наткнулся на пресс-папье – тяжелый шар из зеленого мрамора с усеченной плоской стороной, на которой он стоял. Что же касается второго предмета… Под рукой имелось несколько сотен книг. Сойдет любая.

Я предпочел бы опытным путем установить, какую толщину должен иметь том и с какой силой следует нанести удар, чтобы добиться нужного эффекта, однако, принимая во внимание обстоятельства, я счел это нецелесообразным. Выбрав издание примерно в дюйм толщиной и даже не посмотрев на заглавие, я положил его на соседний стол, левой рукой снял трубку, набрал номер, после чего взял в правую руку пресс-папье.

Ответил Фриц. Выразив сожаление по поводу того, что вынужден отрывать Вульфа от ужина, я пояснил, что мне позарез нужно кое о чем спросить босса. Через некоторое время в трубке послышался его раздраженный голос:

– Что там у тебя, Арчи?

Торопливо, стараясь выложить все как можно быстрее, я произнес:

– Я в кабинете Хака. Возможно, к этому аппарату подключено еще несколько параллельных, но у меня не было другого выбора. Вызов полиции нам слишком дорого обойдется, потому что… Нет, черт подери, это долго объяснять. Я знаю, вы категорически не согласны выбираться из дому по работе. Но как насчет Сола? Мне он нужен. Если вы сможете прислать Сола…

Резко замолчав, я врезал пресс-папье по книге, одновременно издав короткий хрип агонии, который вполне можно услышать, когда человека аккуратно, но сильно приложили чем-то тяжелым по голове. Со стуком уронив трубку на стол, я повалился на пол, наделав достаточно шума, чтобы босс услышал его на том конце провода. С другой стороны, я постарался не производить особого грохота, не желая переполошить Хака этажом выше и его домочадцев, ужинающих внизу.

Затем я встал и замер, разглядывая трубку, лежавшую на столе. Я колебался. Человек, покушавшийся на мою жизнь, скорее всего, вернул бы трубку на место, но Вульф может перезвонить. А я не знаю, сколько еще аппаратов запараллелены с этим телефоном. Что, если по всему дому начнется трезвон? В мои планы это не входит, значит, пусть лучше линия будет занята. И я оставил трубку на столе.

Все, кончено. Теперь остается только подождать. Скорее всего, Вульф попытается перезвонить и услышит короткие гудки. Разумеется, босс может махнуть на меня рукой, но это вряд ли. Он, конечно, кремень, но не до такой же степени!

Теоретически он мог бы позвонить в полицию и попросить стражей порядка сгонять сюда и пощупать мой пульс, но сейчас ни за что этого не сделает, поскольку дал добро, когда я предложил не ставить пока полицию в известность об убийстве. Ему остается только приехать сюда самому, чего я, собственно, и добивался.

С одной стороны, мне хотелось лично открыть ему дверь, а с другой – следовало немного задержаться в кабинете, ведь трубка по-прежнему лежала на столе. Чтобы собраться и выйти из дома, Вульфу хватит двух минут за глаза. Я дам ему десять.

Я вернул пресс-папье на место, поставил книгу на полку и принялся ждать, следя за стрелками на циферблате моих часов. По истечении десятой минуты я повесил трубку, вышел из комнаты и спустился по лестнице вниз в переднюю залу.

Там я увидал Дороти Рифф. Она уже надела шляпку и теперь застегивала плащ. Спустись я сюда на полминуты позже, и одна из моих подопечных могла бы ускользнуть. Дороти кинула на меня взгляд, но ничего не сказала.

– Вы уже нас покидаете? – учтиво поинтересовался я.

– Да, – резко бросила она. – Мне надо домой. Возражения есть?

– Есть, – столь же резко, в тон ей ответил я.

– Вот как? – она искоса посмотрела на меня. – Неужели?

– Ага, – кивнул я. – Мне подумалось, что обитатели этого дома слишком благовоспитанны для меня. Я человек грубый, провоцирую людей, а здесь для этого не слишком подходящая обстановка. Я позвонил Вульфу, изложил свои соображения, и он с ними согласился. Как раз поэтому он сам едет сюда. Ему особенно хочется поговорить с вами, поскольку именно вы предположили, что его клиент является шантажистом. В связи с этим не могли бы вы немного задержаться и обождать его?

– Сейчас сюда приедет Ниро Вульф? – нахмурилась она.

– Да.

– Зачем?

– Вести расследование, – помахал я рукой.

– Я вам не верю.

– А я и не пытаюсь вас в чем-то убедить. Для того, чтобы поверить, надо увидеть. Увидев Вульфа, вы уверуете во что угодно. Я же назначил сам себя на должность швейцара. Его впущу, но никого не выпущу.

– Глупость какая. Я могу уйти когда пожелаю.

– Разумеется. Если считаете, что это придется по нраву Хаку, идите куда хотите.

Она открыла рот, не издав ни звука, закрыла его и, развернувшись, направилась к лестнице. Добравшись до нее, она бегом бросилась наверх. В этот момент из комнаты справа, той самой, где стоял телевизор, показался Пол Тейер, за которым следовали миссис О’Ши и Сильвия Мэрси.

Когда они приблизились ко мне, Тейер спросил:

– Что за шум? Где мисс Рифф?

Я ответил, что поведал ей о близящемся визите Вульфе, который вскоре должен присоединиться к нам, и она отправилась наверх поставить об этом в известность Хака. Насколько я мог судить, новость не произвела особого впечатления на миссис О’Ши. Сильвия что-то одобрительно проворковала, а Тейер отступил назад, опустил подбородок и принялся меня разглядывать из-под кустистых бровей. В отличие от дам, ни вопросов, ни замечаний у него не нашлось.

Миссис О’Ши поделилась убеждением, что от частных детективов вреда куда больше, чем пользы, она так всегда считала, а теперь вот убедилась на собственном опыте.

Мисс Мэрси сказала, что с радостью ответит на вопросы Ниро Вульфа, пусть даже в связи с расследованием ужасного преступления, вроде убийства. Одна беда, сокрушалась мисс Мэрси, она сейчас не очень хорошо соображает и может путаться в каких-нибудь мелочах.

Раздался звонок. Я подошел к двери, открыл ее, и в особняк вошел Вульф.

Босс просверлил меня взглядом насквозь, обозрел присутствующих, снова посмотрел на меня и глухо промолвил:

– Ну?

– Знакомьтесь, – произнес я. – Это миссис О’Ши. Мисс Мэрси. Мистер Тейер. А это мистер Вульф.

– Здравствуйте. – Он едва заметно склонил голову. – Ну? – громче и настойчивей прогудел он, снова повернувшись ко мне.

– Вон там – лифт, – начал я. – Его наличие все упрощает. Мы с вами выходим этажом выше, идем в кабинет, и я вам все объясняю. Остальные поедут дальше, поднимутся в комнату мистера Хака и сообщат ему, что мы скоро подойдем. Надеюсь, этот вариант вас устроит. Есть и другой: я поднимаюсь наверх один и предупреждаю Хака. Все очень просто. Позвольте взять ваши плащ и шляпу.

Он отдал мне и то и другое. Я положил их на стул и направился к лифту. Остальные последовали за мной. Я слышал, как за моей спиной Сильвия воркующим голоском что-то втолковывает боссу, но слов не разобрал. Из лифта мы с Вульфом вышли первыми. Я проследовал по коридору в кабинет, открыл дверь и сдвинулся в сторону, пропуская своего работодателя. Когда я, закрыв дверь, повернулся, он уже стоял лицом ко мне.

– Ну? – прорычал он.

– Сию секунду, сэр. Позвольте вам кое-что показать.

Я подошел к столам и встал в проход между ними.

– Я звонил вам по этому телефону. – Я коснулся аппарата рукой. – Сюда положил книгу. – Я показал пальцем. – Набрал номер и взял в руки вот это. – Я поднял пресс-папье. – В нужный момент я врезал по книге этой штукой, захрипел, бросил трубку на стол, а сам рухнул на пол.

За все время знакомства с Вульфом я всего два-три, ну от силы четыре раза видел, чтобы босс терял дар речи. Сейчас был один из таких редких моментов. Он даже не бросил на меня испепеляющего взгляда. Вульф осмотрелся, не обнаружил кресла подходящих размеров, подошел к дивану у стены, сел, и, чтобы придать себе устойчивость, расставил руки и уперся ладонями в сиденье.

– Мне пришлось отказаться от салата, сыра и кофе, – посетовал он. – Я сразу кинулся сюда.

– Знаю, сэр. И крайне вам за это признателен. Я могу…

– Заткнись. Ты знаешь мое правило: я никогда не выхожу из дому по делам. Ты считаешь это упрямством, расчетливым чудачеством. Это не чудачество – я просто не могу позволить себе такой роскоши. Это необходимость, благодаря которой мое существование остается относительно приемлемым. Частный детектив, который не следует этому правилу, превращается в раба прихотей своих клиентов. А в Нью-Йорке десять миллионов человек, и каждый – потенциальный клиент. Неужели ты настолько упрям, что не способен меня понять?

– Нет, но я…

– Заткнись. – Босс уже достаточно успокоился для того, чтобы поджать губы и снизойти до испепеляющего взгляда. Наконец он покачал головой. – Нет. Ладно, говори.

Я знал, что Вульф терпеть не может задирать голову, чтобы смотреть снизу вверх на собеседников, поэтому взял стул, поставил его напротив дивана и сел. Я расположился достаточно близко, чтобы позволить себе разговаривать шепотом.

– Я практически уверен, что в этой комнате нет подслушивающих устройств и что здесь никто не прячется, однако это не значит, что тут можно орать. Я хочу поведать вам, чт́о здесь произошло за последние три часа. Это займет семь минут.

– Я слушаю. Говори.

Я принялся рассказывать. Изложение фактов заняло у меня больше семи минут, но не намного. Хотя с лица босса и не сходило страдальческое раздраженное выражение, я понимал по его глазам, что он меня внимательно слушает. Покончив с обзором событий, я заговорил о себе:

– Когда после ужина я вышел из-за стола и отправился наверх, то на полном серьезе намеревался всего лишь кинуть взгляд на тело и вызвать полицию. И пока я стоял и смотрел на труп, до меня вдруг дошло: сперва следует позвонить вам и сообщить о своих намерениях. Отсюда звонить я не хотел, но мне позарез был нужен ваш совет. Только представьте: приезжают полицейские, я рассказываю им, с какой целью нанял нас Льювент, потом они допрашивают домочадцев, которые излагают стражам порядка свою версию, известную им с моих слов. И что в результате? Я попадаю в ситуацию, в которой мне уже неоднократно доводилось бывать. Я оказываюсь связан по рукам и ногам, поскольку меня везут в участок, где допрашивают десять часов кряду. Вас бы это тоже коснулось. Мне следовало рассказать вам обо всем и спросить, чт́о мне делать. Но снова выходить из дома как-то не хотелось.

Босс пробурчал что-то без тени сочувствия.

– Не волнуйтесь, – покорно промолвил я. – За исключением Льювента, которому проломили голову, никто не пострадал. Вы можете просто объяснить мне, чт́о говорить и как действовать, а сами возвращайтесь домой. Вас там ждет салат, сыр и кофе. После того как вы удалитесь на безопасное расстояние, я пойду в комнату к нашему клиенту, якобы что-то у него спросить, в ужасе обнаружу, что он мертв, и сломя голову помчусь извещать об этом домочадцев и полицию. Что же касается тысячи долларов… Льювент наверняка согласился бы, что, приехав сюда и объяснив мне, как сделать, чтобы его смерть причинила нам поменьше неудобств, вы полностью отработали ваш гонорар.

Босс внимательно на меня посмотрел. Будь мы дома, у него в кабинете, он бы уже ревел от ярости, но здесь ему пришлось сдержаться.

– Чушь собачья, – со злобой проговорил он. – Ты прекрасно понимаешь, чт́о наделал и чт́о творишь сейчас. Понимаю это и я. Полицейские, особенно мистер Кремер, сразу догадаются, что если ты посмел заманить меня сюда, то только ради чего-то очень серьезного, никак не менее серьезного, чем убийство. Тебе ни за что не удастся убедить их в обратном. Более того, они поймут, что тебе пришлось пойти на хитрость. В противном случае я вообще бы сюда не поехал. Так что мне волей-неволей придется поговорить об убийстве с обитателями этого дома. В комнате у мистера Хака есть приличное кресло?

– Да, одно. Оно как раз вам подойдет. Только не рассчитывайте, что оно придется вам по вкусу.

– Я и не рассчитываю. – Он встал. – Ладно, пойдем.

Глава шестая

С креслом в комнате Хака возникла небольшая проблема. После того как я представил Вульфа Хаку и Дороти Рифф и Хак без всякого восторга согласился на предложение Вульфа обсудить дело Германа Льювента, Пол Тейер, сидевший в единственном кресле, способном вместить моего босса, не сдвинулся с места. Музыкант, по-прежнему пребывавший в дурном расположении духа, предпочел пропустить мимо ушей мой вежливый намек. Только когда я прямо попросил его пересесть, не забыв сказать «пожалуйста», он послушался, но крайне неприязненно на меня посмотрел.

Наконец Вульф уселся и обвел собравшихся внимательным взглядом. Обитатели особняка ответили ему тем же, сосредоточив все внимание на моем патроне. Даже теперь, когда он вроде бы взял расследование на себя, я все еще не мог успокоиться. Он согласился поговорить об убийстве, когда был вне себя от ярости на меня. Еще бы, ведь я совершил такой проступок – заставил его проехать три километра на такси! В отместку он мог обставить все так, чтобы в итоге, когда полиция потребует объяснений, я огреб еще больше неприятностей.

– Я уже объяснил мистеру Гудвину, что согласился смириться с его вторжением в мой дом исключительно из уважения к шурину, – не слишком любезным тоном промолвил хозяин особняка. – И вот теперь к мистеру Гудвину присоединяетесь вы… Положа руку на сердце, мистер Вульф, должен сказать, что всему есть свой предел – даже моему терпению.

– Я нисколько вас не виню, сэр, – кивнул Вульф. – Откровенность за откровенность. Должен признаться, что случившееся целиком на совести мистера Гудвина. Допустив промах в самом начале, он в итоге такого наворотил, что поставил под угрозу успех всего дела. Поэтому пришлось вмешаться мне. Когда около четырех часов назад он дважды позвонил мне с общественного телефона, у меня возникло подозрение, что одна из здешних дам буквально свела его с ума. С ним такое случается. Несколько позже он мне снова позвонил, уже из вашего кабинета, и я убедился, что мои подозрения небезосновательны. На этот раз мне удалось вычислить колдунью, из-за которой мистер Гудвин утратил всякую способность соображать.

Он внимательно поглядел на миссис О’Ши, потом на мисс Рифф, а затем на мисс Мэрси. Никто из них не смотрел ему в глаза. Взгляды всех женщин теперь были прикованы ко мне. Я не возражал, понимая, что босс сейчас сводит со мной счеты.

– Короче говоря, у меня не оставалось другого выхода, кроме как явиться сюда лично и взять расследование в свои руки. И коль скоро я здесь, то отказываюсь действовать по плану, разработанному мистером Льювентом и мистером Гудвином. С моей стороны было бы ребячеством прибегать к подобной уловке. Они могли бы догадаться, что никто из вас не воспримет всерьез их деланное беспокойство по поводу крупной суммы, оставленной кому-то сестрой мистера Льювента с наказом вручить эти деньги брату после ее смерти. – Он посмотрел на Хака: – Вы, сэр, даже предположили, что эта история придумана, чтобы шантажировать вас. Я прав?

– Я этого не исключал. – Будучи миллионером, Хак старался не давать поводов для иска за клевету. – Так вы говорите, это была уловка?

– Да. – Вульф, небрежно отмахнулся. – Забудем о ней. Красться, вынюхивать… Нет, это не по мне. Я предпочитаю быть откровенным, поэтому скажу вам напрямик: я пришел сюда поговорить об убийстве.

Присутствующие зароптали, но бедлама не началось. Пол Тейер резко вскинул голову. Лично мне тактика, избранная Вульфом, крайне не понравилась. Коль скоро речь зашла об убийстве, придется немедленно вызывать полицию. И какую линию поведения со стражами порядка мне выбрать?

– Убийство? – Хак не поверил своим ушам. – Вы сказали «убийство»?

– Да, сэр, именно так я и сказал.

Вульф находился в невыгодном положении. Когда он работал на публику у себя в кабинете, ему не составляло труда удерживать в поле зрения всю аудиторию. Но сейчас собравшиеся образовали полукруг, в центре которого находился сидевший в инвалидном кресле Хак. Поэтому боссу приходилось ворочать головой, переводя взгляд с одного на другого.

– Не вижу никакого смысла, – продолжил Вульф, – следовать тактике мистера Гудвина, вводившего вас в заблуждение. Я предпочитаю действовать с напором и прямотой. В точности так, как изначально предложил мистер Льювент, когда обратился ко мне сегодня утром. А он предложил, чтобы мистер Гудвин приехал сюда и объявил, что Льювент подозревает одну из трех присутствующих здесь дам в убийстве его сестры, которую умертвили при помощи яда. Он поручил мне расследовать обстоятельства ее смерти. В связи с этим я предлагаю…

Вот теперь поднялся бедлам. Основную лепту в него внесла миссис О’Ши. Она вскочила с кресла и направилась к двери. Когда Вульф резко спросил, куда это она собралась, миссис О’Ши даже не подумала остановиться, так что мне пришлось броситься наперерез и преградить ей путь.

– Прочь с дороги! – обратила она ко мне побледневшее лицо. – Грязная, подлая скотина!

Я не двинулся с места.

– Мадам, если вы собрались за Льювентом, я бы попросил вас хорошенько все обдумать, – раздался голос Вульфа. – Он обратился ко мне за помощью и заплатил гонорар, потому что ему не хватало мужества и сил разобраться во всем самому. Можете притащить его сюда, можете все втроем закатить ему безобразный скандал, но какой от этого будет толк? Я готов приложить определенные усилия и во всем разобраться, но только в спокойной обстановке.

Она повернулась и сделала шаг прочь от двери.

– Вы все должны понимать, в сколь непростом положении мы оказались, – промолвил Вульф. – Можете считать предположение мистера Льювента нелепостью и вздором, можете думать, что он сошел с ума, однако тем самым вы не решите проблемы. Если он вобьет себе в голову, что одна из вас убила его сестру, и начнет рассказывать об этом каждому встречному, это обернется для вас крайне неприятными последствиями. Конечно, вы можете обратиться в суд с иском о защите чести и достоинства, выиграть дело и заставить его замолчать, но осадок-то все равно останется, а шум утихнет очень не скоро. Из всех частных детективов он выбрал именно меня, заплатив авансом весьма крупную для него сумму. Из этого я могу заключить, что он высокого мнения о моей проницательности, рассудительности и честности. Если я приду к выводу, что его подозрения лишены всяких оснований, то, думается мне, смогу убедить мистера Льювента в их ошибочности. А вот помочь мне прийти к такому выводу способны вы. Здесь и сейчас. Ну как, попробуем?

Пол Тейер откинул голову и разразился булькающим смехом – совсем как в тот раз, когда я был у него в комнате. Все неприязненно на него посмотрели, а когда он наконец успокоился, перевели взгляды на Теодора Хака, который задумчиво изучал Вульфа.

– Интересно, быть может, мне имеет смысл сейчас поговорить с шурином? – протянул хозяин особняка.

– Нет, не имеет, – отрезала Сильвия Мэрси столь решительно, что все с изумлением воззрились на нее. – Я просто хотела сказать, – немедленно заворковала она, – что он психически нездоров. В этом нет никаких сомнений.

– Ваше мнение? – Хак поднял взгляд на Дороти Рифф.

Она не стала медлить с ответом. Ее живые серо-зеленые глаза сверкали решимостью.

– Мне было бы интересно узнать, чего это стоит – в чем-нибудь убедить мистера Вульфа, – она взглядом бросила вызов моему работодателю.

– Все зависит от ситуации, – ответил Вульф. – Если мы выясним, откуда взялся яд, убивший миссис Хак, и однозначно установим, что никто из вас не имел к нему доступа, это в существенной мере убедит меня в вашей непричастности к преступлению. По словам мистера Льювента, миссис Хак убил птомаин. В момент ее смерти вы все находились в особняке. Это так?

– Да.

– Господи боже, да вы что, серьезно, что ли? – воскликнул Пол Тейер. – Вы что, в самом деле решили устроить нам допрос?

– Теперь мистер Тейер вопрос к вам, поскольку вы не вызвали подозрений у мистера Льювента. Где умерла миссис Хак? Здесь?

Тейер покосился на Хака:

– Что скажете, дядя Теодор? Хотите, чтобы я сыграл в эту игру?

– Пожалуй, да, – медленно кивнул Хак.

– Как скажете. – Тейер перевел взгляд на Вульфа: – Моя тетя умерла в этом особняке, в собственной постели, около года назад.

– Вы были здесь?

– Да.

– Расскажите об этом. Просто расскажите. Потом, если потребуется, я задам вам вопросы.

– Ну… – Тейер прочистил горло. – Дядя отмечал день рождения, и мы собрались в этой комнате отпраздновать его в тесном кругу. Присутствовали все, кто находится здесь сейчас, и еще несколько человек. Думаю, четверо или пятеро. Старые друзья тети и дяди. Хотите знать, кто конкретно это был?

– Возможно, захочу потом. Сперва расскажите, чт́о произошло.

– Ну, мы выпивали, и все такое. Потом в этой комнате накрыли ужин. Решили устроить фуршет. Было много вина. Тетя любила вино, да и дядя Теодор тоже. Закончили мы шампанским. Кое-кто изрядно заложил за воротник. В том числе я. В какой-то момент, я, как изволила выразиться тетя, «повел себя не лучшим образом», и поэтому мне пришлось уйти. Это случилось еще до того, как гости начали расходиться. Я поднялся наверх, к себе, и стал музицировать. Вам когда-нибудь доводилось играть на фортепиано подшофе?

Вульф ответил отрицательно.

– Вы как-нибудь попробуйте. Кстати, не могли бы вы, в свою очередь, оказать мне любезность и ответить на один вопрос? Зачем одной из этих дам понадобилось травить мою тетю? С какой стати ей это понадобилось?

– С точки зрения мистера Льювента, эта дама находилась в близких отношениях с вашим дядей и хотела выйти за него замуж. Преступления без мотива не бывает. Это означает…

– Да как вы смеете! – вспыхнула миссис О’Ши, которая вернулась обратно и села на свой стул.

– Пока мадам, я ничего не смею. Я лишь пытаюсь выяснить, есть ли у меня на это основания. Продолжайте, мистер Тейер.

Пол пожал плечами:

– В какой-то момент мне надоело играть, и я улегся. Утром мне рассказали, что тетя умерла и… Из того, что мне объяснили, я понял, что ее смерть была ужасной.

– От кого вы узнали о ее смерти?

– От мисс Мэрси. Кое-что мне поведала и миссис О’Ши.

– Значит, мисс Мэрси, вы были свидетельницей кончины миссис Хак?

– Да. – На этот раз она не ворковала. – И как только можно утверждать, что одна из нас ее отравила? Кошмар какой!

– Совершенно с вами согласен. Итак, что вы видели?

– Я, как и миссис Хак, спала этажом выше. Она пришла ко мне в комнату. Ее мучили жуткие боли, но она не хотела тревожить супруга. Я отвела ее обратно в постель и вызвала врача. Было уже з́а полночь. И еще я позвала миссис О’Ши. Но что мы могли сделать без доктора? Сначала мы не знали, говорить мистеру Хаку или нет. Он ведь даже не мог попасть к ней в спальню: дверь слишком узкая, кресло не проходит. Разумеется, нам пришлось ему сказать. Она умерла около восьми.

– Я полагаю, ввиду обстоятельств ее кончины было проведено расследование?

– Конечно. – Хак не отличался многословностью.

– Вскрытие проводили?

– Да. Это был птомаин.

– Установили, каким образом яд попал в организм?

– Да, но не посредством анализов.

Лицо Хака исказила судорога. Он едва владел собой.

– Перед ужином подали разные легкие закуски. В частности, маринованные артишоки. Жена их просто обожала. Больше к ним никто не прикоснулся. По всей вероятности, всю порцию съела она. Не осталось ни одного артишока. Поскольку никто другой не пострадал, решили, что птомаин, который действительно нашли в ее организме, содержался в артишоках.

– Я, конечно, не специалист по ядам группы птомаинов, но сегодня днем кое-что про них почитал. Известно ли вам, сколь маловероятным считается присутствие в пище истинного алкалоида?

– Нет. Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Разве птомаин не алкалоид? – спросила Дороти Рифф.

– Алкалоид, – кивнул Вульф, – но трупный. Впрочем, и такой случай был зарегистрирован. Мисс Рифф, в ту самую ночь, когда миссис Хак стало плохо, вы были здесь?

– Я присутствовала на праздновании и ушла около одиннадцати.

– Вы знали, что она обожает маринованные артишоки?

– Это знали все. Мы даже постоянно над этим подшучивали.

– Откуда вам известно, что птомаин – алкалоид?

– После смерти миссис Хак я кое-что почитала об этих ядах.

– Зачем? Неужели ее смерть от отравления артишоками внушила вам какие-то подозрения?

– Нет! Конечно нет!

– Может быть, кому-нибудь другому показалось, что смерть миссис Хак не просто несчастный случай?

Повертев головой, Вульф обвел присутствующих взглядом, и хотя все они единодушно ответили «нет», решил не отступать:

– Быть может, кому-нибудь из вас в некий момент показалось, что расследование, в ходе которого допускалась возможность насильственной смерти, ведется спустя рукава?

И опять последовало единодушное «нет».

– С чего нам могло такое показаться? – резко спросила миссис О’Ши. – Ведь мы ничего такого не подозревали.

– Ну да, с чего бы? – кивнул Вульф, откинулся назад и прочистил горло. – Признаться честно, меня поразило доверие, которое царит между вами. Ни тени сомнения друг в друге. Соперничество практически неизбежно между тремя такими молодыми и умными женщинами, готовыми схватить удачу за хвост. Царящая в доме обстановка предрасполагала к взаимным подозрениям. И при всем том такое удивительное единодушие. Оно не просто о многом говорит, но подводит к определенным выводам. Я не мог ожидать за какой-то час добиться подобной определенности. С моей стороны было бы неразумно давить на вас, чтобы окончательно убедиться в своей правоте. По закону человек считается невиновным, пока не доказано обратное. Таким образом, в данный момент остается открытым один-единственный вопрос: в какую сумму вы оцениваете мои таланты и усилия, которые я приложу, чтобы убедить мистера Льювента в необоснованности его подозрений? Как насчет сотни тысяч долларов?

И на этот раз реакция была единодушной. Все как один ахнули. Мисс Риф нашлась первой.

– Я же говорила, что это шантаж! – вскричала она.

Вульф поднял руки:

– Я вас умоляю. Называйте это как пожелаете: хоть шантажом, хоть разбоем. Мне все равно. С вашей стороны было бы ребячеством полагать, будто я окажу вам столь ценную услугу исключительно в силу душевной доброты. Я бескорыстен лишь до определенного предела. Означенная сумма не кажется мне чрезмерной. Я человек деликатный и потому даже не стану настаивать на долговой расписке. Мне будет достаточно, если мистер Хак пообещает здесь при всех, что выплатит мне всю оговоренную сумму в течение месяца. Должен поставить одно условие, на соблюдении которого категорически настаиваю. Ни слова о нашем договоре мистеру Льювенту. Это вы должны мне твердо пообещать. Я требую гарантий от мистера Хака. Я не в курсе финансового положения остальных, а вот его состояние мне известно. Более того, и в его интересах, и в интересах всех остальных позаботиться, чтобы мистер Льювент пребывал в уверенности, что его подозрения безосновательны. – Вульф обвел присутствующих взглядом: – Итак?

– Это шантаж, – твердо повторила мисс Рифф.

– Классного спеца выбрал Льювент, – пробормотал Пол Тейер.

Мисс Мэрси и миссис О’Ши хранили молчание. Они обе поглядывали на Хака, со всей очевидностью ожидая его реакции. Сам же Теодор склонил голову набок и, нахмурившись, разглядывал моего босса, как будто гадая, не изменил ли ему слух.

– Почему вы решили, что вам удастся обуздать моего шурина? – наконец спросил он.

– Главным образом, сэр, в силу самомнения, – ответил Вульф. – Поскольку я берусь за это дело, то несу определенные обязательства. Вы гарантируете мне оплату, а я вам – что дело будет сделано. Вы гарантируете, что в течение месяца заплатите мне сто тысяч долларов, а я – что впредь мистер Льювент никогда ни в чем не обвинит ни вас, ни кого-либо из присутствующих здесь. Если же это все-таки случится, я верну всю выплаченную мне сумму.

– У вашей гарантии есть временн́ые рамки?

– Нет, она бессрочная.

– В таком случае я принимаю ваше предложение. В обмен на гарантию, что вы мне озвучили и дали, я гарантирую, что в течение месяца выплачу вам сто тысяч долларов. Вы удовлетворены?

– Полностью. А теперь еще раз о моем условии. Присутствующие должны пообещать, что мистер Льювент никогда не узнает ни о едином слове нашего договора. Вы обязуетесь хранить тайну и никогда, ни прямо, ни косвенно, не предавать ее огласке? Те, кто согласен с этим условием, поднимите, пожалуйста, руки.

Первой руку вверх потянула миссис О’Ши, за ней – мисс Мэрси, потом – мисс Рифф.

– А вы, мистер Хак? – спросил Вульф.

– Я решил, что мне это делать не обязательно. Разумеется, я согласен.

– Мистер Тейер?

Все посмотрели на Пола, отчего он, почувствовав себя крайне неуютно, поднял взгляд на дядю.

– Бред какой, – пробормотал музыкант и как можно выше поднял вверх обе руки.

– Что ж, тогда решено, – подвел черту Вульф. – Теперь мне пора приниматься за работу, а для этого потребуется ваша помощь. Сперва я пообщаюсь с мистером Льювентом с глазу на глаз. Но после этой предварительной беседы мне, возможно, придется ненадолго подняться с ним сюда, наверх, чтобы поговорить со всеми вами. Поэтому не могли бы вы пока здесь задержаться? Не думаю, что заставлю вас долго ждать.

Он встал.

– Арчи, ты вроде говорил, что мистер Льювент у себя в комнате?

Я несколько помедлил, желая посмотреть, какое выражение примут лица всех присутствующих при известии, что мы отправляемся к Льювенту. Однако Вульф снова обратился ко мне, и я вынужден был подняться и обогнать босса, чтобы открыть перед ним дверь. Я провел Вульфа к комнате нашего клиента, снова отворил дверь, вошел, включил свет и переступил через ноги Льювента, чтобы освободить место для своего патрона. Он не стал затворять за собой дверь и замер в узком проходе, уставившись на тело.

– Подними его. Я хочу взглянуть на затылок.

Это не составило особого труда: Льювент был человеком субтильным, к тому же труп успел окоченеть. После того как Вульф закончил осмотр и выпрямился, я опустил тело обратно на ковер в исходное положение.

– Как тебе прекрасно известно, оставлять труп без присмотра считается нежелательным, особенно если речь идет о насильственной смерти. Я побуду здесь. Отправляйся к ним. Расскажешь о нашей находке, велишь никуда из комнаты мистера Хака не выходить, после чего вызовешь полицию.

– Слушаюсь, сэр. Откуда звонить в полицию? Из комнаты Хака? Или лучше спуститься в его кабинет?

– Без разницы. На твое усмотрение.

– Когда полиция начнет меня допрашивать и захочет узнать все подробности, что мне говорить? Я обнаружил труп, когда пришел сюда вместе с вами, так?

– Да.

– А об остальном мне лучше позабыть?

– Нет, рассказывай все как было.

– В том числе и о том, что меня привело в особняк?

– Да. Проклятье, иди же, наконец!

Я подчинился.

Глава седьмая

Когда мы оставили обитателей особняка в комнате Хака и отправились потолковать с нашим клиентом, часы показывали без двадцати десять. По прошествии почти двух с половиной часов, в четверть первого, мы снова собрались в комнате Хака в том же составе, к которому добавилось несколько новых людей.

Тем временем свыше двух десятков стражей закона и порядка, включая двух помощников окружного прокурора и заместителя комиссара полиции, сплошь профессионалы экстра-класса, не покладая рук трудились в отеческом доме Германа Льювента, где ему все же удалось отдать концы.

Я практически не видел, чем они занимались. Почти все два с половиной часа я провел в швейной – отвечал на вопросы и разъяснял суть своих ответов. Тем не менее я знал, что в особняке работают настоящие профессионалы. Б́ольшую часть спецов я видел в деле и раньше.

В каком-то смысле они были даже излишне профессиональны. Пару раз во время допроса я был не прочь перемолвиться словом с Вульфом, однако мне этого так и не позволили. Полицейские, как и полагается профессионалам, работали с каждым из нас по отдельности. Оставив босса сторожить труп без четверти десять, в следующий раз я увидел его в четверть первого, после того как сержант Пэрли Стеббинс поднялся в швейную и отвел меня вниз, в комнату Хака. Надо сказать, что сержант за все годы нашего знакомства назвал меня по имени всего восемь раз, и то, видимо, в приступе рассеянности.

Как я уже говорил, действующие лица были все те же, однако выглядели заметно более изнуренными. Хак, все в том же бордовом пиджаке и бабочке, казался таким измученным, что я удивился, отчего полицейские не проявили большего снисхождения к человеку его богатства и общественного положения. В конце концов, для этого у них имелось прекрасное оправдание: Теодор был инвалидом.

Пол Тейер, по всей вероятности, решил показать характер, и копам пришлось принять меры: галстук у музыканта был сдвинут набекрень, волосы всклокочены, а рядом стоял полицейский.

Дамы в целом обошлись меньшими потерями, но смотрели невесело. Миссис О’Ши сидела, как будто окоченев, и не спускала ледяного взора с инспектора Кремера, расположившегося рядом с Вульфом. Когда мы с Пэрли вошли, она не удостоила нас даже взгляда.

И, черт меня подери, мисс Рифф и мисс Мэрси держались за руки! Они сидели на диване вместе с помощником окружного прокурора Мандельбаумом и заместителем полицейского комиссара Бойлом.

Надо отдать должное Вульфу. Он, как и прежде, обосновался в самом большом кресле, причем на сей раз отвоевал его без моей помощи. И ни следа усталости.

Когда я проходил мимо, мы переглянулись, и я мысленно охнул. Ну и ну! Я хорошо знал это выражение его глаз. Сейчас он им устроит! Пух и перья полетят!

– Арчи! – отрывисто рявкнул он.

– Да, сэр?

– Сядь. Я сказал мистеру Кремеру, что хочу вернуться домой, и в качестве платы выразил готовность изложить свои мысли о случившемся, настояв при этом на твоем присутствии. Не сомневаюсь, что ты уже ответил на все вопросы и сообщил все, что знаешь.

– Да, сэр.

– Я тоже. Передвинь свой стул, из-за тебя я не вижу мистера Тейера. Ага, вот так лучше. Мистер Кремер, то, что я устрою сейчас, могло бы произойти гораздо раньше. По сути дела, сразу после вашего приезда. Но вы в тот момент были еще не готовы слушать. Кроме того, я не исключал возможность, что ваши подчиненные могут выявить улики, существенно ослабляющие или даже в корне опровергающие мою версию. Пока я не знаю, удалось им это или нет, а потому мне нужно задать несколько вопросов.

Круглолицый, раскрасневшийся Кремер был явно не расположен идти навстречу моему боссу:

– Речь шла о том, что вы изложите свои мысли насчет случившегося. А теперь вы собираетесь задавать мне вопросы. А ведь вы практически сказали, что знаете, кто убил Льювента.

– Знаю, если моя версия верна. Чтобы в этом убедиться, мне и нужно задать кое-какие вопросы. Вы готовы предъявить кому-нибудь обвинение?

– Нет.

– Вы нашли предполагаемое орудие убийства?

– Нет.

– Вам удалось выявить улики, свидетельствующие о том, что Льювент был убит в другом месте, после чего тело перетащили в его комнату?

– Нет.

– Вам удалось выявить улики, указывающие, что убийство произошло в иной части этого дома?

– Нет.

– Есть ли у вас основания для того, чтобы исключить из числа подозреваемых кого-нибудь из этих людей?

– Нет.

– Инспектор, сколько это еще будет продолжаться? – перебил сидевший на диване Бойл.

– Вы могли с самого начала вообще отказаться отвечать на вопросы, – сухо ответил Вульф. – Кстати, хочу поделиться одним соображением. Мне представляется практически невероятным, что Льювента убили там же, где обнаружили его труп. От такого удара смерть наступает мгновенно. Со всей очевидностью можно заключить, что удар нанесли не в том узком коридоре, особенно учитывая тот факт, что удар был направлен снизу вверх. Следы борьбы отсутствуют, ковер на месте… Я просто отказываюсь поверить, что такой удар можно нанести…

– Проехали, – прорычал Кремер. – Мы тоже в это не верим.

– Значит, вы полагаете, что его убили где-то еще?

– Да.

– Но при этом не знаете где?

– Не знаем! – взорвался Мандельбаум. – Вы что, решили с нами сыграть в викторину?

Вульф пропустил его слова мимо ушей.

– Еще одно соображение. Если Льювента убили в другом месте, зачем понадобилось перетаскивать тело? Да потому, что преступник не хотел, чтобы труп обнаружили на месте убийства. Как же он его перетащил? С этажа на этаж тело можно отвезти на лифте. А дальше? От лифта до комнаты? Может, труп тащили волоком? Но тогда остались бы следы, которые вы, наверняка искали. Вы их нашли?

– Нет.

– Значит, тело не волочили. Может, его несли? Но как? Это не под силу ни одной из присутствующих здесь женщин. Льювент не отличался богатырским ростом, но весил больше сотни фунтов. Мистер Хак? Мы знаем, что он сам, без всякой дополнительной нагрузки, способен сделать лишь несколько шагов. Выходит, остается мистер Тейер? Больше ведь у нас никого нет? Но как же мотив? Это еще один вопрос, который я, мистер Кремер, должен вам задать. Зачем мистеру Тейеру убивать мистера Льювента?

– Не знаю.

– Что, ни одной сколь-нибудь приличной версии?

– В данный момент – нет.

– И у меня нет. Но у нас есть серьезный повод исключить из числа подозреваемых и его – хотя бы на время. Мистер Тейер не похож на сумасшедшего. Лишь безумец посреди бела дня, рискуя быть замеченным, станет таскать по дому труп человека, которого только что убил. Остается один вариант…

– О боже! – воскликнул я, не в силах сдержаться.

На самом деле я крайне редко позволяю себе перебивать Вульфа, когда он, пустившись в рассуждения, на всех парах несется к кульминации. Однако на этот раз, когда меня осенило, я был слишком потрясен и даже не сообразил, что говорю вслух.

Взгляды присутствующих устремились на меня. Повернулся ко мне и Вульф:

– В чем дело, Арчи?

– Я лучше приберегу это на потом, – покачал я головой.

– Нет, мы уже прошли эту стадию. Выкладывай, чт́о у тебя.

– Ничего особенного. До меня просто дошло, что я своими глазами видел, как убийца перевозит труп. Я стоял, смотрел на преступника, и мы даже обменялись парой фраз. Не люблю хвастаться, но вы, наверное, согласитесь, что я прав.

– Да, думаю, такое вполне вероятно…

– Вовремя же, черт подери, тебя осенило, – запальчиво бросил мне сержант Стеббинс.

– Настоятельно вам рекомендую встать поближе к мистеру Хаку, – обратился Вульф к сержанту. – Он может скрывать в своем кресле, особенно под пледом, буквально все что угодно. И мне бы не хотелось…

– Секундочку, Вульф.

Мандельбаум встал с дивана и двинулся вперед.

– Если у вас есть доказательства, уличающие кого-нибудь из присутствующих, в том числе и мистера Хака, мы бы хотели, чтобы вы их для начала предъявили.

– Этот человек, – промолвил Хак, в голосе которого слышалась дрожь, – меня шантажировал. Он вымогал у меня сто тысяч долларов.

– И надо сказать, попытка удалась, – объявил Вульф. – Впрочем, эти сто тысяч мне бы ни за что не достались, хотя…

Босс ошеломленно замолчал. В не меньшем ошеломлении замерли все, включая меня. Пэрли Стеббинс, не первый год знавший Вульфа и понимающий, что тот зря слов на ветер не бросает, тихонько подошел к креслу Теодора, встав по правую руку от него.

И тут Хак резко дернул головой в его сторону и в дикой ярости прорычал: «Пошел вон!» Выглядело это настолько омерзительно, что Мандельбаум, позабыв о Вульфе, уставился на хозяина особняка. Что же касается Пэрли, он остался совершенно невозмутим. За долгие годы службы в полиции на него рычали субчики пострашнее.

– Доказательств у меня нет, я просто делюсь с вами своими соображениями, – напомнил собравшимся Вульф. – Итак, давайте подумаем о характере и расположении раны на голове мистера Льювента, а также о направлении удара. Представим, что я мистер Хак. Я сижу у себя в кабинете в инвалидном кресле. Вот-вот пробьет пять вечера. Я нахожусь в обществе своего шурина, мистера Льювента. Я решил, что он должен умереть, поскольку представляет для меня смертельную угрозу. Он нанял частного детектива мистера Вульфа, который, как всем известно, не тратит силы на разную ерунду. Вульф ни за что бы не стал проводить в моем доме расследование под оглашенным предлогом. Предлог этот настолько нелеп, что мне не приходится сомневаться в его надуманности. Мне прекрасно известно, что моя жена ни за что не оставила бы своему брату сумму, которую он должен неофициальным путем получить после ее смерти. Более того, я в курсе, что мой шурин это отлично понимает. Вдобавок ко всему помощник Вульфа, мистер Гудвин, в ходе беседы с моей секретаршей, домоправительницей и сиделкой, якобы в шутку, высказывает предположение, что одна из них отравила мою жену. Я узнаю об этой беседе от одной из них. Можете допросить дам, и убедитесь в этом сами.

– Мы это уже сделали, – кивнул Кремер. – Это была мисс Рифф.

– Превосходно. Итак, я убежден: шурин заподозрил, что с кончиной его сестры что-то не так и потому представляет для меня смертельную опасность. В чем она заключалась? Допустим, в том, что расследование покажет: это я отравил жену, добавив яд в артишоки. Зачем я это сделал? Ради ее состояния, ради миллионов долларов, которые должен был унаследовать. Кстати, насколько я полагаю, мистер Хак не может доказать, что мистер Льювент не заходил к нему в кабинет между четырьмя и пятью часами?

– Не может. Около половины пятого он послал за шурином мисс Рифф. По его словам, они беседовали с Льювентом около десяти минут, после чего тот ушел.

– Мисс Рифф присутствовала во время беседы?

– Нет. В это время она выходила из дома по делам.

– Превосходно, – кивнул Вульф. – Надо отдать должное вам, мистер Кремер, и вам, джентльмены. Следует отметить, что у меня было только одно преимущество перед вами, хотя и весьма существенное. Вам доводилось видеть, как мистер Хак перемещается в своем кресле?

Ответ был отрицательным.

– Мне тоже, – кивнул Вульф. – Но я знал об этом со слов мистера Гудвина. И надо сказать, его рассказ произвел на меня сильное впечатление. Именно он и привел меня к тем соображениям, которые я вам только что озвучил. В данный момент, мне кажется, мистер Хак не особенно расположен продемонстрировать вам свою чудесную машину. Ну, ничего, уговорите его позже. Вернемся к делу. Итак, я, мистер Хак, сижу в инвалидном кресле у себя в кабинете, часы скоро пробьют пять.

Вульф вытащил из кармана платок и, скомкав его, сжал в правой руке.

– Это пресс-папье, тяжелый шар из зеленого мрамора с усеченным основанием. На самом деле я его еще не взял, просто приготовил. Он стоит на полочке, приделанной к моей коляске, удерживая кое-какие бумаги. Арчи, ты – мистер Льювент. Встань, пожалуйста, передо мной. Разумеется, ты можешь сидеть, а можешь стоять. Чуть ближе, так будет более естественно. Теперь я беру в правую руку пресс-папье, а в левую – бумагу, как будто собираюсь показать ее тебе, но она якобы выскальзывает у меня из рук и падает на пол. Вполне вероятно, прежде чем послать за собой, я с ней потренировался, так что падение листка у тебя не вызывает никаких подозрений. Естественно, ты наклоняешься, чтобы поднять бумагу и отдать ее мне. В данных обстоятельствах любой поступит так автоматически, ведь я же инвалид. И вот, когда ты нагибаешься, я бью тебя пресс-папье.

Я нагнулся, и босс легонько хлопнул меня по затылку. Я был не в настроении лицедействовать и потому не стал падать на пол, изображая мертвого, но сразу выпрямляться мне тоже показалось неуместным, поэтому в качестве компромисса я опустился на одно колено.

– Боже, помоги нам, – пробормотала миссис О’Ши.

Никто, кроме нее, не рискнул нарушить тишину.

– Итак, как видите, я сижу, а мистер Льювент наклоняется… Принимая во внимание положение, которое мы оба занимаем, удар идет снизу вверх. Теперь, мне нужно действовать как можно быстрее – насколько вообще позволяет моя хворь. Двадцати секунд вполне достаточно, чтобы убедиться: мистер Льювент мертв и добивать его не надо. Я не могу ходить, но в остальном я здоров и крепок телом. Еще двадцать секунд уходит на то, чтобы поднять труп, положить себе на колени и прикрыть пледом, который всегда со мной. Затем я нажимаю на кнопку, берусь за рычаг и уезжаю прочь. Мне надо отвезти труп на другой этаж. Безусловно, я рискую, но у меня нет другого выхода.

– А доказательства? Где, черт подери, доказательства? – прорычал Мандельбаум.

– Разумеется, речь дойдет и до них, – кивнул Вульф. – Думаю, с этим лучше не медлить. Для начала можете сопоставить размеры и форму пресс-папье и вмятины на черепе. Полагаю, они совпадают. Осмотрите плед, которым убийца прикрывал труп. На ткани могли остаться волосы с головы Льювента. Вы сами пришли к выводу о том, что Льювента убили за пределами его комнаты. Если Хак не отвез туда тело шурина на своем инвалидном кресле, то как, спрашиваю вас, оно там появилось? Вынужден признать, мне очень жаль, что, когда мистер Гудвин стоял у двери мистера Льювента и увидел, как из кабины лифта выезжает мистер Хак, уже сгущались сумерки и вокруг царил полумрак. У мистера Гудвина острый глаз, и в иных обстоятельствах он бы непременно обратил внимание, что плед на коленях у мистера Хака странным образом вздыблен. Мистер Гудвин стоял прямо под дверями комнаты мистера Льювента, поэтому мистер Хак вынужден был на время вместе с грузом удалиться в свою комнату. Ждать ему пришлось недолго. Мистер Гудвин практически сразу ушел – отправился звонить мне, и мистер Хак завершил задуманное. Осуществление этой части плана представляло для него наибольшую сложность, поскольку дверь комнаты мистера Льювента слишком узкая и кресло в нее не проходит.

Ну и, наконец, еще одно доказательство. – Вульф повернул голову к Мандельбауму, который по-прежнему стоял. – По сути дела, на мой взгляд, оно является главным и решающим. Вы всех нас тщательно допросили и потому знаете, что именно происходило в этой комнате непосредственно перед обнаружением тела. Вы знаете, что в присутствии пяти свидетелей я вытянул из мистера Хака обязательство выплатить мне крупную сумму. Но за что?! В обмен на обещание, что я уговорю мистера Льювента больше никого не донимать всякими обвинениями! Неужели мистеру Хаку хватило бы глупости пойти на такую сделку, знай он, что Льювент еще жив? Нет, такое совершенно невозможно. Мистер Льювент непременно бы узнал о нашей сделке – не от мистера Тейера, так от кого-либо другого. И тогда его подозрения только усилились бы. Ведь я получил взятку от его врага. – Вульф покачал головой: – Нет. Разумеется, Хак знал, что Льювент уже мертв. Я это понял, как только увидел труп. Более того, Хак, согласившись на мое вздорное предложение, по сути дела, признал свою вину. Он подумал, что я его шантажирую, и в тот момент решил пойти у меня на поводу. Я загнал его в угол при свидетелях, поэтому он счел целесообразным пока принять мое предложение, а потом встретиться со мной с глазу на глаз, чтобы выяснить, многое ли я знаю, и решить, как со мной поступить. Если бы Льювент был жив, мистер Хак посмеялся бы надо мной, позвал бы шурина и разоблачил бы меня, дуралея, перед ним. Однако вместо этого… Собственно, вам это уже и так известно. Взгляните на него.

Большинство присутствующих, за исключением трех человек, послушно посмотрели на Теодора. Мозги у мужчин работают своеобразно. Трое высокопоставленных стражей закона и порядка – помощник окружного прокурора Мандельбаум, заместитель комиссара полиции Бойл и инспектор Кремер – с возмущением взирали отнюдь не на разоблаченного убийцу, а на человека, который вывел его на чистую воду. На самом деле я не мог их за это осуждать. Понятное дело, сейчас им придется арестовать Хака и предъявить ему обвинение, но впереди еще суд присяжных, а у Хака имелось достаточно денег, чтобы нанять десять самых лучших адвокатов города.

Кремер встал, посмотрел направо, желая убедиться, на месте ли сержант Стеббинс, и пересел на другой стул, расположившись напротив Вульфа.

– Мы и на него поглядим, и на вас! – прорычал он. – Ох уж эти ваши соображения! Подумать только! Вот вы предложили ему сделку… По вашим словам, Хаку не хватило бы глупости согласиться на нее, если бы он знал, что Льювент все еще жив. Ладно, допустим. А как насчет вас? Я ни за что не поверю, что вам хватило бы глупости предложить ему такую сделку, если бы вы знали, что Льювент еще жив. Господь свидетель, вас можно назвать кем угодно, но только не ослом. А уловка, с помощью которой Гудвин вас сюда заманил! И он рискнул пустить ее в ход, и вы приехали сюда единственно потому, что оба знали: Льювент убит! И не пытайтесь убедить меня в обратном! Ну, что вы на это скажете?

Вульф негромко фыркнул и мягко произнес:

– Неужели вы думаете, что в вашем распоряжении достаточно…

Он замолчал, чтобы насладиться разворачивающейся перед нами сценой, демонстрирующей, как работают мозги у женщин. Миссис О’Ши встала и, скрестив на груди руки, медленно, словно в трансе, двинулась в сторону своего хозяина. По щекам ее градом катились слезы. Не дойдя до Хака трех шагов, она остановилась.

– Это Божья кара, – промолвила она тихо, еле слышно. – В моем сердце ужас… Господи, как же долго я с этим жила! Ты врал мне. Я чувствовала, что врал. Чувствовала все это время! Она все-таки узнала о нас, узнала и сказала тебе об этом. И ты ее убил. Слава Богу, который меня упас…

Инспектор Кремер проворно подскочил к ней и взял под руку. Впрочем, как оказалось, все это время напряженно работал мозг еще одной женщины. Сильвия Мэрси встала с дивана, подошла к стайке людей, сгрудившихся возле инвалидного кресла, и что-то положила на колени Теодору Хаку поверх бордового пледа. Только когда она отошла и двинулась прочь, к дверям, я разглядел, что это такое. На коленях у Хака лежали женские часики, украшенные красными камешками. Наверное, это все-таки были рубины.

Не знаю, что стало с двумя другими подарками, врученными дамам в моем присутствии. С того вечера прошло немало месяцев, и только на прошлой неделе суд присяжных признал Теодора Хака виновным в предумышленном убийстве. Однако, насколько мне известно, миссис О’Ши и мисс Рифф предпочли оставить часики при себе.

Это вас не убьет

Перевод Н. А. Вуля

Глава первая

В конце шестой подачи бостонская команда выигрывала у нью-йоркской с разгромным счетом 11:1.

Я бы в жизни не поверил, что настанет день, когда я буду сидеть в переднем ряду, аккурат между «домом» и первой базой, на седьмом матче между «Джайантс» и «Рэд сокс», решающем исход ежегодного чемпионата страны по бейсболу, и, вместо того чтобы следить за игрой, пялиться на девушку. Конечно, я способен засмотреться на красотку, если она того стоит, но только не на стадионе, где все мое внимание поглощено совсем другим. Однако в тот ужасный день вышло иначе.

Все и так обстояло непросто, поэтому мне следует вам кое-что объяснить. Каша заварилась еще до начала матча. К нам в гости заглянул Пьер Мондор, владелец знаменитого парижского ресторана «У Мондора», который приехал в Нью-Йорк по делам. Уж не знаю почему, но он вбил себе в голову, что Вульф просто обязан сводить его на бейсбольный матч. А мой босс, как гостеприимный хозяин, не счел возможным ему отказать. С билетами проблем не возникло. Нефтяной магнат Эмиль Чизхольм, совладелец клуба «Джайантс», чувствовал себя в долгу перед Вульфом. Пару лет назад мы с боссом очень помогли ему в одном весьма непростом деле.

И вот в ту среду октябрьским днем я довез на такси прославленного частного сыщика и знаменитого кулинара до стадиона, помог им пробиться сквозь толпу ко входу и провел по бетонным пандусам к нашему сектору.

На часах было двадцать минут второго. До начала матча оставалось всего десять минут, и трибуны были забиты битком. Я показал наши места Мондору, и он, пробравшись к ним, быстро сел. Вульф, и не подумав присесть, окинул гневным взором деревянные сиденья и металлические подлокотники.

– Ты что, с ума сошел? – резко спросил меня он.

– Я вас предупреждал, – холодно ответил я. – Они рассчитаны на людей, а не на мамонтов. Поехали домой.

Он поджал губы, заколыхал всей тушей и, опустившись, попытался втиснуть ее между подлокотников. Тщетно. Тогда он вцепился обеими руками в находившееся перед ним ограждение, высвободил застрявшую задницу, после чего, как мог, пристроил ее на краешке сиденья.

– Арши, я полагаюсь на вас со всем доверием! – крикнул мне Мондор из-за непомерного туловища Вульфа. – Вы должны мне объяснить, как идет игра! Что это за маленькие белые штучки?

Я люблю бейсбол, обожаю «Джайантс», более того, я поставил на их победу в этом матче пятьдесят баксов. И все-таки, будь моя воля, я бы сейчас не задумываясь встал и ушел. Останавливало меня одно: я был при исполнении, Вульф платил мне жалованье, а на свободе разгуливало немало людей, искренне полагавших, что мой босс изрядно задержался на этом свете. Вульф редко выходил из дому и уж тем более оказывался на открытом пространстве, где был весь как на ладони. Достать его здесь не составляло труда. Поэтому я стиснул зубы и остался.

Бригада, следившая за состоянием поля, закончила подготовку к игре и удалилась, забрав с собой снаряжение. Арбитры, сбившись в кучу, посовещались и разошлись. На поле вышли и распределились по базам игроки «Джайантс». Толпа зрителей встретила их громким восторженным ревом.

Затем мы все встали: заиграл государственный гимн. Как только стихли последние ноты, мы сели, в том числе и Вульф. С мрачным видом вцепившись в ограждение, он примостился на двух крайних реечках сиденья.

После того как питчер-левша Ромейке, очень неплохо выступавший весь сезон, выполнил несколько пробных подач, Лью Бейкер, принимающий, отбил их в сторону второй базы. Затем спортсмен команды «Ред сокс», открывающий матч, подошел к белой черте, арбитр дал старт, и Ромейке, окинув взглядом поле, ковырнул носком землю, хитро извернулся, крутанулся и швырнул мяч, целясь во внешний угол «дома». Толпа издала короткий пронзительный рев.

Так начался мой кошмар. Мондор был нашим гостем, и всего восемнадцать часов назад я лично слопал три порции фрикаделек по-домашнему, которые он приготовил на нашей кухне. Я бы с удовольствием съел и четвертую, если бы у меня в желудке оставалось хотя бы еще немного места. Однако пытаться объяснить иностранцу, что такое «подача», а что такое «база», в самый разгар игры, особенно когда за биту взялся Асмуссен, выше моих сил.

Что же до Вульфа, то на него и вовсе не хотелось смотреть. Мой босс являл собой воплощенное страдание. И я нисколько не сомневался, что к завтрашнему дню он придумает, как свалить вину за свои мучения на меня, после чего у нас начнется очередная междоусобица.

Да, это был настоящий кошмар, но он обещал стать еще ужасней. Причем не только для одного меня.

Первая неприятность приключилась еще до начала игры, когда без всяких объяснений объявили, что на вторую базу встанет Тайни Гарт. С какой стати он, а не Ник Ферроне? Ник Ферроне, худой, долговязый, с большими ушами, попал в команду всего пять месяцев назад и за столь короткое время успел себя показать. Никто не сомневался, что его непременно объявят находкой года. А как иначе? Ведь он набрал за сезон аж четыреста двадцать семь очков! Куда он подевался? Почему вместо него выставили Гарта?

А игра? Это уж был не мой личный, а общий кошмар, несчастье всех зрителей. Во время первой подачи Кон Прентисс, защитник «Джайантс», стоявший между второй и третьей базой, прозевал простейший мяч. А две минуты спустя Лью Бейкер, пытаясь перехитрить противника, послал мяч так далеко, что тот прошел футах в шести над головой Гарта и улетел в дальнюю часть поля. Пока «Джайантс» везло, и «Ред сокс» заработали только право бежать до базы.

Во время второго раунда центральный принимающий Нэт Нейл допустил нелепую, детскую ошибку, силясь отбить явно неудачную подачу, после чего порывался бежать сразу на все четыре стороны. Вскоре после этого Прентисс взял мяч и, скакнув, бросил его так, что тот шлепнулся прямо в грязь в трех шагах слева от третьей базы. К тому моменту, как судья удалил с поля трех игроков «Джайантс», команда Бостона заработала право на еще две пробежки до базы.

Когда же во время второй подачи пришел черед «Джайантс» браться за биту, трибуны встретили игроков громким свистом и насмешками.

В этот момент в нашем секторе произошло одно примечательное событие. По проходу, задев мой локоть, пробежал человек. Он остановился у передней ложи, в которой расположилось шестеро зрителей. Среди них был мэр Нью-Йорка и доставший нам билеты на матч нефтяной магнат Эмиль Чизхольм. Выглядел нефтяник совершенно безрадостно. Человек что-то прошептал ему на ухо, после чего Чизхольм обменялся парой слов с мэром и другим сидевшим в ложе лицом, встал, вышел в проход и, перемахивая через две ступеньки, побежал вверх по лестнице. Вслед за ним летел посланец и неслись едкие замечания узнавших Эмиля болельщиков. Когда я вновь перевел глаза на поле, то увидел, как защитник «Джайантс» Кон Прентисс, стоявший между второй и третьей базами, попытался поймать мяч и разминулся с ним почти на милю.

Какой смысл подробно рассказывать об этом безобразии? Как я уже упоминал, в конце шестой подачи счет составлял 11: 1. Ромейке справлялся неплохо, игроки бостонской команды отбили всего три мяча, но его усилия оказались каплей в море. Джо Эстон и Нэт Нейл допустили по две ошибки, а Лью Бейкер – целых три.

Под конец шестого периода зрители разошлись не на шутку. Трибуны улюлюкали и свистели. А что же я? Мне надоело наблюдать за разворачивающейся на поле трагедией, и я стал озираться по сторонам в поисках чего-нибудь менее удручающего. Тут-то я и заметил девушку, сидевшую в ложе справа от меня.

Я принялся ее разглядывать, исподволь, не назойливо. На самом деле девушек было двое.

Одной, рыженькой, судя по комплекции, грозила опасность через пару лет раздаться вширь. Я нашел ее очень хорошенькой, но ослепительной красавицей не назвал бы.

Другая, кареглазая, со светло-каштановыми волосами, была сущее загляденье. При этом мне почудилось, что я где-то уже ее видел, но вот где – никак не мог припомнить.

Увы, вполне насладиться ее красотой мешало переполнявшее меня возмущение. Девушка радовалась. Ее глаза сверкали от восторга. По всей вероятности, эту особу более чем устраивало происходящее на поле.

Разумеется, никто не запрещает болельщикам «Ред сокс» приезжать на матчи к нам в Нью-Йорк, но я все равно возмутился, что, впрочем, не помешало мне по-прежнему ее разглядывать. Она была тем единственным за весь этот неудачный день, что не вызвало во мне неодолимого желания зажмуриться и больше не открывать глаза. Поэтому я все смотрел и смотрел на нее.

Неожиданно мне загородили обзор. Возле меня остановился мужчина, нагнулся ко мне и спросил:

– Вы Арчи Гудвин?

Я ответил утвердительно.

– А это Ниро Вульф?

Я кивнул.

– Мистер Чизхольм желает его как можно скорее видеть в клубе.

Я задумался на две секунды, решил, что незнакомца послал нам сам Всевышний, и тут же подался к боссу:

– Мистер Чизхольм приглашает нас проследовать в клуб. Он желает вас видеть. Там найдется где сесть. Пойдемте. Какой смысл досматривать игру? И так ясно, что нас наголову разгромили.

Вульф даже не рыкнул в ответ: «С какой стати?» Он вообще не стал показывать характер. Просто повернулся к Мондору, буркнул что-то, рывком поднялся и, обогнув меня, выбрался в проход. За ним последовал и Мондор. Мы двинулись к выходу. Впереди шел незнакомец, а замыкал процессию я.

Когда мы начали подниматься по ступенькам, откуда-то слева донесся крик:

– Давай, Ниро! Задай им жару!

Вот что значит слава.

Глава вторая

– Это срочно! – взвизгнул Эмиль Чизхольм. – Я сказал – срочно!

В клубной комнате так и не нашлось кресла подходящего размера, способного вместить Вульфа, однако там обнаружился просторный кожаный диван, на который он и уселся, тяжело дыша и сердито хмурясь.

Чизхольм, широкоплечий, крепко сбитый мужчина с длинным прямым носом и широким толстогубым ртом, был чуть ниже меня ростом. Ход игры настолько вывел его из себя, что он не мог ни сидеть, ни стоять, а мерил комнату шагами, бурля от возмущения.

Мондор примостился на стуле у стены на безопасном расстоянии, а я стоял у открытого окна. Неожиданно оттуда до нас донесся протяжный рев зрителей, становившийся все громче и громче.

– Да закройте же это чертово окно! – рявкнул Чизхольм.

Я подчинился.

– Я еду домой, – самым что ни на есть решительным тоном объявил Вульф. – Однако предпочту задержаться здесь, пока не разойдется толпа. Если бы вы могли изложить мне вкратце…

– Мы проиграли чемпионат! – проорал Чизхольм.

Вульф закрыл глаза, а мгновение спустя снова открыл их.

– Вы не могли бы говорить тише? – попросил он. – За сегодняшний день я устал от шума. Если проблема заключается в этом, боюсь, я вам ничем не могу помочь.

– Естественно! Тут уж ничего не поделаешь. – Чизхольм встал перед моим боссом. – Признаю, я не сдержался и должен взять себя в руки. Итак, случилось вот что. Еще до начала игры Арт заподозрил…

– Арт?

– Арт Кинни. Это наш менеджер. Естественно, он смотрел за ребятами в оба, глаз с них не спускал. Вот ему и показалось, что творится какая-то ерунда. Сначала…

– А почему он смотрел за ними в оба?

– Потому что это его работа! Он же менеджер! – До Чизхольма дошло, что он снова орет, поэтому он замолчал, стиснул зубы, сжал кулаки и только потом продолжил: – А тут еще пропал Ник Ферроне. Он был в раздевалке с остальными, надел форму. А когда пришла пора выходить на поле, словно сквозь землю провалился. Арт отправил за ним в раздевалку доктора Соффера, но док его не нашел. Пропал, и точка. Вместо него пришлось поставить на вторую базу Гарта. Понятное дело, случившееся насторожило Кинни, и он обратил внимание на кое-какие странности. На то, как выглядели ребята, как они себя вели. Все это показалось ему подозрительным. Потом…

Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вбежал незнакомый мужчина, который выкрикнул:

– Фитч попал по мячу, Нейл прошел, и Асмуссен заработал очко! Фитч на третьей базе!

Тут я его узнал, в основном по сломанному носу. Эту травму он получил еще в далекие двадцатые, когда играл защитником в «Кардинале». Это был Бики Даркин, агент «Джайантс», занимавшийся поиском новых талантов. Долгое время дела у него шли под уклон, но недавно карьера поперла в гору, поскольку именно ему удалось откопать в Арканзасе Ника Ферроне.

Чизхольм вскинул руки и замахал ими на Даркина:

– Пошел вон! Пошел к черту отсюда! – С угрожающим видом он сделал шаг вперед. – Дуй за доком! Ух ты, а вот и он! Эй, док, давайте сюда!

Даркин, попятившись, столкнулся в дверях с доктором Соффером, бессменным врачом команды «Джайантс», лысым, коротконогим, с длинным, вытянутым туловищем. На носу у врача посверкивали очки в черной оправе. Выглядел он так, словно только что у него на руках скончалось с десять самых щедрых пациентов.

– Слушайте, док, я просто в бешенстве – двух слов связать не могу, – бросил ему Чизхольм. – Это Ниро Вульф. Расскажите ему все сами.

– Вы кто? – осведомился мой босс.

Врач подошел к нему поближе и отрывисто проговорил:

– Я доктор Хортон Соффер. Четверо, а может, даже пятеро членов команды подверглись воздействию одурманивающего вещества. Сейчас они на поле, пытаются играть, но не могут. – Он замолчал с таким видом, словно вот-вот разрыдается, дважды сглотнул и продолжил: – Еще перед игрой мне показалось, что с ребятами что-то не так. Это заметил не только я, но и Кинни. А после первой подачи это стало окончательно ясно. Пропали всякие сомнения. Во время второй подачи сделалось только хуже… Я говорю про всю ту же четверку. Речь идет о Бейкере, Прентиссе, Нейле и Эстоне. И тут меня осенило. Я изложил свою догадку Кинни, и он отправил меня сюда во всем разобраться. Вы это видите? – Он ткнул пальцем в белый эмалированный электрический холодильник у стены, возле которого сидел Мондор и таращился на нас.

– Вижу, – кивнул Вульф. – И что?

– В этом холодильнике в основном хранятся бутылки с разными прохладительными напитками. Я знаю, какие у ребят привычки. Знаю их все до последней мелочи. Есть у них и одна очень важная традиция. Насколько мне известно, четверка, о которой я говорил, надев форму, берет из холодильника по бутылочке «Бибрайта» и…

– Что такое «Бибрайт»?

– Газировка. Только вместо сахара в ней в качестве подсластителя используется мед. Каждый из четверых, перед тем как выйти на поле, выпивает по бутылочке. Не всегда осушает ее, но сколько-нибудь, как правило, выпивает. Именно эта четверка находится в ужасающем состоянии – никогда раньше такого не видел. Как раз поэтому мне в голову и пришла одна мысль. Кинни в таком отчаянии, что велел мне вернуться сюда и все проверить, что я и сделал. Обычно после выхода команды на поле в клубе убирает один паренек. Но сегодня он ничего не трогал. Сами понимаете: чемпионат, решающая игра. Какой был беспорядок, такой и остался. Помимо всего прочего, на столе стояла бутылочка «Бибрайта» с остатками газировки, буквально на донышке. Пахла она как обычно, а пробовать ее на вкус я не стал: не хотел тратить понапрасну ни капли. Я отправил за мистером Чизхольмом. Когда он пришел, мы стали думать, чт́о нам делать. Он отправил на трибуну за Бики Даркином. Даркин знает Ферроне лучше других, вот мы и решили, что ему могут прийти в голову какие-нибудь дельные мысли. Я отнес бутылку с остатками «Бибрайта» в ближайшую аптеку и попросил разрешения сделать два анализа. Первый, проба Ранвеза, ничего не показал, думаю, по причине…

– Раз он ничего не показал, давайте опустим подробности, – негромко промолвил Вульф, – Рассказывайте дальше.

– Я и рассказываю, – вскинулся Соффер, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание. – На тест Ранвеза ушло полчаса. Второй анализ – по методу Эккерта – занял меньше времени. На всякий случай, для большей уверенности, я его проделал дважды. Нет никаких сомнений, что в «Бибрайте» содержался фенобарбитал натрия. Точное количество в такой спешке мне определить не удалось, однако, полагаю, в бутылке его было два грана. Может, чуть больше. Фенобарбитал достать проще простого, а уж для человека, желающего сделать крупную ставку на исход решающей игры чемпионата, это и вовсе не составит никакого труда. Кроме того…

– Сукин сын, – прошипел Чизхольм.

– Совершенно верно, – кивнул Соффер. – Один сукин сын достал фенобарбитал, а другой добавил его в бутылки, прекрасно зная, что четверка игроков непременно перед началом игры выпьет газировки. Всего и дел – отвинтить крышки, кинуть внутрь таблетки, завернуть крышки и чуть-чуть встряхнуть бутылочки. Фенобарбитал прекрасно растворяется. Нисколько не сомневаюсь, что злоумышленник сделал это сегодня после полудня. В противном случае велика была вероятность, что газировку выпьет кто-нибудь еще. Кроме того, если бы прошло слишком много времени, газировка выдохлась бы и ребята непременно обратили бы на это внимание. Значит, фенобарбитал добавил некто…

Чизхольм быстрым шагом дошел до окна, резко повернулся и выкрикнул:

– Это сделал Ферроне, черт бы его подрал! Кинул эту дрянь в бутылки и сбежал!

Тут показался Бики Даркин. Вбежав в комнату, он застыл в дверях. Даркин дрожал, и все его лицо, за исключением кривого носа, заливала мертвенная бледность.

– Ник этого не делал, – хрипло промолвил он. – Кто угодно, только не он. Мистер Чизхольм, Ник совершенно ни при чем!

– Да неужели? – со злобой в голосе спросил Чизхольм. – Да кто у тебя вообще спрашивал? Притащил нам счастье из Арканзаса! Лучшая находка года! И где он? Давай иди, найди его, приведи сюда! Уж я ему задам! Ступай ищи его! Что встал? Ты будешь его искать или нет?

– Где мне его искать?

– А я, черт подери, откуда знаю? Ты имеешь представление, куда он мог запропаститься?

– Нет.

– Ты будешь его искать или нет?

Даркин беспомощно развел руками.

– Он твой подопечный, а не мой, – зверея, прорычал Чизхольм. – Отыщи его, приведи сюда, и я предложу ему новый контракт. Всем контрактам контракт! Давай! Пошел!

Даркин скрылся, а Вульф недовольно заворчал.

– Сядьте, пожалуйста, – попросил он Чизхольма. – Когда я к вам обращаюсь, то хочу видеть вас перед глазами, а шея у меня не резиновая. Благодарю вас, сэр. Итак, вам требуются мои услуги?

– Да. Я хочу…

– Подождите, пожалуйста. Давайте уточним, правильно ли я вас понял. Четыре лучших игрока вашей команды были отравлены тем способом, который описал доктор Соффер, и не смогли играть в полную силу. В итоге вы проиграли матч, а значит, и чемпионат. Все верно?

– Да, мы проигрываем. – Взгляд Чизхольма устремился к окну, после чего снова вернулся к Вульфу. – Да что там говорить… Разумеется, мы уже проиграли.

– И вы подозреваете человека или группу лиц, сделавших крупную ставку на исход сегодняшнего матча. Сколько мог составить выигрыш?

– Если речь идет о сегодняшней игре, сколько угодно. Пятьдесят тысяч, а то и все сто. Запросто.

– Ясно. В таком случае вам нужно обратиться в полицию. Немедленно.

Чизхольм покачал головой:

– Черт подери, мне бы этого очень не хотелось. Бейсбол – потрясающая игра, в ней нет места махинациям, это самая честная из всех игр. Сегодняшняя история – наимерзейшее из всего, что случалось в истории бейсбола за последние тридцать лет. Надо действовать быстро, но при этом благоразумно и осторожно. Вы лучший частный детектив из всех, кого я знаю, и вы сейчас здесь. Бог знает, что случится, когда сюда ввалится орава полицейских. Если потом вы посчитаете нужным обратиться к ним, пожалуйста. Я не имею ничего против. Но раз уж вы здесь, беритесь за дело.

– Вы полагаете, что преступник – Ник Ферроне, – хмуро промолвил Вульф.

– Да не знаю я! – снова завопил Чизхольм. – Откуда мне знать? Ник – деревенщина, а вдобавок легкомысленный сопляк. Он пропал. Куда он делся? Почему сбежал? Это я хочу узнать в первую очередь.

Вульф кивнул с тяжелым вздохом:

– Хорошо. Как минимум, я могу предпринять кое-какие меры, а дальше поглядим. – Он показал пальцем на дверь, за которой исчезли Бики Даркин и доктор Соффер: – Там у вас кабинет?

– Да, эта дверь ведет в кабинет менеджера Кинни.

– В таком случае там должен быть телефон. Позвоните в полицейское управление, сообщите о пропаже Ника Ферроне и попросите его отыскать. Если это дело срочное, я не в силах вам помочь. Когда будете говорить с полицейскими, ведите речь только об исчезновении мистера Ферроне. Если, конечно, хотите сохранить остальное в тайне. Где раздевалка игроков?

– Вон там. – Чизхольм показал на еще одну дверь. – Сперва идет раздевалка, а за ней – душевая.

Взгляд Вульфа переместился на меня.

– Арчи, походи там и оглядись. Осмотри все помещения клуба, кроме этой комнаты. Ее можешь доверить мне.

– Обращать внимание на что-то конкретное? – уточнил я.

– Нет. У тебя острый глаз и неплохо варит голова. Используй и то и другое.

– Если надо, я могу обождать со звонком в полицию, пока вы… – начал Чизхольм.

– Нет, – оборвал его Вульф. – Через десять минут после вашего звонка на поиски мистера Ферроне бросится десять тысяч человек. И обойдется это вам всего в десять центов. Советую раскошелиться. Я и за меньшее беру куда более солидные суммы.

Чизхольм удалился, скрывшись за дверью слева от нас. За ним последовал доктор Соффер. Поскольку Вульф велел мне осмотреть все помещения, я решил двинуться в том же направлении. Миновав коридор, я оказался в другой комнате, просторной, обставленной столами и стульями, заваленной спортивным снаряжением. В углу на стуле сидел Бики Даркин, прижав ухо к тихо бубнившему радио. Док Соффер направился к нему. Чизхольм рявкнул: «Выключи это радио, к чертовой матери!» – и поспешил к столу, на котором стоял телефон.

При других обстоятельствах я бы с удовольствием тщательно осмотрел кабинет менеджера «Джайантс» Арта Кинни, но у меня имелось другое задание, да и ненужных свидетелей здесь было многовато. Я вернулся в клубную комнату и взял курс на дальнюю дверь.

Краем глаза я заметил, что Вульф стоит у раскрытого холодильника, держит в брезгливо отставленной руке бутылку «Бибрайта» и с омерзением ее разглядывает. Рядом с боссом застыл Мондор.

Закрыв за собой дверь, я оказался в длинном и широком помещении с двумя рядами шкафчиков, скамейками, табуретами и парой стульев. На шкафчиках помимо номеров имелись таблички с фамилиями игроков. Я попытался открыть три из них. Все они оказались заперты.

Отворив дверь слева, я переступил порог душевой. Здесь было прохладно, в воздухе висела сырость.

Я прошел душевую с самого ее конца, заглядывая в кабинки. Во мне тлела надежда обнаружить где-нибудь баночку из-под фенобарбитала. Увы, я не обнаружил ничего интересного и, разочарованный, вернулся в раздевалку.

Один из шкафчиков справа, примерно в середине раздевалки, если верить табличке, принадлежал Ферроне. Дверца его была заперта. У меня есть набор ключей и отмычек, позволяющий справиться практически с любым замком, вот только я не беру его с собой на бейсбольные матчи. От тех же ключей, что у меня имелись, не было никакого проку.

Решив, что в первую очередь следует заглянуть именно в этот шкафчик, я вернулся в клубную комнату, по дороге скорчив рожу Вульфу, и направился в кабинет Кинни. Чизхольм уже закончил разговаривать по телефону и теперь сидел за столом, мрачно уставившись в пол. Бики Даркин и доктор Соффер расположились у радио, буквально приникнув к нему. И неудивительно, работало оно на пределе слышимости.

– У вас есть ключи от шкафчика Ферроне? – спросил я Чизхольма.

– Что? – раздраженно переспросил он, вздернув голову.

– Мне нужен ключ от шкафчика Ферроне.

– У меня его нет. Думаю, он есть у Кинни, но я не знаю, где тот его держит.

– Пятнадцать – два, – сообщил нам Даркин. Впрочем, возможно, он разговаривал сам с собой. – «Джайантс» на девятой базе. У нас уже два промаха по мячу. У Гарта возврат на домашнюю базу. Все…

– Заткнись! – обрушился на него Чизхольм.

Поскольку Кинни так и так скоро должен был к нам присоединиться, а в первую очередь мне хотелось заглянуть в шкафчик Ферроне, я решил обождать менеджера «Джайантс» прямо здесь.

Однако сидеть сложа руки я не мог, ведь на меня сверкал глазами клиент. Требовалось имитировать бурную деятельность. Поэтому я прогулялся по комнате, окинул ее взглядом, после чего подошел к канцелярским шкафам и принялся их изучать.

Затем я открыл дверь, увидел коридор, ведущий к устремленной вниз лестнице, попятился и затворил дверь. Снова обвел комнату взглядом, подошел к другой двери, напротив, и открыл ее.

Я не испытывал и тени сомнения, что и за ней не скрывается ничего интересного, поэтому вполне допускаю, что вздрогнул или издал удивленный возглас. Потому что увидел труп. Впрочем, на меня все равно не обратили внимания. Постояв на пороге секунды три, я переступил через порог и присел на корточки, чтобы получить ответ на главный вопрос.

Я встал и, попятившись, крикнул Софферу:

– Взгляните-ка сюда, док. Кажется, он мертв. Проверьте сами и, если я прав, присмотрите за телом.

Врач ахнул, несколько мгновений молча таращился на меня и наконец бросился к двери, возле которой я стоял. Я твердым шагом прошествовал в клубную комнату, подошел к Вульфу и сказал:

– Я кое-что нашел. Открыл дверь в туалет и обнаружил в нем Ника Ферроне. Он лежит на полу, одетый в форму. Рядом с ним – бита. Голова проломлена. На мой взгляд, он мертв. Однако, если вам нужно мнение профессионала, можете обратиться к Софферу. Он сейчас осматривает тело.

Вульф, сидевший на кожаном диване, недовольно заворчал.

– Значит, мистер Ферроне? – раздраженно спросил он.

– Да, сэр.

– Это ты его нашел?

– Да, сэр.

Босс едва заметно пожал плечами:

– Вызывай полицию.

– Слушаюсь, сэр. Один вопрос. В любую минуту сюда войдут игроки. Полиции очень не понравится это столпотворение. Здесь же все следы затопчут. Стражи порядка решат, что мы были обязаны это предотвратить. Ну как? Плевать? Возможно, этим делом будет заниматься и не Кремер. Как нам поступить?

– Вульф! Сюда! Идите сюда! – раздался из-за дверей рев Чизхольма.

Раздраженно заворчав, босс встал.

– Мы ничем не обязаны полиции, – промолвил он. – Уважительно к ней относиться? С чего бы? Впрочем, у нас есть клиент… Думаю, что есть. Ладно, посмотрим. Ты пока здесь посиди. Задерживай всех, кто будет заходить в эту комнату, и не спускай с них глаз.

С этими словами он направился в кабинет Кинни, из которого доносился рев Чизхольма.

Открылась еще одна дверь, в западной стене, и в комнату, играя желваками, вошел центровой «Джайантс» Нэт Нейл. Глаза его метали молнии. За ним показался Лью Бейкер, принимающий. Позади них, на лестнице, слышался топот ног.

Игра закончилась. «Джайантс» проиграли.

Глава третья

Помимо отмычек я также не беру на бейсбольные матчи револьвер. И в тот день я несколько раз сильно об этом пожалел. Даже продув обычную игру, «Джайантс» вряд ли обрадовались бы, обнаружив по возвращении незнакомца, который преграждает им путь в раздевалку и заявляет, что не пустит их туда, потому что случилось ЧП. А в тот день они проиграли чемпионат и готовы были друг друга порвать на части, не говоря уже о каком-то чужаке.

Бейсболисты уже надвигались на меня, готовые пустить в ход кулаки, как вдруг появился Арт Кинни. Пробившись ко мне, менеджер потребовал объяснений. В ответ я предложил ему проследовать в свой кабинет и обо всем расспросить Чизхольма. После этого команда отступила, взяв тайм-аут на размышления. За исключением Билла Мойса, запасного принимающего.

Этот амбал весом в двести фунтов и ростом под шесть футов задержался и пришел позже других, вслед за Кинни. Выпятив грудь колесом и сжав кулаки, он попер на меня. Его ждет жена, и ему надо переодеться, поэтому либо я дам ему пройти, либо он поможет мне убраться с дороги.

«Слышь, Билл, ты покажи этому кренделю ее фотку! Тогда он тебя сразу пустит в раздевалку!» – крикнул какой-то остряк.

Мойс развернулся и кинулся на него. В амбала тут же вцепилось несколько пар рук. Его оттаскивали, но он упрямо рвался вперед. Удалось ему врезать обидчику или нет, сказать затрудняюсь. Разве что-нибудь разглядишь от двери в такой свалке? Кроме того, при упоминании о жене Мойса и ее фотографии в уме моем возникла картина иного рода.

Я вспомнил снимок, напечатанный пару месяцев назад в «Газетт». Подпись под ним гласила, что эта красотка танцовщица – невеста бейсболиста Уильяма Мойса. На нее-то, сидевшую в соседней ложе, я и пялился, когда нас вызвали к Чизхольму. Точно, это была она. Занятно, очень занятно. И не исключено, что имеет отношение к делу.

Кутерьма, которую поднял Мойс, сыграла мне на руку. На время все позабыли о моем существовании. Три-четыре игрока блокировали Мойса, а остальные окружили остряка – Кона Прентисса, защитника позиции между второй и третьей базами.

Все говорили хором, не слушая друг друга, отчего в комнате стоял оглушительный галдеж. Крепкий, жилистый Прентисс скалил зубы в неприятной усмешке.

Неожиданно Мойс резко развернулся и ломанул ко мне. На сей раз ему, скорее всего, удалось бы прорваться в раздевалку. Да, я был готов встать у него но пути, хотя сражаться с такой горой мышц мне представлялось бесполезным занятием. Что ж, хотя бы людей повеселю, подумал я, приготовившись к схватке.

Тут из коридора, ведущего в кабинет менеджера, донесся громкий голос:

– Эй! А ну всем тихо!

На пороге стоял Арт Кинни. Он был мертвенно-бледен, а жилы, перевивавшие его шею, нервно подрагивали. Все присутствующие повернулись к нему. Повисла тишина.

– Я сыт по горло, – промолвил Кинни, в голосе которого слышались истеричные нотки. – Частный детектив Ниро Вульф должен вам кое-что сказать.

Кинни скрылся в коридоре, и его место в дверном проеме занял мой босс. По комнате прошелся шепоток. Вульф обвел команду взглядом и заговорил:

– Джентльмены, вы вправе требовать объяснений, но у нас мало времени: вот-вот приедет полиция. Вы проиграли матч по вине мошенников. Четверо из вас подверглись одурманивающему воздействию вещества, добавленного в газировку, и потому не могли играть в полную силу. Подробности…

Голос Вульфа потонул в диком реве, полном возмущения и ярости.

– Джентльмены! – прогремел Вульф. – Вы меня дослушаете или нет? – Он сердито посмотрел на игроков. – Подробности вы узнаете позже. Сейчас есть дела поважнее. В одном из помещений клуба обнаружено тело вашего товарища, мистера Ника Ферроне. Он убит. Предполагается, что эти два преступления – отравление игроков и убийство – связаны между собой. И если вы не в курсе, чем оборачивается расследование убийства для каждого, кто имел несчастье оказаться вблизи места преступления, вам вскоре предстоит это узнать. Неважно, причастны вы к нему или нет. Пока вам запрещается выходить из этой комнаты. Когда приедет полиция, вам сообщат…

В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и вошел полицейский в форме, за ним – еще трое. Первый, с сержантскими нашивками, остановился и с возмущением спросил:

– Что происходит? Где он?

Бейсболисты молча уставились на стражей порядка. Сказать им было нечего.

Глава четвертая

Инспектор Хеннесси из отдела по расследованию убийств Верхнего Манхэттена, высокий, поджарый седовласый субъект с худым, костлявым лицом и юркими серыми глазами, года два назад пригрозил Вульф искупать его в реке Гарлем, если тот еще раз вмешается в расследование убийства на подведомственной инспектору территории.

Но это было давно, а сейчас – шел уже десятый час вечера – Хеннесси, который быстрее ветра пронесся по комнате, даже не удостоил взглядом моего патрона, сидевшего на кожаном диване с бутылкой пива в одной руке и сэндвичем с ветчиной в другой. Инспектор был слишком занят.

В кабинете менеджера вместе с Чизхольмом и остальными работниками клуба заседал комиссар полиции. В раздевалке окружной прокурор с помощником и следственной бригадой убойного отдела по третьему, а то и четвертому разу допрашивали игроков. Кроме того, в клубе крутилось еще несколько десятков копов – и это при том, что и фотографы, и эксперты уже закончили работу и уехали.

Я находился на особом положении. Во-первых, труп был обнаружен именно мной, а, во-вторых, ни для кого не составляло тайны, что я работаю на Вульфа.

Вообще говоря, мой босс как будто не собирался расследовать убийство. Чизхольм поручил ему выяснить, кто отравил игроков, причем еще до обнаружения тела. Тем не менее никто не мешал мне заниматься сбором сведений, которые я потом намеревался сообщить Вульфу.

Я видел, как вскрыли шкафчик Ника Ферроне и осмотрели его содержимое, не обнаружив там ничего интересного.

Пока я торчал в кабинете у Кинни, наблюдая, как грузят на носилки тело убитого, до слуха моего донеслось, как лейтенант распорядился по телефону прошерстить всех, кто делает крупные ставки на исход матчей.

Чуть позже я ненароком прихватил со стола стопку листков с письменными показаниями свидетелей, присел и прочитал все от первого до последнего, не привлекая внимания. Когда в клуб прибыли комиссар и окружной прокурор, там одновременно работало восемь-девять следователей, допрашивавших свидетелей, а Хеннесси прикладывал чудовищные усилия, чтобы скоординировать действия своих подчиненных.

Я собрал для Вульфа всю информацию, какую только мог. Как выяснилось, злоумышленник проломил голову Ферроне отнюдь не рядовой битой, а ценным, чуть ли не музейным экспонатом. Много лет назад этой самой битой один из легендарных игроков «Джайантс» отбил решающую подачу, благодаря чему получил право пробежки до домашней базы и в результате выиграл чемпионат. Бита висела на настенном стенде в кабинете менеджера, откуда и взял ее убийца. Четких отпечатков пальцев на ней не осталось.

После выхода игроков на поле в холодильнике оставалось восемь бутылок «Бибрайта». Анализ показал, что две из них, стоявшие в первом ряду, сдобрены снотворным, а остальные шесть – нет. Проверили и другие напитки в холодильнике, но и там фенобарбитала не нашли. О том, что Бейкер, Прентисс, Нейл и Эстон любят «Бибрайт» и всегда пропускают по бутылочке перед игрой, знали буквально все. Отпечатков пальцев на бутылках не нашли. Флакон из-под таблеток обнаружить не удалось.

Ситуация складывалась безрадостная.

Взять, например, мальчика на побегушках, Джимми Барра. Обычно, не застав его на месте, игроки оставляли в коробке расписки за взятое имущество. Не случилось Джимми и в этот раз. Кто-то раздобыл ему билет на матч, и мальчишка умчался на трибуну, пока б́ольшая часть игроков еще переодевалась перед игрой. Услышав об этом, сержант воспрянул духом. Кто удалил Джимми из клуба? Кто достал ему билет? Увы, этим добрым человеком оказался менеджер Арт Кинни.

В районе восьми вечера полицейские махнули на все рукой. Двадцати членам клуба «Джайантс», включая тренеров и ассистентов, было разрешено переодеться под неусыпным надзором стражей порядка. После этого всех распустили по домам, велев оставаться на связи.

По всей вероятности, ни один из них не был причастен к преступлению. Пока вырисовывалась следующая картина. Ферроне приехал в клуб где-то в начале первого и надел форму. Это видели с десяток игроков, находившихся в тот момент в раздевалке. Он присутствовал на летучке, которую Кинни устроил у себя в кабинете перед игрой. Никто не помнил, как Ник куда-то ушел после нее. Исчезновение Ферроне обнаружилось, только когда команда вышла на поле и расселась на скамейках в своем секторе перед началом игры.

Полицейские сочли, что Ферроне не могли проломить голову в кабинете Кинни, когда в клубной комнате, всего в нескольких футах от него, сидела команда. Это очищало от подозрений всех игроков, вышедших на поле и остававшихся там весь матч.

Когда полицейские разрешили игрокам покинуть клуб, с ними ушел и Пьер Мондор, жестоко поплатившийся за свое желание посмотреть бейсбол. Повезло ему, нечего сказать.

Как я уже сказал, в десятом часу по клубной комнате ветром пронесся Хеннесси, направлявшийся из раздевалки в кабинет Кинни. Мы с Вульфом сидели на кожаном диване, но инспектор не удостоил нас и взглядом. Он скрылся за дверью, но вскоре вернулся. Встав на пороге, он обратился к моему боссу:

– Вульф, зайдите-ка сюда.

– Я ем, – бесстрастным голосом ответил Вульф.

– Комиссар желает вас видеть.

– Он ест? – Не дожидаясь ответа, Вульф повернул голову и проревел: – Мистер Скиннер, я ужинаю!

Я счел, что босс поступает невежливо, ехидничая по поводу пива и сэндвичей, которые распорядился принести Чизхольм. Хеннесси, похоже, был со мной согласен и даже начал какую-то фразу, но так ее и недоговорил. Позади него показался комиссар Скиннер. Хеннесси отодвинулся в сторону, и Скиннер вошел в комнату. За ним появился Чизхольм. Оба подошли к дивану, и комиссар спросил:

– Ужинаете, значит?

– Да, сэр. – Вульф взял еще один сэндвич. – Сами видите.

– Обычно вы ужинаете иначе.

Вульф недовольно заворчал и впился зубами в сэндвич.

– Игроков отпустили, – дружелюбным тоном продолжил Скиннер, – но та четверка – Бейкер, Прентисс, Нейл и Эстон – все еще здесь. Когда инспектор Хеннесси спросил, чт́о они здесь делают, игроки ответили, что им велел задержаться мистер Чизхольм. Сам же мистер Чизхольм сказал, что выполнил вашу просьбу. Насколько он понял, вы желаете побеседовать с ними, после того как отсюда уедет следственная бригада. Это так?

Вульф кивнул:

– Мне показалось, я все объяснил яснее ясного.

– М-м… – протянул комиссар, задумчиво глядя на Вульфа. – Видите ли, какое дело… Я вас достаточно хорошо знаю. Вряд ли торчать здесь полночи и допрашивать игроков – предел ваших мечтаний. Кроме того, по просьбе мистера Чизхольма мы уже позволили вам побеседовать не только с этой четверкой, но и с некоторыми другими игроками. Вы что-то замышляете. Эти четверо бейсболистов пострадали от воздействия снотворного. Однако они вышли на поле с другими членами команды, а значит, здесь их не было. Поэтому мы думаем, что ни один из них не может являться убийцей Ферроне. А что думаете вы?

– Пока ничего, – ответил Вульф, проглотив последний тщательно прожеванный кусочек сэндвича.

Хеннесси глухо зарычал. У него на скулах заходили желваки.

– Я вам не верю, – промолвил Скиннер все так же дружелюбно, но было ясно, что это дружелюбие дается ему с большим трудом. – Вы что-то замышляете, – с настойчивостью в голосе повторил он. – Скажите, зачем вам понадобились эти четверо игроков?

– Нет, сэр, – покачал головой Вульф.

Хеннесси шагнул к моему боссу:

– Слушайте, вы находитесь на подведомственной мне территории. Моя фамилия Хеннесси. Не смейте превращать расследование убийства в салонную игру!

Вульф в деланном удивлении поднял брови:

– Расследование убийства? Меня оно совершенно не интересует. Мистер Чизхольм меня нанял для того, чтобы я выяснил, кто одурманил игроков. Вполне допускаю, что эти два преступления связаны между собой, но расследование убийства – ваша работа. Кроме того, вовсе не обязательно, что преступления связаны. Насколько я понимаю, бейсболист по фамилии Мойс сейчас беседует с окружным прокурором. – Вульф ткнул пальцем в сторону раздевалки. – Вам удалось выяснить, что за последний месяц он дважды кидался с кулаками на мистера Ферроне, который весьма неосмотрительно проявлял интерес к супруге Мойса. Тот задержался в клубе и присоединился к команде на поле через три-четыре минуты, как раз перед тем, как обнаружилась пропажа Ферроне. Эти сведения, мистер Хеннесси, могут очень вам помочь в ходе расследования убийства, но для меня они совершенно бесполезны. Мне, напоминаю, нужно отыскать злоумышленника, добавившего фенобарбитал в бутылки с газировкой. Мистеру Мойсу уже предъявлено обвинение?

– Нет, – коротко ответил Хеннесси. – Так, значит, убийство вас не интересует?

– Я не собираюсь заниматься его расследованием. Это не моя работа, мне за нее не платят. Однако, если хотите услышать мнение профессионала, скажу, что, на мой взгляд, вы слишком поспешно вцепились в одну версию, отказавшись от всех остальных.

– Мы не от чего не отказывались.

– Вы одним махом выпустили отсюда двадцать человек, задержав Мойса по указанным мной причинам. Вы также задержали доктора Соффера. Думаю, потому, что, когда хватились Ферроне, за ним в клуб отправился Соффер. Врач мог застать Ферроне здесь живым и убить. Кроме того, вы пока решили не отпускать мистера Даркина, который имел возможность остаться в клубе наедине с Ферроне. Даркин утверждает, что ушел из клуба незадолго до выхода команды на поле и сразу же направился к своему месту на трибуне, где и оставался. Вам удалось подтвердить или опровергнуть его слова?

– Нет.

– Таким образом, вы считаете его одним из подозреваемых?

– Да.

– А почему вы не отпускаете мистера Чизхольма? По той же причине?

Чизхольм крякнул, а Скиннер и Хеннесси уставились на моего работодателя.

– Мистера Чизхольма мы не задерживаем, – промолвил комиссар.

– И напрасно. Надо быть последовательными, – заявил Вульф. – Сегодня днем, когда мы добрались до своего сектора – нам удалось достать билеты только на переднем крае, – я обратил внимание, что мэр и его сопровождающие уже находятся у себя в ложе, а вот мистер Чизхольм отсутствует. Он пришел только через несколько минут. Сказал, что когда около часа дня явился на стадион с компанией, в которую входил и мэр, то попросил помощника проводить их до мест, а сам направился в клуб обменяться парой слов с командой. По его словам, он долго пробирался через толпу, потом махнул на свою затею рукой, сходил в уборную, после чего присоединился к остальным на трибуне. Вы задержали не имеющих алиби людей, у которых была возможность совершить преступление. Но такая возможность была и у мистера Чизхольма.

Все трое мужчин крайне нелестно отозвались о предположении Вульфа, между тем как он поднес бутылку к губам, запрокинул голову и принялся глотать пиво. Вообще-то вместе с пивом принесли и бумажные стаканчики, но босс их терпеть не мог.

Отставив пустую бутылку в сторону, Вульф мягко произнес:

– Я просто поделился с вами своим профессиональным мнением об убийстве. Что же касается моей непосредственной задачи – выявить злоумышленника, отравившего игроков, – то я даже толком еще не взялся за дело. Да и как я мог за него взяться посреди такого балагана, черт бы его подрал? Здесь топчется целая армия. Да, мне позволили присесть и кое с кем поговорить, но при мне в затылок дышала целая орава ваших подчиненных. Один из них даже жевал резинку! – Вульф возмущенно фыркнул. – Как можно расследовать убийство и жевать жвачку?

– Мы его уволим, – сухо произнес Хеннесси. – Комиссар спросил вас, что вы затеваете, задержав здесь эту четверку.

– Почему четверку? – удивился Вульф. – Я сказал мистеру Чизхольму, что мне также надо пообщаться с доктором Соффером, мистером Кинни, мистером Даркином и, разумеется, с ним самим. Я не устраиваю салонных игр. Частный сыск – мое ремесло. Я зарабатываю им на жизнь. Я взялся за работу, и мне нужна помощь этих людей. Ну а вам досталось чуть ли не самое сенсационное дело за всю вашу карьеру, а вы, вместо того чтобы им заниматься, болтаете со мной. Мне кажется, я знаю почему. Вы подозреваете, что я задумал какую-то хитрость. Угадал?

– Да, черт подери, угадали.

– Ну да, – кивнул Вульф.

– Вы и вправду что-то затеяли?

– Ну, разумеется. – Неожиданно Вульф пришел в раздражение. – Я что, зря сидел пять часов посреди кромешного ада, который вы тут устроили? У вас на руках те же факты, что и у меня, плюс масса других, мне неизвестных. У меня один-единственный помощник, а у вас под началом десять, а то и двадцать тысяч человек. Что, разве не так? Меня удивила одна маленькая деталь, которую вы, по всей вероятности, оставили без внимания. И я, будучи в столь жалком и столь отчаянном положении, решил вцепиться в нее и копнуть поглубже. Для этого мне требуется помощь, за которой я обратился к мистеру Чизхольму и…

– Мы тоже будем рады вам помочь, – перебил его Скиннер. – Какая именно деталь привлекла ваше внимание? И в каком направлении вы собираетесь копать?

– Ну нет, сэр. – Вульф был неумолим. – Эта деталь – единственный, ничтожно малый шанс отработать гонорар. Я намереваюсь…

– Возможно, мы даже не знаем об этой детали.

– Еще как знаете! В ходе нашего разговора я достаточно ясно дал вам понять, что не скажу, о какой детали идет речь. Поступи я иначе, вы все безнадежно испортите. Речь идет о деле весьма деликатного свойства. Есть у меня задумка, которую я хочу опробовать. Я, в отличие от вас, не расследую убийство. Мое дело не такое срочное, как ваше, однако у меня есть обязательства перед клиентом. Мне не нужно искать серьезный мотив, способный толкнуть человека на убийство. Мне достаточно выяснить, чт́о заставило злоумышленника добавить фенобарбитал в газировку. Речь идет о куда менее тяжком преступлении. Итак, что это было? Тысяча долларов? Двадцать тысяч? Все сводится к доле в выигрыше со ставки на исход чемпионата, с которой не надо платить налогов. Да, из-за подоходного налога криминальное ремесло становится все привлекательней. Как добавили снотворное в газировку? Рано утром, пока здесь никого не было, сюда мог проникнуть кто угодно. Злоумышленник подмешал фенобарбитал в бутылки и поставил их в холодильник, заработав целое состояние. Мистер Хеннесси, вы выпустили двадцать человек. Вы можете со стопроцентной уверенностью назвать хотя бы одного, который не мог этого совершить?

– Я могу сказать, что, на мой взгляд, ни один из них не убивал Ферроне. – Инспектор сердито посмотрел на моего босса.

– Все это прекрасно, но убийство меня не интересует. Расследование этого преступления – ваша забота. – Вульф повернул руку ладонью вверх. – Видите, почему я вынужден пойти на жалкую хитрость. Это единственная возможность избежать трудоемкого и, вероятно, бесплодного…

Он не договорил. На пороге раздевалки показался еще один человек – окружной прокурор Мегалэч. Он держался властно, как и полицейское начальство, и был лыс как коленка. Подойдя к Скиннеру и Хеннесси, он сказал, что хочет с ними поговорить, взял обоих под руки и увел их в кабинет Кинни. Чизхольм развернулся и последовал за ними, хотя его никто и не звал.

Вульф взял сэндвич и откусил от него большой кусок. Я встал, стряхнул крошки, одернул брюки и посмотрел на босса с высоты своего роста:

– А что это за деталь, о которой вы говорили? Она действительно такая существенная?

– Не особенно, – ответил он, дожевав и проглотив кусок. – Впрочем, выбора у нас нет. Так что придется выяснить, стоит ли она чего-нибудь или нет. Слугам закона вообще похвастаться нечем. В противном случае… Да ты и сам их слышал.

– Ага. Вы сказали, что им известно то же, что и нам. Это правда или вы солгали? О какой детали идет речь? Вы имеете в виду то, что я рассказал вам о миссис Мойс? Вы хотите копать в этом направлении?

– Нет.

– Не исключено, что она все еще где-то поблизости, ждет мужа. Кто знает, быть может, мне удастся добыть что-нибудь еще кроме вашей детали? Ну как? Даете добро?

Шеф, пробурчал что-то невнятное. Я принял это за знак согласия и двинулся прочь. В коридоре, ведущем к выходу, дежурил полицейский в форме.

– Мистер Вульф захотел пикулей, – сообщил я ему. – Мне нужно получить особое разрешение на вход и выход?

– Вам? Нет, конечно, – процедил сквозь зубы полицейский. – Валяйте проходите.

– Ага, большое спасибо, – бросил я, минуя его.

Глава пятая

На самом деле удивляться было глупо, и тем не менее увиденное меня поразило. Конечно, я мог догадаться, что новость об отравлении игроков «Джайнтс», приведшем к проигрышу в матче и чемпионате, и убийстве Ника Ферроне, находки года, соберет у клуба толпу небывалых размеров. Полицейские дежурили у основания лестницы, и целый полк их стоял снаружи в оцеплении.

Пока я объяснял сержанту, что еще вернусь, ко мне рванулись трое доведенных до отчаяния журналистов. Одного из них я даже узнал. Все они желали знать правду, только правду и ничего, кроме правды. Пришлось нагрубить. Меня не раз донимали газетчики, но никогда прежде они не проявляли такой неумной настырности. Поняв, что так просто от них не отделаешься, я прошел за оцепление и нырнул в толпу.

Дело представлялось безнадежным. С западной стороны Восьмой авеню были припаркованы только полицейские машины. Я выбрался из толпы и прошел два квартала на юг.

Сидя в клубе, я не терял времени даром. Помимо всего прочего я расспросил двух игроков «Джайантс» и потому знал, что должен отыскать голубой «кертис»-седан. Шанс, что он все еще здесь, был невелик, но попытка не пытка.

Я перешел авеню и направился на стоянку. Два полицейских в конце оцепления внимательно на меня посмотрели, но, поскольку стоянка их не интересовала, даже не попытались остановить.

В блеклом свете я разглядел три машины, припаркованные в северной оконечности стоянки, а подойдя поближе, убедился, что одна из них – «кертис»-седан. Я приблизился еще и удостоверился, что он голубого цвета.

Встав вплотную перед ним, я увидел на передних сиденьях двух девушек, взиравших на меня сквозь лобовое стекло. Одна из них была той самой красоткой, на которую я пялился во время матча. Внутри автомобиля играло радио. Я открыл дверцу, распахнул ее настежь и поздоровался.

– Вы кто? – спросила красотка.

– Меня зовут Арчи Гудвин. Если вы миссис Мойс, я даже предъявлю вам свои документы.

– Что вам надо?

– Если вы не миссис Мойс, то ничего.

– А что, если я миссис Мойс?

Приятное впечатление, которое она произвела на меня во время матча, быстро улетучивалось. Нет, за эти несколько часов она, разумеется, не подурнела, но выражение ее лица было неприязненным и кислым, а в голосе слышалась враждебность. Я достал футляр с удостоверением:

– Если это так, то вот мои документы.

Она даже не посмотрела на мою лицензию частного детектива.

– Ладно, ваша фамилия Гудман. Что дальше?

– Не Гудман. Меня зовут Арчи Гудвин. Я работаю на Ниро Вульфа, который сейчас сидит в клубе «Джайантс». Я сам только что оттуда. Может, вырубите радио?

– Я бы лучше вырубила вас, – со злобой произнесла она.

Ее спутница, рыженькая девушка, сидевшая рядом с ней на трибуне, протянула руку к регулятору громкости, и радио смолкло.

– Слушай, Лайла, – с жаром произнесла рыженькая, – ты ведешь себя как дура. Пригласи его в машину. Может, он приличный человек. Может, его послал Билл.

– Ты слышала, чт́о сказал нам Уолт? – резко бросила ей Лайла. – Ниро Вульф помогает в клубе копам. – Она повернулась ко мне: – Вас послал мой муж? Докажите!

Согнув ногу в колене, я ненавязчиво поставил ее на подножку:

– Вот потому-то отчасти мистер Вульф и не выносит женщин. Все дело в вашем образе мышления. Я вовсе не утверждал, будто послан вашим мужем. Он этого не делал. Не смог бы, даже если захотел. Последний час его допрашивает в раздевалке целая свора ищеек из убойного отдела. Он и сейчас там. Меня послал мистер Вульф. Однако в каком-то смысле меня привела сюда проблема личного характера, и помочь с ней можете только вы.

– Ваша проблема – вы ее и решайте, а ко мне не лезьте.

– Как скажете. Но на вашем месте я бы сперва послушал. Вплоть до настоящего момента у полицейских имелся лишь один серьезный повод уделять вашему мужу такое пристальное внимание. Команда вышла из клуба на поле и направилась в свой сектор. За исключением одного игрока, который задержался и присоединился к остальным позже. Это был Билл Мойс. Так говорят все, да и Билл этого не отрицает. Полицейские решили, что он мог увидеть или услышать нечто такое, что заставило его заподозрить Ника Ферроне в преступлении. Кстати, вы знаете, что это Ник подсыпал снотворное в газировку, которую пили игроки? «Бибрайт» называется.

– Да, Уолт Гойделл мне уже рассказал.

– Так вот, Билл мог задержаться, чтобы объясниться с Ником начистоту. Тот осерчал, Билл схватился за бейсбольную биту, ну и понеслось… Это версия полицейских. Вот почему они так вцепились в Билла. Однако у меня есть причина полагать, что полицейские ошибаются. О своей догадке я не сказал никому – только Ниро Вульфу. Мистер Вульф склонен с ней согласиться, но решил пока ничего не говорить полицейским. Дело в том, что Чизхольм захотел воспользоваться услугами моего босса, и мистер Вульф рассчитывает на щедрый гонорар. Так вот, моя версия заключается в том, что если Билл и прикончил Ферроне… Подчеркиваю – если… Так вот, если он это и сделал, то не потому, что увидел, как Ферроне добавляет лекарство в лимонад. Нет, все как раз наоборот. Это Ферроне застал Билла за таким занятием, захотел всем об этом рассказать, и Билл его прикончил.

Красавица выпучила на меня глаза:

– Да как у вас хватило наглости… – У нее просто не было слов. – Ах ты грязный…

– Не торопитесь, я еще не закончил. Сегодня днем я был на матче. Сидел на одной из трибун. Когда дело дошло до шестой подачи, я был уже сыт происходящим на поле по горло и стал поглядывать по сторонам, желая хоть как-нибудь отвлечься от игры. И тут я увидел чертовски привлекательную девушку. Я пригляделся к ней повнимательнее. У меня возникло ощущение, что я ее уже где-то видел, вот только никак не мог вспомнить где. Счет был одиннадцать – один, «Джайантс» проигрывали вчистую. И хорошенькая мордашка оказалась именно тем, в чем я нуждался. Одна беда: красотка радовалась. Эту радость выдавали глаза, и выражение лица, и жесты. Она пришла в восторг от того, что творилось на поле. Это мне не понравилось, но я все равно на нее глядел.

Миссис Мойс попыталась что-то сказать, но я ей не позволил, чуть повысив голос:

– Имейте терпение и дайте мне закончить. Чуть позже, после матча, Билл Мойс сказал, что его ждет жена. И какой-то остряк предложил ему показать мне фотографию супруги. И тут у меня словно что-то щелкнуло в голове. Я вспомнил, что видел фотографию суженой Мойса в «Газетт». Как раз ее я и приметил на трибуне. Чуть позже, когда представилась возможность расспросить кое-кого из игроков, я узнал, что она, как правило, приезжает на матчи в голубом «кертисе» Билла и ждет муженька. Мне показалось очень занятным, что жена игрока «Джайантс» радовалась, когда команда супруга проигрывала решающий матч чемпионата. Вульф со мной согласился, но отпустить меня не мог: я был ему нужен в клубе. Наконец он послал меня узнать, где вы. Все еще ждете или уже уехали домой. И вот я перед вами. Как раз об этой нашей общей проблеме я и хотел с вами поговорить. Почему вы так радовались проигрышу «Джайантс»?

– Я не радовалась.

– Нелепость какая, – фыркнула рыженькая.

– Протест отклонен, – покачал я головой. – Так не пойдет. Мистер Вульф знает, что я разбираюсь в девушках. Если я говорю, что девушка миленькая или дурнушка, умница или глупышка, грустная или веселая, то для Вульфа так оно и есть. В этом деле он целиком и полностью полагается на меня. Если я сейчас вернусь в клуб и скажу своему боссу, что вы все отрицаете, ему не останется ничего другого, кроме как выложить все в полиции. И тогда дело примет для вас печальный оборот. Они решат, что вы желали «Джайантс» проигрыша, потому как знали о планах Билла. Естественно, у следователей тут же появится новая версия, согласно которой Ферроне увидел, как Билл добавляет снотворное в лимонад, и тот его прикончил. Они снова возьмутся за Билла, а если они…

– Перестаньте! – хрипло выкрикнула она. – Перестаньте, ради бога!

– Я просто хотел сказать, что если они…

Тут вмешалась рыженькая. Она навалилась на руль и, повернувшись ко мне, вздернула подбородок.

– Вы что, совсем тупой? – сердито спросила она.

– Если это риторический вопрос…

Рыженькая презрительно фыркнула:

– А еще говорит, что разбирается в девушках! А в женах бейсболистов вы разбираетесь? Я вот замужем за бейсболистом! Меня зовут Элен Гойделл, я жена Уолта. Да, сегодня днем во время матча мне очень хотелось врезать Лайле за то, что она злорадствовала! У меня так и чесались руки, хотя я ее люблю! Но я, в отличие от вас, не тупица! Она замужем не за командой, а за Биллом! Лью Бейкер заработал двести тридцать два очка за последние шесть матчей серии, а тут допустил две ошибки и прощелкал три базы, но его все равно не поменяли на Билла. Все эти шесть матчей Лайла сидела и молилась, чтобы Биллу дали шанс, хотя бы один, но нет! Какое ей дело до исхода матча и чемпионата? Ей хотелось, чтобы на поле выпустили Билла, причем надолго, а не на один раз. Вы же сами видели, чт́о сегодня днем творил на поле Бейкер. Хорошо, допустим, его опоили снотворным, но ведь Лайла этого не знала. Да что вы понимаете в девушках?! Кретин!

В ее глазах полыхал огонь. Я не стал обижаться на оскорбления.

– Я всегда рад узнать что-то новое, – сказал я примирительным тоном. – Она права, миссис Мойс?

– Да.

– Значит, в главном я тоже прав? Вы радовались, видя, как «Джайантс» проигрывают?

– Я лишь сказала, что она права.

– Ну да. Вот только проблема никуда не делась. Если я приму вашу версию, пойду и доложу ее Вульфу, он ее тоже примет. Он полагает, что я разбираюсь в девушках, вне зависимости от того, чт́о думаете на этот счет вы. Таким образом, я беру на себя определенную ответственность. А что, если вы куда ловчее и хитрее, чем я думаю? Вашего мужа подозревают в убийстве. С ним до сих пор работают следователи. А что, если он виновен и полицейским под силу выжать из вас информацию, которая поможет поймать его на крючок? Само собой, рано или поздно они все равно до вас доберутся и тогда либо выжмут из вас нужные сведения, либо нет. А что, если выжмут? Как в таком случае буду выглядеть я? Вот в чем моя проблема. Какие-нибудь предложения на этот счет есть?

У Лайлы предложений не имелось. Она даже не смотрела в мою сторону, а сидела понурив голову и разглядывая сцепленные в замок руки.

– Вот теперь вы ведете себя почти как приличный человек, – промолвила Элен Гойделл.

– Это впечатление обманчиво, – признался я. – Иногда я веду себя прилично, а иногда нет. Если я решу, что у нее есть сведения, которые могут оказаться полезными мистеру Вульфу, то не остановлюсь ни перед чем. Коли понадобится, даже за волосы буду таскать. Однако в данный момент мне кажется, что она ничего не знает. Я считаю, что она чиста, невинна и добродетельна. Ее супруг – совсем другое дело. Надеюсь ради нее, что он как-нибудь сумеет выкрутиться, но ставки на это я принимать не готов. Вроде он пришелся полицейским по душе, а я в них разбираюсь не хуже, чем в девушках. – Я убрал ботинок с подножки. – Ну ладно, пока.

Я развернулся и двинулся прочь.

– Секундочку! – послышался голос Лайлы.

Оглянувшись, я увидел, что она подняла голову и смотрит на меня.

– Вы не врете? – спросила она.

– Насчет чего?

– Вы скажете Вульфу, что довольны мной?

– Ну… Доволен – понятие растяжимое. Я скажу, что вы – вернее, миссис Гойделл – объяснили, чему вы радовались во время матча, и меня это объяснение удовлетворило.

– Но вы ведь можете и соврать?

– Не только могу, но и нередко вру, только не сейчас.

– Ударим по рукам? – предложила она, внимательно на меня посмотрев.

Я протянул ей руку. У нее были холодные пальцы и крепкая хватка. Через четыре секунды температура наших ладоней сравнялась. Наконец она высвободила руку.

– Может, расскажете мне, что там с Биллом? – попросила она. – Неужели полицейские считают, что он убил Ника Ферроне?

– Они этого не исключают.

– Я уверена, что он никого не убивал.

– Это делает вам честь. Но вас в клубе не было, и потому вы лишены права голоса.

Она кивнула. Характер у дамочки оказался твердый, но при этом она не была лишена практичности.

– Его арестуют? Ему что, и правда предъявят обвинение в убийстве?

– Сложно сказать. Вполне возможно, что это решается прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем. Полицейские понимают: весь город ждет, чтобы они хоть кого-нибудь отправили за решетку. Билл – главный подозреваемый.

– В таком случае мне надо что-то делать. Как бы я хотела узнать, чт́о он им рассказал. Вы не слышали?

– Он утверждает, что ему ничего не известно об убийстве. Насчет остального я не в курсе. Билл говорит, что задержался в клубе, потому что пошел в раздевалку переодеть кроссовки.

– Я не про то. – Она покачала головой. – Я хотела бы знать, сказал ли он им про… – Красавица замолчала. – Нет. Не верю. Я знаю, он бы не стал этого говорить. Мы с ним кое-что знаем… Про человека, который был заинтересован в определенном исходе матча. Только Билл этого не скажет. Из-за меня. Мне надо кое с кем повидаться. Составите мне компанию?

– С кем это вы собрались встретиться?

– Расскажу по дороге. Ну как, едете?

– Куда?

– В район Пятидесятых улиц и Восьмой авеню.

– Господи, Лайла, ты хоть соображаешь, чт́о говоришь? – выпалила Элен Гойделл.

Не знаю, ответила ей Лайла или нет. Я как раз в этот момент огибал машину. Не мешкая ни секунды, я принял ее предложение. Наконец хоть какая-то зацепка. Конечно, я поступал немного своевольно и даже опрометчиво, решив уехать с девицами и оставив Вульфа наедине с невкусными сэндвичами, теплым пивом и мелкой, жалкой деталькой, которую он предпочел ото всех утаить. Однако выбора у меня не было. Похоже, я напал на след.

Пока я подходил к двери, Элен уже успела ее открыть и теперь выбиралась наружу. Когда ее ноги коснулись земли, она повернулась и произнесла:

– Лайла, я не хочу иметь к этому ни малейшего отношения! Господь свидетель, как я жалею, что осталась с тобой, а не уехала с Уолтом!

Лайла пыталась ей что-то возразить, но Элен не пожелала ее слушать. Повернувшись к подруге спиной, она быстрым шагом направилась к воротам, ведущим на улицу. Я забрался в автомобиль и захлопнул дверь.

– Она все расскажет Уолту, – произнесла Лайла.

– Ага, – кивнул я. – А она знает, куда мы едем?

– Нет.

– Тогда поехали.

Она повернула ключ зажигания, включила заднюю передачу и начала сдавать.

– К черту таких подруг! – буркнула она, по всей видимости самой себе.

Глава шестая

В обычных обстоятельствах я бы, возможно, сказал, что она неплохо водит машину, но этот вечер выдался для девушки далеко не обычным. Когда мы резко свернули направо, на Сто пятьдесят пятую улицу, с моей стороны что-то негромко лязгнуло. Мы чуть зацепили крыло припаркованной у тротуара машины. Затем проскочили между двумя такси, оставив буквально дюймовый зазор между бортами. Вслед нам раздался возмущенный гул клаксонов.

Когда нам пришлось остановиться на светофоре, девушка повернулась ко мне и сказала:

– Это все мой дядя Дэн. Его фамилия Гейл. Прошлым вечером он заехал ко мне и попросил…

Она утопила педаль газа, и автомобиль рванул вперед. Но ей тут же пришлось ударить по тормозам: мы чуть не врезались в автомобиль, водитель которого пытался проскочить перекресток, когда уже включился красный свет. Мы едва успели с ним разминуться. Девушка снова выжала газ, и седан рывком сорвался с места.

– Поедете по Вест-Сайдской магистрали? – спросил я.

– Да, так быстрее.

– Если мы ни в кого по дороге не врежемся. Сосредоточьтесь на управлении автомобилем. С рассказом можно подождать.

Ей удалось добраться до автострады, никого при этом не задев. Перестроившись в левый ряд, она снова наддала газа. Когда мы, судя по показаниям спидометра, развили скорость пятьдесят пять миль в час, она заговорила опять:

– Если я вам все расскажу, назад дороги не будет. Так вот, он просил меня уговорить Билла помочь команде соперника. Обещал за это десять тысяч долларов. Я даже не хотела рассказывать об этом Биллу, но дядя настоял, и я сделала, как он просил. Я заранее знала, чт́о скажет на это Билл…

Ей пришлось прерваться на маневрирование. Перестраивалась она ловко. Сперва бросила машину в средний ряд, потом в правый, проехав немного, снова перестроилась в средний ряд перед коричневым кабриолетом, затем метнулась обратно в левый ряд. Теперь мы ехали впереди двух машин, из-за которых ей изначально пришлось сбросить скорость до пятидесяти миль в час.

– Слушайте, – сказал я, – если вам повезет, вы таким образом выиграете максимум две минуты. А если не повезет и нас остановит полиция, мы потеряем десять минут, пока нам будут выписывать штрафной талон. Ведете машину – ведите ее, но не пытайтесь одновременно разговаривать.

Она не сочла нужным со мною спорить, но и скорость сбрасывать не стала. Я повернулся и принялся смотреть в заднее окно. Так и просидел до Пятьдесят седьмой улицы. Мы свернули на булыжный съезд с магистрали, проскочив квартал, двинулись налево, на Пятьдесят шестую улицу, а Одиннадцатую авеню пролетели не останавливаясь на зеленый свет. Немного не доехав до Десятой авеню, метнулись к тротуару и остановились. Лайла взялась за ручной тормоз и резко его дернула.

– Теперь готов вас выслушать, – объявил я. – Продолжайте. Итак, ваш дядя Дэн делает ставки?

– Нет. – Она повернулась ко мне. – Я вся дрожу. Посмотрите, как у меня трясутся руки. Я его боюсь.

– Чем он занимается?

– Он держит аптеку. Она ему принадлежит. Именно туда мы и направляемся, чтобы с ним повидаться. Я знаю, чт́о думает Элен. Она считает, я все должна была рассказать, но я не могла. Отец с матерью умерли, когда я была еще маленькой, а дядя Дэн был ко мне по-своему добр – насколько мог. Если бы не он, меня бы отправили в приют. Естественно, прошлым вечером Билл хотел все выложить Арту Кинни, но не стал этого делать из-за меня. По той же причине он ничего не скажет и полицейским.

– Может, и скажет.

– Я знаю Билла, – покачала она головой. – Раз уж мы решили ничего не говорить, он не скажет ни слова. Дядя Дэн, прежде чем обратиться ко мне с просьбой, взял с меня обещание, что мы ничего никому не расскажем.

– И в этом случае он сильно рисковал. Выложил вам свои планы, прежде чем убедился, что привлек вас на свою сторону. Если ваш дядя попросил Билла подсыпать снотворное в газировку…

– Да ведь в том-то и дело, что он этого не просил! Он не объяснил, каким образом Билл должен помочь команде соперника. Сказал лишь, что это будет очень просто. Он не стал вдаваться в подробности, потому что Билл сразу же наотрез отказался. Именно этого я и ожидала.

– Вы уверены? – Я внимательно на нее посмотрел. – Он мог побеседовать с Биллом отдельно от вас и поделиться с ним своими планами.

– Уверена, абсолютно уверена. Не мог дядя этого сделать. Я все время была рядом.

– Все это случилось прошлым вечером?

– Да.

– В котором часу?

– Около восьми. Мы рано поужинали с Элен и Уолтом Гойделлами, а потом, когда приехали домой, нас уже ждал дядя Дэн.

– А где вы живете?

– У нас квартира на Семьдесят девятой улице. Сперва он переговорил со мной наедине, а потом настоял на том, чтобы я спросила Билла.

– И Билл наотрез отказался?

– Ну конечно же!

– И больше он с вашим дядей не встречался?

– Разумеется, нет!

– Ладно, ладно, успокойтесь, а то еще чуть-чуть – и вы в меня вцепитесь. Я должен был задать этот вопрос. Хорошо, что вы предлагаете делать дальше?

– Сейчас мы едем к дяде. Скажем ему, что собираемся все выложить полицейским, и попытаемся заставить его отправиться с нами. Потому я и хотела, чтобы вы сопровождали меня. Я его боюсь… То есть боюсь, что он меня отговорит. Но полицейские непременно должны знать, что Билла просили помочь команде противника и он отказался это сделать. Если все плохо кончится для дяди Дэна, что ж, мне очень жаль, но я ничего не могу поделать. Я хочу помочь Биллу. Он для меня все.

Я заставил себя смотреть ей в глаза. Наказывал себя таким образом. Да, я испытывал то, что на моем месте чувствовал бы любой мужчина, рядом с которым сидит и просит о помощи попавшая в беду красивая женщина. Но мои чувства были сильнее из-за груза ответственности и вины, которую я ощущал.

Ведь это я, перегнув палку, представил все так, чтобы у нее сложилось впечатление, будто ее ненаглядный Билл – главный подозреваемый и полицейские его вот-вот арестуют. Я даже не упомянул, что следователи уделяют ее мужу столь пристальное внимание главным образом потому, что он несколько раз полез с кулаками на Ферроне, который проявлял к ней излишний интерес. Естественно, это не имело никакого отношения к попытке мошенническим способом предрешить исход матча.

Да, она была в отчаянии и до того, как я заговорил с ней, но теперь из-за меня страдала еще больше. Сейчас ей требовались сочувствие и утешение. Ее подруга Элен сбежала, и теперь Лайла могла рассчитывать только на меня. Так кто же я в первую очередь – мужчина или частный сыщик?

– Ладно, – произнес я, посмотрев на нее. – Давайте проведаем дядю Дэна.

Тихо урчал двигатель – когда мы остановились, она не стала его глушить. Лайла сняла автомобиль с ручного тормоза, нажала на газ, и мы поехали. Через три минуты мы добрались до Восьмой авеню, а оттуда свернули к центру. Часы на приборной панели показывали пять минут двенадцатого. Я глянул на свои часы: тоже самое. Улицы были запружены машинами. Она перестроилась в правый ряд, и мы поплелись в общем потоке. Через два квартала Лайла остановилась у тротуара, поставила автомобиль на ручной тормоз, выключила фары, заглушила двигатель и, вынув из замка зажигания ключ, убрала его к себе в сумочку.

– Вот она, аптека «У Гейла», – промолвила моя спутница, указав пальцем.

Аптека располагалась в десяти шагах от нас. Окна подсвечивались неоном, но в остальном заведение выглядело тускло и уныло.

– Здесь нельзя парковаться, – предупредил я. – Нам могут выписать штраф.

Лайла ответила, что ей плевать. Я вышел из машины и придержал ей дверь. Выбравшись из автомобиля, она взяла меня под руку.

– От меня ни на шаг, – строго распорядилась девушка.

– Вам не о чем волноваться, – успокоил я. – Я легко нахожу общий язык с дядьями.

Когда мы вошли в аптеку, я никак не мог отделаться от ощущения, будто полураздет. По ходу расследований некоторые персонажи нередко ударяются в крайности, и на этот случай я всегда ношу с собой револьвер. Увы, сейчас его со мной не было. Как уже говорил, я не беру с собой оружие на бейсбол.

Впрочем, на первый взгляд Дэниел Гейл не производил впечатления человека, способного удариться в крайности. В его аптеке царила такая теснота, что толстяку пришлось бы пробираться боком между витринами с одной стороны и табуретами у барной стойки – с другой. Из-за узости прохода помещение казалось длинным, хотя на самом деле таковым не являлось. Паренек торговал газировкой. У барной стойки сидело пять-шесть посетителей. Женоподобный юноша стоял на весах и любовался на себя в зеркале. На другом конце аптеки слева женщина разглядывала прилавок с косметикой. За прилавком застыл плюгавый мужичонка в очках без оправы с бледным худым небритым лицом и терпеливо ждал.

– Это он, – шепнула мне Лайла.

Мы остановились. Все внимание дяди Дэна было сосредоточено на покупательнице, и потому он нас не заметил. Наконец женщина выбрала нужный ей товар, и Дэн, отрывая кусок упаковочной бумаги от рулона, поднял глаза и увидел Лайлу. От его внимания не ускользнул и я. Дэниел окоченел. Так, не двигаясь, он простоял секунды четыре. Потом пришел в себя, завернул покупку и протянул покупательнице. Пока Гейл возился с кассовым аппаратом, мы успели подойти к прилавку. Лайла обратилась к нему в тот самый момент, когда он передавал покупательнице сдачу.

– Дядя Дэн, мне надо тебе сказать…

Она замолчала, поскольку говорить стало не с кем. Не говоря ни слова, Дэниел развернулся и стремительно скрылся за дверью позади витрин. Мне это не понравилось. С другой стороны, не хотелось поднимать лишнего шума, перепрыгивая через прилавок. Поэтому я обогнул его и направился к двери. Взявшись за ручку, я обнаружил, что дверь заперта. И что теперь делать? Вышибать ее?

– Эй, слышь, вылезай оттуда! – крикнул мне парень, торговавший газировкой.

– Все в порядке, – успокоила Лайла. – Я племянница Дэна. Я хотела сказать – мистера Гейла.

– Знаете, дамочка, я что-то вас раньше здесь не видел.

– Я тебя тоже здесь вижу в первый раз. Давно тут работаешь?

– Немало – уже два месяца. Слушай, а давай я тоже буду твоим дядей. Эй, мужик, я кому сказал выйти из-за прилавка? Встань где стоял. Ты что, тоже чей-то дядя?

Пара человек у стойки рассмеялись. В аптеку с улицы зашел мужчина, устремился к прилавку и торопливо произнес, обращаясь ко мне:

– Дайте-ка аспирину.

Дверь, возле которой я стоял, приоткрылась, и на пороге рядом со мной возник дядя Дэн.

– Я же просил, дайте аспирину, – потребовал мужчина у прилавка.

– Генри! – крикнул Гейл.

– Я здесь, – отозвался торговец газировкой.

– Обслужи этого джентльмена и присмотри за аптекой. Мне надо отойти по делу. Давай, Лайла, заходи.

Красавица обогнула прилавок, прошагала по узенькому проходу и приблизилась к нам. Здесь было настолько тесно, что я не смог проявить галантность и пропустить ее вперед, поэтому двинулся за Гейлом первым. Мы оказались в маленькой кладовке, загроможденной коробками с лекарствами и всякой всячиной. Коробками были забиты и ряды полок, за исключением тех, что стояли у стены справа. На них поблескивали бутылочки с разнокалиберными наклейками. Гейл встал у двери, а я прошел чуть дальше. Моему примеру последовала и Лайла.

– Не хочу, чтобы нас понапрасну тревожили, – пояснил Гейл и запер дверь на щеколду.

– Это почему? – поинтересовался я.

Аптекарь повернулся ко мне. Нас разделяло футов шесть с небольшим. Между нами стояла Лайла, однако это не помешало мне наконец всмотреться в глаза Гейла, посверкивавшие из-за стекол очков. Ни разу в жизни не видел таких глаз. Ни следа радужек. Сперва я подумал, что это бельма, но аптекарь был явно зрячим, хоть и страдал близорукостью. Осталось предположить лишь одно: Господь, увлекшись актом творения, забыл раскрасить Гейлу радужки. Понятное дело, такие глаза не добавляли аптекарю красоты.

– Вы еще спрашиваете. Да потому, – пояснил мне Гейл, – что мы сейчас будем говорить о деле глубоко личного свойства. Видите ли, мистер Гудвин, я вас узнал. Вы не столь известны, как ваш босс, однако ваши фотографии тоже несколько раз мелькали в газетах. Кроме того, я уже слышал новости и успел подумать о вас. По радио передали, что на матче присутствовал Ниро Вульф со своим помощником и мистер Чизхольм обратился к ним за помощью. Так что, увидев вас рядом с племянницей, я сразу понял, кто вы такой, и сообразил, что нам нужно поговорить с глазу на глаз. Однако вы молоды и вспыльчивы, а то, что я собираюсь сказать, вам может не понравиться. По этой причине я хочу выдвинуть несколько условий. Я останусь стоять у двери. Вы отойдете назад, сядете вон на тот ящик, будете держать руки у меня на виду и пообещаете не делать лишних движений. Моя племянница возьмет стул и сядет сюда передо мной лицом к вам. Таким образом, она будет находиться между вами и мной. На таких условиях я готов разговаривать.

Я решил, что аптекарь не в своем уме. Как это защитит его от моей вспыльчивости или оружия, если бы оно у меня было? Бред какой-то. Однако я решил пойти у него на поводу. Сдав назад, я сел на ящик и положил руки на колени. Увидев, что я подчинился, Лайла взяла единственный в кладовке стул и села так, как попросил ее дядя, спиной к нему. Поначалу мне показалось, что он сейчас куда-то позвонит. Аптекарь действительно потянулся к телефону, расположенному под полками с пузырьками на узкой стойке справа от него, но лишь отодвинул его в сторону. Затем он взял большую бутылку с бесцветной жидкостью, вынул стеклянную пробку и понюхал содержимое.

– Это чтобы в обморок не грохнуться, – с виноватым видом пояснил он. – Мне что-то нехорошо. Когда я увидел вас с племянницей, то был потрясен до глубины души. Я кинулся сюда, в подсобку, силясь понять, что бы это могло значить, но так ничего и не надумал. Может быть, вы объясните?

– Это сделает ваша племянница. Говорите, Лайла.

Она попыталась повернуться к дяде, но он ее остановил:

– Нет, дорогуша, сиди как сидишь, лицом к мистеру Гудвину.

Гейл снова понюхал содержимое бутылки, которую держал в руке.

Она послушно повернулась ко мне.

– Я здесь из-за Билла, – начала девушка. – Его собираются арестовать по обвинению в убийстве, а этого не должно произойти. Его отпустят, когда мы расскажем, как ты обещал ему деньги, если он поможет «Джайантс» проиграть, а он отказался. Сам он следователям ничего не скажет из-за меня. Я знаю, что обещала тебе молчать, но теперь не смогу сдержать слова. Сам видишь, дядя Дэн, у меня нет другого выхода. Мне пришлось во всем сознаться мистеру Гудвину, чтобы он поехал со мной. Нам лучше всего…

– Лайла, милочка, а полицейским ты в чем-нибудь созналась?

– Нет. Я решила, что лучше всего приехать сюда и уговорить тебя отправиться в полицию со мной. Однако я боялась появляться здесь одна, потому что знаю, чем для тебя может кончиться вся эта история. Но если мы смолчим, для Билла она кончится еще печальнее. Дядя, ну как ты не понимаешь…

– Не поворачивайся ко мне Лайла. Я настаиваю. Вот так, как сидела спиной, так и сиди. – Голос аптекаря, как и прежде, был тих, но теперь он вдобавок звучал сдавленно, словно у него перехватило горло. – Сейчас я объясню, зачем попросил тебя сесть спиной ко мне так, чтобы я не видел твоего лица. А ты, Гудвин, ни с места! Понял? В этой бутылке серная кислота. Она, ясное дело, не пахнет. Я нюхал ее для вида, чтобы у вас не возникло вопросов, зачем я держу ее в руках. Думаю, вам обоим известно, чт́о способна сотворить серная кислота. Бутылка почти полная, и я ее держу аккуратно. Еще бы! Одна капля попадет на кожу – и шрам от ожога останется на всю жизнь. Именно поэтому, Лайла, я и попросил тебя сесть спиной ко мне. Я тебя обожаю… Сидеть, я сказал! Так вот, я тебя обожаю и не хочу видеть твое лицо, если мне придется пустить в ход кислоту. Но если ты, Лайла, дернешься, я вылью ее на тебя. Тебя это тоже касается, Гудвин… Тебя в особенности. Надеюсь, вы оба меня поняли?

Лайла застыла и, выпучив глаза, уставилась на меня. Наверное, я тоже застыл, уж, во всяком случае, не двигался. Это точно. Аптекарь держал бутыль в поднятой руке, где-то в шести дюймах над головой девушки. Судя по виду Лайлы, она могла запросто грохнуться в обморок.

– Не двигайся, – сказал я ей, – и, ради бога, не кричи.

– Точно, – одобрил дядя Дэн. – Мне следовало упомянуть, что крик приравнивается к попытке пошевелиться и карается тем же образом. Я был просто обязан рассказать о кислоте, прежде чем мы перейдем к делу. Твое вздорное предложение, Лайла, меня нисколько не удивило. Я знаю, что ты набитая дура. А вот ты, Гудвин, меня поразил. Неужели ты всерьез думал, что я приму предложение, ставящее крест на моей жизни? Когда я увидел племянницу и узнал тебя, я сразу догадался, что она тебе все выболтала. Естественно, в тот момент ты еще не знал, с кем тебе предстоит иметь дело, но сейчас знаешь. Неужели Лайла убедила тебя в том, что я дурак и размазня?

– Похоже, что так, – признался я. – А на самом деле что вы за человек?

Он начал объяснять, а я делал вид, что слушаю. Одновременно я старался не отрывать глаз от его бледного худого лица. Это было непросто. То и дело я переводил взгляд на чертову бутылку с кислотой, которую он держал над головой девушки. Я напряженно соображал. Если аптекарь не конченый псих, бутыль с кислотой ему нужна для того, чтобы выиграть время. Но зачем?

– …сделаю, непременно сделаю, – закончил он очередную мысль. – Это тебя, Лайла, не убьет, но страшно обезобразит. Я этого не желаю, поэтому вылью на тебя кислоту только в случае крайней необходимости. Но ты не сомневайся, рука у меня не дрогнет. Ты ведь меня толком не знаешь. Еще бы, для тебя я просто дядя Дэн. Ты не в курсе, что когда-то я ворочал миллионами, был человеком влиятельным и очень опасным. Да, меня знали и боялись, но в какой-то момент удача отвернулась от меня. Я играл, выигрывал целые состояния, а потом просаживал их. Знаешь, как это расшатывает нервы? Такая жизнь быстро меняет твой взгляд на мир. В итоге я занял денег и купил на них аптеку… Долгие годы работал как проклятый, и дела шли в гору… Я заработал достаточно, чтобы расплатиться со всеми долгами. Из-за этого я и сорвался! Больше я никому ничего не был должен, в кармане завелось немного деньжат, вот я и решил устроить себе праздник и сыграть. Что за беда? Ну, проиграю сотку долларов старым друзьям, всего лишь одну сотку… Но я не проиграл! Я, наоборот, выиграл несколько тысяч. Я продолжил игру и спустил весь свой выигрыш. Больше того – я проиграл аптеку. Она теперь принадлежит не мне, а моим старым друзьям. Это очень старые, очень хорошие друзья. И они дали мне шанс вернуть себе аптеку. Лапочка Лайла, я все это тебе рассказываю для того, чтобы ты поняла. Я обратился к вам с Биллом с тем предложением, потому что не имел другого выхода. И ты мне пообещала, ты мне поклялась, что никому ничего не расскажешь. Да, мне не везло, иногда я давал слабину, но мне надоело. Я больше не желаю быть слабаком и никогда им не буду! Не двигайся, я сказал!

Лайла, чуть приподнявшая голову, снова окоченела. Я сидел и смотрел на Гейла. Мне представлялось очевидным, что он попросту тянет время. Но ради чего? На что он рассчитывает? Вариант только один: он явно кого-то ждет. Он ждет помощи. Значит, успел ее вызвать. Вопрос – когда? Ответ очевиден. Когда скрылся в подсобке, увидев нас. Он отсюда кому-то позвонил. Значит, помощь уже в пути, причем помощь такого рода, что ни я, ни Лайла больше не будем представлять для аптекаря опасности. Подобную помощь вполне могут оказать любители больших ставок, готовые запросто выложить десять тысяч за то, чтобы предрешить исход матча. Они избавятся от Лайлы, от меня, а заодно и от дяди Дэна. Такие ребята аккуратно подчищают концы и не оставляют лишних свидетелей. Значит, жизнь Гейла тоже в опасности, но это уже его проблемы.

Итак, либо я прав и моя версия верна, либо у аптекаря съехала крыша. Других вариантов просто нет. Если я прав, гости могут нагрянуть в любую секунду. Не будет же он стоять всю ночь, держа в руке бутыль с кислотой? Вполне возможно, прямо сейчас они заходят в аптеку. Они постучатся в дверь, он отведет руку назад, нащупает и отодвинет щеколду, впустит их в подсобку, и все… Это может случиться в любую секунду.

– …не думал, Лайла, что ты способна на такой поступок, после всего, что я сделал для тебя, – бубнил аптекарь. – Ты же дала слово хранить молчание. А сама разболтала все Гудвину. Теперь уже ничего не поделаешь. Если я чуть-чуть, совсем немного наклоню бутылку…

– Придурок, – с чувством сказал я, не повышая голоса. – Тоже мне, гениальная находка, рассадить нас в подсобке одного перед другим. Вполне допускаю, что тебе и не хочется видеть лица племянницы, но как можно было сажать ее к себе спиной? А что, если она резко пригнется и ринется вперед? Да, может, кислота и попадет ей на одежду или ноги, но перед тобой, прямо у тебя на дороге будет стоять стул. Об этом ты подумал? А вот вариант еще лучше: Лайла может неожиданно кинуться вбок, в проем между коробками. Стоит ей сорваться с места, сорвусь и я. Поскольку она уже не будет загораживать мне дорогу, я доберусь до тебя прежде, чем ты выплеснешь кислоту. Да, для нее это будет рискованный шаг, но всяко лучше, чем сидеть и ждать невесть чего. Разумеется, Лайле лучше прыгнуть в сторону, пригнувшись и вытянув руки вперед. Сам видишь, на поверку твоя задумка – страшная глупость. С другой стороны, если ты заставишь ее пересесть лицом к себе…

Девушка рванулась с места. Она кинулась влево, опустив голову и выставив плечи, стараясь скрыться за ящиками.

Я потерял десятую долю секунды из-за того, что не осмелился отвести назад ноги для толчка. Ни мгновения больше впустую. Я не прыгнул – я просто бросился вперед, вложив в это все силы, на какие только был способен. Целился я в основание левой передней ножки стула. Все сработало отлично. Аптекарь не успел мне помешать и уйти из-под удара. Толчок стулом отшвырнул его к двери, а я, закрепляя успех, схватил его за щиколотки и рванул. Разумеется, я понимал, что бутылка с кислотой может грохнуться прямо на меня, но мне было нужно сбить противника с ног. Дернув Гейла за щиколотки, я попытался, как мог, спрятать лицо, однако когда он повалился, бутылка на меня так и не упала. В следующее мгновение я уже сидел верхом на аптекаре, и, сдавив его горло рукой, прижимал негодяя к полу. Но где же бутылка? Повертев головой, я обнаружил, что она так и не долетела до пола, упав на коробку футах в шести от меня. Из нее, булькая, выливалась кислота. Она мне не угрожала – пол шел под уклон к стене.

– Слушай, Лайла, мне нужна твоя помощь, – промолвил я.

Она подошла ко мне на нетвердых ногах:

– А он… а кислота… – Девушка хихикнула.

– Так не пойдет. Если у тебя начнется истерика, я скажу Биллу. У меня на тебя не поднимется рука, поэтому сама дай себе пощечину. Бутылка упала на коробку, кислота пролилась. Туда не подходи…

– Но он… Боже, он…

– Закрой рот. Нам надо сматываться, сейчас сюда приедут его дружки. Мне нужен пластырь. Любой. Найди.

Она кинулась на поиски, принявшись обшаривать полки и выдвижные ящики. Я же продолжил разговаривать, рассчитывая, что это может помочь:

– Аптека – удобное место. Тут тебе и серная кислота, и лейкопластырь. Чего здесь только нет. Смотри под ноги, кислота уже просочилась на пол. Когда я говорил, что прекрасно нахожу общий язык с дядьями, то имел в виду не таких дядюшек. Этот твой родственничек, конечно, тот еще кадр. Вполне допускаю, что он…

– А вот и пластырь.

– Умница. Оторви кусок дюймов шесть длиной. Вот так. Нет, сама, сама, если я отпущу его горло, он заорет. Теперь заклей ему рот, да получше. Нет, не так, а по диагонали. Правильно. Теперь еще кусок – крест-накрест. Пожалуй, сойдет. Спасибо, из тебя получилась бы прекрасная медсестра. Так, а теперь найди бинты, да попрочнее.

Когда она выполнила мою просьбу, я велел ей подержать дядюшкины руки, пока я, сидя у него на коленях, связывал ему лодыжки. Затем я стянул ему руки за спиной, перехватив их в районе запястий, а конец бинта примотал к ручке дверцы запертого выдвижного ящика. Присев на корточки, я осмотрел пластырь, которым Гейлу залепили рот, убедился в том, что он держится крепко, встал, подошел к двери, отодвинул щеколду и бросил девушке:

– Пошли.

– Но нам надо…

– Пошли, черт тебя подери! Если дружки твоего дяди уже мчатся сюда, а скорее всего, так оно и есть, они не станут с нами цацкаться и попусту угрожать бутылками с кислотой. Если тебе здесь нравится, можешь оставаться, а я пошел. Ну?

Я открыл дверь, пропуская Лайлу, и она вышла. Я последовал за ней, прикрыв за собой дверь. На барных табуретах все так же сидели посетители, правда другие, а Генри отпускал покупателю пачку сигарет. Замедлив шаг, я сказал Генри, что мистер Гейл скоро выйдет, после чего открыл дверь на улицу и пропустил Лайлу вперед. Выбравшись наружу, я велел девушке ждать в машине, пока я позвоню. Но она дрожала как осиновый лист, и мне пришлось довести ее до автомобиля и усадить на переднее сиденье. Потом я отправился искать телефон.

В двадцати шагах от аптеки я приметил гриль-бар. Зайдя в него, набрал номер полицейского управления и попросил позвать к аппарату сержанта Пэрли Стеббинса. Взяв трубку, он тут же спросил, где я, не на стадионе ли?

– Нет, не на стадионе, – ответил я. – Что значит «а где»? Это секретная информация. У меня для вас роскошный подарок. Записывай адрес. Восьмая авеню, девять два три два, аптека «У Гейла». Пришлите сюда ближайшую патрульную машину, а за ней подкрепление, да побольше. Согласно моим сведениям, Гейл выступил посредником между исполнителем и заказчиками, пожелавшими, чтобы «Джайантс» сегодня проиграли. Сейчас он лежит в подсобке, связанный по рукам и ногам и с лейкопластырем на губах. Причина…

– Ты что, шутишь?

– Нет. Причина…

– Ты где?

– Будешь меня перебивать – брошу трубку. Причина для спешки простая. Гейл позвонил дружкам и попросил прислать помощь, чтобы разделаться с недругами, которым уже удалось сбежать. Поэтому будет здорово, если вы поторопитесь и, приехав первыми, устроите мерзавцам теплый прием. Чтобы их не спугнуть, не ставьте рядом с аптекой полицейских машин. Кстати, предупреди ребят, чтобы смотрели в подсобке под ноги. Там лужа. На первый взгляд вода, а на самом деле серная кислота. Все. Адрес записал?

– Да. Я хотел бы знать…

– Извини, но мне надо торопиться. Меня ждет дама. А тебя, возможно, лейтенантские нашивки. За дело!

Я вышел из гриль-бара и вернулся к машине. Лайла сидела за рулем, вцепившись в него обеими руками. Когда я открыл дверь, она повернулась ко мне лицом.

– Двигайся, – сказал я. – На этот раз я поведу сам.

Она подчинилась. Я залез в машину, захлопнул дверцу и где-то с полминуты сидел неподвижно.

– Куда мы поедем? – наконец спросила она. Ее голос звучал так тихо и устало, что я едва разобрал слова.

– Обратно на стадион. К Биллу.

Ага, если он еще там.

– Почему мы стоим?

– Я позвонил полицейским. Если дружки Гейла их опередят и приедут первыми, я хотел бы на них посмотреть. Кстати, хочу сделать тебе комплимент, а то вдруг потом забуду. Там, в подсобке, ты прекрасно со всем справилась. Чудесный прыжок. И момент ты выбрала самый подходящий. Я твой навеки. Разумеется, в духовном смысле. Ведь ты замужем и счастлива в браке.

– Мне хочется побыстрее убраться отсюда и увидеть Билла.

– Придется немного подождать. Тебе надо успокоиться.

Ждать действительно пришлось недолго. Не прошло и четырех минут, как из-за угла показалось двое полицейских. Поднявшись по ступенькам аптеки, они вошли внутрь. Кинув взгляд на Лайлу и увидев, что девушка смежила веки, я повернул в замке ключ зажигания.

Глава седьмая

Когда я остановил автомобиль у тротуара через улицу напротив главного входа стадиона, часы показывали половину двенадцатого. Толпа почти полностью рассосалась, рассеялась до мелких кучек зевак, а из армады полицейских машин осталось всего три. Двое копов болтали о чем-то между собой у входа, а еще один подпирал стену.

Лайла не теряла времени даром. Пока я выбирался на тротуар и захлопывал дверь, она уже успела обогнуть машину и встать рядом со мной. Я отдал ей ключи от машины, и мы начали переходить улицу, как вдруг она ахнула, вцепилась мне в руку, тут же ее отпустила и бросилась бежать. Я сделал еще один шаг и остановился.

На выходе из стадиона показался Билл Мойс. Слева и справа от него шагало по сыщику, а еще один, третий, шел сзади. Лайла буквально прыгнула на шею мужу, заключив его в объятия. Изумленные детективы сперва замерли в растерянности, а потом принялись ее оттаскивать. Они заговорили все разом, довольно громко. На помощь им поспешили двое патрульных в форме.

Я бы предпочел передать Лайлу с рук на руки Вульфу или на худой конец Хеннесси, но никакая сила не смогла бы сейчас оторвать ее от мужа. Кроме того, мне не хотелось тратить время, объясняя нижним чинам, как стал шофером у миссис Мойс. Поэтому я просто обошел всю эту ватагу, миновал вход и направился к лестнице, ведущей к клубу.

Услышав доносившиеся сверху шаги и голоса, я тихонько сдал назад и спрятался за колонной. Кто-то двигался в моем направлении, и один из голосов явно принадлежал Хеннесси. Я нисколько не сомневался, что Стеббинс оповестил все силы правопорядка о моем звонке насчет аптеки «У Гейла». Если так, Хеннесси наверняка прицепится ко мне и заберет с собой, куда бы ни направлялся. Я не рискнул выглянуть из-за колонны, но, судя по звукам шагов, по лестнице спустилось человек пять. Как только шаги стихли, я вернулся к лестнице и кинулся вверх по ступенькам.

Не могу сказать, что находился в приподнятом настроении. Лайлу с собой я не привел. Отсутствовал больше двух часов. Вульф мог уже уехать домой. И вообще, возможно, все давно разошлись.

Но нет, обошлось. Вульф по-прежнему восседал на кожаном диване в клубной комнате. Там же находился и Чизхольм. Когда я вошел, они повернулись ко мне.

– Тебя разыскивает полиция, – холодно обронил Вульф.

– Угу, – равнодушно отозвался я, подойдя к нему, – только что едва не столкнулся с целой толпой стражей закона.

– Зачем тебе понадобилось ехать в аптеку?

– Так вы уже в курсе? – изумленно поднял я брови.

– Да. Мистер Хеннесси оказался настолько любезен, что рассказал мне об этом. – Босс был само ехидство. – Знаешь, для меня это в новинку. Правда, прежде мне не приходилось рассчитывать на благорасположение полицейского, чтобы узнать о твоих приключениях.

– Я был настолько занят, что не мог позвонить. – Я кинул взгляд на Чизхольма. – Быть может, нам с вами стоит поговорить с глазу на глаз?

– Черт подери, это расследование превращается в какой-то фарс, – прорычал Чизхольм.

Галстук миллионера сдвинулся набок, глаза налились кровью, а уголок рта был перемазан горчицей.

– Нет, – ответил мне Вульф, не обратив внимания на Чизхольма. – Докладывай, чт́о произошло. Только короче.

Я подчинился. Благодаря наставлениям босса и многолетнему опыту я так натренировался, что могу почти слово в слово воспроизвести все разговоры, имевшие место за целый день. Впрочем, сейчас этого не требовалось. Вульф попросил быть кратким, поэтому я изложил все сжато, но при этом не упустил ничего важного. Когда я закончил, он хмуро на меня посмотрел:

– Получается, ты даже толком не знаешь, замешан Гейл в преступлении или нет. После того как его постигла неудача с четой Мойс, он мог махнуть на свою затею рукой.

– Сомневаюсь.

– Тебе ничего не стоило развеять все сомнения. Ты же в буквальном смысле слова на нем сидел. В конце концов, мог бы доставить его сюда.

Мне хотелось сказать в ответ пару-тройку резкостей, однако я придержал язык. Меня остановило присутствие постороннего. Любезно решив взять себя в руки, я спокойно возразил:

– Быть может, я был недостаточно внятен, поэтому повторю. Я счел, что, скорее всего, аптекарь вызвал на помощь дружков, прибытие которых и развеяло бы все сомнения. Они могли появиться в любую секунду. Не то чтобы я сильно испугался, нет. У меня просто не было на это времени. И мне хотелось еще разок повидаться с вами.

– Ладно. – Вульф оперся руками о диван, чтобы встать. – Хорошо, – пробурчал он. – Попытка не пытка.

И с тем мой работодатель направился к двери.

– Инспектор Хеннесси сказал, чтобы его немедленно поставили в известность, как только появится Гудвин, – встрял Чизхольм.

Вульф резко повернулся к нему и прорычал:

– Что-то меня память подводит. На кого я работаю? На вас или на мистера Хеннесси? Ах да, на вас! И как я мог забыть? Поставить мистера Хеннесси в известность? Еще чего!

И он двинулся к кабинету Арта Кинни.

– Фарс. Нелепый фарс, – пробормотал Чизхольм и поспешил вслед на ним.

Я последовал его примеру.

Все были в сборе. Четыре лучших игрока «Джайантс» выглядели удручающе. Их силы стали угасать еще во время первой подачи злосчастного матча. И похоже, десять часов спустя иссякли совсем. Принимающий Лью Бейкер и защитник Кон Прентисс сидели на краешке стола. Центровой Нэт Нейл и другой защитник, Джо Эстон, устроились на стульях.

Менеджер Арт Кинни стоял у окна. Доктор Соффер скрючился за столом Кинни. Поставив локти на колени, он прикрыл ладонями лицо.

Бики Даркин с измученным видом привалился к столу.

– Надеюсь, вы принесли хорошие вести, – изрек кто-то.

Кто именно, я не разобрал, поскольку был занят. Требовалось поставить кресло для Вульфа так, чтобы он мог видеть всех присутствующих сразу, не ворочая головой. После того как мой босс едва в него втиснулся, я сел на свободный стул у радио. Там же, справа от меня, расположился и Чизхольм.

Вульф обвел собравшихся взглядом.

– Ну а я надеюсь, что вы не рассчитываете на слишком многое, – раздраженно произнес он.

– Я уже давно ни на что не рассчитываю, – буркнул Кинни.

– Мне понятно, чт́о вы сейчас чувствуете, мистер Кинни. Да и не только вы, а все здесь. Вы измотаны и пали духом. Вас унизили, причем не только как профессионалов своего дела, но и по-человечески. Вас всех долго допрашивали. Я бы сказал – излишне долго. Простите, что задержал вас, но пришлось дождаться отъезда полиции. Кроме того, не имея ни доказательств, ни улик, я должен был посмотреть, не найдет ли таковые полиция. Они в этом настоящие мастера, работают скрупулезно. Увы, они тоже остались ни с чем.

– Они забрали Билла Мойса, – громыхнул Кон Прентисс.

– Да, но никаких доказательств у них нет – только подозрения. Конечно, должен признать, что я нахожусь в том же положении. У меня тоже нет доказательств, но есть подозрения. Правда, быть может, несколько более обоснованные, чем у полицейских. Я подозреваю, что один из восьми присутствующих здесь человек подмешал снотворное в газировку и убил Ферроне. Что же…

Все расшумелись так, что боссу пришлось замолчать. Призывая к тишине, он выставил вперед руку:

– Прошу вас, господа, потише. У меня к вам есть вопрос. Как уже сказал, я подозреваю одного из вас, но у меня нет доказательств, и быстро получить их вряд ли получится. Именно поэтому я попросил мистера Чизхольма задержать вас здесь, чтобы побеседовать с вами после отъезда полиции. Итак, вопрос у меня такой: вы готовы мне содействовать? Я объясню, какие у меня есть основания для подозрений, и попрошу помочь мне добыть доказательства, подтверждающие мою правоту. Думаю, вам это будет под силу, надо лишь захотеть.

– Один из нас – преступник? – спросил Джо Эстон.

На них было забавно глядеть. Естественно, всем восьми, кроме одного, захотелось посмотреть на прочих подозреваемых, но каждый сделал это по-своему. Чизхольм по очереди зондировал взглядом всех, кто был в кабинете. Бики Даркин быстренько переводил глазки с одного на другого. Доктор Соффер, нахмурившись и поджав губы, медленно повел головой справа налево.

– Ну же, черт подери! – выпалил Кинни. – Вам есть что сказать или нет?

– Есть. Конечно есть, – заверил его Вульф. – Вот только я не знаю, чего стоят мои подозрения. Без вашей помощи за них не дадут и цента.

– Чем сможем – поможем. Давайте выкладывайте их.

– Хорошо. Вернемся к самому началу и зададимся вопросом, связаны ли между собой два преступления – отравление игроков и убийство? Вполне резонно ответить на этот вопрос утвердительно, пока у нас не появились доказательства, свидетельствующие об обратном. Далее: если эти преступления связаны, то как? Может быть, один из игроков застал Ферроне за тем, как тот подсыпал фенобарбитал в газировку, пришел в ярость и проломил ему голову битой? Мне эта версия представляется маловероятной. – Взгляд Вульфа остановился на Бики Даркине: – Мистер Даркин, опрос свидетелей подтвердил почти все, что вы рассказали. Однако мне не дает покоя одна вещь. Вы знали Ферроне как никто другой. Вы отыскали этот самородок, благодаря вам он стал членом команды. Вы жили с ним бок о бок, помогали советом. Вы сказали, что в этом сезоне он показал себя так, что в следующем руководство клуба обещало удвоить ему жалованье. Вы объяснили мне, что он всем сердцем мечтал выиграть матч и чемпионат. У него самого стояли на кону две тысячи долларов. В случае победы на чемпионате он расплатился бы со всеми долгами, и даже после этого у него остались бы деньги. Вы знали его очень близко и решительно отвергаете возможность того, что его могли подкупить. Вы утверждаете, что он не мог отравить газировку. Это так?

– Конечно. Все в точности так. – Голос Даркина звучал хрипло, и ему пришлось прочистить горло. – Ник был очень талантлив. – Он посмотрел по сторонам, будто бы ожидая возражений, но никто не проронил ни слова.

– Я знаю, – кивнул Вульф. – Надо сказать, я тоже не сомневаюсь в истинности всего того, что сказал. Может, у кого-нибудь все-таки есть возражения?

Возражений ни у кого не нашлось.

– Тогда с нашей стороны будет просто глупо, не имея доказательств, предполагать, что газировку отравил Ферроне. Перейдем к другой, альтернативной версии, также подразумевающей, что два преступления связаны между собой. Все могло произойти ровно наоборот. Некто отравил газировку, Ферроне об этом узнал или же заподозрил злоумышленника, решил его разоблачить и поэтому был убит. Эта версия мне гораздо ближе. Итак, назовем злоумышленника Икс. Икс мог…

– К черту эти иксы с игреками! – взорвался Кинни. – Кто убийца? Назовите его имя!

– В свое время я это сделаю. Итак, Икс мог поставить отравленную газировку в холодильник когда угодно. Это случилось сегодня, поздним утром. Он выждал удачный момент – и дело в шляпе. Что именно заставило Ферроне заподозрить злоумышленника? На этот вопрос у меня нет ответа, но вариантов масса. Вполне допускаю, что подозрения Ферроне были недостаточно серьезными. Но даже если так, преступнику уже грозила смертельная опасность. Ведь Икс знал, чт́о случится во время матча. Когда Ферроне полез к нему с расспросами, пришлось действовать. Они вдвоем, разумеется, находились в этом кабинете, тогда как все остальные члены команды в этот момент выходили на поле. Порок толкает человека на преступление, которое, в свою очередь, ведет к следующему, еще более тяжкому. Такое случалось со многими, и мистер Икс не стал исключением. Сперва ему хотелось заработать легких деньжат. Это толкнуло его на подлость, а она, в свою очередь, подвела к убийству товарища.

– Хватит краснобайства! – гаркнул Чизхольм. – Имя!

– Назвать имя – дело нехитрое, – отозвался Вульф. – Но сейчас в этом нет смысла. Более того, злоумышленник может подать на меня в суд, требуя защиты чести и достоинства. Чтобы разоблачить преступника, я нуждаюсь в вашей помощи. Мне известна некая деталь, касающаяся одного из вас. Она известна всем присутствующим и полиции. С моей точки зрения, данная деталь свидетельствует о вине мистера Икс, хотя, не буду отрицать, поддается и другой интерпретации. Судить об этом лучше не мне, а вам, поскольку вы успешнее с этим справитесь. Как же ее половчее вам преподнести?

Он посмотрел на Бейкера и Прентисса, сидевших на краешке стола, медленно поднял руку и почесал кончик носа. Затем босс впился взглядом в доктора Соффера. Резко повернув голову влево, Вульф уставился на Чизхольма, а потом столь же резко дернул ее вправо, взглянув на Бики Даркина.

– Попытаюсь объяснить, чт́о я имею в виду, – промолвил Вульф. – Возьмем, к примеру, вас, мистер Даркин. Вы дали показания, которые никто не подтвердил, но и не опроверг. Вы утверждаете, что вышли из здания клуба незадолго до того, как это сделала команда, после чего заняли свое место на трибуне.

– Все так и есть. – Голос Даркина звучал по-прежнему хрипло. – Но я не убивал Ника.

– Я этого и не утверждал. Я просто пытаюсь рассуждать. Вы настаиваете на том, что сидели на трибуне и следили за игрой вплоть до третьей подачи. Потом за вами прислал Чизхольм, и вы вернулись в клуб. Это тоже никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть. Ясное дело, когда за вами прислали, вы были на трибуне, однако где доказательства, что вплоть до этого момента вы безвылазно сидели там?

– Ничего не знаю насчет доказательств, но я действительно никуда оттуда не отлучался. Быть может, мне удастся отыскать парня, который сидел рядом со мной. Он подтвердит мои слова.

– Итак, вы утверждаете, что никуда с трибуны не отлучались?

– Точно.

Вульф огляделся по сторонам:

– Вот, джентльмены. Именно этого я и не могу объяснить. А вы?

Все, разинув рты, уставились на моего босса.

– А что тут объяснять? – сердито спросил Бейкер.

– Ну как же? – в голосе Вульфа послышались стальные нотки. – Подумайте сами. Вспомните, какие отношения были у Ферроне и Даркина. Даркин отыскал этот самородок. Ник оказался самой славной из его побед. Даркин его холит и лелеет, буквально сдувает с него пылинки. Сегодняшний, вернее, теперь уже вчерашний матч должен был стать окончательным триумфом Ника, блестящим завершением чемпионата, который он столь безупречно отыграл. Даркин идет в раздевалку, видит там Ферроне и остальных игроков. Ник уже надел форму, он молод, силен, пышет здоровьем, готов к борьбе и победе. Даркин выходит из клуба, поднимается на трибуну и вскоре наблюдает, как команда выходит на поле. Ферроне среди игроков нет. Даркин продолжает сидеть. Вскоре по громкоговорителю объявляют, что вторую базу займет не Ферроне, а Гарт. Даркин ни с места. Игроки встают на позиции, начинается игра, а Ферроне все нет. Даркин как сидел, так и сидит. Первая подача оборачивается кошмаром. Даркин сидит. Вторая подача столь же ужасна, как и первая. Даркин сидит…

– Боже мой! – вскинувшись, закричал Арт Кинни.

– О чем и речь. – Вульф поднял руку. – Господа, я бы попросил всех оставаться на своих местах. Итак, происходит нечто совершенно невероятное. Когда Даркин услышал, что на второй базе вместо Ника будет играть Гарт, он мог подумать, что диктор оговорился. Вполне это допускаю. Но потом, когда Даркин увидел, что игроки вышли на позиции, а Ферроне среди них нет, он по идее должен был сходить с ума от беспокойства за своего подопечного. Ну никак он не мог в таком состоянии остаться на трибуне и как ни в чем не бывало смотреть матч. Так почему же вы остались на трибуне, мистер Даркин?

– Я не думал… – севшим голосом проговорил Бики. Он попытался прочистить горло, отчего создалось впечатление, будто его мучит приступ удушья. – Я ничего не мог поделать… Что я мог сделать?

– Откуда мне знать? Как уже сказал, я не способен объяснить ваше поведение, но попробую высказать догадку. Полагаю, отсутствие Ферроне вас не удивило, потому что вы знали, где он и что с ним стряслось. Более того, полагаю, вы пребывали в состоянии глубокого потрясения, поскольку только что убили его. Вот почему вы остались сидеть. Мне это объяснение представляется весьма правдоподобным. Может быть, есть и другие? Вот у вас лично они есть?

Даркин сделал один шаг, потом второй.

– Послушайте, – промямлил он. – Вы не имеете права обвинять меня в таких вещах. Я не обязан сидеть здесь и выслушивать ваши оскорбления и клевету. Я не обязан такое терпеть, а раз не обязан, то и не буду!

Он направился к двери, но неожиданно путь ему преградил Лью Бейкер.

– Сдай назад, Бики, – проговорил он. – Я сказал – назад!

Бики послушался, выполнив требование Бейкера буквально. Он начал пятиться, пока не ткнулся задом в стол. Почувствовав сзади твердую поверхность столешницы, Даркин вцепился в нее обеими руками.

– Мистер Даркин, – мрачно произнес Вульф, – я вас ни в чем не обвинял – я лишь излагал свою версию случившегося. А вот теперь я готов вас обвинить, что и сделаю. Назвав вас Иксом, я объяснил, как вы действовали и что вами двигало. – Босс перевел глаза на остальных: – Господа, взгляните на этого человека. Посмотрите ему в лицо, вглядитесь в глаза. Видите, как он в страхе и отчаянии вцепился в стол? Да, я его обвиняю. Я утверждаю, что этот человек отравил вашу газировку. По его вине вы проиграли матч. И самое главное, страшась разоблачения, он убил вашего товарища по команде.

Все закричали и вскочили со своих мест – в том числе и Арт Кинни.

– Стойте! – рявкнул Вульф, и все повернулись к нему. – Должен вас предупредить, что если вы захотите выместить на нем свой гнев, то будете действовать на свой страх и риск, поскольку доказательств у меня нет. Да, вы хотите отвести душу, выбить из него признание, но признание еще не доказательства, а нам нужны именно они. Поэтому предлагаю вам сосредоточиться на них. Даркин пошел на преступление из-за денег. Понятное дело, если он не конченый дурак, то взял аванс. Где эти деньги? Естественно, не в кармане, ведь вас всех обыскали, но где-то ведь они должны быть. Будет просто здорово, если мы их найдем. Ну и где же они?

Лью Бейкер добрался до Даркина раньше других. Тонким, звенящим от напряжения голосом, он произнес:

– Я не желаю марать о тебя руки, Бики. Говори, где аванс! Куда ты дел бабки, сволочь?

– Лью, Богом клянусь…

– Заткнись! Еще Богом клянется. Ты нас подставил, так? Ты убил Ника. Мне, честное слово, не хочется марать о тебя руки, но если придется это сделать, ты очень пожалеешь!

К ним подскочили Кинни и доктор Соффер. Даркин повалился на стол, по-прежнему цепляясь за его край. Я подошел поближе и встал. В этой комнате собрались крепкие и суровые мужчины, у которых вдобавок выдался очень тяжелый день. И вот теперь им в руки попался человек, не только убивший Ника Ферроне, которого они, быть может, не особенно и любили, но также виновный в том, что они вели себя как стадо полоумных макак в ходе самого важного матча своей жизни, за которым следили по радио пятьдесят миллионов человек по всей стране. Я понял, что если парни сейчас сорвутся, в этой комнате появится еще один труп.

– А ну-ка, ребята, посторонитесь, – промолвил Нэт Нейл. – Сейчас я ему врежу.

Даркин не дрогнул. Да, у него тряслась челюсть, в глазах застыло безумное выражение, но он не дрогнул.

– Погоди, не торопись, – остановил Нэта Кон Прентисс. – Смотри, он же именно этого от нас и добивается. Он хочет, чтобы мы его забили до смерти. Он сволочь, но не трус. Ты видел его глаза, когда сказал, что ему врежешь? Он этого и хочет.

– Это вопрос принципа, – изрек Джо Эстон. – Мы должны об этом помнить и действовать соответствующе.

Арт Кинни протиснулся между двумя игроками и, подавшись вперед, наклонился к Даркину так, что их лица разделяло всего дюймов десять.

– Слушай, Бики, ты в бейсболе без малого тридцать лет. Ты всех знаешь, и мы тебя знаем. Как думаешь, чт́о тебя ждет? Сбежать ты не можешь. Ты в наших руках, и мы тебя не выпустим. Сейчас я пошлю за остальной командой. Приедут все ребята, все до одного. Как тебе это понравится?

– Я требую адвоката, – неожиданно выпалил Даркин.

– Бог ты мой! – взревел Нейл. – Адвоката ему подавай! А ну с дороги, сейчас я его отделаю!

– Нет, Бики, адвокатов не будет, – покачал головой Кинни. – Сейчас я отправлю за ребятами, а когда они приедут, мы запремся здесь. Где деньги? Мы знаем, что они у тебя. Где они?

Даркин понурил голову. Кинни сунул кулак ему под подбородок и вздернул ее обратно:

– Нет, так не пойдет. Смотри на меня. Мы тебя разоблачили. Впрочем, даже если это не так, куда ты денешься? Где ты будешь спать и есть? Все кончено, Бики. Где деньги?

– Дай-ка я ему подбородок подержу, – попросил Нейл. – Заодно и челюсть сверну нахрен.

– Заткнись, – бросил Эстон. – Это вопрос принципа.

Кулак Кинни все еще подпирал подбородок Даркина.

– Мне кажется, – промолвил Арт, – что ребятам следует на тебя поглядеть. Все равно они, после того что пережили, не спят. Кон, бери телефон и начинай их обзванивать. Ты, Лью, займись тем же – воспользуйся телефоном в клубной комнате. Пусть все приедут сюда. Дозвонитесь до кого только сумеете. Они приедут, можете не сомневаться. Скажите, чтобы держали язык за зубами. Нам не нужны здесь легавые, покуда мы не…

– Не надо! – пронзительно закричал Даркин.

– Чего тебе, Бики, «не надо»?

Кинни убрал кулак.

– Я не хотел убивать Ника, – распустил Даркин нюни. – Клянусь, Арт, не хотел. Он меня заподозрил… Я поставил тысячу на наш проигрыш, а он узнал, полез с расспросами… Я привел его сюда, чтобы объясниться, но он не поверил, собрался все вам рассказать… Он рассердился, полез на меня с кулаками, вот я и схватил биту… Я просто хотел его остановить… Потом я глянул, а он уже мертвый… Господи, Арт, я не хотел убивать Ника…

– За то, что сыпанул отравы в газировку, ты явно получил больше тысячи. Сколько тебе заплатили?

– Я все расскажу, Арт. Выложу все как на духу. Потом можешь проверить. Я получил пять штук аванса, и мне обещали еще пять. У меня не было другого выхода, Арт. Букмекеры меня прижали. Если бы я отказался, мне бы точно пришел конец. Деньги были у меня, но я знал, что, раз приедут легавые, нас будут обыскивать, вот я бабки и спрятал. Видишь, Арт, я сам все рассказал. Я заныкал бабки в радио.

– Какое радио?

– Вон то. Сунул их в щель.

Несколько человек одновременно рванулось к радио. Прентисс налетел на стул и повалился с ним на пол, поэтому первым к финишу пришел Нэт Нейл. Рванув на себя радио, он наклонил его и кинул взгляд на заднюю панель. Она оказалась на шурупах.

– Слушайте, у меня есть… – начал я, но Нэт не стал меня слушать.

Отведя руку, он с оттяжкой ударил кулаком, которым так хотел врезать Даркину. Сунув пальцы в образовавшуюся от удара трещину, Нэт с силой рванул и отодрал сразу половину задней панели. Заглянув внутрь, он поспешно сунул туда руку, но я с силой отпихнул его в сторону плечом. Ко мне подскочило еще три человека.

– Ничего не трогать! Ясно? – бросил я и склонился над радио.

Там, между ламп, я увидел купюры.

– Ну? – спросил меня Вульф, когда я распрямился.

– Пачка достаточно толстая, – объявил я всем присутствующим. – Верхняя купюра стодолларовая. Как вы думаете…

Лежавший на столе Бики Даркин, предоставленный сам себе, неожиданно сорвался с места. Вскочив на ноги, он рванулся к двери. Джо Эстон, рассуждавший о принципе, кинулся наперерез, в два прыжка достиг цели и нанес беглецу удар правой в челюсть. Даркин полетел на пол, треснулся головой и затих.

– Довольно, – промолвил Вульф, с видом человека, заслужившего право отдавать приказы. – Благодарю вас, джентльмены. Мне нужна помощь. Арчи, свяжи меня с мистером Хеннесси.

Я подошел к столу Кинни и потянулся к телефону. В тот самый момент, когда мои пальцы коснулись аппарата, он зазвонил. Поэтому мне не пришлось набирать номер – я просто снял трубку:

– Временный штаб Ниро Вульфа. Арчи Гудвин слушает. – Мне очень хотелось немного похулиганить.

– Это вы, Гудвин?

Я ответил утвердительно.

– Это инспектор Хеннесси. Даркин у вас?

Снова утвердительный ответ.

– Отлично. Проследите, чтобы он никуда не уходил. Мы раскололи Гейла, он нам все выложил. Это Даркин. Гейл на него вышел и купил со всеми потрохами. Да, Гейла добыли вы, я с этим не спорю, однако буду крайне обязан, если вы пока придержите язык и дождетесь полиции. Мы приедем и арестуем Даркина через пять минут. Никуда его не отпускайте.

– Да мы и так его уже схватили. Он валяется на полу. Мистер Вульф вывел его на чистую воду. Кроме того, внутри радио мы обнаружили пачку зелени.

– Ну, вы и враль, Гудвин, – рассмеялся Хеннесси. – Впрочем, ладно, должен признать, сегодня вы отличились, так что вам многое прощается. Веселитесь дальше. Мы будем через пять минут.

Повесив трубку, я повернулся к Вульфу:

– Это звонил Хеннесси. Гейла раскололи, он все рассказал. Он сдал Даркина, сейчас за Даркином приедут. Хеннесси не верит, что мы уже разоблачили Бики, ну да ничего: у нас есть свидетели. Вопрос в другом, что в этом деле сыграло решающую роль: ваша деталь или аптекарь, которого я добыл? Вы же не станете отрицать, что Хеннесси позвонил прежде, чем я снял трубку? Ну и как нам быть?

Мы до сих пор не пришли к согласию. Миновал уже не один месяц, а мы с Вульфом все еще спорим, кто из нас двоих внес б́ольшую лепту в разгадку преступления.

Знак зеро

Перевод Д. В. Попова

Глава первая

Начало всему положило стечение обстоятельств, но разве не так все начинается? Достаточно сказать, что, если бы тем утром мне не надо было депонировать в банке парочку чеков, я бы вряд ли оказался поблизости.

Но вышло так, что я свернул с Лексингтон-авеню на Тридцать седьмую улицу, радуясь яркому солнцу и свежему морозному воздуху, и, сделав шагов сорок, оказался у нужного мне дома – пятиэтажного здания из желтого кирпича, чистого и аккуратного, с растениями в кадках по бокам от входа. В фойе, которое было немногим больше моей комнаты, имелся узорчатый ковер, камин, сейчас не зажженный, еще больше растений и портье в форме, смеривший меня подозрительным взглядом.

И только я раскрыл рот, чтобы умерить его тревогу, как обстоятельства стеклись. С улицы в фойе заскочил крупный мужчина в темно-синем пальто и фетровой шляпе и пронесся мимо меня к лифту, чья дверь в этот момент как раз отворилась, выпуская девушку. Четыре человека в таком тесном пространстве уже толпа, так что нам пришлось произвести некоторые маневры. Я меж тем заговорил с портье:

– Моя фамилия – Гудвин. Я к Лео Хеллеру.

Он вытаращился на меня, уже с другим выражением, и выпалил:

– Уж не тот ли вы Арчи Гудвин, что работает у Ниро Вульфа?

Направлявшаяся к наружным дверям девушка остановилась в шаге от них и развернулась, а здоровяк, уже вошедший в лифт, заблокировал его дверь и высунул голову наружу. Портье не унимался:

– Я видал ваш снимок в газете. И… это… хочу взять автограф у Ниро Вульфа.

Было бы гораздо уместнее попросить мой, но я не завистлив, ладно. Мужчина в лифте отпустил дверь. Девушка же продолжала глазеть, и мне было неловко ее разочаровывать, отрицая, что я это я, как, несомненно, пришлось бы сделать, приведи меня в этот дом секретное задание.

Пусть она задержится у дверей еще какое-то время, пока я объясню вам, что вообще-то привело меня туда отнюдь не задание, а главным образом любопытство.

Вчера, в пять часов дня, в кабинете Ниро Вульфа раздался телефонный звонок. После разговора я отправился на кухню, где Фриц снимал со свиной головы мясо для блюда, которое он называет fromage de cochon[21], выпить стакан воды и поведать Фрицу, что направляюсь наверх полаяться.

– Он там так счастлив, – запротестовал Фриц, но в глазах его запрыгали искорки.

Ему чертовски хорошо известно, что, если я прекращу лаяться, однажды на нашем банковском счете не останется денег на жалованье, в том числе и его.

Одолев три марша и миновав спальные этажи, я поднялся на крышу, где десять тысяч квадратных футов стекла в алюминиевых рамах огораживает жилое пространство для десяти тысяч орхидей. От буйства красок на стеллажах в трех отсеках дух у меня уже не захватывает, но зрелище это по-прежнему потрясает, так что, вступив в цветочное царство, я старался смотреть строго перед собой, дабы сохранять воинственный дух. И все же он угас. Загромождая собой подсобное помещение, Вульф сурово взирал на росток одонтоглоссума, прямо-таки гора холодной ярости, а рядом с ним, сжав губы в тонкую линию, топтался Теодор Хорстман, нянька при орхидеях.

Заслышав мое приближение, Вульф перевел испепеляющий взор на меня и рявкнул:

– Трипсы![22]

Настроение у меня мгновенно переменилось. Есть время лаяться, и есть время не лаяться. Но я упрямо продолжал идти.

– Что надо? – проскрежетал он.

– Я понимаю, – начал я учтиво, но твердо, – что момент не совсем подходящий, но я обещал мистеру Хеллеру поговорить с вами. Он звонил…

– Поговоришь позже! Если вообще поговоришь!

– Я должен ему перезвонить. Это тот самый Лео Хеллер, кудесник вероятностей. Он говорит, что в ходе вычислений заподозрил, будто один его клиент совершил тяжкое преступление. Но это всего лишь подозрение. Хеллер не хочет обращаться в полицию, пока не разберется во всем как следует. Он жаждет поручить нам расследование. Я поинтересовался подробностями, но он не стал излагать их по телефону. И мне подумалось, что я могу хоть сейчас сгонять к нему. Это тут рядом. На Восточной Тридцать седьмой улице. Выясню, стоит ли нам браться за это дело. Он не…

– Нет!

– Мои барабанные перепонки не застрахованы. Что значит это ваше «нет»?

– Убирайся! – Он потряс передо мной пораженным трипсами ростком. – Я не хочу этим заниматься! Этот человек не может нанять меня ни для какой мыслимой работы ни на каких вообразимых условиях! Убирайся!

Проворно, но с достоинством я развернулся и двинулся прочь. Если бы он запустил в меня горшком, я бы, конечно, увернулся, но тогда довольно увесистая емкость с землей угодила бы прямиком в группу цветущих калант, и одному лишь Богу известно, что бы тогда натворил Вульф.

По пути вниз с лица моего не сходила ухмылка. Даже не напади на росток трипсы, реакция Вульфа на мое сообщение оказалась бы почти такой же, почему я и приготовился лаяться. Трипсы лишь придали ей остроты.

Имя Лео Хеллера было у всех на слуху. Статьи о нем публиковались в журналах и воскресных выпусках газет.

Зарабатывая на хлеб преподаванием математики в должности профессора Андерхиллского колледжа, он забавы ради начал посредством крайне мудреных математических формул прикладывать законы вероятности к различным реальным событиям, начиная с исхода бейсбольных матчей и скачек и заканчивая видами на урожай и итогами выборов.

Заглянув в свои записи через пару лет, математик с изумлением и удовольствием констатировал, что сделанные им прогнозы сбылись на восемьдесят шесть целых и три десятых процента, и поспешил написать об этом статью в журнал.

Естественно, на него тут же посыпались запросы на вычисления от самых разных людей. Из чистой любезности Лео Хеллер ответил некоторым совершенно бесплатно. Однако после того, как он вычислил для дамы из Йонкерса, где, скорее всего, отыщутся потерянные ею тридцать одна тысяча долларов наличными, и она, следуя его указаниям, нашла их и настояла, чтобы он принял две тысячи в качестве вознаграждения, профессор оставил преподавание и вступил на новую стезю – приложения законов вероятности к человеческим проблемам.

Это произошло три года назад. За это время Хеллер неплохо приподнялся. Поговаривали, что его годовой доход исчисляется шестью цифрами, что все письма он отсылает назад непрочитанными, принимая лишь явившихся лично клиентов, что он может вывести формулу для всего на свете, если ему сообщат достаточное количество факторов.

Кое-кто потребовал было привлечь его к ответу за гадание, однако копы и контора окружного прокурора закрыли глаза на его деятельность, и вполне обоснованно. В конце концов, Хеллер имел высшее образование, а в Нью-Йорке нашлось бы не меньше тысячи предсказателей, не окончивших даже средней школы.

Никто не знал, удается ли Хеллеру удерживать планку своих расчетов на восьмидесяти шести целых и трех десятых процента, но мне случилось проведать, что это точно был не ноль.

Несколькими месяцами раньше президент одной солидной корпорации поручил нам выяснить, кто из его персонала выдает конкуренту коммерческие тайны. Я тогда занимался другим делом, и Вульф поручил сбор информации Орри Кетеру.

Орри убил на это немало времени. И вскоре мы узнали от президента корпорации, что ему стало невтерпеж и он отправился со своей проблемой к Лео Хеллеру. Тот вывел формулу, указал на одного из младших вице-президентов – и тот покаялся!

Наш клиент откровенно признал, что большинство фактов, которыми он снабдил Хеллера для вычислений, предоставили мы благодаря усилиям Орри, а потому не возражал против выплаты гонорара. Однако Вульф настолько вышел из себя, что велел вообще не отправлять ему счет.

Данным распоряжением я пренебрег, ибо знал, что, поостыв, Вульф сильно о нем пожалеет, однако догадывался по брюзжанию босса, что зуб на Лео Хеллера он заточил пребольшущий. Так что профессору ничего не светило. Любое исходящее от него предложение работы, неважно какой, было бы категорически отвергнуто, даже если бы трипсы носа не показали в радиусе мили от Тридцать пятой улицы.

Спустившись в кабинет, я перезвонил Хеллеру и сообщил, что ничего не выйдет.

– Он чрезвычайно самолюбив, – объяснял я ему. – И для него ваше предложение оскорбительно. Как вам известно, он величайший из всех когда-либо существовавших детективов и… А вам это, кстати, известно?

– Я принимаю это как аксиому, – признал Хеллер тонким голоском, немногим не дотягивавшим до писка. – Но в чем же состоит оскорбление?

– Вы хотите нанять Ниро Вульфа, а на самом деле меня, для сбора фактов, которые позволят вам оценить, насколько обоснованно ваше подозрение насчет клиента. С тем же успехом вы можете нанять Стэна Мьюзиэла[23] подносить биты. Вульф не продает сырье для ответов – он продает ответы.

– Я готов заплатить ему и за ответ. Любую сумму в пределах разумного, причем наличными. Я серьезно озабочен этим клиентом, самой ситуацией, а сведений у меня недостаточно. И мне доставит удовольствие вместе со сведениями получить от мистера Вульфа и ответ…

– И если окажется, – перебил я его, – что ваш клиент действительно совершил тяжкое преступление, как вы подозреваете, решение о том, стоит ли обращаться в полицию и когда, будет принимать он, а не вы. Так?

– Конечно. – Хеллер только рад был угодить. – Я вовсе не намерен… не испытываю ни малейшего желания покрывать преступника… Как раз наоборот.

– Отлично. Тогда поступим так. Если я сегодня еще раз сунусь с вашим предложением к мистеру Вульфу, ничем хорошим это для меня не кончится, ибо чувства его глубоко уязвлены. Но завтра утром мне надо будет наведаться в банк на Лексингтон-авеню, а это недалеко от вас. Я мог бы заглянуть к вам, чтобы составить представление о деле. Подозреваю, что мной руководит главным образом любопытство, желание узнать, что вы собой представляете. А сведений, позволяющих применить для этого законы вероятности, у меня недостаточно. Честно говоря, я сомневаюсь, что мистер Вульф возьмется за ваше дело. Но деньги нам всегда нужны, и я попытаюсь уломать его. Так мне приходить?

– Во сколько?

– Скажем, в четверть одиннадцатого.

– Приходите. Мой рабочий день начинается в одиннадцать. Когда подниметесь на лифте на пятый этаж, увидите стрелку, указывающую направо, к приемной. Но вы идите налево, до двери в конце коридора. Позвоните, и я впущу вас. Если не опоздаете, у нас будет больше получаса.

– Я никогда не опаздываю.

Тем утром я явился даже немного раньше. Когда я вошел в фойе дома по Тридцать седьмой улице и представился портье, было девять минут одиннадцатого.

Глава вторая

Итак, я пообещал портье попытаться взять для него автограф у Ниро Вульфа и записал его имя в блокнот: «Нильс Ламм». Девушка меж тем все стояла да хмурилась на нас. Она была лет двадцати трех – двадцати четырех, ростом мне до подбородка, и, если бы не насупленное выражение лица, пожалуй, даже заслуживала бы внимания. И поскольку она не выказывала никаких признаков смущения, в упор разглядывая незнакомца, я решил, что и мне смущаться не стоит. Надо было что-то сказать, и потому я спросил ее:

– А вы хотите?

– Что? – вздернула она голову.

– Автограф. Мистера Вульфа или мой – на ваш выбор.

– О. Вы ведь Арчи Гудвин, да? Я тоже видела ваше фото.

– Значит, это я и есть.

– Я… – Она замялась, но затем решилась: – Я хочу спросить вас кое о чем.

– Валяйте.

Кто-то стремительно вошел с улицы. Бодрая дамочка в норке, явно из тех, что любят покомандовать, в возрасте между двадцатью и шестьюдесятью. Мы с девушкой отошли в сторонку, освобождая ей проход к лифту.

Новоприбывшая известила Нильса Ламма, что явилась с визитом к Лео Хеллеру, но имя свое назвать отказалась. Однако Ламм проявил непреклонность, и ей все-таки пришлось представиться: Агата Эбби, после чего ее допустили к лифту.

Девушка посетовала, что работала всю ночь и устала, так что мы присели на скамейку возле камина. Вблизи я укрепился в собственной оценке: двадцать три – двадцать четыре, не старше, но кто-то или что-то определенно причиняло ей значительное беспокойство. Несколько озадачило меня и упоминание о ночной работе.

Впрочем, она сама ответила на мой невысказанный вопрос:

– Я дипломированная медицинская сестра. А зовут меня Сьюзен Матуро.

– Очень приятно. Мое имя вы знаете, а по профессии я дипломированный детектив.

Она кивнула:

– Потому-то я и хочу кое о чем вас спросить. Если бы я наняла Ниро Вульфа для расследования… одного дела, сколько бы это стоило?

Я выразительно пожал плечами:

– Смотря по обстоятельствам. Что за дело, сколько времени на него потребуется, плюс амортизация его мозга, ваше финансовое положение… – Тут я умолк на полуслове, отвлекся на новое лицо, откровенно таращившееся на нас.

Встретив мой взгляд, этот высокий костлявый субъект в коричневом костюме, по которому плачем заходился утюг, с распухшим портфелем под мышкой, стушевался, развернулся и прошагал к лифту, не обменявшись с Нильсом Ламмом ни словом.

Я вновь обратился к Сьюзен Матуро:

– У вас есть дело или вы только наводите справки?

– О, дело у меня есть.

Она прикусила губу. Милые зубки, и губка тоже ничего. Некоторое время девушка разглядывала меня, затем продолжила:

– Оно больно ударило по мне. И с каждым днем становится все хуже. Ничего-то время не лечит. Я уж начала опасаться, что схожу с ума, и решила обратиться к этому Лео Хеллеру. Вдруг он поможет? Вот и явилась сюда этим утром. Но пока сидела у него в приемной – там уже было два человека, мужчина и женщина, – мне вдруг пришло в голову, что я всего лишь ожесточилась и жажду мести. А мне всегда думалось, что я не такая… Я точно знаю, что никогда не была…

Ей явно требовалась поддержка, и я уверил:

– Да, вы не похожи на мстительную особу.

Она благодарно тронула меня за рукав.

– Так вот, я встала и ушла, а когда выходила из лифта, услышала, как этот человек называет ваше имя и говорит, кто вы такой. И мне тут же пришло в голову спросить у вас. Я спрашивала, сколько будет стоить расследование, но поторопилась. Вообще-то я просто хочу рассказать Ниро Вульфу о своей проблеме и получить его совет.

Она была предельно серьезна и к тому же весьма взволнована, так что я придал подобающее выражение своему лицу и подобающим тоном ответил:

– Видите ли, какое дело, чтобы мистер Вульф согласился на такую встречу, не сулящую солидного гонорара, его надо правильно подготовить. И в данной области я являюсь единственным экспертом. – Взгляд на запястье показал, что уже 10:19. – У меня назначена встреча, но я могу уделить вам пять минут, если вы готовы вкратце изложить мне основные факты и выслушать мои соображения. Так что же по вам ударило?

Сьюзен Матуро посмотрела на меня, бросила взгляд на Нильса Ламма, который в таком тесном фойе даже при желании не смог бы удалиться за пределы слышимости, и снова повернулась ко мне. У нее задрожала челюсть, и, чтобы унять дрожь, она стиснула зубы. Так и сидела какое-то время, но в конце концов выдавила из себя:

– Стоит мне только заговорить об этом, как слова застревают в горле и душат меня. Так что пяти минут явно недостаточно. И потом, мне нужен кто-то старый и мудрый вроде Ниро Вульфа. Вы не позволите мне повидаться с ним?

Я обещал попытаться. А еще уверил, что, как никто во всем Нью-Йорке, готов прийти на помощь попавшей в беду привлекательной девушке. При этом я объяснил, что лишь напрасно потрачу время и силы, если представлю ее Вульфу вот так, сразу. И хотя меня не назовешь старым и мудрым, ей все равно придется хотя бы в общих чертах ввести меня в курс дела. Только тогда я смогу помочь ей.

Сьюзен согласилась, что это разумно, дала мне свой адрес и телефон, и мы договорились связаться позже днем. Я открыл перед ней входную дверь, и она ушла.

При подъеме в лифте мои часы показывали 10:28, так что я все-таки опоздал, но у нас все равно оставалось полчаса до начала рабочего дня Хеллера. На пятом этаже напротив лифта висел указатель с надписью: «Лео Хеллер. Приемная». Стрелка под ней указывала направо, где другая надпись на двери в конце узкого коридора оповещала: «Прием без предварительной записи».

Я свернул влево, в другой конец, и нажал на кнопку звонка у двери, которая, как мне бросилось в глаза, была приоткрыта на дюйм. Не дождавшись ответа ни на первый звонок, ни на второй, более продолжительный, я толкнул дверь, переступил порог и позвал Хеллера. Тишина. И никого в пределах видимости.

Решив, что Хеллер, возможно, отошел в приемную и скоро вернется, я принялся с любопытством осматривать берлогу кудесника вероятностей, и меня поразили кое-какие необычные детали. Металлическая дверь имела толщину в три дюйма, заставляя подумать, что хозяин сильно печется о своей безопасности, либо не переносит шума, либо желает изолировать себя от всего сразу. Окна, если они тут имелись, скрывались под тяжелыми портьерами, а отраженный искусственный свет лился из выемок на стенах прямо под потолком. Воздух кондиционировался. Всю заднюю стену занимала огромная картотека, каждая ее секция запиралась на замок. И никаких тебе ковров. Пол был выложен каким-то мягким, поглощающим звук шагов материалом.

Все-таки толстая дверь предназначалась для звукоизоляции. Войдя, я почти до конца ее прикрыл, и тишина теперь стояла полная. Хотя поблизости гудели и грохотали Лексингтон-авеню с одной стороны и Третья авеню с другой, городской шум сюда не проникал.

Я подошел осмотреть стол, однако ничего примечательного на нем не увидел, разве что размерами он превышал обычный раза в два. Среди прочего на нем размещались полка с книгами, чьи названия не показались мне заманчивыми, счеты из слоновой кости или же добротной ее имитации и стопка пачек бумаги стандартного формата. По столешнице были разбросаны разрозненные листы, а по первой странице единственного блокнота разбегались формулы, смахивавшие на каракули Эйнштейна. Заточенные грифельные карандаши из опрокинутого стакана рассыпались у края стола, образовав некое подобие узора.

Я пробыл в комнате минут десять, а Хеллер так и не появился. Между тем мне полагалось быть в кабинете к одиннадцати часам, когда Вульф спустится туда после утреннего свидания с орхидеями. Поэтому я вышел, оставив дверь приоткрытой, и направился в другой конец коридора, к приемной.

Эта комната не кондиционировалась, и звукоизоляцией похвастать тоже не могла. Кто-то приоткрыл окно на пару дюймов, и в него врывался уличный шум.

В креслах, на некотором удалении друг от друга, сидели пять человек. Троих я уже видел: крупного мужчину в темно-синем пальто и фетровой шляпе, бодрую дамочку в норке, назвавшуюся Агатой Эбби, и высокого худого субъекта с портфелем. Двое других – смуглый невысокий тип, пронырливый и ушлый, с зализанными назад волосами, и отъевшаяся до шарообразности матрона с запасным подбородком – тоже никак не могли быть тем, кого я искал.

Я обратился к собравшимся:

– Мистер Хеллер сюда не заходил?

Двое покачали головами, а смуглый тип прохрипел:

– Он тут не показывается до одиннадцати. Вставай в очередь.

Я поблагодарил его и вернулся в комнату напротив. Хеллер тут так и не объявился. Звать его я не стал. Даже если бы он откликнулся на зов, мне все равно пришлось бы немедленно откланяться. Поэтому я удалился и внизу снова пообещал Нильсу Ламму, что попробую раздобыть для него автограф. Решив, что пешком мне домой не успеть, я поймал на улице такси и прошмыгнул в кабинет за двадцать секунд до того, как послышался лязг спускающегося лифта.

И вот что забавно: я обладаю острым чутьем и за годы, проведенные рядом с Вульфом, даже пережил несколько поистине чудесных откровений, но в тот день шестое чувство не предупредило меня о том, что надвигается. Вам могло показаться, что предчувствие буквально ломилось в дверь, но нет, никаких тревожных ожиданий.

Я был сама жизнерадостность, когда осведомился у Вульфа о ходе антитрипсовой кампании. И никакие опасения не томили меня после обеда, когда я набирал номер Сьюзен Матуро. Да, я был несколько обескуражен тем, что не дождался ответа, поскольку надеялся однажды выяснить, как она выглядит без хмурых морщинок.

И тем не менее, отправившись открывать дверь в начале седьмого, я увидел на крыльце через прозрачную с одной стороны панель инспектора Кремера из манхэттенского отдела по расследованию убийств. Нижняя треть моего позвоночника немедленно отреагировала на это. Вы скажете – предчувствие? Отнюдь. В конце концов, вряд ли стоило ожидать, что инспектор заскочил к нам, чтобы предложить билеты на Ежегодный полицейский бал.

Я впустил его и провел в кабинет, где Вульф попивал пиво и глядел волком на трех сенаторов США, выступающих по телевизору.

Глава третья

Кремер, крепкий, здоровый, с широким красным лицом и скептическими серыми глазами, сел в красное кожаное кресло перед столом Вульфа. От предложенного пива он отказался, телевизор выключили, а свет включили. Кремер заговорил:

– Я заглянул к вам по пути в Нижний Манхэттен и много времени не отниму. – По обыкновению, тон он взял сердитый. – Был бы признателен за информацию. Какие у вас дела с Лео Хеллером?

– Никаких, – ответил Вульф, по обыкновению грубо.

– Вы не работаете на него?

– Нет.

– Тогда зачем Гудвин приходил к нему этим утром?

– Он не приходил.

– Подождите, – пришлось вмешаться мне. – Я приходил по собственной инициативе, просто на разведку. Мистер Вульф действительно не знал, что я там был, он только что услышал об этом.

За этим признанием синхронно последовало два гневных взгляда – Кремера на Вульфа и Вульфа на меня. Кремер взорвался:

– Черт побери, такой топорной байки я от вас еще не слышал! Весь день репетировали небось?

Вульф на время оставил меня в покое, дабы разделаться с Кремером:

– Пф-ф. А хотя бы и репетировали. Извольте объяснить, по какому праву, явившись в мой дом, вы требуете отчета о перемещениях мистера Гудвина. Ну и что с того, что он заходил к мистеру Хеллеру? Хеллера нашли мертвым?

– Да.

– Вот как. – Брови Вульфа чуть приподнялись. – Насильственная смерть?

– Убит. Выстрелом в сердце.

– У себя?

– Ага. Так что хотелось бы выслушать Гудвина.

Взор Вульфа переметнулся на меня:

– Арчи, это ты убил мистера Хеллера?

– Нет, сэр.

– Тогда сделай одолжение мистеру Кремеру, будь так любезен. Он спешит.

Я и сделал. Выложил все о телефонном звонке днем ранее, отказе Вульфа браться за любое поручение и своем разговоре с кудесником. Затем отчитался об утреннем визите на Тридцать седьмую улицу, причем со всеми подробностями, разве что преуменьшил беспокойство Сьюзен Матуро. Просто упомянул, что она просила меня устроить ей встречу с Вульфом, но не сказала для чего. По окончании моего рассказа у Кремера возникло несколько вопросов. Среди них был такой:

– Значит, ты вообще не видел Хеллера?

– Не-а.

Он хмыкнул:

– Мне ли не знать, Гудвин, как ты любишь повсюду совать свой нос. Кроме двери, через которую ты заходил в ту комнату, там есть еще три. Никакую из них ты не открывал?

– Не-а.

– Одна из них ведет в кладовку, в которой посетитель – знакомый Хеллера – в три часа и обнаружил труп профессора. Медэксперт говорит, что сосиска и блины, которые профессор съел на завтрак в половине десятого, к моменту смерти пробыли у него в желудке не более часа. Так что тело практически наверняка уже находилось в кладовке, когда ты заходил в его кабинет. И при всем твоем любопытстве ты утверждаешь, будто не открывал дверь и не видел тела?

– Ага. Приношу свои извинения. В следующий раз буду открывать каждую чертову дверь, какая только попадется на глаза.

– Там стреляли. Ты не почувствовал запаха?

– Нет. Кондиционер все вытянул.

– И в ящики стола ты тоже не заглядывал?

– Нет. Уж извините.

– Зато мы заглянули.

Кремер вытащил что-то из нагрудного кармана.

– И в одном ящике обнаружили вот этот конверт, запечатанный. На нем стоит карандашная надпись: «Мистеру Ниро Вульфу». Внутри оказалось пять стодолларовых купюр.

– Жаль, что упустил его, – отозвался я с чувством.

Вульф оживился:

– Полагаю, конверт проверили на отпечатки?

– Естественно.

– Могу я на него взглянуть, если не возражаете?

Он протянул руку к инспектору. Кремер секунду-другую колебался, затем пихнул конверт по столу, и Вульф взял его. Он вытащил из конверта банкноты – новенькие, хрустящие, – пересчитал их и заглянул внутрь.

– Коверт был запечатан, – заметил он сухо, – и надписан моим именем, тем не менее вы вскрыли его.

– А вы как думали?

Кремер подался вперед и протянул руку:

– Верните.

Прозвучало это как требование, а не просьба. И тут Вульф совершил опрометчивый поступок. Задумайся он хотя бы на секунду, сразу понял бы, что, заявив права на конверт, должен будет отрабатывать деньги. По крайней мере, имитировать бурную деятельность. Однако мой босс не мог игнорировать вызов, прозвучавший в голосе Кремера. Вульф убрал банкноты в конверт и сунул его к себе в карман.

– Это мое, – провозгласил он.

– Это улика, – рявкнул Кремер, – и мне она нужна.

Вульф покачал головой:

– Какая еще улика? Как служитель закона, вы должны быть в курсе. – Он постучал по карману пальцем. – Это моя собственность. Докажите ее или мою причастность к преступлению.

Кремер сдержался, что при сложившихся обстоятельствах потребовало от него титанических усилий.

– Я мог бы и догадаться, – подосадовал он. – Хотите, чтобы я доказал вашу причастность? Так и быть. Даже не знаю, сколько раз я сидел в этом кресле и выслушивал, как вы строите предположения. Не хочу сказать, что вы впустую сотрясали воздух. Просто говорю, что по части предположений вы дока. А сейчас я хочу выдвинуть свое, но для начала приведу несколько фактов. В том доме на Тридцать седьмой улице Хеллер жил на четвертом этаже, а работал на пятом, последнем. По достоверным сведениям, без пяти десять этим утром он покинул свою квартиру и поднялся к себе в кабинет. Гудвин утверждает, будто вошел туда в двадцать восемь минут одиннадцатого. И если во время пребывания Гудвина в кабинете тело уже находилось в кладовке – а наверняка так оно и было, – значит, Хеллера застрелили между девятью пятьюдесятью пятью и десятью двадцатью восемью. Нам не удалось найти свидетелей, слышавших выстрел, но надеяться на это было бы глупо, поскольку звукоизоляция в кабинете очень надежная. Мы проверяли.

Кремер зажмурился и снова открыл глаза – водилась за ним такая привычка.

– Что ж, ладно. При содействии портье мы составили список всех, кто побывал в доме на протяжении этого периода. Большинство посетителей уже у нас, остальных скоро отыщем. Всего их было шестеро. Сьюзен Матуро, медсестра, ушла перед тем, как наверх поднялся Гудвин. Другие отправились восвояси, кто раньше, кто позже, когда им надоело ждать появления Хеллера, – если верить их показаниям. При данных обстоятельствах – сомневаюсь, что в них что-либо изменится, – представляется очевидным, что один из них и убил Хеллера. Любой, выйдя из лифта на пятом этаже, мог пройти в кабинет профессора, застрелить его, а потом направиться в приемную.

– Спрятав труп в кладовке? – пробурчал Вульф.

– Естественно, чтобы отсрочить его обнаружение. Если бы кто-то вдруг заметил, как убийца покидает кабинет, тот мог бы объяснить, что искал там Хеллера и не нашел. Но это не прокатило бы, останься тело на виду. На полу сохранились следы волочения, хотя Хеллер весил не так уж и много. Выйдя из кабинета, убийца оставил дверь приоткрытой на тот случай, если попадется кому-нибудь на глаза. Посчитал, что это будет выглядеть правдоподобнее, якобы в таком положении он ее и обнаружил. Также…

– Ошибка.

– Передам ему при первой же возможности. Также не вызывает сомнений, что он не мог сразу покинуть здание. Зная, что Хеллер начинает прием в одиннадцать, все эти люди явились туда пораньше, чтобы поменьше ждать в очереди. В том числе и убийца. Ему ничего не оставалось, кроме как пройти в приемную и присоединиться к остальным. Один посетитель все-таки ушел – медсестра. И она сочла необходимым объяснить Гудвину почему. Теперь дело лишь за тем, чтобы ей поверило следствие.

– Вы собирались связать меня с преступлением.

– Именно, – самоуверенно подтвердил Кремер. – Но сначала еще один факт. Оружие обнаружили в кладовке, на полу под трупом. Это старый хлам. «Гаштайн»[24]. Короткоствольный маленький уродец. Отследить его практически невозможно, хотя мы и пытаемся. А теперь мои предположения. Убийца явился вооруженным, позвонил в кабинет Хеллера, и тот его впустил. Хеллер прошел к столу и сел за него, поэтому он вряд ли…

– Это установлено?

– Да. Он вряд ли опасался покушения. Однако после разговора, который, судя по всему, не мог продолжаться более нескольких минут, профессор не просто испугался, но почувствовал смертельную угрозу. Звать на помощь в звукоизолированной комнате было бесполезно. Убийца вытащил револьвер и направил на Хеллера. Тот понял, что для него все кончено. Он начал говорить, пытаясь оттянуть время. Не потому, что питал надежду остаться в живых, а потому, что хотел оставить послание, которое прочитают после его смерти. Сотрясаемый нервной дрожью, он опрокинул на стол стакан с карандашами, возможно, когда простер к убийце руку, умоляя о пощаде, а потом принялся нервно нащупывать их, передвигая перед собой по столу. Затем раздался выстрел, и Хеллер успокоился навсегда. Убийца обошел стол, убедился, что жертва мертва, и оттащил труп в кладовку. Ему не пришло в голову, что разбросанные карандаши составляют послание, – в противном случае он смёл бы их одним взмахом руки. Он отчаянно спешил убраться из кабинета и оказаться в приемной.

Кремер встал.

– Если вы одолжите мне восемь карандашей, я покажу, как они лежали.

Вульф открыл ящик стола, но я опередил его, подскочив с горстью карандашей из своего лотка. Кремер обошел вокруг стола Вульфа, и тот, скорчив гримасу, сдвинулся в кресле, чтобы освободить пространство.

– Я стою на месте Хеллера за его столом, – объяснил Кремер, – и раскладываю их так, как это сделал он.

Разложив восемь карандашей к собственному удовлетворению, он отошел в сторону.

– Вот, взгляните.

Вульф изучил со своей стороны, я – со своей. Вот как это выглядело с его стороны:

– Так вы говорите, это сообщение? – осведомился Вульф.

– Да, – подтвердил Кремер. – Должно быть.

– С чего бы? Потому что вам так хочется?

– Вздор. Вы прекрасно понимаете, что практически невозможно, чтобы карандаши случайно сложились в подобный рисунок. Гудвин, ты же их видел. Они ведь так и лежали?

– Почти, – признал я. – Я ведь не знал, что в это время в кладовке находится труп, поэтому не заинтересовался ими так, как вы. Но раз уж вы меня спрашиваете, они вовсе не лежали заточенными концами в одном направлении, и еще посередине была резинка с одного из них. – Я указал пальцем. – Вот здесь.

– Разложи, как ты их видел.

Я встал рядом с ними у стола и, сняв резинку с одного из карандашей, расположил ее, как показывал. Картинка получилась следующая:

– Конечно же, – заметил я, – ваш фотограф сделал снимок. Не берусь утверждать, что карандаши лежали именно так, но грифели их указывали в разные стороны, и резинка точно была.

– И ты не подумал, что это какое-то сообщение?

– Еще чего. Однажды вы поставите капкан, в который я попадусь, и уж тогда мне несдобровать. Ну, конечно, я решил, что Хеллер сообщает мне таким образом, что отошел в уборную и вернется через восемь минут. Восемь карандашей, понимаете? Весьма ловко. А вы разве не так прочитали послание?

– Отнюдь, – упорствовал Кремер. – Думаю, Хеллер развернул карандаши в разные стороны, чтобы сбить с толку убийцу. Подойдите, пожалуйста, сюда и посмотрите.

Мы с Вульфом подошли к столу с левой стороны и посмотрели. Одного взгляда оказалось достаточно. Вы увидите то же, что и мы, если развернете страницу на девяносто градусов против часовой стрелки.

Кремер вопросил:

– Можно ли требовать более очевидного доказательства? Ну разве это не «N. W»?

– Я бы попросил вас не спешить с выводами, – возразил я. – Зачем тогда понадобился лишний карандаш слева от «W»?

– Хеллер специально его туда положил, для маскировки, чтоб было не так заметно. Или же карандаш просто случайно туда закатился. В любом случае лишний карандаш меня не волнует. Это несомненно «N. W», то есть «Ниро Вульф». – Он уставился на моего босса. – Я обещал доказать вашу причастность к убийству и доказал.

Вульф, вновь занявший свое кресло, сплел пальцы.

– Вы же это несерьезно?

– Черта с два несерьезно!

Кремер тоже вернулся к красному кожаному креслу и сел.

– Поэтому я и пришел к вам, и пришел один. Вы отрицаете, что посылали туда Гудвина, но я вам не верю. Он признает, что пробыл в кабинете Хеллера десять минут, поскольку деваться ему некуда. Портье видел, как он поднимался наверх, а пять человек – как он заходил в приемную. В ящике стола Хеллера обнаружен предназначенный вам конверт с пятьюстами долларами. Но решающий аргумент – это вот послание. Хеллер, сидя за столом и осознавая, что через несколько секунд его убьют, тратит последние секунды, чтобы оставить сообщение. Можно ли усомниться в смысле такого послания? Для меня оно яснее ясного. Это информация о лице – или лицах, – несущих ответственность за его смерть. Я предполагаю, что Хеллер желал указать на них. Вы не согласны с подобным предположением?

– Отчего же? Думаю, оно вполне допустимо. Даже весьма.

– Вы признаете это?

– Я не признаю – я констатирую.

– Тогда назовите мне другое лицо – или несколько лиц, – помимо вас самого, на кого могли бы указывать инициалы «N. W». Если вы не сделаете этого прямо сейчас, я забираю вас с Гудвином с собой, как важных свидетелей. У меня несколько человек в машинах. Если не я, так окружной прокурор заберет.

Вульф выпрямился и глубоко вздохнул, явно опечаленный.

– Вы на редкость несносны, мистер Кремер. – Он поднялся. – Прошу извинить, я отойду на минуту.

Обогнув ноги Кремера, Вульф направился в противоположный конец комнаты, к книжным полкам за циклопическим глобусом, потянулся вверх, достал томик и раскрыл его. Он стоял слишком далеко, чтобы я мог разглядеть, что это за книга. Сначала босс заглянул в конец, где обычно располагается предметно-именной указатель, а затем открыл на середине. Перевернул страницу, еще одну. Кремер, с трудом сдерживавший эмоции, извлек из кармана сигару, сунул в рот и принялся жевать ее. Он почти никогда не закуривал.

Наконец Вульф вернулся к столу, открыл ящик, положил в него книгу, а затем закрыл и запер.

Кремер заговорил вновь:

– Я вовсе не фантазирую. Вы его не убивали, вас там не было. И я даже не предполагаю, что его убил Гудвин, хотя возможность у него имелась. Я лишь говорю, что Хеллер оставил послание, которое привело бы к убийце, а оно состоит из двух букв «N. W», что означает «Ниро Вульф». Следовательно, вам что-то известно, и я хочу знать что. На следующий вопрос мне будет достаточно короткого и однозначного ответа – «да» или «нет». Известно ли вам нечто указывающее или способное указать на убийцу Лео Хеллера?

Вульф, вновь устроившийся в своем кресле, кивнул:

– Да.

– Ах, известно! Что же?

– Оставленное им сообщение.

– В сообщении значится лишь «N. W». Отсюда и начинайте.

– Мне нужна дополнительная информация. Мне нужно знать… Карандаши остались лежать на столе в том же положении, в каком вы их нашли?

– Да, их не трогали.

– В доме, естественно, дежурит ваш человек. Позвоните ему и дайте мне с ним поговорить. Вы можете слушать наш разговор.

Кремер заколебался. Предложение явно пришлось ему не по душе. Но потом он решил: собственно, почему бы и нет? Подошел к моему столу, набрал номер и сказал своему человеку на другом конце провода, что с ним сейчас поговорит Вульф. Вульф снял трубку со своего аппарата, Кремер продолжал слушать с моего.

Вульф говорил учтиво, но твердо:

– Как я понимаю, карандаши на столе остались в том же положении, в каком их обнаружили. Причем у всех них, кроме одного, на концах есть резинки, а та, которой недостает на единственном карандаше, располагается между двумя группами. Все верно?

– Да, все так и есть. – Детектив явно скучал, в чем я убедился, слушая разговор с третьего телефона, на столе за глобусом.

– Возьмите резинку и вставьте ее в карандаш, в котором она отсутствует. Мне нужно знать, прочно ли она там держится, не могла ли выскочить случайно.

– Инспектор, вы на линии? Вы велели не трогать…

– Выполняй, – проревел Кремер, – я здесь.

– Слушаюсь, сэр. Подождите, пожалуйста.

Последовала долгая пауза, а затем детектив снова заговорил:

– Резинка не могла выскочить случайно. Оставшийся ее кусок все еще торчит на конце карандаша. Ее нужно было потянуть с силой и оторвать, а рваные поверхности яркие и свежие. Я могу оторвать резинку от другого карандаша и сказать, сильно ли нужно дергать.

– Нет, благодарю, этого довольно. Но на всякий случай для занесения в протокол советую отправить карандаш и резинку в лабораторию. Пусть проверят, соответствуют ли друг другу рваные поверхности.

– Инспектор, мне сделать это?

– Ну, почему бы и нет? Пометь их должным образом.

– Слушаюсь, сэр.

Кремер вернулся в красное кожаное кресло, а я – на свое место. Инспектор зажал сигару зубами, так что она вздернулась кверху в уголке рта, и вопросил:

– Ну так что?

– Вы прекрасно поняли что, – объявил Вульф. – Резинка была вырвана и размещена так намеренно, и это часть послания. По-вашему, точка после «N» указывает, что это инициал. И надо полагать, что мистера Хеллера прервали навсегда, прежде чем он успел поставить вторую после «W»?

– Ваш сарказм ничего не изменит. Это по-прежнему «N. W».

– Нет. Не «N. W». И никогда не было.

– Для меня и окружного прокурора – «N. W». Пожалуй, нам лучше перебраться в Нижний Манхэттен, в его кабинет.

Вульф укоризненно воздел руки:

– Ну и ну! Мозги у вас отнюдь не ослиные, но ведете вы себя как осел. Предупреждаю, сэр, если вы будете настаивать на абсурдном предположении, будто такова суть послания мистера Хеллера, то рискуете прослыть ослом.

– Полагаю, вам известно, в чем она состоит?

– Да.

– Известно?

– Да.

– Я жду.

– Ну и ждите себе. Если бы я решил, что могу отработать эти деньги, – Вульф похлопал себя по карману, – всего лишь расшифровав для вас послание, это было бы просто. Однако при вашем нынешнем настрое вы наверняка подумаете, что я мухлюю.

– А вы проверьте.

– Нет, сэр. – Вульф прикрыл глаза. – Выбирайте. Или каждый из нас следует своим курсом, и вы смотрите, чт́о из этого выйдет… Причем имейте в виду: мы с мистером Гудвином будем категорически отрицать, что располагаем какими-либо другими сведениями о деле и замешанных в нем лицах сверх уже изложенного. Или же вы привозите сюда убийцу и позволяете мне с ним разобраться… в вашем присутствии.

– С удовольствием. Назовите его.

– Когда вычислю. Чтобы узнать, на кого указывает послание Хеллера, мне нужны все шестеро. Поскольку я могу расшифровать его, а вы – нет, вы нуждаетесь во мне больше, чем я в вас, поэтому можете избавить меня от хлопот и траты времени и денег.

В твердом взгляде Кремера не читалось даже намека на теплоту или хотя бы понимание.

– Если вы можете расшифровать это послание и отказываетесь это сделать, то тем самым утаиваете улику.

– Чушь. Гипотеза не может являться уликой. Несомненно, ваша гипотеза, что послание означает «Ниро Вульф», никакая не улика. Моя – тоже, но она способна привести нас к определенным выводам, если мне будет позволено их сделать. – Вульф нетерпеливо взмахнул рукой и заговорил громче: – Черт побери, я что, намереваюсь поразвлечься за ваш счет? Думаете, мне доставляет удовольствие вторжение в мой дом орды полицейских, гонящих перед собой стадо перепуганных и взятых на подозрение граждан?

– Нет. Уж мне-то хорошо известно, что не доставляет.

Кремер вытащил изо рта сигару и уставился на нее, словно не мог понять, что это такое. Покончив с созерцанием, он бросил взгляд на Вульфа, затем на меня – и отнюдь не дружеский.

– Позвоню с твоего телефона, – объявил он, поднялся и подошел к моему столу.

Глава четвертая

Вульфу здорово повезло, что с тремя из шести перепуганных граждан ему не пришлось начинать на пустом месте. Они были решительно не настроены сообщать причину своего визита к Лео Хеллеру. И, как мы поняли из копий протоколов допросов и подписанных ими показаний, копам пришлось изрядно попотеть, дабы вытащить из них эту информацию.

К тому времени, когда к нам в кабинет доставили первого – а это произошло в начале девятого, – Вульф уже несколько смирился с выпавшими на его долю тяготами и мужественно им противостоял. Ему не только пришлось проглотить ужин пятнадцатью минутами раньше обычного, но также и нарушить одно из собственных строжайших правил и ознакомиться с документами за едой. И все это в обществе инспектора Кремера, принявшего приглашение заморить червячка.

Конечно, Кремер вернулся с нами и в кабинет и тут же вызвал из гостиной, куда набилось изрядное количество народа, полицейского стенографа, пристроившегося с краю моего стола. Сержант Пэрли Стеббинс, некогда признавший в приступе великодушия, что я не совсем уж потерян для общества, ввел подозреваемого и усадил его перед Вульфом и Кремером, а сам расположился у стены.

Сей гражданин, по документам Джон Р. Уинслоу, тот самый здоровяк в темно-синем пальто и фетровой шляпе, что высовывался из лифта, чтобы взглянуть на Арчи Гудвина, выглядел унылым и подавленным. Уинслоу как раз принадлежал к числу тех троих, что пытались замалчивать причину своего визита к Хеллеру. И, узнав ее, винить его за это я не мог.

Он начал с причитаний:

– Я думаю… Я думаю, это противоречит конституции. Ну ладно полиция заставила меня рассказать о своих личных делах. Пожалуй, этого было не избежать. Но Ниро Вульф – частный детектив, и я вовсе не обязан отвечать на его вопросы.

– Я рядом, – отозвался Кремер, – и могу повторять вопросы Вульфа, коли вы настаиваете. Только времени у нас уйдет значительно больше.

– Предлагаю, – подключился Вульф, – начать, а там видно будет. Я ознакомился с вашими показаниями, мистер Уинслоу, и…

– Вы не имели права! Они не имели права давать их вам! Мне обещали не разглашать эти сведения, если только не придется выступать свидетелем в суде!

– Пожалуйста, не кипятитесь, мистер Уинслоу. Истеричная женщина – это ужасно, но истеричный мужчина и вовсе невыносим. Уверяю вас, что способен держать язык за зубами, как и любой полицейский. Согласно вашим показаниям, сегодня вы явились в приемную мистера Хеллера в третий раз. Вы пытались снабдить его информацией для вычисления того, сколько еще лет проживет ваша тетушка. Вы ожидаете унаследовать от нее значительное состояние и хотели бы строить свои планы, основываясь на здравых предположениях. Так вы утверждаете. Однако, согласно полученным полицией сведениям, вы по уши в долгах и пребываете в весьма стесненных материальных обстоятельствах. Вы отрицаете это?

– Нет. – Уинслоу задвигал челюстью. – Не отрицаю.

– Ваши долги или хотя бы часть из них связаны с каким-либо нарушением закона? Каким-либо преступлением?

– Нет!

– Допустим, мистер Хеллер смог бы вычислить вероятную продолжительность жизни вашей тетушки. Как бы это вам помогло?

Уинслоу посмотрел на Кремера, но тот обдал его холодом, и он вновь обратился к Вульфу:

– Я намеревался взять в долг очень крупную сумму под залог… ожидаемого наследства. Каждый месяц на нее будет начисляться определенный процент. Так что мне нужно было выяснить, когда предположительно я смогу расплатиться. Это ведь вопрос вероятности. Вот я и отправился к специалисту.

– И какие данные вы предоставили Хеллеру для вычислений?

– Боже мой, нельзя ли мне… Да всякие.

– Например? – настаивал Вульф.

Уинслоу с надеждой взглянул на полицейского стенографа и на меня. Однако помочь ему мы ничем не могли, так что оставалось лишь ответить Вульфу:

– Сотни различных фактов. Возраст тети, ее привычки, предпочтения в еде, режим дня. Все, что я мог рассказать. Состояние ее здоровья, продолжительность жизни родителей и дедушек с бабушками, вес, телосложение – я принес фотографию, – круг занятий и интересов, характер, отношение к врачам, политические взгляды…

– Политические взгляды?

– Да. Хеллер сказал, что ее реакция на победу на выборах Эйзенхауэра – радость или огорчение – представляет собой фактор долголетия.

Вульф фыркнул:

– Шарлатанская ахинея. А не рассматривал ли он в качестве фактора долголетия возможность того, что вы отправите ее на тот свет?

Уинслоу вопрос показался смешным. Против ожидания, он не загоготал, но тоненько захихикал, что совершенно не вязалось с его конституцией. Вульф упорствовал:

– Так рассматривал?

– Я правда не знаю, клянусь. – Уинслоу снова захихикал.

– От кого ваша тетя унаследовала состояние?

– От мужа. Моего дяди Нортона.

– Когда он умер?

– Шесть лет назад. В тысяча девятьсот сорок седьмом.

– Как? От чего?

– Его случайно застрелили на охоте. На оленя.

– Вы при этом присутствовали?

– Нет. В тот момент я находился более чем в миле от него.

– Вы получили от него какое-нибудь наследство?

– Нет. – Некое чувство разгорячило кровь Уинслоу, и лицо его порозовело. – Он посмеялся надо мной. Оставил по завещанию всего шесть центов. Дядя не любил меня.

Вульф обернулся к Кремеру, но инспектор его опередил:

– Я уже поручил разобраться с этим двум своим парням. Несчастный случай на охоте произошел в Мэне.

– Мне бы хотелось поделиться с вами своим отношением ко всему этому, – заявил Уинслоу. – Я имею в виду вопросы относительно смерти моего дяди. Для меня они лестны, поскольку подразумевают, будто я был способен застрелить дядю. Превосходный комплимент. А вы еще говорите, что этим занимаются два человека. Значит, ведется следствие. И это тоже комплимент. Тетю здорово позабавило бы предположение, что я убил дядю Нортона, равно как и то, что я могу убить ее. Я ничуть не возражаю, если она об этом узнает. Но если она проведает, зачем я таскался к Лео Хеллеру… Тогда да поможет мне Бог! – Он сделал умоляющий жест. – Мне обещали, гарантировали!

– Мы не разглашаем конфиденциальную информацию, – пророкотал Кремер, – если в этом нет крайней необходимости.

Вульф налил себе пива, так чтобы пена поднялась до краев, поставил бутылку и снова заговорил:

– Лично я ничего вам не обещал, мистер Уинслоу, но у меня нет времени на болтовню. Вот мое предложение. Вы оказались в неприятной ситуации только из-за связи с мистером Хеллером. И вот вопрос: дала ли она вам что-либо способное оправдать такое беспокойство? Будьте откровенны. Расскажите все с самого начала, вспомните каждое слово, произнесенное между вами. Приступайте. Я постараюсь прерывать вас как можно реже.

– Но вы же все прочитали, – возразил Кремер. – Протокол допроса, показания… Какого черта, есть у вас ключ или нет?

Вульф кивнул.

– У нас вся ночь впереди, – констатировал он уныло. – Мистер Уинслоу понятия не имеет о ключе, да и для вас это темный лес. – Затем он призвал Уинслоу: – Излагайте, сэр. Все, что вы говорили мистеру Хеллеру, и все, что он говорил вам.

На это – включая разного рода задержки – ушло более часа. Задержки происходили по вине полицейских, рассредоточившихся по всему дому – они допрашивали испуганных граждан в гостиной, столовой и трех спальнях наверху, – да еще от телефона. Два звонка поступили от детективов убойного отдела, занятых розысками запропавшей гражданки Генриетты Тиллотсон, миссис Альберт Тиллотсон, той самой разъевшейся матроны, которую я видел в приемной Хеллера. Еще наш телефон обрывали полицейский комиссар, люди из конторы окружного прокурора и прочие заинтересованные лица.

Когда же Пэрли Стеббинс поднялся, чтобы вывести Уинслоу из кабинета, ключ, который нащупал Вульф, очевидно, так и оставался загадкой для Кремера. Как, впрочем, и для меня. Стоило двери закрыться, как Кремер разразился тирадой:

– Пожалуй, все это смахивает на фарс. Думаю, послание указывало на вас, а вы устроили спектакль, чтобы отвлечь от себя внимание.

– А если и так? – огрызнулся Вульф. – Что ж вы терпите? Ведь если речь в нем шла обо мне, вам только и остается, что отвезти меня в офис окружного прокурора, где я просто наберу в рот воды. И вам это известно. – Он отпил пива и поставил бокал. – Впрочем, мы, пожалуй, без особого риска можем ускорить дело. Скажите своим людям, которые сейчас допрашивают подозреваемых, чтобы обращали особое внимание на все связанное с цифрой «шесть». Только они ни в коем случае не должны намекать на нее, даже упоминать. Но если вдруг цифра «шесть» всплывет в ходе допроса, они должны сосредоточиться на ней, пока не выжмут всего. Полагаю, им известно, что Хеллер заподозрил преступника в одном из своих клиентов?

– Они знают, что так утверждает Гудвин. Что еще за шестерка?

Вульф покачал головой:

– Пока вам придется довольствоваться этим. Риск и так велик, поскольку это ваши люди, а не мои.

– Дядя Уинслоу погиб шесть лет назад и оставил ему шесть центов.

– Я в курсе. Вы говорите, что над этим работают. Так может мистер Гудвин передать им указание о шестерке?

Нет, ответил Кремер, спасибо, он уж как-нибудь сам, и покинул комнату.

По возвращении инспектора Стеббинс привел второго гражданина, точнее, гражданку, представил ее Вульфу и усадил на место, которое ранее занимал Уинслоу.

Это оказалась Сьюзен Матуро. Во всем ее облике угадывалось то же крайнее беспокойство, что и утром, хотя я и не сказал бы, что его прибыло. Теперь, естественно, возникал новый вопрос: беспокойство или чувство вины? Внешняя привлекательность тут ничего не решала. Мод Вейл тоже была недурна собой, а отравила двух мужей.

Правда, предполагалось, что Хеллера убил клиент, которого он заподозрил в совершении тяжкого преступления. А значит, профессор должен был ранее встречаться с этим клиентом по меньшей мере раз. Иначе откуда взялись подозрения? Между тем, по словам Сьюзен Матуро, прежде она никогда к Хеллеру не наведывалась и не видела его.

В действительности это не снимало подозрений ни с нее, ни с Агаты Эбби, также утверждавшей, что в то утро она посетила Хеллера впервые. Было известно, что с перспективными клиентами Хеллер иногда договаривался по телефону о встрече в другом месте. Мисс Матуро и мисс Эбби вполне могли оказаться из их числа.

Принимаясь за Сьюзен, Вульф уже не обнаруживал воинственного настроя. Вероятно, потому, что она не отказалась от предложенного пива и, отпив чуть-чуть, облизала губы. Ему нравится, когда люди разделяют его удовольствия.

– Вам известно, мисс Матуро, – начал он, – что вы единственная в своем роде? Все указывает на то, что мистера Хеллера убил один из шестерых посетителей, явившихся этим утром на встречу с ним. И только вы удалились из приемной еще до одиннадцати, когда мистер Хеллер обычно начинал прием. Вы довольно бессвязно объяснили свой уход в показаниях полиции. Не могли бы вы уточнить, что вас к этому подтолкнуло?

Она взглянула на меня. Я не послал ей воздушного поцелуя, но смотрел вовсе не хмуро.

– Я передал ваш рассказ, – уверил я ее. – Слово в слово.

Она неуверенно кивнула мне и повернулась к Вульфу:

– Мне надо это повторить?

– Вероятно, вам придется повторить это еще раз десять, – известил ее Вульф. – Так почему вы ушли?

Она сглотнула, начала было говорить, но слова застряли у нее в горле. Пришлось предпринять вторую попытку:

– Вы ведь слышали о взрыве и пожаре в Монтроузской больнице месяц назад?

– Конечно. Я читаю газеты.

– Тогда вы знаете, что в ту ночь там погибло триста два человека. Я там работала, в седьмой палате на шестом этаже. Кроме погибших было немало раненых. Но я вышла из этого испытания без единой царапины и ожога. Моя ближайшая подруга погибла – сгорела, пытаясь спасти пациентов. Другая осталась на всю жизнь калекой. А молодой врач, с которым я была помолвлена… он погиб при взрыве. Не стало и многих других, кого я знала. Не понимаю, как мне удалось выбраться целой и невредимой из этого ада. Ведь я знаю, что пыталась помогать. Я точно в этом уверена. И все-таки я ничуть не пострадала. Но от этого одна беда, наверно, потому что радоваться этому я не могу… Чему радоваться?

Она воззрилась на Вульфа с надеждой, но он только пробурчал:

– Не ждите от меня ответа.

– Я не из тех, – продолжила она, – кто ненавидит людей.

Она умолкла, и Вульф переспросил:

– Нет?

– Нет, я не такая. И никогда не была. Но я возненавидела мужчину – или женщину, хотя какая мне разница? – который заложил бомбу, убившую всех их. Не могу сказать, что сошла с ума. Я так не думаю. Но чувство такое, будто это случилось со мной. Через две недели я попробовала выйти на работу в другой больнице, но не смогла. Я читала все, что печатали в газетах. Надеялась, что этого человека вот-вот поймают. Ни о чем другом уже думать не могла. Мне это даже снилось каждую ночь. Я ходила в полицию, предлагала свою помощь. Но ведь они уже допрашивали меня, и я рассказала им все, что знала. День шел за днем, и все выглядело так, словно его никогда и не поймают. А мне так хотелось сделать хоть что-нибудь. И вот я прочитала об этом Лео Хеллере и решила пойти к нему, чтобы он вычислил того человека.

Вульф хмыкнул, и она упрямо вздернула голову:

– Я же сказала, что ненавижу его!

Вульф кивнул:

– Сказали. Продолжайте.

– Ну, я и пошла. У меня имелись кое-какие сбережения. А еще я могла взять в долг, чтобы заплатить Хеллеру. Но пока я сидела там, в приемной, с этими мужчиной и женщиной, мне вдруг пришло в голову, что я просто сошла с ума. Так ожесточилась и помешалась на мести, что не отдаю себе отчета в собственных поступках. Я решила еще раз обдумать все как следует, встала и вышла. Пока я спускалась в лифте, меня не оставляло ощущение, что кризис миновал. Медсестры часто чувствуют, когда такое случается с их пациентами. А выходя из лифта, я услышала имена Арчи Гудвина и Ниро Вульфа. И мне пришло в голову: а почему бы не нанять их, чтобы они отыскали того, кто взорвал больницу? Я заговорила с мистером Гудвином, и снова все вернулось. Но я не могла заставить себя рассказать об этом. Просто сказала, что хочу повидаться с Ниро Вульфом и спросить у него совета. Мистер Гудвин ответил, что попробует устроить встречу и позвонит мне или я могу ему позвонить. – Она махнула рукой. – Вот так вот все и было.

Вульф разглядывал ее какое-то время.

– Что ж, не бессвязно, хотя и не сказать что мудро. Вы считаете себя разумной женщиной?

– Что?.. Да. Достаточно, чтобы справляться с делами. Я хорошая медсестра, а хорошая медсестра просто обязана быть разумной.

– И все же вы полагали, будто этот шарлатан с его фокусами способен разоблачить человека, заложившего бомбу в больнице?

– Я думала, он сделает это научными методами. Я слышала, он очень известен, как и вы.

– Боже мой. – Вульф вытаращился на нее. – «И впрямь ворота», – сказал баран. И о чем же вы собирались со мной посоветоваться?

– Считаете ли вы, что существует хоть какой-то шанс… Считаете ли вы, что полиция найдет его?

Глаза Вульфа приняли свой обычный вид, сузившись до щелки.

– Мисс Матуро, то, чем я сейчас занимаюсь, – все эти допросы людей, волею случая оказавшихся причастными к убийству, – напоминают попытки установить источник и причину некоего неясного гула, раздающегося в джунглях. По крайней мере, на предварительном этапе. Будучи слепым, я продвигаюсь на ощупь. Вот вы говорите, что никогда не встречались с Хеллером, но доказать этого не можете. И я волен предположить, что вы все-таки с ним встречались – не в его приемной – и беседовали. И что пришли к убеждению – неважно, каким образом, – будто это он заложил бомбу в больнице, лишив жизни множество людей. И что, движимая маниакальной злобой, вы пришли к нему и убили его. За это…

Она разинула рот:

– Почему это я решила, будто это он заложил бомбу?

– Понятия не имею. Как и сказал, я двигаюсь на ощупь. В пользу этого предположения говорит хотя бы то, что вы, как уже признались, испытываете ненависть. Причем столь всепоглощающую, что она, несомненно, могла бы толкнуть вас на убийство, если – и когда – вы установили бы ее объект. По ходу данного предприятия не я, но мистер Кремер направляет воинства правосудия. Но, без всяких сомнений, два-три человека в данный момент навещают ваших друзей и знакомых, выспрашивая у них, не высказывали ли вы подозрений о связи Лео Хеллера со взрывом в больнице. Вероятно, они также выясняют, не затаили ли вы сами против больницы злобы, способной подвигнуть вас на взрыв.

– Боже мой! – У нее задергалась мышца сбоку на шее. – Я? Вот, значит, как?

– Именно. Не такое уж нелепое предположение. Ваша демонстративная ненависть к преступнику может оказаться просто воплем раскаяния.

– Нет, это не раскаяние.

Внезапно она вскочила с кресла, в один прыжок оказалась возле стола Вульфа, пригнулась и забарабанила по столешнице кулаками, выкрикивая:

– Не смейте говорить мне такое! Шесть человек, которых я любила больше всего на свете… они все погибли в ту ночь! Как бы вы себя чувствовали на моем месте? – Новый град ударов. – Да кто угодно?

Я вмиг оказался рядом с ней, однако усмирять девушку не потребовалось. Сьюзен Матуро выпрямилась и какое-то время стояла, сотрясаясь всем телом, но затем взяла себя в руки и вернулась в свое кресло.

– Прошу прощения, – еле слышно выдавила из себя она.

– И правильно делаете, – мрачно изрек Вульф. Женщина, давшая волю чувствам, для него невыносима. – Колотя по моему столу, вы ничего не добьетесь. Как звали тех шестерых, которых вы любили больше всего на свете и которые погибли?

Она назвала имена, и он захотел узнать о них больше. Я начал подозревать, что в действительности ключей у него не больше, чем у меня. Он и в самом деле попросту морочит Кремеру голову, дабы увести его подальше от «N. W», на которых заклинило инспектора. Забрав сгоряча пятьсот долларов, мой босс решил убить ночь на то, чтобы хоть как-то их отработать.

Линия, которой он теперь придерживался со Сьюзен Матуро, подтверждала мою догадку. То была всего лишь старая добрая игра с вытаскиванием призов из мешка наугад. Вульф заставлял девушку говорить о чем и ком угодно в надежде, что в этих случайных разговорах всплывет некая соломинка, за которую можно будет ухватиться. Я по опыту знал, что при никудышной поживе Вульф мог играть в подобную игру несколько часов подряд.

Он по-прежнему расспрашивал Сьюзен Матуро, когда явился коп с сообщением для Кремера и шепотом доложился ему. Кремер встал, направился к двери, но затем передумал и развернулся.

– Вы могли бы тоже в этом поучаствовать, – сказал он Вульфу. – Нашли миссис Тиллотсон, она уже здесь.

Сьюзен Матуро могла вздохнуть с облегчением, ведь с Вульфа сталось бы допрашивать ее ни о чем еще час-другой. Хотя, скорее всего, вся перемена свелась для нее к тому, что на место моего босса заступил какой-нибудь лейтенант или сержант, взявшийся допрашивать ее в другой комнате.

Поднявшись, она взглянула на меня и как будто даже попыталась улыбнуться, мол, я не в обиде, но это был самый жалкий суррогат улыбки, который мне случалось видеть. Я бы, пожалуй, подошел к ней и похлопал по плечу, если бы это не выглядело непрофессионально.

После ее ухода в кабинет вошла вовсе не миссис Тиллотсон, но полицейский в штатском. Он был одним из последних приобретений убойного отдела, и прежде я его не видел, но поневоле залюбовался мужественной поступью, пока он шел, и щеголеватой выправкой, когда он встал навытяжку перед Кремером, ожидая вопросов и распоряжений начальства.

– Кого ты там оставил? – спросил его Кремер.

– Мерфи, сэр. Тимоти Мерфи.

– Хорошо. Выкладывай. Хотя погоди. – Кремер повернулся к Вульфу: – Его зовут Рока. Он дежурил в конторе Хеллера. Это с ним вы разговаривали насчет карандашей и резинки. Продолжай, Рока.

– Слушаюсь, сэр. Позвонил портье и сказал, что в фойе находится женщина, она хочет подняться, и я велел впустить ее. Я решил, что нам это будет на руку.

– Ты, значит, решил?

– Так точно, сэр.

– Тогда продолжай.

– Она поднялась на лифте. Своего имени не назвала. Все выспрашивала меня, сколько я пробуду там, ожидается ли еще кто-нибудь и все в том же духе. Мы препирались какое-то время, я все пытался выяснить, кто она такая, а потом дамочка пошла напролом. Достала из сумочки пачку банкнот и предложила мне сначала триста долларов, затем четыреста и, наконец, пятьсот, чтобы я открыл секции картотеки в кабинете Хеллера и оставил ее там одну на час. Это поставило меня в затруднительное положение.

– Вот как?

– Так точно, сэр.

– И как же ты вышел из него?

– Если бы у меня имелись ключи от секций, я принял бы ее предложение. Открыл бы их и оставил ее там. А когда она собралась бы уходить, арестовал бы и доставил для обыска. Так мы узнали бы, чт́о она взяла из картотеки. И дело разрешилось бы. Но у меня не было ключей.

– Ага. Если бы у тебя имелись ключи, ты бы открыл картотеку и оставил ее там, а она взяла бы, что ей нужно, да сожгла бы, а ты собрал бы пепел и отправил его в лабораторию, чтобы его исследовали современными научными методами.

Рока сглотнул:

– Честно говоря, об этом я не подумал. Но если бы у меня имелись ключи, я бы поразмыслил как следует.

– Готов поспорить, так оно и было бы. Ты взял ее деньги в качестве улики?

– Нет, сэр. Я подумал, что это могут признать подстрекательством. Я взял ее под стражу. Потом позвонил. А когда ребята приехали, привез ее сюда к вам. Я останусь для очной ставки с ней.

– На сегодня ты пообщался с ней достаточно. Тобой займемся позже. Иди и скажи Бюргеру, чтобы привел ее сюда.

Глава пятая

Хотя тем утром я пробыл в приемной Хеллера совсем недолго, мой натренированный взгляд схватывал все мгновенно и прочно запечатлевал схваченное в памяти. Так вот, миссис Альберт Тиллотсон я признал с трудом. Она потеряла фунтов пять, а морщин приобрела вдвое больше прежнего, и из-за контраста яркой помады с блеклой кожей смахивала скорее на карикатуру, вышедшую из-под пера женоненавистника, нежели на отъевшуюся матрону.

– Я хочу поговорить с вами наедине, – заявила она инспектору Кремеру.

Оказалось, что дама из этих. Ее супруг занимал пост президента чего-то там. И потому она, само собой разумеется, претендовала на особое к себе отношение. Кремеру потребовалось добрых пять минут, чтобы довести до ее сведения, что она ничем не отличается от прочих дамочек. Это вызвало у нее такое потрясение, что она взяла тайм-аут, дабы сообразить, как реагировать на подобную наглость.

В итоге она решилась на бесстыдную ложь. Миссис Тиллотсон потребовала сообщить, числится ли доставивший ее сюда человек в полицейском штате. Кремер ответил, что числится.

– Что ж, – провозгласила она, – тогда, считайте, он уволен. Как вам, наверно, известно, сегодня днем ко мне домой заходил офицер полиции. Он сообщил, что Лео Хеллер погиб – убит, – и спрашивал, с какой целью этим утром я посещала приемную Хеллера. Естественно, я не захотела иметь ничего общего с подобной мерзостью и потому ответила, что вовсе не посещала Лео Хеллера. Однако он убедил меня, что отпираться бесполезно. И тогда я призналась, что была там по сугубо личному делу, рассказать о котором просто не могу… Этот человек записывает, что я говорю?

– Да. Это его работа.

– Мне бы этого не хотелось. И чтобы ваш записывал – тоже. Так вот, офицер настаивал, что я должна рассказать, зачем ходила к Хеллеру. Я отказывалась, он настаивал, я снова отказывалась. Тогда он заявил, что отвезет меня к окружному прокурору. Если понадобится, даже возьмет под арест. Я поняла, что он не шутит, и все ему рассказала. Я рассказала, что у нас возникли кое-какие трудности с сыном, особенно с его учебой в школе, и я наведывалась к Хеллеру, чтобы выяснить, какой колледж больше всего подойдет нашему мальчику. Я ответила на вопросы полицейского, в пределах разумного, и он наконец оставил меня. Возможно, вам все это известно.

– Да, – кивнул Кремер.

– Ну вот. А после ухода полицейского я забеспокоилась и поехала к подруге спросить совета. К сожалению, я слишком много рассказала Хеллеру о сыне. Посвятила его в некоторые конфиденциальные подробности. А после убийства полиция наверняка должна была просматривать все бумаги Хеллера. Мне же хотелось, чтобы сообщенные мною подробности, весьма личного свойства, не получили огласки. Я знала, что Хеллер вел все свои записи стенографическими знаками собственного изобретения, которые никто, кроме него, прочесть не мог. По крайней мере, так он мне говорил. Тем не менее я не была убеждена в этом до конца, а вся доверенная ему информация крайне важного свойства. Я очень долго, несколько часов подряд, обсуждала сложившееся положение с подругой и в итоге решила поехать в приемную Хеллера и попросить, чтобы мне разрешили забрать записи, касающиеся моих семейных дел, которые никак не связаны с убийством.

– Я понимаю, – уверил ее Кремер.

– Так я и поступила. А дежуривший там офицер притворялся, будто слушает меня, прикидывался, будто со мной соглашается, а потом вдруг взял и арестовал меня за попытку подкупа полицейского. Когда же я с негодованием отвергла его обвинения и хотела уйти, он силой удержал меня и даже собирался заковать в наручники! Поэтому я поехала с ним. И вот я здесь. Надеюсь, вы понимаете, что я собираюсь подать жалобу, и я ее подаю!

Кремер сверлил ее взглядом:

– А вы пытались его подкупить?

– Конечно нет!

– И не предлагали ему деньги?

– Нет!

Пэрли Стеббинс издал низкий звук, нечто среднее между рычанием и фырканьем. Кремер проигнорировал бестактность подчиненного, сделал глубокий вдох и выдохнул.

– Может, мне подключиться? – поинтересовался Вульф.

– Нет, благодарю, – с раздражением отозвался Кремер, который не сводил глаз с миссис Тиллотсон. – Мадам, вы совершаете ошибку, – отчеканил он. – Вся эта ложь вам не поможет. Вы только сделаете себе хуже. Попробуйте для разнообразия говорить правду.

Миссис Тиллотсон выпрямилась, однако сие телодвижение не было, как задумывалось, исполнено гордого достоинства, поскольку она изрядно вымоталась за этот такой тягостный для нее день.

– Вы называете меня лгуньей, – бросила она обвинение Кремеру, – да еще в присутствии свидетелей. – Она указала пальцем на полицейского стенографа. – Вы запишите все в точности, как он сказал!

– Запишет, – уверил ее Кремер. – Послушайте, миссис Тиллотсон. Вы ведь признаёте, что лгали о своем визите к Хеллеру, пока не поняли, что из этого ничего не выйдет. Когда осознали, что портье покажет под присягой, что вы появлялись там не только этим утром, но и раньше. Теперь о вашей попытке подкупить полицейского. Это уголовное преступление. Если мы предъявим вам обвинение и вы пойдете под суд, я не берусь утверждать, кому поверят присяжные, вам или полицейскому, но вам понятно, кому верю я. Я верю ему, а вы лжете.

– Приведите его сюда, – потребовала она. – Я хочу встретиться с ним.

– Он тоже жаждет очной ставки с вами, но делу это не поможет. Я убежден, что вы лжете. Как и насчет того, что именно хотели забрать из архива Хеллера. Он вел записи личным кодом, для расшифровки которого потребуется целое отделение экспертов. И это было вам известно. Так что мне не особо верится, что вы рискнули поехать на место преступления и пытаться подкупить полицейского только для того, чтобы изъять записи о вас и вашей семье. Полагаю, в картотеке содержится нечто, что без труда можно отнести к вам или вашей семье. За этим-то вы и охотились. Утром наши люди приступят к осмотру архива, изучат каждую мелочь. И если там имеется что-либо подобное, они это не пропустят. А пока я задерживаю вас для допроса касательно попытки подкупа полицейского. Если желаете позвонить адвокату, пожалуйста. Вы имеете право на один телефонный звонок в присутствии полицейского. – Кремер повернул голову к сержанту: – Стеббинс, проводи эту леди к лейтенанту Роуклиффу и введи его в курс дела.

Пэрли поднялся. Миссис Тиллотсон съеживалась прямо у нас на глазах, с каждой секундой все меньше напоминая прежнюю напористую толстуху.

– Подождите минуту, – взмолилась она.

– Две минуты, мадам. И больше не пытайтесь состряпать очередную ложь. У вас это плохо получается.

– Этот человек неправильно меня понял. Я не пыталась подкупить его.

– Я сказал, вы можете позвонить адвокату…

– Мне не нужен адвокат. – В ее голосе не звучало и тени сомнения. – Раз архив Хеллера просмотрят, то наверняка найдут то, что я искала. А коли так, я вполне могу вам все рассказать. Это письма в конвертах, адресованные мне. Они анонимные. Я хотела, чтобы Хеллер выяснил, кто мне их писал.

– Они о вашем сыне?

– Нет. Обо мне. В них мне кое-чем угрожали, и я была уверена, что дело идет к шантажу.

– Сколько писем?

– Шесть.

– И чем же вам в них угрожали?

– Вообще говоря, угроз как таковых в них не содержалось. Только изречения. Одно такое: «Кому нечем платить, должен Бога молить». Другое: «Коли ты помрешь, с тебя ничего не взыщут…» А еще одно: «Так после пира выставляют счет»[25]. Остальные были длиннее, но в таком же духе.

– С чего вы взяли, что автор анонимок ведет дело к шантажу?

– Неужели непонятно? «Кому нечем платить, должен Бога молить».

– И вы хотели, чтобы Хеллер вычислил отправителя. Сколько раз вы виделись с профессором?

– Два.

– Вы, конечно, предоставили ему всю информацию, какую только могли. Утром мы найдем письма. Но вы могли бы рассказать нам сейчас, чт́о сообщили Хеллеру. Все, что говорили вы оба, как можно точнее.

Я позволил себе откровенно ухмыльнуться и покосился на Вульфа: оценил ли он должным образом то, что Кремер принял на вооружение его подход? Но босс сидел с видом смиренного долготерпения.

Трудно было сказать, во всяком случае мне, сколько миссис Тиллотсон выложила без утайки, а сколько оставила при себе. Возможно, в ее прошлом имелось нечто такое, за что она, по мнению анонима, должна была заплатить или же получить счет. Только эта дама либо и вправду не ведала, что это такое, либо утаила сей факт от Хеллера, либо осведомила о нем математика, но не собиралась извещать нас.

Допросу не было видно конца. Она старательно вспоминала свои беседы с Хеллером, все сведения, которыми снабжала его для вычислений. А Кремер нещадно гонял ее, пока она не запуталась в противоречиях до такой степени, что потребовалась бы дюжина кудесников-математиков, дабы во всем разобраться.

Наконец вмешался Вульф. Он бросил взгляд на настенные часы, поерзал в кресле, дабы сменить точку опоры для седьмой части тонны, и возвестил:

– Уже з́а полночь. Слава богу, у вас есть целая армия, чтобы заняться сортировкой и проверкой всего, что она тут наговорила. Если лейтенант Роуклифф все еще здесь, пускай займется ею, а мы давайте перекусим. Я проголодался.

Кремер не возражал, остальные тоже согласились сделать перерыв. Пэрли Стеббинс увел миссис Тиллотсон. Стенограф отправился исполнять личное поручение инспектора. Я же проследовал на кухню чтобы помочь Фрицу. Бедняга буквально с ног сбивался, разнося подносы с сэндвичами для личного состава убойного отдела, рассеянного по всему дому.

Когда я вернулся в кабинет с запасом провианта, Кремер изводил Вульфа, не жалея мрачных красок, а тот сидел в кресле, откинувшись назад и закрыв глаза. Я обошел всех с тарелками приготовленного Фрицем il pesto[26] и крекеров. Подал пиво Вульфу и стенографу, кофе – Кремеру и Стеббинсу, а себе принес молока.

Через четыре минуты Кремер поинтересовался:

– А что это такое?

– Песто, – ответил Вульф.

– И из чего оно?

– Сыр канестрато, анчоусы, свиная печенка, черный орех, лук-резанец, базилик, чеснок и оливковое масло.

– Бог ты мой!

Еще через четыре минуты Кремер обратился ко мне таким тоном, будто делал великое одолжение:

– Гудвин, дай-ка мне еще этого.

Однако, пока я собирал пустые тарелки, инспектор вновь принялся за Вульфа. Тот даже не брал на себя труд возражать. Выждал, когда Кремер остановится, чтобы набрать в грудь воздуха, и пророкотал:

– Уже почти час ночи, а у нас еще трое.

Кремер отправил Пэрли за следующим перепуганным гражданином. На этот раз им оказался высокий костлявый субъект, который утром в фойе дома на Тридцать седьмой улице беспардонно пялился на нас со Сьюзен Матуро, сидевших на скамейке подле камина.

Ознакомившись с его показаниями, я узнал, что зовут субъекта Джек Эннис, что он специалист-лекальщик, в настоящее время безработный, холост, проживает в Квинсе и являет собой тип прирожденного изобретателя, пока еще, впрочем, ничего изобретательством не заработавшего. Коричневый костюм его так и не познал утюга.

Когда Кремер заявил, что в рамках официального расследования смерти Лео Хеллера ему задаст свои вопросы Вульф, Эннис задрал голову и оценивающе уставился на моего босса, словно бы решая, заслуживает или нет сия процедура его одобрения.

– Вы добились успеха собственными силами, – сказал он Вульфу. – Я читал о вас. Сколько вам лет?

Вульф осадил его ледяным взглядом:

– Поговорим об этом как-нибудь в другой раз, мистер Эннис. Этой ночью мишень – вы, а не я. Вам тридцать восемь, не так ли?

Эннис улыбнулся. У него был широкий рот с тонкими бесцветными губами, и улыбка его не красила.

– Прошу прощения, если вы сочли за дерзость мой вопрос о возрасте. Хотя в действительности мне плевать. Насколько я знаю, вы сейчас на вершине. И мне было интересно, сколько вам потребовалось времени, чтобы раскрутиться. Я тоже замахиваюсь на успех. Намерен чего-то добиться, прежде чем уйду на покой. Однако на раскрутку у меня уходит чертова уйма времени. Вот я и задумался о вас. Сколько вам было лет, когда ваше имя впервые упомянули в газетах?

– Два дня. Оно упоминалось в извещении о моем появлении на свет. Как я понимаю, визит к Лео Хеллеру был связан с вашим стремлением сделать карьеру изобретателя?

– Именно. – Эннис снова улыбнулся. – Послушайте. Все это полнейшая чушь. Копы изводили меня семь часов, и чего добились? Какой смысл продолжать все это? Зачем, во имя всего святого, мне было убивать этого типа?

– Это-то я и хотел бы выяснить.

– Ладно, давайте посмотрим. Я получил патенты на шесть изобретений, и все они не нашли применения. Одно из них не доведено до совершенства. И мне это известно чертовски хорошо. Но стоит разрешить одну каверзу, и из него получится настоящая конфетка. И я не мог сообразить, как это сделать. Я прочел об этом Хеллере. И мне подумалось, если я предоставлю ему всю информацию, необходимую для вычислений, то, весьма вероятно, он сможет дать мне ответ. Вот я и пошел к нему. Провел с ним три долгие встречи. Наконец он пришел к выводу, что собрал достаточно сведений и теперь может вывести формулу, чем и занялся. Этим утром я как раз должен был узнать, каких успехов он добился.

Для пущего эффекта Эннис сделал паузу.

– Итак, я надеюсь на благоприятный результат. Рассчитываю, что после всех затраченных усилий и средств наконец заполучу необходимое. Я отправляюсь к Хеллеру. Поднимаюсь в кабинет, убиваю его, а потом прохожу в приемную, сажусь и жду. – Он улыбнулся. – Послушайте, если вы хотите сказать, что есть люди и поумнее меня, я спорить не стану. Может, вы сами башковитее. Но я ведь не сумасшедший, а?

Вульф поджал губы:

– Не берусь этого утверждать, мистер Эннис. Но не воображайте, будто продемонстрировали всю несостоятельность предположения, что вы могли убить Хеллера. А что, если на основе предоставленных вами сведений он вывел формулу, обнаружил способ разрешения той самой каверзы, способной превратить ваше несовершенное изобретение в конфетку, как вы выразились, и отказался раскрыть его на приемлемых для вас условиях? Это могло бы послужить веским мотивом для убийства.

– Конечно могло бы, – безоговорочно согласился Эннис. – Я бы с удовольствием его прикончил. – Он подался вперед и неожиданно стал сама серьезность. – Послушайте, я нацелен на успех. Все, что мне нужно, у меня здесь. – Он постучал себя по лбу. – И никто и ничто меня не остановит. Если бы Хеллер поступил подобным образом, я бы убил его, не отрицаю. Вот только он так не поступил. – Он дернулся к Кремеру: – И я не могу не воспользоваться возможностью и не повторить вам того, чт́о сказал тем типам, которые изводили меня на допросах. Я хочу просмотреть бумаги Хеллера. Вдруг мне удастся обнаружить выведенную им для меня формулу? Возможно, я не сумею ее распознать, а если распознаю, не смогу произвести вычислений, но я все равно хочу поискать ее, и как можно скорее.

– Мы изучаем его архив, – сухо ответил Кремер. – Если обнаружим что-либо имеющее отношение к вам, вы это увидите, а со временем сможете и забрать.

– «Со временем»? Меня это не устраивает. Мне нужно получить это прямо сейчас. Знаете, сколько я корпел над этой штукой? Четыре года! Это мое, понимаете, мое! – убивался он.

– Успокойтесь, дружище, – посоветовал ему Кремер. – Мы, как и вы, заинтересованы, чтобы вы получили свое.

– Меж тем, – заговорил Вульф, – есть еще одна-две детали. Почему вы, зайдя этим утром в дом Хеллера, остановились и стали глазеть на мистера Гудвина и мисс Матуро?

Эннис выпятил подбородок:

– И кто это говорит?

– Я. Со слов своего помощника. Арчи, он глазел?

– Да, – подтвердил я. – Причем нагло.

– Что ж, – ответил Эннис, – он здоровее меня. Может, и глазел, коли так.

– Почему же? По какой-то особой причине?

– Смотря, что вы называете «особой причиной». Мне показалось, что я узнал девушку, с которой когда-то был знаком, но потом понял, что ошибся. Эта гораздо моложе.

– Очень хорошо. Я хотел бы подробнее рассмотреть версию, которую вы отрицаете. Насчет того, что Хеллер пытался завладеть вашим изобретением, усовершенствовав его при помощи своих вычислений. Опишите мне свое изобретение, как описывали ему. В особенности тот изъян, который вы столь настойчиво пытались исправить.

Я и пытаться не буду передать последующие объяснения. Не смог бы, даже если бы очень хотел, потому что не понял и десятой части. Единственное, что я уяснил: изобретение Энниса должно было вытеснить все существующие рентгеновские аппараты. Что же касается остального, то я совершенно потерялся в дебрях катодов, валентности и кулонов. И если хотите знать мое мнение, Вульф и Кремер разобрались во всем этом ничуть не лучше меня.

Если речь, какую писатели-фантасты вкладывают в уста своих персонажей, может служить доказательством принадлежности к клану изобретателей, то этот тип, несомненно, являлся таковым. Он вскакивал, подкреплял свои объяснения бешеной жестикуляцией, хватал с вульфовского стола карандаш и бумагу, чертил графики и схемы, и спустя какое-то время уже казалось, что остановить его невозможно. В конце концов им это удалось. На выручку пришел сержант Стеббинс, который просто приблизился и взял изобретателя за локоть. По пути к двери тот обернулся и крикнул: «Только не забудьте, мне нужна эта формула!»

Глава шестая

Любительница покомандовать не рассталась с норкой (точнее, норка осталась при ней), но заметно утратила живость. И если утром я оценивал ее возраст интервалом между двадцатью и шестьюдесятью годами, то события дня изнурили даму до состояния, более приближенного к реальности, и теперь моя оценка склонялась к сорока семи. И все-таки держалась она неплохо. Несмотря на все испытания и поздний час, она дала нам всем понять, что хладнокровна, невозмутима и по-прежнему настроена распоряжаться, когда, бросив норку на одно кресло и разместившись в другом с сигаретой, нога на ногу, попросила у меня прикурить и снисходительно поблагодарила за пепельницу.

Заподозренная мною склонность командовать отчасти подтверждалась протоколами. Даму действительно звали Агата Эбби, и она занимала должность ответственного редактора журнала «Мода», который отнюдь не являлся моим излюбленным чтением. Когда Кремер объяснил ей характер собрания, в том числе и статус Вульфа, тот прицелился и выпалил в самый центр мишени:

– Мисс Эбби, полагаю, вы охотнее отправились бы в постель. Я и сам предпочел бы лечь спать. Поэтому не будем тратить время на хождения вокруг да около. Меня интересуют три обстоятельства.

Он поднял палец.

– Первое: вы настаиваете на том, будто никогда не встречались с Лео Хеллером. Свидетели подтверждают, что до сегодняшнего дня вы действительно не появлялись у него в приемной. Однако возможность ваших встреч в другом месте пока не исключена. Сотрудники полиции, снабженные фотографиями убитого, опросят людей у вас на работе, дома и в прочих заслуживающих внимания местах. Если в итоге выяснится, что вы с ним встречались и общались, последствия вам вряд ли понравятся.

Вульф поднял два пальца.

– Второе: вы отказывались объяснить, зачем являлись к Хеллеру. Это отнюдь не делает вас злодейкой. У большинства людей имеются личные тайны, абсолютно невинные, которые они тем не менее ревностно оберегают. Гораздо хуже, что вы неблагоразумно упорствовали в своем запирательстве. Даже после того, как вам объяснили, что все шестеро посетителей, нанесших этим утром визит в приемную Хеллера, обязаны предоставить данную информацию. Вам гарантировали, что она ни в коем случае не будет предана огласке, если только не послужит доказательством в деле об убийстве. В конце концов вы все-таки пошли на откровенность, но только после того, как поняли, что в противном случае полиция будет изучать под лупой все ваши занятия и перемещения.

К двум пальцам присоединился третий.

– Третье: полученное от вас признание почти наверняка представляет собой полную чепуху. Вы сказали, что хотели нанять Хеллера, дабы выяснить, кто три месяца назад украл кольцо из ящика в вашем столе. Детский лепет. Я допускаю, что даже если кольцо было застраховано, вы могли желать разоблачения вора, а полиция ваших надежд не оправдала. Но если уж вам хватило ума, чтобы получить и удержать высокооплачиваемую должность в той сфере, где царит самая острая конкуренция, вы, несомненно, должны были сознавать, что ожидать помощи от Хеллера глупо. Даже если он не был мошенником, а не без успеха и вполне добросовестно прилагал законы вероятности к сложным проблемам, выявление воришки из сотни кандидатур явно представляло собой задачу, совершенно не соответствующую его методике и его притязаниям.

Вульф сдвинул голову на дюйм влево, а потом вправо.

– Нет, мисс Эбби, так не пойдет. Я желаю знать, встречались ли вы с Лео Хеллером до сегодняшнего дня и чего от него добивались на самом деле.

Кончик ее языка четырежды пробежал по губам. Она заговорила поставленным высоким и твердым голосом:

– Звучит так, словно перечить вам бессмысленно, мистер Вульф.

– Не звучит. Так и есть.

Ее проницательные темные глаза метнулись к Кремеру:

– Вы инспектор и всем здесь заправляете?

– Именно так.

– Полиция разделяет… скептицизм мистера Вульфа?

– Можете воспринимать его слова как исходящие от меня.

– Значит, что бы я ни сказала вам о цели своего визита к Хеллеру, вы все равно будете это расследовать? Проверять?

– Необязательно. Если мы не обнаружим нестыковок, не сможем связать это с убийством и посчитаем вашим личным конфиденциальным делом, то на этом и остановимся. Даже решив что-то проверить, мы будем действовать со всей осторожностью. Публика и так не слишком расположена к полиции.

Ее взгляд вновь устремился к Вульфу.

– А как насчет вас, мистер Вульф? Вы будете проверять сказанное мной?

– Искренне надеюсь, что нет. Готов присоединиться к заверениям мистера Кремера.

Она осмотрелась.

– А эти люди?

– Это наши доверенные помощники. Они должны держать язык за зубами, чтобы не лишиться работы.

Кончик ее языка снова показался и исчез.

– Не скажу, что вы меня убедили, но что мне еще остается? Если я должна выбирать между признанием и положением дичи, за которой охотятся все нью-йоркские ищейки, само собой, я предпочитаю признаться. Я позвонила Лео Хеллеру десять дней назад. Он приехал ко мне в редакцию и провел там два часа. Дело было коммерческим, не личным. Я скажу вам, в чем именно оно заключалось, потому как врать экспромтом у меня получается плохо. Я, конечно, сглупила, что наплела о краже кольца. – Удовольствия она явно не испытывала, но все равно продолжала: – Вы сказали, что мне достало ума получить и удержать высокооплачиваемую работу в конкурентной сфере, но если бы вы только знали! Это не сфера, а сущий зверинец. Прямо сейчас шестеро тигриц пытаются прибрать к когтям мою работу. А если вдруг сегодня ночью они все умрут, то завтра появятся шесть других. Стоит всплыть тому, для чего я нанимала Лео Хеллера, и мне конец.

Снова мелькнул кончик ее языка.

– Вот насколько это важно для меня. У журналов вроде «Моды» две основные задачи – описывать и предсказывать. Американские женщины хотят знать, чт́о шьют и носят в Париже и Нью-Йорке, но еще больше они хотят знать, что будут шить и носить в следующем сезоне. С первой задачей «Мода» справляется недурно, и за нее я не тревожусь. Но вот прогнозы модных тенденций, сделанные в прошлом году, оказались совершенно никчемными. Мы наладили определенные связи, но что-то пошло не так, и наш самый крупный конкурент выставил нас на посмешище. Еще один такой год, да что год – сезон, и все, до свидания!

Вульф хмыкнул:

– Журналу?

– Да нет же, мне. Поэтому я и решила обратиться к Лео Хеллеру. Мы публиковали статью о нем, так что я с ним уже встречалась. Идея заключалась в том, чтобы снабдить его всеми имеющимися у нас – а мы много чем располагаем – сведениями о фасонах, модных цветах и тенденциях последних десяти лет, чтобы он спрогнозировал вероятные изменения на шесть месяцев вперед. Он полагал, что подобное вполне осуществимо. И лично я не думаю, что он был мошенником. Его появление в редакции, конечно, не могло укрыться от персонала, и мне приходилось вуалировать подлинную цель его визита, но это оказалось не так уж и трудно. Хотите знать, что я сочинила?

– Пожалуй, нет, – пробурчал Вульф.

– В общем, он пришел. На следующий день я позвонила ему. Он сказал, что ему потребуется по меньшей мере неделя, чтобы определить, достаточно ли у него данных для выведения формулы вероятности. Вчера я позвонила ему снова. На сей раз он выразил желание кое-что со мной обсудить и попросил зайти этим утром в его приемную. Вот я и отправилась к нему. Остальное вам известно.

Она умолкла. Вульф и Кремер обменялись взглядами.

– Я хотел бы, – проговорил Вульф, – узнать имена тех шести тигриц, что претендуют на ваше место.

Она побледнела. Я никогда еще не видел, чтобы кровь отхлынула от лица так стремительно.

– Будьте вы прокляты! – бросила она в бешенстве. – Вы такой же грязный шпион, как и все остальные!

Вульф выставил вперед руку:

– Мадам, пожалуйста. Мистер Кремер скажет за себя сам, но лично я вовсе не намерен выдавать вас вашим врагам. Я всего лишь хочу…

Он умолк, ибо утратил контакт с аудиторией. Дама встала, сдернула норку с кресла, перебросила ее через руку, развернулась и направилась к двери. Стеббинс бросил выжидательный взгляд на Вульфа, но тот лишь покачал головой, и сержант двинулся за ней.

Когда он покидал кабинет, Кремер крикнул ему вдогонку:

– Веди Буша! – А затем в негодовании повернулся к Вульфу: – Какого черта? Вы же ее раскололи. Зачем позволили ей отдышаться?

Вульф скорчил гримасу:

– Стерва. Жалкая стерва. Раньше она до мозга костей была пропитана ненавистью к собственному полу, а теперь возненавидела и мужчин. Она все равно потеряла всякое соображение от ярости. Тратить на нее время было бы бессмысленно. Но вы ведь ее не отпускаете?

– Правильно, не отпускаем. Но для чего?

Он вскочил с кресла и свирепо уставился сверху вниз на Вульфа:

– Скажите же мне, для чего? Не вижу ни единой причины, кроме того, чтобы вытягивать правду из этой женщины…

Его снова понесло. Я стараюсь не пропускать негодующих излияний инспектора Кремера. Они доставляют мне удовольствие и будят аппетит. Но, должен признать, сейчас кое в чем я с ним соглашался. Я по-прежнему не видел подтверждений тому, что претензии Вульфа на обладание неким ключом не просто увертка. Между тем уже настала половина третьего ночи, и мы обработали пятерых. Оставался лишь один.

Поэтому, пока Кремер заходился лаем и гавкал на моего работодателя, я, конечно, не награждал инспектора аплодисментами и не преподнес ему орхидею, но в глубине души разделяя некоторые его эмоции.

Он все еще заходился, когда дверь отворилась и вошел Стеббинс с шестым клиентом.

Сопроводив подопечного к месту перед Вульфом и Кремером, где перебывали все остальные, сержант на сей раз не отправился к креслу у стены, которому благоволил на протяжении всего вечера. Вместо этого он опустил свою немалую массу в кресло слева от Кремера, откуда было рукой подать до подозреваемого.

Это меня заинтересовало, поскольку указывало, что из всей партии Стеббинс предпочтение отдает Карлу Бушу, и хотя сержант частенько ошибался, мне были известны случаи, когда он оказывался прав.

Карлом Бушем прозывался смуглый невысокий тип с зализанными назад волосами, которого я посчитал пронырливым и ушлым. В бумаге, приложенной к его показаниям, я заметил аббревиатуру БЯСС, означающую «без явных средств к существованию». Но то был лишь реверанс общепринятой практике. Справка полиции, в сущности, не оставляла сомнений относительно источников его дохода.

Буш был третьеразрядным бродвейским ловкачом. Он не имел привязки к театру, спорту, кино или какому-либо криминальному бизнесу, но знал каждого, кто имел, и владел сотней приемчиков, позволяющих кое-что урвать из тех денег, что всплывали в темных уголках Среднего Манхэттена и попадали в сети сборщиков, легальных или же нет.

Для него у Кремера был припасен особый тон.

– Это Ниро Вульф, – проскрежетал он. – Отвечай на его вопросы. Понятно, Буш?

Буш ответил, что понятно. Вульф, хмуро рассматривавший его, заговорил:

– Вряд ли я чего достигну, мистер Буш, если примусь с вами за свою обычную болтовню. Я прочел ваши показания и сомневаюсь, что стоит тратить время и усилия, пытаясь поймать вас на противоречиях. Но вы трижды беседовали с Лео Хеллером, а в ваших показаниях отсутствуют какие-либо подробности этих разговоров. Приводится лишь краткое изложение. Я же хочу знать подробности, насколько позволит ваша память. Начинайте с первого разговора, двухмесячной давности. Что именно он говорил?

Буш медленно покачал головой:

– Это невозможно, мистер.

– Слово в слово – нет. Но вы постарайтесь.

– Ага, конечно.

– Даже не попробуете?

– А если я притащу вас на пристань и попрошу допрыгнуть до Бруклина, что вы сделаете? Скажете, что это невозможно, мол, вы только ноги промочите. Вот так же и я.

– Я велел тебе отвечать на его вопросы, – рявкнул Кремер.

Буш простер к нему руку в драматическом жесте:

– Вы хотите, чтобы я сочинял?

– Я хочу, чтобы ты делал, что сказано, по возможности.

– Ладно. Это другое дело. Я сказал ему: «Мистер Хеллер, моя фамилия Буш, я представитель». Он спросил, представитель чего. А я ответил: да всего, что требуется представлять. Ну, пошутил так. Но у него было туго с чувством юмора, и он не врубился. Так что шутки я оставил и объяснил, зачем пришел. Сказал, что тьма народу была бы не прочь разжиться сведениями об исходе скачек, если не за день, то хотя бы за час до них, узнать, какая лошадка первой придет к финишу. Я читал, чем он занимается, и смекнул, что он вполне может удовлетворить этот спрос. Он ответил, что задумывался о применении своего метода к скачкам, но никогда не пользовался им, чтобы делать ставки. Сам он по характеру не игрок. И потом, чтобы вывести формулу для одного заезда, потребуется куча исследований. В итоге прогноз обойдется так дорого, что в этом не будет никакого практического смысла, если только кто-нибудь не рискнет кругленькой суммой.

– Вы пересказываете разговор своими словами, – запротестовал Вульф. – Я предпочел бы именно те, что звучали.

– Я стараюсь в меру моих возможностей, мистер.

– Ладно. Продолжайте.

– Я сказал, что у меня самого кругленькой суммы нет, но речь не об этом, потому что я задумал схему оптовой закупки. У меня даже были кое-какие наброски, чтобы показать ему. Скажем, он вычисляет исход десяти заездов в неделю. Я могу, не отходя от кассы, найти не меньше двадцати клиентов. Ему вовсе не нужно с божественной непогрешимостью постоянно угадывать результат. Достаточно процентов сорока или выше, и такой пожар займется – рекой не потушишь. При желании мы сможем собрать хоть миллион клиентов, но нам столько не понадобится. Отберем сотню, не больше. Каждый будет делать взнос по сотне баксов в неделю, что, насколько я кумекаю в арифметике, составит десять штук каждую седмицу. Это выльется…

– Что? – всполошился Вульф. – Десять штук каждую что?

– Седмицу.

– В смысле – неделю?

– Конечно.

– Где, черт побери, вы подхватили это утонченное старинное слово?

– И вовсе оно не старинное. Один остряк запустил его где-то прошлым летом.

– Невероятно. Продолжайте.

– А на чем… Ах да. Это выльется в полмиллиона зеленых за год, и мы с Хеллером будем делиться. Я из своей половины буду оплачивать операции, а он из своей – свои расчеты. Ему придется довольствоваться где-то сотней штук на руки, ну и у меня оставаться будет не так уж и мало. Никаких бумаг мы не подписывали, но он понял, куда ветер дует, и после еще двух разговоров согласился для пробы посчитать результат трех забегов. Над первым он потрудился и назвал фаворита, лошадку по кличке Белая Вода. Она и выиграла, но, черт побери, для нее это было вроде разминки. В следующем забеге из девяти было два фаворита – орел или решка. В общем, Хеллер угадал победителя – Спешную. Однако при шансах пятьдесят на пятьдесят это еще не повод терять голову. А вот что касается следующего…

Буш для выразительности сделал драматический жест.

– Итак, следующий заезд. Тут ставка была сорок к одному. А могла быть и все четыреста к одному. Лошадь – полная доходяга. По кличке Зеро. Одной этой клички было достаточно, чтобы шестеро святых наложили на нее проклятие. Она и выглядела так, что хочешь не хочешь, а подумаешь: такая только и годится что на собачьи консервы. Когда Хеллер ее назвал, я чуть за голову не схватился, ой-ой, какой же он все-таки идиот, ну, только он меня и видел. Э-э… вы тут просили повторять те самые слова, которые мы использовали, я и Хеллер. Если я упомяну хотя бы несколько, что вырвались у меня, когда Зеро выиграла забег, вы меня в кутузку упечете. Хеллер не только добился полного успеха, но и… Эй, вы там что, уснули?

Мы все посмотрели на Вульфа. Откинувшись назад и крепко зажмурившись, он застыл в полной неподвижности. Только губы его выпячивались в трубочку и втягивались обратно, выпячивались и втягивались. Не только мне, но также Кремеру и Стеббинсу было прекрасно известно, чт́о это означает: поплавок дернулся, рыбка клюнула и он ее вытащил.

У меня по позвоночнику пробежала дрожь. Стеббинс вскочил и встал возле Буша. Кремер пытался придать себе безразличный вид, однако у него плохо получалось. Он, как и я, был взбудоражен. Подтверждением тому служило его непривычное молчание. Он сидел и не сводил глаз с Вульфа, как и все мы, созерцавшие движения его губ так, словно в них действительно заключалось что-то особенное.

– Какого черта! – заходился Буш. – У него припадок, что ли?

Вульф открыл глаза и выпрямился.

– Нет, не припадок, – огрызнулся он. – Но я бился в припадке весь вечер. Мистер Кремер, будьте так добры, выведите мистера Буша. На время.

Кремер не задумываясь кивнул Пэрли. Тот тронул Буша за плечо, и оба вышли. Дверь за ними закрылась, но буквально через пять секунд отворилась вновь, пропуская Стеббинса. Ему, как и его начальнику, не говоря уже обо мне, не терпелось взглянуть на рыбку.

– Называли ли вы когда-нибудь меня в сердцах болваном и маразматиком? – поинтересовался Вульф у Кремера.

– Ну, я, конечно, вас обзывал, но не такими словами.

– Теперь можете обзывать. Самая низкая ваша оценка моих способностей значительно превосходила то, как сам я оцениваю их теперь.

Он взглянул на часы, которые показывали пять минут четвертого.

– Теперь нам нужны надлежащие декорации. Сколько ваших людей в моем доме?

– Четырнадцать или пятнадцать.

– Они все понадобятся здесь, ради эффекта присутствия. Половине придется захватить стулья с собой. Естественно, нужны и те шестеро, которых мы допрашивали. Много времени занять это не должно… Возможно, час, хотя я сомневаюсь. Безусловно, я не собираюсь это затягивать.

Кремер держался иного мнения:

– Вы и так уже слишком все затянули. Хотите сказать, что готовы назвать его?

– Не готов. Не имею ни малейшего понятия, кто это. Но я готов предпринять атаку, которая изобличит его – или ее. А если нет, я решу, что вообще лишен всяких умственных способностей. – Вульф положил ладони на стол, что для него было равносильно бурной жестикуляции. – Черт побери, неужто вы не изучили меня достаточно, чтобы понимать, когда я готов подсечь?

– Я изучил вас слишком хорошо, черт побери. – Кремер бросил взгляд на сержанта, сделал глубокий вдох и выдохнул. – Вот дьявол. Ладно, Пэрли. Собирай публику.

Глава седьмая

Кабинет у нас довольно приличных размеров, однако когда все собрались, свободного места в нем осталось немного. В общей сложности присутствовало двадцать семь человек. Позади шестерых подозреваемых, четверо из которых расположились на диване, от одной стены до другой растянулось самое представительное собрание сотрудников убойного отдела, которое мне когда-либо доводилось видеть. Кремер уселся в красное кожаное кресло, Стеббинс разместился слева от него, а стенограф пристроился с краю моего стола.

Шестеро граждан занимали первый ряд, и никто из них не светился от счастья. Агата Эбби застолбила за собой сразу два кресла: одно для себя, а второе для норки. Однако, несмотря на тесноту, подобная расточительность никого не взволновала. Всех занимало другое.

Вульф повел взглядом справа налево и обратно, изучая подозреваемых. Потом заговорил:

– Мне придется чересчур углубиться в некоторые детали, чтобы вы все ясно поняли ситуацию. Пока я не рискну даже предположить, кто из вас убил Лео Хеллера. Однако теперь мне известно, как это выяснить, что я и намерен проделать.

Единственной видимой и слышимой реакцией на его слова стал кашель Джона Р. Уинслоу.

Вульф сплел пальцы на обширном холме своего живота.

– С самого начала мы располагали подсказкой, о которой вам не сообщалось. Вчера, то есть во вторник, Хеллер позвонил сюда и сообщил, что подозревает одного из своих клиентов в совершении тяжкого преступления. Он изъявил желание нанять меня для расследования. По причинам, вдаваться в которые нет необходимости, я ему отказал. Однако мистер Гудвин, склонный подчиняться, только когда это отвечает его настроению и интересам, взял на себя смелость нанести этим утром визит Хеллеру, чтобы обсудить с ним данное дело.

Вульф стрельнул в меня взглядом, но я оказал ему достойный отпор. Не на такого напал. Он вновь обратился к гражданам:

– Мистер Гудвин вошел в кабинет Хеллера, но обнаружил, что там никого нет. Он подождал какое-то время, от нечего делать задав работу своей тренированной наблюдательности, и среди прочего заметил, что несколько карандашей и резинка из опрокинутого стакана образуют на столе нечто вроде узора. Позже, когда было обнаружено тело Хеллера, данная деталь привлекла и внимание полиции. Именно этот узор привел ко мне мистера Кремера. Он предположил, что Хеллер, когда убийца навел на него револьвер, перед лицом скорой смерти определенным образом разложил карандаши, дабы оставить посмертное сообщение и указать на личность убийцы. Здесь я согласился с мистером Кремером. Подойдите, пожалуйста, и взгляните на этот рисунок у меня на столе. Карандаши и резинка разложены примерно так же, как и на столе Хеллера. И рисунок обращен к вам, а не ко мне. То есть вы видите его так, как и задумывал Хеллер.

Шестеро откликнулись на просьбу, и к ним присоединились другие. Не только рядовые сотрудники убойного отдела встали со своих мест и подошли поближе, но поднялся, чтобы бросить взгляд на стол и сам Кремер. Возможно, просто из любопытства, хотя с него сталось бы заподозрить Вульфа в какой-нибудь махинации. Впрочем, карандаши и резинка были разложены надлежащим образом, в чем убедился и я, приподнявшись и вытянувшись, чтобы взглянуть через головы подошедших.

Когда все вновь расселись по местам, Вульф продолжил:

– У мистера Кремера имелась собственная версия насчет сути послания, с которой я не согласился и которую излагать сейчас не собираюсь. Моя же собственная догадка пришла мне в голову практически мгновенно и оказалась вовсе не coup déclat[27], но просто всплеском воспоминаний. Узор смутно напомнил мне нечто виденное ранее. Неопределенность мигом развеялась, стоило мне сообразить, что Хеллер был профессором математики. Воспоминание было давнишним, и я проверил его, подойдя к полке за книгой, которую читал лет десять назад. Это «Математика для миллионов» Хогбена[28]. Удостоверившись, что память мне не изменила, я запер книгу в ящик стола, ибо решил, что мистеру Кремеру незачем тратить время на ее изучение.

– Давайте продолжим, – рявкнул Кремер.

Вульф так и поступил.

– Как сказано в книге мистера Хогбена, две тысячи лет назад в Индии было в ходу то, что он называет «спичечным цифровым письмом». Три горизонтальные линии означали тройку, две – двойку и так далее. Письмо и вправду было примитивным, но открывало значительно больше возможностей, нежели громоздкие системы евреев, греков и римлян. Примерно ко времени рождения Христа некий выдающийся индус усовершенствовал это письмо, связав горизонтальные линии диагоналями, благодаря чему исключалась путаница между элементами. – Он указал на рисунок на своем столе. – Вот эти пять карандашей слева для вас образуют тройку в точности, как ее изображали индусы, а три карандаша справа составляют двойку. Эти индийские символы являют собой одну из величайших вех в истории системы счисления. Заметьте, кстати, что наши собственные знаки для цифр «три» и «два» происходят непосредственно из этих индийских символов.

Двое поднялись взглянуть, и Вульф вежливо выждал, пока они снова не сядут.

– Итак, поскольку Хеллер был математиком и рисунки оказались известными символами из истории математики, я предположил, что послание состояло из цифр «три» и «два». Но несомненно было и то, что резинка также являлась частью сообщения, так что ее тоже требовалось включить. Это сложности не представляло. Если современный математик хочет записать «четыре умножить на шесть» или «семь умножить на девять», для него привычнее в качестве знака умножения использовать не привычный для нас, дилетантов, значок «×», но точку. Это столь распространенный прием, что, пользуясь им, мистер Хогбен даже не удосуживается давать пояснения. Поэтому я уверенно предположил, что резинка подразумевала точку, а само послание означало «три умножить на два», или «шесть».

Вульф поджал губы и покачал головой:

– Это оказалось скоропалительным проявлением слабоумия. Все семь часов, что я сидел здесь и копался в ваших показаниях, я пытался отыскать какую-либо связь с цифрой «шесть», явственно выделяющую одного из вас, либо позволяющую связать вас с совершением какого-то преступления, либо отвечающую обоим этим условиям. Третье, естественно, было предпочтительным, но вполне подошли бы и два первых варианта. И цифра «шесть» с завидным постоянством всплывала в ходе допросов, но ровным счетом ни на что не указывала. Так что мне оставалось лишь приписывать ее появление зловредной случайности.

В общем, в три часа ночи я находился в точности там же, откуда и начинал. И я даже затрудняюсь сказать, сколько бы времени оставался во власти вопиющей ошибки, если бы не получил случайного толчка. Но меня подтолкнули, и, по крайней мере, я могу сказать в свое оправдание, что отозвался на этот импульс незамедлительно. А исходил он от мистера Буша, упомянувшего кличку лошади – Зеро.

Он развел руками.

– Ну конечно. Зеро! Я был безмозглым ослом. Использовать точку в качестве знака умножения стали сравнительно недавно. И поскольку остальная часть послания – цифры «три» и «два» – передавалась индийским цифровым письмом, то, несомненно, к нему же относилась и точка – при условии, что индусы нашли ей какое-то применение. И ошибка моя была тем более непростительной, что индусы действительно использовали точку. Они нашли ей, как объясняется в книге Хогбена, самое выдающееся и изобретательное применение во всей истории системы счисления. Ибо, определившись с тем, как записывать тройку и записывать двойку, как вы собираетесь обозначать на письме числа «тридцать два», «триста два», «три тысячи два» и «тридцать тысяч два»? В системе счисления то была ключевая проблема, и греки и римляне, при всем их интеллектуальном величии, так и не смогли ее разрешить. Это удалось некому индийскому гению двадцать веков назад. Он понял, что секрет заключается в позиции. Сегодня мы используем ноль в точности для того же, для чего применил он – чтобы указать позицию, – вот только вместо ноля он воспользовался точкой. Вот чем являлась точка в ранней индийской системе счисления. Она выполняла функцию нашего ноля. И поэтому послание Хеллера означало не «три умножить на два», или «шесть», но «три ноль два», или «триста два».

Сьюзен Матуро вздрогнула, вскинула голову и вскрикнула. Вульф уперся в нее взглядом:

– Да, мисс Матуро. При взрыве и пожаре в Монтроузской больнице месяц назад погибли триста два человека. Вы упомянули это число в беседе со мной. Но даже если бы вы и не сделали этого, оно отпечаталось в сознании каждого, кто читает газеты или слушает радио. Так что оно ни в коем случае не ускользнуло бы от меня. И, осознав, что послание Хеллера означало число «триста два», я в любом случае связал бы его с той катастрофой, упомяни вы его или же нет.

– Но оно… – Сьюзен Матуро уставилась на него. – Вы хотите сказать, оно связано?

– Я продолжаю развивать это очевидное предположение. Я склонен думать, что информация, предоставленная одним из вас шестерых Лео Хеллеру для вывода формулы, вызвала у него подозрение, что один из вас совершил тяжкое преступление. А его послание – число «триста два» – указывает, что преступлением этим была закладка в Монтроузской больнице бомбы, взрыв которой привел к гибели трехсот двух человек. Или же, по крайней мере, послание указывает на причастность к данному преступлению.

Я как будто увидел и ощутил, как у всех в комнате напряглись мускулы. Большинство присутствовавших детективов, быть может даже все, несомненно, работали по Монтроузскому делу. Кремер подобрал ноги, руки его сжались в кулаки. Пэрли Стеббинс извлек из кобуры револьвер и положил себе на колени, а затем склонился вперед, чтобы удобнее было наблюдать за всей шестеркой.

– Итак, – продолжил Вульф, – послание Хеллера указывало не на личность, собиравшуюся его убить, не на преступника, но на преступление. Учитывая ситуацию, в которой он оказался, это было весьма находчиво, и мистер Хеллер заслуживает глубочайшего восхищения. Во всяком случае, моего восхищения он добился, и я отрекаюсь от попыток умалять его достоинства. Первое, что приходит на ум, это сосредоточиться на мисс Матуро, которая, безусловно, была вовлечена в прискорбные события, но сперва давайте проясним одно обстоятельство. Я намерен спросить у остальных пяти подозреваемых, случалось ли им посещать Монтроузскую больницу, не были ли они связаны с ней тем или иным образом, не имели ли дела с кем-либо из ее персонала. Прошу ответить на поставленный мной вопрос. – Его взгляд метнулся в левый конец ряда. – Миссис Тиллотсон? Ответьте, пожалуйста. Как насчет вас?

– Нет. – Ее едва было слышно.

– Громче, пожалуйста.

– Нет!

Взгляд Вульфа переместился.

– Мистер Эннис?

– Нет. Никогда.

– Вас, мисс Матуро, мы пропустим. Мистер Буш?

– Никогда не был в этой больнице.

– Это ответ лишь на часть вопроса. Ответьте на весь.

– Ответ – нет, мистер.

– Мисс Эбби?

– Года два назад я навещала знакомого, который находился там на лечении. Это все. – Кончик ее языка появился и исчез. – Я не была с ней связана никаким образом и не имела дел с кем-либо из ее персонала.

– И последний. Мистер Уинслоу?

– Нет на весь вопрос. Безоговорочное нет.

– Что ж. – Вульф отнюдь не выглядел разочарованным. – Казалось бы, остается одна мисс Матуро, но все не так однозначно. – Он повернул голову к инспектору: – Мистер Кремер, если человек, убивший Лео Хеллера и взорвавший больницу, находится среди этих шестерых, уверен, вы ни в коем случае не рискнете его упустить. И у меня есть предложение.

– Я слушаю, – пророкотал Кремер.

– Задержите их, как важных свидетелей, и по возможности не выпускайте под залог. И привлеките к опознанию как можно больше бывших работников больницы. Немало их спаслось при взрыве, и многие в ту ночь не дежурили. Найдите их всех, не пожалейте на это усилий. Пусть они посмотрят на эту шестерку и скажут, не видели ли кого-либо из предъявленных им людей. Естественно, вы будете работать с мисс Матуро. Но вы слышали, чт́о ответили на мой вопрос остальные пятеро. Если вы заручитесь достоверными показаниями, уличающими одного из них во лжи, уверен, мои советы вам больше не потребуются. Коль скоро кто-то из них солгал и покинет эту комнату под стражей, так и не сознавшись во лжи, одно лишь это послужит залогом успеха. Мне жаль…

– Погодите минуту.

Все оглянулись на голос. Это произнес Джек Эннис, изобретатель. Уголок его тонкого бесцветного рта чуть поднялся, но отнюдь не потому, что он пытался улыбнуться. Выражение его глаз выдавало, что к веселью он не расположен.

– Я не сказал полную ложь, – произнес он.

Вульф сощурился на него:

– Значит, неполную ложь, мистер Эннис?

– Я хочу сказать, что не лечился в этой больнице и никого там не посещал. И я не имел дел с ее персоналом, только пытался наладить сотрудничество. Я хотел, чтобы они провели испытания моей рентгеновской установки. Один врач согласился было, но двое других его отговорили.

– Когда это произошло?

– Я был там три раза, дважды в декабре и один раз в январе.

– А я думал, в вашей установке имелся дефект.

– Она была небезупречна, но все-таки работала бы, и лучше, чем любая из тех, что у них имелись. Я был уверен, что они возьмут мою установку, потому что один был согласен. Его фамилия Хэлси. Я встретился сначала с ним, и он захотел испытать ее. Но двое других его отговорили, и один из них был очень… Он… – Эннис умолк.

– Очень каким, мистер Эннис? – подстегнул его Вульф.

– Он не понял меня! Он меня ненавидел!

– Такие люди встречаются. Всякие люди встречаются. Вы когда-нибудь изобретали бомбу?

– Бомбу? – Эннис снова скривил рот, и на этот раз мне показалось, что он и впрямь собирается улыбнуться. – Зачем же мне изобретать бомбу?

– Не знаю. Изобретатели много чего придумывают. Если вы никогда не пробовали свои силы в производстве бомб, вам, естественно, никогда и не выпадало случая заполучить необходимые компоненты… Например, взрывчатые вещества. Будет только справедливо сообщить вам, какая версия теперь представляется мне разумной: вы заложили бомбу в больнице, чтобы отомстить за оскорбление, настоящее или же мнимое. И среди данных, предоставленных вами Лео Хеллеру, оказалась деталь или несколько, на основании которых он заподозрил вас в совершении преступления. А вы догадались об этом по неким оброненным им словам. Отправившись к нему этим утром, вы вооружились на тот случай, если ваша догадка подтвердится. Зайдя в дом Хеллера, вы увидели и узнали мистера Гудвина, моего помощника. Вы поднялись в кабинет к Хеллеру и спросили, не явился ли мистер Гудвин на встречу с ним. Его ответ усилил или подтвердил ваши подозрения, и тогда вы достали револьвер. Что…

– Хватит, – рявкнул Кремер. – Дальше им займусь я. Пэрли, выводи его и…

Пэрли чуть замешкался. Он поднялся, но Эннис вскочил первым и бросился к Вульфу. Я ринулся следом, схватил его за руку и дернул на себя. Он вырвался, но на помощь мне уже подоспела целая гурьба копов. Они буквально облепили изобретателя, и я понял, что моя помощь больше не требуется, и отошел. Тут же кто-то набросился и на меня. Сьюзен Матуро ухватила лацканы моего пиджака.

– Скажите мне! – потребовала она. – Скажите! Это сделал он?

Я ответил ей незамедлительно и уверенно, дабы уберечь от дальнейших посягательств пиджак:

– Да.

Два месяца спустя жюри присяжных, восемь мужчин и четыре женщины, согласились со мной.

Сноски

1

[Дуглас] Макартур (1880–1964) – американский генерал, в годы Второй мировой войны командовавший союзными войсками в юго-западной части Тихого океана, затем – всеми американскими войсками на Тихом океане. В 1950–1951 годах командовал силами ООН в Корее. В 1951 году уволен в отставку президентом Трумэном, поскольку выступал за широкомасштабную войну с КНР. – Ред.

2

Турнедо – блюдо французской кухни; маленькие, в палец толщиной, кусочки вырезки, нарезанные ровно поперек волокон и поджаренные на сковородке, гриле или решетке. – Ред.

3

Временно (лат.).

4

См. роман Рекса Стаута «Только через мой труп». – Ред.

5

В 1954 году, когда увидел свет этот роман, советский государственный и партийный деятель А. Я. Вышинский (1883–1954), один из организаторов сталинских репрессий, представлял СССР в ООН и пользовался правом налагать вето на решения этой организации. – Ред.

6

Соус морнэ – светлый французский соус, используемый при запекании кушаний; бешамель с добавлением яичного желтка и тертого сыра грюйер. Сюпрем из птицы в пергаменте – филе птицы, запеченное в формочках из пергамента под соусом сюпрем, из белого мясного бульона, сливок и нарезанных шампиньонов (или белых грибов). – Ред.

7

Впервые Шталь, как и Карла Лофхен, появляется на страницах романа «Только через мой труп». – Ред.

8

См. роман Рекса Стаута «Игра в пятнашки». – Ред.

9

В 1950 году сенатор-республиканец Джозеф Маккарти (1908–1957) выступил с речью, в которой объявил, что коммунисты обосновались в Госдепартаменте США. Тем самым было положено начало печально известным сенатским расследованиям, массовой «охоте на ведьм», пошедшей на спад только к 1954 году. – Ред.

10

Элмер [Холмс] Дэвис (1890–1958) – американский радиожурналист, приобретший широкую известность в годы Второй мировой войны как комментатор новостей на Си-би-эс. В 1942–1945 годах возглавлял Управление военной информации. В 1954 году он выпустил ставшую бестселлером книгу «Но мы родились свободными», в которой осудил «охоту на ведьм», затеянную сенатором Маккарти. – Ред.

11

Пошли (ит.).

12

Тальярини – яичная лапша, нарезанная длинными, плоскими, продолговатыми полосками. Пекорино романо – итальянский вареный прессованный сыр из овечьего молока. – Ред.

13

«Куин Элизабет» – британский пассажирский лайнер серии «Куин» компании «Кьюнард», спущенный на воду в 1938 году, крупнейший в мире с 1940 по 1972 год. – Ред.

14

Тенцинг [Норгей] (1914–1986) – непальский шерпа, в 1953 году впервые вместе с новозеландским альпинистом Эдмундом Хиллари совершивший восхождение на вершину Эвереста (Джомолунгмы). – Ред.

15

Карагеоргий (Черный Георгий) – прозвище Георгия П́етровича (1762–1817), возглавившего Первое сербское восстание против Османской империи и основавшего династию Карагеоргиевичей. – Ред.

16

Вульф цитирует стихотворение «Монтенегро». – Ред.

17

Этот популярный в англоязычных странах стишок в различных вариациях нередко присутствует на валентинках. – Ред.

18

Коминформ (Информационное бюро коммунистических и рабочих партий) – международная коммунистическая организация, существовавшая с 1947 по 1956 год. Она включала компартии СССР, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, Чехословакии, Югославии, Франции, Италии и Албанскую партию труда. После разрыва отношений между Тито и Сталиным югославскую компартию исключили оттуда, а штаб-квартиру организации перенесли из Белграда в Бухарест. – Ред.

19

Георгий Максимилианович Маленков (1901–1988), соратник И. В. Сталина, участвовал в работе Коминформа и после разрыва с Югославией определял внешнеполитический курс СССР. С марта по сентябрь 1953 года он фактически руководил Советским государством. – Ред.

20

Дайкири – коктейль из рома с лимонным или лаймовым соком и сахаром. – Перев.

21

Букв.: свиной сыр (фр.). Студень из свиной головы. – Ред.

22

Трипсы – мелкие насекомые, вредители растений. – Перев.

23

Cтэн [Станислав Францишек] Мьюзиэл (1920–2013) – знаменитый американский бейсболист. – Перев.

24

Это вымышленная марка оружия. Одно время производители подавали в суд на писателей за использование их торговых марок, которое, как им представлялось, порочило их продукцию. Желание избежать исков и привело к появлению вымышленных марок. – Перев.

25

Первое изречение представляет собой старинную пословицу, второе – строки из пьесы Шекспира «Буря» (акт III, сцена 2, здесь цитируется в переводе М. Донского), третье – строка из пьесы «Как это называется» (1715) английского поэта и драматурга Джона Гея (1685–1732). – Перев.

26

Букв.: толченый (ит.). Соус на основе оливкового масла, базилика и сыра, имеющий специфический зеленый цвет. – Перев.

27

Достижение, успех (фр.).

28

[Ланселот Томас] Хогбен (1895–1975) – английский ученый-биолог, создатель искусственного языка Интерглосса. – Перев.

Content

Рекс Стаут
Черная гора (сборник)

Черная гора Перевод Т. А. Даниловой и А. В. Санина

Предупреждение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Приглашение к убийству Перевод Н. А. Вуля

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Это вас не убьет Перевод Н. А. Вуля

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Знак зеро Перевод Д. В. Попова

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Сноски